Литературный редактор Влад Чарный.

Художественное оформление серии Натальи Портяной.

Mehmet Rauf

EYLÜL

© Е. Айдынбаш, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

До гостиной доносился смех сидевших в саду гостей.

Сюрейя с раздражительностью, присущей людям, испытывающим хандру, произнес:

– Безрассудная девчонка!

Его жена вышла из больших дверей на балкон и, опершись на перила, выглянула на улицу, а потом вдруг повернулась и весело сказала:

– Какая же прекрасная погода сегодня!

Дождь, который начался полседьмого в этот апрельский вечер, через полчаса уже перестал, но в жемчужных каплях, которые остались от него на зелени листвы, все еще дрожало отражение синего небосвода. Что-то трогательное было во влажном дуновении, исходящем от земли и деревьев.

Молодая женщина прислонилась к краю окна и сделала несколько глубоких вдохов. Она дышала так, будто с каждым вдохом наполнялась жизненной энергией.

Потом она подошла к Сюрейе, окутанному сигаретным дымом, хмурому и мрачному, словно холм посреди сдавшейся на милость зимы степи. Она взяла его за руку и потянула, чтобы поднять его с места:

– Неужели в такую прекрасную погоду лучше сидеть здесь, хмуриться и напрасно злиться на тех, кто веселится? Давай тоже погуляем.

Сюрейя был сегодня вечером в плохом настроении.

– Эй, оставь! – резко сказал он. Сюрейя переносил свою обиду на отца на всех вокруг. Когда они собирались поехать в загородный дом, он так сильно настаивал на том, чтобы поехать на этот раз куда-нибудь на побережье, но так и не смог уговорить своего отца. Дом, который когда-то построили его дедушки здесь, глупо рассчитывая на «этот каменный карьер», каждый год удерживал их от поездок в другие места. Каждую зиму Сюрейя мечтал о Босфоре, но теперь, возвращаясь сюда, на «эту помойку», в эту пустыню, на которой он жил с детства и от которой безумно устал, он понимал, что она надоела ему настолько, что никакие прогулки тут ему не нужны! В отчаянии от того, что не мог ничего изменить в отношениях с отцом, Сюрейя вымещал свою злобу на других. Он находил любой повод, чтобы найти оправдание своему неприятию местной жизни. Поэтому, несмотря на свою обычно радостную натуру, Сюрейя с того момента, как они переехали сюда, то есть уже десять дней подряд был в основном мрачным и раздраженным, и даже по отношению к своей любимой жене Суад он вел себя несправедливо без всякой видимой причины.

Сюрейя взял ладонь Суад, которая держала его под руку, усадил рядом с собой и, вспомнив, что нужно улыбаться, так как он не был на нее обижен, с лишенной радости беглой улыбкой сказал:

– Теперь мы всегда будем в грязи; земля-то уже не та! Если дождь пройдет хоть пару минут, твои ноги будут утопать в грязи, а если ты попробуешь идти, с каждым шагом твои ноги будут тянуть за собой килограммы грязи.

Молодая женщина, с пониманием, которое давала их пятилетняя близость, заметив, что она уже не в силах развеять эту печаль, с сожалением и грустью спросила:

– Тебе, наверное, ужасно скучно?

– Да! И не спрашивай. Разве в этом месте можно жить? О Аллах! А эти часы после завтрака и обеда!.. Утром до обеда, потом вечером… Короче говоря, здесь удушающе тоскливо… Все сидят по углам и мучаются! Я чувствую себя здесь, как на дне огородного колодца!

Суад, нахмурив брови, молчала. Взгляд ее потемнел, она погрузилась в размышления о счастливых днях, проведенных на этом месте, в этой жизни, в которой никогда не было причин для жалоб. Она думала о том, как много лет они прожили здесь, и вдруг захотела сказать: «Раньше ты никогда так не говорил!» Но что это могло бы изменить? Разве можно было решить эту проблему какими-то несерьезными оправданиями и отговорками? Иногда она даже собиралась сказать: «Ну хоть ты поезжай, оставайся там, развлекись немного!» Но за пять лет совместной жизни, когда они привыкли все делать вместе, она чувствовала такую глубокую привязанность к своему мужу, что готова была на жертвы ради него. Но вместе с этим Суад считала, что, сказав это, она бы лишь огорчила его еще больше, потому как Сюрейя, заметив ее обиду, начнет снова клясться, но при этом ни одна проблема не решится. Потому что он будет только продолжать разбираться с внешними проявлениями проблемы, но не с самой сутью проблемы. Суад чувствовала, что виноват не дом, не этот дворец. Виноваты были разочарование и тоска, которые разъедали ей сердце. Хоть они и жили в любви и привязанности, но пять лет брака измучили их сердца, а человеческое сердце имеет свойство стареть. Погрузившись в эти страдания, в эти мысли, она молчала, опустив голову. А в это время Сюрейя продолжал жаловаться, высказывая свое недовольство.

– Ах, наши предки! – взывал он, кажется, уже в сотый раз. – Что же им мешало поехать туда, где настоящая красота, в места, которые делают Стамбул Стамбулом, вместо того, чтобы ради виноградников прятаться в этом сущем аду с какими-то непонятными расчетами!.. Но нет – однажды кто-то из них проявил глупость, и эта глупость стала семейным наследием, словно болезнь, что передается по наследству: все дети и внуки потом стали вынуждены влачить здесь ту же участь, проводить годы в страданиях… Виноградники, виноград… Да разве от них что-то осталось? Филлоксера[2] все погубила… Это место ужасно… Скажи, разве сможет ли мой отец, потратив все до последнего, справиться с этим бедствием?

Потом вдруг Сюрейя разозлился еще больше:

– Ах, эта пустыня! Вот представь: мы на Босфоре или, например, на Принцевых островах… Вот море вокруг… Даже в самые жаркие дни оно способно вдохнуть в человека жизнь! Прохлада… Синева… Услада… А здесь – жди, пока поднимется северо-восточный ветер, аж до трех или до четырех часов… Все в дыму… словно кочегарка какая-то! А пейзаж? Смотреть некуда, все вокруг однообразное, безжизненное… Подумай, Суад: вот была бы у нас своя лодка. Утром пораньше, или поздно вечером – ты захватила бы свой зонтик, а я взялся бы за весла… Неважно, есть луна или нет, – там ночи всегда чудесны!

Говоря об этом, Сюрейя полностью отдавался своим фантазиям. Он говорил с таким удовольствием, будто прямо сейчас находился прямо там, в море.

«Но это же невозможно!» – хотела было воскликнуть Суад, размышляя сейчас вместо своего супруга. Но снова сдержалась, потому что эти ее слова могли помешать ему расправить крылья в тот самый момент, когда он уже почти взлетел в небо к своим мечтам. К тому же эта мысль о невозможности и несбыточности его фантазий снова бы его разозлила. Но об этом сказал сам Сюрейя:

– Но это невозможно, мой отец против!.. Потому что… Потому что он не хочет, ему не нравится. Все от этого! Если бы он только пожелал, мы были бы счастливы… Смотри, какое совершенно не важное препятствие стоит на пути к нашему счастью!

Потом он поднял руку и, будто угрожая невидимому врагу, воскликнул:

– Ох уж эти деньги!

Требовалось всего лишь пятьдесят лир.

– Пятьдесят лир, – сокрушаясь продолжал Сюрейя. – И нет возможности их найти.

Затем он вдруг вспыхнул и злобно продолжил:

– И нет возможности! Найти пятьдесят лир просто невозможно!.. Иначе я бы уже давно увез тебя отсюда!

– Ах, как было бы прекрасно! – обрадовалась Суад.

Сюрейя повернулся к супруге и, глядя в ее сияющие от радости глаза, продолжил:

– Как счастливы бы мы были, Суад! Как были бы мы счастливы! К тому же я хотел все это ради тебя, клянусь, все это ради тебя! Ты не говоришь, но я все замечаю. Я вижу, что жить здесь взаперти тебе тяжело. Во-первых, эта духота… Внутри все сжимается… Мы же не какие-нибудь монахи, чтобы жить в монастыре. Жизнь – в толпе и на прекрасном воздухе, не в духоте. Настоящее удовольствие – жить в одиночестве, но в толпе, гулять среди множества людей, а потом вместе сбежать и спрятаться в тихом местечке. Только тогда человеческое сердце понимает, что значит привязанность друг к другу. Я понимаю, как сильно люблю тебя, когда я вижу других женщин. Иногда мне встречаются женщины, которые кажутся мне красивее тебя. Но при взгляде на них я сам себе приношу клятву в том, что никогда не смогу полюбить их так, как люблю тебя. В тебе есть что-то такое, что-то особенное, что совсем не встречается в других женщинах. В тебе есть что-то такое, отчего рядом с тобой все мои тревоги улетучиваются. А на душе становится так тихо, так спокойно. Ты губами касаешься моих глаз – я чувствую, как душа моя тут же рвется к тебе, все мое нутро хочет остаться с тобой и быть счастливым. И особенно сейчас мне кажется, будто не смог бы я быть таким же, какой я есть с тобой, если бы взял в жены любую другую женщину, но не тебя. Не смог бы я быть таким же искренним, как с тобой. Таким же искренним до самой глубины души, до самых ее тонких струн.

Сказав это, он тут же стал целовать глаза Суад, которые находились на уровне его губ. Затем он взял руку Суад в свою и, поднеся к губам, больше ее от них не отрывал. Суад слушала мужа и молчала. Сюрейя жадно и долго вдыхал запах ее шелковистой кожи, а затем простонал:

– Ах, Суад! Если бы тебя не было…

Заметив вопрос в обращенных на него глазах молодой женщины, Сюрейя с искренностью, идущей прямо от сердца, продолжил свою фразу:

– Если бы тебя не было, я бы просто умер, Суад!

Его голос дрожал.

Суад молчала, но выглядела взволнованно. В такие моменты восторга своего супруга Суад всегда хранила молчание, не в силах выразить свои мысли так же, как ее муж. Она словно тонула в желании внезапно обнять его за шею, подавляя безмолвием в себе бушующее пламя преданности. И до сих пор бывало так, что она краснела, будто юная невеста, и не могла выразить свои чувства ни словом, ни жестом. Она подавляла крики, рвущиеся из самой глубины души от волнения. Это привязывало ее сердце к мужу еще сильнее, и в такие моменты вся ее душа устремлялась к нему с силой бурлящего потока, способного сокрушить скалы. Вот сейчас она снова признавалась себе в том, что, если прямо в этот момент ее попросят отдать жизнь ради Сюрейи, она с удовольствием это сделает. Уже пять лет она отчетливо осознавала, что он делает ее счастливой, понимала, какие большие жертвы он приносит как мужчина, будучи совершенно не похожим на других мужей. Она осознавала, что любит он только и только ее, а ее нежность смягчает ее отношение к его поведению и всем его поступкам. Ее детство прошло в атмосфере постоянных ссор родителей, а супружеская жизнь оказалась намного лучше всех ее мечтаний, за что она была бесконечно признательна. Благодаря своей сдержанности, которая свойственна тем, кто не имеет дела со словом, она понимала, с чем связаны эти отношения, размышляя тонко и глубоко. Своим проницательным духом она чувствовала, что былого огня становится все меньше и что прежняя пылкость с каждым днем все больше угасает, а все чувства возвращаются к обычному своему состоянию. Однако кое-что в их отношениях отнюдь не приуменьшалось, а даже становилось больше. И это – искренность. Суад никогда даже в голову не могло прийти усомниться в искренности своего супруга. Каждый день она замечала, что открытости между ними становилось еще больше, чем накануне, и никогда не сомневалась в этом. Не сомневалась настолько, что при мысли о том, каким был первый год их супружеской жизни, она понимала: уровень откровенности, который тогда казался ей очень достаточным и сильным для укрепления их привязанности друг к другу, на самом деле был совсем не таким, как сейчас. И тогда Суад задавалась вопросом: «Как тогда я была настолько уверена?» Хоть весь пыл и тоска того периода рассеялись, она, будучи осторожной и вдумчивой женщиной, старалась избавиться от грусти, вызванной этим угасанием, предпочитая сегодняшнюю искренность в их отношениях вчерашней.

Сюрейя снова принялся жаловаться на безденежье:

– Послушай!.. Послушай, Суад! Чего только не лишают человека пятьдесят лир! А я ведь мужчина, не так ли? Мужчина, который не может найти пятьдесят лир для того, чтобы сделать счастливой свою жену…

Суад не хотелось видеть супруга в таком жалком состоянии, поэтому она, чтобы он так не думал и не выглядел таким уставшим, сказала:

– Но я люблю тебя таким еще больше. Каждый может стать богатым, но не сможет стать таким, как ты! – А потом, чтобы развеять грусть Сюрейи, добавила: – Раз уж ты не можешь взять и увезти меня на ялы[3], то я возьму тебя и вытащу на балкон… Ночь так прекрасна, что не насладиться ею было бы сродни убийству!

В этот момент из ночного сада снова раздался звонкий, яркий смех.

Суад подошла к окну.

– Вот посмотри на свою сестру… Она с тобой абсолютно не согласна.

Сюрейя тоже вышел на балкон и, рухнув в соломенное кресло, спросил:

– С ней вместе Неджиб?

– Кажется, да, – ответила Суад, взяв с другого кресла накидку и укутавшись в нее.

– Разве ее муж не с моим отцом? Странный брак, странный муж, странная жена… Особенно странная жена!..

– Особенно странный муж! – рассмеялась в ответ Суад.

После этого каждый из них стал отстаивать свое мнение.

Сюрейя утверждал, что его сестра Хаджер, которая, как и всегда вследствие негативного настроя отца, нашла плохого мужа, а уже на первом году брака к супругу своему совершенно остыла и между ними воцарилось холодное равнодушие. Фатин, который был вдумчив и серьезен и из любой ситуации выходил как настоящий джентльмен, вызывал у легкомысленной и веселой, как птица, Хаджер чувство глубокой ненависти.

Сюрейя посмотрел на бесконечно длинные виноградники с одиночными деревьями тут и там, уходящие вдаль прямо к подножию гор, и повторил:

– Сумасшедшая девчонка! Бедняга Неджиб! Чего только он от нее не натерпелся с тех пор, как приехал сюда. Должно быть, он тысячу раз пожалел о своем приезде!

Неджиб был сыном тети Сюрейи. Иногда он приезжал погостить к ним в особняк.

Сюрейя, думая о молодом, красивом и элегантном Неджибе, видит своего зятя Фатин Бея, его сияющий, будто смазанный маслом затылок, его лицо, маленькие хитрые глаза, всегда смотрящие искоса в надежде на какую-то выгоду, его большую голову на слегка приподнятых плечах, склоненную вперед во время еды, что делает его похожим на какое-то животное. И Сюрейе хотелось оправдать Хаджер, признав, что муж ее был крайне отвратительной личностью. Фатин Бей, напротив, как старательный кандидат, вошел в дом бей-эфенди[4], отца своей будущей жены, и делал все для того, чтобы стать неотъемлемой частью этого дома. Он выглядел вполне безропотным и боялся, что вспыльчивая и властная Хаджер сделает из Неджиба орудие мести, чтобы сполна воздать за все свои огорчения в браке.

– Нет, мне кажется, что будь любой другой на месте Фатина – Хаджер все равно была бы такой, – произнес Сюрейя после раздумий. – В ней все еще есть это детское озорство, однако его уже никто не будет прощать. Любой, кто увидит ее, может посчитать ее обычной девчонкой, сбежавшей с уроков в школе и играющей в соседском дворе.

Суад встала на защиту Хаджер:

– Нет, прошу тебя, бей[5]. Ты несправедлив. Ты так привык во всем винить Хаджер, что во всем видишь только плохое, что бы она ни сделала. Только представь, какая бедняжка! Она смеется, а мне кажется, будто мне сердце царапают.

И Суад стала описывать состояние Хаджер перед свадьбой. Она рассказала о том, что молодая девушка призналась в своих мечтах, поведала ей о своих надеждах, о представлении того периода, когда девушки становятся женщинами, о своих ожиданиях и стремлениях. А затем Суад рассказала, в каком состоянии находится сегодня эта молодая девушка, нашедшая себе мужа, который вырос среди пожилых служащих, состарился и обленился.

– Вот только подумай, – говорила Суад. – Давай представим… Например, Неджиб мог быть для нее прекрасным мужем. Думаешь ли ты, что она стала бы такой, если бы вышла за него замуж? По правде говоря, если бы так было, возможно, конечно бы, стала. Хотя сейчас Хаджер еще более властная и жестокая, чем раньше. Но, клянусь, она не злая. Ты ее брат, но ты не можешь знать ее лучше меня. Все-таки женщина женщину понимает лучше.

– Неджиб, да… Неджиб стал бы хорошей партией, – пробормотал Сюрейя себе под нос. – Даже мама только о нем и говорила… Но отец сказал: «В семье не может быть такого брака!» Никто не смог ему перечить… Еще я подумал о вот о чем: если Неджиб и хорошая партия для Хаджер, то моя сестра совсем его не достойна. Даже так: она ему совершенно не подходит. Неджибу нужна воспитанная, серьезная, тонко чувствующая женщина. К тому же Неджиб будет избегать брака, словно смерти.

– Да уж, Неджиб странный, – засмеялась Хаджер. – Постоянно говорит: «По-моему, жениться – значит умереть!»

– Для Неджиба приехать в эту глухомань, провести тут весну и все лето… Это просто невозможно. Он привык к свободе, привык гулять и веселиться… Ему нужна женщина, которая бы заставила его забыть о прелестях холостяцкой жизни и привязала его к себе!.. Хаджер? Хаджер не смогла бы заставить Неджиба полюбить себя даже месяц. Вот такая девушка, которую мы вырастили.

Суад снова рассмеялась:

– Ну право! Бей-эфенди не должен этого слышать! А то снова чего только не скажет!..

Сюрейя поднял плечи и замолчал.

Воздух стал холоднее, застывая, он будто превращался в воду. Ночь, дрожа прозрачными золотыми с синим отливом каплями, замерзала.

– Холодно! – сказала Суад, ежась и кутаясь в накидку. – Может, пойдем внутрь?

В тот же миг откуда-то раздался громкий голос:

– Невероятно холодно! Невероятно!

Голос принадлежал Неджибу. Суад нагнулась и обратилась к тем, кто был внизу:

– Мы заходим в дом.

– Только не расходитесь! Мы тоже идем в гостиную, – ответила Хаджер словно оледеневшим от холода голосом.

Зайдя в гостиную, Суад закрыла окна. В это время в комнату очень шумно входили Хаджер и Неджиб. Дверь с силой распахнулась, и в гостиную ворвалась Хаджер. Ее маленькое лицо, почти полностью укрытое накидкой, было фиолетовым от холода. Подбежав к Суад, она приложила руки к ее шее, сказав:

– Посмотри-ка, я замерзла?

Неджиб снял свой плащ и оставил его у входа в комнату. Сюрейя подошел к нему:

– Если Хаджер заболеет, я тебя не оставлю, Неджиб.

Затем Сюрейя взял его за руку:

– Посмотри, твоя рука тоже замерзла!

– В таком случае меня снова спасет госпожа Хаджер, – рассмеялся Неджиб. – Ведь она лучше всех знает, что я в этом совершенно не виновен. Никакими уговорами я не мог привести ее в дом. Раньше она такой не была, теперь же заделалась настоящей поэтессой. Если это будет в ее руках, она станет читать подходящие к месту стихи.

Хаджер стояла у лампы, поднеся руки к губам и пытаясь согреть их своим дыханием, и глядела на брата. Затем, пожав плечами, она повернулась к Неджибу:

– Не бойся понапрасну! Это все слова. Мы все это слышали много раз. А сейчас самое важное – разжечь печь.

Неджиб уже направился было к печи, но Суад остановила его:

– Постойте, Неджиб Бей, прислуга в это время не разожжет печь. Оставьте это мне. Только скажите, чтобы огня принесли.

Сюрейя подошел к Хаджер и, взяв ее руки в свои, крепко их сжал. Хаджер хоть и не боялась Сюрейи, но всегда немного при нем нервничала. Думая о том, чтобы сменить тему, как это делают виноватые дети, она посмотрела на стоящие перед зеркалом часы и сказала:

– О, еще только пол-одиннадцатого… До сна еще есть время. Давайте поиграем в безик?[6]

Сюрейя, не отвечая на ее вопрос, произнес:

– Вот сейчас была бы ты маленьким ребенком, Хаджер. Я бы тебя хорошенько отшлепал. Возможно, тогда мне удалось бы немного отомстить за Неджиб Бея…

– Отомстить за меня? – изумился Неджиб, который помогал в это время Суад разжечь печь. – В мире у меня нет чувства, которое я не знал бы так хорошо, как месть. Если я увижу завтра, что кто-то бьет того, кто бил меня вчера, у меня на глаза от счастья слезы навернутся.

В печи разгорелся огонь, дрова охватило пламя, отчего те стали потрескивать.

Хаджер освободила свои руки из рук Сюрейи и стала готовить стол к игре:

– Давайте же, в безик! Сыграем в безик!

– Я не буду играть, просто посмотрю, – сказала Суад и села за стол. Играть решили втроем: Неджиб, Хаджер и Сюрейя. Пока они играли, Суад за ними наблюдала. Вдруг она так глубоко задумалась, что взгляд, устремленный на предметы перед ее глазами, перестал замечать их и унесся в другие миры настолько далеко, что она осознала, что находится именно там, только когда игра закончилась.

– Давайте-ка еще раз. – Неджиб собрал карты и вновь собрался их раздавать.

– Мне надоело, – вдруг воскликнула Хаджер и оттолкнула от себя карты.

– Вот видите, с Хаджер не поиграешь, – бросил Сюрейя и помог Неджибу собрать карты.

– Господа, всем спокойной ночи, – сказала Хаджер и вышла из гостиной.

– Вам может показаться странным, но она права, – попытался защитить Хаджер после ее ухода Неджиб. – Нужно быть таким, как вы, чтобы сохранить веселый нрав, живя здесь. По дороге сюда я думал провести здесь десять дней, но, кажется, завтра сбегу с первым же поездом… Не представляю, как вы тут живете! Разве может человек насильно переехать в такой ад?

Тогда Суад подумала, что ее муж сочтет за счастье побег отсюда завтра в любой момент. Она посмотрела на Сюрейю. Ее супруг, который совсем недавно изливал свои жалобы на жену, сейчас уже начал в подробностях описывать их Неджибу. Неджиб же соглашался и, говоря, что он сам не сможет долго терпеть, с возросшей уверенностью произнес:

– Ай, и правда лучше мне сбежать прямо завтра!

– Куда же вы отсюда поедете? – спросила Суад.

– На Остров[7]… Сейчас на Острове все цветет. В этом месяце самое красивое место в Стамбуле – это Острова. Я поеду к дяде и поживу у него… А как же многолюдно там бывает по воскресеньям!

– Я бы на Бююкада не поехал! – прервал свое молчание Сюрейя. – Лучше в более спокойное место… В такое, где бы я находился в толпе людей, но не жил бы в ней… Например, я бы поехал на Хейбели или на Бургаз[8].

– А-а! Да я там и дня прожить не смогу! – рассмеялся Неджиб. Потом вдруг посмотрел на обоих серьезно и сказал: – Для вас там прекрасно. Но для такого одинокого человека, как я… Если бы я был, как вы, я бы и отсюда не уезжал.

Сюрейя тут же возразил, что здесь человек задыхается и вообще нет возможностей для жизни. Неджиб с ним согласился:

– Да, да. Это должно быть такое место, где человек мог бы жить в толпе людей, не заходя в эту самую толпу.

Пока они рассуждали, Суад думала о том, что даже Неджиб Бей, который, в отличие от ее не любящего толпу мужа, вырос посреди огромного количества людей, был согласен остаться здесь, в этом месте, которое ее супруг называл адом, если только найдет себе подходящую жену. Ей казалось настоящей катастрофой то, что она не сможет избавить Сюрейю от разных тревог и держать его в состоянии постоянного веселья и радости. В самых глубинах ее мыслей из одной искры стал постепенно разгораться огонь – все еще небольшой страх – и становилась все ощутимее боль, порожденная мыслью о том, что эта катастрофа действительно может стать еще больше.

– О Всевышний, что же делать? – говорила Суад сама себе и, пока Неджиб говорил о них как о подходящих друг другу и счастливых супругах, она смотрела на него с благодарностью и хотела сказать ему спасибо за такие слова. Хоть Суад и ощущала, что в глубине их совместной жизни, которая все еще сохраняла цвет счастья, есть невысказанное и невидимое неудовольствие и усталость, но, слушая слова Неджиба, она сильно хотела верить его словам и думать, что они действительно так же счастливы, как он считает. У них не было ни горестей, ни разлук – ничего. Но именно потому, что она привыкла к такой искренней и полной привязанности, для нее самые незначительные мелочи начинали казаться угрозой.

– Во всем всегда виноват один и тот же образ жизни, – произнес Неджиб, и эти его слова эхом пронеслись в ушах Суад. Да, разве не нужно было меняться? Если сегодня она не может одним лишь своим телом удержать мужа подальше от всех его желаний, и причина этого – в том, что их жизнь всегда однородна и однообразна… То разве не должна она поменять свою жизнь ради того, чтобы держать под контролем будущее, которого она так боялась? До сегодняшнего дня их жизнь никак не планировалась, все шло так, как шло. Но сейчас Суад понимала, что отныне жизнью нужно управлять, нужно ее организовывать. Даже если продолжение их счастья каким-то образом не вызывало у них скуки, оно все равно удерживало их в состоянии усталости и апатии. И это стало для Суад достаточным уроком. Да, теперь она должна быть немного искусственной, неестественной. И она чувствовала это с глубокой горечью. Беззаботная жизнь, которая была наполнена неожиданностями и улыбками, красотой и радостью, – теперь казалась Суад недостижимой горькой благодатью, и она с тоской погружалась в траур по тем дням, скорбя по их утрате.

Ах, если бы был жив их ребенок… И как только она подумала об этом, внутри у нее защемило и глаза ее тут же наполнились слезами, как было всегда при этой мысли. Ах, ребенок! Она понимала, как сильно ребенок связывал семью воедино, каким он был чудом и радостью, которую никак и ничем нельзя было заменить, как мог ребенок осчастливить сердца. Думая об этом, она снова проживала траур по его кончине. Ах, если бы он был жив, как сильно бы он связывал их жизни, какими теплыми были бы их отношения, какими молодыми они бы были. Эта смерть оставила в них такую глубокую рану, что Суад стала бояться родов и не решалась на новую беременность и роды. И что тогда? Ей оставить все это? Должна ли она оставить этого червячка в их счастливой жизни, которого не увидеть и не почувствовать, но который так сильно на них влияет, разрушает их счастье и, конечно, однажды превратится в глубокую рану на их счастливом браке?

Суад все больше замечала, что мужа ее гложет это противоречие. В объятиях этого противоречия Сюрейя все больше скучает по прошлому. И когда эта тоска по прошлому становилась все сильнее, ее собственные чувства постепенно угасали, и она начинала полагать, что однажды самым главным препятствием станет она сама – и ее полностью оставят без внимания. Но больше всего Суад тревожила не потеря власти над мужем, а риск того, что ее супруг однажды может попасть под другое, более сильное влияние кого-то чужого. И именно эта вероятность мучила сердце Суад. Она снова задала себе вопрос: «И? Что же тогда?»

Да, нужно было прикладывать усилия. Но как? Во-первых, нужно было исполнять все его желания. Внезапно жившая в ее сердце любовь к супругу вспыхнула с новой силой, и Суад захотелось сказать мужу:

– Ладно, ты тоже поезжай. Развлекись и ты вместе с Неджиб Беем.

Однако позже ее женскому воображению предстали некоторые сцены, в которых Суад увидела Сюрейю погруженным в те радости и удовольствия, которых она сама была лишена и которых давно не могла испытать, хоть они всегда и разделяли все удовольствия вместе. Суад не была обычной ревнивой женщиной, которая желает всего только для себя, она все же не могла вынести этого. Суад не хотела лишать мужа ни одного развлечения, но и сама не могла подавить в себе желание постоянно участвовать в его увеселениях. Вдруг ее мысли будто озарило. Эта неожиданная искра так сильно воодушевила Суад, что она не смогла усидеть на месте – вскочила и начала бродить взад и вперед.

Сюрейя и Неджиб продолжали разговаривать. Неджиб рассказывал какой-то случай, а Сюрейя, облокотившись, задумчиво его слушал. В этот момент молодой женщине невероятно сильно и искренне захотелось увидеть своего мужа счастливым и радостным, в своем сердце она почувствовала бесконечную силу, чтобы сделать его таким счастливым, каким бы его не сделала ни одна женщина на свете. Это желание было настолько сильным, что теперь она считала, что преодоление любых препятствий для нее не будет источником страдания, а превратится в истинное наслаждение.

Она тихо вышла из гостиной и заперлась у себя в комнате, чтобы, пока не видит муж, написать письмо своему отцу. Переживая о том, что Сюрейя может в любой момент войти и увидеть письмо, она в волнении написала письмо, запечатала в конверт, а затем направилась в комнату своей няни. Суад выросла на руках у этой женщины, которой сейчас было около пятидесяти лет. После смерти мужа она с позволения Суад переехала жить к ней. Суад с трудом уговорила няню поехать следующим утром в Стамбул, затем снова поднялась в гостиную и, увидев Сюрейю и Неджиб Бея, которые все сидели там, почувствовала удовлетворение от достигнутого успеха и села рядом с ними.

Проснувшись утром, Суад первым делом спросила у служанки, уехала ли няня. Девушка сказала, что старуха уехала еще рано утром. Эта новость обрадовала Суад, она встала и распахнула окна. Яркое солнце ярко озаряло все вокруг, и его свет рассеивал ночную влажность, превращая ее в тусклую дымку, словно застывшую в воздухе. Вдали, за редкими особняками и деревьями, простирался морской горизонт – бескрайняя гладь, сливающаяся с небом и уходящая вдаль до самого края земли.

– Интересно, уехал ли Неджиб Бей? – спросила Суад у Сюрейи, который лежал на диване и о чем-то думал.

– И правда… Но, наверное, еще не уехал, – ответил Сюрейя, встав с дивана. – Если бы он собирался уехать, простился бы с нами еще вечером. Пойду посмотрю.

С этими словами Сюрейя открыл стеклянную дверь и вышел на огромный балкон, окружавший особняк с трех сторон. Пройдя по балкону до другой стороны дома, он остановился напротив окна, за которым в кресле сидел, о чем-то задумавшись, Неджиб.

– Я думал, ты спишь, – сказал Сюрейя.

– Ооо! Уже девять часов! Чтобы спать до этого времени, надо быть совершенным лентяем. Кроме того, вообще-то я люблю здешнее утро. Когда живешь посреди городского шума, то поистине усладой для ушей становятся тишина и пение птиц.

– Да, тебе так кажется потому, что ты здесь ненадолго.

Неджиб указал на бей-эфенди, который между пней и бревен неподалеку в энтари[9] ходил и разговаривал с виноградарем:

– Вот он с вами совершенно не согласен.

– Если он сможет в этом году собрать хоть гроздь винограда. – Сюрейя гневно поднял плечи.

Солнце ласково и щедро начало дарить свое тепло, и его свет, проникая сквозь окна, превращался в веселый блеск на полутемных стенах внутри. В тишине они слышали тихие слова бей-эфенди, негромко говорившего в саду.

– Мама идет! – вдруг произнес Сюрейя.

С противоположной стороны балкона приближалась его мать. Улыбаясь, она указала на своего мужа, который был в саду.

– Мы уже увидели! – кивнул ей в ответ Сюрейя.

Ханым-эфенди[10] поинтересовалась у Неджиба, хорошо ли ему спалось, но Сюрейя, не дав ответить Неджибу, быстро сказал:

– Что за странный вопрос! Будто здесь может быть хорошо. Здесь же задохнуться можно! Когда солнце начнет печь сильнее, это место превратится в настоящую кочегарку: здесь нет ни деревьев, ни ветра. Здесь все будет гореть от жара солнца. Но тогда вы не придете и не спросите: «Как вы себя чувствуете? Потеете ли? Задыхаетесь ли?» Нужно ждать до пяти часов, когда поднимется ветер.

Позади них послышался голос Суад.

– Клянусь, мама, я не виновата! – весело сказала она, обращаясь к ханым-эфенди. – Это просто невозможно, он не останется здесь в этом году.

– Да уж, он снимет ялы и отвезет тебя туда, – так же весело ответила ей ханым-эфенди.

– Да, и все из-за вас, – насмешливо заметил Сюрейя.

– Как было бы замечательно! – обрадовался Неджиб. – Маленький ялы… Вы снимете прекрасный ялы за тридцать лир, как и хотели.

– За тридцать лир? – У Суад перехватило дыхание и сердце забилось быстрее. Сюрейя взял мать за руку и стал жаловаться на жизнь, умолять ее, но она только смеялась и повторяла:

– Это невозможно и просто неосуществимо!

Она говорила о том, что отдала все, что было у ее отца и у нее самой, за саженцы винограда, и жаловалась на безденежье, повторяя:

– Где же я найду такие деньги?

– Но у вас же, скорее всего, есть сбережения! – не отставал Сюрейя.

– Тридцать лир… Это невозможно… Разве ты не мужчина? Разве ты не можешь прокормить свою жену? – только шутила в ответ его мать.

– Да, ты права! – вдруг сказал Сюрейя с яростью. – Но на мое жалованье я могу только нас прокормить. Нужно заплатить тридцать лир вперед. Разве ради этого стоит брать деньги в долг?

Пока Сюрейя разговаривал с матерью о деньгах, Суад тихо, так, чтобы не услышал муж, обратилась к Неджибу:

– Вы уезжаете сегодня?

Неджиб сидел в нерешительности, и Суад, подумав, что остаться здесь сродни какой-то жертве для Неджиба, с просьбой в голосе добавила:

– На сегодня останьтесь!

Но, посчитав и это недостаточным, продолжила:

– Останьтесь, вы мне нужны.

Этот голос, этот тон – все это было таким загадочным и нежным, что Неджиб даже не выглядел удивленным, он просто склонил голову в знак согласия.

Суад извелась, стараясь не докучать им, пока не настал вечер. Погода, будто нарочно пытаясь разозлить Сюрейю, была настолько жаркой, а воздух – неподвижным, что все сидели словно в полусне, спрятавшись в прохладной тени за шторами. Фатин и бей-эфенди отправились в Стамбул в свои бюро, дома же остались двое мужчин и три женщины. Хаджер сегодня до обеда не показывалась – у нее бывали такие внезапные обиды и необъяснимое равнодушие к тому, что ей было важно. А утром они решили, что она расстроена из-за чувствительности к солнцу, присущей светлокожим людям. Пока Суад сидела с двумя мужчинами, она не могла принять предложение о прогулке и, в конце концов, приняла решение обратиться к пианино как к единственному спасению от висевшей в воздухе напряженности. Суад знала, что Неджиб любит музыку, поэтому, чтобы немного развеселить его, села за инструмент, за которым не сидела довольно долгое время. Сюрейя растянулся на тахте, уставившись взглядом в потолок, и пробормотал:

– В такой жаре и не отдохнешь как следует! – А потом уже веселее добавил: – Но все равно играй, Суад! Благодарю. По сравнению с жужжанием насекомых вокруг звуки пианино – действительно музыка для ушей.

Неджиб с особым удовольствием приставил к пианино низкий стул и сел рядом с инструментом. Суад уже давно не играла на пианино, и ей сейчас с трудом давались мелодии, которые она знала. Суад с сожалением призналась, что ее мастерство исчезло, словно это было наказание за лень.

В доме без остановки звучала музыка. Когда пришло извещение о том, что кушать подано, Сюрейя, глубоко вздохнув, встал, быстро направился к Суад и резко закрыл крышку пианино.

– Смертная казнь через музыку! – сказал он весело. – О Всевышний, мы спасены! Неужели ты стала одним из тех ангелов, что заставляют страдать, Суад?

За столом они снова подняли ту же тему. Прежде, чем Неджиб начал жаловаться, ханым-эфенди, смеясь, сказала:

– Так что же? Вы собираетесь на ялы?

– Да, и все из-за вас, – горько ответил Сюрейя. Хаджер стала расспрашивать, в чем дело, а ханым-эфенди обо всем подробно рассказала своим приятным голосом. С легкой улыбкой на лице она сообщила, что Сюрейе здесь все надоело и от скуки он собирается сбежать в Стамбул, где на берегу Босфора арендует прекрасный ялы, и увезет туда Суад. Хаджер сначала приняла этот рассказ за чистую правду, лицо ее вдруг исказилось яростью, но, сдержавшись, она сказала:

– Ох, как замечательно! А мы здесь одни…

Но тут ханым-эфенди, смеясь, перебила ее:

– А мы будем ездить на ялы к ним в гости. До сегодняшнего дня они были нашими гостями, а теперь гостить у них будем мы… Не так ли, Хаджер?

– Почему это? – холодно спросила Хаджер. – Разве мы не можем поехать, когда захотим?

– Ах, если бы мы могли уехать, уехали бы все вместе, – вздыхая, ответил Сюрейя.

– А! А я и вправду подумала, что они уезжают, – произнесла Хаджер, не скрывая искр радости на своем лице.

Неджиб испытывал жалость к Хаджер, которая, чрезмерно увлекшись подобными мелочами, так просто себя раскрывала. Возможно, по сравнению с Суад Хаджер была красивее, но в отношении всего остального превосходство Суад так сильно бросалось в глаза, что было решительно невозможно, чтобы сама Хаджер этого не замечала. Добронравие, серьезность, кротость, отзывчивость – все эти качества были у Суад, и красота ее от этих качеств становилась только глубже. Ее привязанность к мужу, спокойствие, постоянная улыбка и скромность возвышали ее, делали достойной уважения. В то же время порой случались мгновения, когда тонкие брови, прозрачная кожа Хаджер и завитки волос на ее шее меняли свое положение и она становилась по-настоящему красивой женщиной. В этой красоте Неджиб находил некоторое озорство и природную дикость. Но рядом с теплым спокойствием Суад он чувствовал, как его собственная несостоявшаяся супружеская жизнь и то, что он не может скрыть собственную злость и неприязнь к этой женщине за вежливостью и терпением, ранили его и причиняли боль. Он понимал: если бы не мягкость и терпение Суад, с Хаджер поладить было бы невозможно. Неджиб также замечал, с каким терпением и нежностью Суад отвечает даже на внезапные вспышки гнева Хаджер, которые та сама от себя не ожидала.

– Как хорошо у вас получается, – произнес Неджиб, когда все встали из-за стола.

Суад сначала сделала вид, что ничего не поняла, отметив, что все это – не нападение на нее, что Хаджер иногда так ведет себя по отношению ко всем. Но Сюрейя в ответ на это заметил, что все поступки Хаджер – открытые нападки на Суад, и после этих слов Суад тоже была вынуждена признать это. Тогда Суад сказала, что любит Хаджер как младшую сестру, что всегда жалеет ее и поэтому предпочитает не придавать большое значение таким мелочам.

– Клянусь вам, – сказала Суад, – Хаджер не такая плохая, как вы о ней думаете. Будет хорошо не обращать внимания на некоторые вещи, ведь…

– Вот в этом и суть! – почти выкрикнул Сюрейя, выпуская изо рта сигаретный дым. – Среди всех, кто тут сейчас находится, только у тебя есть столько терпения!

– И меня это терпение просто восхищает, – улыбаясь, сказал Неджиб.

– Моя жена – ангел, Неджиб. – Сюрейя демонстративно взял Суад за руку.

– Мне надо раскраснеться? – весело спросила Суад.

– Делай что хочешь, – так же весело ответил Сюрейя. – С вашего позволения, я пойду прилягу вон там. Мне там очень удобно.

Тут в гостиную вошла Хаджер.

