Все мы желаем процветания людям будущего. Мы хотим, чтобы наши дети были здоровы и счастливы, хотим, чтобы их жизнь была полна смысла.

За последние десятилетия мы перестроили среду нашего обитания, изменив экосистемы и модифицировав культурные растения. Мы формируем образ мыслей наших детей через всеобщее образование. Мы влияем на их иммунные системы посредством вакцин и антибиотиков. Но можем ли мы менять ради будущего наших детей не только среду их обитания, но и их генетику?

Новые виды биомедицинских технологий вскоре позволят родителям непосредственно контролировать особенности своих будущих детей. Преимплантационное генетическое тестирование уже позволяет нам проводить скрининг эмбрионов, чтобы снизить риск моногенных заболеваний наподобие муковисцидоза и болезни Тея – Сакса, а также полигенных заболеваний вроде диабета и рака груди. Но вскоре родители получат возможность отбирать эмбрионы и по другим критериям: ментальным (интеллект), эстетическим (рост, цвет глаз) и психологическим (доброта).

Как проводят преимплантационное генетическое тестирование? Когда женщина прибегает к экстракорпоральному оплодотворению (ЭКО), она обычно вырабатывает яйцеклетки с запасом, особенно если молода и фертильна. После того как яйцеклетки оплодотворяют сперматозоидами, чтобы создать эмбрионы, проводится генетическое секвенирование эмбрионов, и тогда статистические модели позволяют оценить каждый из них по шкале полигенного риска и понять, с какой вероятностью у него возникнут те или иные черты – от каштановых волос до диабета. Полигенные шкалы создаются в ходе исследований по полногеномному поиску ассоциаций. Полногеномный поиск ассоциаций заключается в том, чтобы изучить генотипы большого числа людей (проведя генетический анализ) и фенотипировать их (оценив их физические и психологические особенности). Затем выявляют “ассоциации”, то есть корреляции, между различными чертами и конкретными генетическими вариантами¹. При достаточном количестве испытуемых и ассоциаций можно количественно оценить вероятность проявления тех или иных черт у каждого эмбриона, если он будет имплантирован и превратится в человека.

Есть мнение, что мы не знаем, какие полигенные прогнозы сбудутся, пока эмбрион не станет взрослым человеком. Но это не так. Если полигенные шкалы имеют прогностическую силу, они должны предсказывать не только черты, которые в итоге разовьются, если конкретный эмбрион будет имплантирован, но и черты, уже имеющиеся у его старших братьев и сестер. Ведь все братья и сестры состоят в таком же генетическом родстве, что и эмбрионы в чашке Петри: у них одни и те же родители и такая же степень родства. Вопрос не в том, можно ли верить полигенным шкалам, а в том, насколько они точны. А это зависит и от конкретной черты, и от качества данных для этнической группы, к которой принадлежат родители[2].

Важно подчеркнуть, что полигенные шкалы по сути своей вероятностные. Дело в том, что черты, предсказываемые полигенными шкалами, иногда возникают при взаимодействии сотен или тысяч однонуклеотидных полиморфизмов, а мы пока не знаем, на что влияет каждый конкретный из них. Многие однонуклеотидные полиморфизмы “аддитивны”, то есть каждый из них вносит совсем небольшой вклад в черту вроде, скажем, роста. Но некоторые – это редкие генетические варианты, воздействующие гораздо сильнее обычных однонуклеотидных полиморфизмов и поэтому приводящие к намного более значительным изменениям той или иной черты. Например, хотя многие гены влияют на вероятность, что у женщины будет рак груди или яичников, одни только гены BRCA1 и BRCA2 отвечают почти за 3% всех случаев рака груди и за 10% всех случаев рака яичников.

Пока отбор эмбрионов ограничивается возможностями генетики, еще очень молодой науки, и небольшим количеством яйцеклеток, которые вырабатывает женщина при индуцированной овуляции. Однако в ближайшем будущем это быстро изменится по двум причинам. Во-первых, благодаря машинному обучению мы все быстрее узнаем, что, собственно, делают гены и как они взаимодействуют, формируя те или иные черты. Во-вторых, недавно открытые методы позволяют нам превращать любую соматическую клетку, скажем, клетку крови, в плюрипотентную стволовую, из которой можно делать яйцеклетки[3]. Это даст возможность создавать больше эмбрионов, из которых потом выберут подходящий для имплантации. Ведь мужчины вырабатывают миллионы сперматозоидов каждый день, тогда как женщины – лишь ограниченное количество яйцеклеток за всю жизнь, особенно с возрастом.

Гаметогенез in vitro – процесс превращения клеток взрослого организма в яйцеклетки – радикально изменит процесс нашего размножения. Женщинам не придется проходить через процесс ЭКО, чтобы отбирать эмбрионы. И повысится вариативность черт, из которых женщины смогут выбирать, поскольку эмбрионов станет больше и в каждом из них будет уникальное сочетание родительских генов. Выбор супруга (или донорской спермы либо яйцеклетки) определит диапазон возможных генетических комбинаций. Но больше яйцеклеток – значит больше эмбрионов, то есть больше генетических вариаций, из которых можно выбрать. Вот почему гаметогенез in vitro – технология, которая преобразит нашу жизнь.

Помимо отбора эмбрионов на основании генетического профиля, в нашем распоряжении есть и инструменты редактирования генома, в том числе CRISPR, которые позволят нам искоренять новые, в большинстве своем опасные мутации, возникающие на протяжении жизни человека и способные передаваться нашим детям. В какой-то момент многие из нас смогут сформировать черты своих будущих детей благодаря сочетанию преимплантационного генетического тестирования, редактирования генома и других технологий.

Биологи-футуристы, например Крейг Вентер и Джордж Чёрч, заглядывают еще дальше. Они представляют себе более отдаленное будущее, когда мы сможем создавать детей с нуля, написав генетический код и создав синтетический геном из обычных нуклеотидов. Это заставит нас задаться такими глубокими моральными и политическими вопросами, каких еще не знала история нашего биологического вида. Риск необычайно высок, зато и вероятные преимущества поистине колоссальны.

Каждая глава этой книги посвящена критическому разбору вопросов, связанных с теми или иными чертами, которые можно улучшить ради благополучия людей будущего. Мы рассмотрим не только очевидные и общеизвестные спорные моменты, касающиеся генетического совершенствования человека, но и те, что до сих пор упускались из виду, в том числе проблемы коллективных действий, которые приведут к тому, что репродуктивные решения каждого из нас будут влиять на благополучие всех. Представим, к примеру, следующее: каждому ребенку будет полезно подвергнуться генетической модификации, которая подарит ему иммунитет, скажем, к туберкулезу, болезни, угрожающей нынешнему населению Земли, однако же для всех нас будет лучше, если иммунитет в популяции останется более разнообразным. Справятся ли с этой проблемой родители, если получат право самостоятельно принимать решение, руководствуясь личными соображениями? Или же нужны новые законы и нормы, чтобы координировать наши действия? Каково моральное преимущество свободы выбора по сравнению с разного рода ограничениями?

Аналогичные вопросы возникают и относительно модификации когнитивных черт (эмпатии, самоконтроля, общительности), каждая из которых сильно зависит от генетических факторов. В мире, где генетическая одаренность наших детей так сильно влияет на их будущее, с большой вероятностью возникнет процветающий черный рынок генетических модификаций, даже если на государственном уровне их попытаются ограничить. Это повлияет на принципиальную возможность регулировать рынок технологий, которые позволят нам отбирать и корректировать эмбрионы.

Современная философия зиждется на технических терминах и тщательно сформулированных определениях. Это должно помочь нам проложить себе дорогу в чащобе сложных моральных догадок и превратить их в более наглядные принципы и теории.

Как принято в прикладной этике, мы не станем затрагивать сложные теоретические вопросы, о которых подолгу размышляют специалисты по философии морали, а сделаем упор на простых и логичных моральных аргументах. Мы апеллируем к основаниям. Моральные основания, как понимают их философы, – это всего-навсего доводы в пользу того, чтобы поступать определенным образом. Напротив, гносеологические основания – это доводы в пользу того, чтобы поверить в то или иное утверждение. Например, у нас есть моральные основания обращаться с беззащитными людьми сострадательно, а не враждебно, и гносеологические основания полагать, что радуга – это преломленный свет, а не волшебная пыльца.

Когда моральные основания противоречат друг другу или гносеологическим основаниям, мы вынуждены выносить суждения, чтобы разрешить это противоречие. В частности, если доступен скрининг эмбрионов, потенциальным родителям придется решать, пользоваться этой услугой или нет, а потом выбирать, какие черты для них важны, учитывая, что у каждого эмбриона свои генетические достоинства и свой профиль риска. Родители, скажем, могут пожертвовать какой-то ценной для них эстетической чертой, например ростом, чтобы выбрать эмбрион с более высоким потенциалом с точки зрения интеллекта или доброты, – не потому, что люди маленького роста умнее или добрее, а потому, что в этом примере эмбрион “маленького роста” случайно получит более высокую оценку по шкале интеллекта или доброты. Большинство эмбрионов, как и большинство людей, обладают совокупностью черт, которые могут сделать жизнь лучше или хуже, по мнению конкретных людей. А следовательно, родители будут выносить суждения, пусть даже неосознанно. Некоторые родители предпочтут оставаться в неведении относительно той или иной черты, скажем, мальчик или девочка получится из отобранного ими эмбриона. Кто-то считает, что этого лучше не знать, кто-то просто любит сюрпризы. В таком случае гносеологическое основание – поиск истины – приносят в жертву ради морального или практического основания – сознательного уклонения от информации.

Хотя моральные представления у всех нас весьма различаются, относительно ценности рассматриваемых черт наблюдается неожиданное единодушие. В частности, большинство из нас считает хотя бы отчасти ценными личную свободу, честные правила и процедуры, а также благополучие людей в настоящем и будущем. И большинство ищет истину, даже если считает, что некоторые иллюзии стоит сохранить. Но все мы придаем разный вес ценностям вроде свободы и справедливости и по-разному интерпретируем эти ценности в контексте принятия конкретного решения.

Цель каждой главы – дать обзор соответствующей литературы, привести доводы за и против тех или иных типов генетических модификаций и объяснить, в каких случаях доступ к технологиям генетического совершенствования приведет к проблемам коллективных действий. Таким образом, мы надеемся сформулировать моральные вопросы, основанные на научных данных, но при этом имеющие отношение и к аргументации, к которой прибегают экономисты.

Задавая моральные вопросы, мы будем в основном апеллировать к моральным основаниям, в том числе и к тому, что нам следует учитывать интересы людей будущего и права потенциальных родителей. Чтобы не повторяться в каждой главе, кратко опишем здесь два этических принципа, широко обсуждаемых в литературе по биомедицинским модификациям.

Принцип репродуктивного блага гласит, что мы должны давать жизнь детям, у которых будут максимальные шансы на максимально хорошую жизнь⁵. Разумеется, у всех родителей будет свое мнение о том, что такое хорошая жизнь, но некоторые черты позволяют нам быть здоровыми и счастливыми независимо от того, какие конкретно цели мы перед собой ставим. Это хорошо работающая иммунная система, эмпатия, интеллект и самоконтроль. Само собой, отчасти эти черты определяются внешними воздействиями и благоприятными условиями развития. А значит, этот принцип применим не только к тому, каких детей мы будем создавать в процессе генетического отбора и модификаций, но и к тому, как мы обращаемся с детьми после их рождения. Против принципа репродуктивного блага есть много возражений, и даже если мы будем его придерживаться, родителям при выборе между эмбрионами будет непросто понять, из какого эмбриона получится человек с наилучшими перспективами в целом. А все потому, что некоторые ценные черты, скажем творческие способности, нередко проявляются за счет других ценных черт, например доброты. Кроме того, неясно, какие конкретно черты будут полезны ребенку в нашем стремительно меняющемся мире.

Неопределенность может парализовать, но обычно мы в таких случаях полагаемся на эвристику и мнение специалистов. И в самом деле, генетическое консультирование – большой бизнес, а эволюция приучила нас опираться на эвристику при принятии всякого рода решений, в том числе и репродуктивных. Нам кажутся привлекательными те люди, чьи черты указывают на вероятность рождения здоровых детей. Очевидные примеры: симметричное лицо (указывающее на низкий уровень мутаций), гладкая кожа у женщин (молодость и фертильность), широкие плечи у мужчин (качества бойца и охотника), способность развлекать шутками и историями (творческий дух и интеллект). Вероятно, в наших силах улучшить этот примитивный, присущий нам с рождения эвристический подход, приучившись явным образом рассуждать о чертах, которые мы хотели бы видеть у своих детей, и отбирать партнера (или эмбрион) на основании тех качеств, которые, по нашему мнению, поспособствуют благополучию ребенка. Принцип репродуктивного блага не предполагает, что мы будем точно знать, как поступить, он лишь предлагает максимизировать вероятность, что наших детей ждет счастливое будущее, на основании доступной информации и технологий.

Принцип репродуктивного альтруизма требует, чтобы родители отбирали ребенка, чье существование поспособствует благополучию других с большей вероятностью, чем существование всех альтернативных детей, которые могли бы у них появиться⁶. Принцип репродуктивного альтруизма – это необходимое уточнение к принципу репродуктивного блага, отражающее тот факт, что благо для каждого в отдельности – не всегда благо для всех. С нашей точки зрения, самые интересные случаи генетических модификаций связаны с проблемами коллективных действий. Они возникают, когда каждый из нас преследует свою собственную цель, а совокупный результат оказывается плохим для всех нас. Причина, по которой существуют проблемы коллективных действий, состоит в том, что многие наши решения взаимозависимы, то есть результат для каждого из нас зависит от решений, которые принимаем мы все.

Простой пример взаимозависимого решения – решение принимать антибиотики. Если мы принимаем эффективные антибиотики, когда заболеваем инфекционной болезнью, которая вряд ли пройдет сама по себе, мы способствуем своему благополучию. Кроме того, мы способствуем благополучию всех окружающих, поскольку каждый из нас – потенциальный носитель бактериальной инфекции. Но антибиотики приносят не только пользу. Широкое и нередко непродуманное применение антибиотиков причиняет коллективный вред: в общей среде обитания появляются бактерии, устойчивые к антибиотикам. Каждый человек, заболевший инфекционной болезнью (как и каждый фермер, способный несколько ускорить рост скота, добавив антибиотики в корм), столкнется с искушением игнорировать непредсказуемый риск для общества (внешние потери), которому он подвергает других. Бактерии, устойчивые к антибиотикам, можно считать генетическим загрязнением, создаваемым нами в качестве побочного продукта индивидуальных действий, каждое из которых по отдельности рационально.

Подобным же образом мы будем говорить о случаях, когда каждый родитель, приняв решение, повышающее ожидаемое благополучие его ребенка, способствует коллективному результату, который оказывается хуже, чем в случае, если бы все родители (или большинство родителей) решили иначе. Скажем, если есть риск для здоровья, связанный с отбором по росту, и каждый из нас выберет относительно высоких сыновей, в результате (особенно через несколько поколений) мы получим результат, которого не хотел никто.

Отбор и редактирование эмбрионов – этический вопрос, ведь решения родителей влияют на перспективы детей, которых они создают, и в более широком смысле – на благополучие общества в целом. Размножение – поступок общественно значимый, поскольку коллективный результат наших индивидуальных решений формирует генофонд будущих поколений и поскольку люди, которых мы создаем, будут жить в общей среде (плюс-минус). Под средой мы понимаем не только воздух, которым они дышат, и землю, на которой селятся, но и общие культурные и политические институты, и технологии, которые они создают и которыми обмениваются, и состав населения планеты.

Последняя глава книги посвящена абстрактным вопросам, которые возникнут, если технологии генетического совершенствования станут настолько дешевы и распространятся настолько широко, что родители и государства смогут ими пользоваться, чтобы создавать людей нового типа. Будут затронуты в ней и демографические проблемы, которые возникнут, поскольку принимаемые репродуктивные решения будут резко менять ход эволюции – к добру ли, к худу ли. Писать последнюю главу было очень весело и интересно, но какие-то ее фрагменты, наверное, покажутся некоторым читателям слишком уж далекими от того, что представляется вероятным в наши дни. В каком-то смысле так и задумано. В традициях научной фантастики мы рассчитываем сформулировать вопросы, которые останутся интересными и в том случае, если технологии никогда не позволят нам создавать людей с нуля. Уроки, которые мы предлагаем извлечь, относятся и к тому, чего позволяют достигнуть более привычные генетические технологии. А затронутые проблемы помогут понять, какой мир мы намерены создать.

Титан Прометей был наказан за то, что украл огонь у богов и отдал людям. Огонь – символ науки и искусства, плодов наших когнитивных способностей. И хотя Зевс покарал Прометея и обрек его на вечные муки за то, что тот поделился своими знаниями, большинство читателей считают титана положительным героем, а Зевса – злодеем.

К интеллекту многие относятся неоднозначно. Мы понимаем, что эта черта отличает нас от других животных. И большинство из нас хотели бы быть умнее (или, по крайней мере, мудрее и хитрее, а эти качества и дает нам интеллект). Но многие считают высокий интеллект проклятием, отчасти потому, что он позволяет нам видеть несовершенства мира, в том числе и такие, исправить которые мы не можем, а это вынуждает задуматься над бессмысленностью существования на шарике, вращающемся вокруг умирающей звезды в бескрайней вселенной.

В этой главе мы поговорим о пользе интеллекта для человека и общества, обсудим, какие опасения вызывает у некоторых из нас резкий рост интеллекта, рассмотрим, чем придется пожертвовать родителям при выборе особых когнитивных черт, а затем обрисуем, какие социальные дилеммы могут возникнуть, если каждый родитель будет свободно выбирать когнитивные черты, полезные для его ребенка, но потенциально вредные с точки зрения общества. В заключение мы оценим вероятность сценария, когда генетические технологии приведут к настолько большому разрыву в когнитивных способностях, что в итоге мы окажемся в ситуации неравенства морального статуса. К сожалению, обойти эту проблему, как мы увидим, не удастся: технологии, позволяющие нам влиять на способности детей, будут пользоваться настолько большим спросом, что запретительные меры, скорее всего, лишь усугубят когнитивное неравенство, против которого будут направлены.

Интеллект – загадка. Ведь если он так важен, почему другие приматы, не говоря уже о прочих животных, не развили его в той же мере, что и мы?

Одно из ограничений состоит в том, что метаболически очень затратно поддерживать биологическую машинерию, обеспечивающую интеллект. Если учесть, насколько редко встречается высокий интеллект в мире животных, и вспомнить, что объем среднестатистического человеческого мозга всего за три миллиона лет утроился, становится понятно, что его росту способствовали весьма незаурядные требования естественного отбора. В их числе – рано возникшая у нашего вида тенденция совместно жить и охотиться, а следовательно, координировать свои действия с окружающими и составлять сложные планы¹.

Резонно предположить, что, когда интеллект стал особенно важен для выживания и социальной координации нашего вида, он превратился в предмет полового отбора, совсем как хвост у павлина². Странно думать, что мозг – это привлекательное украшение, зато легко представить себе, как проявления творческого духа, которые обеспечивает большой мозг, указывают потенциальным партнерам на способность решать социально значимые задачи[5]. Кроме того, это честный сигнал, который трудно симулировать. С этой точки зрения мы смеемся над шутками и верим сложным историям отчасти потому, что способность распознавать высшие творческие проявления интеллекта была жизненно важна для наших предков. Если так, вероятно, половой отбор благоприятствовал крупному мозгу, поскольку делал признаки интеллекта привлекательными не только на уровне решения повседневных задач. Возможно, на привлекательность тех или иных проявлений творческого начала влияли и культурные нормы. Благодаря этому процессу культурно-генетическая коэволюция повышала интеллект в пределах конкретных групп, поскольку подталкивала наших предков искать себе умных партнеров.

Но что же такое интеллект?

Линда Готтфредсон предложила общепризнанное определение: “Интеллект – это не объем известной человеку информации, а его способность эффективно распознавать, усваивать, упорядочивать, дополнять, отбирать и использовать информацию”⁴. В несколько иной формулировке интеллект – это “способность логически рассуждать, планировать, решать задачи, мыслить абстрактно, понимать сложные идеи, быстро учиться и извлекать уроки из опыта”⁵. Такая точка зрения не претендует на сенсационность, а, напротив, призвана отразить наши привычные интуитивные представления.

И тем не менее некоторые люди – очевидно, по политическим причинам – предпочитают отрицать, что интеллект реален, сильно зависит от генетики и способен существенно влиять на достижения в жизни⁶. Нежелание соглашаться с результатами исследований интеллекта, вероятно, вызвано опасениями, что если интеллект – это по большей части функция генетики и распространен он в популяции неравномерно, то эгалитарные политические идеалы несостоятельны. Наверное, это нежелание коренится еще и в ощущении, что столь неравное распределение природных способностей – какая-то вселенская несправедливость.

На политически мотивированное сопротивление исследованиям интеллекта существует несколько возражений. Во-первых, истинно ли что-то и хотим ли мы, чтобы оно было истинно, – это разные вещи. Во-вторых, как мы убедимся в последнем разделе этой главы, ответ на вопрос, вредят ли различия в интеллекте равенству, зависит от того, чего именно должны добиться те или иные эгалитарные теории. Наконец, если выводы исследователей интеллекта не соответствуют некоему набору эгалитарных догматов, у нас есть выбор: либо пересмотреть догматы, либо изменить людей. Нет нужды лгать себе и другим по поводу данных. В конце концов, если верна сама идея этой книги, вскоре мы получим возможность менять черты людей будущего в соответствии с нашими моральными догматами.

Если оставить в стороне политические опасения, то интеллект реален, поддается количественному измерению и практически не меняется со временем⁷. Тесты на коэффициент интеллекта (IQ, Intelligence Quotient) – несовершенный, но мощный инструмент для оценки когнитивных способностей. И хотя тесты на IQ бывают разные, их результаты, как правило, настолько сильно коррелируют, что психологи говорят об общем интеллекте. Результаты IQ-тестов, ориентированных на общий интеллект, позволяют предсказать целый ряд важных достижений в жизни. Согласно недавнему обзору, “интеллект, нередко называемый общим, влияет на результаты обучения, занятость и здоровье сильнее всех остальных черт”⁸. IQ отрицательно коррелирует с преступностью⁹ и положительно – с доходом¹⁰. Однако удивительнее, пожалуй, то, что высокий уровень интеллекта населения позволяет прогнозировать уровень социального доверия и экономического развития: в “умных” странах меньше коррупции и больше богатств¹¹.

Кроме того, интеллект хорошо наследуется. Хотя ученые только сейчас выявляют, какие именно генетические варианты связаны с интеллектом, мы знаем примечательно много о том, насколько он определяется генами. Эти знания подарила нам генетика поведения, чьей целью изначально было вывести наследуемость черт из наблюдений за поведением в отсутствие каких бы то ни было знаний о биохимии, которая за ним стоит. Генетика поведения появилась на свет, когда Фрэнсис Гальтон начал изучать близнецов, разлученных при рождении, чтобы понять, в чем на личность влияет природа, а в чем – воспитание¹². Методы измерения разных черт за это время стали существенно точнее, и количество пар близнецов, изучавшихся на протяжении всей их жизни, достигает сегодня десятков тысяч. Первые строгие исследования начались в 1970-х годах, так что сегодня у нас есть результаты, накопленные за полвека, и в том числе тысячи статей, опубликованных в рецензируемых журналах¹³. Интеллект – одна из черт, которые психология исследует особенно тщательно. Специалисты по генетике поведения изучали наследуемость и многих других черт: от роста и здоровья до политических и религиозных воззрений.

Стоит упомянуть, что наследуемость в техническом смысле слова – это степень, в которой гены объясняют различия между индивидами в пределах рассматриваемой популяции. Это не мера того, насколько черта “генетическая”. Невозможно определить численно, в какой степени та или иная черта определяется природой, а в какой – воспитанием. Дело в том, что разные черты проявляются в результате взаимодействия генов с различными условиями под воздействием различных сил, определяющих развитие. Например, если в популяции есть люди упитанные, а есть истощенные, степень наследуемости роста будет ниже, чем в такой же популяции, где все недоедают или все питаются хорошо (если бы все мы правильно питались, крайне редко испытывали стресс и так далее, почти все различия в росте между нами определялись бы генетически). Тем не менее, рискуя впасть в упрощенчество, отметим, что степень наследуемости можно считать весьма грубым показателем того, насколько на черту влияют гены[6].

Как выяснилось при изучении самых разных популяций, интеллект, если измерять его во взрослом состоянии, наследуется на 60–80%. Это значит, что в среднем генетика объясняет около 60–80% вариативности интеллекта между взрослыми членами популяции[7]. Личностные черты “большой пятерки” – экстраверсия, сознательность, открытость опыту, доброжелательность и нейротизм – наследуются примерно на 50%. Хотя это оставляет простор для влияния среды, составляющая воспитания в сравнении с природой может ввести в заблуждение. Воспитание не означает, что ненаследуемые аспекты нашего интеллекта и личности определяют родители и сверстники. Среда играет свою роль, однако генетическая предрасположенность заставляет нас с ранних лет искать и активно формировать свою среду. По словам Роберта Пломина, одного из первопроходцев в изучении близнецов,

Пломин даже утверждает, что школы, куда отправляют нас родители, не особенно влияют на развитие наших талантов, хотя помогают формировать мировоззрение и систему ценностей. Нет, “главное, что родители дают детям, – это гены”¹⁶.

Помимо индивидуальных интеллект дает и заметные общественные преимущества. В некотором смысле очевидно, почему страна с особенно умным населением достигнет большего, чем все прочие. Умные люди, которым дают возможность полноценно задействовать свои дарования, склонны создавать больше научно-технических инноваций¹⁷. Однако едва ли не самое неожиданное открытие, сделанное в ходе исследований интеллекта, состоит в том, что группы умных людей больше склонны к сотрудничеству, а это создает условия для продуктивной жизни в политическом сообществе¹⁸.

Экономисты уже давно поняли, что формальные политические институты и неформальные нормы – важные источники социального порядка. Это фон, на котором взаимный обмен будет с большей вероятностью продуктивным или непродуктивным. В обществах, где много любителей дармовщины и коррумпированных политиков, труднее отличить друга от врага и опаснее инвестировать в рискованные предприятия, которые могут как повысить социальный статус, так и привести к личному краху. Доверие меняет все. Самые продуктивные в мире – общества с высоким уровнем взаимного доверия, где законы применяются беспристрастно, а право на частную собственность надежно защищается. А кроме того, именно в этих странах выше всего средний IQ.

Согласно Гаретту Джонсу, если уровень интеллекта предсказывает степень кооперации в решении задач, требующих коллективных действий, то черты, коррелирующие с интеллектом, особенно терпение, по-видимому, во многом определяют, почему умные люди лучше умеют сотрудничать. Дело не в том, что у умных людей благороднее моральные побуждения. В группах с высоким IQ умные люди, как правило, находят друг друга и применяют взаимовыгодные стратегии в сложных взаимодействиях, а также поддерживают политические течения, которые способствуют процветанию политических институтов, повышающих благосостояние.

Из всего этого следует, что у родителей есть моральные основания повышать интеллект у своих детей не только потому, что это, скорее всего, улучшит жизнь самих детей, но и потому, что обществу в целом благодаря так называемым сетевым эффектам[8] выгодно, чтобы в популяции было больше людей с высоким интеллектом¹⁹. Однако существуют и веские основания возражать против искусственного повышения интеллекта. Рассмотрим некоторые из них.

Среди прочих опасений, связанных с искусственным повышением интеллекта, есть и такое: группа очень умных людей может вольно или невольно причинить колоссальный вред другим. Ингмар Перссон и Джулиан Савулеску утверждали, что нам, вероятно, стоит наложить мораторий на искусственное усиление когнитивных способностей, пока мы не научимся улучшать наших детей еще и морально²⁰. О моральном совершенствовании мы подробнее поговорим в следующей главе. Однако стоит признать, что такой довод вполне обоснован.