– О, мой дорогой братец слишком рано начал спать днем в этом году, – недовольно сказала она, а потом повернулась к Суад: – Что ты будешь делать на ялы, пока он спит? Думаю, тебе там будет ужасно скучно и одиноко.

– Почему же? Вы разве не поедете с нами? – улыбнулась Суад.

– Я? – Хаджер, почти пританцовывая, направилась в сторону Неджиба, а потом, поколебавшись, добавила: – Что за спешка? Вы сначала ялы арендуйте!

Потом, остановившись, Хаджер глубоко вздохнула, словно показывая, что решилась произнести эти слова, и, делая вид, что не замечает лежащего неподалеку Сюрейю, приблизилась к Неджибу и сказала:

– До вечера ты со мной.

– Вы же только что говорили об одиночестве Суад Ханым? – начал было отвечать Неджиб, как Хаджер прервала его:

– О-о-о! Она же не сейчас одинока! Разве могут пустые мечтания стать человеку другом? Милая моя, эта мечта о ялы – такая страшная болезнь, что заставит думать о себе больше, чем о преданном друге.

– Посидим тут все вместе, не так ли, Хаджер Ханым? – снова спросил Неджиб.

– Прогуляйтесь, если желаете, – послышался с дивана голос Сюрейи. – Можете сходить в пеньковые леса или фасолевую рощу.

Хаджер, обратив внимание на нерешительность Неджиба и немного сухой голос Сюрейи, накинулась на молчаливую Суад:

– Суад, а где вы арендуете ялы?

– Посмотрим, мы еще не решили, – пытаясь улыбнуться, ответила Суад.

– Раз так, вам будет не трудно не принимать никакого решения. Я ведь поначалу подумала, что это правда. Пока мы в такой бедности… Так можно говорить и строить всякие сладкие мечты. – Хаджер смеясь посмотрела на Сюрейю и Неджиба. – А потом отказываться от них, не так ли? И что может быть проще, да? Про моего брата все ясно: сначала энтузиазм и душевный подъем… А потом сон. Разве его поездка в Париж не была именно такой?

Во время всей этой речи Хаджер Суад тихонько сама себе говорила: «Ах, скорее бы вечер!»

А вечером она бы отправилась в дорогу, что-нибудь наговорив всем. Но когда Суад увидела, что ее няня не приехала последним поездом, ей стало не по себе. Молодая женщина злилась, думая о том, что ее отец может и не сжалился, несмотря на все ее мольбы и просьбы. Няня ее не приехала ни на следующий день, ни еще через день. Суад целыми днями с утра до вечера терпеливо ждала, мучилась от нетерпения и надежды – все это время веря, что няня вот-вот придет. Каждый вечер в последний момент она переставала верить и думала, что даже если няня и появится, то все будет напрасно, без особого смысла. От этих переживаний Суад было грустно и тоскливо. На следующий день она снова испытывала сильное раздражение и усталость от постоянных попыток задержать у них Неджиба. Однако в то же время она не понимала, зачем его задерживает. Суад знала, как сильно Неджиб привязан сердцем к Сюрейе, и хотела, чтобы он разделил радость ее мужа тогда, когда придут деньги. Кроме того, она думала, что сможет послушать рассказы Неджиба о Босфоре. Однако, наблюдая за тем, как до самого вечера Неджибу приходится терпеть капризы и вспыльчивость Хаджер, Суад впадала в уныние. Именно поэтому она с большим усилием и задержав дыхание смогла сказать Неджибу: «Останьтесь!» Однако Неджиб Бей проявил серьезность и, ни разу не сделав никаких намеков и не пытаясь понять причины задержек, все время пребывал в молчаливом ожидании.

Во второй же вечер, когда они снова остались одни, Суад призналась:

– Я задерживаю вас здесь до вечера, докучаю вам, поэтому прошу меня простить. Я собираюсь разыграть Сюрейю и хочу, чтобы вы тоже присутствовали, но все никак не получается!

– Но я уже решил уехать в субботу! – Неджиб отверг просьбу Суад. Он не понимал, что именно происходит, но был уверен, что этот розыгрыш будет так или иначе связан с ялы. Когда же заходил разговор об этой теме, которая стала предметом насмешек у всех обитателей особняка, а Суад начинала волноваться, все это только укрепляло его мнение. Однако в этом вопросе все доходило до крайности, все становилось настолько чрезмерным, что уже начинало раздражать и даже мешать.

Неджиб заметил это и, видя, что Суад не отвечает на все нападки и подколы, удивлялся терпению и выдержке этой женщины.

С Суад они были знакомы около пяти лет. И за это время его уважение к ней постоянно только возрастало. Он даже стал думать, что встретить именно такую женщину почти невозможно. Неджиб и так нечасто навещал эту семью, а после свадьбы Сюрейи стал приезжать к ним еще реже. Тогда он только выпустился из школы и всю свою энергию, накопленную за много лет среди школьных стен, пламенно и взволнованно старался направить на свою новую жизнь. Изначально у него были лишь смутные, мечтательные представления о женщинах, основанные скорее на поверхностных взглядах, навеянных воображением и мечтами, чем на опыте или разуме. Однако опыт, больно ранивший его иллюзии, но и с присущими молодости пылом и страстью облегчивший его общение с женщинами, помог быстро сформировать ему твердое и неоспоримое мнение о женщинах и создать таким образом свою собственную философию. Он поверил, что теперь полностью защищен от опасности быть раненным в жизненных драмах – он чувствовал себя словно в непробиваемой броне, – и стал жить так, уверенный в непоколебимости своих взглядов и убеждений. В это время Суад, которую он видел время от времени, казалась ему такой же поверхностной: ему казались неестественными ее смирение, ее молчаливая радость, ее ребячество, которое все же не мешало ее серьезности и рассудительности. В первое время их брака, когда Сюрейя выказывал довольство, Неджиб, качая головой, думал про себя: «Все это ненадолго, вот увидишь!» Но время шло, а счастье Сюрейи только росло. А за ним росло и любопытство Неджиба, и однажды он сказал:

– Ты выиграл главный приз, дорогой. – И пожал Сюрейе руку. – Но нужно поблагодарить и главный приз за то, что попал в достойные руки. Ты уверен, что я не делаю тебе комплиментов, но уверяю тебя – вы оба достойны друг друга.

Сейчас все, кто был в особняке, – бей-эфенди, Фатин, Хаджер и даже ханым-эфенди, которая присоединялась к ним время от времени, – ради забавы неустанно обсуждали тему ялы. Сюрейя то резко, то шутливо отвечал им, а иногда смешил всех словами, которые могли уколоть и причинить боль Фатину. Неджиб, всегда оставаясь нейтральным в этих разговорах, задумался о том, какое влияние они оказывают на него самого, и удивлялся молчаливости Суад.

Пока Фатин пытался подавить смешки, пережевывая рагу, бей-эфенди, нарушив тишину, с серьезным видом заметил:

– Я думал, Суад Ханым даже не слушает все это ребячество.

– Да ничего же нет, никто никуда не уезжает, – вдруг зло воскликнул Сюрейя.

– Есть кое-кто, кто хочет уехать, – стала раззадоривать брата Хаджер, а ханым-эфенди, улыбнувшись, медленно произнесла:

– Кажется, они сбегут, никому ничего не сказав. Бедняжка Суад ни в чем не виновата, это Сюрейя хочет ее увезти…

– Жена всегда должна подчиняться воле своего мужа, – снова жуя, вставил Фатин.

Это все продолжалось до того момента, пока не вернулась няня Суад. А она смогла приехать лишь к обеду субботы.

– Твой отец не стал бы так просто этим заниматься. Уж не знаю, что ты там ему написала, но он целых три дня занимался только твоим делом, – рассказала няня и вручила Суад конверт.

Суад тут же порвала конверт. У нее дрожали руки, и она не смогла открыть его сразу. Потом она бросилась к Сюрейе, который разговаривал с Неджибом на балконе.

– Мы едем на ялы! – весело сообщила Суад.

– Что происходит? Почему? – спросил Сюрейя, не веря своим ушам, а затем взял банкноты, которые показывала ему Суад. – Что это? Что это все? Откуда?

Суад закрыла ему рот своей рукой:

– Молчи!

– Кто отправил их? – спросил Неджиб.

– Мой отец, мой отец, – ответила Суад и, присев там же, на балконе, продолжила тихим голосом: – Нужно сейчас же поехать и, никому ничего не говоря, взять в аренду ялы, а потом уехать отсюда, от всех этих глаз.

Тогда втроем они решили, что никому ничего не расскажут до тех пор, пока не возьмут в аренду ялы. Когда же все будет готово и ялы будет арендован, об отъезде они сообщат только ханым-эфенди, а затем тихо, ни с кем не прощаясь и не попадаясь никому на глаза, уедут из дома. Наутро все должны были в недоумении увидеть, что птички вылетели из клетки.

Сейчас же они думали о жизни на ялы, о тратах и расходах. Им казалось, что они смогут обойтись пятнадцатью лирами.

– Ну что же мы, поедем туда и останемся голодными? – размышлял Сюрейя и, повернувшись к Неджибу, сказал: – Ну, будешь теперь приезжать к нам в гости.

– Конечно, конечно! – поддержала его Суад и, признавшись, что все три дня удерживала Неджиба в их доме только для того, чтобы был арендован ялы, поведала обо всей организации этого дела.

– Ах, Суад, Суад! – обрадовался Сюрейя. – Как же мне хочется сейчас пойти и всем им прокричать о том, что завтра мы берем в аренду ялы!

– Боже, Сюрейя, – умоляла его Суад. – Потерпи же еще два дня.

Неджиб говорил, что до полной победы им следует подождать еще пару дней.

– Мы сразу же переедем! – весело, как ребенок, строил планы Сюрейя. – В тот же день! Сразу! Давай не будем оставаться тут ни минуты! Спасемся же от этого несчастливого места. Какое же наслаждение, Неджиб! Какое наслаждение! Как сладостно будет всем им вдруг сказать: «Завтра мы съезжаем! Сегодня мы арендовали ялы!» Клянусь, у Фатина в горле кусок застрянет от такой новости. Я прямо вижу, как у него глаза округляются от зависти! Вот бы скорее наступил этот день, этот час…

Они тут же приняли решение: завтра ведь воскресенье? Значит, рано утром Неджиб и Сюрейя поедут и возьмут в аренду милый, но элегантный ялы. У них было тридцать лир, и Суад переживала о том, что будет, если денег не хватит. Неджиб утешал ее:

– Остальное – просто. Нужная сумма – у вас на руках.

В этот момент Неджиб вдруг поймал себя на мысли о том, что он вообще-то к этому делу не имел никакого отношения, и не мог бы никак вмешаться и повлиять на его решение. Однако они так мило, так искренне посвящали его в эти свои дела, что ему больше не оставалось ничего другого, кроме как вовлечься в этот поток событий, которые происходили против его воли.

Вечером за столом Фатин снова, пытаясь понравиться бей-эфенди, в беседе о ялы широко раскрыл глаза и скалился в сторону своего свекра, одновременно пытаясь прожевать свой ужин. Как раз в этот момент пришло время расквитаться за поражение трех последних дней. Трое друзей с удовольствием переглянулись. Сюрейя не смог сдержаться и, стараясь выглядеть спокойным, радостно произнес:

– Да, завтра мы поедем и арендуем ялы.

– Интересно, какой дом вы продали ради этого? – рассмеялась Хаджер.

– У него разве нет домов в Махмутпаше? Наверняка продал какой-нибудь из них, – пробормотал сам себе бей-эфенди. Сейчас его занимала только еда.

– Клянусь, клянусь, так и есть, – смеялся Фатин, пытаясь прожевать кусок мяса.

Сюрейя собирался было уже все рассказать, но Суад посмотрела на него глубоким и полным мольбы взглядом. Глядя на них, Неджиб не стал винить Сюрейю в том, что тот не выдержал, и замолчал.

Когда все встали из-за стола, трое друзей направились в маленькую комнату Сюрейи. Суад вышла на балкон.

– На улице пасмурно, не было бы дождя, – сказала она, глядя на небо.

– Что? – спросил весело Сюрейя. – Да даже если камни будут падать вместо дождя, мы все равно поедем, клянусь тебе! Не правда ли, Неджиб?

– Конечно! – так же весело ответил ему Неджиб.

Они снова все обговорили и решили, как и куда поедут назавтра. Суад хотела, чтобы ялы был не дальше Эмиргана[11]:

– Чем плох Бейкоз?[12]

Неджиб хотел, чтобы супруги арендовали ялы на противоположной стороне Босфора. Он говорил, что они смогут найти что-то подходящее в Йеникее или Йенимахалле[13].

– Дома, которые там есть, даже не на берегу, совсем как ялы, – уговаривал он. Все, чего желала Суад, – покоя и тишины.

Они проговорили до одиннадцати часов. Погрузившись в поток фантазии, Сюрейя тысячами слов уже описывал порядок своей летней жизни. Суад же предлагала свои небольшие идеи, а затем добавляла к ним новые мысли и планы.

Сюрейя хотел найти лодку и смеясь добавил:

– А еще и коляску.

– Это будет слишком долго, – грустно качала головой и вздыхала Суад. – Мы же тогда там голодными останемся. Предвкушая свои наслаждения на ялы, они уже сейчас получали удовольствие от своих мечтаний, а потом вдруг начинали смеяться со словами: «Но ведь чтобы осуществить все это, нам и целого лета, кажется, не хватит».

Неджиб в эти минуты погрузился в грусть и, наблюдая за этими счастливыми супругами, думал том, что если это и есть брак, то брак не так уж и плох. Потом он стал размышлять о том, что их брак был заключен все-таки при особых обстоятельствах и случайностях, и перед его мысленным взором возникли другие печальные истории многих несчастливых браков. Он тихо сказал сам себе:

– Нет! Это невозможно, невозможно! Мне никогда не найти такой подходящей для меня женщины, у меня никогда не будет такого будущего. Моя лишенная счастья и обездоленная жизнь будет тянуться до старости – в одиночестве и несчастье.

Назавтра нужно было рано вставать, поэтому все трое разошлись, чтобы лечь спать пораньше. По пути в комнату Неджиба продолжали тревожить мысли о его жизни. Он вышел на балкон и, ощутив принесенные ветром огромные капли дождя, решил задержаться, чтобы насладиться идущей от них прохладой. Он прислонился лбом к холодной перекладине и простоял так посреди ночи какое-то время. Он думал о себе и своей жизни. Иногда его мучали, лишали силы мысли о принятом им решении не вступать в брак. Сейчас он снова чувствовал бессилие. Эти теплые отношения и близость между мужем и женой, свидетелем которых он был, этот жар и страсть, когда один готов отдать все, даже жизнь, всего лишь за исполнение маленького желания другого, это волнение, эта спокойная и счастливая любовь – все это снедало, губило его. Даже в своих долгожданных, усердно достигнутых успехах, которые в итоге оказались лишь разочарованием и страданиями, он не смог обрести такую силу, такую самоотверженность, такую вдохновляющую и искреннюю теплоту. Многие из его наслаждений оканчивались либо ядовитой разлукой, либо разрушительной безразличностью, и ни одно из них даже в самые счастливые моменты не могло сравниться с этой спокойной гармонией и красотой. Он думал, что жить, не имея шанса испытать эти чувства, – совершенно напрасно. Его существование казалось ему пустым.

– Почему? – задавал он себе один и тот же вопрос, а затем, словно бесконечный рефрен отчаяния и усталости, следовал еще один вопрос: – А зачем хорошо жить и счастливо любить?

Он, страстно увлеченный наслаждениями и склонный к приключениям, уже считал эти качества частью своей натуры, но сейчас в нем пробуждалась новая сторона его характера – жажда спокойствия и нежности, тени, возвышенности и поэзии. Даже в самые счастливые моменты жизни ощущение пустоты внутри его души не исчезало, оно требовало другого удовлетворения. Теперь он полагал, что эта потребность может быть утолена лишь такой теплой любовью, такой дружеской привязанностью…

Теплый ветер гнал по небу огромные облака, которые, пролетая, роняли на землю редкие тяжелые капли дождя. Было слышно, как вокруг капли падают на листья, и этот звук, похожий на шорох, становился все громче и громче. Неджиб, очнувшись от своих размышлений, понял, что промок до нитки, и быстро направился к своей комнате. Но по пути вдруг остановился и представил, будто слышит, как в эту прекрасную погоду спят эти супруги. Всем сердцем он желал, чтобы они были счастливы и жили в уважении и любви.

– Кто достоин счастья, будет счастлив. – Эта мысль поселилась в его голове в ту ночь. Он думал об этом, пока шел к себе и пока раздевался, чтобы лечь спать.

– Да! – сказал вслух Неджиб. – Кто достоин счастья, будет счастлив. Или, как говорил Гёте, победит достойный, а тот, кто не побеждает, – недостоин.

Утром он проснулся от голоса Сюрейи, но встать ему удалось с трудом: он чувствовал себя так, будто совсем и не спал, в голове его был туман. Однако после того, как он открыл окна, в комнату ворвалось свежее, зеленое и яркое летнее утро, и Неджиб ощутил радость и свежесть, ему стало легко и хорошо.

– Быстрее, быстрее же! Мы опоздаем на поезд, – сказал Сюрейя, а затем, свесившись с перил балкона, крикнул вниз: – Готова ли коляска, Селим?

Неджиб был готов уже через пять минут и нашел своих друзей перед дверью в их комнату. Суад все никак не могла закончить давать советы и наставления, повторяла их снова и снова.

– Сюрейя, ради Аллаха, – говорила она, и Неджиб погрузился в свои вчерашние мысли и улыбнулся. Суад спустилась вместе с ними на улицу к коляске.

– Поедем вместе до ворот виноградника, – предложил ей Сюрейя. – Потом мы тебя высадим, и ты вернешься.

– А если не высадите… – засомневалась Суад.

Неджиб прочел во взгляде Суад желание поехать вместе с ними до станции.

– Разве не будет лучше, если вы поедете с нами до станции? Оттуда на коляске и вернетесь, – предложил он.

Оба супруга хотели именно этого, это было очевидно по тому, как они мгновенно и с радостью на это согласились. Коляска тронулась. Пока они ехали вдоль виноградных лоз по дороге, на которой их коляска, кажется, могла в любой момент перевернуться, Неджиб обратил внимание на то, что оба супруга, хоть и не признаваясь в этом открыто, желали быть вместе даже во время этого короткого десятиминутного путешествия, но, несмотря на это желание, даже не глядели друг на друга, переживая о том, что могут опоздать на поезд. «Достаточно просто быть вместе», – подумал он и – эти неясные, мутные мысли о том, ответить на чувства или сдержаться, всегда его разочаровывали – вновь думал не об обжигающей страстной и пылкой любви, которая возносит человека на высшую ступень счастья, а о любви успокаивающей. Но нет, это не может быть любовью. Он думал о сердечной привязанности.

Когда поезд тронулся, Неджиб и Сюрейя искали глазами Суад, которая смотрела на них из стоящей позади станции коляски. Они махали ей, а затем, отдаляясь все больше и больше, увидели, что и она отправилась в обратный путь.

В вагоне их было всего двое. Неджиб удивился тому, что Сюрейя не чувствует того, что рядом нет этой женщины, ведь ее отсутствие сейчас так огорчало его самого. На фоне всей этой привязанности даже временная разлука должна была бы, без сомнения, тронуть сердце Сюрейи и вызвать грусть. Размышляя о том, что даже такая искренняя и верная любовь способна переживать подобную печаль, Неджиб опустил голову.

Сюрейя был молчалив, должно быть под воздействием скорости поезда он словно застыл, а потом медленно произнес:

– Посмотрим, что будем делать. Что ж, если мы найдем что-нибудь прекрасное, Суад будет очень рада, не так ли?

Да, Суад… В печали из-за ее отсутствия так хотелось ее обрадовать, знать, что она вас ждет, чувствовать, что мысленно она с вами, видеть ее рядом с вами… Эти мысли придавали особую бесконечную сладость печальному бытию, страдания ради любимого превращались в приятное опьянение, смешанное с каплей горечи, и со временем эта боль становилась такой же сладкой, как сострадание.

– Ах, послушай, мы же забыли напомнить ей, чтобы вечером она ждала нас вместе с коляской, – с сожалением произнес Сюрейя, но тут же добавил: – Но, думаю, она сама догадается и приедет.

Если бы он подумал, что Суад не приедет, то поступил бы несправедливо по отношению к ней. Потому что даже Неджиб, хоть и знал Суад не так хорошо, как Сюрейя, совершенно в этом не сомневался. И вдруг, поддавшись своей обычной подозрительности и склонности к анализу, он решил заглянуть в глубины этого семейного спокойствия, чтобы увидеть истину. И, конечно же, тут же про себя стал повторять, что вовсе не так уж они счастливы, как кажется на первый взгляд, а Суад на самом деле не так уж и безупречна. Ему вдруг показался смешным собственный восторг перед этими супругами. Говоря себе о том, что со стороны это все выглядит именно так и кто знает, что между ними творится на самом деле, он задавался вопросом, почему же он сам не замечает никаких признаков изъянов в их отношениях. Внезапно он сказал про себя с вызовом: «Разве это не достижение, не успех? Посмотрим, смогу ли я добиться хоть малой доли такого».

До самого вечера они прогуливались, выбирая ялы, и, с огромной радостью закончив все дела, приехали на станцию. Оба чувствовали облегчение, потому как впереди их ожидали несколько радостных и счастливых дней. Сюрейя, воодушевленный успехами, снова в свойственной ему манере мечтал вслух: как сейчас они разыщут Суад, все ей расскажут, как она полюбит ялы, которую Сюрейя уже успел прозвать «шкатулкой с драгоценностями, семейным гнездом цвета слоновой кости», а потом как они все вместе удивят своими новостями домашних. Сюрейя по очереди изображал их реакции: Фатин взбесится, бей-эфенди будет кричать с пеной у рта…

– А Хаджер? – спросил Неджиб.

– Хаджер? Вот увидишь, она тоже заставит своего мужа арендовать ялы, – ответил Сюрейя и рассмеялся: – Однако Фатин… да он скорее разведется с ней, чем пойдет на такое!

Сюрейя хотел видеть именно реакцию Фатина.

– Ох уж этот Фатин, – сказал он. – Лопнет, он же лопнет от зависти!

А потом вдруг добавил:

– Ну и пусть лопнет. Хаджер тогда избавится от него!

Глядя на серьезность и стойкость Суад, Неджиб удивлялся тому, что Сюрейя так легко поддается мелочным чувствам. Сам он тоже находил Фатина настолько же отвратительным – его короткую шею и взгляд, словно тот постоянно видит только деньги, то, как тот смотрел по сторонам, не поворачивая головы, – что не винил Сюрейю за подобное отношение.

Однако когда они увидели Суад на станции, все их планы рухнули. Сюрейя весело рассказывал ей новости, когда Суад промолвила:

– Все напрасно. План испорчен. – А затем, заметив их любопытство, она пояснила: – Я забыла предупредить няню. Она все рассказала Хаджер. Теперь в доме все обо всем знают.

– Ох! – вздохнул Сюрейя и поднес руку ко лбу. – Что ты такое говоришь, Суад?

Потом под влиянием своей радости от удавшегося он и на это посмотрел как на успех:

– Ну и пусть знают! Что поделать, помешать они нам уже никак не смогут.

Суад так не думала.

– А если бей-эфенди захочет нам помешать? – волновалась она.

Сюрейя тут же посмотрел с гневом, будто страшное чудовище, готовое немедленно защитить своего детеныша:

– Что? – А потом, расправив плечи, добавил с улыбкой: – Я ведь уже не школьник!

Потом они сели в коляску, и Сюрейя, тут же позабыв об этой новости, стал рассказывать о своем «гнездышке цвета слоновой кости». А рассказывал он с таким восторгом, что Суад тоже позабыла о своей печали и выглядела такой веселой, что Неджиб тоже стал внимательно слушать, подавив начинавший становиться все громче ядовитый голос внутри себя.

Сюрейя расхваливал ялы, а Суад поворачивалась к Неджибу и все спрашивала:

– Это и правда так, ради Всевышнего? Все правда так?

Да, все и правда было таким: гнездышко цвета слоновой кости стояло на берегу Босфора, на окраине Йенимахалле в районе Пазарбаши, чистом и блестящем, как будто и вправду сделанном из слоновой кости, а рядом стояли тополя. Они арендовали этот дом за тридцать семь лир, внутри была только часть необходимой мебели.

– Суад, там и пианино есть, – продолжал описывать Сюрейя. Это все несказанно радовало Суад. Сюрейя с упоением рассказывал об окрестной тишине и тени и открывающемся оттуда прекрасном виде. Хотя по большей части говорил он в общих чертах, но тут с удовольствием указал:

– Море бьется прямо о калитку.

Потом Суад рассказала о том, как от гнева побагровела Хаджер, как она яростно говорила о том, что Сюрейя пал в ее глазах потому, что в летний дом они уезжают на деньги его жены.

– Почему же? – пожал плечами Сюрейя. – Разве есть разница между деньгами мужа и деньгами жены?

А потом добавил с жестокостью в голосе:

– Она что, считает всех мужчин такими, как ее супруг, а всех женщин такими же, как она сама?

Суад поднесла руку к его губам, пытаясь заставить его замолчать. Когда Сюрейя так отвечал на несправедливость, ей становилось плохо, она боялась разлюбить Сюрейю.

– Подумайте только, Неджиб! – повернулась она к Неджибу. – Когда мы уедем, она останется одна, совершенно одна… Бедная девочка. И потом она просто не знает, что ей делать…

– И потом… потом она завидует, – закончил Сюрейя фразу за Суад. – Почему вы не называете вещи своими именами? Завидует, вот и все… И эта зависть делает ее злой и жестокой. За что тут ее жалеть?

Когда они приехали в особняк, то увидели у ворот Хаджер и Фатина. Фатин, держа руки по бокам и подтягивая брюки, посмотрел на прибывших через очки и насмешливо сказал:

– Машаллах[14], господа, вы прямо-таки с самого Босфора сюда?

– Пусть Аллах позволит вам там жить припеваючи, – раздался с балкона голос ханым-эфенди. – Говорите же, где вы арендовали ялы?

Сюрейя пожал плечами на приветствие Фатина, а матери ответил:

– Давайте-ка сначала поужинаем, а затем уснем… И увидим этот прекрасный сон. Какие же вы нетерпеливые!

– Ах, да я все знаю, – не сдержавшись, гневно сказала Хаджер. – Мне все рассказала няня Бехидже. Да и йенге[15] ничего не отрицала. Но сейчас же они сговорились и намерены все от нас скрывать. Но я-то знаю, сегодня они ездили на Босфор и арендовали там дом… Вчера деньги пришли…

Фатин громко расхохотался. Сюрейя повернулся к Хаджер и зло произнес:

– Ладно, маленькая ханым. Допустим, все так. И что в этом такого? Если вы так хотите, пусть ваш муж тоже арендует вам ялы!

После этих слов Фатин еще раз подтянул брюки и быстро и тихо убежал в дом. Заметив это, все засмеялись.

После того, как они остались наедине, Сюрейя обратился к супруге:

– Прошу, давай сбежим завтра же! Сбежим!

– Постой, сначала надо получить разрешение, – ответила Суад.

– От кого? Зачем? Разрешение? Зачем это? – недоумевал Сюрейя.

– Нет, я не желаю никого обижать. Оставь это мне! – С этими словами Суад улыбнулась и тихонько прошла в комнаты к бей-эфенди и ханым-эфенди, чтобы с ними поговорить. Вернувшись от них, Суад сказала:

– Вот только Хаджер… Что же мы будем с ней делать? – Но, увидев, что оба мужчины смотрят на нее непонимающе, добавила с мольбой в голосе: – Может, возьмем ее с собой?

– Что? И Фатина тоже? – вскочив со своего места, закричал Сюрейя.

Они спорили, чтобы принять окончательное решение, и этот спор длился до поздней ночи. Когда настало время ложиться спать, Неджиб произнес:

– Завтра и я, пожалуй, уеду! – И, взглянув на Суад, спросил: – Есть ли еще какие-то поручения ко мне?

– Разрешение? Только при одном условии! – Суад улыбнулась и посмотрела на мужа. Сюрейя тоже улыбнулся и добавил:

– Да, но при условии, что, как только мы переедем, ты будешь приезжать к нам и задерживаться у нас надолго.

На следующий день, проснувшись, Сюрейя понял, что ночью на другой стороне особняка проходил громкий скандал. Хаджер заставляла мужа арендовать, как и они, ялы у самого Босфора, но Фатин, конечно же, не послушал ее.

– Да у него сердце прихватило, наверное! – весело сказал Сюрейя, но потом разозлился. Они, должно быть, долго спорили, Хаджер стало плохо, бей-эфенди и ханым-эфенди суетились и бегали вокруг нее, Фатин, наверное, настаивал на своем, говорил, что, если на него будут давить, ему только и останется, что уехать куда-нибудь в другое место…

– Каков осел! Посмотрите-ка на этого осла! – сказал сам себе Сюрейя, потом добавил, что его отец очень много приложил усилий для примирения, и добавил: – Вот пусть этот осел и терпит! Он этого достоин! Пусть посмотрит на изумруд, который он так долго искал и потом нашел…

Про изумруд Фатин сказал в день свадьбы:

– Я так долго искал и нашел прекрасный изумруд!

Сюрейя, вспомнив об этом, сказал:

– Пусть он теперь этот изумруд посадит на трубку от кальяна.

– Бей, бей, ну что ты, – обиженно ответила Суад.

– Ладно, молчу, молчу, но давай все-таки сбежим. Потому что я видеть их больше не желаю.

– Нет, ты все же скажи Хаджер, что она может приехать в любое время. И поедем. Ты ведь скажешь ей? – умоляла Суад.

Но, не дождавшись положительного ответа мужа, она принялась за работу. Когда Неджиб попрощался и уже уходил к себе, Сюрейя направлялся в комнату Хаджер, чтобы поговорить с сестрой.

В следующий раз они встретились спустя десять дней перед лавкой Бейкера[16].

Неджиб шел в сторону Бейоглу, когда сзади кто-то схватил его за локоть. Обернувшись, он увидел Сюрейю.

– О-о-о, откуда это ты? – спросил он у Сюрейи.

Сюрейя, взяв Неджиба за другой локоть, пошел в сторону Бейкера:

– А ты? Куда ты пропал? От тебя ни слуху ни духу. Оставил нас одних и бросил…

Неджиб не мог найти слов, чтобы извиниться. Они вошли в лавку, Сюрейя спросил что-то у подмастерья, потом пошел впереди, пока они проходили внутрь лавки.

– Вот видишь? – говорил он. – Одни расходы. Мы думали, уложимся в тридцать пять – сорок лир, но на ялы пришлось потратить уже шестьдесят лир.

Сюрейя стал рассматривать шелковые ткани, продолжая свой рассказ:

– Если бы ты только приехал и все увидел сам. И правда, когда ты к нам приедешь? Мы тебя все ждем и ждем. Ах, Неджиб, оказывается, жизнь на виноградниках была настоящим адом. Что это за место! Когда мы увидели дом в первый день, я, честно сказать, красивым его не нашел. По утрам, а особенно по вечерам… А как же красиво там после полудня… Ближе к вечеру мы выходим вместе с Суад. Там есть одна дорога – на краю холма, – которая ведет к самому Каваку. Что там за вид! Какой же великолепный вид!.. Однажды мы пошли в сторону Бююкдере… Мы еще не можем гулять, как хотим, потому как еще не обжились. Сначала надо обустроить дом, потом будем путешествовать дольше… И ты с нами!

– Сейчас май. Самое прекрасное время на Бююкада[17], – хотел поддержать его Неджиб, но Сюрейя только рассмеялся:

– Май – время Босфора, дорогой. Босфор не только в мае очарователен, но и весь год… Думаю, зимой те края тоже прекрасны. Как ветер подует – о Всевышний, Неджиб, какой же там ветер!.. Где еще есть такой чистый, свежий ветер? Ветер на вашем острове дует со Стамбула, собирает тут всю грязь с Босфора и дует в вашу сторону. Ты думаешь, что я преувеличиваю, но, когда приедешь, увидишь, что я прав. С тех пор, как мы туда переехали, я заметил, что я изменился. Поверь, я знаю, о чем говорю. Суад тоже стала совершенно другой. Появилось веселье, жить стало радостнее… По утрам мы сами рано встаем, потом… А знаешь, что я тебе скажу? Больше всего мне там нравится спокойствие… Никакого Фатина, никакой Хаджер… Только мы и больше никого!

– И правда, что вы с ней сделали? – вспомнил Неджиб об обиде Хаджер. – Получилось ее обмануть?

– Да брось ты эту ведьму, – зло ответил Сюрейя. – Поверь мне, Неджиб, ведьмы сейчас – это не ворчливые старухи, а молодые женщины… Ты и представить себе не можешь, насколько ужасными бывают эти женщины, когда им плохо. Я ведь пошел к ней, чтобы помириться. Знаешь, что она мне ответила? «Невозможно»… Она стала наговаривать на мою жену. Да, на Суад. Понимаешь? Постой, давай-ка и сюда зайдем, мне надо купить ленты… Знаешь, эти женские дела никогда не заканчиваются… Но жаловаться нельзя, дорогой. Эти вещи жутко дорогие, но без них и платье не платье…

Сюрейя беззаботно болтал, говоря с легкостью обо всем и не придавая этому особого значения, в то время как Неджиб размышлял о своей жизни, лишенной таких счастливых моментов, как те, о которых говорил сейчас Сюрейя.

– Ну все, мне пора, – сказал Сюрейя, когда они пришли в район Тюнель. Он хотел успеть на пароход в Йеникей, который отходит в четверть седьмого и, пожав руку другу, спросил:

– Итак, когда?

Неджиб колебался.

– Ну я все сказал, – предупредил Сюрейя. – Суад обидится на тебя. Она так готовится! Тебе даже комнату подготовили… Тебе непременно нужно приехать. Я всегда дома. Всего два раза в неделю я хочу приезжать в Стамбул, но пока точно не решил. А еще мы нашли лодку. Если возьмем ее, будем наслаждаться и морскими прогулками. А и правда, ты ведь не любишь лодки! О, уже свисток! Прощай!

Сюрейя побежал в сторону парохода, а Неджиб вслед ему прокричал:

– Не забудь передать привет!

– Не забуду! Не забуду! – прокричал ему в ответ Сюрейя и скрылся в толпе.

«Кто бы подумал, что этот мужчина женат пять лет!» – размышлял про себя Неджиб, удаляясь от места, где они попрощались. Все это противоречило его философии о жизни и браке, но все же было правдой. В мыслях он представлял Сюрейю, представлял ожидающую его Суад и одновременно ощущал горечь предстоящей ночи – той, что он проведет один, в то время как их ночи были наполнены радостью и спокойствием. Вдруг Неджиб воскликнул:

– Ну что же ты! Ведь все это – лишь иллюзия! – И добавил: – Если бы я был на его месте, мне бы в первый же день все надоело… Разве я не был рожден, чтобы быть всем недовольным?

Несмотря на все эти мысли, Неджиб в то воскресенье поехал не на Бююкада, а на Босфор.

Пароход, полный народа, желавшего попасть в воды Босфора, отошел от пристани и стал растворяться в голубых объятиях пролива, а на душе у Неджиба становилось невероятно легко. Оглядываясь вокруг, он рассматривал пассажиров – все казались довольными и улыбчивыми. Их жизнь, наполненная весной и движением вперед, казалась ему радостной и очень вдохновляющей. Глубоко вздыхая, он ощущал внутри живость и движение – свежий запах цветущих лугов и ярких цветов наполнял воздух, пробуждая в Неджибе ощущение бодрости и жажду деятельности.

Вся его печаль и трудности остались на темных улицах Бейоглу. Здесь же на каждом лице светилась улыбка. Все женщины, которые помимо прочих пассажиров собрались на верхней палубе, казались ему сегодня невероятно привлекательными и желанными. Дома на берегу жались друг к другу, и то ли от скорости, которую набрал пароход, отчего казалось, будто здания пролетают мимо, то ли от бушевавшей и бурлившей перед его глазами жизни, у Неджиба немного закружилась голова. Когда причалы принимали сходивших пассажиров, пароход делал короткий вдох – и будто становился легче. Только когда на пристани Бююкдере вышли последние пассажиры и пароход опустел, Неджиб собрался с мыслями. Теперь он радовался, улыбался и с бесконечным сладким волнением предвкушал то, как будет встречен: с радостью, без зла и с чистым сердцем. Он думал о том, какое большое счастье его ждет. Но чем ближе он подходил к ялы, тем сильнее становилось волнение и трепет. Он уже заметил Суад и Сюрейю, и его сердце стало биться сильнее.

Первой его увидела Суад. Она помахала ему рукой и позвала в дом. Через секунду в окне появились головы обоих супругов.

– О-о-о! – поприветствовал друга Сюрейя. Дверь открыла прислуга – молодая девушка. Как только Неджиб вошел внутрь, то увидел перед собой сбегающего вниз по лестнице Сюрейю. Это была очень радостная встреча.

– Как хорошо, что ты приехал! – поприветствовал его Сюрейя, и вместе они поднялись наверх. И Суад, и Сюрейя сказали Неджибу, что надеялись на его приезд сегодня.

– Но почему? – Неджибу стало интересно.

– Сегодня утром воздух был таким блестящим, таким прекрасным, что Суад сказала: «Возможно, сегодня приедет Неджиб Бей!» Ах, я просто слов не могу найти, чтобы описать всю красоту, всю свежесть здешнего раннего утра. Неджиб, тебе непременно нужно увидеть всю прелесть моря, свежесть и зелень здешних мест, а особенно всю девственность утреннего Босфора! Но мы так расстроились сегодня, потому что думали, что ты отправишься на остров. И все равно не переставали надеяться, – улыбнулся Сюрейя и, посмотрев на жену, добавил: – А Суад даже приготовлениями занималась. Она ведь теперь домохозяйкой стала.

– Я просто пытаюсь привести наше гнездышко цвета слоновой кости в состояние, при котором можно принимать гостей, – возмущенно ответила Суад.

И Неджиб принялся рассказывать, как ночью в Бейоглу он чувствовал себя подавленным, и хотя сегодня и хотел поехать на остров, но, чтобы не видеть там безликих равнодушных людей и чужие сердца, предпочел поехать к своим дорогим друзьям и остаться в их уютном доме цвета слоновой кости.

– Ах, если бы вы видели! – сказал Неджиб. – Если бы вы только видели, насколько несносным стал этот Бейоглу. По утрам еще бывает немного прохладно. Все-таки влажность немного помогает. Но если бы вы знали, как противен по утрам шум уличных торговцев, от которого жутко болит голова и звенит в ушах. А с наступлением полудня становится невозможным ни сидеть, ни стоять. Пыль, солнце, пот… Человеку становится душно, он задыхается, ему не хватает воздуха там… Поэтому эти места кажутся городским жителям деревней. Особенно этот Йенимахалле. И правда, гнездо цвета слоновой кости, не иначе. Далеко, очень далеко… Будто оно спряталось, убежало!.. Ах, как прекрасно, что вы приехали сюда, позабыв об остальном мире!

– Позабыли и позабыты, – с довольной улыбкой добавил Сюрейя. – Не правда ли?

Потом, взяв Неджиба за руку, позвал за собой:

– А сейчас пойдем-ка, покажем тебе нашу клетку! Посмотри на наше богатство. Обязательно пройдем в комнату с балконом, посмотришь на вид!

Поднявшись по лестнице, они вошли в гостиную, которая словно возвышалась над морской гладью. Гостиная была шириной, кажется, с сам дом. Когда они открыли ставни, глаза им ослепил яркий свет. Суад прошла вперед и открыла среднюю дверь, ведущую на балкон. Все трое вышли на свежий воздух. Солнце, не проникая под козырек над балконом, заливало все вокруг белым, ярким светом и наполняло это пространство каким-то затемненным сиянием. Даже тени, отраженные в морских волнах, купались в серебристо-белом свете и, становясь кристально прозрачными, словно смех солнца, мерцали в не сильно ощущавшейся жаре.

– Вообще тебе нужно увидеть вот это! – позвал Сюрейя и указал рукой на противоположный берег Босфора, где раскинулось очень большое и широкое количество воды, протянувшейся от Анадолукавагы через Бейкоз, затем от Пашабахче до Чубуклу, продолжавшейся от Йеникея и до Тарабьи, следовавшее за бухтой у Бююкдере и до мыса Месар[18], и спросил: – Как тебе, разве не похоже на озеро?

– И правда, очень красиво, – ответил Неджиб и прошел до края балкона. Небольшой ветерок ласково колыхал капли морской воды, и под солнцем море казалось вялым, безжизненным – словно серебристая равнина, изогнутая и извилистая. Тянущиеся вдаль берега, добравшись до горизонта, превращались в разные тени и дымки; каждая из возвышающихся на горизонте гор – это оттенки фиолетового, свинцового и желтого, словно силуэты, дрожащие от огня. В конце концов, все это напоминало миражи островов, погруженных в морской свет и исчезающих за горизонтом, – как будто они спрятаны за стеной мягкого неясного пламени. Горы стояли в ряд, словно безмолвные бастионы, силуэты которых подрагивали на белом огне.

– Разве это не прекрасно? – все повторял Сюрейя. А потом со страстью спросил: – А как тебе этот ветер? Спрашиваю тебя, Неджиб, где ты еще найдешь такой ветер? Разве возможно отыскать такой же? Такой чистый, такой кристальный… Ветер, который, как говорит Суад, дует так, словно море пенится? Ради Аллаха, только посмотри на эту радость, на эту свежесть, на эту жизнь… Разве не ужасно было жить в том аду, который называется виноградниками?

Неджиб сел в широкое плетеное кресло рядом с большим цветочным горшком и тоже повторил:

– Прекрасно, прекрасно!

Оба супруга были довольны, их глаза светились счастьем, они улыбались друг другу.

– Это только начало! Каждый день тут будет ознаменован новыми красотами.

Сюрейя посмотрел на Суад взглядом, полным благодарности:

– Ах, когда я думаю о том, что все это стало возможно благодаря тебе… Моя дражайшая женушка…

Сюрейя протянул руки к Суад, чтобы взять ее руки в свои, но она отпрянула от него и зло сощурилась:

– Ну вот! Ты снова это говоришь! Ты опять повторил это жуткое слово.

Сюрейя рассмеялся.

– Что поделать? Я забываю, Суад, – извинился он и повернулся к Неджибу. – Не могу себя сдержать, хоть слово «женушка» – полная противоположность нашей ханым-эфенди.

Неджиб в этом небольшом, тесном семейном собрании, полусонный и охваченный глубокой тоской, тихо произнес про себя с сожалением:

– Да, иметь жену и называть ее только по имени – вот истинное счастье…

В конце концов, Сюрейя взял руку Суад в свою и, повернувшись к Неджибу, сказал:

– Да, мой друг! Отныне мы – счастливые птицы Босфора, сошедшие с ума от счастья… И это счастье даже не мешает нам время от времени ворчать друг на друга… Особенно мне… Только представь, теперь меня ругают за все. Особенно за мою искусность и разные умения…

Суад тут же быстро и взволнованно ответила, чтобы доказать свою правоту именно ему:

– Особенно за это! Он же собрался ходить в контору каждый день!

Сюрейя продолжил шутливо рассказывать Неджибу:

– А что поделать? Разве деньги зарабатывать не нужно? Совершенно очевидно, что родители человеку денег не дают. В то время как человеку нельзя каждый год склонять голову и брать деньги у жены. Аренда дома еще куда ни шло, но вот хлеб для жены…

Суад, словно птица, прилетевшая издалека и пытавшаяся что-то расслышать, наклонила голову и слушала с немного укоризненной улыбкой. Затем внезапно покраснела до алого цвета.

– Если ты продолжишь, если продолжишь… – сказала она и погрозила Сюрейе рукой. Сюрейе же, казалось, стало неудобно держать жену за руку, и он словно хотел избавиться от нее и старался вырваться из ее руки, в его глазах при этом били молнии гнева.

– Разве я не прав, Неджиб Бей? – все же не отпуская руки Суад, спросил Сюрейя. – Ладно, хочешь, чтобы Неджиб нас рассудил?

В конце концов Суад согласилась:

– Хорошо, я уверена в его совестливости. Но сначала расскажу я, – немного заупрямилась она, но потом они все же решили, кто первым начнет свой рассказ.

Суад довольно долго приучала Сюрейю каждый день быть дома, и сейчас она не хотела, чтобы он начинал ездить в Стамбул.

– Да разве можно сейчас каждый день ездить в Стамбул, когда наш гость только приехал на эти луга, в эту весну? Ведь побыть здесь так полезно для нас, – жаловалась она.

– А почему бы и не ездить? – отвечал Сюрейя, ведя себя как жестокий ребенок. Он все еще держал Суад за руку и улыбался.

Когда на пороге балкона показалась служанка и тут же исчезла, Суад вынуждена была искать другие способы самостоятельно вырваться из этой ситуации.

– Нет-нет, мы не можем тебя отправить! – говорил Сюрейя. – К тому же оставить гостя одного и уйти…

– Ну раз это необходимо ради домашних дел… – произнес Неджиб.

– Это мне и надоело, – тут же резко ответил Сюрейя. – С тех пор, как мы приехали сюда, дела этого ненавистного дома все никак не заканчиваются. Я не желаю так. До самого вечера мы сидим дома, вечером же она под предлогом дел по хозяйству исчезает. Разве нет у меня права ездить каждый день в контору?

– У меня же дела, – обиделась на его слова Суад. Наконец, поняв, что обидами ей ничего не добиться, она вынуждена была умолять: – Ради Аллаха, оставь эту идею!

Она наклонила голову, и в глазах ее блеснули слезы, она смотрела умоляюще, губы дрожали, и с них срывались мольбы:

– Я пойду, оставь меня! Ради Всевышнего, оставь!

Сюрейя не отпустил ее, пока она не поклялась, что быстро вернется. И когда двое мужчин остались наедине, Сюрейя вытянулся в кресле и, смотря в потолок, грустно произнес:

– Вот так, мой друг. Но клянусь тебе, без нее я умру.

Они помолчали. Ветерок касался легким поцелуем спокойных волн, которые закатывались в гальку на берегу и создавали тихий успокаивающий шум. Этот звук так гармонировал с блеском моря, что казалось, будто шум этот издает именно блеск моря.

– Значит, так у вас каждый день? – спросил Неджиб.

– Да, но не только так. Встань и посмотри! Какая красота вокруг, какая красота!

Неджиб внезапно с горьким сожалением вспомнил, что сегодня ему все-таки придется вернуться в Бейоглу, и, сказав «Вах-вах!», сообщил об этом Сюрейе. Тот вскочил со своего кресла:

– Что? Невозможно! Клянусь, этого не может быть! Если человек приезжает к Босфору и сразу же хочет уехать обратно – он совершает настоящее преступление, за которое ему полагается всякое наказание.

Неджиб рассказал о данном слове и просил его простить, однако Сюрейя был неумолим:

– Не отпустим! Это невозможно! Суад на это никогда не согласится!

Решив, что этих слов было достаточно, чтобы уговорить Неджиба остаться, он продолжил рассказывать то, на чем остановился. Сюрейя начал описывать их жизнь тут.

Вообще-то он любил утро. Они спали в комнате над гостиной, и сначала появлялось солнце – не то адское солнце, не то черное, дымное солнце, которое заставляет людей сгибаться в три погибели, чтобы спрятаться от него, а чистое и свежее, как юная девушка, – освещало комнату и словно говорило: «Просыпайтесь!» Всю ночь море напевало им тихую колыбельную, иногда сердито грохоча, пенясь, но чаще всего оно оставалось таким спокойным, усталым и смирным, как ягненок… Суад каждое утро просыпалась вместе с этим солнцем, вскакивала и открывала окна. Тогда вместе с утром в их комнату, в их сердца врывались сама жизнь, радость, юность – да все, абсолютно все! – и все это было лишь в этом солнечном свете, лишь в звуках моря… Они купались в лучах солнца, которое, словно живое, согревало их своим дыханием, смешивая зной с прохладной свежестью моря… Сюрейя не мог насытиться именно этим.

– Иногда Суад берет зонтик, а я – трость. И вместе мы выходим на прогулку. Здесь нет никаких рощ или перелесков, но там, позади дома, есть небольшая пастушья тропа, ведущая в Кавак. Оттуда видно Черное море, и этот вид многого стоит!

Если бы не эта одержимость Суад домом, они ушли бы еще дальше, но она упрямилась и непременно находила, что приготовить собственными руками на каждый их обед или ужин и за чем проследить. Впрочем, после этого прекрасного утра, сидя за столом напротив жены и спокойно, с душевной теплотой вкушая еду, он не мог нарадоваться своей жизни.

Насладившись моментом, Сюрейя подмигнул и с улыбкой начал расхваливать послеобеденное время:

– Ты так думаешь? Значит, ты еще не знаешь прелести полудня?!

После полудня они выходят сюда, на балкон, и растягиваются на креслах из камыша. Воздух стал жарче, но море внизу все еще хранило прохладу. Мелодия его волн была настолько манящей, что казалось, будто ты и правда погружаешься в изумрудные воды. Блаженство, рожденное этой прохладой и мягким теплом, постепенно достигало такой степени, что они скользили по грани между сном и явью, пребывая в сладкой дремоте. Так проходит часа два, а затем они отправляются на прогулку. Вечером, запрыгнув в коляску, они едут в сторону Бююкдере…

Потом ночь. Самые изящные, самые нарядные и спокойные ночи Стамбула. Нет нужды в ярком свете, потому как в море отражается настолько расслабляющий и в то же время оживленный свет небесных тел, что они, погруженные в тень, остаются в состоянии блаженного оцепенения. В те мгновения море, небо и дальние поля приобретают неописуемую красоту.

Сюрейя растянулся и, разводя руками, делал паузы, медленно рассказывал что-то, перескакивая с одной темы на другую, а Неджиб молча его слушал. Наконец Сюрейя заключил:

– Вот и вся наша жизнь. Клянусь, я и не подозревал, что могу быть так счастлив!

В этот момент раздался голос Суад:

– Надо быть благодарным, благодарным…

– А ты вместо того, чтобы быть благодарной, посмотрела бы лучше сюда, – сказал Сюрейя, вставая со своего места, и добавил, указывая рукой на Неджиба: – Вечером он уезжает!

– Не может быть! Ты шутишь! – удивленно произнесла Суад. Сюрейя подтвердил свои слова, а затем рассмеялся:

– Вот это новости! Он разрушил все планы Суад! Кто знает, сколько всяких приготовлений она сделала под видом молодой домохозяйки!

Суад была занята тем, что ответить Неджибу, но в то же время, повернувшись к мужу, сердито сказала:

– Как прекрасно бывает иногда молчать!

Неджиб все повторял с печалью, что остаться не сможет.

– Да что же мы так настойчивы! – сказал Сюрейя весело и, подмигнув, добавил: – Дальше настаивать не будем. Кто знает! Это же все-таки Бейоглу.

Наконец Суад согласилась, но с условием: сегодня Неджиб уедет, а завтра обязательно вернется.

– Ну конечно, – сказал Сюрейя, – весна ведь заканчивается.

Они давно хотели поехать на Бейкозские луга, но все ждали его приезда. Неджиб все твердил, что не сможет приехать раньше среды, но они настаивали. В конце концов, решили встретиться в среду.

Увидев тень служанки, Сюрейя воскликнул:

– Еда? Бежим, бежим… А то еда обидится на нас!

Суад, спускаясь вниз, заметила, что единственный недостаток этого дома – необходимость идти на нижний этаж к столу. Сюрейя, шагая впереди, сказал:

– Если ты еще раз уговоришь своего отца и вытянешь у него пару сотен лир, мы наконец купим дом своей мечты.

Они все дружно рассмеялись.

Войдя в столовую, Сюрейя тут же уселся на свое место, развернул салфетку и торопливо заговорил:

– Ну скорее, скорее… Еда уже ждет наших комплиментов. Вы только посмотрите – уже почти час!

– А во сколько мы обычно обедаем? – спросила Суад.

– Известно… – ответил Сюрейя. – То есть? Вы хотите сказать, что мы едим с точностью хронометра? Нет нужды заставлять это повторять. Да вознаградит Аллах ваши старания, но я молюсь, чтобы это рвение не превратило наш дом в сумасшедший. Домохозяйство – мерило безумия… Вот вам и новый диагноз для врачей.

Суад с укоризненным взглядом промолвила:

– Накопилось!

Сюрейя, накладывая еду и постоянно поглядывая на Неджиба, продолжал:

– Что? Безумие?

– Нет, – Суад покачала головой. – Грехи и несправедливость.

Неджиб вставил:

– Омлет – восхитителен!

– Будь воля повара – нам и есть-то было бы нечего, – рассмеялся Сюрейя. – Слава Аллаху, есть наша хозяйка… Она себя не жалеет, но своему муженьку… Ой, «мужу» хотел сказать! Ой, опять не вышло – Сюрейе, Сюрейе!

– В рай можно попасть только через терпение, не правда ли, Неджиб Бей? – Суад посмотрела на Неджиба. – Прошу вас, не становитесь таким несносным мужем, когда женитесь. Иначе…

– Иначе что же будет? – с насмешкой спросил Сюрейя.

– Иначе… Иначе… – Голос Суад звучал неуверенно. – Иначе не сделаете вашу жену счастливой.

– О-о-о! – воскликнул Сюрейя. – Всего-то? Я думал, будет что-то поважнее… Неджиб, как и я, знает, что в браке женщины – это полный ноль. Если уж говорить о чем-то по-настоящему непостижимом, так это то, как при всей твоей старательности мясо умудрилось превратиться в угольки.

– Раз уж спокойствие мужей так важно, – с улыбкой промолвила Суад. – Давайте мне вашу порцию… Бедные женщины!

Неджиб возразил:

– Наоборот, бедные – мужчины, Суад! Те, кто понимает, что такое женщина, знают: истинно несчастны именно мужчины. Если бы вы знали, насколько бесплодной, черствой, иссохшей становится жизнь мужчины без женщины – настоящая черная пустыня… Многие это знают, но потом забывают. – Он замолчал на мгновение, затем продолжил с горькой искренностью: – Женщина одним своим присутствием наполняет мужскую жизнь свежестью и силой. Даже если отбросить духовную близость, одно лишь ее физическое существование – уже защита, опора… Вы только что рассказывали о своей жизни здесь. Вы говорили, как наполняете каждый час радостью, развлечениями – а я в это время думал о своих двадцати четырех часах, похожих на бесконечный ад. Скажу прямо: я задыхаюсь до смерти.

Остальные молчали.

– Вы не знаете, как удушающе невыносима жизнь в Бейоглу – даже в сезон развлечений. Сначала она кажется пестрой, многоцветной. Кажется, вокруг все оригинальны и неповторимы. Но на деле – до тошноты однообразны. О Всевышний, до чего же однообразны! Лица настолько одинаковы, что вся эта жизнь – словно вылеплена из показной подделки, из холодной, желчной имитации… Ни капли искренности, ни грамма душевности. Каждая встреча – это соперничество, борьба, вражда. Ты пожимаешь эти руки, но вместе с этим ты не уверен, что ее хозяин не подставит тебя при первом же удобном случае. Ты слышишь голоса, не знаешь наверняка, что за твоей спиной этот голос не разразится самыми подлыми, самыми несправедливыми смешками и клеветой. Лицемерие, высокомерие, самовлюбленность, эгоизм… Под властью этого волчьего голода все лица искажены, все взоры замутнены. Здесь успех одного возможен лишь тогда, когда другого растоптали. Зависть и злоба… Никто никого не уважает. Все – от одежды до произношения французских слов – становится поводом для издевок и насмешек. И на этих вечно лживых неестественных лицах глаза усмехаются над губами, губы – над подбородком… Короче говоря, мерзость одна.

– Тем не менее, – сказал Сюрейя, пытаясь разрезать мясо. – Ты не можешь отрицать, что женщины там прекрасны!

– Да, особенно когда они идут по тротуару, то кажутся куклами из магазина… Гуляющие лицедейки театра Бейоглу… Все они такие. Забыли свою настоящую жизнь, как актрисы, и сами лишь играют роли. Если будешь искать их души – лучше уж снаряди экспедицию на полюс, толку будет больше. Знаешь, какие женщины поистине прекрасны? Те, у которых чиста душа. Говорю тебе серьезно, Сюрейя. Цени свое счастье.

Сюрейя искоса взглянул на раскрасневшуюся Суад. Их взгляды встретились, и они долго молча смотрели друг на друга.

– Ах, если бы все были такими, такими счастливыми! – сказал про себя Неджиб, вставая из-за стола. Если бы он находился в другом месте, это его пожелание выглядело бы глупо и смешно. Но в этой атмосфере счастья и искренности все его дурные наклонности и привычки словно растворялись. Он забывал о своей темной, подлой, предательской жизни, незаметно для себя менялся, превращаясь в другого – хорошего – человека, и потом с удивлением замечал это.

«Ах, люди… Человеческое сердце – загадка с сотней тысяч отгадок, но разгадать ее невозможно! – думал он. – Неужели и добро, и зло так заразны?»

Когда они снова вышли на балкон и устроились в плетеных креслах под сенью зелени, Сюрейя предложил:

– Давай хоть одну сигарету выкурим, пока Суад не пришла! – И протянул портсигар Неджибу.

Едва они закурили, как появилась Суад. Не выходя на балкон, она с порога воскликнула:

– Ужас! Кошмар! Опять этот дым? Опять?

Так завязался спор о табаке. Суад терпеть не могла курение, а Сюрейя, напротив, яростно его защищал.

– Нет, Сюрейя, вряд ли это стоит таких жарких речей, – вмешался Неджиб. – Если бы я был женат и моя жена жаловалась на сигареты…

Сюрейя с подозрительным взглядом перебил его:

– Опять ты что-то замышляешь, Неджиб?

Тот рассмеялся и закончил:

– Я бы с радостью выбросил сигарету из рук, пачку из кармана, а эту дурную привычку – из своей жизни!

Сюрейя с наслаждением затянулся сигаретой, медленно выпуская дым.

– Прекрасная мысль! Вот только один недостаток – она неосуществима.

– Без малейшей жертвы ничего в жизни не достигнешь.

– О нет, я не говорю о жертвах! – испуганно возразила Суад.

И пока разговор не перешел к фортепиано, они обсуждали виноградники и их обитателей. Беседа получилась веселой: то и дело всплывали имена Фатина и бей-эфенди и будто слышался голос Хаджер. Потом Неджиб попросил Суад сыграть:

– Пусть я хоть на час приобщусь к той идиллии, что описал Сюрейя. Пусть и в моей жизни будет такой день!

Суад с сожалением призналась, что давно не подходила к инструменту, ее ноты перепутались, а пальцы не слушаются. Но в конце концов уступила.

Мужчины остались на балконе. Звуки фортепиано лились из гостиной. Сюрейя, напомнив о часе, который они ждали, в который ветер вдруг стихает и дневная прохлада тает, уступая зною, и все вокруг словно замолкает, тихо произнес:

– Видишь?

Море, неподвижное, как зеркало, лежало под жарким солнцем свинцовой тяжестью. Жара дрожала в воздухе, зыбкая, изменчивая. Дремота окутала их так плотно, что пейзаж виделся лишь сквозь тяжелые веки.

А из дома доносились то переливчатые, как бегущие вниз капли, то нарастающие волны перемешанных друг с другом звуков, то отдельные ноты, замирающие в воздухе. Сейчас только эти звуки музыки полностью занимали Неджиба, погруженного в счастливую дрему.

Это началось с фрагмента из «Травиаты», но Неджиб не помнил продолжения. Мелодия звучала словно андалузская серенада. То хрустальные переливы, то скорбные тягучие мотивы, то страстные взлеты, обрывающиеся усталым отчаянием… Все его мечты и грезы растворились во тьме. Он перестал понимать, чувствовать, помнить – словно перестал существовать.

Внезапно пробили часы, и он вздрогнул. Сюрейя дремал в кресле с закрытыми глазами. Фортепиано все еще звучало, и мелодия его была похожа на стон, медленная, проникнутая невысказанной тоской.

Неджиб вошел в гостиную, чтобы поблагодарить Суад. Увидев его, она улыбнулась:

– Я играла ужасно, не так ли?

Молодой мужчина молча покачал головой, не соглашаясь с ней. Закончив игру, Суад снова начала жаловаться на забытые ноты, на пальцы, путающие даже хорошо знакомые ей мелодии.

– А еще ноты, – продолжала она. – Вы бы видели, в каком они состоянии. Невозможно ничего найти. Как тетради у негодных учеников. Многое я не нашла, и все жутко перепуталось, когда я искала. Не знаю, где остальные, потерялись или остались в особняке.

Неджиб просмотрел ноты – в основном это были фантазии и попурри из известных опер, но в таком потрепанном и неполном виде, что он мысленно решил привезти из Стамбула несколько новых сборников. Тут ему снова вспомнилось, что ему предстоит туда ехать. Он взглянул на часы:

– О-о, половина пятого! А в котором часу пароход?

Под встревоженным взглядом Суад он замялся:

– Уверяю вас… – начал он и принялся перечислять все причины, вынуждающие его уехать, точнее, те оправдания, что он сам себе придумал.

Выглядевшая убежденной его доводами, Суад сказала:

– Давайте мы хотя бы проводим вас до Тарабьи. – Затем она позвала супруга, но, не получив ответа, повысила голос: – Эй, эй, бей! Ты спишь?

Теперь поднялся ветер, тент с одной стороны балкона трепетал и шумел, а море, гармонично плескаясь, звенело непрерывной радостью.

Когда Сюрейя проснулся, то, одобрив идею Суад, весело сказал:

– Как чудесно, как чудесно!

Но затем, заявив, что поступок Неджиба – не что иное, как предательство, добавил:

– А теперь давай отправляйся-ка ты в ту унылую, пыльную жизнь, на которую сам же жаловался с утра. – И, подмигнув Суад, шутливо продолжил: – По правде говоря, это уму непостижимо! Готов поклясться, что ты не сбегаешь сегодня ночевать к своей сестрице, используя все свои дипломатические таланты… В этот пыльный Бейоглу, в эту опутанную паутиной квартиру… Не так ли?

Неджиб, смущенный присутствием Суад, пытался остановить Сюрейю красноречивыми взглядами и знаками.

– Так вы решились, бей-эфенди? – спросила Суад. Затем она удалилась, чтобы собраться. Сюрейя тоже вышел, чтобы переодеться.

Оставшись один, Неджиб с удивлением думал о том, как сильно он сейчас тоскует по Бейоглу, который еще утром сам же так яростно проклинал. Тогда он был искренен – и сейчас чувствовал себя искренним. Эта способность принимать столь противоположные позиции, оставаясь при этом честным с самим собой, занимала его, как неразрешимая загадка. Ему казалось, что его сердце – не двуликое, а столикое, словно матрешка, в которой спрятано много других таких же матрешек.

Первым вернулся Сюрейя.

– Я готов, – бодро сказал он. Когда спустилась Суад, они стали обсуждать то, какой дорогой лучше пойти. Суад предлагала идти до Бююкдере, а там сесть в коляску. Сюрейя же предпочитал плыть на лодке, минуя шумный базарный район. В конце концов, они сошлись на середине: до Бююкдере было решено плыть на лодке, а там уже пересаживаться в коляску.

По дороге, проезжая луга, Сюрейя, заметив, что до парохода еще есть время, велел кучеру свернуть на дорогу вдоль дамбы. Пока они ехали меж деревьев и лугов, Сюрейя заговорил о жизни за городом – словно рассказывал о каком-то далеком, невозможном покое.

– Мне такое никогда не подойдет, – возразил Неджиб. – Мне нужны суета, гул, веселье до потери сознания.

Сюрейя же с преувеличенным восторгом описывал тихую, размеренную жизнь в поместье, заявив, что ради этого готов пожертвовать всей напыщенной роскошью города.

Неджиб, заметив, как Суад смотрит на мужа, вдруг сказал:

– Да… У тебя ведь есть спутница, готовая последовать за тобой даже туда…

Тут Суад повернула к Неджибу глаза, полные нежности, и в ее взгляде было столько глубокой, теплой любви, что ему показалось, будто душа его тает. На миг внутри у него все счастливо затрепетало.

«Да, за таким взглядом человек отправится на край света, – подумал он. – И в пустыни, и в горы…»

А чем же была его собственная жизнь, как не пустыней? Без тени, без воды, без оазисов, даже без миражей… Да, даже без миражей… И все же порой самые незначительные улыбки, даже чужие взгляды наполняли его поэтическим восторгом, заставляли жаждать самопожертвования.

«Ах, противоречия, противоречия… – думал он. – Я будто и не человек вовсе, а какое-то уравнение!»

При прощании Суад повторила:

– До среды, не так ли, Неджиб Бей?

А Сюрейя добавил:

– Приезжай пораньше, съездим на дамбы.

Так и решили: в среду вечером он приедет, а на следующее утро они отправятся на Дамбы.

Неджиб, протиснувшись сквозь толпу на пароходе, подошел к поручням, чтобы еще раз увидеть супругов. Суад в черной чадре, из-под которой виднелись ее хрупкие плечи, с маленьким красным зонтиком в руке, и Сюрейя, высокий и стройный, опирающийся на трость, – они выглядели так счастливо и прекрасно, что он, лишившись того умиротворения, что испытывал рядом с ними, теперь, глядя на них издали, почувствовал себя чужим. Сейчас он жалел, что уезжает.

Махнув им в ответ, Неджиб с досадой подумал:

«Какой же я дурак!»

Их фигуры все уменьшались и уменьшались и, когда они превратились в маленькую точку, его радость сменилась отчаянием, а затем и вовсе тоской.

Теперь он думал о ночи в Бейоглу, которую предпочел этому прекрасному вечеру, о женщине, с которой должен был встретиться, – и эта ночь показалась ему пошлой, а женщина – пустой. Он даже размышлял, не будет ли предательством забыть данное обещание и не приехать.

– Вот он я, – сказал он сам себе. – Нерешительный, безвольный, пустой…

Затем покачал головой и рассмеялся:

– А мне еще говорят – женись!

Сюрейя и Суад с самого первого дня были связаны взаимной страстью и душевной открытостью. С тех пор, как они переехали на Босфор, их сердца раскрылись и они постоянно жаждали новых впечатлений. Сюрейя иногда вел себя по-детски восторженно, даже безумно. А Суад, чувствуя в своем сердце теплоту, нуждалась в этом – ей было необходимо это успокаивающее, ласковое волнение. Она много трудилась, чтобы сделать их жизнь упорядоченной и красивой. Она мечтала построить жизнь, в которой не было бы места усталости, и, видя плоды своих усилий, радовалась, когда Сюрейя вновь становился таким же пылким и жизнерадостным. Молодая женщина хотела, чтобы в их доме у него не было ни малейшего повода для недовольства. Первые дни, наполненные хлопотами, обустройством и наведением порядка, постепенно сменились привычным ритмом, день шел за днем, похожим на предыдущий. Но даже в этой размеренности чувствовалось возбуждение и радость молодоженов – особенно по сравнению с их последними днями в особняке на виноградниках.

Неджиб стал еще одним источником радости в этой их жизни. Его присутствие словно дополняло их счастье, потому как он помог построить это их новое существование. Супруги с восторгом встречали его, когда он приезжал, и придумывали нелепые предлоги, чтобы задержать его подольше.

В тот раз, как и договорились, он приехал на вечернем пароме в среду. Он сказал, что останется до утра пятницы. Супруги восприняли эти два дня как большой праздник. Еще до приезда Неджиба они начали строить планы. Они хотели съездить и на Дамбы, и в Бейкоз.

– Сейчас Дамбы такие прекрасные… – говорила Суад.

– А еще бейкозский луг! – подхватывал Сурейя.

Они сразу же стали обсуждать, куда поедут на следующий день. В конце концов, все трое сошлись на том, чтобы отправиться рано утром на Дамбы.

Они легли спать пораньше, чтобы встать на рассвете. На следующее утро, когда солнце только поднялось из-за холмов, все трое уже были готовы. В утренней тишине они сели в экипаж, заранее заказанный и ожидавший у ворот.

Это майское утро и поездка на Дамбы наполнили их поэтическим восторгом, словно они отправились в сказочное путешествие. Свежесть утра, буйство зелени в конце мая, не тронутые ветром, застывшие в воздухе ароматы лугов и виноградников – все сливалось в единую гармонию.

Дорога вела их сквозь зеленые тени, дальше – через леса, где могучие деревья переплетались ветвями, а рощи поодаль стояли как темно-зеленые великаны, погруженные в тишину. Лучи солнца пробивались сквозь листву, и слышалось переливчатое щебетание птиц.

Когда они вышли из экипажа, их охватило чувство страха, им показалось, будто они вот-вот исчезнут в этом огромном лесу. Затем они увидели пруды – величественные, внушающие благоговейный трепет, но в то же время манящие, словно звенья, связующие их с самой жизнью.

Домой вернулись они уже в первом часу, уставшие, но с ощущением утренней чистоты. Единственное, что они сейчас чувствовали, – это сильная усталость и зверский голод.

– Еды! Еды! – гремел Сюрейя.

Когда им подали обед, мужчины тут же бросились к столу. Сюрейя, вбежав первым, радостно воскликнул:

– О, клубника! – И повернулся к Суад: – Откуда это?

Та улыбнулась:

– Разве не говорят: «Ешь клубнику, но не спрашивай, где ее собрали»?

Аромат спелых ягод затмевал даже запах цветов на столе.

Сюрейя, обращаясь к Неджибу, сказал:

– Видишь, дорогой мой друг, все лучшее – в женщинах! – А затем, с напускной важностью вытирая рот, добавил: – Даже упрямое стремление все превращать в тайну…

После обеда они обсуждали планы на вторую половину дня. Вдруг Сюрейя всплеснул руками:

– Ох! Я же заказал на сегодня парусную лодку!

Он все говорил, что любит кататься на лодке и давно мечтал прокатиться под парусом. И вот, наконец он договорился о лодке, которая сегодня должна прибыть из Моды[19]. Если она ему не понравится, ее могут вернуть обратно, но он не хотел сегодня нарушать данное обещание.

– Если хотите, идите гулять без меня, – предложил Сюрейя. – Я подожду здесь.

Но они отказались:

– Тогда поедем завтра утром!

Неджиб напомнил, что ему нужно возвращаться.

– Тогда ты останешься! – настаивал Сурейя.

Неджиб колебался, но Сюрейя уже решил:

– Тогда заставим тебя остаться!

И сказал, что свяжет Неджиба, если тот еще раз заговорит об отъезде.

Послеобеденное время прошло в ожидании и в разговорах о лодке. Сюрейя долго и с воодушевлением рассказывал о лодке:

– Море в пене… Ветер шумит в ушах… Паруса хлопают друг о друга… Лодка, словно пьяная, льнет к волнам… Это не полет и не плавание – это нечто неописуемое! Это что-то такое…

Сюрейя восторженно размахивал руками, так и не найдя подходящих слов. Затем он схватил бинокль и принялся изучать бухту Пашабахче.

– Только бы не оказаться в море в штиль! – заметил Неджиб.

Сюрейя, уже начавший терять надежду, отложил бинокль на стул.

– О да… Без ветра лодка – как мертвец. А если еще и солнце припекает… Невыносимо!

– А течение? – спросила Суад.

Тут Сюрейя пустился в рассуждения о ветрах Босфора, о бризах. Ему нужна была именно лодка, а не большое парусное судно. У лодки есть весла – в крайнем случае можно грести, другого выхода нет.

– Но с большим парусником все иначе! – продолжал он. – Если в открытом море застигнет штиль, ты во власти течений. Если есть течение – будешь двигаться боком, как краб. Если нет – будешь жариться на солнце в ожидании ветра. Но здесь, на Босфоре, ветер никогда не стихает!

Говоря это, он указал рукой на порывы ветра, яростно налетавшие с Черного моря.

– Кто знает, как в такую погоду лодка сможет прийти!

Затем Сюрейя задумался о коварных мысах и течениях.

– Однажды, – рассмеялся он, – мы два дня пытались пересечь Босфор!

Разговор о лодках постепенно затих, словно угасающий ветер. Сюрейя, уже не говоря ни слова, снова взял бинокль и не выпускал его из рук.

– Она уже не придет, – переглянулись Неджиб и Суад.

– Если лодка и не придет, тебе все равно от нас не сбежать, бей! – сказала Суад. Вместе с Неджибом они намеренно лишали Сюрейю последней надежды. Затем Суад завела речь о Бейкозе – кто знает, как там сейчас прекрасно! В такой ветер особенно стоит посмотреть на луга.

– Если мы упустим эту возможность… – с напускным укором взглянула она на Неджиба, а потом вдруг спросила: – Вам скучно, Неджиб Бей?

Тот улыбнулся и подмигнул:

– Пожалуй, немного…

– Может, обратимся к музыке?

Это предложение было принято с благодарностью. Они перешли к фортепиано, а Сюрейя остался на балконе.

Едва зашла речь о музыке, Неджиб с досадой вспомнил о том, что забыл о нотах, которые хотел купить!

«Но последние два дня я провел в таком блаженном забытьи, что у меня совсем не было времени подумать об этом», – оправдывался он про себя.

Теперь же, под влиянием проведенных здесь дней, он осознал: возвращение из этого мира – из дома Сюрейи и Суад, где он видел уважение и любовь, – в шумный Бейоглу и жизнь там казались ему настоящим крахом.

«В следующий раз обязательно не забуду», – твердо решил он про себя.

Просматривая ноты, он заметил, что у Суад не хватает нескольких опер Верди, а также, конечно же, не было и пары самых новых произведений. Он отметил для себя и те, что пришли в негодность, чтобы заменить их на новые.

Суад, пробежав пальцами по клавишам, спросила:

– А какие произведения вы любите?

Неджиб, перебирая ноты, пробормотал:

– Только не романсы!

И рассказал, почему равнодушен к этому жанру. Выбрав из стопки несколько листов, он положил их перед Суад.

– «Ла Гран Виа»?[20] – прочитала она.

– Прекрасно! – обрадовались они оба.

Оба обожали это произведение.

– В нем есть все, – сказал Неджиб. – Игривость, стремительность, грусть, томление… Каждая струна души отзывается.

От «Ла Гран Виа» они перешли к «Фаусту», сравнивая вальсы из этих двух произведений. Затем зазвучали марши – сначала из «Риголетто», потом, по выбору Неджиба, более оживленные – из «Трубадура» и «Аиды».

– А теперь поплачем! – предложил Неджиб, играя «Травиату».

Зазвучали «Прощай, прошлое», «Так рано умереть», «Ах, быть может…».

– С Верди все становится другим, – заметил Неджиб. – Но у вас есть не все его произведения.

Суад задавала вопросы о жизни композиторов, которых плохо знала, а Неджиб делился известными ему подробностями. Так получилось, что музыка смолкла, и разговор продолжился без нее.

Оба сошлись на том, что нет в мире ничего прекраснее музыки. Для Неджиба самые сладкие моменты жизни были не только те, когда он был счастлив, но и те, когда музыка опьяняла его, затрагивая струны души с необычайной силой.

С грустью он признался, что не может в полной мере оценить таких мастеров, как Глюк, Гайдн или Бетховен, – для понимания их музыки требуются годы специальной подготовки.

Когда они вышли на балкон, было уже около семи.

– Ну что, где же парусник? – рассмеялись они.

Раздраженный Сюрейя проворчал:

– Кто знает, может, ночью прибудет!

– Теперь он точно не сможет держать нас в заточении, – поддразнила Суад.

– Конечно нет, пойдемте! – согласился Неджиб.

На этот раз они отправились в Кавак. Сюрейя то и дело оглядывался, осматривая берег.

– Лодку высматриваете? – рассмеялся Неджиб.

– Уж точно не на бейкозские луга смотрит! – с легким укором заметила Суад.

– Жаль, мне бы хотелось их увидеть, – вздохнул Неджиб.

– Так мы же завтра туда и отправимся! – вспылил Сюрейя.

Но Неджиб собирался утром вернуться в Стамбул. Начались уговоры: Сюрейя и Суад искренне, от всего сердца просили его остаться еще на день. И их просьбы были настолько теплыми и искренними, что Неджиб согласился. Ведь если он вернется, то снова погрузится в свою тоску, не правда ли?

Утром Неджиба разбудил шум – Сюрейя громко разговаривал с кем-то. Подойдя к окну, он увидел у пристани лодку и двух мужчин. Те жаловались, что из-за ночного штиля им пришлось грести веслами от самого Бебека.

Лодка была белой, с обшивкой из гладких досок, нос и корма одинаковой формы. На длинном рее висел огромный парус. Чистота лодки и паруса пришлась Неджибу по душе и, когда Сюрейя предложил ему опробовать ее, он согласился.

Ветер был легкий, однако лодка шла хорошо. Мужчины направились к крепостным укреплениям, затем повернули к Каваку. Сюрейя, желая показать свое мастерство, встал у руля.

– Интересно, выдержит ли? – озабоченно пробормотал он.

На обратном пути Сюрейя был доволен. Неджиб, оставив его торговаться с лодочниками, вернулся в дом. Суад стояла на балконе.

– Ну как? – спросила она. Неджиб похвалил лодку. – Погода не всегда такая спокойная, – заметила Суад, объясняя, что в волнующемся море на лодке не походишь.

Вернулся Сюрейя:

– Пообедаем и отправимся в Бейкоз на лодке.

Он арендовал ее до самой зимы. Теперь они увлеченно прикрепляли на нее маленький флажок. Сюрейя то и дело поглядывал на небо, радуясь усиливающемуся ветру.

После обеда, выйдя на балкон, он нашел ветер идеальным и начал уговаривать остальных отправиться сразу, нарушив прежнее решение подождать еще пару часов. Но Суад и Неджиб настаивали на том, чтобы выйти не раньше четырех, придумывая разные предлоги для задержки. В конце концов Сюрейя сдался – лодка не смогла отправиться в море раньше четырех.

– О, какая большая! – воскликнула Суад, сев в лодку.

Лодка, казавшаяся снаружи небольшой, внутри оказалась просторной и удобной. Когда лодочник поднял паруса и судно, подхваченное ветром, быстро понеслось к бую, солнце с Бююкдере стало припекать так сильно, что Суад раскрыла зонтик.

Это был маленький зонт в шахматную клетку – черно-белую с сероватым оттенком. Неджиб смотрел на него с каким-то трепетным восхищением, словно в глубине души его волновала вся эта женская утонченность – зонтик, чадра, перчатки… А потом его взгляд упал на руки Суад, державшие зонтик, – маленькие, будто птичьи, – и он замер, потрясенный их поэтической грацией.

В открытом море волны становились все выше. Лодка бесстрашно взмывала на гребни, и в глазах Суад появилось облако тревоги и какого-то страдания. Но когда они обогнули буй и, взяв курс на мыс Серви, поставили паруса по ветру, качка прекратилась.

Теперь и Суад, и Неджиб, и Сюрейя были безмерно счастливы. Их убаюкивал шум волн, омывавших борта, и монотонно-мелодичный плеск воды. Менее чем через полчаса они уже подходили к Хюнкар-Искелеси в Бейкозе.

Пока Суад и Неджиб высаживались, Сюрейя, все еще полный энтузиазма, остался помогать лодочнику. Спутники наблюдали за ним с пристани. Затем все трое направились к лугу.