Умный психопат много опаснее умственно отсталого. Но главное, мир, населенный обладателями искусственно усиленных когнитивных способностей, – это мир, где ускоряется научно-технический прогресс. А это не только полезно и приятно, но и чревато тем, что горстка злоумышленников причинит значительный ущерб. Даже когнитивно усовершенствованные люди могут недооценить риск, связанный с запуском новой технологии. А если со временем накопится достаточно рискованных инноваций, кара судьбы практически неизбежна²¹.

В гениальной пьесе Бернарда Шоу “Человек и сверхчеловек” Дьявол в споре с Дон Жуаном заключает, что люди склонны изобретать не только более мирные способы сосуществования, но и более совершенные способы убивать друг друга:

Согласно такому представлению, даже люди самые благонамеренные нередко применяют технологии разрушения во имя идеологии. Ник Бостром и Андерс Сэндберг, разделяющие энтузиазм Перссона и Савулеску по поводу генетического совершенствования, выражают аналогичные опасения насчет искусственного повышения интеллекта. Они подчеркивают, что “образование может развить когнитивные навыки и способности, но оно же способно создавать фанатиков, догматиков, демагогов, умеющих обосновать все на свете, циничных манипуляторов и ковать умы косные, предвзятые, растерянные и глубоко эгоистичные”²³. Усиление когнитивных способностей через генетический отбор способно оказать такое же воздействие, если эвристика и когнитивные стили, которые приводят нас к демагогии и рационализации, передаются по наследству.

В следующей главе мы поговорим об улучшении моральных качеств как о способе смягчить новые для нас риски. Однако стоит привести три кратких возражения на доводы о том, что повышение общего интеллекта чревато экзистенциальными рисками.

Во-первых, как мы уже говорили, умные люди склонны создавать более стабильные и процветающие сообщества. В этих сообществах законы действуют лучше, а для выявления и поимки преступников разработаны более совершенные механизмы. Из этого следует, что на микроуровне государств и сообществ риск будет минимизирован, а на макроуровне глобальных союзов между странами будет больше доверия и меньше коррупции. Во-вторых, если запрещать технологии, которые позволяют родителям улучшать когнитивные способности детей, это вряд ли помешает всем ими пользоваться, учитывая, какие колоссальные личные преимущества дает высокий интеллект. Более того, подобные запреты, скорее всего, лишь усугубят уже имеющееся колоссальное когнитивное неравенство между людьми, поскольку самые богатые, умные и влиятельные люди, надо полагать, найдут доступ к черному рынку когнитивного совершенствования. В-третьих, родители все равно смогут формировать личностные черты детей при помощи генетического отбора. Хотя личностные черты наследуются не так сильно, как рост или интеллект, они все же умеренно наследуемы. Люди сознательные, совестливые и порядочные обычно больше зарабатывают и лучше учатся в школе, а еще из них получаются хорошие друзья и романтические партнеры. Иными словами, такие люди проживают более полную жизнь и достойно обращаются с другими. Поэтому весьма вероятно, что родители предпочтут отбирать детей по этому критерию, что можно будет считать формой генетического улучшения как когнитивных, так и моральных качеств.

Тем не менее это не вполне удовлетворительный ответ на опасения Перссона и Савулеску, ведь когнитивные улучшения без моральных не только дадут беспрецедентные преимущества, но и приведут к экзистенциальным рискам. Нельзя сказать заранее, перевесит ли ожидаемая польза эти неведомые риски.

Некоторые философы высказывают менее романтические, но не менее важные опасения относительно когнитивного совершенствования. Они утверждают, что повышение уровня интеллекта приведет к нежелательным побочным эффектам. В частности, Майкл Хаускеллер приводит данные, что умные люди более склонны к депрессии и, вероятно, другим психическим расстройствам, и считает это причиной отказаться от искусственного повышения интеллекта²⁴. Будь это так, родителям пришлось бы взвешивать потенциальную пользу и вред от модификации интеллекта. Однако, вообще говоря, самые надежные данные указывают, что интеллект коррелирует с душевным здоровьем не отрицательно, а положительно. Умные люди не только живут дольше и здоровее²⁵, но еще и меньше страдают от целого ряда психических расстройств²⁶.

Разумеется, нельзя исключать, что люди, которые яснее видят мир, полноценнее радуются прекрасному рассвету у калифорнийских берегов, но при этом острее осознают, с какими трудностями сталкивается человечество, и видят все недостатки окружающего мира. Глубокие мыслители не славятся бодростью духа. Однако на частные случаи полагаться нельзя. У нас еще совсем мало опыта, чтобы судить, где пролегает граница, выше которой отбор по IQ начнет приносить вред. Пока что почти нет данных, доказывающих, что такое может быть, зато достаточно много данных, свидетельствующих, что жизнь умных людей в целом складывается лучше. Время покажет.

Если у нас так много данных, что высокий интеллект сулит большие преимущества, почему вообще стоит беспокоиться об искусственном когнитивном улучшении? Может быть, скептическое отношение к когнитивному улучшению – не более чем иррациональные предрассудки, вызванные желанием сохранить все как есть? Необязательно. Ник Бостром и Тоби Орд придумали “обратный тест” как способ избавиться от предвзятости в пользу статус-кво в прикладной этике. Искусственное повышение интеллекта они взяли как пример, однако их тест применим к любой черте, которую мы предполагаем изменить по сравнению с нынешним положением дел.

По словам Бострома и Орда,

Рассмотрим два примера – рост и IQ. Предположим, пара выбирает из пяти эмбрионов. Должны ли родители отобрать тот, у которого будут средние показатели по росту и IQ? По мысли Бострома и Орда, если кто-то высказывает опасения по поводу отбора эмбриона, у которого рост или IQ ниже либо же выше среднего, он, вероятно, находится во власти иллюзии, будто среднее в принципе лучше. Это и есть предвзятость в пользу статус-кво, которая отражает предположение, что мы должны отдавать предпочтение норме или среднему для нашего вида в настоящий момент.

Бостром и Орд правы в том отношении, что мы нередко страдаем предвзятостью в пользу статус-кво. А Рассел Пауэлл и Аллен Бьюкенен правы в том, что для множества других черт статус-кво для биологического вида в тот или иной момент эволюционного времени вряд ли оптимален с точки зрения приспособленности и благополучия²⁸. Однако нам следует уравновесить этот вызов предубеждению в пользу статус-кво принципом, защищающим статус-кво. Это так называемый “забор Честертона”. Согласно Гилберту Честертону, если мы, прогуливаясь по дороге, натыкаемся на забор, нам нужно понять, зачем его построили и какой цели он служит, прежде чем поддаваться порыву переместить или сломать его. В случае генетических модификаций нам следует избегать радикальных изменений статус-кво, пока мы не поймем, откуда он взялся и какими опасностями чреваты серьезные перемены. Это мудрый совет и родителям, и законодателям. Разумный консерватор (вроде Честертона) сказал бы, что сильные и быстрые изменения той или иной черты способны привести к неочевидным последствиям, за которые нам придется расплачиваться. Особенно актуально это сейчас, когда мы еще не знаем, к каким последствиям для фенотипа в целом приведет отбор или создание экстремальных генетических черт. Бостром и Орд могут ответить, что если мы будем оставаться слишком близко именно к среднему распределению черт, актуальному на сегодня, то есть риск упустить благоприятные возможности. И в самом деле, у разных этнических групп разные наборы генетически обусловленных черт, поэтому консервативный ответ Бострому и Орду потребовал бы уточнения, к какой именно этнической группе мы принадлежим и насколько далеко можно отклоняться от среднего показателя для этой группы.

Надо полагать, эти эвристические предосторожности можно сбалансировать. Мы в состоянии избегать радикальных генетических изменений и отбора в пользу экстремальных генетических черт, признавая за собой право иногда быть вполне уверенными, что забор Честертона – не социально значимый барьер, а просто бессмысленное препятствие на нашем пути.

Если вышеперечисленные соображения верны, у родителей появится основание до некоторого предела повышать когнитивные способности своих детей или отбирать умных детей. Но каждый родитель – это не все родители, и скоординировать наши действия так, чтобы всем было хорошо, – задача непростая.

Если мы сможем при помощи полигенных шкал численно оценивать вероятность, что у эмбриона в дальнейшем сформируются те или иные когнитивные стили или личностные черты, перед родителями встанет сложный выбор, в некоторых случаях сопряженный с моральными дилеммами. Но в основном это будет лишь вопрос вкуса. Например, есть данные, что те, у кого высокие баллы по сознательности и покладистости, обычно бывают хорошими друзьями и коллегами, отчасти потому, что они обращают внимание на чужие потребности и ведут себя соответственно, а отчасти потому, что умеют откладывать вознаграждение, когда следуют плану²⁹. Однако те же качества приводят к тому, что человека легко эксплуатировать, а еще сознательные и целеустремленные люди могут показаться занудами тем, кто просто хочет расслабиться.

Другой пример – экстраверсия. Обычно у экстравертов больше сексуальных партнеров и сильнее склонность рисковать. Но при этом экстраверты меньше любят быть одни и, похоже, хуже справляются с решением проблем без участия других людей³⁰. Опять же у разных родителей будут разные предпочтения по этому параметру, и нет ничего явно предосудительного в том, чтобы выбирать человека исходя из его психологического типа[10]. Это простые примеры, иллюстрирующие, что наследуемые когнитивные черты имеют свои плюсы и минусы и ведут разными жизненными путями. Но что хорошо для каждого – не всегда хорошо для всех.

Для общества когнитивное разнообразие, по-видимому, полезно. Пожалуй, сейчас слово “разнообразие” обросло политкорректными коннотациями и слишком затасканно, и нам не стоит им злоупотреблять. Так называемая теорема Хонга – Пейджа – это авторитетная модель, иллюстрирующая преимущества разнообразных когнитивных стилей³². Ее суть в следующем: при соответствующих условиях группа, состоящая из людей среднего интеллекта, но разных когнитивных стилей, решает задачи лучше, чем более умная группа людей, мыслящих одинаково. Однако эта теорема – лишь частный результат, применимый к малым группам, решающим задачи определенного типа. Она не показывает, что разнообразие – это всегда хорошо и что мы можем вычислить оптимальную степень когнитивного разнообразия в целой политической системе. Более того, выше некоторого порога (вероятно, зависящего от типа решаемой задачи) разнообразие затрудняет координацию и коммуникацию и мешает сплоченности в обществе³³. Однако при определенных условиях когнитивное разнообразие полезно. И вполне можно себе представить, что в случае, если родители получат возможность свободно решать, какие когнитивные черты отбирать и усиливать, создастся картина менее благополучная, чем в том случае, если бы им удалось скоординировать свои решения.

Вообразим, что у нас появилась полигенная шкала, позволяющая людям при помощи ЭКО и преимплантационного генетического тестирования выбирать личностные черты, соответствующие политическим идеологиям[11]. Либеральные типы личности, как правило, готовы экспериментировать с новыми идеями и культурами. Однако те, кто получает много баллов по личностным чертам, коррелирующим с политическим либерализмом, с большей вероятностью рискуют, что их будут эксплуатировать, особенно личности паразитического склада. Напротив, консерваторы менее охотно перенимают новые идеи, которые могли бы оказаться полезными всем нам, но при этом с большей вероятностью защитят существующий общественно-политический порядок от внешних угроз. Не исключено, что здоровое общество должно обладать широким диапазоном личностных черт, соответствующих как либеральной, так и консервативной политической ориентации³⁶.

Как становится очевидно из подобных примеров, если родители, принимая решения по своим личным причинам, перекосят состав будущей популяции в ту или иную сторону, для общества могут наступить существенные последствия. На самом деле это уже происходит – в том смысле, что во всем мире консерваторы, особенно религиозные, рожают больше детей, чем либеральные атеисты^{37, 38}. К добру ли, к худу ли, но широкое распространение отбора эмбрионов вполне может изменить политический и религиозный ландшафт человеческой популяции в целом или отдельной субпопуляции, географически и политически изолированной от остальных.

Что делать с подобными социальными дилеммами, непонятно. Государственные институты в целом не располагают инструментами, чтобы выявить и обеспечить оптимальное для общества распределение когнитивных черт вроде особенностей характера или политической ориентации. Поэтому у нас есть очень веские основания предоставить родителям свободный выбор в этом вопросе, пусть даже они будут принимать решения под влиянием общественных норм и при содействии государственной политики. Если же получится доказать, что индивидуальный выбор способен нанести вред обществу, разумно наложить ограничения на этот выбор ради благополучия людей будущего. Об этом мы подробнее поговорим в последней главе.

Есть и другие случаи, когда искусственные когнитивные улучшения могут быть рациональны с точки зрения конкретного человека, но вредны для коллектива. Речь идет о ситуациях, когда родители повышают общий уровень интеллекта или способствуют проявлению определенных когнитивных черт ради статусных благ. Статусные блага принято определять как блага, количество которых ограниченно и обладание которыми повышает положение в обществе, а следовательно, если эти блага потребит кто-то один, это произойдет за счет других людей. Примеры – олимпийская медаль или поступление в элитное учебное заведение. Если вы выиграете золотую медаль на олимпиаде, другим спортсменам останется на одну золотую медаль меньше. Если ваша дочь получит место в выпуске 2040 года в Дьюкском университете, у других будет меньше шансов туда поступить. Следовательно, стремление к статусным благам – игра с отрицательной суммой. Ресурсов ограниченное количество, и они расходуются на то, чтобы добыть награду, которую способны завоевать лишь очень немногие, поэтому с точки зрения общества это пустая трата ресурсов.

Но эти примеры неполны. Состязание за статусные блага обладает высокой себестоимостью, только если мы ограничим сферу своего внимания самими соперниками и наградой, за которую они соперничают. Однако, как все мы знаем, иногда соревнование ценно само по себе, поскольку побуждает каждого из нас развивать положительные качества. Тренировка перед футбольным матчем или подготовка к экзамену может сделать нас здоровее, умнее и дисциплинированнее. И хотя благополучие соперников страдает, поскольку приз достанется не всем, это может принести выгоду третьим сторонам: когда парни берут гитару, чтобы произвести впечатление на девушек, мы все получаем пользу в виде хорошей музыки, даже если ничье сердце и не будет завоевано. Когда предприниматели соперничают за клиентов, чтобы получить деньги и статус, а стендаперы выходят на сцену, чтобы преодолеть депрессию и социальную тревожность, потребителям их товаров и слушателям их шуток от этого только лучше. Состязание за статусные блага способно сделать население умнее, технологии совершеннее, шутки смешнее, музыку лучше, а спорт увлекательнее.

Интеллект тоже в некотором смысле статусное благо, которое позволяет нам смешнее шутить, лучше писать книги и зарабатывать больше денег. А еще это многоцелевое благо: обладание им позволяет прогнозировать крепкое здоровье, стабильные отношения и финансовый успех. Если родители хотят повысить общие когнитивные способности, чтобы улучшить перспективы детей, это с большой вероятностью приведет к положительным последствиям. Мы уже упоминали, что польза от искусственного повышения интеллекта может быть не линейной, а экспоненциальной. Это верно даже в том случае, если существуют пороговые значения, выше которых предельная выгода начинает снижаться, и нежелательные побочные эффекты, из-за которых польза окажется меньше. Мы попросту еще не знаем, какими будут последствия погони за статусным (отчасти) благом повышенного интеллекта.

Итак, если каждый из нас усилит интеллект своих детей, чтобы повысить вероятность, что они выиграют в состязании за статусные блага, это не значит, что благополучие популяции в целом снизится. Во многих случаях следует ожидать противоположного. Одна из причин, по которым свободная торговля повышает производительность и способствует миру, состоит в том, что она дает каждому из нас стимул узнать, в чем мы особенно хороши и чего хотят другие, и развить свои таланты как ради личной прибыли, так и ради общественного блага. Отсюда следует, что повышение общего интеллекта может быть благом для всех, а еще – что родительская свобода усиливать у детей конкретные когнитивные черты, вероятно, принесет пользу обществу, если только родители будут выбирать черты, ценные для социума. Хотя родительский выбор может привести к излишнему единообразию, в свободном обществе и потенциальные сексуальные партнеры, и потенциальные работодатели, скорее всего, будут заинтересованы в разнообразии когнитивных стилей.

И тем не менее у искусственного усиления интеллекта есть одно серьезное отрицательное последствие, риск непреднамеренного вреда для третьих лиц. Те, кто не будет искусственно повышать интеллект у своих детей, могут пострадать от относительной утраты социальных перспектив. В какой-то момент в будущем когнитивное неравенство может стать настолько сильным, что разные группы людей обретут разный моральный статус, то есть одни люди будут считаться морально лучше других.

Один из героев “Человека и сверхчеловека” Бернарда Шоу предостерегает:

Так ли это? А если да, как с этим быть?

Ясно, что люди с относительно низким интеллектом получают пользу от жизни в обществе с высоким средним уровнем интеллекта. Как мы уже видели, такие общества обычно богаты, менее коррумпированы и чаще живут в мире. Но если экономический рост продолжится согласно прогнозам, в будущем большинство людей будет жить в технологически развитых обществах. И неясно, будут ли обладатели низкого интеллекта экономически ценными в обществе, где невелика потребность в ручном труде. Если когнитивное неравенство усугубится, у тех, кто окажется в левой части кривой нормального распределения интеллекта, будет меньше возможностей участвовать в стимулирующих социальных мероприятиях, а в обществе, где умные люди ценят творческие достижения, у людей с относительно низким интеллектом окажется меньше шансов создать романтические отношения.

Но может ли неравенство способностей породить в дальнейшем моральное неравенство? Питер Сингер утверждает, что эмпирические данные о генетических различиях в интеллекте нельзя считать доводом против принципа морального равенства всех людей. По представлениям Сингера, у всех живых существ есть интересы, которые стоит защищать. А каковы эти интересы, зависит как от того, что мы за существа (у свиней и у людей интересы разные), так и от личных особенностей каждого из нас (у людей с тяжелыми интеллектуальными нарушениями не те же интересы, что у интеллектуалов, хотя и они заинтересованы в том, чтобы избегать боли и фрустрации).

Сингер приходит к выводу, что, если бы мы могли четко ранжировать людей по уровню интеллекта, “порабощение тех, кто получил меньше определенного количества баллов в тесте на уровень интеллекта, не было бы… совместимо с идеей равенства. Интеллект не имеет отношения к целому ряду важных интересов, которые могут быть у человека”⁴⁰. Это верно. Даже если Сингер слишком принижает важность интеллекта, он прав в том, что нам не свойственно считать, будто каждый человек должен обладать равной долей тех качеств, которые обеспечивают базовые моральные права. Нам просто нужно иметь их в достаточном объеме.

Тем не менее мы способны представить себе инопланетян из далекой галактики, которые будут гораздо умнее, добрее и талантливее нас. Едва ли мы удержимся от утверждения, что они лучше нас, точно так же как не будет большим преувеличением сказать, что люди в целом лучше ракообразных. Наши таланты не дают нам лицензии на абьюз менее способных, а скорее даже делают нас ответственными за заботу о них. Однако выдающиеся способности не дают больше моральных прав автоматически, поскольку существуют пороговые эффекты: если у нас есть определенные права и обязанности, это не прямо пропорционально тому, в какой степени мы наделены тем или иным качеством.

Аллен Бьюкенен считает, что полезно разделять понятия моральных прав и морального статуса:

Бьюкенен утверждает, что все существа с достаточным моральным статусом обладают базовыми моральными правами, однако разные индивиды или группы могут обладать разным моральным статусом, если различия между ними достаточно велики.

Мы не утверждаем, что существует конкретная комбинация черт, наделяющая каких-то существ моральными правами или моральным статусом. Обычно считают, что для минимальных моральных прав достаточно способности к восприятию, поскольку существа, способные страдать, стремятся не страдать. А черты вроде порядочности, эмпатии и умения рассуждать логически, по-видимому, укрепляют моральные права, и поэтому у обычных людей моральных прав больше, чем у ракообразных. Мы должны относиться к людям с некоторым уважением и предоставлять им независимость не потому, что у нас есть пальцы на руках и ногах, а у ракообразных – нет, а потому, что у нас есть черты, позволяющие нам проявлять интеллектуальные способности, которых нет у ракообразных.

По Бьюкенену, люди когнитивно одаренные обладают более высоким моральным статусом, чем лишенные талантов, даже если у всех обычных людей одинаковые моральные права. Такая точка зрения отражена в распространенном убеждении, что, если добрый и талантливый подросток погибнет в автокатастрофе, это будет более тяжкая утрата для всего мира, чем если молния убьет старика, впавшего в перманентное вегетативное состояние. Больной в перманентном вегетативном состоянии лишен определенных способностей и, по всей видимости, не может надеяться восстановить их, поэтому мы не считаем его жизнь такой уж ценной. В рамках нашей гиперэгалитарной политической культуры так говорить нельзя, но это правда. Мы все считаем, что кто-то лучше, а кто-то хуже, даже когда думаем, что на всех людей, отвечающих базовым критериям, должны распространяться равные базовые права.

Такие соображения заставляют предположить, что усиление когнитивного неравенства посредством генетического отбора может привести не только к тому, что у кого-то будет больше возможностей продуктивно взаимодействовать с остальными, но и к тому, что у некоторых людей будет относительно высокий моральный статус, то есть их жизнь будет насыщеннее и полноценнее. Более того, верхней границы морального статуса не существует⁴². При усилении неравенства и изменении абсолютных способностей те, кто окажется в правой части кривой распределения когнитивных способностей, считающихся морально значимыми, вероятно, будут жалеть тех, кто остался в левой.

Возможных решений два: субсидии и сила. Некоторые считают, что стоит субсидировать общественно полезные генетические манипуляции для тех, кто не может их себе позволить. Если какие-то родители откажутся применять технологии генной инженерии для формирования когнитивных способностей своих детей, хотя могут их себе позволить благодаря субсидиям, это будет считаться преступной небрежностью – как в тех случаях, когда родители отказываются кормить, учить и вакцинировать своих детей. Как заметил Джон Стюарт Милль:

Милль советовал применять лишь минимальные меры принуждения, чтобы убедить потенциальных родителей признать свои обязательства. Лучше, чтобы родители выбирали способы повысить благополучие ребенка не под давлением закона, а под воздействием социальных норм. Однако, если норм недостаточно, Милль, по-видимому, считал, что мы можем насильственно лишить родителей права размножаться в принципе или принимать репродуктивные решения, которые могут быть вредны для их детей.

Менее принудительная, но более радикальная мера – перестроить политическое общество таким образом, чтобы люди имели право формировать общины или государства, законы которых требуют исключать тех, кто предпочитает размножаться, игнорируя социальные последствия определенных черт своих детей. Если люди получат свободу формировать новые политические сообщества (и устанавливать правила для желающих присоединиться), вероятно, они еще сильнее нынешнего будут группироваться по признаку интеллекта и других черт, обладающих способностью создавать сетевые эффекты. Затем менее преуспевающие политические сообщества переймут репродуктивные нормы более преуспевающих. Разумеется, никаких гарантий здесь нет. Но небольшие стабильные политические сообщества, возможно, вернут на сцену групповой отбор, имитируя условия, которые способствовали распространению предпочтительных психологических черт в прошлом[13].

Пожалуй, стоит поощрять автономию малых политических сообществ, хотя бы ради идеи Джона Стюарта Милля, что нам следует приветствовать природные эксперименты. О том же думает и эволюционный биолог Джозеф Хенрик: пока мы не разберемся в психологии и институтах, “нам стоит почаще заглядывать в путевые заметки культурной эволюции и придумывать «системы изменчивости и отбора», которые позволят разным институтам и формам организации конкурировать друг с другом”⁴⁵. Согласно такой точке зрения, конкуренция обострится, если у общин будет больше свободы экспериментировать и если члены сообществ будут ощущать последствия своих решений непосредственнее. Это создаст условия для появления желаемых репродуктивных норм. Кроме того, проблема когнитивного неравенства утратит остроту, если люди обретут свободу самоорганизовываться таким образом, чтобы наглядно видеть последствия своих репродуктивных решений.

Аретой звали второстепенную греческую богиню, воплощавшую добродетели вроде мудрости, силы, самодисциплины и справедливости. Греческое слово “арете” означает “добродетель”. Моральные добродетели играют все более важную роль по мере того, как усиливается взаимосвязанность между разными людьми благодаря путешествиям, торговле и технологическому прогрессу. Технологический прогресс дает нам возможность манипулировать окружающим миром. Мы обуздали ядерную энергию, мы видоизменили вирусы, чтобы применять их в качестве вакцин, мы овладели вычислительной биологией, чтобы узнать, как гены создают белки и влияют на поведение.

Однако все это означает, что кучка злодеев может воспользоваться информацией, которую собрали ученые и инженеры-технологи, и с ее помощью нанести ущерб большому числу людей. Допустим, террористы применят ядерное оружие или используют генно-модифицированные вирусы либо бактерии, устойчивые к лекарствам, чтобы уничтожить своих врагов. Один из способов бороться с такой угрозой – создать политические институты, повышающие доверие и минимизирующие риск. Права на частную собственность способствуют независимости и процветанию, меры по здравоохранению снижают риск, что окружающие нас люди распространяют опасные болезни. В сущности, такие институты снижают затраты на то, чтобы относиться к незнакомцам с добротой, а не с подозрительностью¹. Однако институты способны создавать подобные правила и добиваться их исполнения в той и только той мере, в какой на это согласны причастные к ним люди, поэтому может оказаться, что для создания сильных институтов требуются люди более нравственные, чем нынешнее население планеты.

Некоторые традиционные диспуты по политической философии касаются того, следует ли нам считать человеческую природу параметром, в соответствии с которым нужно строить институты, или же надо расширять границы человеческой природы и стараться улучшать людей посредством образования, религии и воспитания. Естественно, на то, как мы относимся к людям, сильно влияют обстоятельства. Однако до последнего времени не было возможности менять нашу природу с целью изменить нашу нравственность. Мы могли лишь корректировать институты, диктующие нам, как жить, и среду, в которой мы обитаем.

Повысить нравственность можно, в частности, изменив биохимию. Скажем, некоторые экспериментируют с наркотиками вроде экстази, чтобы улучшить отношения или сексуальную жизнь. Гораздо чаще с этой же целью применяют алкоголь или марихуану. Многие исследователи утверждают, что нам следует подталкивать людей с антиобщественными наклонностями повышать свой моральный уровень биохимическими средствами. К примеру, некоторые судьи предлагают осужденным за сексуальные преступления возможность пройти процедуру химической кастрации в обмен на сокращение срока². Есть и не такие скандальные примеры: некоторые психологи настоятельно советуют детям с синдромом дефицита внимания принимать определенные лекарства, чтобы лучше сосредотачиваться на уроках.

Мы будем говорить о возможности для родителей генетически улучшать будущих детей, чтобы те жили и вели себя более нравственно и руководствовались более высокоморальными мотивами. Поскольку гены влияют на поведение во многом через изменения гормонального фона и работы рецепторов, стоит остановиться на том, как гормоны могут служить инструментом повышения морали.

Родителей сильно тревожит, каков будет моральный облик их детей. Недавние открытия в области генетики поведения показывают, что наши моральные установки и политическая ориентация формируются не под влиянием родительского воспитания, а скорее под воздействием генов и окружения³. Какова бы ни была относительная роль генетических и негенетических факторов в формировании нашего морального облика, стоит задуматься, какие типы моральных качеств родители хотели бы укрепить у своих детей и насколько это хорошо или плохо с точки зрения общества.