Сначала ветер донес до них дыхание луга – прохладный, свежий, влажный аромат, в котором смешались запахи трав и цветов. Вскоре они увидели часть луга: издали он казался полем желтых нарциссов. Но по мере приближения стали заметны и другие цветы – красные, лиловые, белые. Сочная зелень, сквозь которую пробивалось буйство красок, колыхалась под ветром. Каждый порыв приносил новый аромат, и казалось, будто по лугу пробегают те же трепетные волны, что и по воде на Босфоре.

– Ах, как прекрасно! – восклицали они, продвигаясь все дальше.

Когда они подошли к величественным деревьям, окаймлявшим большую дорогу, перед ними во всей своей широте расстилался луг. Бескрайний, как море, колышущийся под ветром, он вызвал у них чувство безграничного восторга и изумления. Первым их ощущением была радость – радость, рожденная прекрасным изумлением.

Молодые люди шли по лугу, дрожа от желания погрузиться в эту зелень, лечь и катиться по траве. Они были опьянены щедростью весны, ее ароматами и красками. Они все шли, и перед ними открывались новые горизонты: холмы на другом берегу реки, извилистая тропинка, терявшаяся в деревьях, возвышения, выглядывающие друг из-за друга, ивы, отбрасывающие тени на берег.

Речка то шептала, то вздрагивала, то пряталась в травах, то углублялась и текла так тихо, что ее почти не было заметно. Иногда после долгого и беспрерывного кваканья лягушки вдруг воцарялась тишина, а затем раздавались их одинокие вздохи.

Среди сочной зелени луга пестрели ромашки, желтые, лиловые, красные цветы. То тут, то там они сливались в однотонные волны – то белые, то сиреневые, то золотистые. У берега, под плакучими ивами, трава блестела, словно расстеленный ковер.

– Давайте присядем, – предложил Сюрейя.

– Надо даже прилечь! – пробормотал Неджиб.

По правде говоря, он жаждал слиться с этой землей, с этими травами. Его мучило неодолимое желание – то самое, что он всегда испытывал перед лицом прекрасного, – желание исчезнуть, умереть. И сейчас это желание терзало его сильнее обычного.

Он смотрел на Суад, опирающуюся на зонтик, грациозно шагающую впереди и поддерживаемую мужем, – и его охватывала дрожь. Ему не хватало женщины, которая всегда и везде принадлежала бы ему с такой же преданностью и нежностью. Он хотел стонать, пасть и умереть от этой жажды.

Все его любовные истории были отравлены ядом. Парочка женщин, готовых когда-то отдать жизнь за один его взгляд; несколько девиц, в чьих чувствах он сомневался – то ли к его деньгам, то ли к нему самому; четыре-пять дам, валявшихся у его ног, как животные, забравших его молодость… Все это оставляло после себя лишь горечь, отвращение и презрение.

«Жениться?!» – Неджиб вспомнил четырех или пятерых замужних женщин из своего прошлого.

«Жениться!» – про себя повторил он и лишь презрительно пожал плечами.

Они дошли до каменного моста на другом конце луга, где перед ними открылась новая тропа, тоже тенистая.

– Давайте пройдем и здесь! – предложила Суад.

Это была дорога на Токат[21]. Неджиб поведал, что за ней есть огромный лес, и рассказал, что бывал здесь и раньше.

Вокруг простирались сады, наполненные щебетанием веселых зябликов. В тишине слышалась песнь ветра, касающегося листьев.

Повернув назад, они спросили у встречного прохожего о тропе на другом берегу речки и пошли указанным путем. Это была едва заметная тропинка среди холмов, окруженная молодыми ивами, рядом с которой звенел, как птичья трель, тонкий ручеек.

Отсюда открывался новый вид: величественные деревья вдоль дороги, извивающаяся змеей лента реки, все краски и волны луга, трепещущие в дремотной истоме. Чем дальше они шли, тем больше веселились, щебетали, словно птицы, но Неджиб, вопреки обыкновению, не разделял их радости. В его душе, как это часто бывало, в самый разгар веселья поднималась мрачная, гнетущая тоска.

«А я?.. Что же я?» – терзался он. Почему он всегда был таким? Он понимал, что покой и умиротворение – всего лишь иллюзия, что все его страдания порождены его же воображением и желаниями, но не мог ничего поделать с собой. Это бессилие вызывало в нем ярость.

Сначала его охватывала прекрасная мечта, стремление к чему-то высокому и чистому, готовность отдать жизнь за пустяк. Но потом это стремление разбивалось о реальность, пробуждая в нем болезненную чувствительность, превращавшую любую красоту в рану. Холодно, почти враждебно анализируя жизнь, мир, людей, свою душу и сердце, без капли поэзии, он приходил к отчаянию и унынию, понимая, насколько отвратительны его желания, смешны стремления, жалки достижения, как грязна всякая радость и покой, как бы прекрасно они ни выглядели.

«Ах, если бы я только мог стремиться к той чистой красоте, что иногда волнует мою душу! – думал он. – Если бы я, как все, видел жизнь просто, глазами, полными первозданной, чистой красоты… Если бы жизнь не исковеркала меня, не впилась в меня когтями и зубами…»

«Но все же…» – говорил он себе. Да, он знал: как бы ни нуждался он в покое и поэзии, в его душе живет столь же глубокая жажда бури, тьмы и тайны. Зная, что после периодов спокойствия ему вновь понадобятся молнии и гром, он покорно опускал голову и повторял: «Но все же…»

Сейчас, среди этого буйства природы, среди влажной, плодородной земли, трав и цветов, ароматы которых проникали в самое сердце, все его чувства обострились, и его трясло от жадного волнения. В то время, как все вокруг цвело и благоухало, перед ним шла пара перешептывавшихся влюбленных, а в глубине его души вместе с отвращением к своей жизни, омерзением к своему одиночеству, бесплодными потребностями существования без женщины клокотала мучительная жажда покоя.

Но его ум, парализующий все его стремления, уже начал работать: он думал, что даже если бы он, в отличие от Сюрейи, и построил счастливый брак, то все равно изобрел бы себе страдания, да и кто знает, какие грязные и горькие неожиданности встретились бы ему в этой жизни.

«Да кто знает, что там в вас прячется? – думал он про себя. – Какие качества в вас спят или спрятаны очень-очень глубоко?»

Ах, если бы Суад и Сюрейя, идущие впереди и изредка оборачивающиеся на звуки ударов его трости по траве, на его редкие замечания и даже веселый вид, догадались, что творится на душе у Неджиба – с каким отвращением они бы отвернулись от него! И сам он чувствовал к себе то же омерзение, и это было его главной мукой.

Его разум тут же возмущенно подсказывал: «Но ведь у каждого в жизни бывают моменты, которые другие сочли бы отвратительными!» Однако больше всего его убивало то, что он сам был для себя худшим судьей. Ничто не мучило его сильнее, чем невозможность уважать себя. В те моменты, когда он боялся самого себя, когда с дрожью и отвращением заглядывал в темные глубины своей души, он думал: «Ах, до чего же грязная загадка таится во мне!» Неджиб ощущал в себе две души: одну – чистую и светлую, другую – кровавую и оскверненную. Внутри у него без умолку звучал голос совести, называвший его «чудовищем».

Видеть вокруг зло было не так мучительно, как обнаруживать его в себе. При огромной жажде ко всему возвышенному Неджиб не мог отречься от этой скверны – что уж говорить о других? Он пытался бежать от самого себя, но невинность и пошлость, словно скованные одной цепью, вечно боролись в нем. Даже самые заурядные дурные поступки, которые другие совершали по естественному побуждению, давались ему с трудом – он мучился до, во время и особенно после того, как поступал подобным образом.

– Вы что-то притихли, – внезапно к нему обернулась Суад.

Неджиб, смущенно ища оправдание, ответил:

– Я изучал эту тропу. – А затем добавил: – Кажется, она ведет к тому холму, который мы видели по дороге… Как он называется? Сервибурну, кажется?

– Это там? – Суад указала зонтиком куда-то в сторону.

– А! Сервибурну! – воскликнул Сюрейя, стараясь вставить только что сорванный цветок в петлицу своего сюртука. – Пойдем туда? Кажется, время у нас еще есть.

Когда они поднялись на холм, то увидели, что ветер стих, а море раскинулось перед ними серебристой дремлющей гладью. По мере того как они шли, взгляду их открывались холмы, переходящие в отроги, а затем и в горы – все до единого покрытые нежным зеленым ковром. Отсюда вид простирался вплоть до Хисара и Каплыджа, между которыми, теряясь в дымке, извивалась голубая лента Босфора.

Солнце над Тарабьей было не просто ослепительно-белым, оно напоминало безграничную, бесформенную адскую печь, раскаляющую горизонт. С берега доносились мерные звуки проходящего буксира, а теплый воздух застыл в безветренной дремоте.

– О-о! – воскликнула Суад, подойдя к высокому склону.

Все последовали за ней. У мелководья она показала на каменные глыбы. Здесь, на песчаном дне цвета бутылочного стекла, морские волны серебрились и переливались. Вода была настолько прозрачной, что можно было пересчитать каждый камешек на дне. По мере удаления от берега море меняло цвет с зеленого на голубой, а за красным бакеном, ближе к противоположному берегу, оно переливалось всеми оттенками – то зеленым, то лиловым, то синим.

– Вот это точно опасный мыс! – смеясь, сказала Суад, указывая на камни у берега и скрытые под водой скалы. – Все корабли боятся этого места во время страшных босфорских штормов!

– Даже лодки? – поинтересовался Неджиб.

Сюрейя, стоявший у пристани Бююкдере и любовавшийся отражением прибрежных домов в зеркальной глади, обернулся и рассмеялся:

– Пожалуй, только лодки!.. Даже в штиль… Особенно в штиль… Взгляните-ка!..

Он широким жестом обвел горизонт, показывая на гладкое море и безветренное небо. Суад смеялась, поглядывая на Неджиба:

– Наш мореплаватель, кажется, собирается составить карту местности…

Сюрейя пожал плечами:

– Вы забываете, что лодке нужен ветер, чтобы плыть и везти нас. А теперь подумайте, как мы отправимся в путь… Ни малейшего дуновения.

Суад поджала губы:

– Вам нужно поработать веслами… Ибо всему миру известно, что если в этом деле и есть совершенно невиновные, так это Неджиб Бей и я.

Сюрейя все размышлял и никак не мог решить, что же делать.

– Отсюда на веслах дойдем до Тарабьи, а там пересядем в коляску. Лодку оставим. Пусть потихоньку плывет в Йенимахалле, – наконец сказал он.

Неджиб покачал головой. Позволит ли течение им проплыть? Нужно идти по верху, чтобы добраться до Тарабьи. А что потом?

– Наш мореплаватель позабыл про течение! – рассмеялась Суад. Она хотела выставить его идею неверной.

Сюрейя громко защищал свою мысль:

– Да ведь до Йенимахалле грести ничуть не легче!

В конце концов решили: поскольку прилив поднимает воду вдоль этого берега, они поднимутся по течению, а затем переправятся на веслах до Йенимахалле.

– Кажется, нам пора уже садиться в лодку, – помахивая зонтиком, сказала Суад, – иначе, похоже, ужинать будем прямо в море.

Потом, по пути к лодке, она взяла мужа под руку и, указывая на клочья тумана, разбросанные ветром, как тюлевые волны, спросила вполголоса:

– А ты их не боишься?

Сюрейя, довольный ее близостью и этим шепотом, рассмеялся:

– Вот и вся морская наука у женщин!.. Они только умеют создавать балласт, особенно если еще и устанут… Но другого выхода нет, Суад: жена мореплавателя должна тоже быть мореплавательницей. Иначе, пока я буду грести, ты окажешься просто лишним грузом – тебе ведь это тоже не понравится?

– Если быть мореплавательницей значит застрять без ветра, провести ночь в море, потом промокнуть под дождем и заболеть…

– Ох уж эти женщины! – рассмеялся Сюрейя. – Ты не договорила, Суад. Раз уж заговорила о будущих бедах, можно продолжать до бесконечности! Заболеть, валяться в постели, еле выкарабкаться… А потом… Как бы сказать… Сдохнуть, что ли? Не дай Аллах оказаться в ваших руках, а уж на вашем языке – и подавно!

Суад высвободила руку и, кокетливо улыбнувшись и обнажив зубы, переспросила:

– В наших руках или на нашем языке?.. В наших руках, да?! Но знаешь ли, что было бы с вами без наших рук?

Сюрейя скептически покачал головой:

– Ну-ка, расскажи?

Суад, изобразив на лице обиду, начала перечислять:

– Вы были бы дикими, как скалы на этом мысу, угрюмыми, никчемными…

– Ох уж эти выдумки! – Сюрейя залился смехом, затем вдруг серьезно спросил: – А вы? А вы-то какие?

Муж и жена снова сошлись вплотную, а Неджиб, уже не слушая их, пробормотал про себя:

«Да, ваши руки!.. Может, потому я и стал таким дикарем?»

Он задумался, покачав головой:

«Разве не ваши руки довели меня до этого состояния? Те самые прекрасные женские руки, от нежности и изящества которых хочется плакать…»

Но существуют ли руки, дарующие исцеление и жизнь, так же, как и руки, несущие разрушение?

Неджиб взглянул на Суад и подумал: «Интересно, могут ли такие возвышенные руки, как твои, исцелить эти раны?»

Если бы Сюрейя был таким же, как он, израненным жизнью, то женщина вроде Суад могла бы оказать на него целебное воздействие. Но Сюрейя – душа чистая, не тронутая тем ядом, что разъедал Неджиба даже в моменты радости и покоя.

Внезапно Суад остановилась и, продолжая разговор с мужем, подождала, пока к ним не подойдет Неджиб.

– Ради Аллаха, Неджиб Бей, – попросила она его присоединиться к их спору. – Что было бы хуже: если бы не было мужчин или если бы не было женщин?

Она задала этот вопрос и с любопытством ждала ответа.

Неджиб улыбнулся:

– Позвольте мне высказать всю свою мысль, Суад Ханым? Лучше бы не было ни тех ни других. Но раз уж и те и другие существуют, надо исходить из этого. Мнения могут разниться в зависимости от мужчины и женщины. Есть мужчины, без которых было бы плохо, но есть и женщины, без которых не было бы вообще ничего. Ни горя, ни покоя!..

Суад повернулась к Сюрейе:

– Вот видишь?

Неджиб хотел продолжить:

– Однако есть и такие женщины…

Сюрейя, смеясь, поддразнил Суад:

– Слушай дальше. Подожди продолжения.

Они продолжали спор, смеясь и перекрикивая друг друга, а Неджиб брел сзади, растерянный и подавленный. Женщины… Сомневаться во всех них…

«Ах, предательство!» – шептал он про себя.

Но сейчас глубокая, безграничная чистота во взгляде Суад, обращенном к нему, ее лицо, на котором даже его грязное воображение не могло найти изъяна, – все это заставило растаять его душу, сделало ему больно.

«Ах, этот взгляд… Значит, на свете бывают такие взгляды? Ах, если бы мне такой взгляд, такое лицо!.. Я был бы спасен!» – простонал он еле слышно.

Погружаясь в мечты, он начал представлять себе женщину своей души – ту девушку, которую он в своих фантазиях наделял всеми совершенствами, которая сделает его счастливым. Но даже в самых смелых мечтах он не мог наделить ее таким чистым, утонченным, таким светлым взглядом.

Пусть Суад не была столь совершенна, как его вымышленный идеал, но в ней было то, чего не могло достичь его воображение.

Какой же чистой, ах, какой чистой должна быть ее душа!

Он размышлял, что никогда прежде не встречал взгляда, который бы так потрясал его своей чистотой, спокойствием и добротой.

«Где же я такой увижу?» – думал он про себя.

Вспоминая всех знакомых женщин, он видел либо девиц, чья добродетель погрязла в богатстве и роскоши, либо увядших замужних дам, изможденных светской жизнью.

«Искать добродетель в грязи! Искать жемчуг там, где его заведомо нет!» – усмехался он.

Он спрашивал себя, почему такие возвышенные натуры, как Суад, сохранившие чистоту и свет благодаря преданности мужу, были редкостью и их невозможно было найти.

Но тут же его вновь стали терзать сомнения. У него была целая коллекция разрушительных теорий о нравственности и добродетели – частью почерпнутых из размышлений, частью из жизненного опыта. Он жаждал применить их на практике. Даже не веря, что такая чистота и ангельская непорочность возможны (и уж тем более – что они могут встретиться на его пути), он размышлял, как удовлетворить свою тайную тоску по этому свету и покою.

Внезапно Суад снова обернулась:

– О Всевышний, вы все еще молчите!

В этот момент у пристани показалась лодка. Сюрейя ускорил шаг, подавая знаки лодочнику, а Суад и Неджиб, следуя за ним, перебрасывались шутками, наблюдая, как он прыгает в лодку и возится с парусами и веревками.

– Напрасно, бей, напрасно! – крикнула Сюрейе Суад. – Каждый должен понести наказание… Нет иного выхода, кроме как взяться за весла!

Неджиб, помогая Суад сесть в лодку, заметил:

– При таком штиле, похоже, это придется делать всем нам.

Отвязав канаты, лодочник оттолкнулся от пристани. Парус вздулся, лодка вышла в море, но, потеряв первоначальную скорость, остановилась.

– Гребите, гребите! – смеясь, сказал Сюрейя. – А ты, Суад, берись за руль.

Сюрейя попробовал грести веслами.

– А куда же я дену зонтик? – воскликнула она, тщетно пытаясь найти место для своей вещицы.

Весла оказались такими тяжелыми, что управляться с ними было нелегко. Борясь с ними, Сюрейя проворчал:

– Радуйся, что тебе не приходится грести!

Лодка медленно продвигалась вперед.

– О, смотрите! – вдруг воскликнула Суад.

Солнце, опускаясь сквозь легкую дымку над бухтой Бююкдере, пылало, как красный кристалл. Вокруг разливался резкий запах свежего морского воздуха. Вдали море рокотало, словно пропеллер, а за кормой, по направлению к Тарабье, струилось мягкими серебристыми волнами.

Снова заскрипели весла. Сюрейя время от времени объяснял Суад, как править рулем.

– Вот так? – послушно спрашивала она.

Так они добрались до мыса Сервибурну.

– Ровно восемнадцать минут! – объявил Неджиб.

Пришлось грести еще усерднее.

– Вы же не видите закат, – сказала Суад.

Бухта Бююкдере теперь горела огненным зеркалом, словно гладкая бархатная ткань. Солнце уже опустилось над долиной с дамбами, погружаясь в клубы дыма и тьму, окутанное кровавыми облаками.

– Мы плывем по этому сиянию! – воскликнул Неджиб.

– Точнее, стоим на месте, – поправила Суад.

Они снова взялись за весла. Оттенки волн постепенно темнели, море перед ними теперь было прозрачным, как стекло.

Вдруг позади них раздался гул, похожий на шум тайфуна. Все вздрогнули. Огромный корабль, подобный чудовищу, двигался прямо на них, разрезая воду, и шум винтов напоминал грохот водопада.

Суад побледнела, руль дрогнул в ее руках.

– Клянусь, мы сейчас утонем!

Она неправильно выполняла команды Сюрейи. Тот бросился к рулю, затем они изо всех сил налегли на весла, и огромный корабль прошел всего в десяти метрах от них, оставляя за собой гул, шедший словно из-под воды и напоминавший подземные толчки.

Сюрейя, указывая на удаляющееся судно, сказал Суад:

– Ну вот! Скажи теперь, что бы было с женщинами без мужчин? Смотри…

Суад покачала головой:

– Не страшно, но в одиночку я бы на этой лодке сюда даже плыть не стала!

– А я все же прав, – добавил Неджиб. – Ни те ни другие!

До Йенимахалле плыли долго. Когда они зашли в дом, усталость и радость от ожидания этого момента слились в неописуемое чувство покоя. Ужин, которого так ждали, был принят с благодарностью.

Неджиб и Суад объединились в споре о лодке, и Сюрейя не мог им противостоять, каждый раз проигрывая.

– Сегодня нам просто не повезло с ветром, – пытался он оправдаться. – В другой раз…

– Еще раз? Ты же не считаешь нас такими глупцами? – смеялась Суад.

Сюрейя хотел сказать:

– Я же предлагал подождать до вечера! Все знают, что к закату ветер стихает.

Но Суад подняла вилку:

– Молчи!

Он рассмеялся и сдался:

– Ладно, вы правы.

После ужина разговор опять вернулся к тому же. Суад отдавала Сюрейе все права на лодку, паруса, море и ветер. Тот с благодарностью принимал ее слова, но настаивал на удовольствии от плавания в одиночку.

– Сиди лучше дома да вари молочный пудинг, – поддразнивал он Суад.

Луна в эту ночь была такой невинной, чистой и свежей, море – таким гладким, словно атлас, и вокруг воцарились тишина и восхищение. Тонкая линия месяца светилась в темно-синей глубине неба, его свет слегка мерцал, смешиваясь с темнотой. Потом небо наполнилось голубоватой дымкой.

Они долго молчали, глядя вдаль на окутанные этой дымкой печальные холмы, которые были похожи на влюбленных. Лунный свет, пробиваясь сквозь тень крыши на балкон, был тусклым, словно последний вздох. Они видели друг друга и казались друг другу тенями.

Сюрейя растянулся в шезлонге, устремив взгляд в одну точку, и о чем-то думал. Суад стояла на балконе, опершись о колонну, и смотрела вдаль. Неджиб, опьяненный дыханием этой теплой ночи, отрешился от всех сегодняшних размышлений и в конечном итоге пришел к решению – он тонул в глубокой тоске по такой женщине, как Суад.

– Ты спишь? – вдруг услышал шепот Неджиб и вздрогнул. Подняв голову в ответ на обращение Суад, он увидел, что она наклонилась к креслу мужа и обращалась к нему. В этих словах была такая всеобъемлющая теплота, такая тайная гармония, дрожащая от радостных воспоминаний, которая показывала всю глубину супружеской близости и уюта.

Теперь он понял счастье обращения на «ты» между мужем и женой. Когда Неджиб подумал, что Суад обращается к нему, жар ее голоса словно растопил его. Теперь же, осознав, что эти слова предназначались другому, он почувствовал горечь и отчаяние. Ах, если бы он мог найти женщину, которая говорила бы ему «ты» таким голосом, с таким взглядом…

Взявшись под руки в темноте, Сюрейя и Суад попросили у него разрешения удалиться:

– С твоего позволения.

Оставшись в одиночестве, он поднялся, подошел к краю балкона и повторил про себя: «Да, если бы я только мог найти этот взгляд, этот голос, эту женщину!»

Белая полоса тумана медленно ползла вдоль берега. Море под серебряной полосой лунного света было темным, диким и безмолвным. В этой тишине, в этом мраке, сквозь тусклую белизну тумана, над серебристой полосой вдали раздавался мрачный звук – жалобный крик филина, монотонный, словно стонущий.

Внезапно Неджиб почувствовал такую гармонию с этим одиноким голосом, с его внутренним стоном, что долго слушал его. «Да, точно как я! – сказал он. – Если бы все мои страдания обрели голос, без сомнения, он был бы таким же диким, таким же человечным, таким же несчастным, таким же печальным и мрачным».

И снова нужно было ложиться, снова идти в свою одинокую комнату и пытаться уснуть. Эта жизнь текла с убийственной медлительностью, как бывает с теми, кто ждет казни. И как у них в душе внезапно появляются трепещущие надежды, которые тут же умирают, распластавшись по земле, так и в нем самом трепетало губительное желание – желание женщины, жажда обладания той женщиной с тем голосом и тем взглядом. Оно билось, пульсировало в нем и в конце концов опустошало его.

Суад время от времени отрывалась от шитья, поднимала глаза и рассеянно смотрела на море с зелеными гребнями пены, по которому скользила лодка под белым парусом. Она была одна, погружена в свои мысли, занята работой. Ее сердце не переставало трепетать, побуждая бросить шитье и следить взглядом за лодкой. Несмотря на уверения Сюрейи, ее не покидал страх, что при сильном ветре лодка может перевернуться.

С тех пор как появилась эта лодка, Сюрейя каждый раз, когда поднимался ветер, даже самый легкий, не упускал возможности выйти в море. Он сразу же выбегал на балкон и звал лодочника. Этот зов стал для Суад настоящим кошмаром, безжалостно разрушавшим ее спокойную жизнь. Сначала она хотела сопровождать мужа, но от моря ей делалось дурно, и несколько дней она лежала в изнеможении. Теперь же она оставалась на берегу, следя за его прогулками с тысячей тревог на сердце.

Чтобы обмануть себя, она бралась за шитье, но из-за рассеянности часто делала ошибки и потом вынуждена была распарывать швы. Сюрейя всячески уговаривал супругу плыть с ним. Поначалу, поверив, что первые приступы дурноты прошли, и не желая его огорчать, она соглашалась. Но с каждым разом головокружение усиливалось, и в конце концов это стало невозможным. Даже в хорошую погоду при одной мысли о море к ее горлу подступала тошнота.

Если бы не страх перед стихией, она была бы рада, что Сюрейя отправляется один. Ее беспокоило то, что ему может быть скучно. С тех пор, как она начала замечать, что не сможет заполнить его жизнь только тихим покоем, она соглашалась на все, лишь бы он развлекался, скрывая при этом в глубине своей души маленькую, ноющую ранку, и терпеливо молчала.

Когда они только приехали сюда, разговоров о лодке еще не было, все было ново и увлекательно, они чувствовали облегчение. Но с каждым днем этот блеск новой жизни тускнел, радость нового существования менялась, с каждым днем все больше угасая. Порой ей казалось, что в конце этого пути зияет бездонная темная пропасть, и тогда ее охватывал страх, она дрожала, ее охватывал озноб, и она впадала в уныние.

Взгляд ее был рассеян, шитье лежало на коленях. «Всевышний, что же мне делать, что делать?» – думала Суад, разрываясь от этих мыслей. Хотя она и не могла точно представить, что случится, ощущение этой пропасти пугало ее. Этот страх представлялся ей только как жизнь без Сюрейи.

Молодая женщина снова подняла голову и долго всматривалась в море, ища взглядом лодку. И когда наконец увидела ее там, среди волн, покрытую пеной, накренившуюся набок, с красным флагом, трепещущим на ветру, ее сердце снова замерло.

Она не могла жаловаться Сюрейе, не хотела его останавливать. Если бы он только понял… Ах, если бы он понял, какие муки и тоска таились в сердце Суад, и поступал бы соответственно…

Она боялась, что, если Сюрейя останется дома, ему станет еще скучнее, и потому не решалась ничего сказать – боялась огорчить мужа, вызвать его гнев. Но разве однажды он не устанет и от этой лодки? Разве она сама не наскучит ему? И что тогда?

Снова эта рана, эта маленькая рана… Суад застонала. Ах, почему он не мог довольствоваться лишь ей одной? Почему она не могла заставить его забыть обо всем? Разве справедливо то, что мужское сердце требует больше, чем женское?

Мысли о том, что, кроме молчания и терпения, ничего не остается, и осознание того, как тяжелы эти молчание и терпение, мучили ее. Раньше Сюрейю не требовалось просить о чем-то – теперь же, с каждым днем все больше шутя, он мог пойти против любого ее желания, делая даже то, чего она не хотела. Эти шутки, сохраняя видимость легкости, лишали ситуацию серьезности. Как бы то ни было, просьбы Суад не исполнялись, а делалось все вопреки ее желаниям.

А ведь для нее даже читать в глазах Сюрейи его еще не высказанные желания было радостью, почти блаженством. Порой она пыталась убедить себя, что считать себя страдающей и имеющей право на жалобы – несправедливо. Но череда мелких событий, следующих одно за другим, неизбежно приводила к тому, что молодая женщина снова чувствовала себя несчастной, и эти ее убеждения рассыпались в прах.

Иногда она замечала в себе обиду на мужа, но потом, когда эта накопившаяся обида растворялась в мгновении его искренности или ласки, она признавалась себе, что сердится не на мелкие несправедливости, а на то, что он ее не приласкал.

– Неджиб Бей пришел! – крикнула служанка.

Эти внезапно прозвучавшие слова обрадовали охваченную тревогой, одинокую Суад. Она так измучилась, что его неожиданный визит стал для нее настоящей отрадой.

– Ах, как хорошо, что вы приехали, ей-богу! – воскликнула она.

Неджиб, стоя с пачкой бумаг в руках, спросил о Сюрейе. Суад махнула рукой в сторону моря.

– Ради Аллаха, неужели эта лодка еще не развалилась? – пошутил Неджиб.

– Что вы такое говорите?! – Суад даже схватилась за сердце.

Неджиб, смеясь, поспешил поправиться:

– Нет-нет, я просто… вдруг ночью шторм поднимется и…

– Позовем его? – спросила Суад и вышла на балкон и, держа в руках рубашку, которую шила, начала размахивать ею, пытаясь привлечь внимание лодки, проплывавшей вдали.

Неджиб поинтересовался:

– Как вы думаете, он видит?

Суад молчала, довольная тем, что нашла предлог позвать домой Сюрейю, и благодарная Неджибу за эту возможность. Она то останавливалась, то снова принималась размахивать рубашкой.

Внезапно на лодке заметили движение. Парус развернулся, и лодка начала приближаться к мысу.

– Ну вот, он плывет сюда! – воскликнула Суад.

Неджиб махал своими бумагами, стараясь привлечь внимание. В ожидании Сюрейи они присели, и Неджиб спросил, почему она не поехала с мужем.

Суад слегка покраснела от этого вопроса и, стыдясь от того, что Неджибу может показаться странным, что Сюрейя оставил ее в таком состоянии одну, ответила:

– У меня были дела. – А затем, еще более смущенная своей ложью, добавила: – И меня укачивает…

Чтобы скрыть румянец, она поспешила спросить:

– А это что? – указывая на бумаги.

Неджиб протянул их ей:

– Это для вас.

Пока Суад разворачивала сверток, Неджиб стоял и смотрел на нее, думая о том, как торопился привезти эти ноты. Дважды он забывал их, но на этот раз твердо решил их доставить. Утром он уже направлялся к Босфору, но, вспомнив о нотах на пароме, вынужден был вернуться. Поднялся снова в Бейоглу, забрал их и задержался до полудня, чтобы поесть.

– О-о, это же ноты! – радостно воскликнула Суад.

Неджиб объяснил, что принес их, памятуя о ее жалобах на нехватку нот. Суад, в восторге, перебирала их одну за другой, читая названия:

– «Отелло»!.. «Манон Леско»!.. «Эрнани»!.. «Лукреция Борджиа»!.. «Сафо»!.. «Ромео и Джульетта»!.. О Всевышний, как сложно! Как же все это сложно! Я никогда не смогу это сыграть!.. Это совершенно невозможно!

Затем она развернула еще несколько:

– О, эти у нас уже есть!.. «Травиата», «Фауст», «Кармен», «Маскотта», «Риголетто»… Это тоже есть! «Сила судьбы»…

Неджиб пояснил, что привез эти экземпляры потому, что те, что есть, сильно потрепаны.

Суад была так счастлива и благодарна, что Неджиб тоже радовался. В конце концов она поблагодарила его:

– Ну, теперь вам обеспечена долгая головная боль!

– Я как раз хотел попросить об этом, – пошутил он.

Снизу донесся голос Сюрейи. Они подошли к краю балкона и увидели его в лодке – небрежно одетым, с загоревшим лицом. Он помахал феской:

– Ну здравствуй! Где ты пропадал целую неделю, а? Давай-ка с тобой прогуляемся!

После просьбы Неджиба отложить прогулку на другой день Сюрейя поднялся наверх.

– Опять скажешь «в другой раз» и сбежишь завтра! – сказал недовольно Сюрейя. – Дело известное, мы с Суад уже договорились. Ключ от калитки у нас.

Неджиб рассмеялся:

– Ты здорово загорел, пока я тебя не видел.

Суад с упреком заметила:

– Да он уже неделю не вылезает из этой лодки! Я бы тоже могла загореть, если бы не… Мои легкие, кажется, готовы были выпрыгнуть наружу! Когда лодка так глухо бьется о волны… Но не думайте, что оставаться здесь спокойнее – до самого вечера тысяча тревог, тысяча волнений…

Сюрейя швырнул феску в сторону:

– Ну вот, Неджиб! Ты знаешь, женщины вечно волнуются, вечно в тревоге, вечно с расшатанными нервами, с головной болью. – Затем, пожимая ему руку, добавил: – Ну, добро пожаловать! Что нового? Чем занимался всю неделю, где бывал?

Неджиб начал рассказывать о своих делах с прошлой субботы:

– Сначала самое важное, – начал он и рассказал о том, как съездил на виноградники. На одну ночь он съездил в эту каменоломню. Хаджер очень интересовалась и много расспрашивала, даже хотела приехать на несколько дней. Но у Фатина сейчас столько работы – он занят даже по ночам своими большими бухгалтерскими книгами, которые привез…

Сюрейя рассмеялся:

– Он специально так загружает себя, чтобы и мысли не было уехать! – А затем спросил: – А почему же матушка не приезжает?

Суад, занимавшаяся разбором нот во время его рассказа, вдруг подняла голову:

– Да, да, ханым-эфенди собиралась приехать, она обещала.

Но они все прекрасно знали, что от бей-эфенди не так-то легко отвязаться. Как настоящий восточный муж, он не желал жертвовать ни часом своего комфорта ради чьих-то желаний, поэтому ханым-эфенди не могла выбраться даже на пару дней. Она передавала, что очень хочет приехать, но никак не получается; более того, она спрашивала: «Почему же они сами не приедут?» Хаджер заметила на это: «Они приедут зимой, зачем же сейчас им приезжать?»

Сюрейя, слушая это, вдруг вспыхнул:

– Зимой? Нашли дураков. – А затем обратился к Неджибу: – Мы ведь и зимой здесь останемся, правда, Неджиб? Как думаешь, получится?

Неджиб полностью поддерживал эту идею – зимой эти места, совершенно опустев, становятся такими приятными… Повернув голову к Сюрейе, он добавил:

– Разве что может стать скучновато… Книги, книги, книги… Нужно выписать все газеты мира… За неделю не успеешь прочитать то, что накопилось за предыдущую… Ну а если еще и погода хорошая…

Сюрейя именно поэтому и хотел остаться. Когда погода хорошая, можно исследовать все окрестные леса и рощи, куда летом из-за жары и пыли не добраться. И рыбалка есть, да и кто знает, какие еще сюрпризы его тут ждут.

Потом он спросил о Фатине:

– Ну и что он поделывает? Что говорит?

Тот, оказывается, тоже интересовался Сюрейей и даже спросил у Неджиба: «На сколько там долгов у них набралось?»

Фатину казалось странным брать деньги в долг летом, чтобы потом зимой в Стамбуле их выплачивать. Потом, подтянув брюки в своей обычной манере, добавил: «Это у него по молодости… Что тут поделаешь?»

Сюрейя, забирая ноты из рук Суад, пробормотал:

– Вот лентяй… Так и дождутся они нас зимой. Мы что, дураки, чтобы зиму там проводить?

Сюрейя стал рассеянно перебирать ноты, затем без интереса отложил их в сторону:

– Какие еще новости? Как ты проводил время?

– Как обычно, – равнодушно ответил Неджиб.

Но он лгал. Хотя за последнюю неделю он много где побывал, но никогда еще не чувствовал он такой тоски. Сначала Неджиб отправился в Бейоглу, но там был не сезон, и он перебрался на Бююкада. Три ночи он провел в отеле.

Отель был переполнен изысканной публикой. Сначала толпа его даже развлекала. Он встретился с парой дальних знакомых, завел новых приятелей и на какое-то время подумал, что сможет остаться там надолго.

Сначала Неджиба забавляли групповые прогулки, походы к Христосову холму и монастырю и прогулки к бухте Низам. Он приятно проводил время с тремя дочерьми из одной семьи художников. Но потом внезапно вернулся.

Его снова охватило отвращение к этой жизни. Общаясь со всеми, гуляя, в молчании он ощущал, как все его сердечные чувства чернеют от напыщенности и стремления к преувеличению, вызывая отвращение и к другим, и к себе. Казалось, все приберегали свою искренность для другого времени, надевая здесь особые маски. Разговаривая с кем-то, слушая чьи-то откровения, он видел, как все – слова, манеры, даже голос – было фальшивым, подстроенным под момент, и это рождало в Неджибе ненависть. Поэтому вскоре, отужинав, он сразу стал уходить на балкон.

Внутри у него было постоянное смятение, дрожь волнения в душе – тоска по тому взгляду, по тому голосу, и казалось, будто он ненавидит, что женщины вокруг него совершенно равнодушны к таким вещам.

Среди всей этой грусти и тоски Неджиб вдруг чувствовал радость, беспричинно нахлынувшее веселье и, размышляя об этом, не находил причины. Ему было любопытно, он искал эту причину. В его жизни не было ничего, что могло бы его осчастливить. И вдруг он видел Босфор: да, только там, только отправившись туда, он чувствовал, что тоска уйдет. Но молодой мужчина считал такое волнение чрезмерным и хотел найти другую причину. Вероятно, он просто страстно желал оказаться в том месте. Его туманные и открытые горизонты, небо, полное звезд и волнения, прозрачные зеленые воды… Он хотел всего этого, особенно той душевной жизни, чистой и целомудренной, что была только там.

В субботу они отпустили Неджиба только после обеда, сказав, что ждут его на неделе. Он признавал, что поступить, как они сказали, было бы невежливо. И это породило в нем противоречие: его душа жаждала того места, но учтивость мешала ему. Эта борьба длилась целую неделю.

«Поеду в четверг», – решил Неджиб и после этого стал жить в странном нетерпеливом ожидании этого дня. Теперь его беспокойство прошло, оставалось только ждать. Он удивлялся, что уже не чувствует прежней неловкости, и, хотя не углублялся в размышления, все же бормотал себе: «Странно, как это странно…»

Он не смог остаться на острове до четверга; перебрался туда в воскресенье, а во вторник уже уехал. Он хотел подняться на виноградники, чтобы передать весточку. Но там ему стало еще тоскливее – от прежнего веселья не осталось и следа. Раньше, заезжая туда пару раз в год, он не скучал и прекрасно проводил время; на этот же раз за полтора дня он совершенно извелся. До вечера он зевал без конца, едва не умирая от скуки.

Хаджер пристально смотрела на него явно обиженным взглядом, словно спрашивая: «Ну что, теперь будешь часто бывать у нас, да?» – и в ее глазах читалось такое огорчение, что Неджиб содрогнулся, уловив в этом недобрый смысл.

Ханым-эфенди, как всегда, тихо улыбалась, сохраняя прежний облик заботы и готовности всем помочь. Она долго расспрашивала о сыне и невестке, жалуясь, что не может их навестить: «А им надо бы хоть изредка приезжать, не так ли?»

Неджиб с трудом дотянул на виноградниках до четверга и уехал рано утром первым же поездом; однако добраться до Босфора за нотами смог только после полудня. Исказив эту деталь в свою пользу и немного приукрасив рассказ о жизни на острове, он замолчал, после чего Сюрейя воскликнул:

– Ну что, пойдем куда-нибудь! Разве мы не собирались гулять?

На этот раз Неджиб провел целую неделю в Пазарбаши. По утрам, не в силах противостоять настойчивости Сюрейи, он сопровождал его на яхте. Страсть Сюрейи к парусам достигла такой степени, что заставляла его пренебрегать всем остальным. Июньские бризы доставляли им огромное удовольствие; каждую ночь наблюдение за погодой и попытки Сюрейи угадать завтрашний ветер вызывали улыбки у Неджиба и Суад.

Штиль приводил Сюрейю в бешенство, и он целыми днями нервно следил за направлением ветра; дважды они застряли на полпути и ужинали только в семь вечера. Сюрейя лишь пожимал плечами, оправдываясь: «Что поделаешь, у каждого удовольствия есть своя цена!»