Трое философов из Центра практической этики имени Уэхиро при Оксфордском университете выступили за применение биомедицинских технологий для улучшения морального облика. Том Дуглас отстаивает ту точку зрения, что в некоторых обстоятельствах морально допустимо применять лекарства или другие химические вещества, чтобы самим стать лучше⁴. Ингмар Перссон и Джулиан Савулеску делают более сильное утверждение: они считают, что мы должны поощрять (и даже заставлять) родителей генетически улучшать детей, чтобы способствовать повышению их нравственного уровня и мотивации, если это будет признано безопасным⁵. Главной мишенью при моральном совершенствовании должны, предположительно, стать гормоны (и их рецепторы), которые способствуют эмпатии и заставляют думать о справедливости. В частности, окситоцин, кортизол и тестостерон, по-видимому, влияют на эмпатию, агрессию, доверие и внимание к соблюдению норм справедливости. Эти гормоны сложным образом взаимодействуют друг с другом и с генами. Однако, как нам известно, каждый из этих гормонов может влиять на поведение даже по отдельности.

Яркий пример воздействия окситоцина на нравственное поведение – игра в ультиматум (подробнее о ней см. в Приложении А). Одному игроку (Предлагающему) дают 10 долларов, которые он должен разделить со вторым игроком (Отвечающим) как угодно – при условии, что Отвечающий на его предложение согласен. Если Отвечающий отказывается от предложения, никто ничего не получает. Многие Отвечающие отказываются от слишком маленьких сумм (например, 1 доллар), поскольку считают это несправедливым. Если перед экспериментом игроки получают окситоцин, то они обычно бывают щедрее в позиции Предлагающего⁶. А если у них искусственно снизить уровень серотонина, они чаще отказываются от очень скудных предложений в позиции Отвечающего⁷. Такие результаты с очевидностью указывают, что окситоцин связан с проявлениями щедрости, а серотонин влияет на чувство справедливости и на стремление наказывать за несправедливые поступки.

Хотя мы можем провести грань между генетической модификацией зародышевой линии эмбриона с одной стороны и применением гормонов или лекарств, чтобы улучшить уже родившегося человека, с другой, разумно предположить, что генетическая модификация эмбрионов, собственно, и приведет к изменению уровней и соотношений гормонов и их восприятия рецепторами, переводящими действие гормонов в эмоциональные состояния и поведенческие наклонности. Все усложняется еще тем, что у каждого из нас свои базовые уровни гормонов и свои тенденции к их повышению и падению в ответ на внешние стимулы.

Тем не менее вполне можно себе представить, что мы обнаружим кластеры генов, которые меняют гормоны таким образом, что это предсказуемо делает человека более великодушным[14] или дает ему обостренное чувство справедливости, и будем проводить соответствующий отбор. Перссон и Савулеску полагают, что из множества способов морально улучшить своих детей мы должны в первую очередь укреплять у них чувство справедливости и альтруистическую мотивацию. Хотя мораль не сводится к справедливости и альтруизму, Перссон и Савулеску правы, считая, что это важнейшие цели генетического совершенствования, если мы хотим, чтобы наши дети в своих поступках учитывали страдания и потребности других и стремились найти справедливые решения проблем, возникающих, когда страдают другие люди или животные.

Даже если мы согласимся с основной целью Перссона и Савулеску, здесь возникают биологические сложности. Речь идет о равновесии между разными аспектами морали, которые мы хотели бы улучшить, и проблемами координации родительских решений, цель которой – обеспечить, чтобы совокупность решений, невинных по отдельности, принесла пользу и обществу в целом.

Иногда говорят, что можно повысить эмпатию, отрегулировав выработку и захват гормонов вроде окситоцина, кортизола и тестостерона. Окситоцин в этом отношении, по-видимому, особенно перспективен, поскольку мы знаем о его положительной связи с эмпатией, лежащей в основе альтруистической мотивации. Например, как показывают многие исследования, если распылить окситоцин в помещении перед тем, как испытуемые в ходе эксперимента будут играть в однораундовую дилемму заключенного, они с большей вероятностью решат сотрудничать (подробнее о дилемме заключенного см. в Приложении Б). Еще мы знаем, что, если перед игрой в дилемму заключенного просто дать участникам поговорить с глазу на глаз, уровень окситоцина у них естественным образом поднимется – и вероятность сотрудничества повысится.

Окситоцин способствует альтруизму, повышая эмпатию. Однако само понятие эмпатии достаточно сложное, и с социальной точки зрения избыток эмпатии – это не всегда хорошо, даже если он помогает кооперации между отдельными людьми.

Важно различать когнитивную эмпатию (которая помогает понять чужую точку зрения) и аффективную эмпатию (она помогает ощутить эмоциональное состояние другого человека и отреагировать соответственно). Научный консенсус состоит в том, что когнитивная эмпатия связана с альтруизмом слабо, зато аффективная эмпатия обычно подталкивает к альтруистичным поступкам⁹. Казалось бы, стоит повысить количество окситоцина в организме или восприимчивость рецепторов к окситоцину, и мы повысим аффективную эмпатию, а с ней и стремление помогать людям. Что в этом плохого? Окситоцин способствует альтруизму, так может, мы все должны делать себе уколы перед деловыми совещаниями, политическими саммитами и прочими мероприятиями, когда всем нам пойдет на пользу договор о сотрудничестве? Похоже, следует отбирать эмбрионы так, чтобы у людей будущего вырабатывалось и воспринималось рецепторами побольше окситоцина.

Однако у окситоцина есть и темная сторона. Он и правда повышает эмпатию у тех, кто предрасположен к эгоизму, однако оказывает менее однозначное воздействие на просоциальных людей, и без того склонных к эмпатии. По-видимому, окситоцин способствует просоциальному, или альтруистическому, поведению в основном при дефиците эмоций, в том числе при расстройствах аутистического спектра¹⁰. Но и тогда он повышает склонность к кооперации только с теми, кто окружает испытуемого в момент получения дополнительного окситоцина. Этот гормон, судя по всему, не способствует альтруизму в целом – лишь альтруизму, направленному на конкретных людей, с которыми человек взаимодействует¹¹.

С этим связан и другой эффект окситоцина: поскольку он подталкивает людей больше сочувствовать окружающим и предлагать более щедрые суммы при игре в ультиматум, он еще заставляет их меньше думать о последствиях¹². Иными словами, искусственное повышение уровня окситоцина способствует эмпатии и альтруизму в адрес конкретных людей, с которыми мы взаимодействуем (пока временно состоим с ними в одной группе), а не в адрес человечества вообще. Хуже того, это может привести к тому, что мы будем придавать меньше веса интересам неизвестных нам людей, что как раз противоречит целям сторонников искусственного морального совершенствования.

Есть и более конкретное следствие: поскольку аффективная эмпатия повышает парохиальный, добрососедский альтруизм, дальнейшее ее усиление, скорее всего, приведет к росту этноцентризма¹³. Точнее, при межгрупповой конкуренции за ресурсы окситоцин, по-видимому, делает нас щедрее к тем, кого мы причисляем к своей группе, зато повышает враждебность к членам других групп. По данным недавнего обзора, окситоцин “играет важнейшую роль в укреплении внутригрупповой любви и в оборонительной (но не наступательной) агрессии по отношению к членам других групп”¹⁴. Но и тогда, хотя окситоцин способствует эмпатии и щедрости к членам своей группы у испытуемых с дефицитом эмпатии, он, похоже, снижает щедрость у тех, кто генетически предрасположен проявлять ее. Согласно Кэролин Деклерк и ее коллегам, это логично с эволюционной точки зрения: “во избежание излишней податливости у просоциальных людей, от природы склонных к сотрудничеству, окситоцин заставляет их проявлять осторожность и даже игнорировать социальные намеки”, если есть опасность, что более эгоистичные члены группы могут воспользоваться их слабостью¹⁵.

Судя по всему, воздействие окситоцина зависит от генетической предрасположенности и внешних стимулов. Теоретически для генетической модификации это не проблема, поскольку очень многие черты возникают именно при взаимодействии генов и среды. Но из этого следует, что мы не можем усилить общий альтруизм и обострить чувство абстрактной справедливости, просто повысив уровень окситоцина или воздействовав на его рецепторы. Как подчеркивают Пауэлл и Бьюкенен, если Перссон и Савулеску видят моральное совершенствование в основном как способ решить глобальные проблемы, требующие участия и слаженных действий миллиардов людей, окситоцин как таковой – не самый перспективный кандидат, поскольку он способствует добрососедскому альтруизму и заставляет нас думать не о статистических человеческих единицах, а о конкретных людях¹⁶.

Другой способ подхлестнуть эмпатию биохимическими средствами – изменить соотношение тестостерона и кортизола. По данным исследований, высокий уровень тестостерона при низком кортизоле связывают с низким уровнем эмпатии, к тому же все знают, что мужчины (у которых в среднем тестостерон выше) склонны проявлять аффективную эмпатию меньше, чем женщины¹⁷. С этим связано и то, что у мужчин риск психопатии вдвое выше, чем у женщин, и чаще встречается аутизм¹⁸. Если прав Саймон Барон-Коэн, и то и другое предполагает дефицит эмпатии: психопатия – это дефицит аффективной эмпатии, а некоторые формы аутизма – когнитивной. Но пока что никакие химические вмешательства не помогают значительно усилить аффективную эмпатию при психопатии и когнитивную эмпатию при аутизме.

Поскольку и психопатия, и аутизм в высокой степени наследуются^{19, 20}, вероятно, когда-нибудь мы сможем приписывать эмбрионам соответствующий полигенный риск и отбраковывать те, у которых с большой вероятностью возникнут такие расстройства. Однако важно различать низкофункциональный аутизм, который может инвалидизировать человека и лишить его возможности жить самостоятельно, и синдром Аспергера, иногда называемый высокофункциональным аутизмом. Обычно синдром Аспергера не мешает жить вполне нормально, хотя такие люди часто чувствуют себя неловко в обществе, а их мышление и поведение говорят о высоком уровне систематизации (именно поэтому синдром Аспергера в прошлом объединяли с низкофункциональным аутизмом). При синдроме Аспергера можно сделать прекрасную карьеру в инженерном деле и программировании, где требуется скорее систематизация, нежели эмпатия²¹. Поэтому нет никаких особых оснований отбраковывать эмбрионы с потенциальным синдромом Аспергера.

Предположим, у нас есть надежный способ количественно оценить шансы, что из эмбриона получится человек, склонный к альтруизму и наделенный обостренным чувством справедливости. Принцип репродуктивного блага гласит, что родители должны отбирать из всех доступных эмбрионов те, из которых получатся дети с наибольшими шансами на наилучшую жизнь²². Принцип репродуктивного альтруизма требует, чтобы мы отбирали эмбрионы, которые в дальнейшем повысят благополучие тех людей будущего, с которыми наши дети будут взаимодействовать²³. Если альтруизм и чувство справедливости поспособствуют хорошей жизни будущего ребенка и с большой вероятностью подтолкнут его к тому, чтобы особенно хорошо обращаться с окружающими, тогда можно сказать, что оба принципа требуют от родителей отбирать те эмбрионы, из которых должны получиться дети, наделенные этими чертами в особой степени.

Но это не так.

Во-первых, каждый из нас таким образом подвергнет своего ребенка нешуточной опасности, если только все остальные не будут прибегать к генетическому усилению тех же моральных мотивов у своих детей аналогичным или взаимодополняющим образом. Такими качествами могут воспользоваться в своих интересах те, кто чуть менее сговорчив, нежели большинство (если их уловки останутся незамеченными), к тому же некоторые родители, вероятно, не станут генетически улучшать своих детей, и в совокупности это создаст большие сложности с коллективными действиями. Беда в том, что родители, решившие отказаться от генетических модификаций или воспользоваться чужими, отобрав эмбрионы по чертам, которые обеспечат их детям относительные преимущества, сделают моральное совершенствование крайне рискованной стратегией. Вероятно, поэтому Перссон и Савулеску считают, что некоторые формы морального совершенствования стоит сделать принудительными²⁴.

Однако с политической точки зрения обеспечить принудительные генетические модификации вряд ли удастся, а кроме того, неясно, как нам согласовывать свой личный выбор со всеми остальными таким образом, чтобы результат принес пользу обществу в целом. Чаще всего озабоченность вызывает то обстоятельство, что даже при гипотетически оптимальном распределении моральных черт повышенный альтруизм или обостренное чувство справедливости едва ли можно считать эволюционно стабильной стратегией. Стратегия считается эволюционно стабильной, если может сохраняться бесконечно долго в конкуренции с другими стратегиями в определенных условиях. Некоторые стратегии остаются стабильными в самых разных экологических нишах и в конкуренции с самым широким диапазоном других стратегий. Пример эволюционно стабильной стратегии: условная кооперация, она же реципрокный, взаимный альтруизм в биологии и “ты – мне, я – тебе” в политике. Эта стратегия остается стабильной не только в конкуренции со многими другими стратегиями и в самых разных условиях, но и у самых разных биологических видов^{25, 26}.

Одни из самых интересных экспериментальных способов проверить эту стратегию дают исследования в контексте турниров по дилемме заключенного. Эта простая игра была впервые описана в 1950 году, и ее название стало символом любой ситуации, когда сотрудничество принесет пользу всем участникам, однако каждый конкретный участник получит больше, если нарушит коллективный договор (подробнее см. в Приложении Б).

Специалисты по теории игр, которые изобрели дилемму заключенного, ссылались на экономические взаимодействия и военную стратегию. Однако эта игра настолько часто встречается во всем мире животных, что привлекла гораздо больше внимания, чем все другие игры (слово “игра” здесь термин, обозначающий стратегическое взаимодействие, при котором исход для всех определяется решениями каждого). В 1980 году Роберт Аксельрод и Анатоль Рапопорт организовали турнир, в ходе которого группе, состоявшей из научных светил в различных областях, предложили придумать разные стратегии, а затем посмотреть, какие из них окажутся эволюционно стабильными в расширенной игре в дилемму заключенного.

Оказалось, что, если игрок соглашается на кооперацию несмотря на действия всех остальных, эта стратегия отличается крайней нестабильностью и такого игрока очень легко победить. И понятно почему. Если в ходе эволюции появляется мутантная стратегия (в результате как буквальной генетической мутации, так и культурной инновации, например милитаристской религии), она быстро начинает эксплуатировать “безотказную” стратегию и либо напрямую уничтожает ее, либо вытесняет.

Прежде чем извлекать из этого какие бы то ни было уроки, касающиеся моральных улучшений, остановимся ненадолго на организации самого турнира по дилемме заключенного. Игра, для которой ученые должны были придумать стратегию, представляла собой просто матрицу выигрышей, соответствующую обобщенным условиям игры в дилемму заключенного. Игроки получали не годы тюрьмы и не денежное вознаграждение, а просто игровые очки. Например, обоюдное согласие на кооперацию приносило по три очка, а обоюдный отказ – по одному, тогда как в случае, если я соглашаюсь на кооперацию, а вы отказываетесь, я получаю ноль очков, а вы пять, и наоборот. Наглядное изображение этой таблицы представлено ниже.

В ходе турнира игра повторялась многократно, и организаторы сталкивали друг с другом самые разные пары стратегий. В принципе, количество возможных стратегий огромно, и на турнире были представлены сотни вариантов. Но мы можем упростить картину и свести все варианты к трем основным типам: последовательная кооперация, последовательный отказ или условная кооперация – когда игрок соглашается сотрудничать, если другой игрок согласился сотрудничать в предыдущем раунде, и отказывается, если другой игрок в прошлый раз отказался. Стратегия последовательного отказа лишает игроков колоссальных выигрышей от кооперации, однако при некоторых условиях может оказаться стабильной и более выгодной, чем стратегия последовательной кооперации. Если мы представим себе популяцию организмов или колонию бактерий в чашке Петри, нам станет понятно, что те, кто никогда не соглашается на кооперацию, размножаются и процветают за счет тех, кто соглашается на кооперацию при любых обстоятельствах.

Если игроки могут логически вычислить и запомнить, какие ходы делал противник в прошлом, если их в достаточной мере заботит будущее и если они играют против широкого диапазона других стратегий, наиболее эволюционно стабильной оказывается условная кооперация. Дело в том, что она позволяет игроку защититься от эксплуатации со стороны тех, кто последовательно отказывается от кооперации, и при этом пожинать плоды сотрудничества. Иногда это очевидно, особенно в упрощенной версии игры, которую мы описали.

Однако относительно недавние исследования по теории игр показывают, что у человека кооперация зависит не просто от взаимности. Это не вопрос максимизации долгосрочной выгоды, которой игрок в дилемму заключенного может ожидать, если совладает с сиюминутным искушением отказаться сотрудничать. Дело в том, что некоторым из нас нравится сотрудничать и мы готовы даже пожертвовать своими ресурсами и понести значительные потери, лишь бы примерно наказать “безбилетников”.

Лучший способ проверить эту идею – игра в общественное благо, очень похожая на дилемму заключенного (иногда ее даже схематически описывают точно так же). Простая ее версия такова: организаторы набирают 50 игроков и выдают каждому по 10 долларов. Затем игрокам сообщают, что все деньги, которые они положат на общий счет, будут немедленно удвоены и разделены поровну на всех участников. Если каждый игрок отдаст все 10 долларов, полученные изначально, он обретет 20 долларов – без всяких подводных камней. Но при этом каждый думает: “Если я ничего не отдам, а все остальные выложат по 10 долларов, у меня в конце игры будет 29 долларов 60 центов, ведь, когда я оставлю себе первоначальную сумму в 10 долларов, а остальные внесут все свои деньги на общий счет, я вдобавок к уже имеющейся у меня сумме получу 1/50 часть их удвоенного вклада (19 долларов 60 центов). Стало быть, мне выгоднее не отдавать ничего в надежде, что все остальные что-то отдадут” (подробнее см. в Приложении В).

Если игроки руководствуются исключительно своими интересами, а инвестиции анонимны, рациональная стратегия заключается в том, чтобы не давать ничего. Рассматривая ранние версии игры, исследователи убедились, что в случаях, когда доступная для инвестиций сумма достаточно скромна, а группы невелики, большинство инвестирует примерно половину изначальной суммы, кто-то не дает ничего, а кто-то вкладывает в общий котел все, что имеет. Когда игроков спрашивали, почему они решили пожертвовать примерно половину, они обычно отвечали: “Половина – это по-честному” или “Я бы, может, и дал больше, но не был уверен, что другие поступят так же”²⁷. Подобное поведение стало неожиданностью для тех, кто представлял себе людей как сугубых эгоистов, стремящихся лишь максимизировать собственную прибыль.

Задавшись вопросом, стабильно ли такое поведение, экспериментаторы начали повторять игру, чтобы выявить закономерность на основании большого числа раундов. Первоначальные эксперименты с повторением игры в общественное благо наводили на мысль, что в дальнейших раундах вклады должны уменьшаться. Некоторые экономисты считали, что игроки вырабатывали с опытом равновесную стратегию, позволяющую соблюсти собственные интересы²⁸.

Однако эта гипотеза показалась подозрительной тем, кто не считает эгоизм аксиомой. Мы наблюдаем проявления великодушия в повседневной жизни, и очень многие из нас явно жаждут справедливости, а также хотят сами казаться справедливыми, что было бы невыгодно, если бы мы на самом деле не ценили справедливость так высоко. Иначе зачем так стараться, чтобы помочь беззащитному человеку в чужой стране, и злиться на нахала, который влезает без очереди, когда остальные терпеливо ждут посадки на поезд или самолет? Зачем анонимно жертвовать на благотворительность? Да, щедрость часто проявляют публично, ведь это позволяет завоевать уважение, и наши мотивы нередко не так уж прозрачны. Кроме того, мы склонны к самообману и подчас убеждаем себя, что пошли на жертвы исключительно ради попавшего в беду друга или беззащитного чужака, а на самом деле отчасти нами движет расчет на вознаграждение. Но все это не имело бы смысла, если бы некоторые люди хотя бы иногда не были твердо уверены, что великодушие и справедливость – это хорошо.

Более того, в последнее время социологи проверили гипотезу эгоизма, добавив в игру в общественное благо с повторениями одну деталь. Экспериментаторы придумали механизм, который позволяет испытуемым во время игры выявлять и наказывать любителей дармовщины из предыдущих раундов. Механизм дает игрокам возможность разоблачить тех, кто в том или ином раунде вложил в общий котел совсем мало или вообще ничего, а затем штрафовать их. Если верить гипотезе эгоизма, никто не будет так поступать, если это не принесет пользы ему лично. Но на деле многие игроки, по-видимому, наказывали паразитов удовольствия ради, даже если сами несли при этом убытки. Нам и правда очень хочется, чтобы все было по-честному.

Некоторые теоретики экспериментальных игр называют склонность наказывать паразитов даже в ущерб себе в текущем раунде “моралистической агрессией” или “альтруистическим наказанием”²⁹. И в самом деле, когда испытуемых спрашивают, почему они во время того или иного раунда более или менее скооперировались, они часто говорят, что ими движет желание обеспечить честный результат и наказать тех, кто хочет поживиться за чужой счет.

Подобное поведение, а также его толкование самими испытуемыми позволяет с уверенностью заключить, что по крайней мере в маломасштабных играх в общественное благо со скромными ставками главная причина, по которой игроки не делают больших вкладов в общий котел, – желание избежать злоупотреблений со стороны паразитов.

Сэмюел Боулс и Герберт Гинтис для совокупности черт, проявляемых участниками многократных игр в общественное благо, а также обычными людьми в реальной жизни, ввели термин “сильная взаимность”. Сильная взаимность с моральной точки зрения богаче условной кооперации, которую ученые называют слабой взаимностью. Казалось бы, логично кооперироваться только в тех случаях, когда это делают остальные, причем прямо пропорционально той степени, в которой остальные соглашаются кооперироваться. Однако те, кто практикует сильную взаимность, сами инициируют кооперацию, стремятся ее усиливать и готовы наказывать тех, кто от нее отказывается, даже в ущерб самим себе. Боулс и Гинтис утверждают, что в ситуациях, когда кооперация выгодна для всех, большинство предпочитает, чтобы все в группе придерживались “честной” стратегии, и что такие предпочтения возникли в результате культурно-генетической коэволюции. Иначе говоря, большинство из нас в ходе эволюции превратились в сторонников сильной взаимности³⁰.

Как и большинство наследуемых черт, склонность к сильной взаимности проявляется в разной степени и у некоторых из нас отсутствует (у психопатов). Это делает способность к сильной взаимности хрупкой биологической адаптацией, которая легко может исчезнуть, если культурно-генетическая коэволюция пойдет в другом направлении в отдельных группах или у всего человечества в целом. Очевидно, что сильная взаимность – стратегия эволюционно стабильная, раз она оказалась устойчивее многих других стратегий. Но ее приверженцы рискуют тем, что их будут эксплуатировать сторонники слабой взаимности, которые в целом согласны кооперироваться, когда это делают все остальные, однако постоянно ищут возможностей поживиться за счет сторонников сильной взаимности. И это им удается, когда высоки затраты на слежку и в обществе принято доверять друг другу, поскольку тогда почти все остальные в популяции практикуют сильную взаимность.

Точно так же как очевидно, почему стратегия “всегда кооперироваться” вознаграждает паразитов, всегда отказывающихся кооперироваться, мы понимаем, почему сильная взаимность – хрупкая стратегия, подверженная инвазии со стороны слабой взаимности. И снова устойчивость стратегии зависит от способности игроков следить за поведением соперников и определять их тип даже в отсутствие какого-то четко наблюдаемого поведения. Если приверженец слабой взаимности проникает в общество, где преобладают приверженцы сильной взаимности, он может злоупотребить их доверием. Приверженцы слабой взаимности особенно опасны, поскольку в тех случаях, когда их мотивы неочевидны и остаются незамеченными, способны обманом вовлекать окружающих в кооперативные схемы, от которых получают непропорционально много выгоды. Если их стратегия распространяется посредством культурной или генетической эволюции (или и той и другой), сильная взаимность в дальнейшем пойдет на спад. Другими словами, если нам важно привить детям альтруизм и чувство справедливости (а это вполне логичные способы реализации сильной взаимности), следует остерегаться репродуктивных решений, которые этому помешают.

Если кто-то из нас будет выбирать детей, мотивированных придерживаться строгой версии стратегии сильной взаимности, мы рискуем сделать мир не лучше, а хуже, если только так же не будет поступать большинство или у наших детей не будет надежного способа выявлять и отсекать приверженцев слабой взаимности[15]. Именно поэтому попытки морально улучшить наших детей могут привести к коллективному саморазрушению. Перед нами пример патологического альтруизма³¹, когда некоторые родители, стремясь сделать мир лучше, невольно его ухудшают.

Опишем эту проблему иначе. Если каждый родитель будет следовать принципу репродуктивного блага, это может принести миру скорее вред, чем пользу, если только эти родители не будут жить среди приверженцев сильной взаимности и избегать отдельных людей или групп, которые придерживаются стратегии слабой взаимности или вовсе отказываются кооперироваться. К тому же принцип репродуктивного блага или принцип репродуктивного альтруизма вполне может потребовать, чтобы мы отбирали скорее альтруистичных или скорее эгоистичных детей в зависимости от того, какая стратегия преобладает в популяции и насколько легко находить и наказывать паразитов. Поэтому нельзя сказать с определенностью, что принцип репродуктивного блага или репродуктивного альтруизма требует создавать детей с высокоморальной мотивацией. Все зависит от того, что сделают другие родители в той или иной обстановке, а также какие стратегии преобладают в той или иной популяции сейчас и будут, вероятно, преобладать в дальнейшем.

Все это не опровергает принципы репродуктивного блага и репродуктивного альтруизма, а лишь демонстрирует важное следствие из них. Нужно тщательно изучить динамику общественного выбора, прежде чем теоретики и родители смогут перейти от моральных принципов к индивидуальным поступкам.

Джон Харрис в споре со сторонниками морального совершенствования утверждает, что отбор по чертам вроде эмпатии и другим источникам моральной мотивации, вероятно, ограничивает свободу, поскольку лишает нас способности совершать аморальные поступки³². Кроме того, он заявляет, что изменения моральной мотивации не делают нас более добродетельными – для этого надо еще исходить из правильных оснований в своих действиях³³.

Когда говорят, что моральное совершенствование ограничивает свободу, по-видимому, имеют в виду, что, раз мы не способны вести себя аморально, нас нельзя хвалить за хорошие поступки и порицать за плохие. Как гласит афоризм одного известного француза: “Похвалы за доброту достоин лишь человек, у которого хватает твердости характера на то, чтобы иной раз быть злым”[16]³⁴. А герой Фридриха Ницше Заратустра восклицал: “Поистине, часто смеялся я над слабыми, которые мнят себя добрыми, потому что у них бессильные руки!”[17]³⁵.

Однако неспособность поступать плохо, даже абсолютная, возможно, не лишает нас свободы. Дело в том, что мы отвечаем за то, чтобы считать себя психологически неспособными навредить невинному человеку. Если я делаю себя неспособным совершить поступок, который считаю ужасным, это отчасти лишает меня свободы поступить иначе, зато дает свободу достичь своих высших целей. Один из способов ослабить у себя способность делать то, что я считаю плохим, – так называемый психологический пакт Одиссея[18]. Нужно натренировать себя, чтобы делать то, что я считаю хорошим, было психологически проще, а то, что я считаю плохим, – труднее. Подобным же образом, если я покупаю лекарство или ввожу себе химическое вещество, которое мешает мне делать то, что я считаю плохим, или вообще исключает такую возможность, это либо дает мне свободу стремиться к целям, которые я особенно одобряю, либо лишает меня свободы, однако я сам стремлюсь к этому на моральных основаниях.

В конце концов, свобода – лишь одно из множества благ³⁶. Даже если свобода обладает какой-то особой внутренней ценностью, отчасти она дорога нам потому, что позволяет достичь более конкретных целей. В том числе, скажем, сохранить способность вести себя так, чтобы это оказалось полезным в будущем. Например, после того как я выпил несколько кружек пива в пабе, я прошу вас взять мои ключи от машины и спрятать, и тогда я не смогу сесть за руль пьяным. При этом я дал вам право ограничить мою свободу (в узком смысле, как ассортимент доступных вариантов в конкретный момент), но возразить здесь, безусловно, нечего, и можно сказать, что в долгосрочной перспективе моя свобода достичь целей, которые мне особенно дороги, только расширяется.

Тем не менее есть важное различие между взрослым, который биомедицинскими средствами улучшает себя так, как ему самому кажется лучше, и отбором или редактированием эмбриона, поскольку какой-то взрослый думает, что так из эмбриона с большей вероятностью получится человек с определенными моральными наклонностями. Однако, как и в случае всех прочих генетических модификаций, отсюда не следует автоматически, что мы, вообще говоря, ограничиваем свободу будущего человека. И уж точно не следует, что мы вредим его благополучию. Отнюдь нет.

Когда мы создаем ребенка, который с повышенной вероятностью будет хорошо обращаться с окружающими, мы как минимум открываем перед ним перспективы, каких у него в ином случае могло не быть – если есть причина полагать, что достаточно много других людей будущего тоже будут модифицированы подобным образом. Ведь, если мы психологически предрасположены нарушать договоренности, совершать импульсивные поступки и никогда не помогать незнакомым людям в обществе, где ждут противоположного, и наше поведение бросается в глаза, нам живется в целом хуже. Впрочем, остается еще сложный вопрос, стоит ли родителям отбирать эмбрионы с теми или иными наборами моральных качеств в обществе с разнородными моральными мотивами (которое, скорее всего, и возникнет при широком доступе к генной инженерии). На него невозможно ответить абстрактно. Ответ зависит от социальной динамики в каждый конкретный период. И он не нужен, чтобы опровергнуть утверждение Харриса, будто моральное совершенствование ограничивает свободу. Оно не обязательно ограничивает свободу. А если и ограничивает, против этого не всегда можно найти моральные возражения.

Более убедительный аргумент Харриса в споре с Дугласом, Савулеску и Перссоном состоит в том, что совершенствование моральных мотивов само по себе не улучшает моральные качества. Вероятно, если в популяции будет больше тех, кто руководствуется альтруизмом и стремлением к справедливости, это даст хорошие результаты. Но хорошие результаты не означают, что у нас будет больше хороших людей – в том смысле, что они совершают те или иные поступки по нравственным причинам.

Чтобы понять, почему так происходит, рассмотрим пример человека, который помогает незнакомцу просто потому, что ему это приятно, ждет похвалы от окружающих или верит в загробное воздаяние. Согласно общепринятым представлениям о морали, причины его поступков нельзя назвать нравственными, хотя у них хорошие результаты. Харрис полагает, что моральные суждения должны “иметь когнитивное содержание”³⁷, чтобы считаться настоящими моральными основаниями, а не просто импульсами.

Действительно ли основание должно иметь когнитивное содержание, чтобы считаться моральным, – вопрос спорный. Но предположим, что это так.

Если мы усилим предрасположенность к тем или иным моральным суждениям или повысим мотивацию, которая подталкивает нас к поступкам на основании таких суждений, это не избавит нас от моральных оснований. Как минимум это даст нам возможность формулировать моральные основания (с когнитивным содержанием), хотя и не гарантирует, что мы будем этим заниматься. Например, если вы от природы склонны жалеть страдающих животных, вы не только с большей вероятностью захотите им помогать, но и станете формулировать основания (и действовать соответственно), почему надо бороться с ужасными условиями содержания животных на многих фермах.

Харрис подметил одну важную вещь. Мотивы, подталкивающие нас совершать добрые поступки, не гарантируют, что мы будем совершать их по правильным причинам. Однако это не повод воздерживаться от того, чтобы морально совершенствовать себя и своих детей, а возможно, это даже довод за подобное вмешательство.

Отделить биологию от культуры очень сложно. Ведь все мы подвержены влиянию культуры, а культура – порождение психологических черт, которые отсеиваются и формируются эволюцией. Люди умеют читать книги, а павлины – нет не потому, что у павлинов нет доступа к интернету или публичным библиотекам. Просто у павлинов нет физической возможности пользоваться нашими социальными инновациями, в том числе школьным образованием. Мы вид глубоко культурный, и даже создаваемые нами артефакты можно считать продолжением нашего фенотипа³⁸: инструменты для строительства домов, социальные нормы, определяющие, кого считать привлекательным половым партнером, подвержены дистанционному влиянию генов. Культура – это отчасти продолжение биологии. А еще она формирует нашу биологию, влияя на то, какие гены сумеют попасть в будущие организмы.

Тем не менее, вероятно, стоит сохранить понятийное различие между культурными и генетическими факторами, влияющими на людей, признавая, что оба типа играют важную роль и что генетика и культура эволюционируют совместно.

Центральный вопрос в дебатах о моральном совершенствовании состоит в том, улучшат ли человеческую природу те культурные инновации и биологические вмешательства, которых мы ожидаем в ближайшем будущем. Начнем обсуждение с того, по каким причинам некоторые философы стоят за моральное совершенствование. Стремительно растет вероятность, что быстрое распространение технологий позволит небольшой группе причинить огромный вред множеству других людей. И главный вопрос – как это предотвратить.

Дуглас, Савулеску и Перссон утверждают, что нам нужно активно исследовать способы генетически или биохимически менять себя и своих детей, чтобы решить глобальные проблемы коллективных действий, требующие, чтобы большое число людей вносило небольшой вклад. Пауэлл и Бьюкенен убедительно показали, что нам следует улучшать себя биомедицинскими средствами при условии, что эти процедуры безопасны, а коллективный вред минимизирован. Они не против генетических модификаций как таковых. Однако они сомневаются, что это поспособствует повышению морали в той же мере, что и традиционные методы воздействия на мораль через институты. Пауэлл и Бьюкенен утверждают, в противовес Перссону и Савулеску, что, если мы хотим улучшить моральную мотивацию, нам нужно в первую очередь модифицировать не эмбрионы, а институты.

Дебаты вокруг морального совершенствования начались с опасений, не придется ли спасать человечество от очень плохих результатов. Основная идея такова: надо искать способы повышать нашу готовность чуть больше жертвовать своим благополучием, даже если это противоречит нашим сугубо эгоистическим интересам, ради решения более масштабных проблем коллективных действий – от борьбы с распространением ядерных вооружений до создания коллективного иммунитета от инфекционных болезней.

В обществах, где политические лидеры в той или иной степени ответственны перед своими гражданами, законы работают только тогда, когда их повсеместно поддерживают. А близорукие или апатичные граждане поддерживают законы менее охотно, чем дальновидные и альтруистичные, если эти законы налагают на них значительные издержки ради долгосрочной коллективной пользы. Решения проблем на уровне институтов помогают лишь при условии, что у тех, кто формирует эти институты, есть соответствующая мотивация.

Прежде чем обсуждать критику идей Перссона и Савулеску со стороны Пауэлла и Бьюкенена, хотелось бы подчеркнуть, что не все явления, которые Перссон и Савулеску считают проблемами коллективных действий, подпадают под эту категорию. Например, они совершенно справедливо утверждают, что предотвращение стремительных климатических изменений и распространения ядерных вооружений – это проблемы коллективных действий, однако заблуждаются, считая, что сюда относится и проблема глобального имущественного неравенства³⁹. Почему возникает имущественное неравенство, вопрос спорный, а кроме того, ученые не пришли к согласию, что считать злом – неравенство как таковое или лишь нищету.

Среди экономистов распространено мнение, что нищета и имущественное неравенство вызываются плохим функционированием институтов и другими переменными. Однако нет правил без исключений, и богатые страны обычно не делают бедными другие государства. Нищета – норма в человеческой истории, и скорее нужно разобраться, откуда берется богатство, в том числе и большой разрыв в уровне благосостояния, порожденный экономическим ростом⁴⁰. В целом принято считать, что недавний экономический рост вызван официальными и неофициальными институтами, развивавшимися на протяжении столетий. Эти институты, как правило, включают в себя частную собственность, беспристрастное правосудие и популяцию людей, которые разделяют нормы и ценности, укрепляющие доверие и снижающие расходы на коммуникацию⁴¹. Кроме того, институты могут формировать черты популяции через культурно-генетическую коэволюцию, которая, в свою очередь, побуждает людей создавать более или менее богатые общества⁴².

Оставим в стороне причины имущественного неравенства между странами и в пределах одной страны. Неравенство – не та проблема, для решения которой у всех нас есть разумные основания, независимо от моральных воззрений. Конечно, большинство считает, что крайняя нищета – это плохо, и многие готовы что-то сделать, дабы ее преодолеть, однако имущественное неравенство и нищета – разные вещи, и некоторые философы считают, что излишнее внимание к неравенству лишь отвлекает от того, что действительно важно: иметь достаточно⁴³.

Наконец, стоит подчеркнуть: даже если бы мы ставили перед собой цель просто уменьшить нищету в других странах, проблема не в том, что большинство из нас не готово что-то с этим делать, а в том, что мы на самом деле не знаем, что делать. Уже для всех очевидно, что триллионы долларов, которые европейцы пожертвовали на развитие Африки южнее Сахары в рамках продовольственной помощи, породили лишь больше голодных ртов, поскольку привели к взрывному росту населения. После многочисленных неудачных попыток военного вмешательства США и Великобритании в дела на Ближнем Востоке многие начали понимать, что в действительности мы не знаем, как экспортировать институты, способствующие эндогенному экономическому росту. Как заключает Грегори Кларк в своем великолепном труде по всемирной истории экономики: “История показывает… что у Запада нет модели экономического развития, которую он мог бы предложить бедным странам мира. Не имеется простого экономического рецепта, который бы гарантировал экономический рост”[19]⁴⁴.

Тем не менее очевидно, что многие глобальные перемены, о которых пишут Перссон и Савулеску, – скажем, распространение инфекционных болезней – это проблемы коллективных действий, в решении которых все мы заинтересованы. Многие из этих проблем требуют, чтобы каждый из нас принес свою долю жертв или поддержал меры, вынуждающие нас приносить жертвы. Хотя Пауэлл и Бьюкенен одобряют исследования биомедицинских моральных модификаций, они считают, что тех коллективных целей, о которых говорят Перссон и Савулеску, скорее удастся достичь посредством культурных моральных модификаций.

Согласно Пауэллу и Бьюкенену, современная светская мораль создала нормы и институты, которым свойственна “инклюзивистская аномалия”: изначально мораль служила для того, чтобы предельно повысить генетическую приспособленность и поощрить слабую взаимность, однако затем она была расширена и охватила людей уязвимых, неспособных взаимодействовать с остальными на равных условиях. Когда-то эволюция сформировала моральные нормы и моральные эмоции, чтобы облегчить координацию между членами малых групп, скажем, во время охоты или войны. Но тысячелетия спустя произошел примечательный перелом.

В последние столетия, как подчеркивают Бьюкенен и Пауэлл, сфера морали заметно расширилась. Этот процесс начался еще в эпоху Просвещения и достиг кульминации, когда начали распространяться институты, созданные в ХХ веке между двумя мировыми войнами, а также идеи политического равноправия внутри стран и универсальных прав человека в мировом масштабе. По Пауэллу и Бьюкенену, “современная человеческая мораль значительно более инклюзивна и менее стратегична, чем предсказывают эволюционные теории морали”⁴⁵. Одна из самых поразительных черт “инклюзивистской аномалии” состоит в том, что официальные законы и неофициальные нормы наделяют правами не только людей разных рас и религий, но и животных, которые не способны на ту взаимность, какой можно ожидать от людей. Такие идеалы не всегда претворяются в жизнь, к тому же они, безусловно, очень хрупки. Однако с антропологической точки зрения Бьюкенен и Пауэлл правы.

Спор идет о том, смогут ли такие институты и дальше развивать нашу способность к кооперации, как надеются Перссон и Савулеску, или же мы достигли своего предела. Пауэлл и Бьюкенен относятся к нашим институтам с осторожным оптимизмом, тогда как Перссон и Савулеску думают, что нам, вероятно, необходимо генетически модифицировать своих детей, чтобы сделать их лучшими людьми. Пожалуй, это вопрос эмпирический, и раскол не так глубок, как кажется: и те и другие считают, что нужно проводить дальнейшие исследования, прежде чем пытаться морально совершенствовать детей биомедицинскими методами.

Некоторые отмечают, что маятник качнулся в сторону более трайбалистских политических структур. Кого-то это пугает, однако главная проблема в том, смогут ли разные группы кооперироваться между собой по вопросам, беспокоящим обе стороны. Цель морального совершенствования – решить общие задачи, которые не по плечу отдельному человеку либо стране, например, сдерживать распространение заразных болезней или ядерного оружия. Остается открытым вопрос, как нашим потомкам лучше поступать, чтобы укреплять кооперацию на приемлемых для всех условиях: менять своих детей или свои политические институты. Очевидным кажется ответ “и то и другое”, но на самом деле пока непонятно.

Пожалуй, самое важное, что мы можем делать для появления в будущем людей с сильной моральной мотивацией, – информировать потенциальных родителей, как полезно для человеческих институтов иметь в популяции приверженцев сильной взаимности и как такие люди рискуют стать жертвой эксплуатации со стороны приверженцев слабой взаимности и людей с крайне низким уровнем эмпатии. Нет никаких гарантий, что родители к этому прислушаются. Но если мы не разберемся в социальной динамике своих моральных предпочтений и в плюсах и минусах манипуляций со своей биологией, биомедицинские моральные модификации, скорее всего, не помогут нам сделать наших потомков лучше и добрее.

Самой красивой богиней в греческом пантеоне была Афродита. Ее часто изображают обнаженной и почти всегда – в сопровождении Эрота, бога сексуального желания. Красота и секс во многих культурах тесно связаны, ведь наше эстетическое чувство, если верить Дарвину, во многом связано с тем, как эволюция научила нас показывать себя и оценивать потенциальных партнеров.

Актеры кино и телевидения недаром так хороши собой, и недаром голоса дикторов радио и ведущих подкастов так ласкают слух. Когда мы любуемся прекрасным лицом и слушаем соблазнительный голос, это повышает настроение и, похоже, придает убедительности тому, что до нас хотят донести. Психологи давно знают, что для большинства из нас относительно низкий голос и рост выше среднего ассоциируются с властью и силой, особенно у мужчин. Причины этого канули в бездну эволюционной истории, но факт остается фактом: мы любим быть в обществе красивых людей и слушать красивые голоса.

Чтобы выглядеть красивыми, люди идут на большие жертвы. Мы тратим деньги и время на фитнес, одежду, пластические операции, прически и косметику. Мы удаляем неудачные фотографии и применяем фильтры, чтобы наши лучшие фото выглядели еще лучше. Кроме того, очень многие лгут, когда указывают свой рост, вес и возраст в приложениях для знакомств. Мы лжем себе и другим, чтобы заявить миру: мы прекрасны (или хотя бы не уродливы).

С одной стороны, эстетические модификации могут сделать нас честнее: меньше несовершенств – меньше придется лгать. С другой стороны, красота – понятие относительное, и если эстетические модификации будут доступны всем, это станет коллективным поражением, поскольку изменит лишь картину в среднем либо же просто приблизит всех к новому среднему. А если улучшение внешности потребует затрат или окажется, что редактировать эмбрионы, чтобы сделать будущих детей физически красивее, так или иначе рискованно, возможно, дело того и не стоит. Лучше тогда просто игнорировать эстетические соображения, выбирая, какими будут наши дети.

С тех самых пор, как Дарвин обнародовал свою теорию, биологи связывают наше чувство прекрасного с теми украшениями, которые мы приобрели в ходе эволюции, чтобы демонстрировать и оценивать во время ухаживания. В “Происхождении человека” Дарвин живо описывает, как красота эволюционирует благодаря тому, что самки выбирают партнеров:

Затем Дарвин обобщает свои аргументы на другие виды, которые размножаются половым путем, включая людей:

Этим примечательным пассажем Дарвин подводит итоги рассуждениям о том, что определенные черты, которым мы придаем такое значение, возникли в результате полового отбора, а не передались просто потому, что помогали находить пищу, обороняться от хищников или противостоять паразитам. Иными словами, Дарвин считает красоту плодом полового, а не естественного отбора[21] и наделяет животных эстетическим вкусом.

Дарвин был убежден: самки многих видов выбирают самцов, наделенных чертами, которые они считают эстетически красивыми, а не просто полезными. Согласно биологу и математику Рональду Фишеру, черты, передающиеся благодаря половому отбору, нередко сначала были честными сигналами о свойствах вроде здоровья³. Однако, утверждал он, черты, которые исходно ценились как честные сигналы успеха в конкретной среде, могут начать поощряться самками независимо – просто потому, что самки находят эти черты привлекательными, даже если те перестают о чем-либо свидетельствовать. Гипотетический пример – яркое пятно у птицы, которое сигнализирует, что она умеет находить особые питательные вещества, необходимые для поддержания здоровья. Если самки предпочитают яркие цвета, много поколений спустя это предпочтение может оказаться настолько сильным, что заставит самцов приобретать в ходе эволюции все более экзотическое оперение. У многих птиц возникли брачные танцы, исполняемые в особых изысканных шалашах, которые самец строит исключительно для того, чтобы соблазнить самку. Вероятно, строительство шалашей изначально позволяло самцам показать самке, что они способны ее защитить⁴. Однако и цвет, по-видимому, не менее важен, чем само сооружение. Например, австралийские шалашники тщательно украшают свои постройки ярко-синими предметами, чтобы привлечь самок, которым это кажется красивым. Другие шалашники устраивают не менее красочные декорации. Неизвестно, для чего это делалось изначально[22], но теперь предпочтение, которое самки отдают подобным демонстрациям, кажется примером так называемого фишеровского убегания, полового отбора, вышедшего за рамки логики: краски становятся все ярче, а сооружения все экзотичнее.

У людей примером такого бесконтрольного полового отбора можно считать рост мужчины. Женщины предпочитают рослых мужчин, точнее тех, кто выше среднего, а не рекордно высоких^{6, 7}. Вероятно, когда-то рост был честным показателем физических способностей, признаком хорошего охотника или воина, который в силах отбиться от врагов, но сейчас это пример фишеровского убегания (хотя, конечно, где нам тягаться с павлиньим хвостом и гнездом шалашника).

Напротив, симметричное лицо, эстетически предпочтительное и для мужчин, и для женщин, служит честным сигналом низкой мутационной и паразитарной нагрузки и низкого окислительного стресса. Мутации накапливаются с каждым поколением и в отсутствие очищающего отбора могут привести к значительной утрате приспособленности[23]. И в самом деле, согласно Джеффри Миллеру, “половое размножение, вероятно, возникло как способ смягчить вред, наносимый мутациями”⁸. Уильям Гамильтон предполагал (и Миллер соглашается с ним), что половое размножение в ходе эволюции по крайней мере отчасти служило защитой от паразитов: поскольку генетическая колода тасуется с каждым поколением, наша иммунная система поспевает за эволюцией смертоносных микробов⁹. И целый ряд авторов связывает асимметрию лица и преждевременное старение с окислительным стрессом, который возникает, когда при клеточном метаболизме выделяются свободные радикалы¹⁰. Если хотя бы одна из этих гипотез верна, черты, которые мы находим красивыми, в какой-то степени говорят о генетическом здоровье.

Однако Амоц Захави, как известно, предположил, что пышные украшения вроде павлиньих хвостов и гнезд шалашников – это дорогостоящие сигналы, говорящие о приспособленности, а не о стихийных эстетических пристрастиях самок¹¹. В сущности, дорогостоящие сигналы показывают: самец настолько силен, что может позволить себе даже досадное бремя в виде ненужного оперения или габаритов, уже мешающих нормально охотиться. Если Захави прав, даже фишеровское убегание возникает не по чьему-то капризу, а красота – понятие не произвольное. Черты, которые мы считаем красивыми, могут быть честными сигналами о скрытой приспособленности.

Дарвин и его современные сторонники с этим не согласны¹². По представлениям Дарвина, половой отбор нередко отходит настолько далеко от естественного, что способен привести к гибели вида. Красота может быть ложным сигналом, а может быть просто чертой, которую самки почему-то сочли привлекательной, даже если изначально она указывала на скрытое генетическое качество.

Почему же происхождение красоты так важно для этики генетического совершенствования?

Во-первых, каково бы ни было происхождение стандартов красоты, в рамках того или иного вида они достаточно универсальны, даже если различаются у разных подвидов¹³.

Во-вторых, как уже говорилось, нередко красота заметно коррелирует с общим состоянием здоровья и жизнеспособностью (низкая мутационная и паразитарная нагрузка и так далее). А значит, некоторые эстетические модификации способны улучшить наше здоровье. Верно и обратное. Если улучшить здоровье, например отредактировать или отбраковать вредоносные мутации, это повысит и нашу эстетическую привлекательность: скажем, лица у нас будут симметричнее или мы станем умнее, а это находят привлекательным и мужчины, и женщины.

Наконец, если красоту создала эволюция, это прямо указывает, что некоторые виды эстетических модификаций могут быть опасны для коллектива, хотя имеют смысл для индивида. Фишеровское убегание – яркий пример того, как индивидуальный выбор противоречит коллективному благополучию. Он может усилить как черты, полезные для всех (интеллект или доброту), так и черты, полезные для каждого, но вредные для всех (хвост павлина или рост мужчины в ущерб здоровью).

Когда родители создают детей преднамеренно (а не рожают их как случайный побочный продукт секса), они обычно задумываются не о том, какие черты повысят репродуктивный потенциал их ребенка, а о том, какие черты сделают его счастливым[24]. Естественно, есть некоторая корреляция между плодовитостью и привлекательностью, поскольку наши сексуальные аппетиты и предпочтения в поиске партнеров в ходе эволюции приучили нас искать черты вроде здоровья, силы и интеллекта, которые повышают вероятность, что наши дети выживут и размножатся. Но эта корреляция несовершенна. Отчасти потому, что фишеровское убегание способно разорвать связь между красивым и полезным (или способствующим счастью). А еще – поскольку брачный рынок ограничивает наш выбор значительно сильнее, чем клиники ЭКО, и то, что мы находим привлекательным в партнере, может отличаться от того, что, по нашему мнению, пригодится нашим детям.

В клиниках ЭКО женщины, по-видимому, выбирают те черты, которые, как они считают, помогут их детям процветать в жизни. Женщины, как и мужчины, много думают о физической красоте, но ценят ее меньше, чем интеллект и характер. Подтверждение можно найти в разных источниках, в частности – если при анкетировании спросить, какие черты ценят респонденты в долгосрочных сексуальных отношениях и какими хотят видеть своих детей. Кроме того, можно проследить закономерности выбора партнеров в приложениях для знакомств и изучить, какие черты ценят женщины, когда просматривают каталог банка спермы. Как любят говорить экономисты, поступки выдают предпочтения.

Предварительные данные показывают, что и мужчины, и женщины ценят в постоянных партнерах доброту, привлекательность, легкость характера и интеллект¹⁵. По некоторым параметрам, например по интеллекту и легкости характера, женщины, похоже, считают мужчин все более привлекательными вплоть до уровня примерно 90-го процентиля[25] в популяции, из которой они выбирают. Далее привлекательность выходит на плато и даже в некоторой степени снижается. Вероятно, это пороговые эффекты. Излишне добрых людей подчас считают недостаточно амбициозными, а особенно умных – не приспособленными к жизни в социуме.

Согласно одному недавнему исследованию, когда женщины выбирают доноров спермы, их очень заботит образование и в меньшей степени – доход. Образование и доход, предположительно, говорят об интеллекте и социальном успехе¹⁶. Кроме того, женщинам важна внешность донора, однако интеллект и личные качества интересуют их не так сильно. Поскольку мужчины значительно реже ищут донорские яйцеклетки, аналогичных данных по мужчинам у нас нет. Тем не менее мы знаем, что при поиске долгосрочных отношений мужчин заботит, чтобы женщина выглядела молодо, но еще им важны признаки общей приспособленности вроде интеллекта и доброты¹⁷, которые с большой вероятностью обеспечат социальный успех в разных обстоятельствах[26].

Но не все, что мы находим привлекательным в партнере и что надеемся увидеть у своих детей, так уж безобидно. Одни виды эстетических модификаций могут принести вред самому обладателю, другие – всей популяции, а третьи окажутся полезными для своих обладателей, но вредными для тех, кого не модифицировали, то есть приведут к искусственному неравенству.

Вспомним, что когнитивные улучшения могут приносить некоторую пользу и тем, у кого их нет. Дело в том, что умные люди с большей вероятностью изобретут новые технологии и создадут процветающие сообщества, поскольку в среднем более терпеливы и склонны к сотрудничеству. Высокий средний интеллект надежно предсказывает процветание страны, а это хорошо для всех, пусть даже когнитивное неравенство окажет некоторое отрицательное воздействие на отстающих. Трудно сказать наверняка, но может статься, что издержки неравенства будут компенсированы совокупными непредусмотренными положительными последствиями для тех, у кого когнитивные способности окажутся ниже среднего.

Эстетические модификации, пожалуй, имеют меньше шансов привести к совокупным положительным последствиям для общества. Выше какого-то уровня эстетические улучшения, вероятно, окажутся бессмысленными в масштабах популяции – и даже концептуально невозможными, если красота подчиняется нормальному распределению, ведь тогда, чтобы у кого-то ее было много, у остальных ее должно быть меньше.

А значит, хотя определенные эстетические модификации способны и сделать человека красивее, и повысить благополучие общества, мы можем достичь потолка количества и разнообразия. Выше этого потолка “больше” не значит “лучше” и по упомянутым причинам может нанести урон обществу. Стало быть, эстетические модификации – это, если можно так выразиться, феномен Черной Королевы, отсылающий нас к тому эпизоду в “Алисе в Зазеркалье”, где Алиса обнаруживает, что, как бы быстро она ни бежала, она остается на месте относительно Черной Королевы и всех остальных²⁰.

Следовательно, есть, в принципе, веские причины регулировать эстетические модификации, как только они достигнут порога, когда дальнейшее улучшение станет всего лишь дорогостоящим способом поспеть за средним, все время ползущим вверх. Роберт Франк утверждал, что иногда налогообложение или запрет дорогих товаров и услуг вроде косметической хирургии приносят пользу не только тем, кто не может их себе позволить, но и тем, кто может²¹. То же самое можно сказать и об эстетических генетических модификациях. Ведь, если каждый сможет свободно претендовать на статусное благо, все мы поймем, что проще и лучше обходиться без него, и будем только рады ограничениям при условии, что они будут осуществимыми и действенными.

Предположим, мы будем отбирать только высоких сыновей и красиво сложенных дочерей, поскольку знаем, что эти черты считаются сексуально привлекательными для потенциальных партнеров и с большой вероятностью повысят социальный статус наших детей. Вероятно, мы станем так делать, поскольку общепризнанно красивые мужчины и женщины больше зарабатывают[27] и сексуально привлекательнее, чем обладатели заурядной внешности, при прочих равных условиях. Легко себе представить, что при модификации этих черт повысятся и стандарты предпочтений. Рональд Фишер показал, что гены, кодирующие черту, которая подвержена половому отбору, скорее всего, связаны с генами, вызывающими предпочтение этой черты у противоположного пола²³. В тех условиях, в которых мы живем сегодня, очень высокие люди чаще получают травмы суставов (поскольку им приходится носить большой вес) и страдают заболеваниями сердца (поскольку у них выше отношение массы тела к массе сердца). А у женщин с большой грудью больше вероятность повредить спину, и к тому же они вынуждены носить дополнительный вес, не приносящий пользы (размеры и красота груди никак не влияют на лактацию, это черта, которая подвержена исключительно половому отбору).

Итак, у нас есть причины предотвращать эстетическую гонку вооружений за счет регулирования, однако существуют сильные аргументы в пользу того, чтобы дать полную свободу эстетическому совершенствованию посредством генетического отбора.