Однажды Суад отправилась с ними, но в другие дни лодка уходила слишком рано, и она не могла бросить дела. Неджиб удивлялся, почему Сюрейя не мог подождать еще час, когда Суад освободится.

Когда они возвращались, то обычно заставали Суад за шитьем, а ужин уже был готов. После еды, выйдя на балкон, Сюрейя выдерживал от силы полчаса, а затем подавал знак лодочнику. Суад и Неджиб пытались удержать его, но безуспешно… Лишь однажды им с огромным трудом удалось оставить его дома, но тот день прошел в сплошных вздохах о парусах, что утомило и их самих.

– Я же не вмешиваюсь в ваши занятия пианино, так оставьте и меня в покое, – говорил Сюрейя.

Когда он уходил, Суад и Неджиб либо разговаривали, наблюдая за лодкой вдали, либо занимались музыкой. В эти июньские утра, начиная с разговоров о лодке и переходя на другие темы, Неджиб все больше восхищался рассудительностью Суад, ее красотой, ее кротким и спокойным нравом.

Пианино стало для них обоих большим развлечением. Суад разучивала по утрам ноты, привезенные Неджибом, а вечером играла для него. Порой, когда у нее не получалось исполнить выученное в его присутствии, она сердилась: «Я два утра потратила на это ради вас!»

Было одно попурри из «Маскарада», которым Неджиб заслушивался.

– Я готов слушать это целый год! – смеялся он. Некоторые мелодии поначалу им не нравились, но потом доставляли глубокое наслаждение. Так было с «Чистой, как ангел» из «Травиаты», «О, мое горе, да смилуется над тобой небо!» из «Аиды» и «Прощай, уже поздно» из «Фауста».

Но больше всего их завораживала «Манон Леско». Финал третьего акта – «Да, я безумец; смотри, как я плачу…», – они повторяли снова и снова. «Ах, Манон!» – пел Неджиб, а пианино, тихо стеная, помогало им забыть обо всем на свете.

Затем шли веселые мелодии: вступление к «Травиате», марш из «Кармен», начало четвертого акта приводили Неджиба в восторг.

– Ах, «Сельская честь»[22], – вздыхал он. Но Суад легко давались лишь песнь вина и ария Лолы; когда же она бралась за крупные партии – «Сицилиану», «Интермеццо» или «Молитву», – ее пальцы путались, и она, откладывая ноты, бормотала:

– Тут нужен месяц упражнений…

Зато более легкие вещи она играла одну за другой. Верди был их любимым композитором. Оба слушали его произведения с благоговением. Теперь им полюбился и Пуччини, но Суад, смеясь, признавалась, что в этом году даже не притронулась к «Манон Леско»:

– Я ни на что и не надеялась, – говорила она.

И Суад принялась рассказывать, откуда взялась эта страсть к музыке: как ее отец, уже после сорока, вернувшись из поездки по Европе, внезапно увлекся виолончелью, запретил дочери уд и канун[23] и заставил ее учиться игре на фортепиано.

А пока от порывов ветра на окнах развевались занавески, в комнате царило теплое, сокровенное уютное сияние солнца – и в этой тишине, в этом блаженстве, опьяненный музыкой, Неджиб забывал себя, весь мир, все на свете. Возвращение Сюрейи служило для них сигналом: они тут же собирались и уходили гулять.

– Няня, идем с нами! – смеялась Суад, но няня Бехидже предпочитала оставаться на ялы.

– Идите, идите, детки, да хранит вас Аллах! – провожала она их.

Теперь это стало почти что традицией – каждый вечер они отправлялись гулять по дороге на Кавак. Порой, пройдя мимо караульного поста, они заходили в маленький сад. Сюрейя всякий раз с улыбкой читал вывеску у входа: «Сад утонченных красот». Для Неджиба это было самое прекрасное место на Босфоре – настолько, что все остальные он просто забывал. Здесь взору открывалось такое безбрежное пространство, что представить себе что-либо величественнее было невозможно. Море расстилалось у их ног, сверкая всеми оттенками негодующей лазури, а горизонт, сливаясь с чередой холмов, убегающих друг за другом, таял в голубоватой дымке.

Неджиб удивлялся сам себе и, не находя иного объяснения, говорил: «Просто таково мое восприятие!» – ведь после долгой жизни в суете потребность в тишине была совершенно естественной. Всю прошлую зиму он, словно жалкий комок пыли, кружил в вихре Бейоглу, пока не оборвалась его мучительная связь. Теперь его душа и тело жаждали покоя и надежды. А эта искренность, эта непринужденная близость, эта чистота и тишина, этот ангельский покой, заставлявший забыть о низости человеческой натуры, – все это очищало его от скверны. Казалось, он наконец исцелился от затяжной нравственной болезни, вышел из нее обновленным.

Прежние выводы, к которым он пришел, все больше отдаляясь от людей после горького опыта, теперь казались ему жестокими и поспешными. Он признавал, что нет ничего глупее того, чтобы выносить категоричные суждения о таких вещах, корил себя за несправедливость и в душе просил прощения у всех женщин, подобных Суад, – этих возвышенных существ. Взгляд Суад, наполненный такой чистотой и безмятежностью, трогал его до слез. Во всем ее облике – в чертах лица, в очертаниях губ, в ясном взгляде – он видел сияние непорочности и, привыкший разбираться в подобных вещах, ценил это по достоинству.

– Неужели все такие же, как я? – смеялся Неджиб про себя над теми, кто мнил себя знатоками жизни. – Все дело в ошибке обобщения! – твердил он. – Взглянуть на мир узко и сделать выводы… Вот оно, преступление! О, пусть все простят меня.

Потом, думая, что сам же и расплачивается за это, он всем сердцем, с великой жаждой молил, чтобы настал наконец час счастья. Главным было найти женщину, подобную ей. Молодой мужчина колебался: «Возможно ли это? Есть ли та женщина, что своими гладкими, как шелк, руками залечит его сомнения, еще не зажившие раны, окружит его честной и спокойной жизнью, окутает ароматами благополучия?»

Неджиб был поглощен этими мыслями каждый раз во время их прогулок. Однажды вечером, возвращаясь из Бююкдере, он вздрогнул, когда Сюрейя между делом сказал:

– Да, друг мой, тебе пора жениться!

Неджиб рассмеялся. Еще три месяца назад яростно отвергавший саму мысль о браке, теперь он, как шестнадцатилетний школяр, серьезно обдумывал ее – и это рассмешило его. Но мысль обмануться, ошибиться пугала его до глубины души.

Воображая себе женщину вроде Суад, Неджиб то и дело видел перед глазами бесконечную вереницу замужних дам – и в такие моменты на мгновение вновь становился прежним Неджибом, лишь презрительно пожимающим плечами.

Как-то раз, сделав вид, что обижен на Сюрейю, ушедшего без него, потому что сам он не смог проснуться рано утром, Неджиб на самом деле с удовольствием растянулся в солнечных бликах комнаты – рядом с няней Бехидже, курившей сигарету, – и наблюдал, как Суад, сидя напротив, занимается шитьем. Эта семейная идиллия вызывала у него все большую симпатию. Суад, время от времени роняя небрежные фразы, то и дело отрывалась от работы, вскидывала голову и рассеянным взглядом искала на воде лодку. На ней была тонкая льняная блуза в полоску, а волосы, почти каштанового цвета, вздымались над ее головой, словно легкое облако. Зрелище было столь прекрасным, что он мысленно заключил: «Несомненно, шитье делает женщин прекраснее», – но тут же, услышав в себе голос прежнего Неджиба, добавил: «Но и заставляет задуматься!»

Да, Суад действительно казалась рассеянной, однако всякий раз, когда ее взгляд, полный беспокойства, находил на воде лодку, в глазах ее появлялось такое умиротворение, что догадаться о причине ее задумчивости было нетрудно.

«Ах, как же она любит!» – подумал он, и сердце его сжалось. Ведь даже будь у него такая жена – мог ли бы он быть уверен, что сумеет заслужить любовь, подобную той, что Суад дарила Сюрейе?

И вот, улучив момент, он заговорил с ней, излив все свои мысли о браке. Ему страстно хотелось рассказать ей о том, каким спасением, каким источником душевных сил стала она для него, сказать: «Я женюсь – но найдите мне такую, как вы!» Однако слова застревали у него в горле. Молодой мужчина не видел в этом признании ничего предосудительного, но так и не мог решиться высказать их вслух.

Няня не была помехой – та, казалось, даже не понимала, о чем идет речь; да и скрывать от нее что-либо не имело смысла. И потому, долго и витиевато рассуждая о том, как Суад изменила его, как стала для него оазисом надежды среди пустыни его жизни, он так и не решался перейти к главному.

Суад слушала его спокойно, иногда посмеиваясь над его прежними нелестными мнениями о женщинах:

– Ох, да все совсем не так! Как же вы обманулись!

Она знала многих девушек, каждая из которых, по ее мнению, могла бы ему понравиться.

И когда Суад наконец спросила: «Ну, скажите же, какую невесту вы ищете?» – он замер.

Пожав плечами, он пробормотал:

– Да какую угодно… Главное – чтобы у нее был подходящий характер.

Тогда Суад снова задала вопрос, ей были нужны подробности. Она все спрашивала и спрашивала, пока Неджиб наконец не сказал:

– Пусть будет такая, как вы! – И тут же покраснел, даже сам не зная почему.

Всегда спокойное лицо Суад слегка зарделось, и она, помолчав, подняла глаза:

– Благодарю вас… Но оставьте комплименты для другого раза.

Он обрадовался, что самое трудное уже сказано, и признался, что боится жениться именно потому, что не надеется встретить женщину, подобную ей. По мере его слов смущение Суад рассеивалось.

– Но ведь их так много! – восклицала она. – Вы просто не видели… Да и не могли увидеть. Вы растрачиваете свою способность любить – а сколько их вокруг… сколько их!..

Она печально качала головой, повторяя:

– Сколько их!..

Да, «сколько» – но Неджиб видел их всех и понял: жить стоит лишь с такой, как Суад. Он снисходительно относился к ее поверхностным, по его мнению, суждениям о женщинах, считал их даже неким ее украшением – ведь она сама была женщиной.

«Она не знает зла, не ведает грязи…» – думал он.

Вскоре он понял, что Суад восприняла сказанное им слово «характер» как «изящество» или «красота». Тогда он принялся объяснять – долго, обстоятельно, подбирая примеры, страдая от недостатка слов. Он говорил о том, что называл «ангельской природой»: о том, как кротость, терпение, нежность, тихая улыбка делают женщину достойной обожания.

– Так вы можете полюбить женщину за терпение и стойкость? – спросила Суад.

Неджиб снова пустился в объяснения: как это украшает женственность, как молчаливая улыбка исцеляет усталые, израненные мужские сердца.

Суад отложила шитье, подперла голову рукой и слушала. «Если бы и Сюрейя так думал…» – мелькнуло у нее в голове, но вслух она не проронила ни слова.

Когда Неджиб закончил, она лишь рассмеялась:

– Вряд ли это важнее обеда!

Неджиб так и не понял, что она на самом деле думала обо всем этом.

Прозрение пришло за столом. Разговор невольно возобновился в присутствии Сюрейи. Суад завела речь о женитьбе:

– Для него это трудно.

– Почему? – спросил Сюрейя.

Неджиб на мгновение покраснел, представив, как она скажет: «Он ищет такую, как я». Но Суад лишь слегка запнулась:

– Он… просто слишком разборчив.

Эти слова заставили его сердце трепетать. Он был бесконечно рад, что она утаила правду, – и эта радость наполнила всю его душу. Мысль об их общей тайне волновала его, он возвращался к ней снова и снова.

Однако через два дня случилось нечто такое, что нарушило весь его душевный покой.

В тот день после полудня они втроем отправились в сад – стояла та самая пора, когда бухты и заливы Босфора окутываются дымкой, а море, утомленное зноем, лениво раскидывается у берегов. Они надеялись, что в саду, среди деревьев, смогут укрыться от палящего солнца и глотнуть немного свежего воздуха.

Пока они шли по аллее, навстречу им попался молодой человек. Юноша, казалось, слегка смутился, оказавшись под пристальными взглядами трех незнакомцев, один из которых, к тому же, был дамой, в таком безлюдном месте. Он был красив и строен. Когда он прошел мимо, Сюрейя спросил:

– Ты знаешь, кто это, Суад?

Неджибу казалось, что он уже видел этого юношу несколько раз – то там, то здесь их пути случайно пересекались. Он даже вспомнил, как намедни заметил его, когда тот высаживался с лодки на пристань у соседнего ялы. А однажды на пароходе этот молодой человек привлек его внимание тем, как пристально разглядывал ялы, когда судно, отойдя от Йенимахалле, поворачивало в сторону Пазарбаши.

Пока Неджиб размышлял об этом, Суад ответила на вопрос Сюрейи:

– Не знаю.

Но Неджибу, который все искал причину того, что этот юноша каждый день так или иначе встречался ему на пути, вдруг показалось, что перед тем, как ответить, Суад на мгновение замешкалась.

И этого оказалось достаточно. В одно мгновение в нем пробудился прежний Неджиб – подозрительный, вспыльчивый, мрачный. Он столько раз сталкивался с женским коварством, столько раз сам презирал тех, кого обманывал, что теперь в его сердце заползла змея. Если бы на месте Суад была любая другая женщина, он бы уже заподозрил неладное. Но даже с ней – из-за своей привычки ко всему относиться с недоверием – он не мог удержаться от мысли: «А вдруг…»

Вопрос Сюрейи, смущение юноши, легкая запинка с намеком на тайну в голосе Суад, ее улыбка, промелькнувшая на губах… Все это разжигало в нем подозрения, впрыскивая яд в самое сердце.

«Я просто глупец, безумец! – говорил он себе. – Здесь нет никакой связи, никаких оснований для таких предположений».

Неджиб попытался отогнать эти мысли, испытывая отвращение к самому себе:

«Но это невозможно, совершенно невозможно!»

Он уже привык выискивать малейшие поводы для страданий, возведя это почти в степень наслаждения. И теперь его ум принялся выстраивать предположения, словно они имели под собой почву.

Сначала это были робкие намеки, ласковые уговоры, попытки выведать правду – а потом, против его воли, рождался целый поток вопросов. Чем больше он вникал в это, тем неизбежнее становились сомнения.

И как только сомнения появлялись, молодой мужчина тут же начинал мучительно страдать от этой, казалось бы, маловероятной догадки. Вероятность того, что Суад любит другого, ее кажущаяся невинность и чистота – все это впивалось в него своими отравленными когтями, обжигая, как огонь.

«А если… О Всевышний, а если это правда?»

И чем реальнее казалась ему эта вероятность, тем дальше он отдалялся от доверия к Суад – даже не осознавая этого.

Неджиб всматривался в ее глаза, губы, пытаясь убедить себя: «Нет, эти глаза не могут лгать, эти губы не способны на грязную измену». Он напрягал память, воскрешая образ того ангела, которому столько времени поклонялся. «С другими такое возможно, но с ней – никогда!» – твердил он себе.

Мысленно восстанавливая ее повседневную жизнь, он доказывал себе несостоятельность своих подозрений. Но коварные вопросы, словно змеи, вновь заползали в его сознание, разворачиваясь в бесконечную цепь мучительных догадок.

«А что, если она такая же, как все? – шептал внутренний голос. – Разве можно когда-либо до конца понять женщину? Что мешает ей быть такой же?»

Даже если нет явных доказательств, разве не известно всем, какими дьявольскими способностями обладают женщины для сокрытия своих измен? Нужна ли им причина? Да разве можно быть настолько наивным, чтобы искать причину женского коварства? Для них это естественная потребность – обманывать, наносить удар в спину, разве это не их вторая натура?

«О Аллах, – стонал он, – каким же взглядом они смотрят на тех, кого обманывают своей грязной игрой? На тех, кто верил в чистоту их душ?»

Неджибу требовались ответы, и чем больше он их искал, тем больше находил в поведении Суад намеков, подтверждающих его худшие опасения. Иррациональная женская природа, эта вечная загадка, толкала его на путь болезненных фантазий. Он начинал выстраивать целые сценарии возможных событий.

«А что, если это правда? – Этот вопрос сжигал его изнутри. – Что, если этот юноша появлялся не случайно? Что, если даже сегодняшняя прогулка – ее умысел?»

Эта мысль разрывала его сердце.

«Неужели все они такие? Все без исключения? Неужели и она способна на такое? Неужели она способна обмануть?»

Слово «женщина» долгое время означало для него лишь нечто нелепое, коварное, легкомысленное. И теперь, когда он вновь придавал этому слову прежний смысл, мысль применить его к Суад – той самой Суад, чьей чистоте он так долго поклонялся, – причиняла ему невыносимую боль.

«Возможно ли, Суад? Ты… и ты способна на такое? Неужели и ты – порочна, о Аллах, и ты, Суад?» – хотел кричать он. Но при этом молодой мужчина не мог найти ни единого довода, чтобы опровергнуть свои подозрения, и это ранило его еще сильнее.

Как же горько! Мысль о том, что и эта прекрасная, чистая душа может пасть жертвой низменных страстей, запятнать себя… О, как же это несправедливо! Почему так устроен мир?!

Чем больше он размышлял о том, как трудно найти женщину, ради чистоты и чести которой стоило бы отдать жизнь, тем глубже сжималось его сердце от щемящей тоски.

Потом он смотрел на Сюрейю – беззаботного, ничего не подозревающего – и шептал: «Бедный Сюрейя!»

Все рушилось. Все, что он так долго боготворил, – счастливое гнездышко этой семьи, оплот непорочности – теперь казалось ему обманом, миражом. Да существовало ли оно вообще? Было ли в мире настоящее семейное счастье, чистота? Нет, его нигде не было. И он, дурак, зная это, все же поверил, что здесь – исключение. Вот ему и урок!

Но даже этот урок не пойдет ему впрок. О нет, он так и останется жалкой игрушкой в руках собственной души, вечным романтиком! Хотя он и не хотел верить в худшее, но чем детальнее представлял возможное развитие событий, тем реальнее казались ему эти картины. Его богатый опыт придавал фантазиям пугающую достоверность – и вот он уже почти убежден в их правдивости.

Мысли о том, что и Суад может быть подвержена тем же порокам (чего он раньше и представить не мог), терзали его.

А когда Суад спросила: «Что с вами, Неджиб бей? Вы так задумались», – он ответил: «Это место так прекрасно, что наводит грусть».

«Как же возможно, – думал он, – чтобы этот чистый голос обращался словами любви к другому? Как возможно, чтобы она испытывала от этого счастье и умела скрывать это?»

Его воображение рисовало картины их жизни – будто у Суад действительно есть тайная любовь, а он, Неджиб, – невольный свидетель этой измены. Он словно видел во всех подробностях, как они с Сюрейей становятся жертвами ее игры: тайные письма, украдкой переданные записки, дрожь в голосе при прощаниях… Он представлял, как Суад, охваченная страстью, готова ради любви пренебречь всем, как она ждет встреч, ищет их, как счастлива при виде того юноши, как учащенно бьется ее сердце… И на фоне всего этого он ощущал себя ничтожным, лишним – и это убивало его, ему хотелось кричать от боли.

Да, он погибал. Сначала его переполняла жалость к Сюрейе, но теперь, осознав, что и сам стал игрушкой в этой игре, молодой мужчина ощутил, как в нем вскипают ярость, горечь и отвращение – безжалостное пламя испепеляло его, бешенство лишало его рассудка.

«Ах, если и ты лжешь, Суад, если и ты предаешь… Тогда за что цепляться? Во что верить? Во что верить?!» – Неджиб готов был разрыдаться.

О, как же ясно он теперь понимал, что все его философское здание, возведенное за последние два месяца на якобы твердом фундаменте жизненного опыта, все эти мечты, что давали ему утешение, смелость и надежду, оказались пустыми, жалкими и ничтожными! И как же жестоко он разбился, погребенный под их обломками!

«Неужели все – ложь? Неужели все они предательницы? Значит, любая, без исключения, способна на измену? Все тщетно – все философии, убеждения, принципы… Неужели не найдется ни одной женщины, которая, стремясь к высоким идеалам, возненавидела бы эту грязь и жила бы в чистоте? Ни одной, совсем ни одной?»

А он-то поверил, что такое возможно.

Снова и снова Неджиб убеждался, насколько наши мысли, влияющие на течение жизни, рождаются лишь из потребностей нашей души – и потому лишь нам кажутся истинными. Нет в мире ничего постоянного, никакой высшей правды – все зыбко, все бессмысленно, меняется в зависимости от времени, места и человека.

Он видел Суад такой, потому что его душа жаждала увидеть именно такую женщину – чистую, непорочную. Теперь же он понимал, что этот идеал, который он так лелеял и возносил, оказался пустышкой, миражом, плодом его собственных иллюзий.

По возвращении домой то, что прежде казалось лишь смутным предположением, с легкостью обрело черты неоспоримой истины. В привычном укладе их жизни он теперь замечал то, что прежде ускользало от его взгляда, – мелочи, питавшие его подозрения и укреплявшие их. Каждый угол дома, казалось, хранил какую-то тайну. В повседневных делах Суад, в ее уходе и возвращении, в незначительных прежде, а теперь исполненных скрытого смысла деталях – во всем этом он видел подтверждение своих опасений.

В доме была служанка-гречанка, которая, казалось, самой природой была создана для подобных дел. В расположении окон, дверей, в уединенности комнат – во всем сквозило удобство для тайных встреч. Неджиб испытывал отвращение к себе, но, снедаемый ревностью, не мог удержаться от поисков улик – одной-единственной улики, которая разом развеяла бы все сомнения и поставила бы его лицом к лицу с истиной. При этой мысли он содрогался от ужаса.

Он запирался в своей комнате, пытаясь убедить себя, что все это его не касается, что он не должен придавать этому значения. Но была одна мысль, овладевшая им полностью, – сладостно-мучительная, от которой невозможно было избавиться. Неджиб видел перед собой взгляд того юноши, и это зрелище жгло его так нестерпимо, что он сквозь зубы шептал: «Убью!» Да, он чувствовал в себе способность на это.

Порой его охватывало иное настроение. Он подходил к зеркалу, сжимал виски руками и стонал: «Суад, Суад, как это возможно? О нет, она не такая! Это я – подлец, я мерзавец!..» Но стоило молодому мужчине вновь понаблюдать за Суад, как он видел перед собой совсем другую женщину – не ту, которую знал прежде. В ее молчании, в ее покорности ему чудились отблески страшной бури. Он не мог без ярости думать о том, что это сердце – сердце женщины необыкновенной, страстной – могло отдаться первому встречному мальчишке, что ради него она готова была пожертвовать всем.

А бедный Сюрейя, ничего не подозревающий, простодушный, продолжал жить с этой ношей, не так ли? Даже он, считавший себя проницательным и дальновидным, ни о чем не догадывался. «Потому что она – женщина, потому что она – Далила!» – думал он. Они рождены для этого, ведь суть женщины – в способности обманывать, и чем больше в них женственности, тем легче им это удается…

И Суад в его глазах теперь воплощала собой женщину в полном смысле этого слова – со всей ее романтичностью и низостью, со всеми ее талантами и пороками, женщину, великую в своем падении…

Ах, если бы страсть оправдывала ее! Ах, если бы был неудержимый огонь, который не угас бы с годами… Но нет, этого не могло быть. Все, что произошло за эти три месяца, было лишь подчинением жалкому, низменному влечению.

Сегодня под вечер снова тот самый юноша проплывал на лодке мимо ялы. Неджиб выглянул из своей комнаты и увидел Сюрейю и Суад внизу, на балконе. Суад совершенно естественно взглянула на лодку и наблюдала за ней, пока та не скрылась из глаз. Юноша то и дело оглядывался, то ли стесняясь, то ли испытывая страх.

Глядя из-за занавески, он заметил, как в глазах Суад мелькнула улыбка, когда та сидела рядом с рассеянным Сюрейей, и почувствовал острую боль в уже сжавшейся груди. Им овладело нестерпимое желание закричать, что-нибудь разорвать, даже убить кого-нибудь – но невозможность действовать лишь усиливала его ярость. Бегство внезапно представилось ему единственным спасением.

Приняв это решение, он почувствовал мнимое облегчение. Заставив себя улыбаться и пообещав вскоре вернуться, он поднялся и уехал на первом же пароходе. Однако уже в пути понял, что это лишь усугубило его муки: оставаясь там, он мог хотя бы помешать чему-то, своим присутствием сделать невозможным любое развитие событий или просто лично убедиться в правде. Теперь же, оставшись наедине со своими подозрениями, он воображал, что даже его отсутствие пойдет им на пользу. Эта мысль отравляла ему жизнь. Что бы он ни делал – черные мысли не отпускали его. Неджиб видел, какой жестокий удар нанесла эта ситуация его бытию. Его душа была опустошена, лишена опоры – как теперь ему влачить свое существование? Где найти уголок покоя? Отныне он не будет доверять ни одной женщине, ни одной клятве, ни одному взгляду.

Три дня он метался, не отдавая себе отчета, где и как существует. На четвертый день, после рассказа друга, ему пришла мысль отправиться в отель в Тарабье – тот славился весельем в этом сезоне. Однако письмо от Сюрейи нарушило эти планы.

Сюрейя писал:

«Суад напомнила мне… Впрочем, нам, мужчинам, и не стоит напоминать, какими забывчивыми мы можем быть в таких делах. Оказывается, третьего июля – шестая годовщина нашей свадьбы. Мы хотим устроить небольшой семейный праздник и, перебрав всех родственников, решили пригласить только тебя. Мать я тоже известил, но точно знаю, что она не приедет. Не буду расписывать программу – так у тебя будет больше надежды, и ты приедешь скорее».

«Бедный, бедный Сюрейя!» – подумал Неджиб. Каким смешным и жалким казался сейчас ему его друг с этой лодкой, с программой праздника, с его годовщиной! Но разве сам он не был столь же смешон, столь же беспомощен?

Сначала Неджиб едва не поддался желанию обмануть самого себя – броситься туда, чтобы увидеть все своими глазами, удостовериться и тем самым достичь вершины своих мучений. Но затем, испросив в тот же день позволения, он решил отправиться прямо в отель в Тарабью и, раз уж это его больше не касалось, постараться вовсе не думать об этом.

Когда он увидел Суад, его сердце не дрогнуло. При виде ее ясных глаз его охватило лишь одно желание – разрыдаться. А она, напротив, была оживлена, нарядна – и, о Аллах, так прекрасна! – и что-то рассказывала.

Ханым-эфенди так и не приехала, даже няня не смогла присоединиться к ним, так что в тот день их осталось всего трое. Сюрейя и Суад выглядели такими радостными, такими счастливыми, что Неджиб изо всех сил старался тоже выглядеть веселым рядом с ними.

Но в конце обеда одна фраза стала для него глотком целительного бальзама, выпитого залпом, – она вмиг уняла все его муки, наполнив душу безмерным облегчением и утешением. Сюрейя, перечисляя проделки Суад, вдруг воскликнул:

– Ах, главное-то забыл! Если бы ты знал, Неджиб, Суад же теперь просто кладезь секретов! Представляешь, что от меня скрывала!

Оказалось, Суад обнаружила, но не рассказала мужу о тайном романе соседей. Хотя и сам Сюрейя кое-что заподозрил, заметив, как некий молодой человек часто бродит поблизости.

Сначала Неджибу показалось, будто он слушает историю, сочиненную Суад, чтобы отвести от себя подозрения мужа. Но когда Сюрейя рассказал, как они однажды ночью перепугались от внезапного шума, сомнений не осталось.

Выяснилось, что свекор, чей сын был в отъезде, застукал невестку, передававшую любовное письмо в окно, и поднял крик. Сюрейя, хохоча, живописал сцену и, потрясая в воздухе вилкой, жаловался на то, что Суад догадалась обо всем раньше:

– Видишь?! А от меня скрывала!

Но Неджиб уже не слушал. Кровь ударила ему в голову с такой силой, что ему показалось – он задохнется. Радость была столь невыносима, что, едва встав из-за стола, он бросился в свою комнату и, запершись, начал бормотать как безумный. Сжимая грудь, он шептал:

– Не она… Не она… Слава тебе, Аллах!

Затем, обращаясь к самому себе:

– Ах, я зверь! Ах, разбойник! Суад, Суад, прости меня!.. Хотя нет – не прощай! Если бы ты знала, то возненавидела бы меня! Я усомнился в самом чистом ангеле на свете!

Вдруг он увидел себя в зеркале напротив. Его лицо изменилось, а глаза смотрели таким странным взглядом, что он замер. Эти глаза, казалось, вопрошали его из зеркала:

– Отчего?

Да, в чем была причина всех этих мук ревности? Да еще к тому же ревности неосознанной, необоснованной? И отчего, произнося ее имя – просто «Суад», – он испытывал такое наслаждение?

Его глаза потемнели, взгляд стал безумным. На мгновение Неджиб испугался собственного отражения, и он отпрянул от зеркала. Лицо его было мертвенно-бледным.

Последующие дни стали для Неджиба самым счастливым временем за многие годы – словно пробуждение после кошмарного сна, длившегося несколько безумных дней. Он жил в тишине, среди ароматов моря, между водой и небом, все больше отдаваясь охватившему его чувству утраты, добровольно погружаясь в него, равнодушно наблюдая, как проходят дни.

Усталые от утренних прогулок на лодке, измученные ветром и солнцем, с нервами, успокоенными песнями волн, с глазами, уставшими от яркого света, они возвращались домой, где их ждали прохладная тень, приготовленная еда и приветливая улыбка – все это было как целебный бальзам для больной души.

Иногда после полудня, когда ветер стихал, они втроем устраивались в плетеных креслах на балконе и, утопая в подушках, предавались ленивому сну под палящим июльским солнцем.

Неджиб уже начал считать этот дом своим. Чтобы не уезжать из этих мест, он хотел поселиться в отеле в Тарабье, наслушавшись восторженных рассказов о том месте. Но Сюрейя так настойчиво уговаривал его провести сезон вместе, что ему пришлось согласиться.

Няня Бехидже иногда скрашивала их ленивые часы. С коробкой спичек и пепельницей в руках она приходила к ним и, отказываясь от предложенного кресла, усаживалась на маленький коврик на полу и погружалась в курение.

– Опять началось! – ворчал Сюрейя.

– А у вас разве лучше? – огрызалась она, жалуясь на пианино.

Суад занималась музыкой каждый день, и пальцы ее обретали прежнюю ловкость. Стоило им лишь немного посидеть в тишине, как Неджиб взглядом умолял ее, и она тотчас вставала с приятной улыбкой, спрашивая: «Ну, что сегодня разучим?» Так постепенно сложился целый репертуар. Бывало, полюбив какую-то мелодию, они потом надолго забывали о ней, потому как новых произведений было еще так много! Неджиб упрашивал сыграть их, а Суад жаловалась, что у нее нет времени.

Пока они занимались за пианино, Сюрейя подшучивал над няней. Мужчины отдыхали в табачном дыму, изредка прерывая молчание, а когда у няни заканчивалось терпение и она пыталась от них сбежать, Сюрейя не давал ей этого сделать – это всегда вызывало всеобщий смех.

Неджиб пережил здесь такие мгновения, которые никогда не сможет забыть. Музыка пробуждала в его душе все способности, мечты и стремления, наполняла его жаждой любви и самопожертвования – потребностями, которые, будучи неутолимыми, сначала сладко волновали, а потом мучительно терзали его. Чаще всего это было не столько печалью, сколько тоской по всем недостижимым прекрасным вещам, в которой он утопал, обманывая самого себя.

Когда он подходил поблагодарить Суад после игры, его взгляд иногда скользил с нот на ее руки, а затем поднимался к ее лицу. Тепло, исходящее от этих рук, ангельское спокойствие ее лица, томный взгляд темных глаз, наполненных поэзией музыкальных звуков – все это возвращало его к мыслям о собственном браке. Глядя на нее, Неджиб с отчаянием осознавал невозможность найти подобную – ту, что соответствовала бы всем его мечтам. Мысленно он поздравлял Сюрейю с таким счастьем, но сердце его при этом сжималось при мысли, что ему вряд ли так повезет.

Неджиб так преувеличил в своем воображении ее совершенства, доведя их до невероятных высот, что порой ему хотелось плакать перед этим божественным созданием – перед спокойной улыбкой на этих губах, перед ясным, порой игривым взглядом этих глаз. «Ах, как же повезло Сюрейе!» – думал он. А ему какая женщина достанется? Но жениться ли ему вообще? Решил ли он это окончательно? Если невозможно найти такую, как она, зачем тогда жениться?

«А вдруг найдется такая же? – мысленно спрашивал он себя, как вдруг его осенило: – А если бы мне встретилась она раньше…»

Эта мысль вызвала столь сильное и мучительное волнение, что он простонал: «Ах, если бы она была моей, я бы умер от счастья!»

Молодой мужчина не мог избавиться от этой мысли – она овладела им, околдовала его. Если бы Суад принадлежала ему… Он строил в воображении целую жизнь, и от одного этого счастья – даже мнимого – он изнемогал, обессиленный мучительным, сладостным влечением.

Он представлял, как вплетется в ее жизнь, как будут проходить их дни, как он будет жить в качестве хозяина ее судьбы. Ее отношение к нему, поведение с ним как с мужем… Эти мысли сводили Неджиба с ума. О Аллах, если бы Суад смотрела на него тем же взглядом, говорила тем же голосом, любила той же любовью, что и Сюрейю!

Он погружался в эти мысли на долгие часы, изнуряя себя. Сначала он искренне верил в эту иллюзию, опьяненный ею, но потом, замечая, как холодно звучал ее голос в сравнении с его мечтами, чувствовал, как сжимается сердце. Порой ему чудилось, что она зовет его просто по имени: «Неджиб…» – но в действительности она обращалась к нему сухо: «Неджиб Бей». И это убивало его. Ее ласковый взгляд, которым она одаривала Сюрейю, становился чуть более сдержанным, словно стеклянным, когда она обращалась к Неджибу.

А между тем его губы знали только одно имя – ее имя. Не официальное «Суад Ханым», а просто «Суад… Суад…» – шепотом, со вздохом. «Суад…» – ее имя было полно радости, мольбы, благодарности и тоски. И когда его душа горела жаждой произнести это имя вслух, необходимость обращаться к ней с холодной почтительностью становилась пыткой.

И тогда, если к нему не обращались, он начинал повторять ее имя про себя, шептать его в одиночестве. Это наполняло его головокружением запретного счастья – его губы дрожали, всегда дрожали, произнося это имя. Он запирался в своей комнате и сто раз, тысячу раз повторял: «Суад… Суад…» – пока внезапно его не охватывал страх.

Во что он втягивается? Это же преступление!

«Я слишком увлекся в последние дни… Это ее влияние… Пройдет!» – пытался он убедить себя, но все равно не мог отрицать, насколько это уже стало важной частью его существа.

Мысль о ней держала Неджиба в таком изнурительном плену, что он не мог лишить себя этого сладостного мучения. В этом была какая-то опьяняющая прелесть, счастье, лишающее воли. И у него не хватало сил, не было власти над собственной душой, чтобы отказаться от этого счастья. Он никогда не владел своей душой – всегда был ее игрушкой. Вспоминая, как проходили прежние увлечения, мужчина надеялся: «И это пройдет, как все они». К тому же он знал, что это никогда не станет реальностью – останется лишь мечтой, тоской.

Неджибу всегда, всегда нужны были романтика и страсть. Когда он не был увлечен ни одной женщиной, он любил саму любовь – и потому всегда был влюблен в саму женственность. Многие женщины оставляли после себя недели тоски – влечения, которое не могло быть удовлетворено ни добродетелью, ни честью и в итоге разрушало его.

Он не находил в себе ни капли корысти, ни мысли об измене. Он ненавидел добиваться цели недостойными средствами. И хотя не мог вынести даже малейшего проявления своего желания без страданий, он скорее отдал бы жизнь, чем позволил бы себе хоть намек на него.

О, он был пленником – пленником собственной души, рабом страсти, охваченным чарующей силой своих мыслей. Сегодня, защищая честь Сюрейи и чистоту Суад, он готов был броситься навстречу любой опасности – и именно потому, что его чувство было всецело духовным, лишенным всякой плотской примеси, он не считал его предательством.

Чем больше Неджиб размышлял, тем яснее понимал: он любил не Суад, а ее душу, только душу. Это была любовь иного рода. Он обожал в ней то, что нельзя было ни постичь, ни обладать, – то, чего не найти ни в одной другой женщине: ее аромат, ее взгляд, ее улыбку. И этот живой взгляд, чистый, как дыхание ее благоухающей груди, эта невинная улыбка – как мог он отказаться от этого безмолвного, благоговейного поклонения?

Для Неджиба это чувство стало тоской по чистой и светлой душе – ради одного взгляда он готов был отдать жизнь. И он отдался этому чувству всецело.

Но постепенно в этой страсти начали проступать своеволие, эгоизм, порывы. Мысль о том, что Сюрейя физически владеет Суад, прежде не причиняла ему боли. Однако желание обладать ею духовно, единолично, становилось все нестерпимее. И когда его обостренное внимание улавливало малейшую частицу ее души, склоняющуюся к Сюрейе, он испытывал мучительную боль. Это ревность? Губы его скривились в горькой усмешке. «Только этого не хватало!»

Музыка оставалась единственным, что объединяло только их двоих, без участия Сюрейи. Однажды посреди ночной тишины, после дуэта «О, сладкая нега!»[24] из «Рюи Блаза», погрузившего их в забытье, они вернулись в реальность – и обнаружили Сюрейю дремлющим в кресле.

– Он не любит музыку, – просто сказала Суад, и в ее голосе Неджиб уловил такую горечь сожаления, что его охватила глубокая радость. Значит, они оба любили одно и то же. И любили так, что забывали весь мир – и даже его, даже Сюрейю. Тогда лишь их души оставались наедине, сливаясь в гармонии, куда Сюрейя не мог проникнуть.

С этих пор музыка стала для Неджиба откровением – соединительницей душ, вдохновительницей. Целым миром, миром для поклонения, где он и Суад, если уж не суждено им быть вместе в этом жестоком мире, могли обо всем вокруг позабыть, будучи опьяненными музыкой.

Но однажды он спросил себя: «Что же я делаю? Ах, это потому, что я человек… Потому что я создан не из камня…»

Но зачем поддаваться этим мыслям? Зачем, против собственной воли, погружаться в ненавистный мир измены и скверны? Молодой мужчина стонал, чувствуя, как в их присутствии, глядя на Суад, его сердце кричит: «Я люблю тебя! Люблю!»

Он видел, насколько чудовищным преступлением с точки зрения человеческих законов было его чувство, если отбросить все философские оправдания. И чем больше Неджиб думал о том, как этот огонь, разгораясь, превратится в болезненный нарыв, тем лихорадочнее метался между двух невозможностей, сжигаемый собственным пламенем.

Но раз укоренившаяся привычка, перейдя в действие, разрастается с болезненной стремительностью. Пятнадцать дней Неджиб был пленником этого чувства, заглушая все остальные, позволяя ему властвовать над собой, пока все тревоги и сомнения не умолкли. Теперь же он оказался во власти такого страха и смятения, что этим утром, доведя себя до отвращения и ненависти к самому себе, был совершенно раздавлен.

Будто провалившись в темную и огненную бездну, он чувствовал, что тонет во всей этой скверне. Он осознал, в какую жалкую беспомощность, в какую безысходную тоску впал. Тщетно пытался убедить себя, что раз все это – лишь плод воображения, то в этом нет ничего плохого, что раз в его намерениях нет коварства, то и бояться нечего.

«Что же делать?» – спрашивал себя Неджиб, не в силах отрицать, что все это – вещи, в которых нельзя признаться, за которые его осудят, если раскроют.

Но бежать, покинуть эту тихую жизнь значило снова погрузиться в кошмар и суету. Это была жертва, на которую он не мог пойти добровольно… Оставалось только ждать до последней опасности, а затем бежать. Но ведь опасность никогда не достигнет той крайности.