Во-первых, некоторые эстетические статусные блага имеют верхний предел. Что касается фигуры, мужчины во всех культурах считают привлекательным примерно одно и то же соотношение талии и бедер у женщин, а женщины – примерно одно и то же соотношение плеч и талии у мужчин²⁴. Что касается лица, и мужчин, и женщин привлекают симметрия и средние размеры черт²⁵. Если эти стандарты достигнуты, другие пропорции тела и еще более строгая симметрия лица уже не добавляют привлекательности. Даже эстетические черты, представляющие собой, по-видимому, чисто статусные блага, – например, красивые изгибы у женщин и рост выше среднего у мужчин – могут и не привести к бесконечной гонке вооружений, если окажется, что дальше какого-то предела их невозможно модифицировать без вреда для здоровья. Отбор эмбрионов всегда сопровождается взвешенными размышлениями, которые едва ли можно сравнить с животным влечением, как при ухаживании. Скорее всего, родителей будут больше беспокоить физическое здоровье и ментальное благополучие будущих детей, а не какие-то внешние черты.

Во-вторых, обычная пластическая хирургия инвазивна и дорого обходится, а некоторые генетические модификации, вероятно, избавят от необходимости подвергаться определенным эстетическим вмешательствам. При повышении дохода многие начинают тратить больше денег на пластические операции, чтобы избавиться от морщин, на отбеливание зубов и на краски для волос, чтобы скрыть седину. Генетические модификации рано или поздно станут безопаснее и дешевле косметических процедур, ведь они замедлят старение и отложат появление седины и морщин, а также потерю мышечной массы. Кроме того, они смогут создать текстуру волос и форму носа, которые нравятся всем, а значит, не понадобятся ни дорогостоящие средства для ухода за волосами, ни опасные пластические операции. Таким образом, генетические модификации снизят риск для здоровья и финансовые расходы, связанные с пластической хирургией, за которую людям будущего иначе пришлось бы платить.

В-третьих, некоторые черты, кажущиеся нам непривлекательными, вызваны вредоносными мутациями. Если мы сумеем отбирать или изменять эмбрионы, чтобы минимизировать вредные мутации (даже не связанные с теми или иными особенностями внешности), красота и здоровье могут стать побочным продуктом такого вмешательства, особенно у людей с относительно тяжелым генетическим грузом[28]. И когда этот порог будет достигнут, дальнейшие усилия по совершенствованию красоты (по крайней мере, конвенциональной) окажутся бесплодными для общества.

В-четвертых, в мире, где потокам информации ничего не препятствует, а медицинский туризм дешевеет, попытки регулировать эстетические модификации попросту провалятся. Родители, скорее всего, получат доступ к генетической информации об эстетических чертах будущего ребенка, даже если такая информация скрывается от них в конкретной стране или медицинской ассоциации. Многие уже ездят в ту же Мексику, чтобы сэкономить на косметической хирургии, которая для них недоступна в США, точно так же как ездят, скажем, в Индию, чтобы купить там почку и спасти себе жизнь. Нет оснований думать, что никто не будет так делать ради редактирования или отбора эмбрионов, учитывая, какие колоссальные преимущества это даст будущим детям.

Наконец, хотя социальные нормы не так уж сильно влияют на наш репродуктивный выбор, если мы его не афишируем, мы можем устанавливать правила, которые вынуждают делать выбор публично, а это подвергает людей социальному давлению со стороны работников здравоохранения и всех остальных, кто узнает об их решении. В дальнейшем чувство стыда заставит других родителей воздерживаться от легкомысленных или опасных эстетических модификаций.

По совокупности всех этих причин жесткие меры по запрету эстетических статусных благ, вероятно, окажутся недостаточными и неэффективными (по большей части). Но гарантировать это невозможно. А главное – законы, направленные против дорогостоящей гонки вооружений, могут лишь усугубить нечестное неравенство. С этим доводом мы уже сталкивались в предыдущих главах: регулирование действительно мешает некоторым людям получить доступ к определенным благам, однако ничуть не препятствует тем, кто уже обладает силой и властью. Это происходит за счет повышения относительной стоимости доступа и увеличения рисков, связанных с черным рынком. Если спрос на товар или услугу достаточно велик, чтобы породить черный рынок, регулирование, призванное принести пользу всем, нередко выгодно лишь власть имущим, у которых больше возможностей обойти правила, чем у людей не настолько богатых и влиятельных. И все же некоторое регулирование может оказаться действенным, особенно если оно недорого обходится, а выгода от нарушения не так уж велика.

Красота может свидетельствовать о генетическом здоровье, однако корреляция не очень строгая, и многие из нас ошибаются, когда оценивают людей по привлекательности. Как пишет Анджан Чаттерджи, “привлекательные дети кажутся умнее, честнее и милее, и их считают прирожденными лидерами”²⁶. Высокие мужчины в целом больше зарабатывают и производят впечатление более компетентных. Эта корреляция столь сильна, что те, кого считают влиятельными, – голливудские актеры вроде Тома Круза или политические лидеры вроде Уинстона Черчилля – в нашем воображении выше, чем в жизни²⁷.

Некоторые философы называют такого рода дискриминацию термином “лукизм”²⁸, что вызывает ассоциации с сексизмом и расизмом, то есть склонностью судить о человеке на основании усредненных черт его группы. Перенимать такую терминологию необязательно (и мы бы не советовали, поскольку слова “сексизм” и “расизм” и так затасканны), но так или иначе очевидно, что эстетическая дискриминация проявляется практически во всех сферах жизни. Иногда это оправданно – когда мы ищем сексуальных партнеров либо подбираем модель для журнала или актера для фильма. А иногда это ничем не обоснованная предвзятость – например, когда кого-то считают недостаточно компетентным, просто потому что у него большой нос.

Мы все в повседневной жизни полагаемся на эвристику и делаем обобщения на основании своего личного опыта. Эвристика и обобщения, касающиеся той или иной группы, нередко попадают в категорию стереотипов. Но вопреки тому, что нам внушают журналисты и представители академической элиты, многие стереотипы на удивление точны²⁹. Более того, действовать на основании стереотипов при отсутствии дополнительной информации – вполне рациональное решение, пусть и сомнительное с моральной точки зрения. Например, если кто-то идет тебе навстречу по темному переулку, ты гораздо сильнее испугаешься двадцатилетнего мужчины, чем шестидесятилетней женщины. В любом конкретном случае это может стать ошибкой, но подобные опасения основаны на опыте и подтверждаются статистической вероятностью – количеством молодых мужчин и пожилых женщин среди тех, кто совершает насильственные преступления. Статистические обобщения зачастую могут быть гносеологически надежными и морально оправданными способами сузить поле поиска сотрудников, сексуальных партнеров или членов спортивной команды.

Но иногда действовать на основании стереотипов морально плохо, даже если обобщение, лежащее в основе стереотипа, рационально оправданно. Это бывает, когда опора на стереотипы ставит членов отдельных групп в гораздо более затруднительное положение, чем в случае, если бы мы судили о них просто как об индивидах. Скажем, испуг от приближающегося в темном переулке молодого мужчины можно объяснить логически, и он морально оправдан. А вот эстетическая привлекательность как критерий компетентности при приеме на должность рентгенолога – нет. В случае эстетики трудно избегать неоправданных суждений. Но если учесть, к каким ужасным последствиям приводит постоянное осуждение только на основании внешности, у нас есть прочные моральные основания поощрять сострадание к тем, кого считают некрасивым.

Кроме того, мы должны защищать таких людей от вопиющей дискриминации в школе и на работе, культивируя нормы уважения, а при необходимости – внедряя и законные меры против определенных видов эстетической дискриминации. Отсюда не следует, что нужно требовать от компаний нанимать непривлекательных людей, чтобы рекламировать косметические товары, а работодатели не имеют права требовать от сотрудников соблюдения стандартов гигиены и опрятности. Однако нам, по-видимому, придется разрешить людям подавать в суд за дискриминацию, если у них есть убедительные данные, что их уволили или обошлись с ними плохо исключительно из-за внешности в тех случаях, когда красота – не критерий профессиональной пригодности.

И тем не менее, вероятно, самый действенный ответ на дискриминацию по внешности – дать родителям возможность отбраковывать эмбрионы с крайней степенью асимметрии и риском физических уродств. Иногда защитники прав людей с особыми потребностями подчеркивают, что такие меры не помогут решить основную проблему – избавиться от несправедливой дискриминации. В этом есть зерно истины. Иногда мы обязаны корректировать свою реакцию на человека, особенно если он не может повлиять на свою внешность или способности. Кроме того, нам нужно менять среду так, чтобы людям проще было в ней перемещаться, – скажем, ставить пандусы для инвалидных кресел. Но одно другого не исключает: мы можем учить толерантности и делать так, что станет труднее действовать исходя из своих предрассудков, и одновременно пользоваться генной инженерией, чтобы свести к минимуму личные и социальные затраты, связанные с инвалидностью³⁰.

Итак, всеобщий доступ к эстетическому совершенствованию можно сочетать с попытками воспитать сострадание и внедрением законов для борьбы с неоправданной эстетической дискриминацией. Но это не решает более фундаментальной проблемы: эстетическое неравенство – неотъемлемая часть человеческой жизни, в том числе оно будет и частью жизни людей будущего, когда технологии генетического совершенствования станут вездесущими.

Роберт Спэрроу утверждает, что родители, пытающиеся генетически улучшить своих детей, заставят расплачиваться за свой выбор тех, кто предпочтет этого не делать³¹. В случае эстетических модификаций это может означать, что эстетическое неравенство лишь усугубится. Но если только мы не будем считать наше нынешнее положение чем-то исключительным с точки зрения морали, можно обратить логику Спэрроу вспять и заявить, что, раз так, доступ к эстетическим генетическим модификациям должен получить каждый. Если неравенство усугубится, когда кто-то решит генетически улучшить своих детей, а кто-то решит этого не делать, это скорее довод в пользу того, чтобы все прибегали к модификациям, а не воздерживались от них. Разумеется, неравенство сохранится в обоих случаях. Однако неравенство – это не всегда несправедливость.

Если родители способны легко исправить, к примеру, низкий интеллект, инвалидизирующее заболевание или некрасивую внешность при помощи генной инженерии, но отказываются от этого из приверженности абстрактному эгалитарному принципу, это может стать аргументом против самого принципа, а не причиной ограничивать применение генной инженерии для эстетической (или любой другой) модификации. Отказ от применения генетической технологии, если она безопасна и дешева и к тому же вряд ли нанесет вред всей популяции, когда-нибудь, наверное, станет считаться преступной халатностью³². Уклонение от безопасной и благотворной генетической модификации, вероятно, будет приравниваться к отказу прививать своих детей от инфекций на том лишь основании, что не у всех на планете есть такая возможность.

Пожалуй, есть веские причины постараться, чтобы доступ к научным и медицинским инновациям был открыт для всех. Но это не означает, что, пока такие возможности не появятся у каждого, следует запрещать ими пользоваться тем, кому это по средствам.

Неравенство в доступе к благам будет всегда, и иногда это необходимое следствие налаженной работы рынка. В рыночной системе, где защищены частная собственность и свободный обмен, люди более состоятельные или более толерантные к риску покупают новые продукты первыми. Это дает возможность оценить безопасность продукта, а когда он станет достаточно дешевым благодаря массовому производству, получить его смогут и люди менее состоятельные или менее склонные рисковать. Нет принципиальной разницы, о чем идет речь: об автомобилях, одежде или процедурах генной инженерии. Неоспоримый с моральной точки зрения факт состоит в том, что из-за генной инженерии очень быстро проявится сильное неравенство способностей, а это обеспокоит общество не в пример больше, чем неравенство в доступе к дизайнерской одежде или экзотической пище. Неравенство в интеллекте или красоте может привести к усугублению дискриминации немодифицированных людей и в целом к тому, что способные станут сильнее презирать неспособных (если, конечно, это не смягчится благодаря моральному совершенствованию).

Поэтому (в числе прочего) есть все основания поддерживать распространение базового пакета технологий улучшения посредством государственных субсидий³³. Едва ли субсидирование полностью решит проблемы переходного периода, когда у кого-то будет доступ к технологиям совершенствования, а кто-то останется позади. Чтобы решить эту проблему, некоторые предлагают сделать все технологии улучшения доступными через государственную систему здравоохранения³⁴. Но если учесть, что технологические новинки (предположительно, запатентованные) будут слишком дорогими, чтобы их покрывало субсидирование, станет понятно, что предоставление доступа к ним сразу всем будет спорным во многих богатых странах и невозможным в бедных. Ведь при внедрении новых технологий существует баланс между инновациями и доступностью, а это, естественно, заставляет задать моральный вопрос, что именно должно стать приоритетным в каждом конкретном случае. Если давать богатым возможность инвестировать в продукты, которые в дальнейшем принесут пользу всем, это ускорит разработку и производство таких продуктов. Но если делать эти продукты доступными для всех, это, как правило, предполагает налоги на богатство или продуктивность, за счет которых субсидируется доступность тех или иных благ или процедур для всех остальных.

Если речь идет об эстетических модификациях, лишь совсем немногие решат, что стоит субсидировать всеобщую доступность к каждому новому открытию, позволяющему редактировать или отбирать эмбрионы ради создания красивых людей. Как мы уже знаем, в отличие от простейших эстетических улучшений, обычно коррелирующих с генетическим здоровьем, избыточные эстетические модификации, скорее всего, приведут к погоне за статусными благами относительной красоты. А в таком случае субсидии приведут к тому, что подобное вмешательство в масштабах всей популяции окажется бессмысленным, даже если доступ к базовому пакету эстетических модификаций можно оправдать с моральной точки зрения.

Когда Сократа приговорили к смерти за развращение молодежи и отрицание государственной религии, он попросил своего друга Критона принести жертву Асклепию, греческому богу медицины. Асклепий обладал даром исцелять и даже воскрешать людей, возвращать их из Аида на Землю. За это Зевс наказал Асклепия – вероятно, чтобы смертные были покорнее.

Мысль о смерти всегда приводила нас в ужас, а инфекционные болезни, пожалуй, вызвали больше страданий, чем все другие силы природы. Кроме того, инфекционные болезни влияли на общественную и политическую историю. В частности, когда итальянские купцы привезли из Азии в Европу чуму, фанатики обвинили евреев, что те насылают порчу на христиан. Из-за этого некоторые христиане, не знавшие о бактериальной природе болезни, принялись жечь еврейские поселения и убили десятки тысяч евреев из мести, веря, что те навлекли на них заразу своими гигиеническими ритуалами, защищавшими от болезни самих евреев¹. Инфекционные болезни вроде полиомиелита повлияли и на историю США. Когда европейцы прибывали в Новый Свет – начиная с Христофора Колумба в 1492 году, – они привозили с собой вирусы и бактерии, к которым у них был иммунитет, а у коренного населения нет. В число этих недугов входили бубонная чума, оспа и грипп. Эти болезни выкашивали местное население. А европейцы, в свою очередь, заражались от коренных жителей Америки сифилисом и привозили его в Европу. У европейцев сформировался сильный иммунитет против многих болезней благодаря торговле: они много лет контактировали с Ближним Востоком, Индией и Китаем и поэтому обменивались болезнями – и иммунитетом – с самыми разными популяциями по всему миру. А коренные жители Америки жили в географической изоляции почти двадцать тысяч лет, поэтому у них не было иммунитета против множества болезней, распространенных в Евразии и Северной Африке.

На протяжении истории обмен болезнями не просто следовал за торговлей и завоеваниями, но и сделал их возможными. Хотя до подтверждения микробной теории болезней в XIX веке мы, в сущности, ничего не знали о природе инфекций, в некоторых популяциях сложилось интуитивное представление о происходящем. Настолько, что армии неоднократно применяли примитивное биологическое оружие. Скажем, есть веские данные, что при наступлении Золотой Орды на крепость Кафу в Крыму монголы забрасывали за стену трупы умерших от чумы, чтобы передать болезнь и приблизить свою победу².

Эта глава начнется с обзора генетических модификаций, которые укрепляют иммунную систему и защищают от инфекций, а закончится размышлениями о том, к каким социальным последствиям приведет ситуация, когда родители смогут отбраковывать эмбрионы, чтобы снизить риск заболеваний, связанных с генетикой: от рака и ишемической болезни сердца до психопатии и шизофрении.

Из всех тем, затронутых в этой книге, совершенствование иммунитета, вероятно, ярче всего покажет, как совокупность решений, призванных улучшить благополучие индивида, может привести к распределению черт, неоптимальному для благополучия общества. Если все родители будут отбирать эмбрионы так, чтобы снабдить своих детей генами, обеспечивающими иммунитет против определенных микробов, специфических для местных условий, они рискуют непреднамеренно создать “иммуномонокультуры”, которые облегчат возможность микробам-мутантам выкашивать целые популяции. Вот как пишет об этом Крис Джинджелл:

Простой пример – серповидноклеточная анемия как генетическая черта. Если у ребенка только один аллель (вариант гена), кодирующий эту черту, он устойчив к малярии. Но если он унаследует одинаковые аллели от обоих родителей, это приведет к выработке аномальных кровяных клеток (в форме полумесяца), что чревато самыми разными медицинскими осложнениями. Согласно недавнему отчету Наффилдовского совета по биоэтике,

На самом деле у человечества уже есть опыт, когда создание монокультур приводило к гибели целой популяции. Мы никогда не имели возможности произвольно менять иммунную систему целой популяции, но производили селекцию сельскохозяйственных культур по нужным нам качествам, а в процессе создавали монокультуры, больше подверженные нападениям паразитов. История знает массу примеров. Пожалуй, самый известный – катастрофический ирландский картофельный голод в 1840-е годы, породивший новую волну ирландской иммиграции в США. Голод вызвало то, что сажали лишь один сорт картофеля, и поэтому микроб Phytophthora infestans с легкостью уничтожил весь урожай.

Многие биологи-эволюционисты утверждали, что половое размножение так распространено среди многоклеточных организмов во многом потому, что оно помогает бороться с инфекционными болезнями⁵. С этой точки зрения главное преимущество полового размножения – рекомбинация генов таким образом, чтобы каждый человек (или любой другой организм, размножающийся половым путем) имел какие-то шансы выжить при постоянной угрозе паразитарной инфекции. У всевозможных паразитов жизненный цикл значительно короче, чем у более сложных организмов. И те выработали два способа борьбы с паразитами: адаптивную иммунную систему и половое размножение. Вообще, хотя наша иммунная система гораздо сложнее, адаптивность свойственна даже иммунной системе бактерий. Система CRISPR, упомянутая в предисловии к этой книге, представляет собой главную часть иммунитета бактерий, предназначенного эволюцией для борьбы с паразитическими вирусами. Работа CRISPR заключается в том, чтобы распознать атакующий вирус-бактериофаг и, если удастся победить его, “запомнить” этот вирус в своей последовательности ДНК, чтобы использовать эту информацию, когда в дальнейшем придется отражать атаки или нейтрализовывать вирусы с похожей генетической структурой. Адаптивный иммунитет – мощное оружие, и без него бактерии и сложные организмы очень быстро оказались бы стерты с лица земли, если учесть, с какой скоростью способны эволюционировать паразиты вроде вирусов.

Половое размножение меняет все. Иммунная система бактерий может быть и сложной, и адаптивной, но вид, размножающийся половым путем, способен изобрести не в пример больше инструментов, которые войдут в арсенал их адаптивной иммунной системы. Бактерии размножаются гораздо быстрее нас (как и большинство паразитов), зато люди, размножаясь, быстрее достигают разнообразия, поскольку мы смешиваем половину наших генов с набором других генов в каждом поколении.

Биолог-эволюционист Мэтт Ридли сравнивает паразитов и иммунные системы сложных организмов с отмычками и замками⁶. Наша иммунная система вырабатывает различные лейкоциты, белые кровяные клетки, задача которых – находить паразитические вирусы и бактерии, убивать и хранить информацию о них в специфических антигенах, которые будут готовы атаковать, если тот же паразит когда-нибудь снова вторгнется в организм. Представим себе, что иммунные клетки – это замки, а паразиты – отмычки. Замки действуют лишь ограниченное время, поскольку паразиты быстро эволюционируют и постоянно создают новые отмычки, пока не подберут подходящую к нашим клеткам. Стоит им найти нужную отмычку к нужному рецептору, и они пускаются во все тяжкие. Половое размножение позволяет некоторым из нас опережать паразитов, которые эволюционируют, чтобы нас эксплуатировать[29].

Многие паразиты, вызывающие у нас болезни, стали нашими спутниками относительно недавно. Сельское хозяйство принесло с собой массу новых заболеваний, в том числе вирус гриппа, которым мы заразились от одомашненных птиц и свиней⁸. По словам инфекциониста Дороти Кроуфорд,

Черви-паразиты и бактерии, вызывающие холеру, тоже с большей вероятностью поражали оседлое население, а не охотников-собирателей, поскольку им нужна большая стабильная популяция. Многие из этих болезней так новы, что их возбудители едва ли чем-то для нас полезны (обычно нужно много поколений, чтобы выстроить взаимовыгодные отношения с микробами, которые поначалу были паразитами). Если мы генетически модифицируем своих детей так, чтобы у них не было рецепторов, через которые их могли бы атаковать возбудители гриппа или малярии, это, вероятно, принесет нам колоссальную пользу – и практически никакого вреда. Пока что.

В мире природы ничего нельзя сказать наверняка. Мы не знаем, чем нам будут грозить паразиты будущего, если учесть, насколько случайными бывают мутации, насколько непредсказуема миграция генов и насколько велика скорость эволюции микроорганизмов. И мы не знаем, что будет, если мы попытаемся избавить среду нашего обитания от всех потенциально опасных микробов. А значит, нам не следует менять геномы детей с прицелом на конкретный эволюционный путь микробов или людей. Вместо этого стоит взять пример с создателей вакцин от гриппа и строить компьютерные модели, чтобы предсказывать, как тот или иной микроб будет эволюционировать в ближайшем будущем. У микробов попросту слишком много генетических комбинаций и слишком активно взаимодействие видов, чтобы возможно было делать сколько-нибудь точные долгосрочные прогнозы.

Более того, даже если бы мы могли точно предсказать дальнейшую эволюцию микробов, это не дало бы нам оснований искоренить те из них, что способны причинить нам вред. Есть микробы, приносящие нам неоспоримую пользу, а есть такие, что отчасти вредят, но приносят и пользу, которая с лихвой этот вред компенсирует. Например, полезные бактерии лактобациллы живут в родовых путях женщин и покрывают кожу новорожденных, защищая младенцев от враждебных инфекций. Определенные штаммы кишечной палочки помогают нам переваривать сахара, которые иначе бродили бы в кишечнике (тогда как другие штаммы той же бактерии вызывают тяжелейшие заболевания). Можно сказать, что любые бактерии, которые нам не вредят, могут приносить пользу, вытесняя другие микроорганизмы. Но даже полезные бактерии способны причинить колоссальный вред, когда находят дорогу в те части организма, где им быть не положено, особенно в кровь или мочевыводящие пути. Вот почему идея, будто микробы бывают хорошие и плохие и можно спокойно истребить всех плохих и оставить только хороших, в корне ошибочна.

Пора извлечь урок из беспорядочного применения антибиотиков в первые несколько десятилетий после их открытия и начала массового производства. Стоило нам начать применять пенициллин, как появились резистентные штаммы. Александр Флеминг, открывший антибиотики, предупреждал о таком развитии событий. Он даже заявил, что “недальновидный человек, играющий с пенициллином, несет моральную ответственность за гибель того, кто не справится с инфекцией, потому что его организм резистентен к пенициллину”¹⁰. Широкое применение антибиотиков вызывает генерализованную устойчивость у бактерий, отчего лечение обходится дороже, а в некоторых случаях становится и вовсе невозможным. Так получается, поскольку устойчивые штаммы бактерий, способные пережить курс антибиотиков, размножаются и передают дальше гены, делающие устойчивыми и другие бактерии[30].

Однако помимо того, что возникает устойчивость, применение антибиотиков широкого спектра действия, убивающих много разных видов бактерий, приводит к гибели полезных микробов и нередко создает условия для размножения так называемых условных патогенов. К бактериям, которые прячутся в кишечнике, но нередко размножаются у больных после продолжительного приема антибиотиков, относится, в частности, Clostridium difficile. Она вызывает опасное для жизни воспаление толстого кишечника, а победить ее бывает очень непросто (лекарство все то же – антибиотики). Поэтому попытки извести все бактерии, чтобы вылечить конкретную инфекцию, чреваты тяжелыми последствиями. В некоторых случаях результат бывает даже хуже, чем без антибиотиков.

Наконец, у нас есть надежные данные, что отсутствие определенных паразитов провоцирует нашу иммунную систему принимать за непрошеных гостей собственные клетки и агрессивно их атаковать¹¹. Именно такова, по-видимому, природа некоторых видов аллергии и аутоиммунных болезней¹². Рассмотрим, к примеру, червей-паразитов – гельминтов. Обычно заражение гельминтами вызывает изнуряющую больного анемию, но в редких случаях приводит к смерти. Однако некоторые черви-паразиты, судя по всему, снижают риск аутоиммунных болезней и аллергий, если заразиться ими в детстве^{13, 14}. Дело в том, что с некоторыми паразитами люди эволюционировали совместно, и иммунная система заранее готова к инфекции. А если эти паразиты так и не появляются, иммунная система неадекватно реагирует на белки, которые воспринимает как паразитарные, хотя в действительности это наши собственные клетки. В некоторой степени аллергия – это избыточная реакция на безвредные белки, которые мы получаем с пищей (орехами, яйцами, молоком), а аутоиммунные заболевания – избыточная реакция на собственные клетки (которые организм воспринимает как чужеродных паразитов). Эти болезни – результат сочетания генетической предрасположенности и особенностей среды: отсутствие определенных микробов провоцирует неадекватную реакцию иммунной системы¹⁵.

Если контакт с определенными микробами на критических стадиях развития необходим для профилактики аутоиммунных атак, можно прийти к выводу, что нам следует сразу отказаться от генетических модификаций иммунитета. Однако это было бы поспешным решением, и на то есть несколько причин.

Во-первых, некоторые бактерии (но не все) стоит сохранить. Прежде чем решать, нужно ли менять иммунную систему наших детей, необходимо научиться делить все микроорганизмы в нашем окружении на мутуалистов, комменсалов и паразитов. Большинство бактерий, с которыми мы взаимодействуем, – комменсалы, то есть они получают выгоду от нас в виде предоставляемых нами пищи и убежища, но сами не приносят нам ни пользы, ни вреда. С некоторыми бактериями мы состоим в отношениях мутуализма, то есть они приносят нам пользу, например расщепляют сложные сахара, которые мы не можем усвоить, и синтезируют витамины. А вот паразитические бактерии вызывают у нас болезни, то есть получают выгоду за наш счет. Нам нужно крайне осторожно применять вакцины и генетические модификации, чтобы не навредить колониям комменсалов и мутуалистов, однако у нас есть все причины обеспечивать себе и своим детям защиту от паразитов, вызывающих, например, холеру или бубонную чуму и не приносящих ни малейшей пользы.

Во-вторых, раз многие микробы приносят нам как пользу, так и вред, у нас есть два варианта. Нам следует либо воздержаться от модификаций иммунной системы, либо изменить ее так, чтобы для нормальной работы ей не требовалась стимуляция микробами. Скажем, хотя заражение некоторыми видами червей-паразитов снижает риск развития аутоиммунных заболеваний, ничего неизбежного тут нет. Можно или обеспечить присутствие этих паразитов, или изменить иммунную систему, эволюционировавшую совместно с этими червями, таким образом, чтобы она и без их воздействия воздерживалась от атаки на собственные клетки нашего организма.

Естественно, такая стратегия может быть опасной, если не выяснить, каковы будут долгосрочные последствия подобных иммуномодификаций. Однако вред, который иммуномодификации могут нанести на уровне индивида или популяции, – отнюдь не повод автоматически от них отказываться. Скорее, как и в случае других генетических вмешательств, это причина перестраховаться и уж тем более воздержаться от изменения целых популяций посредством принудительных мер, пока мы досконально не изучим взаимодействия между конкретными аспектами нашей иммунной системы и конкретными видами микроорганизмов, совместно с которыми она эволюционировала.