Эти колебания порождали новые мысли, превращая его ночи в бурю. После таких бессонных ночей, стоило ему снова увидеть ее, снова жить под ее взглядом – жить любой ценой, – как он забывал обо всем. С рассветом приходило спокойствие, и после кошмаров наступало утро, легкое, туманное, но чистое и ясное.

Откладывая решение до ночи, он оставался в смятении, лишенный воли, охваченный страстью.

Неджиб так жаждал голоса Суад, так остро ощущал каждый ее шаг, так пылал под ее взглядом, что порой – то от восторга и тоски, то от отчаяния и страсти – ему с трудом удавалось сдержать желание кричать.

Он чувствовал ее присутствие в каждом уголке дома, восхищался тем, как тихо и нежно она, словно ангел, царила здесь, боготворил ее – а потом, когда она подходила к Сюрейе и садилась рядом, с взглядом, полным горячей преданности, его сердце, только что трепетавшее от радости, сжималось, оставляя его с разбитой, плачущей душой.

Неджибу хотелось кричать: «Я умираю за тебя, ради тебя, ради твоих глаз!»

Но вместо этого он обращался к ней официально и спокойно – и это убивало его.

Много раз эта любовь, так медленно созревавшая, на этой стадии вдруг ускоряла свой бег, и теперь, раз признавшись себе в ней, он словно понимал, что любил ее годами и всегда это знал. Неджиб чувствовал, будто он тонул в этой любви, как в безбрежном океане.

Дни шли, а его колебания сменялись мнимыми решениями и промедлением из-за нерешительности – с тех пор, как он уехал из Стамбула, прошло уже двадцать дней. В действительности, в этой борьбе с самим собой он с тревогой замечал, что его уверенность в себе, его воля слабеет, и он все больше приближается к опасному порогу.

Однажды он сказал себе: «Раз у нее нет и не может быть ни малейшего подозрения…», – и попытался убедить себя в этом. Ведь Суад никогда не узнает об этих его мыслях. Он предпочел бы смерть малейшему проблеску отвращения и ненависти в ее глазах. И невольно задавал следующий вопрос: «Ну и что тогда?»

Но ни уверенность, ни боль не могли полностью овладеть его душой, продолжая терзать Неджиба. Даже когда он забывал обо всем и просто поддавался своим чувствам, когда, казалось бы, должен был освободиться от всех тревог и наслаждаться приятными моментами, он ощущал тяжесть на сердце, словно какое-то беспокойство не оставляло его. Легкая, едва заметная, но упорная тоска медленно утверждалась в нем, превращаясь в навязчивую страсть.

Раньше Неджиб был счастлив просто оттого, что любил ее, но теперь осознавал, как одинок и беспомощен в этом счастье. Чем больше он представлял, как Суад могла бы разделить его чувства – словно это было чем-то далеким и невозможным, – тем чаще бормотал: «Ах, если бы это было возможно…»

Вся его жизнь, до каждого мгновения, принадлежала Суад, ограничивалась ею. Что бы он ни видел во сне, о чем бы ни думал – все было связано с ней. Даже если Неджибу снились другие, он просыпался с уверенностью, что видел ее. И когда в своих мечтах он видел ее рядом с Сюрейей, само обладание этими фантазиями становилось для него счастьем.

Но потом начиналась мука – возвращение из грез в реальность. И он любил даже эту муку, потому что она вела его к желанной встрече с ней.

Иногда, спустившись вниз, он обнаруживал, что ее еще нет. Тогда он становился рассеянным, не понимал, что ему говорят, сам говорил бессвязно, чувствуя себя совершенно потерянным. Но стоило Неджибу уловить ее приближение – еще до того, как раздавались шаги, – как он краснел, сердце его бешено билось, а при звуке ее голоса он готов был потерять сознание.

Когда он видел, как Суад говорит, чувствовал, как ее взгляд обращается к нему, его охватывал страх – страх потерять над собой контроль.

«Вот к чему приводит эта потеря самообладания!» – размышлял он, содрогаясь при мысли, как ужасно может все обернуться со временем.

«Это же настоящее предательство, низость…» – хотел было воскликнуть он. Но пока один из многочисленных «Неджибов» в нем произносил эти слова, другой насмешливо бросал: «Господин разыгрывает трагедию!», а третий, оставаясь равнодушным к обоим, действовал наперекор, думая лишь о себе, своем счастье и о своей Суад.

И он сам, игрушка в руках этих противоборствующих сущностей, жалкий и безвольный, то отдавался одним порывам, то другим, не видя никакого выхода. Его охватывал страх – порой, заглядывая в темные глубины своей души и видя, на какую подлость способен, Неджиб пугался самого себя.

Сюрейя же жил, не ведая никаких подозрений. Его абсолютная уверенность в себе вместе с привязанностью к Неджибу делали его совершенно безмятежным. Он был поглощен своей лодкой, парусами, женой, отдавая свою жизнь на волю ветров. В его облике было что-то неуловимое – то ли рассеянность, то ли серьезность, то ли легкомыслие. Дома он вел праздную жизнь, подшучивая над няней Бехидже, дразня Суад, смеясь над фортепианной страстью Неджиба. Теперь его охватило новое увлечение – рыбалка.

– Ах, вот бы прошел еще месяц, вот бы мы пережили еще и август, – говорил он, заранее радуясь, как будет рассказывать о незабываемой ночной ловле луфаря.

Что касается Суад, она все глубже погружалась в мучительную странность своего состояния. С отчаянием она поражалась, как счастье в жизни зависит от необъяснимых чувств, от мелочей, которыми невозможно управлять, – вещей, которые со стороны кажутся такими мелкими, простыми, но на деле превращают тебя в свою игрушку.

Год назад при тех же обстоятельствах жизнь казалась ей такой счастливой и безмятежной, а теперь, прозрев от необъяснимых и невыразимых перемен, Суад с горечью осознавала, что стала жертвой не счастья, а лишь иллюзии счастья, которая, как и все в жизни, сохраняет лишь его видимость. Ее жизнь теперь будет протекать с этой незаживающей раной.

Все яснее понимая свое одиночество, которое не в силах была предотвратить, она жила в раздражении, слишком ясно осознавая действительность. Наблюдая, как Бехидже и Неджиб скрашивают ей жизнь, как они помогают ей в развлечениях, Суад думала: «Значит, без них я останусь совсем одна. Без них нам не о чем будет говорить, будет невыносимо скучно, жизнь станет нестерпимой!» – и не могла простить Сюрейе его непонимания, того, что он оставляет все на нее, занимаясь всякими пустяками.

Вот и няня собиралась уехать на днях на виноградники, а там, глядишь, и Неджиб тоже захочет уехать. Не мог же он посвятить всю свою жизнь их затворничеству! Вот тогда Сюрейя заскучает еще больше – без друзей, без развлечений, и кто знает, что из этого выйдет. Тогда к нему и подступиться будет нельзя!

Суад останется без их помощи, без друзей, одна, без опоры, и если даже сейчас, когда все делается само собой и есть компания, ей так тяжко, то что же будет потом, без них? Эта мысль повергала ее в полное отчаяние. Устав от борьбы, охваченная тревогой, она готова была все бросить, разрыдаться перед всеми и крикнуть: «Да взгляните же на меня! Вам кажется, что я счастлива и спокойна, да? Но вот же я плачу… Значит, не так уж я счастлива, о нет, и совсем не спокойна… совсем-совсем нет… Где же счастье?!»

И когда требовалось объяснить причину этих своих порывов, молодая женщина не находила слов, не видела серьезной причины – и от этого ей становилось еще хуже.

Море вдохнуло новую радость в жизнь всех троих. Перед домом была купальня, которую хозяин построил для себя, когда жил здесь, но потом не снес – зимой нужно было лишь кое-что починить.

Сюрейя обожал море, Неджиб и сам был не прочь искупаться, а Суад, хоть поначалу и волновалась, теперь привыкла. Лишь няня, даже сидя в комнате, кричала, будто ее уже тащили в воду: «Упаси Аллах!» С тысячей уговоров ее все же привели к морю, но, едва взглянув с порога вглубь, на темные воды, она затряслась и стала молить о пощаде.

Теперь же купания по утрам и вечерам стали традицией. Утреннее море снимало оцепенение сна, а вечернее – смывало пыль усталости, исцеляя нервы Суад.

– Давай поставим твою лодку в более тихое место, где она была бы защищена! – однажды сказал Неджиб Сюрейе, а потом добавил со смехом: – Чему я действительно удивляюсь, так это тому, что ее до сих пор не перевернуло шквалистым ветром!

Но заметив тень тревоги в глазах Суад, тут же ее успокоил:

– Не бойтесь, не бойтесь! При первой же поездке в Стамбул я куплю Сюрейе спасательный жилет. На всякий случай… А пока пусть ваша лодка остается непотопляемой.

Сюрейя разозлился и стал доказывать, что его лодка крепка, как яхта или трехмачтовое судно, рассказывал, как во время недавней гонки у Истинье они накренились так, что борта коснулись воды, но ни капли не просочилось внутрь, и поклялся, что купил бы ее, будь у него деньги.

Однажды, возвращаясь из Бююкдере, они снова заговорили об этом. Неджиб, заметив, что лодка стала для Суад источником недовольства, постоянно поднимал эту тему, желая видеть ее на своей стороне. Суад молчала, лишь взглядом поддерживая его и дразня Сюрейю. Ей даже нравилось, что муж оставался без ее поддержки в этих спорах о лодке.

Внезапно их экипаж вынужден был остановиться на повороте – четыре-пять карет следовали друг за другом, и по толпе зевак стало ясно, что это свадебный кортеж. Сюрейя, видя, что не может парировать доводы Неджиба, воспользовался случаем:

– Да брось ты эту лодку, ради всего святого! Лучше бы о своей свадьбе подумал, а то ведь состаришься в одиночестве! Гляди, на каждом углу свадьбы играют.

Эти слова заставили и Суад, и Неджиба погрузиться в грустное молчание.

Неджиб смотрел, но не видел, как перед ним одна за другой проезжали кареты, размышляя о том, каким мучительным испытанием стала для него сама мысль о браке.

Жениться… Но разве это возможно теперь без предательства?

Для него женитьба означала бы лишь одно – если бы Суад полюбила его. Только если бы ее прекрасные, страстные глаза сказали ему все без слов. Но это было бы равносильно смерти.

Суад же думала о том, как счастлива должна быть сейчас эта невеста. Как счастлива она сейчас и как счастлива будет! Год, два, может, дольше – жизнь ее будет наполнена радостью. Она вспоминала свои первые годы замужем. Сравнивая те дни с нынешними, с горькой завистью она смотрела на невесту. Представив себя на ее месте, вновь переживая чувства невесты, Суад едва сдерживала слезы. Как далеки теперь те времена! С грустью думала она о той жизни, которая отныне была для нее навсегда потеряна. Почему, о Аллах, почему та жизнь умерла? И почему ее уже не вернуть? Разве счастье дается лишь раз? Та жизнь, что делала все вокруг прекрасным, та безудержная радость… Неужели все это безвозвратно кончилось?

Мысль о том, что со временем ее преданности и любви уже не хватает, чтобы сделать любимого человека счастливым, повергала Суад в тоску. Виня прежде всего себя, она порой злилась на себя, осознавая несправедливость своего отношения к Сюрейе. Затем, в тысячный раз понимая, что и она не виновата – виновата жизнь с ее не подвластной никому логикой, – она ощущала изнеможение. Жить дальше, продолжать существовать перед лицом несбыточных желаний, снова переживать те годы с юным сердцем и юными мечтами – какая мука! Значит, все кончено? Для нее действительно все закончилось? Значит, пришло время принять окончательное решение: годы будут проходить в нарастающем отвращении и бессилии, пока старость однажды не сломит ее. И все это – так и не успев по-настоящему пожить, когда все еще думают, что жизнь только начинается… Неужели все действительно кончено?

Потом она смотрела на Неджиба и думала: у него впереди еще несколько лет счастья, и это радовало ее. Привязанность к нему, его готовность к такому счастью согревали душу Суад. Но мысль о том, что и его может постичь та же участь, не давала покоя. Она пыталась отогнать ее добрыми пожеланиями, представляя, как они с Сюрейей увидят Неджиба счастливым в браке. Однако вскоре приходило осознание: однажды и Неджиб со своей супругой упустят мечты, желания, молодость, став усталыми и разочарованными. Даже весна с ее ароматами, красками, изобилием и радостью неизбежно уступит место бесцветной тоске и скуке. Все обречено исчезнуть и угаснуть – и эта горькая безысходность ранила ее.

С тех пор, как эта мысль впервые посетила Суад, она превратилась в навязчивую болезнь. Сначала она принимала ее как нечто естественное, по капле вкушая причиняемую ею боль. Но однажды дело дошло до того, что она намеренно оставалась одна, чтобы без помех предаваться этим размышлениям. Это было похоже на медленное самоубийство, на отравление. Постепенное угасание всего – первых пылких надежд и ярких красок – и превращение их в тоску, апатию, тревогу и тьму действовало как яд, убивающий ее медленно, по капле. И после того, как она сама становилась его жертвой, находила горькое утешение в осознании того, что это участь не только ее, Суад, но и общий закон бытия. Размышляя обо всем этом, молодая женщина ощущала какое-то странное опьянение от усталости.

Когда остальные спрашивали: «Что с тобой? Почему ты задумалась?» – она считала излишним даже отвечать, ограничиваясь тем, что многозначительно поджимала губы. Шитье стало ее постоянным занятием, потому как оно хоть как-то оправдывало ее задумчивость.

Но разница между ее положением и положением других состояла в том, что для нее весна жизни уже прошла, тогда как многие еще только надеялись на нее. Для Суад весна началась с замужества – все ее радости и благополучие брали начало оттуда. Поэтому, каким бы отчаявшимся и избегающим людей ни казался Неджиб, она видела его счастливым – ведь ему только предстояло жениться.

Среди всех этих мыслей в сердце Суад, словно маятник, раскачивалось болезненное сравнение своей жизни с жизнями других. То ее охватывала безграничная скука и апатия, то горький страх и тревога. Она с ужасом осознавала, что все – мечты, молодость, счастье – с безжалостным упорством ускользает от нее, ускользает прямо сейчас. И понимала свое бессилие что-либо изменить – ее жизнь, по сути, уже закончилась.

Все это требовало кровавой борьбы, тщательно скрываемой под маской естественной улыбки и деликатности, что еще больше истощало ее нервы. Бесконечные головные боли, упадок сил, несварение – все это вместе лишало Суад радости. Она дошла до того, что, несмотря на внешнее благополучие и отсутствие видимых причин для тревоги, стала жертвой тоски, разъедающей ее изнутри.

Правда, Сюрейя, поглощенный своими делами, ничего не замечал. Но Неджиб – с его тревожным взглядом, с его страстной заинтересованностью – все видел. В этой тьме он иногда замечал ее неизвестные печали, но, не находя причины, изнемогал в догадках, воображая бури в ее душе. Мысль о том, что Суад, возможно, думает о другом мужчине, сжигала его изнутри. Он боялся утратить к ней уважение, боялся увидеть ее падение с пьедестала – и потому старался не думать об этом.

«Какая же это эгоистичная мысль, – усмехался он. – Как будто это что-то изменит!»

Он размышлял, искал причину ее состояния, анализировал ее отношения с Сюрейей. Хотя прежней гармонии между ними уже не было, но и раньше, когда он не был так близок с ними, подобные размолвки казались естественными.

«Два характера, какими бы подходящими друг другу они ни казались, – рассуждал он, – при постоянном совместном проживании с годами неизбежно сталкиваются. Либо оба властны – и тогда вечные ссоры, либо один супруг подчиняет себе другого».

Хотя Неджиб, с его врожденной чуткостью, мог бы распознать признаки болезненности в тонкой натуре Суад, он не понимал причин этой болезненной чувствительности и оставался в неведении.

Порой Неджиб изнывал от жгучей ревности, не находя объяснения подавленному состоянию Суад. Это мучило его больше всего, отравляя душу яростной злобой, пока он не оказывался на грани отчаяния.

Иногда, глядя на Сюрейю, он ревновал не только потому, что тот был мужем Суад, но и за его поверхностную, неглубокую натуру. Сюрейя был человеком простым и прямодушным – он не задумывался о дурных последствиях, даже совершая неблаговидные поступки, и оставался всегда искренним и открытым. Он жил без тревог и забот, не предвидя возможных последствий своих действий. Его энергию необходимо было куда-то приложить, и теперь, когда он достиг определенного возраста, все накопленные за долгие годы его нереализованные устремления вырвались наружу, увлекая его то лодками, то другими затеями.

Теперь его новой страстью стали парусники – собственная лодка казалась ему уже слишком скромной. Говоря о предстоящих гонках в Тарабье, он перечислял несколько парусников, привезенных из Англии, подробно описывал их и восклицал:

– Ах, если бы у человека был такой парусник! – А потом поворачивался к Суад: – Тогда и ты бы отправилась со мной! У парусника есть каюты, столовая, все удобства… Как настоящий корабль! Можно взять жену и отправиться в Мраморное море. В Муданью… В Ялову… А если захочешь – хоть на Митилену, в Измир…

Суад смеялась:

– Как думаешь, а в кругосветное путешествие у нас получилось бы отправиться?

Неджиб тоже участвовал в беседе и ставил свои условия:

– Ну нет! Вот если бы это была небольшая яхта…

Тогда они с восторгом говорили о красоте дальних стран, о поэтической гармонии и завораживающей красоте красок, присущих неизведанным местам, мысленно проплывая мимо островов к берегам Италии. Они представляли себя в итальянском порту, среди звона якорных цепей, и восклицали: «Ах, как было бы чудесно!»

Суад тоже включалась в разговор:

– Не знаю, но меня, кажется, снова укачало бы? – И поворачивалась к Неджибу, будто спрашивая у него.

А он, всегда мечтая лишь о том, чтобы просто быть рядом с ней, понимая, что не имеет на это никакого права, в отчаянии думал: «Но к чему все это приведет?» – и чувствовал себя раздавленным. С ужасом он осознавал, что его страсть разгорается все сильнее и однажды он не выдержит и закричит.

Сюрейя среди всех этих грандиозных планов скучал по своей скромной лодке. Суад размышляла, что жизнь, где бы и как бы она ни протекала, полна разрушительной стойкости; и все трое, по разным причинам, испытывали одинаковую душевную тяжесть, которая сжимала их сердца.

Иногда они выходили в море по ночам. Суад становилась у руля, а один из мужчин брался за весла. В этих плаваниях, где тишину нарушали лишь редкие слова, среди моря, неба и пугающих берегов, то в лунном свете, то в темных волнах, они спускались по воде до Бююкдере и возвращались обратно. Возвращались молчаливыми и унылыми. Затем все расходились по своим комнатам, обремененные собственными мыслями и тоской, притворяясь усталыми, чтобы скрыть душевное беспокойство.

Однако Неджиб с каждым днем все больше ощущал свое бессилие перед собственной страстью. Его сильная привязанность превратилась в неутолимую жажду, разросшаяся в нем страсть требовала подпитки и жаждала проникнуть в душу Суад. Желание всегда быть рядом с ней теперь переросло в стремление слиться с ней воедино. В конце концов, это стало его навязчивой идеей.

Однажды он встал поздно и отправился в купальню. Бьющиеся друг о друга волны играли неровную мелодию, их звук усиливался и отражался от стен купальни. Тело его, еще под влиянием утренней расслабленности, одеревенело, когда он, едва проснувшись, начал раздеваться в задумчивости, охваченный тревогой. В прохладном морском воздухе ему вдруг показалось, что он умирает. Все вокруг было окутано ее благоуханием.

Этот аромат был единственной частицей Суад, которой Неджиб действительно обладал, – он всегда казался ему частью ее дыхания. Это не был запах цветка или листьев; этот проникающий в самую душу аромат, непохожий ни на что известное, был словно само дыхание ее существа. Неджиб считал его благоуханием души Суад – настолько уникальным, настолько сокровенным.

В этом аромате таилась вся загадочность Суад, вся ее женственность, заставлявшая сердце трепетать. Он исходил от самой ее сути, был самой ее эссенцией. И теперь, в морском воздухе, этот дивный запах смешивался с теплом ее тела.

Его чувства невыносимо обострились – все тело дрожало в измождении. Откуда шел этот запах? Остался ли он потому, что Суад купалась здесь до него? Как могли морские течения и ветер не рассеять этот аромат?

Когда Неджиб вошел в воду, то с удивлением осознал, что никогда раньше не думал об этом – мысль о том, что и она купалась здесь, в этой самой воде, наполнила его странным спокойствием, заглушающим все желания.

Он погрузился в воду, опьяненный, как облаками, охваченный бесконечным чувственным упоением. Ему чудилось, что он видит здесь Суад – ее плечи, руки, шею, полуприкрытые одеждой. Он готов был потерять сознание.

Чтобы продлить это ощущение, он закрыл глаза, позволив воде нести его, покачиваясь на волнах. Ошеломленный этими мыслями, отрешенный от всего, он предавался мечтам. Каждый раз, представляя ее здесь, вдыхая ее след, он чувствовал, как опьянение уносит его в бездонные морские глубины.

Когда Неджиб наконец вышел из воды, это чувство уже овладело им полностью. Теперь он будет жаждать моря с безумной страстью, в уединенные часы убегая в пустынные места, чтобы предаться тысячам пламенных обращений к ней, тысячам бесплодных фантазий.

Он думал о Суад – о самых тонких, самых сокровенных проявлениях ее женственности.

«Ах, если бы я мог умереть…» – думал он, веря в то, что только тогда его счастье стало бы полным.

Когда ее аромат – тот самый, что поднимался от ее шеи, – одурманивал его, его охватывала потребность рыдать, задыхаться, упасть на землю и умереть. Чтобы удержаться от этого, он мучительно напрягал всю свою волю. В одно мгновение он становился пленником тысячи чувств, тысячи мыслей, тысячи образов, испытывая мучительные, но все же блаженные сердечные трепетания.

– Ну и ну, вот это любовь к морю! – подшучивал Сюрейя, на что Неджиб весело отвечал:

– Что, раз у тебя есть лодка, ты считаешь себя хозяином всего моря, да?

Но даже в эти моменты легкого балагурства Неджиб не мог отделаться от мысли о подлинном положении вещей и ужасался своему внутреннему чудовищу. Ведь когда он разговаривал с Сюрейей, обращался к нему, мысль о том, что он бесчестно использует его доверие, словно совершая ужасное преступление, раньше даже не приходила ему в голову.

И вот Неджиб осознавал, что даже в те моменты, когда все вокруг имели бы полное право назвать его преступником, он не находил в себе никакой разницы с теми временами, когда его совесть была чиста. Он просто плыл по течению своих чувств, полностью отдавшись их бурному потоку.

Однажды вечером они собирались сбежать в Тарабью и вернуться обратно. Спускаясь вниз, Неджиб заметил на пианино зонтик и перчатки Суад. Внезапно он не смог устоять перед желанием вдохнуть ее аромат, исходивший от них. Дрожа, он наклонился и поднес перчатки к губам. О, этот дивный запах, всегда витавший в воздухе, теперь был в его руках! Ткань перчаток была такой же мягкой и нежной, как ее руки, и ему казалось, будто он действительно вдыхает аромат ее кожи.

На мгновение его охватила горькая тоска при мысли, каким бы счастьем было украсть их и спрятать. Бледный, дрожащий, словно совершающий преступление, он сунул одну из перчаток в карман.

Суад заметила пропажу одной перчатки только в коляске. Она качала головой и никак не могла согласиться с тем, будто взяла только одну перчатку. Суад точно помнила, что положила обе вместе с зонтиком на пианино, и когда брала их, там больше ничего не оставалось.

– Может, ты уронила ее, пока шла к коляске? – предположил Сюрейя.

Неджиб, непрерывно болтая с Сюрейей, придумывал нелепые вопросы, лишь бы отвлечь Суад от размышлений. Он боялся ее задумчивого взгляда.

– Странно, куда же она подевалась? Ясно же, что… – бормотала Суад.

Ему казалось, что перчатка вот-вот выскользнет из кармана и крикнет: «Вот же я!» – и сердце его бешено колотилось.

Но история эта вскоре была забыта, и перчатка стала его единственным сокровищем, самой драгоценной вещью. Та перчатка, словно живая, казалась ему самой рукой Суад. И обладание этой рукой сводило Неджиба с ума от счастья.

Суад подняла голову от шитья и, увидев в дверях Неджиба, воскликнула:

– О, вы уже собрались?

Неджиб, занятый надеванием перчаток, ответил с натянутой беззаботностью в голосе:

– Да, нужно бежать!

Чтобы скрыть свою печаль, он завел разговор о делах, местах, которые нужно посетить, о друзьях, давно позабытых, ссылаясь на неотложные обстоятельства. На самом деле он готов был отдать жизнь за возможность остаться здесь, но все-таки сейчас он сбегал. Потому что у него больше не осталось ни терпения, ни сил, ни времени, ни мужества продолжать эту жизнь.

Особенно последняя неделя стала для него невыносимым испытанием. Даже если бы он смог заглушить голос совести, напоминавший ему, что его пребывание здесь – предательство, его измученная душа уже не выдерживала. Та самая страсть, что когда-то опьяняла его присутствием Суад, теперь истощала его. Бессонные ночи, проведенные в лихорадочных терзаниях, привели его к единственному выходу – бегству.

А что случится? Что произойдет, если он останется? Этот роковой и безответный вопрос он задавал себе, быть может, тысячу раз, неизменно приходя к выводу, что эта жизнь, состоящая лишь из мук и предательства, не имеет конца. Теперь, когда контроль над собой окончательно ускользал из рук Неджиба, а головокружение страсти лишь нарастало, он понял: единственный способ не совершить непоправимого, не выдать себя случайным словом или взглядом, не вызвать справедливого отвращения и ненависти, не увидеть в тех чистых глазах дрожь омерзения – это бежать. И это решение принесло ему облегчение.

В последнее время, стоя перед ней, он с трудом сдерживал кипевшие в нем крики отчаяния. Он боялся, что однажды это перерастет в неконтролируемый взрыв, ради которого он готов будет на все. Еще в первые дни ему приходила в голову та же мысль о бегстве, но тогда он еще верил в свою силу, не подозревая, насколько слабым окажется. Неджиб оставался, плененный невыразимой красотой своих чувств, обманывая себя отсрочками и полумерами. Но теперь он бежал не только из страха перед последствиями своих поступков, как прежде, а потому что трепетал при мысли, что его бурные чувства могут быть раскрыты.

Разрываясь между этими двумя побуждениями, измученный бессонными ночами и бесконечными сомнениями, он заболел от постоянной необходимости контролировать себя. Он уже со страхом ждал наступления ночи, словно неминуемой пытки, зная, что снова не сможет уснуть. Если раньше он проводил часы в сладостных мечтах, вспоминая ее взгляды, слова, движения, аромат, счастливо вдыхая запах той перчатки до самого утра, то теперь счастье сменилось болезненными видениями, и до рассвета он метался в лихорадочном бреду.

Дни он проводил в слезах, содрогаясь от ее женственного аромата, готовый закричать: «Я умираю, спасите меня!» Ее взгляды и обращения к Сюрейе, которые тот принимал спокойно и естественно, терзали его до смерти. Ах, он бы отдал жизнь за один такой взгляд, обращенный к нему…

Неджиб размышлял о том, как обычное уважение, пройдя через множество стадий, превратилось в ужасающую, всепоглощающую страсть, пустившую корни в его жизни. Теперь, осознав этот результат с такой болезненной ясностью, он признавал, что не должен был позволять ей разрастаться.

«Да, мне следовало бежать!» – сжимал кулаки у висков Неджиб.

Но теперь ему нужно было бежать не только от нее, но и от самого себя – ведь он понимал, что, убегая от нее, не избавится от огня внутри. Куда бы он ни пошел, что бы ни делал – это будет невозможно. Ему предстояло прожить долгие дни и ночи в бессоннице и отчаянии, забыть ее, а затем, с тысячами мук и сожалений, ползти за ней, волочиться, словно пес.

«Наказание! – хотел он крикнуть. – Это настоящее наказание!»

Но перед ним простиралась жизнь, и единственным избавлением от этой пытки казалась лишь смерть. Временами слезы обжигали его горло, наполняли его глаза – слезы жалости к себе за то, что он оказался на краю пропасти, слезы беспомощности и безнадежности, от которых жжение в глазах становилось только сильнее.

Когда Сюрейя, возившийся на балконе с флоком своей яхты, воскликнул с легким упреком:

– Что? Бежать? Не может быть! Не может быть, он шутит, просто пугает нас.

Неджиб увидел, что его отъезд для них – словно беда. Глядя на доброту Сюрейи, слушая слова Суад, он почувствовал сильнейшее желание разрыдаться и закричать:

«Но отпустите меня, ради Аллаха! Я умираю, я погибаю рядом с вами!»

«Да отпустите меня! – собирался он сказать. – Я хочу сбежать, потому что моя жизнь здесь стала проклятием. Я несчастный, жалкий человек. В ответ на вашу доброту я веду себя подло. Но если бы вы знали, как я страдаю!»

Неджиб понимал, что не сможет объяснить, не сможет доказать им свои страдания, и это повергало его в еще большее отчаяние.

Сюрейя встал, намереваясь взять пальто из рук Неджиба, но Суад, отложив шитье на колени и приготовившись встать, снова умоляюще повторила:

– Он нарочно так делает! Зачем убегать без причины?

И в этот раз ее глаза смотрели на него с настойчивой просьбой – и чем дольше он смотрел в эти глаза, тем сильнее чувствовал, что не сможет устоять, что вот-вот подумает: «Ладно, останусь!» – даже пугаясь того, как медленно, но неотвратимо растет в нем это желание.

И вдруг Неджиб остро почувствовал, что, оказавшись вдали от этого дома, от Суад, от этих ангельских глаз, от этого волшебного голоса, – он будет гореть тоской, как мать, схоронившая дитя. Сердце его сжалось от мучительной боли, и в отчаянии он простонал про себя: «Ах, если б они сказали: “Останься”…»

Но, видимо, они сочли свои уговоры достаточными, потому что Суад уже спросила с легкой надеждой:

– Но вы же скоро вернетесь, не правда ли?

Тут он окончательно понял, что все кончено и ему непременно нужно уехать. И это раздавило его. Мысль, что он, возможно, больше никогда ее не увидит, осознание, насколько Суад чужая ему, как ничтожны их связи, что хоть Сюрейя и ее муж, но сам он остается совсем далек от нее, – все это уничтожало его. Чтобы скрыть навернувшиеся слезы, он, резко обернувшись, бросил:

– Конечно, конечно!.. Скоро!..

И выбежал из дома.

Супруги так привыкли за это время к Неджибу, что сегодня его отсутствие занимало их обоих; вся их жизнь сложилась так, что множество вещей напоминало им о нем. Обоим то и дело приходило на язык: «Вот если бы Неджиб был здесь – он бы сказал…», «Эх, Неджиб бы сейчас…».

– Странное дело, как люди привыкают друг к другу, – промолвил Сюрейя за обедом, а потом добавил: – Знаешь, я начинаю тосковать.

Эта тоска отчасти жила и в Суад. Неджиб наполнял их жизнь – своими шутками, разговорами, самим своим присутствием; он скрашивал ее, был товарищем в скуке и утешением в печали. Теперь, когда он уехал, они поняли это. Стало ясно – без него будет невыносимо скучно…

Оставшись наедине с собой, Суад размышляла о том, что в последнее время ее все чаще охватывает эта тоскливая апатия, а теперь, с отъездом Неджиба, она погрузится в нее еще глубже. И Сюрейя, конечно, будет скучать еще сильнее. Подобная слишком спокойная жизнь вдвоем казалась утомительной не только ее мужу, но даже ей самой.

Погрузившись в это великое уныние, Суад уже не находила в себе сил бороться. Хотя она и сознавала, что выхода нет, но изнурять себя попытками скрасить их существование было выше ее сил.

Теперь Суад начало злить, что она отдает этим мыслям все свои душевные и телесные силы, тогда как Сюрейя, словно беспечный ребенок, занят лишь своими играми и вовсе не придает значения происходящему вокруг. Раньше в этом его качестве – в этом ребенке, доверчиво оставляющем все заботы матери, – она находила прелесть. Теперь же это начало ее раздражать.

И вдруг ее охватил страх. Тревога, что Сюрейя уже устал от их совместной жизни, произвела странное действие: теперь она боялась не только этого – но и самой себя. Ей казалось, что все это происходит не потому, что устал Сюрейя, а потому, что устала она сама.

Сознание, что свое существование она уже не видит ни наполненным любовью, ни счастливым, превратилось в мучительную тревогу. Все эти мысли, уже давно терзавшие ее ум, действовали как незаметный яд, и теперь Суад ясно видела, до какой степени они ее разрушили.

Это было подобно тому страху, что испытывают перед землетрясением, когда подземные толчки предвещают неминуемую катастрофу. Но каково же должно быть ожесточение человеческого сердца, чтобы, не замечая эту неотвратимую гибель, оставаться безучастным, по-детски увлекаясь сегодня парусами, завтра охотой, послезавтра рыбной ловлей?

День за днем время проходило так, пока наконец не должно было истечь вовсе, пока старость не высушит ее саму. Но чем же нужно стать человеку, чтобы вынести это? Ждать сознательно этой гибели, в молчании и смирении, – было для Суад невыносимо мучительно.

И тогда шаги ее замедлялись. Хотя она и не могла сказать: «Жизнь моя прошла впустую», но это ужасное чувство того, что «жизнь проходит впустую», эта гнетущая тревога лишали Суад сил. А то, что Сюрейя этого не замечал, рождало в ней всевозрастающую обиду.

Приступы этой апатии и гнева сменялись раскаянием и слезами. Тогда она находила Сюрейю невиновным, отрекалась от всех своих обвинений, жаждала его прощения, приникала к нему, стараясь скрыть навернувшиеся слезы.

Ах, если бы Сюрейя почувствовал, какой вулкан скорби пылает в сердце этой женщины! Если бы он заметил, как дрожат ее губы, говорящие: «Ты опять уходишь?» Если бы он только заметил, что губы ее жаждут вместо этого крикнуть: «Нет, не уходи, я погибаю!»

Но нет – Сюрейя оставался равнодушен и к тревоге в глазах жены, и к этому молящему пламени, иссушающему губы. Погруженный в собственные мысли, он даже не замечал, что Суад, опаленная внутренним огнем, не решается даже намекнуть на свою муку.

Сколько раз она, собираясь с силами, чтобы хоть как-то выразить свою боль, начинала было говорить: «Но…» И почти каждый раз либо врожденная неспособность к долгим объяснениям – столь противная ее природе, – либо страх показаться смешной, быть окончательно отвергнутой, увидеть свои мысли осмеянными после долгой внутренней борьбы заставляли ее замолчать, обрекая на то, чтобы она хранила все горести в себе.

Иногда Сюрейя спрашивал:

– Что же с тобой, Суад? Ты выглядишь странно.

В такие моменты в груди ее замирало сердце, сгорая от жажды высказаться, но, пересиливая себя, она судорожно искала предлог, пыталась заговорить о головной боли – в то время как все существо ее хотело разрыдаться. Бывали часы, когда эти муки достигали крайней степени, но случались и минуты покорного принятия жизни – словно маленькая смерть.

Однако стоило чему-то вновь толкнуть ее к видению жизни как мрачной и скорбной пустыни, как она тут же вопрошала саму себя: «Неужели я – несчастнейшая из женщин? Почему я так равнодушно терплю?» – и вновь погружалась в те сладостно-отравляющие думы, что пленяли ее неизъяснимым томлением.

Прежде она не смела предаваться им за работой – откладывала до завершения дел. Но постепенно научилась думать об этом даже за самыми будничными занятиями. Теперь это стало навязчивым состоянием, мыслью, способной принять любой облик и цвет. Так появились новые привычки: музыку она почти забросила, от прогулок отказывалась. Лишь пару раз, чтобы не отвергать предложений Сюрейи вовсе, соглашалась – но возвращались они домой в тяжком молчании: ее рассеянность заражала и его.

Между тем Сюрейя, задумав участвовать в гонках, занялся починкой парусника. Лодка, прежде столь им любимая, теперь казалась ему полной недостатков. Он злился на то, что нельзя переделать ее полностью. Мысль о новой лодке всецело завладела им. У него уже был готовый план – и с наивностью человека, уверенного, что все разделяют его страсть, он подолгу излагал его Суад. Та слушала, глядя ему в лицо, но не слыша ни слова.

«Что же должно твориться в душе человека, чтобы так безраздельно погрузиться в себя?» – удивлялась она самой себе.

С каждым днем Сюрейя казался ей все более чужим.

«Неужели все эти годы я жила бок о бок с ним, будучи его супругой, – и не знала его?» – мысли о том, как обманчив внешний облик людей, как слепо мы принимаем решения, терзали Суад. – «Я была уверена, что знаю о нем все! Откуда же теперь эти неведомые черты? Оказывается, я совсем его не знаю… О Аллах, да с кем же я жила все эти годы?»

За этими мыслями следовали раскаяние, сожаление, самобичевание. И чем яснее Суад понимала, что все это – грехи одиночества, тем невыносимее становилась ее тоска. Ей хотелось играть на рояле, она искала повода заговорить со служанкой, размышляла о том, чтобы чаще видеться с соседями.

«Отчего же не приезжает Неджиб? – думала она. – Будь он здесь, у нас был бы товарищ; за неделю у него наверняка накопилась целая куча новостей».

Мысль о том, что Неджиб мог уехать обиженным, не давала ей покоя. Перебрав все возможные причины, она не находила ничего, что могло бы его обидеть. И все же в его внезапном отъезде было что-то странное. Может быть, он просто устал от них? Признавая отчасти его правоту, она тем не менее чувствовала досаду: пользоваться их обществом, когда весело, и бежать при первых трудностях – разве это не подлость?

«Ах, – думала Суад, – неужели в этом мире каждый думает только о себе, исключительно о себе, даже в ущерб другим?»

Теперь, когда он Аллах знает где, Сюрейя занят своими делами, а няня весело проводит время на виноградниках, ее особенно мучило, что никто о ней не думает, не беспокоится, не плачет над ее одиночеством.

В те дни неожиданно появился Неджиб, но и он жаловался на недомогание, говорил, что ничто не радует его, и смотрел на жизнь с мрачным пессимизмом. Он признавался, что пресытился всем, что его тошнит от сознания бессмысленности этого прозябания, которое будет тянуться до самой смерти. Суад, находясь в таком же душевном состоянии, с почти радостным вниманием слушала его жалобы на бесцветность и ненужность существования. Восемь дней носился Неджиб, как бесплотная тень, метаясь от любви к отчаянию и обратно, жалкий, нерешительный, опустошенный, пока в минуту полного безволия не очутился на пароходе. Борясь с желанием сойти на каждой пристани, он в конце концов прибыл сюда. И вот, неожиданно оказавшись перед Суад, под чистым взглядом ее глаз на чуть осунувшемся лице, он почувствовал, как вскрытая рана его сердца заныла с новой силой, и ему захотелось рыдать.

Но в чем была ее вина? Он почитал Суад как мать, любил Сюрейю как брата – и теперь кипел ненавистью к той скверне, что опошлила чистоту его души.

«Ах, отчего люди так испорчены? – стонал он. – К чему эта грязь рядом со стремлением к добру? Рядом с прекрасной и благородной женщиной разве не должен человек отрешиться от всех своих мерзостей и жить чисто и непорочно? Что это за смрад тления в глубинах нашего существа, что за тина, что за буря?.. Почему скверна должна ранить чистоту, чтобы та уже никогда не смогла исцелиться?»