Некоторые психологи и социологи в случаях полной неопределенности прибегают к принципу предосторожности. У этого принципа есть разные варианты, но в своей самой сильной (и первоначальной) формулировке, разработанной в контексте загрязнения окружающей среды, он гласит, что если новая технология, изменяющая окружающую среду, несет серьезный риск, не поддающийся количественному измерению, то от ее применения следует воздержаться. Более слабая формулировка требует сбалансировать потенциальный риск и вероятную выгоду и отказаться от применения технологии, если не удается доказать, что она принесет большую пользу. Слабая версия – это лишь призыв к здравому смыслу перед лицом неопределенности. Сильная же попросту неприменима, поскольку любая инновация чревата опасностями, которые невозможно осознать до конца. Если придерживаться сильной версии принципа предосторожности, это практически остановит научно-технический прогресс¹⁶.

В случае генетических модификаций, защищающих от инфекционных болезней, очень высок риск бездействия: инфекционные заболевания будут и дальше выкашивать целые популяции, если мы не примем мер, чтобы этого не происходило. Хотя радикально менять врожденную иммунную систему надо и в самом деле крайне осторожно, не следует полагать, будто эволюция оптимально подготовила человеческий организм к взаимодействию с микробами, с которыми предстоит столкнуться нашим детям. Микробы продолжают эволюционировать, так что многие наши инфекции – это порождение среды, созданной нами за последние несколько тысяч лет, однако нет никакого инженера, который настроил бы наши гены так, чтобы они верно служили нам и в той среде, где будут обитать наши потомки.

Первые генетически модифицированные дети родились в Китае. При этом применялись технологии, разработанные в США: в Беркли, Стэнфорде и Массачусетском технологическом институте. В западном мире ученые не могут использовать систему CRISPR для редактирования человеческих эмбрионов, предназначенных для вынашивания. Запретительные законы действуют и в Китае, однако за китайскими учеными следят не так пристально, как за американскими и европейскими.

В 2018 году доктор Цзянькуй Хэ заявил, что при помощи CRISPR изменил ген CCR5 в развивающихся эмбрионах девочек-близнецов, которых он назвал Лулу и Нана. Если “отключить” этот ген, человек станет устойчивым к ВИЧ, но эта процедура повсеместно признана опасной, поскольку CRISPR нередко вызывает побочные мутации в других генах и к тому же никто пока не знает, к каким еще последствиям приводит отключение CCR5. Более того, за несколько месяцев до заявления доктора Хэ появились работы, описывавшие потенциальные побочные эффекты отключения этого гена, в их числе – защита от утраты когнитивных способностей при нейродегенеративных заболеваниях¹⁷, но и вероятное сокращение продолжительности жизни¹⁸.

Легко осудить доктора Хэ за его эксперимент с иммуномодификацией на том основании, что мы еще не вполне освоили технологию CRISPR и не до конца понимаем, за что отвечает ген CCR5. Однако мы легко можем представить себе случаи, когда известны все последствия редактирования какого-то одного или нескольких генов, помогающих нам бороться с той или иной инфекцией. Когда за генетические иммуномодификации не приходится ничем платить или нам точно известно, чем и за что придется расплачиваться, они должны входить в перечень вариантов, доступных родителям при создании детей.

Этика инфекционных болезней осложняется тем, что каждый из нас может стать и жертвой, и переносчиком возбудителей, которые могут причинить другим тяжкий вред или даже привести к смерти. Когда родители принимают решение, иммунизировать ли детей при помощи вакцин, всегда есть риск, что они причинят детям вред, поскольку существует вероятность (пусть и ничтожная), что у ребенка аллергия на конкретную вакцину или на вспомогательный компонент, при помощи которого вводят обезвреженные микробы (например, на яичный белок). Но чаще всего потенциальная польза от прививок огромна, причем как для привитого ребенка, так и для тех, с кем он будет контактировать.

Иммуномодификации аналогичны вакцинам с той оговоркой, что для создания иммунитета придется изменять эмбрион, а не вводить обезвреженные микробы. В обоих случаях есть свои риски и преимущества, и в обоих случаях пользу получит и сам ребенок, и общество в целом. Главное отличие состоит в том, что у отредактированных эмбрионов, скорее всего, будет изменяться зародышевая линия, так что они передадут мутации и следующему поколению. В этом, пожалуй, большая моральная разница между вакцинами и генетическими модификациями.

Однако есть причины полагать, что разница между вакцинами и модификациями зародышевых линий не так уж велика, как представляется на первый взгляд.

Во-первых, если технология редактирования эмбрионов в каком-то поколении станет точной и безопасной, то будущие поколения, скорее всего, смогут так же эффективно и безопасно отменить внесенные изменения. И тогда, если микробная среда изменится настолько, что отредактированный ген больше не будет нужен, или если обнаружится нежелательный побочный эффект, мы сможем все исправить в следующем поколении. За это время может быть нанесен определенный ущерб, однако в генетических последовательностях нет ничего магического: изменения не фиксируются намертво. Редактирование должно быть обратимым.

Во-вторых, в некоторых случаях мы сможем изменить какой-то ген, чтобы создать иммунитет от болезни, против которой у нас нет вакцины. Тогда, вероятно, стоит пойти на риск, пусть даже он будет больше, чем у настолько же эффективной вакцины, если бы она существовала. Например, Джордж Чёрч полагает, что было бы полезно при помощи генной инженерии создать всеобщий иммунитет против всех видов гриппа, поскольку вирус гриппа как таковой никакой пользы нам не приносит¹⁹. Целью таких изменений должны стать рецепторы, к которым крепится множество разных видов вирусов.

В первой главе мы познакомились с принципом минимальных мер принуждения. Мы говорили, что в случаях, когда у той или иной когнитивной модификации есть наглядные социальные преимущества и за это не придется ничем или почти ничем расплачиваться, нам нужно найти способы убеждать сомневающихся родителей отбирать эмбрионы соответственно. По нашей мысли, в целом лучше полагаться на индивидуальный выбор и социальные нормы, которые вынуждают родителей принимать верные решения относительно будущего своих детей. А если все же придется прибегнуть к силе, нужно четко сформулировать наши социальные цели и минимизировать меры принуждения, необходимые для их достижения.

Такое может произойти, в частности, когда родители принимают решение, полезное для их ребенка, но потенциально вредное для популяции, если единомышленников у них окажется недостаточно. Например, некоторые родители отказываются вакцинировать ребенка, поскольку считают, что привитых и так много, а с вакцинацией связаны определенные финансовые затраты и риск для здоровья. А кто-то из родителей и вовсе считает, что вакцинация – это антиобщественный заговор или происки дьявола, противные воле Господа либо силам Природы. В первом случае родители проделывают гносеологически верные расчеты, которые могут быть вредными для коллектива в целом[31]. Во втором случае родители, основываясь на заблуждениях, делают выводы, которые могут привести к очень плохому результату для их ребенка. Зачастую родительские поступки – составная часть целого набора решений, когда каждое по отдельности вряд ли что-то изменит, но в совокупности они вызывают колоссальные социальные последствия. Дело в том, что вакцины никогда не бывают идеально эффективными для конкретного человека, а вероятность для каждого из нас подхватить инфекцию зависит от того, сколько человек в нашем окружении больны либо вакцинированы против нее.

Ученые согласны, что нам не нужно вакцинировать всех, чтобы искоренить болезнетворный микроорганизм. Важно, чтобы вакцину получило достаточно людей, и тогда мы обретем коллективный иммунитет. В случае распространенных вирусов вроде гриппа или натуральной оспы для этого требуется вакцинировать 80–90% популяции²⁰. Политические философы, как правило, сходятся во мнении, что государство вправе прибегать к минимальным мерам принуждения ради достижения общей цели, поскольку важны как личные свободы, так и сплоченность общества, а получить информированное согласие от каждого гражданина, прежде чем менять политику, практически невозможно. Таким образом, в ситуации, когда для всех выгодно избавить среду обитания от какой-нибудь инфекционной болезни вроде кори, а для достижения коллективного иммунитета достаточно привить большинство людей, весьма целесообразно проводить политику, которая всячески поощряет родителей прививать себя и своих детей.

Примеры политических решений, соответствующих этому критерию: запрет на посещение школы для детей, у которых нет нужных прививок, или лотерея, где у каждого есть 85%-ная вероятность быть принудительно привитым от тяжелой болезни (при условии, что вакцина эффективна, а болезнь смертельна)²¹. Стоит подчеркнуть, что в отличие от вакцин против болезней вроде полиомиелита и натуральной оспы, от которых в ХХ веке погибли сотни миллионов человек, вакцина от COVID, разработанная в 2020 году, была не очень эффективной. К тому же COVID не смертелен для детей, однако смертелен для пожилых людей и при ослабленном иммунитете. Другой пример минимальных мер принуждения – так называемое подталкивание, то есть легкие изменения в нашей архитектуре решений, из-за которых, сохраняя полную свободу выбора, мы, однако, подвергаемся внушению или манипуляциям, и в результате предпочитаем принимать решения, считающиеся общественно полезными²². Такое подталкивание этически сомнительно, поскольку законодатели сознательно эксплуатируют наши психологические стереотипы, чтобы добиться желаемого социального результата. Кроме того, подталкивание зависит от того, достаточно ли у законодателей знаний и доброй воли, чтобы понимать, каких социальных результатов стоит добиваться, – а нередко это не так²³.

Тем не менее подталкивание в целом предпочтительнее принуждения, поскольку позволяет отказаться от “общественно одобряемого” варианта, не нанося особого вреда социуму. Пример подталкивания к вакцинации – государственные информационные кампании, напоминающие родителям о том, как полезно прививать детей, или обязывающие врачей рассказывать родителям о пользе прививок, но без принуждения. Альберто Джубилини доказывает, что многие убежденные антипрививочники едва ли уступят подобному подталкиванию²⁴.

Принцип минимальных мер принуждения можно применить как в контексте вакцинации, так и в контексте иммуномодификаций. Если общественные издержки инфекционной болезни высоки, а мы считаем, что у родителей нет права отказаться от вакцинации, поскольку они причинят вред своим детям или другим людям (через детей)²⁵, можно вынудить родителей либо вакцинировать детей²⁶, либо отредактировать развивающийся эмбрион так, чтобы он был защищен от этой инфекционной болезни. Если последствия редактирования генома не вполне понятны, а вакцина позволяет достичь той же цели, родителям вполне достаточно привить своих детей. Не нужно заставлять их проделывать более инвазивную процедуру ради того же результата.

Такой вывод соответствует представлениям ведущих биоэтиков, в число которых входит Дэн Брок. Брок утверждает, что государство имеет право ограничивать свободу родителей в репродуктивных вопросах, чтобы не допустить вреда для других и соблюсти интересы общества²⁷. Общественное благо в техническом смысле – это результат, обладающий свойствами неконкурентности и неисключаемости (то есть доступный всем и в равной степени). Однако философы и экономисты часто подразумевают под этим термином неисключаемые блага: если вы, например, будете убирать мусор с пляжа или прививать своих детей, это станет благом для всех без исключения, кто в иной ситуации видел бы мусор на пляже или рисковал заболеть после контакта с вашим ребенком²⁸. В таких случаях, вероятно, можно требовать от родителей, чтобы они соблюдали интересы общества – сохраняли среду, свободную от инфекционных болезней, которые мы научились предотвращать. А если вакцины недоступны и при этом удалось доказать эффективность и безопасность иммуномодификаций, государство может даже узаконить ограничение репродуктивных свобод и принудить родителей редактировать эмбрионы ради создания или сохранения коллективного иммунитета.

Этот вывод может показаться морально сомнительным, но, думается, лишь потому, что мы склонны путать факты и ценности. Сегодня мы еще мало знаем, а процедуры недостаточно безопасны, чтобы у нас были основания вынуждать родителей редактировать эмбрионы и обеспечивать будущим детям крепкий иммунитет. Но это не означает, что такого никогда не будет. В сущности, если мы разработаем для родителей эффективный и безопасный способ гарантированно защитить будущих детей от серьезных инфекционных болезней – скажем, придумаем генетическую правку, которая сделает нас полностью невосприимчивыми к вирусным инфекциям, – наверняка никого и не придется ни к чему принуждать. Если предположить, что большинство родителей рожают детей преднамеренно, а не случайно, лишь немногие откажутся от процедуры, которая радикально улучшит жизнь их ребенка.

С 1970-х годов, когда появилось ЭКО, родители получили возможность отбраковывать эмбрионы с хромосомными аномалиями, в том числе синдромом Дауна, и с моногенными заболеваниями, такими как болезнь Тея – Сакса. А сегодня родители могут еще получить оценку по шкале полигенного риска и узнать, с какой вероятностью каждый эмбрион будет предрасположен к различным болезням, как физическим, так и психическим. Чем больше у родителей информации, тем труднее принять решение. Но это проблема позитивного характера: родители, имеющие в семейном анамнезе конкретные заболевания, например рак груди или шизофрению, смогут отбраковывать эмбрионы с риском болезней, которых больше всего боятся.

Генетика играет роль в развитии практически всех существующих болезней²⁹. Хотя курильщики с большей вероятностью заболевают раком легких, гены оказывают сильнейшее влияние на то, кто заболеет, а кто нет, при прочих равных условиях. Генетические мутации в областях, влияющих на соответствующую биологическую систему – кровообращение, кожу, легкие, – повышают риск заболеть и умереть от недуга, к которому мы и так предрасположены.

Так, например, африканцы чаще азиатов страдают гипертензией, независимо от уровня достатка³⁰. Коренные жители Северной Америки и американские метисы (потомки испанцев и коренных жителей) чаще болеют диабетом второго типа при той же диете, чем представители других групп³¹. Причина, по-видимому, в том, что разные группы адаптированы к разным условиям жизни, причем не к таким, в которых обитают сегодня. У коренных жителей Америки, судя по всему, не сформировалась генетическая способность регулировать уровень сахара в крови при употреблении большого количества углеводов в той же степени, что у европейцев и жителей Восточной Азии. Поэтому в современном мире легкий доступ к сахару, пшенице и рису привел к взрывному росту диабета в Северной и Южной Америке. Важно отметить, что это не какой-то генетический “дефект”, а несоответствие между современными диетами и древними механизмами адаптации.

Эволюционное несоответствие возникает, когда наш организм и мозг занимают нишу, к которой плохо адаптированы – чаще всего потому, что мы слишком быстро меняем среду обитания³². Помимо диабета есть и другие примеры очевидных несоответствий: недавний рост зависимости от сильных наркотиков и порнографии (доступа к которым у многих не было до самого последнего времени), а также распространение депрессии и чувства отчужденности (вызванных жизнью в маленьких квартирах в крупных городах, далеко от родных и друзей).

Иногда на то или иное расстройство влияют и среда, и генетика одновременно. Яркий тому пример – диабет, но на самом деле таких заболеваний много. Даже если между группами существует различие в восприимчивости к болезни, сама болезнь нередко вызывается множеством мелких генетических вариантов в сочетании с факторами среды от рациона до личных особенностей человека.

Генетический отбор снизит у детей риск конкретных заболеваний. По мере распространения генетического отбора снизится и частотность некоторых болезней в популяции. Многие родители в богатых странах уже прибегают к дородовой диагностике, чтобы отбраковать эмбрионы с синдромом Дауна. Но родители, отбирающие эмбрионы, будут все больше отслеживать и те болезни, что особенно распространены в их семье и в их этнической группе (которую можно считать расширенной семьей).

Например, болезнь Тея – Сакса вызывается нарушением определенного фермента, которое приводит к накоплению токсичных веществ в нервной системе. Такие больные живут недолго и, как правило, сильно страдают. Особенно подвержены этой болезни ашкеназские евреи. Но поскольку в наши дни евреи проверяют потенциальных партнеров (и эмбрионы) на генетический вариант, вызывающий это расстройство, сейчас болезнь Тея – Сакса встречается довольно редко. Такое же воздействие окажет отбор эмбрионов и на многие другие заболевания, в том числе полигенные – от рака и ишемической болезни сердца до диабета и гипертензии. Единственная разница между этими недугами и синдромом Дауна или болезнью Тея – Сакса состоит в том, что последние представляют собой моногенные нарушения, которые человек либо наследует, либо нет, тогда как вероятность заболеть раком или ишемической болезнью зависит от наличия (или отсутствия) множества генетических вариантов. Но все равно в популяции может снизиться и частотность некоторых полигенных нарушений, если достаточно много родителей будут отбраковывать эмбрионы по этому критерию.

Представим себе, что у родителей появился доступ к генетическому тестированию на полигенные нарушения. Как им делать выбор, если нужно учесть так много заболеваний сразу? Как уравновесить преимущества от снижения риска болезней и преимущества от усиления черт, не имеющих прямого отношения к здоровью, например когнитивных способностей или красоты? Если родители создали много эмбрионов, из которых можно выбирать, едва ли какой-то один из них получит самые высокие оценки по всем критериям, важным для родителей. А тогда какие черты им ставить на первое место? Как принять решение?

Предположим, у пары десять эмбрионов (или сто при ЭКО), и геномы этих эмбрионов секвенирует компания, предлагающая выявить двадцать пять разных прогностических факторов, в числе которых шизофрения, гипертензия, диабет, рост и интеллект. Родители хотят повысить до максимума вероятность, что их ребенок будет здоровым и счастливым. Как им сделать выбор?

Очевидный метод, которому учит нас экономика, – анализ ожидаемой полезности. Нужно приписать вероятности различным исходам, вытекающим из разных вариантов выбора, и перемножить на показатели, характеризующие то, насколько эти исходы хороши или плохи применительно к разным признакам. Казалось бы, странноватый способ отбора, однако мы неявно принимаем именно такие решения во многих сферах жизни. Если, скажем, мы покупаем дом, нам нужно сбалансировать много факторов – в том числе цену, эстетические качества, местоположение, транспортную доступность и так далее.

Аналогично при выборе партнера (что влияет на то, какими будут наши дети) мы ищем человека здорового, умного, привлекательного и совместимого с нами. Собственно, люди нравятся нам и кажутся красивыми именно потому, что их черты повышают шансы для наших общих детей выжить и процветать. Если бы мужчины предпочитали женщин после менопаузы, а женщины – физически слабых мужчин, это быстро сменилось бы предпочтением более молодых женщин и более сильных мужчин (хотя в современных условиях физическая сила не так важна, а следовательно, женщины реже проводят отбор по этому критерию).

Однако, как упоминалось в главе о красоте, наша эвристика, сложившаяся в ходе эволюции, не всегда соответствует интуитивным представлениям о благородстве или о том, что способствует благополучию наших партнеров и детей в современных условиях. Более того, анализ ожидаемой полезности становится все затруднительнее с увеличением числа переменных, по которым мы проводим отбор. Нам приходится сравнивать на первый взгляд несопоставимые вещи – например, ценность высокого роста у мужчины с вероятностью, что деменция начнется у него на несколько лет раньше, чем у другого эмбриона, который, по прогнозам, вырастет не таким высоким, зато более устойчивым к деменции. Родители неминуемо будут расходиться во мнениях относительно того, как идти на подобные компромиссы, даже если станут руководствоваться в своих решениях социальными нормами и эвристикой, сложившейся в ходе эволюции.

Социальные нормы определяют наши предпочтения именно потому, что основаны на информации, помогающей нам экономить силы на выбор³³. Вместо того чтобы выбирать из широчайшего спектра вариантов поведения, мы в ходе эволюции научились выявлять людей с высоким социальным статусом и подражать им³⁴. Моральные и политические философы нередко делают конкретные заявления о том, какой выбор нам следует делать на основании набора абстрактных принципов. Однако, учитывая недавние открытия, касающиеся человеческой природы, в особенности – как мощно влияют социальные нормы на выбор обычных людей, философам следует сосредоточиться на том, как разные типы политических систем порождают особые виды элит, которые предпочитают те или иные социальные нормы, подталкивающие, в свою очередь, людей к тем или иным решениям, хорошим или плохим с точки зрения общества. Декадентское общество с низким уровнем доверия, вероятно, сделает упор на внешнюю красоту и макиавеллиевское коварство, а более благородное общество с высоким уровнем доверия будет ценить интеллектуальные и творческие достижения и поощрять взаимное доверие и великодушие.

И все же, даже если социальные нормы определяют наши решения, у каждого свои представления о том, что ценно, а что нет, и поэтому полезно будет в той или иной степени автоматизировать выбор. Больницы, медицинские страховые компании и правительство нередко применяют индекс QALY (Quality-Adjusted Life Years, годы жизни с поправкой на качество), чтобы решать, кто должен первым получить донорский орган или сколько ресурсов следует потратить для продления чьей-то жизни. Как бы цинично это ни выглядело, при скудости ресурсов приходится решать, кому жить, а кому умирать. Иногда выбор очевиден: при прочих равных условиях легкое надо пересадить подростку, а не восьмидесятилетнему старику. Но зачастую решение принимать трудно: стоит ли оперировать пожилого человека, чтобы он прожил на несколько месяцев дольше? Если бы операции были бесплатными, ответить было бы просто, но на них требуются время и ресурсы, которых всегда в обрез, потому и возникают альтернативные издержки, которые индекс QALY помогает оценить.

При выборе между несколькими эмбрионами родители для облегчения задачи могут применить полигенный индекс здоровья³⁵. Врачи или компании, проводящие скрининг эмбрионов, создают индексы, которые помогают родителям отобрать эмбрион с максимальным QALY или с минимальным DALY (Disability-Adjusted Life Years, годы жизни с поправкой на инвалидность). Такие модели и решения на их основе сочетают мораль с математикой.

С применением полигенного индекса здоровья есть одна сложность: какие-то болезни, которых мы опасаемся, к тому времени, когда наши дети вырастут, удастся либо искоренить, либо успешно лечить (вспомним хотя бы ВИЧ-инфекцию, которую в наши дни легко контролировать, хотя и невозможно полностью вылечить). Родители не должны отбирать эмбрионы с мыслью о той или иной болезни, если у них есть все основания полагать, что она в ближайшем будущем будет поддаваться контролю или лечению. Поскольку родители – не специалисты-медики, они могут обращаться к прогнозам специалистов (или к ИИ-моделям), чтобы узнать, чего с большой вероятностью достигнет медицинская наука за время жизни их ребенка – какие болезни станут излечимы, а какие нет. Но при этом родители должны иметь свободу выбирать в соответствии с собственными ценностями. Хорошим юридическим стандартом станет информированное согласие, пусть оно и не охватывает все важные аспекты сложного морального выбора.

Однако через всю эту книгу красной нитью проходит мысль, что личные предпочтения в совокупности могут оказаться полезными или вредными для общества в целом. Если речь идет о полигенном риске для здоровья, можно себе представить, что государство будет заботиться о совокупном результате нашего выбора, ведь он определит, сколько средств придется расходовать на наших детей правительственным учреждениям, страховым компаниям и другим людям. Об этом важно подумать и родителям. Вероятно, им стоит делать выбор, учитывая то, чего они ждут от других родителей. Скажем, если в популяции у многих карие глаза, зеленые окажутся эстетически ценнее. Иногда независимый выбор будет безобидным, как в случае цвета глаз, иногда – крайне значимым для дальнейшей жизни общества, как, например, отбор по полу. Такие проблемы заставляют задуматься о моральных и юридических вопросах, о которых мы говорили в предыдущих главах. Однако важно подчеркнуть, что большинство черт, отбираемых родителями, крайне мало зависят от того, что выберут другие: если мой ребенок вырастет умным и без риска заболеть раком, это будет хорошо для него в любом случае, что бы ни выбрали все остальные.

Какие-то решения, которые родители будут вынуждены принимать, не повлекут за собой особых социальных последствий, зато сильно скажутся на благополучии конкретных детей. Речь идет о плейотропии – ситуации, когда один ген или комбинация генов проявляется в виде нескольких фенотипических черт. Хрестоматийный пример – вариант гена ABCC11, из-за которого у человека сухая ушная сера и меньше запах пота. Пожалуй, мы заинтересованы в том, чтобы отобрать эмбрион с вариантом гена, благодаря которому наш ребенок будет лучше пахнуть, однако в качестве побочного эффекта мы получим сухую ушную серу. Сама по себе сухая ушная сера – это не хорошо и не плохо. Перед нами пример того, как преднамеренно отобранная черта идет в связке с непреднамеренно отобранной.

Не исключено, что плейотропия повлечет за собой проблемы при генетическом редактировании эмбрионов, поскольку мы не сразу поймем в полной мере, к чему приведут генетические варианты, которые мы решим отредактировать. Но этот риск не имеет отношения к выбору между целыми жизнеспособными эмбрионами. Отбор эмбрионов при помощи шкал полигенного риска опасен не более, чем отбор при помощи традиционного преимплантационного скрининга на обычные менделевские заболевания вроде болезни Тея – Сакса. В сущности, плейотропия может стать аргументом в пользу применения полигенного скрининга эмбрионов, поскольку мы располагаем убедительными данными, что при генетической отбраковке многих болезней мы непреднамеренно отбраковываем и другие заболевания, а не рискуем их просмотреть³⁶. Иногда это называют положительной плейотропией, поскольку в целом она благотворно влияет на дальнейшее благополучие человека.

Наверняка будут случаи, когда отбор в пользу какой-то черты приведет к появлению другой черты, которая нам не нравится³⁷. Но поскольку очень много болезней коррелируют друг с другом, а не с какими-то здоровыми чертами, опасения касательно плейотропии, вероятно, преувеличены. Родителям в целом полезно отбраковывать эмбрионы с высоким риском заболеваний, поскольку часто бывает, что гены, делающие нас предрасположенными к одной болезни, повышают вероятность развития и других недугов. Если мы будем отбраковывать эмбрионы с распространенными болезнями, мы в целом будем способствовать положительной, а не отрицательной плейотропии. Это еще один случай, когда евгенический отбор, скорее всего, принесет пользу и конкретному человеку, и обществу.

Древнегреческую пророчицу Кассандру прокляли, и она могла предсказывать будущее, но не имела возможности повлиять на него. Когда речь идет об отдаленном будущем, все мы Кассандры. Законы физики учат, что будущее, которое нас ожидает, мрачнее некуда, ведь все живое и вся разумная жизнь прекратят свое существование. Это гарантирует энтропия. Но когда и как это произойдет, отчасти зависит от нас.

По некоторым причинам антиутопии вроде “Дивного нового мира” Олдоса Хаксли популярнее утопических и даже осторожно оптимистических описаний будущего. Вероятно, некоторый пессимизм встроен в нас эволюцией – ведь склонность верить, что все будет хорошо независимо от наших решений, не приведет к успеху. Поэтому понятно, что все мы потомки тревожных существ, обуреваемых страхом перед будущим. Но если можно сохранить политическую стабильность по крайней мере в некоторых продуктивных странах, у нас есть все причины верить, что научно-технический прогресс продолжится и сделает возможным генетические улучшения, описанные в предыдущих главах.

В этой главе мы обсудим некоторые причины для краткосрочного пессимизма, основанные по большей части на демографических трендах, и некоторые причины для среднесрочного оптимизма. Начнем с разбора моральных следствий того, что мы когда-нибудь сможем создавать людей с нуля, хотя это явно будет нескоро, если такое вообще возможно. Затем обсудим, как способность радикально менять популяции посредством генетических модификаций повлияет на политические институты, перспективы развития и повседневную жизнь. А в заключение зададимся вопросом, зачем нам вообще размножаться и стоит ли бороться за то, чтобы сохранять единство как биологический вид.

В 2008 году Крейг Вентер и его сотрудники в Сан-Диего объявили, что создали живую материю с нуля. К 2010 году они сконструировали первую самовоспроизводящуюся бактериальную клетку методом обратной инженерии. Это была уже существующая бактерия Mycoplasma genitalium. На пресс-конференции Вентер объявил, что “это первая самовоспроизводящаяся клетка на планете, родителем которой был компьютер”. К 2016 году удалось создать третью версию клетки, которая стала шаблоном для синтетической бактерии с минимальным набором генов для выживания и размножения¹. Самовоспроизводящаяся клетка, которую создали ученые, выглядит довольно неприметно. Она ничего особенного не делает, только ест сахар и создает свои копии. Но это одно из величайших достижений в истории человечества, поскольку оно показывает, что мы можем создавать живую материю методом обратной инженерии и выстраивать новые типы жизни из легкодоступного химического сырья.

Хотя ингредиенты для создания живой материи имеются в изобилии, отсюда не следует, что ее легко создать. Но в принципе это возможно, особенно если упростить и автоматизировать отдельные этапы процесса. Синтетическая биология – стремительно развивающаяся область, которая позволяет ученым брать нуклеотиды и с помощью соответствующего лабораторного оборудования превращать их в цепочки ДНК, так называемые “биокирпичики” (BioBricks), а затем с их помощью изменять или строить живые организмы. Объемы информации, необходимой для понимания и создания даже самой простой самовоспроизводящейся клетки, поистине колоссальны. Поэтому синтетическая биология не могла возникнуть, пока химия, физика и генетика не стали зрелыми науками, а компьютеры не обрели достаточную мощность, чтобы обрабатывать огромные массивы данных быстрее человека. Но теперь все это у нас есть. Синтетическая биология преобразит наш мир, подарит новые виды пищи, позволит создавать новые формы жизни и даст нам самим возможность стать существами нового типа.

Вполне можно себе представить, что мы сумеем применить подобные процессы, чтобы заставить машину (вероятно, с искусственным интеллектом) соединить нуклеотиды и в итоге создать с нуля человеческий эмбрион. Получившуюся клетку можно будет имплантировать в матку женщины, давшей на это согласие, или – теоретически – вырастить в искусственной матке. Искусственные матки обсуждаются уже давно и бурно, отчасти как инструмент, помогающий сохранить здоровье недоношенным детям. Однако для создания синтетических людей они не так уж и нужны, разве что избавят женщин от тягот, связанных с беременностью. Главное препятствие – немыслимо сложная задача постичь и синтезировать миллиарды пар оснований, составляющих человеческий геном, и создать эмбрион, из которого сможет развиться синтетический человек. Если бы такой процесс стал возможным, легко предположить, что по крайней мере некоторые женщины захотели бы выносить до полного срока синтетический эмбрион, поскольку были бы заинтересованы в создании такого ребенка или получили бы денежное вознаграждение. Это не слишком сильно отличается от суррогатного материнства, когда женщина вынашивает ребенка подруги или получает плату за то, чтобы выносить ребенка женщины, неспособной зачать или просто предпочитающей избежать беременности.

Одна из причин, по которым синтетические дети могут оказаться желательным вариантом, состоит в том, что созданные с нуля геномы будут избавлены от пагубных мутаций и генетических реликтов – следов вирусов, которые поражали наших предков и теперь засоряют наши хромосомы². Кроме того, мы сможем добавлять генетические варианты, усиливающие предпочтительные для нас черты. Мы даже сможем при помощи такой технологии передавать на другие планеты в других солнечных системах данные для сборки людей, чьи организмы будут лучше приспособлены к иным условиям³. Тогда люди колонизируют другие планеты, не покидая свою.

В принципе, мы могли бы создавать и генетические копии самих себя на Земле или на других планетах, если предположить, что люди или какие-то другие формы разумной жизни колонизируют другие планеты и при этом решат последовать нашему плану и воссоздать человечество в другом месте. “Синтетическая” копия не значит “психологическая”: она будет разделять психологические склонности оригинала (благодаря общей генетике), но, поскольку у нее будет иной жизненный опыт, в итоге получится совсем другой человек.

А теперь предположим, что все это возможно. Передать план создания того или иного живого существа из одного места в другое – задача технологически непростая. Для нее нужно гораздо глубже нынешнего понимать геномику. Кроме того, требуются соответствующие ингредиенты, благоприятная среда и добровольцы, готовые воплотить наши планы в жизнь. Но такое можно себе представить, ведь подобные технологии не нарушают никаких известных нам законов физики.

Захотим ли мы это сделать? Ответить за всех невозможно, но, думается, многие захотят. Для нас это станет своего рода бессмертием, пусть и без всяких психологических связей со своими генетическими копиями, появившимися на свет где-то далеко-далеко. Нет, мы не проснемся в другом теле в другом месте. Копии будут скорее близнецами, рожденными в иное время и в иных условиях. Такие копии или их отредактированные версии можно считать разве что средством для успешного выживания – в том смысле, что жизнь родителей продолжается в их детях (генетически родственных). Все мы хотели бы, чтобы на определенных этапах жизни все сложилось иначе, и многих радует мысль, что дети – это версии родителей, способные учиться на их ошибках. В такой наследственной передаче собственной жизни нет ничего дурного. Нет, это не бессмертие, но что-то отчасти похожее. И если мы будем генерировать улучшенные версии себя, это станет преимуществом для других людей, которые, предположительно, смогут организовать свою жизнь лучше нас.

Будет ли у нас право иметь детей в мире, где можно будет создать множество собственных копий, заплатив совсем немного? В том мире, где мы живем сейчас, репродуктивные права нередко считаются чем-то само собой разумеющимся. Поскольку ресурсы ограничены, а цена рождения и воспитания ребенка очень высока, большинство из нас просто не задается таким вопросом. Мы полагаем по умолчанию, что у нас есть право размножаться сколько угодно. Однако сама идея неограниченного репродуктивного права в корне ошибочна.

В своей революционной книге о генетической справедливости “От случайности к выбору” Аллен Бьюкенен и его соавторы пишут:

Во многих современных странах в эти затраты входят здравоохранение, дошкольное воспитание, образование и социальные программы, предполагающие, что государство принудительно взимает налоги и перераспределяет деньги от тех, кто зарабатывает больше, к тем, кто зарабатывает меньше. В политических системах будущего реагировать на это будут по двум направлениям: одни политические сообщества постараются снизить бремя чужих репродуктивных решений через отмену программ социального обеспечения, а другие, предпочитающие сохранить социальные ресурсы общества, будут поощрять одних размножаться больше, а других меньше, чем они хотели бы, будучи предоставлены сами себе.

И в самом деле, генетически модифицированные люди могли бы принести обществу столько пользы, что граждане некоторых политических сообществ, пожалуй, согласились бы компенсировать расходы на дополнительных детей обладателям черт, вызывающих всеобщее восхищение. Общество, у которого есть общие ресурсы и институты, нередко компенсирует расходы на размножение, ведь и польза, приносимая детьми, тоже будет распределена между всеми, а нам всем будет очень выгодно, если популяция в среднем станет умнее, добрее и привлекательнее.

Конечно, платить людям за деторождение – значит в некотором смысле превращать их в репродуктивные машины. Однако наверняка найдутся те, кто будет готов рожать детей за денежное или репутационное вознаграждение. Кому-то, вероятно, это даже покажется благородным самопожертвованием, особенно если их детей с большой вероятностью ждут великие достижения – скажем, они создадут новые направления в искусстве или найдут решения социально значимых проблем. Для этого, в частности, можно вознаграждать женщин, согласных выносить эмбрионы, полученные от пар (или чьих-то клонов), которые пользуются всеобщим восхищением за свои личные достоинства, достижения или эстетические черты.

Если женщины не согласятся добровольно вынашивать “более совершенных” детей для государства, вероятно, законы принудят их к этому в рамках репродуктивного рабства. Подобные методы знакомы нам по научной фантастике вроде “Дивного нового мира”, где людей делят на генетические касты и навязывают им репродуктивные роли, на которые они не давали согласия. Мрачные перспективы принуждения со стороны государства – это, пожалуй, самое частое этическое возражение против широкого использования генетических технологий.

Однако опасения, будто любое принуждение со стороны государства в любом объеме приведет к антиутопическому научно-фантастическому сценарию, не всегда обоснованны: не все дорожки скользкие. В сущности, государство и так вводит свои правила в репродуктивной сфере, например юридически запрещает инцест с целью предотвратить тяжелые генетические аномалии. Существуют также общепринятые нормы стигматизации необдуманного размножения⁵. К тому же, чем больше мы знаем о наследственных болезнях и полигенных чертах, тем выше вероятность, что люди будут поддерживать меры, запрещающие родителям имплантировать эмбрионы, у которых выявлены тяжелые генетические нарушения вроде болезни Тея – Сакса. Достичь этого можно с помощью просветительских кампаний, настоятельных советов генетических консультантов и (в крайнем случае) запрета на отбор эмбрионов с тяжелыми генетическими нарушениями. Даже если родители незнакомы с нужными фактами генетики, их можно призвать к ответственности за нарушение “права не быть рожденным”, если эти факты должны быть им известны, особенно в обществе, где генетические консультации и легкий доступ к информации и медицинским технологиям позволяют отбирать и редактировать эмбрионы⁶.

Менее очевидной и более спорной представляется идея запрета для родителей иметь детей, которые, скорее всего, будут обладать крайне низким интеллектом, плохими навыками самоконтроля или исключительно слабой эмпатией. Ведь эти черты хорошо наследуются и с большой вероятностью приведут к тому, что ребенка в жизни будут ждать сплошные разочарования, да еще и расплачиваться за его существование придется другим. Более того, недавнее исследование показывает, что отношение к принудительной евгенике прочно связано с представлениями о том, насколько сильно наследуются поведенческие склонности⁷. Например, те, кто считает (справедливо), что криминальные наклонности наследуются (в умеренной степени), чаще поддерживают стерилизацию за насильственные преступления. То же самое относится к идее поощрять умных и одаренных родителей рожать больше детей, а глупых и неодаренных – меньше, поскольку многие считают, что самоконтроль и агрессия (влияющие на криминальные наклонности) в высокой степени наследуются.

В богатых странах родители сталкиваются с существенными ограничениями на то, как воспитывать своих детей. Государство требует, чтобы детей кормили и обучали, вакцинировали, обеспечивали им крышу над головой и должный надзор. Учитывая все эти общепризнанные обязанности, которые возлагаются на родителей с момента рождения ребенка, едва ли будет большой натяжкой думать, что стоит возлагать на родителей ответственность и до рождения ребенка. Как утверждает Дэвид Бенатар, “если притеснять уже живущего человека плохо, то за вычетом некоторых частных случаев плохо притеснять и человека, который еще не родился”⁸.

Мораль здесь проста: решение родить ребенка неверно, если родители приведут в мир человека, чья жизнь, скорее всего, будет несчастной. “Скорее всего” – важная оговорка, поскольку никто не может знать наверняка, будет ли у его ребенка тот или иной набор черт, даже если эмбрион пройдет генетический скрининг, плод будет развиваться правильно, а ребенок вырастет в любви и заботе. На каждом этапе развития от эмбриона до ребенка может вмешаться шум – факторы, которые невозможно ни предсказать, ни контролировать, да и генетическая предрасположенность не приговор. Но родителям можно вменять в вину, если они не приняли соответствующих мер для предотвращения беременности, в результате которой, по общедоступным данным, на свет может появиться ребенок с особенно мрачными жизненными перспективами.

Большинство из нас понимает, что рождение ребенка – это большая моральная ответственность. Однако переход от морального принципа к закону подчас трудно обосновать. Есть разница между тем, чтобы признавать моральные обязательства родителей, скажем, воздерживаться от избыточного потребления алкоголя во время беременности, и тем, чтобы утверждать, что государство должно так или иначе следить за соблюдением этих норм. То же самое можно сказать о генетическом скрининге. Вот почему у нас есть все основания скептически относиться к тому, что государство будет оказывать чрезмерное влияние на репродуктивный выбор граждан, хотя было бы разумно предоставить ему некоторые возможности регулировать размножение.

На протяжении как минимум прошлого века богатые страны наблюдали поразительную закономерность. По мере роста доходов и уровня женского образования фертильность падала[32]. В богатых странах Европы и Восточной Азии фертильность за последние десятилетия снижалась так стремительно, что многие ученые заговорили о “демографической зиме”. Закономерность такова: чем богаче человек, тем больше у него возможностей посвятить свое время интеллектуально стимулирующим и гедонистическим занятиям и тем меньше его интересует деторождение. Кроме того, многие увлекаются карьерным ростом, пренебрегая общественными и личными отношениями. Хотя это стало заметно еще до появления противозачаточных таблеток в богатых странах, надежная контрацепция и ослабление религиозности, по-видимому, сыграли свою роль в изменении социальных норм, и теперь можно наслаждаться сексом, не опасаясь беременности. Мы взломали свою биологию и сумели обойти природное предназначение секса. Мы изменили среду обитания, и дети уже не нужны для того, чтобы в старости было кому заботиться о родителях. Мы утратили религиозность, и это разорвало связь между браком и деторождением. И мы стали заводить себе очаровательных животных-компаньонов, кошек и собак, чтобы отчасти получать то эмоциональное удовлетворение, которое раньше давали нам дети.

Программы социального обеспечения оказывают колоссальную помощь, особенно тем, кто крайне в ней нуждается: временно остался без работы, получил травму, пострадав не по своей вине, или родился с отклонениями, за которые сам ответственности не несет. Однако мощные программы социального обеспечения повлияли на социальные нормы и изменили закономерности размножения. Опасения по этому поводу высказывал еще Чарльз Дарвин:

Ему вторит нобелевский лауреат Эрвин Шрёдингер в своих революционных лекциях о природе и происхождении жизни, прочитанных в 1943 году. Шрёдингер подчеркивал, что эволюция основана на вариативности и отборе, однако

И Дарвин, и Шрёдингер относились ко всему этому крайне неоднозначно, поскольку очевидно, что программы социального обеспечения улучшают перспективы самых беззащитных слоев любой популяции. С этим связан другой феномен, часто остающийся без внимания. Первым о нем заговорил еще один нобелевский лауреат Герман Мёллер. Речь идет о проблеме роста неблагоприятной мутационной нагрузки в современных популяциях¹². Исторически избыток ресурсов приводил не к снижению, а к повышению фертильности. Это способствовало вариативности в популяции и означало, что естественный отбор отбраковывает носителей генетических мутаций, приводящих к плохому зрению, склонности к раку и прочему. Но в богатых странах плохое зрение легко исправить операцией, очками и контактными линзами. А детский рак и другие болезни, хотя бы отчасти вызванные генетикой, мы научились лечить, и наши лекарства постоянно совершенствуются. Это колоссальный шаг вперед для нашего здоровья и благополучия. Но отсюда следует, что груз вредоносных мутаций постоянно растет, а это сильный аргумент в пользу того, чтобы начать генетически модифицировать детей, как только нужные технологии станут доступны¹³.

Ранее мы говорили о метафоре забора Честертона, согласно которой не стоит ломать забор, пока не поймешь, зачем его построили. Однако у Честертона есть и противоположная метафора, которую можно назвать столбом Честертона:

Вероятно, нам нужно генетически улучшать своих детей просто для того, чтобы сохраняться в нынешнем состоянии, если учесть кумулятивную нагрузку новых мутаций.

Помимо риска, связанного с мутациями, мы уже видели, что интеллект, эмпатия и целая совокупность черт, влияющих на благополучие человека, наследуются в умеренной или высокой степени, то есть у них отчасти есть генетическая подоплека. Мы уже обсуждали, что средний уровень интеллекта – хороший прогностический фактор социальной стабильности, а эмпатия во многом служит основой морали. Если средний уровень одного или другого в популяции падает, ничего хорошего это не сулит. Чарльз Дарвин пришел к такому выводу еще в 1874 году.

Иначе говоря, благополучие группы зависит и от наследуемых черт отдельных людей, и от моральных норм и политических институтов, обеспечивающих общественный порядок. Это взаимосвязано: культура тесно взаимодействует с биологией, а иногда и проистекает из нее. Культура формирует нас, однако разные люди создают разную культуру. Например, в последние годы ученые установили, что новые виды обществ, порожденные появлением земледелия, изменили геном человека. Земледелие и в дальнейшем появление небольших городов привели к усилению неравенства, которое нередко поощряет достоинства вроде интеллекта, терпения и других личностных черт, позволяющих человеку процветать в условиях, требующих долгосрочного планирования.

Но после того, как разразившаяся в Англии промышленная революция охватила весь мир, благосостояние общества стремительно возросло, что обеспечило стабильность на государственном уровне. Это позволило детям больных, неимущих и безработных выживать и размножаться гораздо активнее – и привело к подавлению фертильности у богатых и преуспевающих. Чарльз Дарвин смутно осознавал эту закономерность благодаря своему кузену Фрэнсису Гальтону, который открыл важные статистические принципы, изобрел психометрию и основал евгеническое движение.

Слово “евгеника” стало ругательным в популярной культуре из-за злоупотреблений в начале ХХ века, в том числе из-за законов о принудительной стерилизации в США и Германии (которые применялись в основном к “слабоумным”, но иногда к эпилептикам и даже половым извращенцам). Однако львиная доля критики в адрес евгеники вызвана вот чем: мы путаем то, что понимали под евгеникой Гальтон и многие современные специалисты по биоэтике, и то, как превратно толковали ее нацисты^{16, 17}. Морализаторство в этом вопросе стало привычным настолько, что журналисты нередко употребляют слово “евгеника”, когда говорят о чем-то вроде “несправедливого принуждения невинных родителей”. Однако Гальтон и Дарвин не приняли бы такого толкования, и нам тоже не следует[35]¹⁸. По словам Леонарда Дарвина, сына Чарльза Дарвина и бывшего президента Британского евгенического общества, “евгеника – это наука о наследственности применительно к улучшению, душевному и физическому, человеческой расы”[36]. Хотя есть разногласия, какие именно черты стоит продвигать, главный мотив евгеники – мысль, что благополучие каждого отчасти зависит от среднего уровня тех или иных черт в популяции, а демографические тенденции важны в том смысле, в каком они влияют на успех или неудачу целой популяции.

Помимо демографических тенденций внутри стран, налицо колоссальный разброс тенденций фертильности между разными странами в масштабах, каких на планете еще никогда не наблюдалось. Рост благосостояния и образования в Европе и Азии привел к падению фертильности. Однако население планеты продолжает расти. Финансовая помощь из Европы и Северной Америки африканским странам (в основном пища, лекарства и другие технологии) вкупе с обнаружением нефти в Северной Африке и на Ближнем Востоке привела к беспрецедентному росту населения в беднейших странах мира.

Между тем многие журналисты и специалисты по окружающей среде в западном мире призывают жителей стран, где и так падает фертильность, рожать меньше детей. По их мысли, каждый ребенок в мире с ограниченными ресурсами, скорее всего, внесет свой вклад в загрязнение окружающей среды, изменение климата, гибель лесов и прочие экологические проблемы.

Однако эта аргументация упускает из виду глобальную пользу от роста населения в странах со стабильными политическими институтами. Если призыв рожать меньше детей будет услышан скорее людьми образованными и небезразличными в развитых странах, он приведет не к желаемым результатам, а к их прямой противоположности: научных изобретений станет меньше, а темпы падения фертильности в этих странах лишь повысятся.

Исторически люди заводили детей по самым разным причинам: потому что секс прекрасен, а дети появляются как побочный продукт, потому что религия и общество призывают “плодиться и размножаться”, потому что дети нужны, чтобы помогать возделывать землю и ухаживать за нами в старости, а в относительно недавние времена – потому что многие считают, что иметь детей необходимо для полноты жизни.

Кто-то утверждает, что в среднем жизнь большинства людей приносит скорее страдания и вред, чем радость и пользу, поэтому нужно вовсе прекратить размножаться²⁰. Даже будь это так, положение дел могли бы исправить продуманные генетические модификации, которые сдвинули бы равновесие в сторону приятной и полезной жизни.

Если предположить, что жизнь скорее приятна и полезна либо может такой стать, мы, вероятно, все чаще будем сталкиваться с проблемой коллективных репродуктивных действий. Мы уже видели, что многие состоятельные образованные люди размножаются в темпе, не позволяющем восполнить естественную убыль населения, то есть детей у них настолько мало, что не удается сохранить популяцию стабильной. Отчасти причина в том, что более высокий уровень доходов и образования открывает возможности, недоступные бедным. Если считать, что будущим поколениям будет полезно, если наши умные, добрые и образованные современники родят больше детей, у нас, похоже, намечается межпоколенческая проблема безбилетников: если жизнь – ценность, а в будущем она потенциально станет лучше, чем теперь, получается, рожать детей – наш моральный долг²¹.

Мораль возникла в ходе эволюции отчасти для того, чтобы решать проблемы коллективных действий вроде совместной охоты, военных задач и поддержания чистоты окружающей среды для предотвращения инфекций²². Нравственное чувство и социальные нормы – это, в сущности, механизмы, помогающие преодолеть нашу склонность мыслить строго эгоистически. Однако эти чувства и нормы не особенно помогают решить глобальные межпоколенческие проблемы коллективных действий, поскольку для большинства из нас польза слишком далека и туманна, чтобы осознавать последствия своих действий и вообще о них задумываться. Это вызывает сложности, когда приходится иметь дело с глобальным загрязнением окружающей среды, вымиранием видов и репродуктивными моделями, определяющими, кто появится на свет и насколько благополучной будет их жизнь.

Хотя такое редко обсуждают в светских беседах, не исключено, что заводить детей – наш главнейший моральный долг при условии, что мы с большой вероятностью вырастим их здоровыми и счастливыми. Признать этот долг так трудно, поскольку вопрос о детях – дело сугубо интимное, а появление ребенка радикально меняет жизнь. В первые несколько лет жизни ребенка общий уровень счастья может даже упасть, поскольку мы теряем сон, а женщины претерпевают мучительную физическую перестройку. Однако в целом дети – часть хорошей жизни, и они могут сделать нас счастливее, поскольку благодаря детям мы оказываемся больше вовлечены в жизнь своего сообщества, обретаем ощущение смысла жизни и глубже ощущаем связь с прошлым и будущим.

Вероятно, этот моральный долг не слишком широко признается отчасти потому, что некоторые люди не могут иметь детей (хотя это изменится благодаря привлечению суррогатных матерей, применению плюрипотентных стволовых клеток и прочему). Нельзя стыдить людей за то, что они не в состоянии что-то сделать. Как говорят специалисты по философии морали, долженствование предполагает изначальную способность, а значит, если я не могу родить здоровых детей, никто не вправе принудить меня размножаться. Если мы скажем, что у большинства людей есть моральный долг или моральное основание размножаться, это не то же самое, что сказать, будто все обязаны это делать или будто наш моральный долг следует подкрепить принудительными законодательными мерами, заставляющими рожать детей.

Если оставить в стороне преимущества, которые создадут для других и испытают на своем опыте будущие дети, особенно если они зачаты способами, расширяющими их возможности, почему нас должно беспокоить продолжение жизни? Есть ли в итоге во всем этом смысл?

Полагаю, что нет. Примерно через миллиард лет Солнце расширится настолько, что жизнь на Земле станет невозможна. Если мы спасемся, колонизировав другие планеты (в той или иной форме), они тоже рано или поздно сгорят и будут поглощены умирающими звездами. Рано или поздно энергия Вселенной, необходимая для жизни, рассеется настолько, что жизнь станет невозможна. От всех наших стараний и изобретений не останется и следа.

При этом мы не можем избавиться от убеждения, что жизнь (обычно) стоит того, чтобы жить, и что мы должны и дальше создавать для разумной жизни условия, позволяющие воспринимать красоту, создавать произведения искусства, разбираться в устройстве мироздания и по-прежнему ставить и решать задачи, требующие мощного интеллекта. Здесь на сцену выходят интуитивные представления. Если вы считаете, что жизнь не имеет смысла, раз через миллиард лет от нас не останется и следа, трудно будет вас переубедить. О каком моральном долженствовании, даже слабом, может идти речь, если будущий опыт разумных существ не имеет никакой ценности?

В конце первой главы мы обсуждали, не приведет ли к неравенству морального положения у людей будущего ситуация, когда одни генетически модифицируют своих детей, а другие – нет. Мы пришли к выводу, что, даже если моральное положение характеризуется не плавной кривой, а имеет пороги, неравенство может стать настолько значительным, что у разных групп населения будет разный моральный статус. Хотя в нашем нынешнем положении люди важнее мидий, если какой-то человек чуть умнее и добрее прочих, это не ставит его морально выше других. Люди, соответствующие минимальным критериям, имеют право на определенную автономию, уважение и так далее.

Однако, если мы будем настаивать на ассортативном скрещивании[37] или последовательно применять технологии генетического совершенствования на протяжении поколений, мы либо отделимся как биологический вид от тех, кто решит отказаться от генетических модификаций, либо как минимум станем настолько разными по уровню способностей, что не сможем продуктивно сосуществовать. У нас будут совсем разные желания, а усовершенствованные люди, вероятно, будут относиться к неусовершенствованным с презрением и жалостью. Вероятно, первые вообще не будут думать о вторых, как мы сегодня не особенно задумываемся о внутренней жизни белок или кошек.

Можно ли считать это моральной проблемой? Станет ли это причиной отказаться от генетических модификаций или даже запретить их? Едва ли.

Начнем с того, что неправильно мешать одним получить больше просто потому, что у других столько нет. Некоторые из нас склонны окинуть мир беглым взглядом и из неравенства результатов сделать вывод о некоей несправедливости происходящего²³. Такие люди ошибочно полагают, что для того, чтобы у кого-то было больше, необходимо, чтобы у кого-то другого было меньше. У экономистов есть даже название для такого заблуждения – ошибка нулевой суммы, что отражает распространенное, но ложное представление, будто неравенство возникает, если кто-то выиграл, а кто-то проиграл. В реальной жизни, если вы хороший врач, вы зарабатываете больше многих своих пациентов, но благодаря вашему существованию пациентам живется лучше, чем было бы без вас. Точно так же люди генетически усовершенствованные с большей вероятностью подарят миру изобретения, которые неусовершенствованные люди создать не сумеют. А люди морально улучшенные, в принципе, могут сделать мир приятнее и безопаснее, если стабилизируют политические институты и станут продвигать просоциальные нормы, выгодные для всех, в том числе и для людей, не подвергавшихся генетическим улучшениям.

Далее, юридический запрет генетических улучшений, призванный предотвратить генетическое расслоение, трудно претворить в жизнь, а кроме того, он может привести к моральным последствиям много хуже неравенства, которое должен был бы предотвратить. Кто-то призывает полностью запретить генную инженерию и клонирование. Мы уже обсуждали, почему это нежелательно и к тому же недостижимо, в основном из-за медицинского туризма и черного рынка. Даже ученые, признающие, что запреты в пределах одной страны едва ли помогут, подчас призывают к глобальным соглашениям о запрете технологий генной инженерии²⁴. Однако глобальный запрет на генетические модификации обойдется чудовищно дорого. В сущности, он потребует абсолютной политической власти и полицейского государства, которое будет следить, чтобы не было нарушителей, и все равно это не даст никаких гарантий.

С какой стати сами полицейские или политики, отдающие им приказ арестовывать продавцов и покупателей генетических технологий, будут подчиняться закону? Как запрет алкоголя и наркотиков нередко приводит к тому, что власть имущие употребляют и продают алкоголь и наркотики, которые им поручено держать под контролем, технологии вроде редактирования эмбрионов будут слишком соблазнительны и для тех, кому поручено следить за соблюдением законов, и для тех, чей выбор эти законы призваны ограничивать.

Запрет на генетическое совершенствование будет особенно трудно соблюдать в обществах с низким уровнем доверия и высоким уровнем коррупции. Многие современные государства большие, многонациональные и мультикультурные. Соответственно, у них развитая экономика, позволяющая содержать большую армию и поддерживать базовую инфраструктуру. А еще это благоприятная почва для расслоения, взаимного недоверия и образования коалиций, цель которых – отбирать ресурсы у других граждан, вместо того чтобы кооперироваться ради общих целей. В таких случаях граждане, которые потребуют запрета на генетические модификации против желания существенной доли своей популяции, в конце концов рискуют создать условия, когда приближенные к политической власти получают доступ к ресурсам, закрытым для остальных.