Но в этих черных, скорбных глазах была такая пленительная красота, такая околдовывающая сила, что он мгновенно терял волю и разум, и даже эта беспомощность доставляла ему мучительную сладость. Тело его ослабело до того, что стало калечить душу. Невозможность сопротивляться казалась ему последней отрадой, последней радостью. Страстное желание достигло такой силы, что лишило его всех способностей; он жаждал приблизиться к Суад, чтобы умереть, вдыхая ее аромат, – и тогда дрожал, как от смертельного яда, бледнея и замирая.

Море манило его с неодолимой силой. Когда Сюрейя ворчал: «Неджиб, ты простудишься!» – он думал: «Ах, если бы простудиться, хоть ради нее!» Он мечтал умереть за Суад, представлял, как в последний его час перед смертью она, узнав об этом, придет с ангельским взором, склонится к изголовью и прошепчет: «Я знаю… это все ради меня… потому-то я и люблю!»

И когда они были вместе, Неджиб старался казаться таким веселым, проявлял столько радости и оживления, чтобы скрыть свои мрачные мысли, что Сюрейя и Суад со смехом восклицали: «Ну, Неджиб Бей!»

Но когда на третий день он внезапно засобирался уезжать, упорно настаивая на своем желании, для супругов, а особенно для Суад, так боявшейся одиночества, это стало жестоким ударом. Пораженные его упорством, они не отпускали его, пока он не дал обещания вернуться.

И вновь у супругов началась жизнь в уединении. Сюрейя и Суад поклялись друг другу, что в следующий раз Неджиба не отпустят. Суад, желая занять его, начала разучивать его любимые мелодии – сицилиану «Ах, Лола Бьянка!» и молитву из «Сельской чести». Она готовила сюрприз – собиралась разучить их тайно и однажды сыграть, и уже заранее радовалась его изумлению. Неджиб часто восхищенно говорил об этой опере, даже напевал некоторые арии. Играя на пианино, она вся растворялась в скорбных гармониях, всей душой отдаваясь их поэзии, и ей чудились подлинные, раздирающие душу стоны Сантуццы, от которых становилось страшно.

Ах, как же убивала ее эта музыка! Как же она понимала теперь Неджиба, считавшего музыку высшим наслаждением на свете! За этими занятиями Суад целую неделю была свободна от тех предательских грез, что отравляли ее душу, и радовалась этому.

Но возвращение няни разрушило все. Засыпав свою хозяйку, которую давно не видела, потоком новостей и пересудов, она, рассказывая о делах на виноградниках, упомянула Хаджер. После долгих разговоров вокруг да около и недомолвок старуха наконец намекнула, что Хаджер придает особый смысл частым визитам Неджиба на ялы к Суад и Сюрейе. Та будто бы справляясь о нем, спросила: «Он все еще там?» – а получив ответ, многозначительно промолвила: «Машаллах, да благословит его Аллах! Конечно, если у женщины муж такой беспечный, как Сюрейя…»

Сперва на висках Суад выступил холодный пот, затем жгучий жар охватил ее, и пульсирующая боль пронзила голову. С глубочайшим отвращением размышляла она о том, как подлы и грязны были эти намеки. Даже не вслушиваясь в слова няни, она невольно согласилась с ее режущим ухо советом: «Не нужно подавать повода». Но как не подавать? Что, собственно, они делали не так? Разве она проявляла к Неджибу больше внимания и сердечности, чем следовало? Неужели и этого достаточно для подобных пересудов? Внезапно ее осенило: «А если и он так подумает?» Значит, и Сюрейя мог допустить подобные мысли? Однако тут же успокоила себя – она не считала мужа способным опуститься до такой низости.

До сих пор она всегда защищала Хаджер перед всеми, но теперь чувствовала, что отныне не сможет это делать. В ней Суад обнаружила нечто отвратительное, змеиное. Ни от кого, а уж тем более от Хаджер не ожидала она подобной подлости. Каким же надо быть испорченным, чтобы находить и извлекать яд из мелочей и таких совершенно невинных вещей!

Эти грязные слухи, казалось бы, должны были позабавить ее на несколько часов, после чего отправиться в небытие. Но теперь Суад понимала – брошенная тень сомнения делала ее дальнейшую жизнь с присутствием в ней Неджиба трудной, почти невозможной. Сама мысль, что другие могут поверить этим сплетням, приводила ее в ужас. Отныне она уже не сможет вести себя с Неджибом с прежней естественностью и простотой. После таких слов, в такой прежде чистой жизни… И к людям, способным порождать подобные слухи, а затем бездумно в них верить, внутри у нее кипела бешеная ненависть.

Теперь Суад не смела ни думать о нем, ни произносить его имени, даже боялась, что муж заподозрит ее радость от ожидания, – и тогда, вспоминая, как эти тревоги нарушают ее покой, с тоской восклицала: «Ах, как жаль!»

Значит, отныне ее с Неджибом жизнь совершенно переменится, и, быть может, он даже перестанет бывать у них. Эта мысль терзала ее. Потом она удивилась, что придает этому такое значение. А между тем Неджиб должен был приехать уже через день, и они с Сюрейей уже условились не отпускать его. Стало быть, теперь Суад надо было придумать способ мужа отказаться от этого намерения.

Да и все то время с тех пор, как появились эти тайны от мужа, эти расчеты, эта борьба за устройство их существования, она пребывала в изнеможении. Прежняя, обычная жизнь, к которой она привыкла, превратилась теперь в какую-то фальшивую, поддельную, где надо было сохранять тот же внешний облик, а внутри – вечно бороться, и отныне к этому примешивались причины еще горестнее прежних.

Между тем Суад не могла скрыть от себя, что не остается равнодушной к разрушению их с Неджибом жизни. Неджиб веселил их с Сюрейей, объединял. Особенно приятны были музыкальные вечера – мелодии, что он для нее разыскивал, все эти мгновения, ласкавшие ее надежды посреди нынешней невыносимой жизни, – все это теперь должно было исчезнуть. А это было необходимо: если хоть слово дойдет до Сюрейи, если он поверит слухам, – ей придется навсегда со всем этим проститься.

– Бедный Неджиб! – шептала она. Как же бы он огорчился, узнав, что о них говорят такие мерзости, тогда как он сам ни о чем не подозревал! То, что от этого удара пострадали лишь они двое, пробуждало в ней странную жалость и привязанность к нему – словно они стали сообщниками в общем горе.

Она тщетно ломала голову, как бы не удерживать Неджиба надолго у них в гостях – не столько от отсутствия решимости, сколько от недостатка душевных сил принять это решение. Даже когда настал день его возможного приезда, она все еще не знала, что делать. С трепетом всматривалась она в каждый пароход, думая: «Вот сейчас он прибудет, именно на этом пароходе». И все же, когда вечером Неджиб так и не появился, Суад почувствовала облегчение. Еще и потому, что Сюрейя уехал в Стамбул и ее мучила мысль: «А вдруг Неджиб приедет в его отсутствие?»

Молодая женщина злилась на себя за эти опасения, твердила, что ее чистота и невинность не дают никаких оснований для страха – но боялась по-прежнему.

Сюрейя вернулся последним пароходом и выглядел совершенно изможденным. Суад встревоженно взглянула на него.

– Ах, Суад, несчастье! – после долгого молчания вырвалось у него.

– Что случилось, ради Аллаха? – Она вся похолодела.

Он замялся:

– Неджиб…

Сердце Суад бешено забилось, глаза расширились от ужаса.

– Что с ним? Несчастный случай?

Нет, хуже… Три дня Неджиб на виноградниках боролся со смертью – у него тиф.

Сюрейя, вытирая пот, с глубокой скорбью рассказывал:

– Ах, Суад, если бы ты только видела…

Оказывается, Сюрейя провел у его постели четыре часа – Неджиб не узнавал его, лежал как мертвый. Уже два дня он в беспамятстве, не узнает никого, у него сильнейший жар.

Пока он говорил, Суад слушала, прислонившись к стене, вся охваченная нервной дрожью – так бывает при страшных ударах судьбы.

Сначала Неджиб почувствовал легкое недомогание, но не придал этому значения. Позавчера, встав из-за стола, на лестнице рухнул ничком. Его подняли, он был без сознания. Врача не было, лишь через день смогли найти доктора. Осмотрели, оказалось, тиф…

Сюрейя, рассказывая, то и дело восклицал:

– Ах, если бы ты видела его, Суад, если бы видела… Каким он стал всего за три дня! – И наконец добавил: – Все только и ждут… Каждую минуту ждут его смерти… О Аллах, зачем я вообще туда поехал?

Суад, раздавленная, безмолвствовала, не в силах пошевелиться. Рядом с искренним горем мужа ее сердце разрывалось между состраданием к Неджибу и растерянностью – что же теперь делать? Сюрейя бормотал что-то о болезни, о бренности жизни, вновь и вновь возвращаясь к тому, как изменился больной за эти дни.

– Лучше бы мне было не видеть этого… – все твердил он.

Врачи определили критический срок: если переживет – значит, выкарабкается.

– Но как он выдержит три недели в таком состоянии? Ах, пропал наш Неджиб, пропал! – причитал Сюрейя.

Пока он говорил, Суад, словно размышляя о чем-то далеком и неясном, с горечью осознавала, насколько жалки и низки были те мысли, что занимали ее последние три дня, когда вокруг – смерть и страдания. Всю ночь супруги провели в горе и тревоге. Их и без того давно уже лишенные прежней легкости разговоры в этот вечер были особенно тягостны и печальны. Мысль, что в любой момент может прийти роковое известие, наполняла их души скорбью и мучительным беспокойством.

Хотя Сюрейя решил больше туда не ездить, Суад, движимая чисто женским порывом дружбы, горела желанием немедленно броситься в усадьбу, на виноградники – быть может, чем-то помочь. Но перед решимостью мужа она не осмеливалась высказать свое желание. Чувствуя, что не сможет здесь жить от тревоги и горя, что каждое мгновение ожидания роковой вести будет для нее пыткой, она хотела во что бы то ни стало быть у постели больного, разделить с ним последние часы, если уж суждено случиться худшему.

Мысль о Неджибе, брошенном умирать среди суеты Хаджер и забот ханым-эфенди, терзала Суад. Она видела в этом свой долг – и злилась на себя, что не может выказать всю силу охватившего ее порыва, всю жгучую боль своего сердца.

Ах, неужели даже сейчас она думает о той жалкой клевете, о той грязной лжи?..

Это была мучительная и тягостная неделя, полная борьбы и тревог, лихорадочных сомнений и терзаний. Сюрейя, вопреки своему обыкновению – как не раз замечала Суад – пренебрегать даже тем, что его живо интересовало, теперь с каким-то странным равнодушием твердил:

– Если бы что-то случилось – нам бы сообщили…

И не соглашался ехать. А ей хотелось крикнуть:

– Но ведь это ты сам рассказывал, сам плакал! Не ты ли два дня назад твердил, что не выдержишь? Почему же теперь ты так спокоен?

Она готова была произнести эти слова вслух – и с ужасом замечала, как его холодный, вопрошающий взгляд, тусклый от какого-то смутного подозрения, останавливается на ней. Она боялась, что ее волнение слишком заметно. Если Сюрейя увидит, что она не в силах сохранять хладнокровие, что так сильно интересуется состоянием Неджиба, не зародится ли в нем та самая мысль, которой она так пугалась? Но не находя причин для этой тревоги, Суад спрашивала себя:

– Неужели там действительно что-то происходит? – И сомневалась: – Разве можно назвать такие отношения любовью?

Суад оправдывала сама себя: разве не естественно проявлять участие к больному? Разве это не чистое, невинное чувство? И все же мысль, что любой, кроме нее, узнав о такой степени ее тревоги, мог бы справедливо заподозрить нечто большее, повергала ее в отчаяние.

– Что же мне делать? Это же катастрофа… Но ведь я невинна! – измученно твердила она про себя. И в этом изнеможении, чувствуя, что падает в какую-то бездонную пропасть, взывала: – О Аллах! Аллах, что же мне делать?

То была странная борьба – то отчаянная слабость, то страшное напряжение воли. Точно камень, сорвавшийся в бурное море, она то безвольно погружалась в пучину отчаяния, то вдруг находила в себе бешеные силы сопротивления – но камень неудержимо падал вниз, разрывая все преграды, с лихорадочной поспешностью погружаясь все глубже – прямо в самое ее сердце.

Спустя неделю пришло известие о том, что состояние больного не изменилось, и оставалось ждать срока, указанного врачами.

– Значит, все не так страшно, как мы думали, – сказал Сюрейя, – дай Аллах, чтобы…

Но Суад, раздраженная его внешним спокойствием, не нашла в этой новости утешения. Мысли о Неджибе, лежащем в том состоянии, что описал Сюрейя, лишали ее покоя. Сначала она думала, что тревога исчезнет вместе с болезнью, но иногда наступали такие мгновения, когда ей казалось, будто Неджиб теперь навсегда вплетен в ее жизнь, словно между ними образовалась неразрывная связь. Иногда эти мгновения растягивались – тогда ее охватывал страх, она дрожала и старалась не думать.

Под конец той недели ей приснилось, будто Неджиб умер, а она в жутком горе рвет на себе волосы и рыдает над его телом. О, это был ужасный сон! Бесконечная черная ночь… Неджиб мертв, лежит перед ней, а она всем существом своим кричит: «Неджиб! Неджиб!» – и этот стон полон такой скорби… Проснувшись, она почувствовала себя разбитой, будто упала с высоты. Она продолжала беззвучно рыдать, но слез не было – лишь стиснутые челюсти и виски, мокрые от горячего пота. Вдруг пот остыл, став ледяным. Не понимая почему, она не могла совладать с рыданиями – тот крик, тот вопль «Неджиб! Неджиб!» все еще звучал внутри нее.

Этот сон совершенно измотал Суад. Она дрожала, понимая, что все серьезнее, чем казалось; нервы были расшатаны болезненной мнительностью – следствием и потрясения от болезни, и той злосчастной фразы Хаджер, которую невозможно забыть. Теперь она боялась ехать туда – страшилась, что вид Неджиба окончательно подкосит ее.

И вот Сюрейя объявил:

– Завтра поедем на виноградники!

Отказаться было невозможно – пришлось бы объяснять причину, а это могло все раскрыть. К тому же, признав это испытанием для своего сердца, Суад, повинуясь душевному порыву, стала торопливо собираться. Уже сейчас сердце ее бешено билось, уже сейчас она боялась.

Это посещение стало мучительным, невыносимым испытанием. С упорной нервирующей дрожью, смертельно бледная, изможденная, она вошла в его комнату. Увидев Неджиба – избавившегося после трех недель коварной болезни от страданий, но сильно похудевшего и истощенного, с желтыми глазами и лицом, застывшим в гримасе вечной муки, – она стиснула дрожащие губы, чтобы не разрыдаться. Пока другие что-то говорили, желали ему здоровья, она молчала, боясь тут же разрыдаться и слушая все слова сквозь шум в ушах…

– Ах, бедный Неджиб, бедный Неджиб! Но ты спасен, вот что главное! – воскликнул Сюрейя.

Неджиб слабым, изменившимся от болезни голосом ответил:

– Да, спасен… Но… – Он безнадежно махнул рукой, желая показать, что все кончено, а в душе желал: «Ах, если бы уж совсем покончить!»

После долгого сопротивления болезни теперь, в присутствии Суад, его вновь охватила слабость, желание растаять и немедленно умереть. Он так страстно желал ее видеть, так искал, так ждал, так был поглощен мыслями о ней, что думал – ее появление принесет ему счастье. Но вот Суад здесь, а он вновь ощущал свою неизлечимую боль, свою увечность и несчастье, и это повергало его в отчаяние.

Суад, его светлый ангел в часы лихорадки, утешительный свет во тьме, Суад, которую он во время болезни видел лишь смутным силуэтом, различая только ее волосы и глаза, – теперь была здесь, рядом. Неджиб ждал ее, ждал бесконечно, боясь умереть без последней встречи. Как же он мечтал в последний раз увидеть ее, сказать: «Ах, как ты прекрасна, как возвышенна, ты дала мне вкус к жизни, ты – ангел!» – и умереть. Последние дни, когда миновал срок, назначенный врачами, он ждал, страдал, не смел спросить снова, и вот, услышав: «Сюрейя приехал!», не смел надеяться, что и она приехала вместе с ним. И когда Неджиб увидел ее, радость его была столь велика, что превратилась в боль. Ему страстно хотелось тут же произнести те самые слова…

Вокруг все говорили, но о чем? Неджиб и Суад ничего не могли сказать друг другу. В комнате то и дело кто-то появлялся: Хаджер входила и выходила, бросая двусмысленные фразы в адрес Суад, ханым-эфенди рассказывала о болезни Неджиба, сам же Неджиб объяснял, как почувствовал первые симптомы болезни. Суад, опершись на его изголовье, слушала рассеянно.

Наконец Неджиб, обращаясь к хозяйке, произнес:

– Спасибо вам, вы, как родная мать… – И добавил что-то о Хаджер, назвав ее сестрой.

Ханым-эфенди покачала головой:

– Что вы, что вы! – затем улыбнулась: – Благодарите лучше ту дамскую перчатку, что была у вас под подушкой!..

Суад сжалась от непонятного ей самой мучительного чувства. Она увидела, как Неджиб побледнел и окаменел. Он не мог вымолвить ни слова, словно задыхался, лишь беспомощно сделал отрицательный жест рукой. Ханым-эфенди тем временем рассказывала, как обнаружили перчатку, а Хаджер с детской бесцеремонностью вытянула руку и, вытащив ту самую перчатку, воскликнула:

– Вот она!

Это потрясение было для Суад столь внезапным и сильным, что в затуманившейся голове застучало так, что казалось, сейчас она лишится чувств. Даже сидя, Суад едва держалась и дрожала, думая: «О Аллах, а если бы Сюрейя был здесь!» Вокруг продолжались разговоры, Хаджер смеялась, и сама она, кажется, даже что-то отвечала, но ощущала себя в этот момент совершенно безучастной, будто и сама жизнь, и слова, которые она произносила, принадлежали не ей. Все происходило будто за пеленой предобморочного состояния.

«Значит… так значит… – стучало у нее в висках. – О Всевышний! Так это он взял перчатку!»

Мысли путались, страх и какое-то странное счастье боролись в ней с такой неистовой силой, что она боялась не выдержать. Эти чувства переплелись воедино, и она уже не могла отличить одно от другого. Ее охватила такая изматывающая слабость, что оставалось лишь бежать, чтобы, оставшись в одиночестве, собраться с мыслями. Но уйти незаметно не удалось, и перед тем, как уйти, ее ждал новый удар: зашла речь о выздоровлении Неджиба, и он с улыбкой объявил, что переедет поближе к ним с Сюрейей – в Тарабью.

Тут Сюрейя вдруг вспыхнул, заговорил резко и раздраженно, грозясь более не знать Неджиба, если тот не поселится в Йенимахалле. Суад же, дрожа, думала: «О Аллах, что же теперь будет?» И когда Неджиб наконец сдался, пробормотав: «Ладно», она почувствовала себя окончательно разбитой.

Ей хотелось крикнуть Сюрейе: «Да что ты делаешь?!» Но видя его упорство, Суад хотела добавить: «Ты же меня губишь!» Но она лишь улыбнулась и, когда было решено пригласить Неджиба, прошептала себе: «Вот это и есть настоящая катастрофа».

Значит, Неджиб вернется. После всего, что случилось, он снова войдет в их жизнь, и все пойдет по-прежнему! О, это было выше ее сил. Почему от нее всегда требовали невозможного? Почему никто не спрашивал, чего хочет она? Почему никого не интересовало, страдает ли ее сердце? За что ее так мучают?

Для Суад это было подобно пробуждению от мучительного сна. Ситуация казалась столь невероятной, что она готова была принять все за ошибку – но видела все слишком ясно, чтобы сомневаться. Затем она начала вспоминать поведение Неджиба по отношению к себе, вникать в те его поступки, которые прежде казались лишенными смысла, и постепенно, к собственному изумлению, обнаружила в них скрытые знаки.

Теперь молодая женщина понимала: его порывистые приближения, внезапные отстранения, тот особый взгляд, с которым он слушал ее, и то, как он истолковывал ее слова… А потом… Потом вспомнились те речи о браке, что он однажды завел при ней. Она будто снова слышала его голос: «Пусть будет такая, как вы!» – и теперь все осознала.

«Значит, уже тогда… значит, уже столько времени…» – сдавленно прошептала Суад, схватившись за голову, и без видимой причины, лишь от нервного изнеможения, застонала: «О Аллах, помилуй!»

Значит, он любил ее. Год, а может, и больше. Возможно, годы. И скрывал это. Та сдержанность, с которой Неджиб относился к ней, никогда не выдавая своих чувств, хоронил их в глубине души, – теперь наполняла ее благодарностью и уважением. Этот поступок казался ей столь благородным, чистым, возвышенным…

Когда истина открылась, прежние сомнения, страхи и подозрения растаяли, как облака, неспособные затмить уверенность Суад. Главным для нее оставалось одно: «Он любит меня» – и от этого она чувствовала блаженство.

Суад пыталась заставить себя бояться, против воли перебирая в уме тревожные мысли, но они лишь усиливали ее смятение. Больше всего ее пугала собственная слабость: в самый неподходящий момент, когда требовалось собрать всю волю, в ней, напротив, пробуждалась радость, лишь подогревавшая запретное чувство.

«Вот она – опасность!» – думала она, признаваясь себе в счастье, которое готова была купить ценой любых страхов и тревог.

Суад понимала: бояться его многолетней любви не стоило. Настоящая опасность таилась в ней самой, в ее слабости, в том, что жизнь рядом с ним, привязанность к нему может стать для нее катастрофой. Именно этого и следовало бояться. И хотя в глубине души ей хотелось отбросить даже эти опасения, она усилием воли представляла себе беду, которая последует за признанием: что тогда станется с ее жизнью, с мужем… со всем миром? При одной этой мысли ее лицо пылало жаром, страх снова охватывал ее – и это было невыносимо мучительно. Но среди этого шквала чувств, словно слабая вспышка молнии в ночи, мелькало другое желание – бросить все и поддаться внутреннему порыву.

Так значит, он приедет. Неджиб приедет – это уже решено. Но что же тогда делать? Боже мой, что произойдет? Как они смогут смотреть друг другу в глаза? Неужели Неджиб до сих пор не догадывается, что она знает? Заметил ли он, что она узнала ту перчатку? Если да, то что, если он теперь осмелеет? После того случая каждое их движение теперь будет обретать особый смысл, не так ли?

Суад чувствовала, что не сможет жить рядом с ним – не из страха, а от волнения, стыда, бешеного сердцебиения. Как ночной путник, дрожащий над пропастью, или как охотник, трепещущий от страха самому стать добычей, она готова была лишиться чувств.

Для Неджиба эти дни тоже прошли в муках и волнениях. Однако он совершенно не подозревал о том, что перчатка была узнана, поэтому он не испытывал страха. В самые тяжелые моменты сомнения и тревога отступали, уступая место радости от возможности приблизиться к Суад, стать еще ближе к ней.

Порой мысль, что она знает о его несчастной, лишенной надежды, почтительной любви, наполняла его такой радостью, что даже в моменты полной уверенности страх смешивался с восторгом, делая переживания еще невыносимее.

«Ах, если бы она узнала – я бы умер», – шептал он.

Теперь ему было достаточно того, что Суад знала, насколько глубоко и благоговейно он ее любит. Ему хотелось сказать: «Смотри, я умираю из-за тебя, умираю от любви к тебе! И раз ты это знаешь – я уже счастлив! Клянусь, я не желал большего, для меня ты святая!»

Да, если она знает и не отвергает его… Его нервы были так измотаны, что теперь Суад было покорено не столько его тело, сколько его душа. И сама мысль, что она, возможно, знает об этом и что им предстоит жить рядом, повергала его в сладостное исступление.

Столь трепетно ожидаемая встреча, вопреки опасениям, прошла просто и спокойно. Неджиб, к своему удивлению, увидел Суад невозмутимой и бесстрастной. Суад же отметила, что Неджиб держался с подчеркнутой почтительностью и скромностью.

«Она не поняла!» – решил он.

«Он не заметил!» – подумала она.

Так началась их новая жизнь – внешне безмятежная, внутренне умиротворенная.

Суад ожидала от Неджиба порывистости, страстных признаний, даже упреков – и готовилась встретить это со слабостью, изнуренной необходимостью противостоять всем страстям сразу. Но вместо этого обрела неожиданную силу. Неджиб же, опасавшийся увидеть на ее губах презрительную усмешку, а в глазах – мрак отвращения, обнаружил привычное, разве что чуть более сдержанное, но безусловно доброжелательное отношение и успокоился.

В течение первой недели Суад, к собственному удовольствию, стала находить особую прелесть в почтительном, исполненном спокойного обожания чувстве Неджиба. Это не было чем-то пугающим – напротив, ее женская натура, чуткая и искренняя, воспринимала такую любовь с глубокой признательностью. Неджиб держался настолько сдержанно и так тщательно хранил свою тайну, что лишь Суад, знавшая глубину его чувств, замечала скрытый огонь в его взоре. То, как Неджиб дрожал от страха вновь потерять ее, заставлял Суад вести себя еще осторожнее, чем прежде. Эта искренняя, серьезная любовь с неожиданной силой пробудила в ее женском сердце давно дремавшую жажду быть боготворимой – не страстно, но благоговейно. Вопреки собственным ожиданиям, вместо желаемой отстраненности она постепенно, сначала с робостью и сомнениями, а затем с доверием и даже счастливой беззаботностью, стала принимать это поклонение, находя особую прелесть в том, чтобы, сознавая скрытую опасность, все же отдаваться чувству.

Неджиб же достиг пределов своих мечтаний. Спокойствие и сила духа Суад убедили его в ее неведении, и это принесло ему облегчение. Но полностью изгнать сомнения он не мог – да и не хотел, ибо сама эта неопределенность делала его счастливым. «Она знает, но делает вид, что нет», – эта мысль опьяняла его. Порой, всматриваясь в Суад, он почти готов был увериться: сравнивая с прошлым, он замечал в ней новую сдержанность, непонятную серьезность, тревожность, похожую на смущение. Ее глаза слишком быстро опускались, голос дрожал и терял уверенность, когда на нее смотрели. Эта их взаимная любовь, где уверенность и сомнение существовали в равной мере, черпая свою прелесть именно в неопределенности; эта их взаимная любовь, где тьма и свет боролись за власть, – была неповторимой, искренней и чистой.

Это счастье превосходило все их мечты и надежды. Неджиб был пленен чистотой, благородством, спокойствием и нравственной безупречностью Суад. Она же испытывала глубокую признательность за его почтительность и умение хранить тайны. В сдержанности и молчаливости Суад Неджиб находил столько загадочности и глубины, что это полностью удовлетворяло его жажду таинственности, ту страсть к бурным океанам неизведанного, ради которых он был готов пожертвовать жизнью, это наполняло его безмерной благодарностью и счастьем.

Порой его охватывали сомнения.

«Вечное ослепление и самообман! Она ничего не знает, ведь все перчатки на свете похожи друг на друга», – эта мысль причиняла ему боль. Но затем, находя скрытый смысл в молчании и тайну во взглядах, испытывая дрожь при мысли, что одно неосторожное движение может разрушить этот хрупкий мир, он предпочитал оставаться в неведении, лишь бы сохранить это счастье. Боясь омрачить свое блаженство, он готов был до конца дней жить в этом простодушии, нуждаясь в ней.

Их жизнь, начавшаяся с робкой осторожности, постепенно перешла в интимность полного взаимопонимания – подобно трепетному взгляду, который, встретив ваш осмысленный ответ, в смущении опускается вниз, полный раскаяния… Хотя их близость достигла такой степени через тысячи страхов и волнений, оба по-прежнему испытывали трепет, зная, как драгоценно и как хрупко это состояние. Это знание порождало желание лелеять и укреплять их связь, сделать ее постоянной и нерушимой.

Теперь они обрели ту внутреннюю уверенность, которая позволяла им говорить как прежде, но при этом мимолетный взгляд мог сказать больше слов, а легкое движение губ – подвергнуть все опасности. Эта внутренняя уверенность была подобна волнующемуся морю – они боготворили ее именно за эту изменчивость, за то опьянение, которое она дарила, будучи столь труднодостижимой.

И когда глаза и губы дрожали, не смея высказать того, что переполняло их сердца, на помощь приходила музыка, становясь словно бы предлогом для встречи их душ. Тогда часами говорили они о вечных любовных историях прошлого – о Фаусте, Вертере, Манон Леско, Сапфо, Ромео и Джульетте, Отелло, Аиде, – пересказывая душевные состояния героев, приписывая им свои собственные невысказанные сердечные томления, находя в подробностях этих повествований отголоски собственных переживаний.

Посреди этих бесед Суад с ужасом вспоминала о Сюрейе. Как бы она ни пыталась оправдать себя, она не могла отрицать, что стоит на краю пропасти, что ее положение по отношению к мужу – это нечто постыдное, ужасное, чего нельзя признать и в чем страшно сознаться. Но теперь, столь далекая от прежних тревог, перевернувших ее жизнь, столь плененная очарованием своих чувств, столь безвольно им преданная, она не могла долго предаваться этим мрачным мыслям.

После первой недели они снова начали выходить на прогулки. Осень навевала грусть, и они сравнивали нынешнее увядание с буйным плодородием первых месяцев. Сюрейя выражал желание остаться здесь и на зиму, и все охотно соглашались, особенно Суад, которая теперь содрогалась при мысли о возвращении в город.

Сюрейя живописал:

– Тогда все эти поля, луга и холмы будут принадлежать только нам! Мы сможем бродить целыми днями, не встретив ни души. Никакой фальшивой суеты, экипажей, нарочитого шума – одно лишь наслаждение уединением. В дождливые дни, конечно, придется сидеть дома, но первые солнечные лучи покажутся нам предвестниками весны. Мы будем ходить по мокрой траве, по молодой зелени, промочив ноги до нитки…

И вдруг восклицал:

– А снег! Разве есть что-то прекраснее прогулок по снегу?

Он рассказывал, как снег, кружась в туманной дымке, заволакивает Босфор, а из их трубы поднимается тонкая струйка дыма, словно бросая вызов буре; как они вернутся с мороза с замерзшими лицами и руками – а дом встретит их теплом, уютом и радушием.

Неджиб слушал эти слова, словно оглушенный ударом. Где же будет он сам, когда все это свершится? Когда однажды настанет день покинуть эту жизнь, оставить все? Мысль о жизни без Суад наполняла его такой горькой сиротливостью, что он чувствовал себя совершенно разбитым. Он повернул голову и взглянул на Сюрейю в его цветном фланелевом костюме – чистого, красивого – и с ядовитой ревностью подумал: «А этот человек ею владеет, и он останется с ней до смерти, будет с ней всегда…»

Ах, если бы он встретил Суад первым!.. Ибо теперь он уже не думал, что был бы таким же, как Сюрейя. Он верил, что рожден был любить именно ее, что его любовь – не просто сильное увлечение, но тайна мироздания, разгадка бытия. Перед этой великой любовью умолкли жалкие сомнения и пессимистические муки. И даже в этой безмолвной, непризнанной любви, только в ней одной, он был счастливее, чем кто-либо.

Но вскоре – завтра, послезавтра, через месяц – все же придется оставить все это, расстаться с Суад, жить без нее. И ради чего, о Аллах? Теперь не только та невыносимая жизнь, которую он ненавидел, но даже самая прекрасная и достойная зависти жизнь казалась ему пыткой. Мысль о существовании без Суад ужасала его, он не мог представить себе такой жизни.

Однако это было необходимо. Так требовали все законы общества и морали. Поступить иначе значило бы растоптать человеческие установления. Он и так уже опоздал – люди теперь вправе были назвать его предателем. Но, ах, как ничтожны были все эти соображения перед его счастьем! Да и чего еще от него хотели? Разве недостаточно того, что он сдерживал порывы своего сердца, обуздывал душу, которую природа и творение – силы, несомненно, в тысячу раз выше всех этих правил – связали по рукам и ногам? Какое право имели они разрушать его жизнь, губить великую любовь? Он скрывал свои страсти и желания, бушующие в ночных глубинах его души как яростный ураган. Чего же еще они хотели?

Все эти мятежные мысли мгновенно стихали, когда наступало время сомнений в том, разделяет ли Суад его чувства. Тогда он видел все с беспощадной ясностью. Он удивлялся, как мог быть счастлив все это время. Он любил жену своего друга – жену того золотого сердца, что раскрылось перед ним по-братски! И она все поняла, ибо ни одна женщина не может не почувствовать подобного обожания, как бы тщательно его ни скрывали. Ни одна женская душа не останется равнодушной к огню желания, горящему в глубине глаз, дрожащему на губах.

Значит, она знала. Но принимала ли? Соглашалась ли с этим? Понять это было невозможно. Если и не холодным, то лишь учтивым можно было назвать ее отношение, которое поддерживало его жизнь. И сам он, жалкий человек, принимал это за счастье, даже порой – за любовь, неужели? А завтра… да, завтра придется отказаться и от этого. Оставить даже это – эти чистые глаза, благодатный воздух этой жизни, чтобы влачить одинокое, безрадостное существование. И это он называл счастьем?

Вдруг вся его жизнь предстала перед ним бесконечной пустыней. Его охватила смертельная усталость от бытия. «Не настал ли час?» – подумал он, ибо всегда считал, что непременно покончит с собой.

Столько огня в душе, столько красоты, пленяющей его, столько страсти и тоски – и при этом жить, как все, благополучно и спокойно, чтобы однажды просто умереть, – казалось ему немыслимым.

«Ах, почему я не умер тогда от тифа?» – эти мысли терзали его.

Но вдруг в памяти прозвучал голос Суад, напомнивший ему о двадцати днях счастья – таком, о каком, он думал, не смеет мечтать ни один человек. И он счел себя неблагодарным за эти воспоминания.

«Раз уж смерть неизбежна, умереть будет не трудно», – прошептал он. Умереть ради ее чистоты, чести, благородства – с благоговением и преклонением – казалось ему величием, особым уделом, недоступным другим.

Вдруг Сюрейя воскликнул:

– Смотрите, опять дождь!

По небу, еще недавно ясному и безмятежному, стремительно неслось облако, отдаленно напоминавшее дым. Капли, словно спелые плоды, лениво шлепались на землю, вздымая легкую пыль на размякшей дороге. Внезапно налетевший ветер принес свежий запах земли, омытой дождем.

– Бежим, бежим! – закричали они.

Пока дождь лил как из ведра, влажная дорога дышала ароматом земли, даря ощущение освобождения.

После полудня Суад играла на пианино новые мелодии, ноты для которых Неджиб привез утром из Стамбула – «Ирис» Масканьи и «Тоска» Пуччини. Вот уже два часа она билась над сложными пассажами, в то время как Сюрейя, под впечатлением от их ночных рыбалок на луфаря, перебирал блесны. Неджиб же погрузился в недавно вышедший роман Эдуара Рода «Посреди дороги», но уже пятнадцать минут не переворачивал страницы, полностью забывшись.

Сюрейя, как часто бывало с ним, внезапно нарушил тишину вопросом:

– Суад, а где твоя няня?

Суад наклонилась вперед, будто всматриваясь в ноты, и ответила, не поднимая головы:

– Не знаю. Должно быть, внизу. Когда я играю, она же никогда здесь не остается.

– Кажется, и мне так надо, – пробормотал он с усмешкой. – С таким развитием событий…

Это был дуэт Тоски и Каварадосси из третьего акта «Тоски». Первые такты звучали неровно – то сбивался ритм, то путались ноты, но после многократных повторений мелодия наконец обретала гармонию и лилась так, как было задумано.

Небольшие музыкальные фразы, повторяясь, уже запечатлелись в сознании Неджиба, и когда Суад начала играть все произведение как надо, с самого начала, он невольно воскликнул:

– Ох!

Суад повернула голову, искоса взглянув на него:

– Прекрасно, не правда ли?

Сюрейя, все еще занятый блеснами, поднял глаза:

– Удивительно! Как это может нравиться, право, не понимаю. Ради Аллаха, что в этом такого прекрасного?

Не дождавшись ответа, он продолжал, не отрываясь от своего занятия:

– Хотите знать, на что это похоже для меня?

– Позволь мне угадать. – Неджиб, смеясь, перебил его. – Это обычное дело у тех, кто не любит музыку. Ты хочешь сказать, что мы, не понимая ее, делаем вид, будто она нам нравится? То ли из снисхождения, то ли чтобы казаться знатоками – что-то в этом роде, да? В общем, мы неискренни.

– Ого, ты сразу перешел к крайностям! Я лишь хотел сказать, что вы любите эту музыку не потому, что она прекрасна, а потому, что так положено, потому что музыка эта знаменита…

Неджиб снова рассмеялся:

– Все равно выходит, как я сказал. Ах, Сюрейя, если бы ты хоть раз почувствовал!

Суад, привыкшая к равнодушию мужа к музыке, не обращала на этот разговор внимания, полностью отдавшись исполнению, стараясь передать всю яркость и душу произведения. Неджиб слушал, завороженный.

Наконец он встал, наклонился и взглянул на ноты. Пьеса начиналась словами «O dolci mani…» – «О, сладостные руки…».

– Ах, эти нежные руки! – прошептал он. – Боже, как прекрасно! Как же прекрасно!

Сюрейя, качая головой, улыбнулся:

– Ну уж это ты явно произнес только потому, что это я сказал!

Неджиб, слегка раздраженный, вынужден был пояснить:

– Это, как если бы человек, никогда не слышавший, к примеру, сузинака[25], чьи познания в музыке не простираются дальше ушшака[26] вроде «Яндым атешлере эйвах» или «Хер не мюмкюнсе сана эттим федаи»[27], стал бы утверждать, что не любит серьезные произведения…

Он привел несколько примеров, пытаясь объяснить:

– Видишь ли, если человек не слушает, если его ухо и душа не привыкли к этим мелодиям…

– Но я ведь их слушаю! – резко ответил Сюрейя.

Неджиб на мгновение замялся, потом улыбнулся – той снисходительной улыбкой, какая бывает у людей, уверенных в своей правоте. Сказать Сюрейе: «Твоя душа не слышит», – было бы слишком жестоко. Вместо этого Неджиб привел сравнение:

– Конечно, здесь многое зависит от вкуса и характера. Это как твоя страсть к рыбалке… У каждого есть свои душевные склонности и способности.

Пока они спорили, Суад испытывала мучительное чувство. Она понимала правоту Неджиба, но сердцем сочувствовала мужу – ей было тяжело видеть, как он, равнодушный к возвышенности музыки, унижается перед всеми, выставляя напоказ свою любовь к рыбной ловле.

Неджиб вдруг подошел к пианино и начал перебирать ноты:

– Ага, вот! Я найду мелодию, которая тебе понравится! Не одну – пять, десять… Потому что ты ее слышал, и для нее не нужно особого музыкального слуха. Помнишь, когда мы ходили в «Конкордию»[28], там была одна бледная, болезненная блондинка, которая ее пела. – Он положил перед собой ноты и стал напевать: – «Санта Лючия… на моей лодке…»

Суад, страдая, повернулась к пианино. В ее глазах читалась мольба: «Довольно, хватит!»

– Может, выйдем на прогулку? – сказала она. – Разве мы не собирались сегодня гулять?

Затем она заговорила о приближающейся зиме, о том, как они запрутся дома, когда она окончательно наступит:

– Похоже, в этом году зима придет рано – только взгляните на небо!

Увидев, что Сюрейя занят и не отвечает, Суад взглянула на Неджиба. Тот молча кивнул в сторону ее мужа, перекладывая решение на него. Тогда Суад повторила вопрос, и Сюрейя, делая вид, что как раз заканчивает свое занятие, ответил:

– Еще пять минут, и я буду готов.