Вместо того чтобы вводить моральные и юридические запреты для борьбы с неравенством, разумнее предположить, что разные люди по своей воле предпочтут разделиться на разные политические сообщества. Они это сделают, например, если правительственные программы социального обеспечения возьмутся за социальное распределение прибыли и затрат на продуктивный труд либо если неусовершенствованные люди будут теми или иными способами существенно подрывать благополучие усовершенствованных. Сепарация не обязательно предполагает насилие и враждебность. Она может отражать ситуацию, при которой различия между группами становятся так сильны, что они уже не в состоянии продуктивно сосуществовать, хотя еще способны давать плодовитое потомство. Раздельная жизнь может оказаться для всех участников безопаснее, чем насильственные попытки свести очень разных людей в единое политическое сообщество. Если, как выражается Джон Ролз, политическое сообщество – это кооперативное предприятие с целью получения взаимной выгоды, а между очень разными типами людей нет или почти нет стремления к сотрудничеству, поддерживать общие политические институты бессмысленно²⁵.

Нам придется пересмотреть моральные основания крупных национальных государств, где сейчас живут многие из нас. У небольших децентрализованных политических сообществ есть тот недостаток, что они стабильны лишь при высоких барьерах для входа и выхода, а кроме того, частная жизнь в них защищена меньше, чем в крупных городах вроде Нью-Йорка или Лондона. Но, вероятно, это вполне разумная цена за то, чтобы предотвратить ненужную враждебность и насилие между группами, которые наделены слишком разными способностями, чтобы кооперироваться на взаимовыгодных условиях.

Генетическое улучшение Любое генетическое вмешательство, призванное повысить шансы человека на достойную жизнь. Согласно этому определению, такое генетическое вмешательство не обязано быть благом с учетом всех факторов (разные проблемы коллективных действий, обсуждаемые в первых четырех главах, иллюстрируют, почему это так).

Евгеника Уверенность в том, что нужно применять данные генетики ради благополучия наших детей. Термин Фрэнсиса Гальтона от др.-греч. “эу” (благо) + “генес” (род, рождение).

Патологический альтруизм Альтруизм в ситуациях, когда попытки обеспечить благополучие другого приносят не пользу, а вред.

Репродуктивное благо Моральный принцип, согласно которому родители должны стараться давать жизнь детям с наилучшими шансами на наилучшую жизнь (на основе доступной информации).

Репродуктивный альтруизм Моральный принцип, согласно которому родители должны стараться давать жизнь детям, существование которых принесет человечеству больше пользы, чем существование всех альтернативных детей этой пары.

CRISPR Сокращение от Clustered Regularly Interspaced Short Palindromic Repeats – “короткие палиндромные повторы, регулярно расположенные группами”. Система CRISPR позволяет бактериям распознавать и обезвреживать нападающие на них вирусы. Поскольку она работает очень точно, ученые применяют ее версию (обычно CRISPR-Cas9), чтобы аккуратно вырезать фрагменты ДНК и изменять гены, в том числе гены человеческих эмбрионов.

Наследуемость Показатель, которым пользуются специалисты по поведенческой генетике, чтобы измерять, насколько гены объясняют различия между индивидами в рамках конкретной популяции.

Плюрипотентная стволовая клетка Клетка, способная превратиться в любую специфическую клетку – в том числе в клетку крови, кожи, кости, сперматозоид или яйцеклетку. Индуцированные плюрипотентные стволовые клетки получают, превращая взрослые соматические клетки в плюрипотентные стволовые.

Поведенческая генетика Наука о том, как гены совместно со средой влияют на поведение.

Редактирование генома Изменение специфических вариантов ДНК с целью добиться фенотипического эффекта. В настоящий момент самый точный и мощный инструмент для редактирования генома – система CRISPR.

Шкала полигенного риска Способ оценить вероятность, что у эмбриона разовьется та или иная черта, если для ее формирования требуется взаимодействие множества разных генов.

Экстракорпоральное оплодотворение (ЭКО) Процедура, в ходе которой яйцеклетка и сперматозоид сливаются вне организма, а затем имплантируются в организм, чтобы наступила беременность.

Экстракорпоральный гаметогенез Процесс превращения клетки взрослого организма, в том числе клетки крови или кожи, в плюрипотентную стволовую клетку, из которой затем можно создать сперматозоид или яйцеклетку.

Игра Ситуация, в которой результат зависит от решений каждого конкретного участника. Например, в покере выигрыш зависит не только от моих карт, но и от того, какие карты у всех остальных.

Общественное благо Благо или результат, становящиеся общедоступными, как только они произведены. Общественные блага – противоположность частным, которые позволяют отдельному человеку запрещать другим потреблять созданный им или находящийся в его владении продукт.

Проблема коллективных действий Ситуация, когда каждый конкретный человек ведет себя рационально в соответствии со своими целями и интересами, однако результат, к которому приводят его действия, оказывается хуже, чем в случае, если бы большинство или все участники ситуации поступили иначе.

Равновесие Нэша Стабильная позиция в игре. Например, когда в простой игре на координацию все едут по правой стороне дороги (или все едут по левой).

Сетевой эффект Влияние каждого следующего пользователя продукта на тех, кто им уже пользуется. Сетевые эффекты могут быть как положительными, так и отрицательными. Характерный пример положительных сетевых эффектов – положительная обратная связь, когда чем больше людей пользуется тем или иным продуктом или совершает те или иные действия, тем лучше для всех.

Теория игр Наука об играх, в том числе о том, какие стратегии с наибольшей вероятностью принесут успех конкретному игроку и какие результаты с наибольшей вероятностью окажутся стабильными. Например, ядерное сдерживание способно обеспечить мир, если каждая из сторон верит, что другая сторона ответит на первый удар, даже если на самом деле она это делать не намерена.

Всегда кооперироваться с другими игроками, что бы они ни делали.

Всегда отказываться кооперироваться с другими игроками, что бы они ни делали.

Кооперироваться при определенных условиях – тогда и только тогда, когда кооперируется соперник.

Сильная взаимность – склонность кооперироваться с самого начала и последовательно усиливать кооперацию в ответ на готовность кооперироваться со стороны других игроков, однако наказывать тех, кто отказывается кооперироваться, даже в ущерб самому наказывающему.

Слабая взаимность – склонность кооперироваться при определенных условиях.

1 Uffelmann E. et al. 2021. Genome-Wide Association Studies. Nature Reviews Methods Primers 1 (1): 59.

2 Murray C. 2020. Human Diversity. Hachette Publishing.

3 Lee J. 2022. Don't Even Go There. City Journal, Oct 19.

4 Abascal F. et al. 2021. Somatic Mutation Landscapes at Single-Molecule Resolution. Nature 593: 405–410.

5 Savulescu J. 2001. Procreative Beneficence. Bioethics 5: 413–426.

6 Douglas T., Devolder K. 2013. Procreative Altruism. Journal of Medicine and Philosophy 38: 400–419.

1 Henrich J. 2015. The Secret of Our Success. Princeton University Press. [Хенрик Дж. 2023. Секрет нашего успеха. М.: CORPUS.]

2 Miller G. 2000. The Mating Mind. Anchor. [Миллер Дж. 2020. Соблазняющий разум. М.: CORPUS.]

3 Dawkins R. 1982. The Extended Phenotype. Oxford University Press. [Докинз Р. 2022. Расширенный фенотип. М.: CORPUS.]

4 Gottfredson L. 1997b. Why G Matters. Intelligence 24 (1): 79–132.

5 Gottfredson L. 1997a. Mainstream Science on Intelligence. Intelligence 24: 13–23.

6 Pinker S. 2002. The Blank Slate. Penguin. [Пинкер Ст. 2017. Чистый лист. М.: АНФ.]

7 Haier R. 2016. The Neuroscience of Intelligence. Cambridge University Press.

8 Plomin R., Stumm S. 2018. The New Genetics of Intelligence. Nature Reviews Genetics 19: 148–159.

9 Beaver K. et al. 2013. Intelligence Is Associated with Criminal Justice Processing. Intelligence 41 (5): 277–288.

10 Ritchie S. 2015. Intelligence. Hodder & Stoughton.

11 Jones G. 2016. Hive Mind. Stanford University Press.

12 Galton F. 1875. The History of Twins as a Criterion of the Relative Power of Nature and Nurture. Fraser's Magazine 12: 566–576.

13 Plomin R. 2018. Blueprint. Penguin.

14 Sesardic N. 2005. Making Sense of Heritability. Cambridge University Press.

15 Plomin R. 2018. Blueprint.

16 Там же.

17 Bostrom N., Ord T. 2006. The Reversal Test. Ethics 116: 656–679.

18 Jones G. 2016. Hive Mind.

19 Anomaly J., Jones G. 2020. Cognitive Enhancement and Network Effects. Philosophia 48: 1753–1768.

20 Persson I., Savulescu J. 2008. The Perils of Cognitive Enhancement and the Urgent Imperative to Enhance the Moral Character of Humanity. Journal of Applied Philosophy 25 (3): 162–177.

21 Bostrom N. 2019. The Vulnerable World Hypothesis. Global Po– licy 10 (4): 455–476.

22 Shaw G. B. 1903. Man and Superman. Archibald Constable and Co. [Шоу Дж. Б. 2014. Человек и сверхчеловек. М.: АСТ.]

23 Bostrom N., Sandberg A. 2009. Cognitive Enhancement. Science and Engineering Ethics 15: 311–341.

24 Hauskeller M. 2016. Mythologies of Transhumanism. Palgrave Macmillan.

25 Plomin R., Deary I. 2015. Genetics and Intelligence. Molecular Psychiatry 20: 98–108.

26 Brown M. et al. 2021. Can You Ever Be Too Smart for Your Own Good? Perspectives on Psychological Science 16 (6).

27 Bostrom N., Ord T. 2006. The Reversal Test.

28 Powell R., Buchanan A. 2011. Breaking Evolution's Chains. Journal of Medicine and Philosophy 36: 6–27.

29 Nettle D. 2006. The Evolution of Personality Variation in Animals and Other Humans. American Psychologist 61 (6): 622–631.

30 Cain S. 2013. Quiet. Broadway Press. [Кейн С. 2020. Интроверты. М.: МИФ.]

31 Whyte S., Torgler B. 2016. Determinants of Online Sperm Donor Success. Applied Economics Letters 23 (8): 592–596.

32 Hong L., Page S. 2004. Groups of Diverse Problem Solvers Can Outperform Groups of High-Ability Problem Solvers. PNAS 101 (46): 16385–16389.

33 Gyngell C., Easteal S. 2015. Cognitive Diversity and Moral Enhancement. Cambridge Quarterly of Healthcare Ethics 24: 66–74.

34 Hatemi P. et al. 2014. Genetic Influences on Political Ideologies. Behavior Genetics 44 (3): 282–294.

35 Hatemi P., McDermott R. 2012. The Genetics of Politics. Trends in Genetics 28 (10): 525–533.

36 Anomaly J. et al. 2020. Great Minds Think Different. Bioethics, Special Issue.

37 Hayford S., Morgan P. 2009. Religiosity and Fertility in the United States. Social Forces 86 (3): 1163–1188.

38 Peri-Rotem N. 2016. Religion and Fertility in Western Europe. European Journal of Population 32 (2): 231–265.

39 Shaw G. B. 1903. Man and Superman.

40 Singer P. 2011. Practical Ethics. Cambridge University Press.

41 Buchanan A. 2011. Beyond Humanity? Oxford University Press.

42 Agar N. 2013. Why Is It Possible to Enhance Moral Status and Why Is Doing So Wrong? Journal of Medical Ethics 39: 67–74.

43 Mill J. S. 1859. On Liberty. J. W. Parker and Son. [Милль Дж. Ст. 1995. О свободе // Антология западноевропейской классической либеральной мысли. М.: Наука.]

44 Clark G. 2007. A Farewell to Alms. Princeton University Press. [Кларк Г. 2013. Прощай, нищета! М.: Издательство Института Гайдара.]

45 Henrich J. 2015. The Secret of Our Success.

1 Buchanan A., Powell R. 2018. The Evolution of Moral Progress. Oxford University Press.

2 Douglas T. et al. 2013. Coercion, Incarceration, and Chemical Castration. Bioethical Inquiry 10: 393–405.

3 Hatemi P. et al. 2014. Genetic Influences on Political Ideologies.

4 Douglas T. 2008. Moral Enhancement. Journal of Applied Philosophy 25 (3): 228–245.

5 Persson I., Savulescu J. 2008. The Perils of Cognitive Enhancement.

6 Zak P. et al. 2007. Oxytocin Increases Generosity in Humans. PLoS One 2 (11): e1128.

7 Crockett M. J. et al. 2008. Serotonin Modulates Behavioral Reactions to Unfairness. Science 320 (5884): 1739.

8 Clavien C., Chapuisat M. 2013. Altruism across Disciplines. Biology and Philosophy 28: 125–140.

9 Edele A. et al. 2013. Explaining Altruistic Sharing in the Dictator Game. Learning and Individual Differences 24: 96–102.

10 Declerck C. et al. 2014. The Effect of Oxytocin on Cooperation in a Prisoner's Dilemma Depends on the Social Context and a Person's Social Value Orientation. SCAN 9: 802–809.

11 De Dreu C. et al. 2010. The Neuropeptide Oxytocin Regulates Parochial Altruism in Intergroup Conflict among Humans. Science 328 (5984): 1408–1411.

12 Prinz J. 2011. Against Empathy. Southern Journal of Philosophy 49: 214–233.

13 De Dreu C. et al. 2011. Oxytocin Promotes Human Ethnocentrism. PNAS 108 (4): 1262–1266.

14 De Dreu C. et al. 2010. The Neuropeptide Oxytocin Regulates Parochial Altruism.

15 Declerck C. et al. 2014. The Effect of Oxytocin on Cooperation.

16 Powell R., Buchanan A. 2016. The Evolution of Moral Enhancement // Clarke S. et al. (eds.) The Ethics of Human Enhancement. Oxford University Press.

17 Zilioli S. et al. 2015. Testosterone, Cortisol and Empathy. Adaptive Human Behavior and Physiology 1: 421–423.

18 Baron-Cohen S. 2006. Two New Theories of Autism. Archives of Disease in Childhood 91 (1): 2–5.

19 Tuvblad C. et al. 2014. The Heritability of Psychopathic Personality in 14 to 15 Year Old Twins. Psychological Assessment 26 (3): 704–716.

20 Tick B. et al. 2016. Heritability of Autism Spectrum Disorders. Journal of Child Psychology and Psychiatry 57 (5): 585–595.

21 Baron-Cohen S. 2012. Zero Degrees of Empathy. Penguin.

22 Savulescu J. 2001. Procreative Beneficence.

23 Douglas T., Devolder K. 2013. Procreative Altruism.

24 Persson I., Savulescu J. 2008. The Perils of Cognitive Enhancement.

25 Trivers R. 1971. The Evolution of Reciprocal Altruism. Quarterly Review of Biology 46 (1): 35–57.

26 Axelrod R. 2006. The Evolution of Cooperation. Basic Books.

27 Bowles S., Gintis H. 2013. The Evolutionary Basis of Collective Action. The Oxford Handbook of Political Science. Oxford University Press.

28 Binmore K. 2006. Why Do People Cooperate? Politics, Philosophy and Economics 5 (1): 81–96.

29 Fehr E., Gachter S. 2002. Altruistic Punishment in Humans. Nature 415: 137–140.

30 Bowles S., Gintis H. 2013. The Evolutionary Basis of Collective Action.

31 Oakley B. et al. 2011. Pathological Altruism. Oxford University Press.

32 Harris J. 2011. Moral Enhancement and Freedom. Bioethics 25 (2): 102–111.

33 Там же.

34 La Rochefoucauld. 1871. Maximes. Simpson Low, Son, and Marston. [Ларошфуко Фр. 2022. Максимы. М.: Азбука.]

35 Nietzsche F. 1901. Thus Spake Zarathustra. William Heinemann. [Ницше Фр. 2012. Так говорил Заратустра. СПб.: Вита-Нова.]

36 DeGrazia D. 2014. Moral Enhancement, Freedom, and What We (Should) Value in Moral Behavior. Journal of Medical Ethics 40: 361–368.

37 Harris J. 2013. Ethics Is for Bad Guys! Bioethics 27 (3): 169–173.

38 Dawkins R. 1982. The Extended Phenotype.

39 Persson I., Savulescu J. 2017. Moral Hard-Wiring and Moral Enhancement. Bioethics 31 (4): 286–295.

40 Moller D. 2014. Justice and the Wealth of Nations. Public Affairs Quarterly 28 (2): 95–114.

41 Ridley M. 2010. The Rational Optimist. Harper Perennial. [Ридли М. 2015. Рациональный оптимист. М.: Эксмо.]

42 Clark G. 2007. A Farewell to Alms.

43 Frankfurt H. 1987. Equality as a Moral Ideal. Ethics 98 (1): 21–43.

44 Clark G. 2007. A Farewell to Alms.

45 Powell R., Buchanan A. 2016. The Evolution of Moral Enhancement.

1 Darwin C. 1874. The Descent of Man, and Selection in Relation to Sex. John Murray. [Дарвин Ч. 2009. Происхождение человека и половой отбор. М.: Терра – Книжный клуб.]

2 Prum R. 2017. The Evolution of Beauty. Anchor.

3 Fischer R. 1915. The Evolution of Sexual Preference. Eugenics Review 7: 184–191.

4 Borgia G. 1995. Why Do Bowerbirds Build Bowers? American Scientist 83: 542–547.

5 Prum R. 2017. The Evolution of Beauty.

6 Ellis B. 1992. The Evolution of Sexual Attraction // Barkow J. et al. (eds.) The Adapted Mind. Oxford University Press.

7 Courtiol A. et al. 2010. Mate Choice and Human Stature. Evolution 64 (8): 2189–2203.

8 Miller G. 2000. The Mating Mind.

9 Hamilton W. et al. 1990. Sexual Reproduction as an Adaptation to Resist Parasites. PNAS 87: 3566–3573.

10 Lane N. 2004. Oxygen. Oxford University Press. [Лэйн Н. 2016. Кислород. М.: Эксмо.]

11 Zahavi A. 1975. Mate Selection – A Selection for Handicap. Journal of Theoretical Biology 53: 205–214.

12 Prum R. 2017. The Evolution of Beauty.

13 Chatterjee A. 2014. The Aesthetic Brain. Oxford University Press.

14 Eberhard W. 1996. Female Control. Princeton University Press.

15 Gignac G., Starbuck C. 2019. Exceptional Intelligence and Easy-Goingness May Hurt Your Prospects. British Journal of Psychology 110: 151–172.

16 Whyte S. et al. 2016. What Women Want in Their Sperm Donor. Economics and Human Biology 23: 1–9.

17 Miller G. 2013. Mutual Mate Choice Models as the Red Pill in Evolutionary Psychology. Psychological Inquiry 24 (3): 207–210.

18 Ridley M. 1993. The Red Queen. Harper Perennial. [Ридли М. 2011. Секс и эволюция человеческой природы. М.: Эксмо.]

19 Miller G. 2000. The Mating Mind.

20 Ridley M. 1993. The Red Queen.

21 Frank R. 2000. Luxury Fever. Princeton University Press.

22 Kanazawa S., Still M. 2018. Is There Really a Beauty Premium or an Ugliness Penalty on Earnings? Journal of Business and Psychology 33 (2): 249–262.

23 Fischer R. 1930. The Genetical Theory of Natural Selection. Clarendon Press.

24 Miller G. 2000. The Mating Mind.

25 Chatterjee A. 2014. The Aesthetic Brain.

26 Там же.

27 Там же.

28 Minerva F. 2017. The Invisible Discrimination before Our Eyes. Bioethics 31: 180–189.

29 Jussim L. et al. 2015. Stereotype Accuracy // Nelson T. (ed.) Handbook of Prejudice, Stereotyping, and Discrimination. Psychology Press.

30 Brock D. 1995. The Non-Identity Problem and Genetic Harms – The Case of Wrongful Handicaps. Bioethics 8: 269–275.

31 Sparrow R. 2011. A Not-So-New Eugenics? Hastings Center Report 41 (1): 32–42.

32 Metzl J. 2019. Hacking Darwin. Sourcebooks. [Метцль Дж. 2021. Взломать Дарвина. М.: АСТ.]

33 Buchanan A. 2011. Beyond Humanity?

34 Bognar G. 2012. Enhancement and Equality. Ethical Perspectives 19 (1): 11–32.

1 Zahler D. 2009. The Black Death. Lerner.

2 Wheelis M. 2002. Biological Warfare at the 1346 Siege of Caffa. Historical Review 8 (9): 971–975.

3 Gyngell C. 2012. Enhancing the Species. Philosophy and Technology 25: 495–512.

4 Nuffield Council on Bioethics. 2018. Genome Editing and Human Reproduction.

5 Hamilton W. et al. 1990. Sexual Reproduction as an Adaptation to Resist Parasites.

6 Ridley M. 1993. The Red Queen.

7 Van Houte S. et al. 2016. The Diversity-Generating Benefits of a Prokaryotic Adaptive Immune System. Nature 532 (7599): 385–388.

8 Greger M. 2007. The Human/Animal Interface. Critical Reviews in Microbiology 33: 243–299.

9 Crawford D. 2018. Deadly Companions. Oxford University Press. [Кроуфорд Д. 2021. Смертельные спутники. Ростов-на-Дону: Феникс.]

10 Fleming A. 1945. Penicillin's Finder Assays Its Future. New York Times, 26 June.

11 Blaser M. 2014. Missing Microbes. Henry Holt. [Блейзер М. 2021. Охотники за микробами. М.: Эксмо.]

12 Velasquez-Manoff M. 2013. An Epidemic of Absence. Scribner. [Веласкес-Манофф М. 2019. Эпидемия стерильности. М.: МИФ.]

13 Cooper P. 2011. Interaction between Helminth Parasites and Allergy. Current Opinion in Allergy and Clinical Immunology 9 (1): 29–37.

14 Finlay C. et al. 2014. Induction of Regulatory Cells by Helminth Parasites. Immunological Reviews 259: 206–230.

15 Klenerman P. 2018. The Immune System. Oxford University Press.

16 Sunstein C. 2005. Laws of Fear. Cambridge University Press.

17 Joy M. et al. 2019. CCR5 Is a Therapeutic Target for Recovery after Stroke and Traumatic Brain Injury. Cell 176 (5): 1143–1157.

18 Luban J. 2019. The Hidden Cost of Genetic Resistance to HIV. Nature Medicine 25: 878–879.

19 Church G. 2012. Regenesis. Basic Books.

20 Crawford D. 2018. Deadly Companions.

21 Brennan J. 2018. A Libertarian Case for Mandatory Vaccination. Journal of Medical Ethics 44 (1): 37–43.

22 Thaler R., Sunstein C. 2008. Nudge. Yale University Press. [Талер Р., Санстейн К. 2018. Nudge. Архитектура выбора. М.: МИФ.]

23 White M. 2013. The Manipulation of Choice. Palgrave Macmillan.

24 Giubilini A. 2019. The Ethics of Vaccination. Palgrave Macmillan.

25 Flanigan J. 2017. Pharmaceutical Freedom. Oxford University Press.

26 Flanigan J. 2014. A Defense of Compulsory Vaccination. HEC Forum 26 (1): 5–25.

27 Brock D. 2005. Shaping Future Children. Journal of Political Philosophy 13 (4): 377–398.

28 Anomaly J. 2015. Public Goods and Government Action. Politics, Philosophy and Economics 14 (2): 109–128.

29 Jackson M. et al. 2018. The Genetic Basis of Disease. Essays in Biochemistry 62: 643–723.

30 Spence D., Rayner B. 2018. Hypertension in Blacks. Hypertension 72 (2): 263–269.

31 Cochran G., Harpending H. 2009. The 10,000 Year Explosion. Basic Books.

32 Lieberman D. 2013. The Story of the Human Body. Random House. [Либерман Д. 2018. История человеческого тела. М.: Карьера Пресс.]

33 Ellickson R. 2001. The Market for Social Norms. American Law and Economics Review 3 (1): 1–49.

34 Henrich J. 2015. The Secret of Our Success.

35 Widen E. et al. 2022. Polygenic Health Index, General Health, and Pleiotropy. Nature Scientific Reports 12: 18173.

36 Tellier L. et al. 2021. Embryo Screening for Polygenic Disease Risk. Genes 12: 1105.

37 Lencz T. et al. 2021. Utility of Polygenic Embryo Screening Depends on the Selection Strategy. Genetics and Genomics 10: e64716.

1 Hutchison C. et al. 2016. Design and Synthesis of a Minimal Bacterial Genome. Science 351 (6280): 1414–1427.

2 Archibald J. 2018. Genomics. Oxford University Press.

3 Enriquez J., Gullans S. 2016. Evolving Ourselves. Portfolio.

4 Buchanan A. et al. 2000. From Chance to Choice. Cambridge University Press.

5 Dillard C. 2007. Rethinking the Procreative Right. Yale Human Rights and Developmental Law Journal 10: 1–63.

6 Shiffrin S. 1999. Wrongful Life, Procreative Responsibility, and the Significance of Harm. Legal Theory 5 (2): 117–148.

7 Zigerell L. J. 2020. Understanding Public Support for Eugenic Policies. The Social Science Journal 57 (3): 281–287.

8 Benatar D. 2010. The Limits of Reproductive Freedom // Archard D., Benatar D. (eds.) Procreation and Parenthood. Oxford University Press.

9 Kanazawa S. 2014. Intelligence and Childlessness. Social Science Research 48: 157–170.

10 Darwin C. 1874. The Descent of Man, and Selection in Relation to Sex.

11 Schrödinger E. 2012. What Is Life? Cambridge University Press. [Шрёдингер Э. 2023. Что такое жизнь? М.: АСТ.]

12 Muller H. 1950. Our Load of Mutations. American Journal of Human Genetics 2: 111–176.

13 Powell R. 2015. In Genes We Trust. Journal of Medicine and Philosophy 40: 669–695.

14 Chesterton G. 1959. Orthodoxy. Image Books. [Честертон Г. К. 2014. Ортодоксия. Минск: Издательство Белорусского Экзархата.]

15 Darwin C. 1874. The Descent of Man, and Selection in Relation to Sex.

16 Anomaly J. 2018. Defending Eugenics. Monash Bioethics Review 35: 24–35.

17 Cavaliere G. 2018. Looking into the Shadow. Monash Bioethics Review 36: 1–22.

18 Veit W. et al. 2021. Can 'Eugenics' Be Defended? Monash Bioethics Review 39: 60–67.

19 Anomaly J. 2022. Race, Eugenics, and the Holocaust // Gallin S., Bedzow I. (eds.) Bioethics and the Holocaust. The International Library of Bioethics, vol 96. Springer, Cham.

20 Benatar D. 2006. Better Never to Have Been. Oxford University Press.

21 Smilansky S. 1995. Is There a Moral Obligation to Have Children? Journal of Applied Philosophy 12 (1): 41–53.

22 Bowles S., Gintis H. 2013. The Evolutionary Basis of Collective Action.

23 Nozick R. 1974. Anarchy, State, and Utopia. Basic Books. [Нозик Р. 2008. Анархия, государство и утопия. М.: ИРИСЭН.]

24 Annas G. et al. 2002. Protecting the Endangered Human. American Journal of Law and Medicine 28 (2): 151–178.

25 Rawls J. 1971. A Theory of Justice. Harvard University Press. [Ролз Д. 2017. Теория справедливости. М.: URSS.]

1 Pellegrino E. et al. 2018. Impact of Genetically Engineered Maize on Agronomic, Environmental and Toxicological Traits. Scientific Reports 8 (1): 1–12.

2 Anomaly J., Winegard B. 2020. The Egalitarian Fallacy. Philosophia 48: 433–444.

3 Meyer M. et al. 2023. Public Views on Polygenic Screening of Embryos. Science 379: 6632.

4 Winegard B. et al. 2020. Dodging Darwin. Personality and Individual Differences 160: 109915.