Погода стояла неопределенная – ни ясная, ни пасмурная. Утром подул румелийский [29] ветер, затем сменившийся на лодос [30]. То набегали тяжелые тучи, сулящие дождь, то в разрывах облаков появлялись обширные голубые просветы, и солнце на мгновение озаряло землю. На противоположном берегу, над полями, тени облаков медленно плыли, то опускаясь вниз, то вновь поднимаясь, повинуясь переменчивым воздушным течениям. Порой казалось, будто тяжелые зимние тучи нависли над Бююкдере темной массой, но в следующий миг солнечный луч уже согревал окрестности теплым светом. Все вокруг замерло в безветрии – ни движения, ни звука. Часть моря, закрытая облаками, поблекла, тогда как дальние участки, залитые солнцем, казались застывшими в ожидании чего-то. По направлению к анатолийскому берегу вода незаметно переходила в голубизну, отражая малейшие очертания берега с фотографической точностью. Лишь теплый морской воздух, утомленный собственным бездействием, лениво струился над водой.

Они хотели отправиться на лодке, но опасались дождя. Сюрейя, указывая на тучи над Бююкдере, говорил, как быстро они могут превратиться в яростную бурю. Но теперь солнце, скрываясь за облаками, оставляло после себя лишь унылую тень, а природа затихала в тоскливом ожидании. Свинцовые отражения облаков на воде казались лишенными всякого блеска.

«Эта погода не сулит ничего плохого», – решили они. К тому же небо со стороны азиатского берега оставалось чистым и голубым, словно в майский день.

Все трое сели в лодку. Казалось, будто они плывут по озеру – так приятно было ощущать это меланхоличное спокойствие моря, дарующее чувство возвышенности и уединения. Лодка бесшумно скользила по воде, а вокруг царила такая тишина, что ни небо, ни море, ни земля не нарушали ее ни малейшим движением. Погруженные в поэтическое созерцание, они наслаждались прогулкой.

По мере того как они выходили на простор Бююкдере, перед ними открывалась вся долина. Вдали виднелись арки плотин, за ними – цепь холмов, волнами убегающих к горизонту. Горы, окаймляющие долину, постепенно понижались и расходились в стороны, а деревья, представлявшие все оттенки зелени, создавали пейзаж, способный занять взгляд на долгие часы.

Море, от здешних берегов бухты Бейкоз до дымящегося горизонта Черного моря вдали, оставалось столь же безмолвным и меланхоличным. Но в нависших над ними тучах, громоздившихся, словно горные хребты, готовые с грохотом обрушиться вниз, в этих новых волнах дымчатых отсветов и оттенков, чувствовалась такая мрачная угроза, что вся долина – даже море, увенчанное еще синевой небес, – казалось, замерла в испуганном ожидании, сжимаясь от тревоги и затаенного страха.

Неосязаемая, едва уловимая дрожь пробегала по воде; мрак сгущался, расползаясь все шире, и пейзаж постепенно превращался в пугающую темноту, медленно затмевавшую беззаботную голубизну анатолийского берега. В этой тишине, в этом интимном полумраке, напоминающем сумрак гостиной, витала неопределенная тревога, смутное беспокойство.

Охваченные одновременно чувством безопасности и уверенности в том, что даже если гроза придет, ничего страшного не случится, и сладостным трепетом ожидания, они предвкушали не ужас бури, а лишь наслаждение от предстоящего дождя. Лодка замерла. Отражения весел застыли на зеркальной поверхности.

И в этой атмосфере, пробуждающей потребность укрыться в надежном пристанище, Неджиб смотрел на Суад – ее глаза, влажные от грусти и романтики, были устремлены вдаль – и видел в ней такую красоту, какой не встречал прежде. Его страсть внезапно вспыхнула с новой силой, достигнув предельного накала. По учащенному биению сердца, по тому, как оно бешено стучало при одном лишь взгляде на нее, он понимал, какими неразрывными, какими страшными узами привязан к ней.

Чтобы усилить это чувство, он всматривался в малейшие черты лица Суад, желая еще больше ощутить силу ее притяжения, разжечь в себе этот огонь до такой степени, чтобы умереть от него. Ему казалось, что именно в такие моменты он испытывает самое страстное счастье.

«Только в эти часы я по-настоящему живу», – думал он, вспоминая все предыдущие годы, прожитые в погоне за наслаждениями.

Ах, как же он любил ее! Даже самые незначительные вещи, связанные с Суад, становились для него предметом поклонения. Он находил в своем сердце слабость и привязанность к ее пуговицам, складкам блузы, тонкости швов, крошечным застежкам на рукавах – словом, ко всем этим мелочам, ничтожным для других, но вызывавшим в нем все новые волны обожания. Каждая из этих вещиц по-своему пленяла его.

Но что поистине убивало его – так это глаза Суад. Когда он, желая испытать то сладостное чувство изнеможения, которое так пугало и влекло его, размышлял о том, как прекрасна может быть погибель, – он терялся в изумлении. Эти глаза, ах, эти глаза! Разве можно определить их цвет? Неджиб не мог смотреть на них достаточно долго, чтобы разобрать цвет ее глаз. Смотреть было невозможно, особенно если их взгляды встречались – и всякий раз, когда он бросал взгляд на Суад, оказывалось, что ее глаза уже устремлены на него.

Мгновенное столкновение взоров… Тогда эти глаза, подобные черным алмазам, подобные темному пламени, жгли его своим взглядом, в котором странным образом смешивались и пленительная власть, сжигающая волю, и упрек, и обожание, и тоска, и радость. Все это создавало впечатление неясного, но непрерывного мерцания, дрожи, горения – и тот, кто встречался с этим взглядом, пылал страстью, убежденный, что нет в жизни иного наслаждения, но в то же время чувствовал себя ошеломленным, изможденным.

Ах, какие бури бушевали в душе Неджиба, какие порывы, готовые в любой миг лишить его сознания, таились в этом темном, глубоком сиянии ее глаз, то черных, то темно-карих! Если бы он не сдерживал себя, он бы закричал. Он не мог посмотреть на Суад, даже если бы попытался – этот страстный взгляд жег и плавил душу. И потому сам процесс созерцания становился для него недостижимым блаженством.

Тот же трепет, те же оттенки радости и тоски продолжали играть в ее чертах. Кожу Суад нельзя было назвать ни белой, ни светло-желтой – но эти смугловатые, едва уловимые оттенки, тонкость линий, выразительность, особая значительность, придаваемая каждому взгляду, сводили его с ума.

Волны ее каштановых волос, оставляя лоб открытым, ниспадали по бокам до бровей. То, что Суад иногда поправляла их легким, уверенным движением руки, выдавало ее желание сохранить их именно в таком положении. А основная масса волос темно-каштанового цвета была собрана на затылке в тугой пучок. Неджиб мог часами смотреть на них, думая, что здесь скрыты все его мечты, все его счастье – и что если когда-нибудь он потеряет сознание, опьяненный их дурманящим ароматом, то это и будет его счастливым концом.

А потом его взгляд скользил ниже, к губам – их приглушенный, гвоздичный оттенок, влажный оттенок упрека, игривое, капризное выражение – все это завораживало его. Когда Суад улыбалась, обнажая зубы, все эти оттенки множились в сотни раз, достигая самых глаз – и в этой улыбке ее душа казалась такой озорной, такой радостной, что в этот миг становилось совершенно ясно, почему Суад была столь любима и достойна обожания.

Но более всего пленяли Неджиба ее руки. Эти руки, мягкие и прозрачные, с тонкой белизной кожи, сквозь которую просвечивали голубоватые жилки в причудливом переплетении, напоминали ему с грустью, что и это прекрасное создание – существо смертное, хрупкое, способное исчезнуть по тысяче разных причин. И Неджиб, охваченный неодолимым влечением, вновь задерживал взгляд на каждой линии ее тела, возвращался к рукам и, ослабленный этим чувством, с глубокой жалостью думал: «Ах, бедные мы люди!»

Ему становилось горько при мысли о том, что, даже обретя такую возвышенную женщину и любя ее, даже будучи счастливым взаимностью, человек остается игрушкой судьбы – достаточно недели болезни или несчастья, чтобы все разрушить.

«А я, напротив, не был и вполовину так счастлив – я лишь любил», – размышлял Неджиб. Он любил в самом полном, сокровенном смысле этого слова, любил до готовности умереть. Но, понимая, что одно лишь желание обладать ею уже преступно, он со вздохом думал и о тех, кого любят взаимно. Ведь и их ждут все те же беды, не так ли?

Как мучительно было осознавать, насколько смертны все мы, как созданы лишь для того, чтобы ускользнуть, исчезнуть, испустить последний горький вздох! Даже в счастье жизнь остается разрушительной силой – пожирающей, убивающей, неумолимой.

«Ах, если бы не было смерти, разве не превратился бы мир в ужасный ад?» – сжималось его сердце.

Вдруг забегали резкие, беспокойные ветерки, над морем закружились воздушные потоки.

– О-о-о! – воскликнул Сюрейя.

– Бежим, буря надвигается! – встрепенулась Суад.

Она смеялась короткими, легкими смешками, грудь ее вздымалась под шалью-чаршафом. Неджиб бросил на нее мгновенный взгляд – в нем было столько огня желания, что смех застыл у Суад на губах бледной улыбкой, а глаза опустились.

Лодка уже начинала подпрыгивать на волнах. И вдруг они оказались прямо под теми самыми тучами, что оставили над долиной. Ветер разыгрывал на воде маленькие вихри, сталкивая между собой волны то тут, то там. Ярость его нарастала. Потом ветер ударил уже с новой силой – влажный, могучий порыв, и перед ним по воде побежала черная дрожь, словно тень. Уши, привыкшие к тишине, теперь различали, как ветер ярится в вершинах деревьев. Тучи, внезапно разъяренные, страшные, вздымались ввысь.

– Ой, дождь! – воскликнули они.

Сперва упало несколько теплых капель. Потом дождь пошел сильнее. Вначале было видно, как каждая капля ударяется о воду.

– О Аллах, скорее, скорее, мы промокнем насквозь! – в тревоге воскликнула Суад.

Но уже через мгновение дождь хлынул с такой яростью, что, казалось, низвергается потоп. Тем не менее через три минуты они уже были у пристани.

– Вах-вах, пропал наш луфарь! – сокрушался Сюрейя, покачивая головой и глядя на небо. – Луна сегодня взойдет только после одиннадцати, а до тех пор…

Вернувшись на ялы, все сразу пошли в свои комнаты переодеваться в сухое. Неджиб же, охваченный странной, томительной апатией, даже не счел нужным менять одежду и вышел на балкон. Там, наблюдая за разбушевавшейся природой – этой зимней яростью волн и ветра, – он испытывал горькое, но сладостное наслаждение. Вскоре к нему присоединились Суад с Сюрейей.

– Какой прекрасный дождь, не правда ли? – заметила Суад, указывая на клубы пара над водой.

– Вот-вот, именно, – ворчал Сюрейя, – небесные шлюзы открылись, а нам еще на луфаря выходить…

Долго они стояли, наблюдая за потопом, низвергающимся с небес. Казалось, вот-вот улицы превратятся в бурные потоки. Море же, несмотря на ливень, оставалось спокойным, безмятежно раскинувшимся вдаль.

Среди этой тишины, среди этого натиска дыма, туч и воды, Неджиба вдруг охватило странное ощущение – будто он уже погружен в зиму, и от этой мысли он содрогнулся, почувствовав внезапную страсть к холодному времени года. После долгих солнечных дней, удушливых ночей, ослепительного неба и утомительной пыли лето наконец изжило себя. Человеческой природе, склонной к покою и лени, так соответствовала теперь эта холодная, сонная зима. Зима, что манила укрыться в теплых уголках, прижаться к печи, зима с ее бесконечными дождями, черными небесами и грязными улицами, заставляющая бояться выйти из дома до самого вечера.

Этот дождь, казалось, успокаивал Неджибу нервы, измученные долгим расслаблением, и это чувство, сливаясь с тоской по зиме, наполняло его радостью. Особенно волновал его тот первый день, когда зима по-настоящему вступала в свои права – день, когда уставшие от избытка света и тепла нервы и чувства наконец ощущали желанный холод. Тот первый зимний день, когда все спешат и толкаются под дождем, стремясь поскорее укрыться в семейном гнездышке, где можно забыть о ветре, лужах и грязи за окном, где надежно защищен от болезней и холода; день, когда двери и окна плотно закрыты, создавая уютную робость, сближающую семью, а ты спешишь к столу, где ждут жена и дети… Часы, когда над льняной скатертью струится пар от суповых тарелок, когда ты уверен, что многие дни проведешь в этом тепле и счастье… Вот в такой зимний день хочется сказать: «Черт возьми, да пусть зима приходит, если ей так хочется!» – и от этой смелости перед лицом грядущих испытаний рождается волнующее чувство покоя…

Но у Неджиба не было ни семейного очага, куда можно было бы с радостью вернуться в такой день, ни надежды на будущее. С приходом зимы ему придется уехать и отсюда – жить то в особняке, то у сестры, без любви, без друзей, без женского общества и, главное – о Аллах! – без Суад, вдали от нее, ее голоса, ее присутствия… Влачить жалкое существование…

С горьким отчаянием, готовым вырваться яростным криком, он огляделся вокруг. В медленно спускающихся сумерках он видел лишь образ Суад – весь ее изящный силуэт, мягкие округлые линии от плеч к талии, волосы, окутывающие ее как облако… Она стояла, глядя на дождь.

Его охватило желание застонать – так прекрасна она была и так… не принадлежала ему. Совсем не принадлежала…

Суад, услышав глухой стон, обернулась и увидела Неджиба, прислонившегося к креслу, кусающего платок. Непроизвольно она сделала два шага вперед:

– Что с вами?

Но тут же остановилась – на мгновение ей показалось, что он сейчас рухнет на пол, как в тот день, когда его скосила лихорадка, с лицом, налитым кровью. Однако, почувствовав, что настал тот самый опасный момент, она побледнела, сердце ее забилось. Все эти дни ее не покидал страх, что вот-вот наступит эта секунда – секунда признания, – и теперь она готова была потерять сознание от ужаса.

После долгого, тяжелого молчания Неджиб опустил платок:

– Ничего… ничего… – Потом вдруг резко повернулся, и его взгляд, полный мрачной решимости, говорил, что он готов на все: – Просто я погибаю!

И словно этих слов было недостаточно, чтобы выразить весь свой жар, Неджиб простонал:

– Ах, если бы вы знали, как я погибаю, как мучаюсь!

Суад подняла руку, будто задыхаясь; в ее взгляде была мольба, и жестом она просила его замолчать. Но Неджиб, охваченный яростью и отчаянием, уже не мог остановиться. Теперь в его дрожащем голосе звучала глубокая скорбь:

– Нет, нет, все уже кончено!.. Что толку, зачем молчать? Все кончено! Все… все…

Суад стояла, оглушенная, с пустым взглядом и сжатыми губами. Она хотела отступить, но Неджиб поднял руку в мольбе:

– Ах, не презирайте меня… Я любил вас не так – не сознавая, как… Как сестру, как мать! – Тут голос его сорвался в горьком рыдании: – Нет, презирайте! Я заслужил это!

И Суад увидела, как он, произнося эти слова, внезапно схватился за голову и, обхватив ее руками, разрыдался. Ошеломленная, с сердцем, сжатым глубокой жалостью, она молчала. Застывшая в нерешительности, она металась между сомнениями и решениями.

Сумерки сгущались. Суад, бросая на Неджиба скорбный взгляд, медленно отступила. Иного спасения она не видела. Неджиб же, наблюдая, как удаляется предмет его поклонения, с горькой ясностью осознавал, как счастье и сама жизнь медленно ускользают у него из рук.

Снаружи дождь то обрушивался яростными ливнями, то утихал в усталом покое. Неджиб не мог понять, сколько времени простоял так. Когда он поднял голову и огляделся, то осознал, что дрожит от холода в этой пронизывающей ветром ночи.

Что же он наделал? Теперь он вспоминал происшедшее. Словно пробуждаясь от тяжелого сна, он силился вспомнить произошедшее, но все виделось ему слишком размытым, неясным. Кошмар только начинал овладевать его существом. Вдруг он с ужасом представил, каким жалким и низким должен казаться в ее глазах, и понял – бежать завтра же было единственным выходом. Как он посмеет теперь взглянуть на нее? Как теперь встречаться с ней? Мысль о предстоящем ужине повергла его в отчаяние.

«Зачем, зачем я это сделал!» – корил он себя, сгорая от стыда.

Когда пришло время спускаться к ужину, он не мог поднять глаза на обоих супругов, ничего не ел и думал лишь о том, как бы сбежать, запереться в своей комнате. Сюрейя, раздраженный тем, что из-за непогоды не сможет отправиться на рыбалку, ворчал о вероятности быть запертым дома всю зиму под нескончаемым дождем. Пока он говорил, Неджиб с трудом подбирал ответы. Суад не проронила за ужином ни слова.

Неджиб, мучимый мыслью о том, какое недовольство и холодность теперь отражаются на ее лице, боялся поднять взгляд, чтобы их глаза не встретились. Но все же это случилось – и он увидел, что ее глаза словно окутаны туманом.

Мысль, что он, любя ее больше жизни, не мог ничего изменить, разрывала ему сердце. Лишь представление, что завтрашний его побег принесет ей покой, давало ему некоторое облегчение. Думая о ее страданиях, он забывал о себе.

«Лишь бы ей было спокойно», – думал он.

Ночь тянулась мучительно и медленно. Когда он удалился в свою комнату, его изнеможденный мозг, нервы, жаждущие покоя, метались среди тысячи противоречивых мыслей, не находя пристанища ни в одной из них, перескакивая с одной на другую в мучительном беспокойстве. Ах, если бы он не произнес тех слов! Теперь Неджиб понимал, что мог бы довольствоваться прежними отношениями. Но тут вновь возникали все эти «Зачем?», и при мысли о предстоящем отъезде сердце его сжималось от горькой тоски. Под утро он в изнеможении забылся тяжелым сном.

Проснувшись в полумраке комнаты, озаренной бледным утренним светом, он содрогнулся, как приговоренный к смерти, внезапно вспомнивший свою участь.

– Зачем я это сделал, о Аллах? – простонал он снова. Но теперь оставался только один выход – бежать отсюда. И он, жалкий и ничтожный, тоскуя даже по вчерашней жизни, стал собираться. Спустившись вниз, он застал супругов в комнате – оба они молчали.

– О-о, куда это ты, Неджиб? – спросил Сюрейя, а затем проворчал: – Ну да, конечно, потому что дождь!.. Но это предательство, просто предательство! Понимаешь? Что бы мы тебе ни говорили – мы правы. Раз пришла зима, лети птичка и смотри на нас с высоты? Нет уж, так не пойдет!

Неджиб слушал эти слова как шутку и сам пытался отвечать в том же тоне. Но затем эта игра привела к возражениям, и он стал извиняться за причиненное беспокойство. Голос его прерывался – он едва мог говорить, боясь, что дрожь выдаст его чувства. Ах, уехать без одного ее взгляда, без слова утешения, без взгляда прощения. Он понимал, что не вынесет этого, и, опустив голову, боясь взглянуть на Суад, которая молча занималась своими делами, все же видел только ее. И когда наконец, с грустью осознав, что пора уходить, он с тоской прощался, а потом среди продолжавшихся жалоб Сюрейи он услышал, как она подняла голову и осипшим голосом сказала мужу:

– Не навсегда же! Он ведь еще вернется.

И тут Неджиб почувствовал, как ее глаза на мгновение встретились с его взглядом, словно ожидая ответа. Ах, этот чистый свет в ее глазах!..

Неджиб выскочил на улицу с ликующим восторгом, готовый покорить весь мир в порыве своего счастья. Выйдя за ворота, он пошатнулся.

«Ах, она любит меня, любит!» – повторял он, идя по лужам.

Дождь был тонкий, холодный, упрямый – такой, какой бывает лишь зимой: бесцветный, безрадостный. Он хлестал, гонимый порывистыми ветрами, то с одной, то с другой стороны. Неджиб шел, не замечая ни мира, ни того, что тонкие ботинки его размокают и вязнут в грязи, ни того, что вода, скопившаяся в колеях, добралась до его ног, ни того, что рубашка и феска давно промокли. Он не видел ничего, кроме нее, не слышал ничего, кроме ее голоса.

Когда Суад подняла голову, чтобы сказать те самые слова, в ее взгляде дрожала такая растерянная, такая безвинная жалость, такая мольба светилась в ее глазах, что, куда бы он ни посмотрел – даже если бы вовсе не смотрел никуда, – ему казалось, он все равно видит их: эту нежность, эту робкую печаль, это прощение. И слова ее, падая в его душу, обретали величие, превосходящее обычный смысл.

Сердце Неджиба затихало от такой глубокой радости, что он забыл обо всем, даже о том, что, быть может, больше никогда ее не увидит.

«Ах, только бы не ненавидела! Только бы любила!..» – думал он, и этого было достаточно для счастья. Этого хватало, чтобы утолить все томления души.

«Любит, любит!» – твердил он про себя, прерывая любые иные мысли, и шел, не разбирая дороги.

Вот и пристань.

– Время еще есть! – крикнули ему.

Но Неджиб не мог стоять на месте – нужно было двигаться, и он предпочел пройти пешком аж до самого Сарыера. Снова под дождь. Прохожие оглядывались с недоумением на этого промокшего молодого мужчину с помятой кисточкой фески, вымазанного в грязи.

Когда он подошел к пристани, пароход только что причалил.

– В Стамбул? – спросил билетер, получив от него меджидие[31].

– Да, – ответил Неджиб.

Но сам он не знал, куда плывет. Он знал лишь одно, видел лишь одно: Суад не ненавидит его. Суад любит его. Да, любит! Теперь он был в этом уверен. Перед ним все еще были ее глаза.

Под дождем он бродил по палубе, когда пароход миновал Бююкдере, приближаясь к Тарабье. Увидев пристань, он вспомнил: вчера… Вон там, под низкими дождевыми тучами, виднелся Пазарбаши, и мысль о том, что та, что подарила ему это счастье, сейчас там, дышит, живет, – наполняла его легкостью и блаженством. Ах, как прекрасен мир, о Аллах! Как прекрасна и добра жизнь!.. Дождь? Да какое теперь значение имел дождь? Когда человек счастлив, когда любит и любим – все остальное пусто.

Есть только любовь. Только Суад.

И вечно сидеть там, напротив, глядеть в ту сторону – словно бы видеть ее, думать о ней – доставляло такую безмерную отраду сердцу, что он, зачарованный внезапно пришедшей мыслью, сошел с парохода в Тарабье. Хотя ему и не приходило в голову нанимать экипаж, но когда один из стоявших у пристани фаэтонов сам подкатил к нему, он быстро вскочил и бросил кучеру:

– В отель!

Пока он здесь – он будет жить рядом с Суад, под тем же небом, что и она. Быть может, глядя в эту сторону, и она взглянет как-нибудь на отель – и их взоры встретятся…

Отель был полон гостей, спасавшихся от этого сентябрьского дождя. Когда он поднялся в отведенный ему номер и по деликатному намеку слуги осмотрел свою промокшую одежду, то понял, что нуждается в перемене платья. Белый костюм остался в Йенимахалле, остальное – дома. Пришлось распорядиться насчет доставки вещей в отель, но сделал он это так, словно речь шла не о его собственных вещах, а о чем-то постороннем.

Спустившись в общий зал, Неджиб увидел человек пятнадцать гостей, мужчин и женщин. Одни углубились в газеты, другие играли в карты или беседовали за столиками. В книге записей значилось около тридцати имен, да и по оживленным голосам за дверями номеров было ясно – отель не пустовал. Но он остался в углу, один, полностью погруженный в свои мысли.

Когда вечером все постояльцы собрались в стеклянном зале к ужину, он снова сидел отдельно – за маленьким столиком у стены. В иное время он, конечно, воспользовался бы сотней случайностей, какие всегда возникают на пароходах и в отелях, чтобы завязать знакомство с женщинами. Но теперь он предпочел остаться наедине с Суад. Он не мог оторваться от нее. Он был с нею – всегда.

Наблюдая издали за этой нарядной толпой – особенно за несколькими действительно изящными дамами, вокруг которых, словно мотыльки, кружили молодые и даже весьма элегантные кавалеры, – он подумал с высокомерной усмешкой:

«И это – жизнь?»

Нет. Никто не любил так, как он. Никого не любили так, как его. Его чувство по сравнению с этими салонными играми казалось чем-то столь возвышенным, столь грандиозным, столь устрашающим в своей силе, что это и была истинная страсть. А они… Они, без всякой внутренней потребности, просто по привычке, подражая другим, разыгрывали свои любовные комедии. Вот эта американка, например, роскошно одетая… Сейчас она говорит с одним, через минуту – с другим, с одинаковой улыбкой, и сама не знает, к кому из них питает больше склонности. Да и они – тоже.

Ах, когда он сравнивал ее с Суад, его охватывало такое безграничное блаженство! Мысль, что его любят с той же преступной страстью, что и он, что его чувство – столь же опасно, столь же неодолимо и величественно, повергала его в сладостный трепет. Он понимал: не встреть он ее – и прожил бы жизнь, так и не узнав, что такое счастье.

Хотя и до нее его любили – и даже женщины, которых он считал прекрасными. Но ни одна не внушала ему такой гордости, ни с одной он не был так счастлив. Те прежние радости казались теперь такими жалкими, такими ничтожными перед всеобъемлющей ширью нынешнего чувства!

«Без нее я был бы как все… Не знал бы, что такое любовь и счастье!»

Неджиб оглядел зал и с недоумением подумал:

«О Аллах, как они живут? Как могут жить – не любя и не будучи любимыми?»

Да, как он жил до сих пор? Его жизнь была словно пустыня!

И после бутылки Сен-Жюльена, теперь медленно потягивая свой бокал, наполненный прозрачным, как хрусталь, Сотерном, он окинул взглядом окружающих – и жизнь каждого из них казалась ему безжизненной пустыней. Но его собственная жизнь, подобно новому морю под ярким небом, где вечные волны поют гимн бесконечной любви, была полна света, гармонии и лазури…

Хотя он и не сомкнул глаз за ночь, в голове его стояла странная истома. Виски с содовой, выпитый после ужина, усилил это сладостное оцепенение, и, войдя в свой номер, Неджиб все еще видел перед собой глаза Суад – растерянные, умоляющие, озаренные светом прощения. Он тихо распахнул окно. В прохладном воздухе, среди вздохов моря и мерцающих огней противоположного берега, он искал взглядом Йенимахалле. На темном, угрожающе-черном небе кое-где улыбались звезды – словно знакомые глаза. По огням буя он определил направление и нашел Пазарбаши. Прижав лоб к оконному стеклу, он начал вглядываться туда – то с тоской, то с неистовым желанием. Внутри у него горело все: вся любовь, вся страсть, вся скорбь, которую он не смел показать.

«Ах, если бы она знала, как я ее люблю!» – с болью подумал Неджиб.

И это чувство казалось ему столь безмерным, что он почти верил: Суад будет ему благодарна, будет рада этому. Потом он отступил от окна, лег на кровать и снова погрузился в мысли о ней. Засыпая в этом счастливом забытьи, он и во сне, и в трепетные мгновения пробуждения вдруг снова и снова восклицал про себя:

«Но ведь она любит меня!»

И каждый раз это открывалось Неджибу как нечто новое, заставляя сердце сжиматься от восторга, от внезапной пустоты внутри, от страха и ликования. Порой он просыпался уже счастливым, и когда в полусне до него доходила причина этой радости, он снова терял сознание от переполнявших его чувств.

Утром он проснулся рано и понял, что больше не уснет. Подняв голову, он увидел – ночная тьма еще не рассеялась. Хотя дождя уже не было, небо оставалось блеклым, местами затянутым облаками. Он открыл окно, и в медленно занимающемся рассвете нового дня несколько часов смотрел в сторону Йенимахалле. Иногда он застывал, не думая ни о чем. А когда первые солнечные лучи заиграли на воде, он оделся, спустился вниз и отправился на раннюю прогулку за город. Легкая прогулка по набережной вдоль спокойного моря освежила его душу.

Хотя мысли его постоянно были о Суад, сам ее образ не стоял перед глазами; когда же являлся – то лишь одни глаза; и тогда он порой останавливался, счастливый до исступления, и хотел крикнуть: «Но ведь и я люблю!», чувствуя потребность поклясться: «Никогда не полюблю другую, кроме нее!»

Он не полюбит – да, он и не любил вовсе никого до нее. Теперь он видел ясно: до сих пор он не любил никого. С самой ранней юности, с первых порывов страсти и восторгов, Неджиба не могла удовлетворить ни одна женщина, он горел желанием обладать всеми сразу, чтобы не умереть от тоски. Сколь высоко ни парили его мечты о женщине, сколь неземного блаженства ни сулила ему страсть, Суад одним лишь своим существованием превзошла все его чаяния. Он не желал от жизни большего – даже столького не желал. Он не смел и мечтать о таком чувстве в глубине души. Глядя теперь на нищету прежних своих чувств, он испытывал глубокую благодарность к любви, что ныне озарила его, и твердил: «Ах, Суад, есть только ты, одна ты!»

Все эти порывы и мысли до самого вечера занимали его разум и душу. То он был просто счастлив и спокоен, то вновь взволнован и упоен, размышляя о достигнутой высоте, и это трепетание… Каждое мгновение зная, что любит ее, и каждое мгновение вновь забывая об этом – чтобы с новым замиранием сердца вспомнить, – наполняло его грудь жизнью. Затем он думал, что любит ее не только за красоту, но за величие, за ее неповторимость, непохожесть ни на кого – именно за это любит, и говорил про себя: «Вот она – истинная страсть…»

В таком душевном состоянии все величайшее в мире, что не принадлежало Суад, казалось ничтожным, а малейшая вещь, связанная с нею, обретала цену. Раз для того, чтобы нечто стало ценным и высоким, достаточно было быть хоть отдаленно к ней причастным, – Неджиб, привыкший вообще мало что ценить, теперь как бы полюбил и возвеличил множество вещей, а многое из знакомого, не имевшее к Суад отношения, презирал и отвергал.

Затем, уже вечером, заиграла музыка, словно бальзам для его истерзанной души. После ужина, когда увертюра к «Маскараду» зазвучала своим стремительным потоком, он на время забыл о нарядно одетых дамах и кавалерах, сидевших за столиками вокруг, и ему почудилось, будто он в той маленькой комнатке, где был так счастлив. Легкие мелодии оперы продолжали услаждать его слух, погружая в сладкую истому. Музыка давала ему мгновенья, когда он чувствовал, будто Суад рядом, будто он дышит одним с ней воздухом, глубину чувства и ясность видения. С восторгом слушал Неджиб тот отрывок, что так любил, – «Но сорванный с ветки…». Эти мелодии казались ему написанными специально для Суад – они с такой силой выражали все стремления его души.

Под влиянием этой мелодии ночь стала мечтательной, совершенно особенной. Когда он вернулся в свой номер, то с головой, помутненной от выпитых одна за другой бутылок вина, не мог делать ничего, кроме как лежать. Но вся душа его, словно ребаб [32], отражающий тоску и счастье, трепетала поэзией и гармонией. Без сна, но в упоении, сонном и в то же время бодром, он мог распоряжаться своей жизнью как хотел, – вспоминая звуки музыки и напевая тихим голосом отрывки из песен.

На следующий день Неджиб проснулся поздно. Солнце сияло во всей чистоте небес, играя яркими бликами на воде. Распахнув окно, он прежде всего взглянул в ту сторону, чтобы мысленно сказать: «Бонжур!» Под атласным пологом небес, на теплых волнах моря, Пазарбаши, умытый и свежий, словно улыбался в лучах света. Внезапно Неджиб почувствовал такую тоску, что не мог понять, как это прожил три дня без Суад, не видя ее и даже не чувствуя потребности видеть. Но при мысли о том, чтобы поехать к ней, он остановился в растерянности и бессилии. Как он поедет? И, главное, что будет потом? С этими мыслями он бродил без цели. Вернувшись в отель к завтраку, он дошел до такого состояния, что жизнь без нее казалась ему невозможной. Он почувствовал неодолимое желание ехать туда, чего бы это ни стоило, и, едва проглотив завтрак, вскочил в экипаж.

Пока коляска, омываемая свежим ветром с Босфора, быстро мчалась по Посольской набережной мимо пристани, Неджиб все думал о ее глазах, размышляя о том, какого приема ему ждать. И вдруг мысль найти супругов холодными и равнодушными так испугала его, что он усомнился. И раз уж начались эти мрачные мысли, он дошел до того, что признался себе: нет ведь таких уж явных доказательств, что его любят. Тогда началась борьба – потребность вновь утонуть в поэзии глаз Суад боролась со страхом найти их холодными и спокойными… Он выдержал эту борьбу до самого Бююкдере. Но по мере приближения к их дому им овладело такое сильное волнение, что он тронул кучера тростью и велел остановиться, после чего вышел. Куда же теперь идти? Ошеломленный, не думая ни о чем, он повернул назад и зашагал, сам не зная куда.

Бродя по деревне, он чувствовал внутри непонятную тяжесть. После трех дней счастья Неджиб ощущал себя раздавленным. Вдруг он очутился на лугу, свернул на дорогу к Дамбам, и воспоминание о том, сколько раз он проезжал здесь с нею, сжало ему сердце. Немного пройдя, он заметил слева сад. Здесь они останавливали коляску, пили воду… Неужели все это теперь невозможно?

Он присел под деревьями. Одиночество и тишина доставляли Неджибу удовольствие. Долго размышляя, пытаясь вновь вызвать в памяти тот взгляд Суад, он старался обрести надежду и силы и понемногу приходил в себя. Грустный оттенок того последнего взгляда казался ему исполненным тысяч значений. То, что Суад сначала не проронила ни звука, даже головы не подняла, делая вид, что занята, – свидетельствовало о борьбе в ее сердце. Но потом сердце взяло верх, глаза увлажнились печалью этой борьбы, губы сжались в нерешительности, голос дрожал, но все же она сказала: «Они вернутся непременно!» Волнение заставляло ее произносить эти слова с намеком: «Вернутся». Нет, эта отстраненность не могла быть ненавистью.

Привыкший к тишине, он вздрогнул от внезапного шума и повернул голову, взглянув на проезжающую по дороге коляску. Но вдруг в глазах у него померкло – ему почудилось, будто в экипаже он видит Сюрейю и Суад, и это вызвало в нем страдание, подобное боли от предательства, – словно в усталом сердце раскрылась старая рана. В этом он усматривал нечто вроде женской измены, нарушения данной клятвы, настоящую трагедию. Ему казалось, что Суад не может куда-то выехать и развлекаться без него. Он склонил голову с глубокой горечью и печальной тоской: «Ах, несчастный, если бы ты знал, как ничтожен ты в ее жизни, если бы ты только знал!..»

Да, если бы он знал это, то не предавался бы таким широким, бесконечным мечтам, не находил бы в одном взгляде безграничной любви! Разве не он сам, и только он один, создал все это? Чувство уверенности, дарившее ему такое блаженство все эти дни, рухнуло, уступив место растущему сомнению, удушающему отчаянию… Растущему сомнению, удушающему отчаянию…

Если Неджиб сам был для Суад всего лишь забавой, то Сюрейя… Сюрейя был ее хозяином, повелителем, мужем. Их жизни принадлежали друг другу. Сюрейя взял Суад замуж рано и невинной, много лет прожил с ней. Даже если бы Суад любила Неджиба, все препятствовало бы тому, чтобы она стала его. Помимо этого брака, помимо Сюрейи, помимо всех материальных преград, существовали и нравственные; все было преградой – и прежде всего сама Суад, ее настоящее и прошлое. Прошлое принадлежало Сюрейе, с ним она жила, с ним живет и будет жить. Даже если бы теперь они и принадлежали друг другу – никогда бы не было так, как ему мечталось. Она была женой Сюрейи, уже давно была его женой, стала ею с радостью и счастьем, и он никогда не мог бы разрушить эти воспоминания о радости и счастье… Ведь это значило бы, что он, войдя между ними, осквернил женщину, которую так страстно любил! В этом он видел зло, ввергавшее его в бездну порочности.

Стало быть, даже если его и любили, то это была не более чем рана. Между тем Суад никогда не полюбила бы его настолько, чтобы все бросить. Да и любила ли она его хоть сколько-нибудь? Мог ли он с уверенностью утверждать, что Суад его любит?

Под гнетом этих мыслей, подавленный, измученный, все еще истекающий кровью от той раны, нанесенной предательством, он поднялся и, чтобы вновь не увидеть их, медленно стал карабкаться в гору по дороге на тарабийский холм.

Ночь прошла в тиши, во мраке и муке. Хоть и держался Неджиб за музыку и вино, как за спасительную трость, но на сей раз – в убийственном отчаянии, на протяжении многих часов не проронив ни слова, хмурый и угрюмый.

Утро над Босфором было туманное, осеннее, но с примесью весенней свежести. Оно мгновенно напомнило ему утра в Йенимахалле: море спокойное, небо ясное, все утро трепетало, унизанное жемчугами, серебром и шелком волн. Теперь, думая, что они там, быть может, только что проснулись, думая о их сокровенной, близкой друг другу жизни, он встал с кровати с тошнотворной скукой и отвращением к гостиничному быту. Одевшись, Неджиб спустился вниз и, усаживаясь за газеты, пытался в них углубиться, но не мог отвязаться от одной мысли, мысли, ввергавшей его в пучину отчаяния: что же будет? Что станется с его жизнью, ввергнутой в такой хаос? Что ему делать, пока он не исцелится от этой болезни?

Ах, несчастный! Вспомнив, как был он здесь счастлив еще вчера, он прошептал: «Это моя кара!»

Отшвырнув газеты, он выбежал на улицу. Неджиб зашагал в сторону Йеникея, с деловой поспешностью, словно у него было какое-то дело. Но ему необходимо было принять решение, теперь уж непременно решиться. Однако какое же решение можно было принять?

Между тем нужно было возвращаться к завтраку. Не приняв никакого решения, нужно было снова завтракать в этой же нерешительности, снова сидеть в том же зале, среди тех же людей. Но теперь, усталый от всего – не только от ходьбы, но и от дум, от страданий, – он сидел, ожидая, что вот-вот умрет на месте от усталости, как вдруг увидел, что в дверь террасы вошел кто-то, и кельнер, следовавший за ним, указал на него, Неджиба.

– Сюрейя! – воскликнул он, вскакивая. Тот протянул ему руку.

– Да, это я, – сказал он. И с упреком добавил, что вот наконец они разыскали его.

– Потому что я не один, – продолжал Сюрейя, – Суад внизу, ждет в коляске.

Потом насмешливо объяснил:

– Если только мы не отрываем вас от какого-нибудь блаженства, то мы приехали, чтобы забрать вас и прокатиться.

Спускаясь вниз, Сюрейя рассказывал Неджибу, пытавшемуся отвечать глухим голосом: о том, что он здесь, Суад узнала от слуги из отеля, явившегося за его чемоданом; они ждали, что он заедет сам сегодня или завтра, но видя, что он так и не является…

Волнения последних дней в ее тонкой душевной организации лишили Суад воли, но тогда она лишь отдавалась течению событий; тогда ей казалось, будто она избавилась от горьких дум, томивших ее целый год, будто в жизни ее настали наконец светлые мгновения, – и она уверовала, что обрела счастье, купленное горькими жертвами.

Чем больше она любила Неджиба, чем больше вынуждена была признаваться в этой любви, тем яснее видела, что прежде, в тихом благополучии – или, вернее, в простом довольстве – своей жизни, она не ведала столь бурных страстей; и, видя это, она лишь теряла волю, не в силах противиться, и погружалась в жизнь, находя удовольствие в поддержании чувства, в котором не смела бы признаться даже себе.

Но теперь совершаемое ею было совсем иным; до сих пор Суад оставалась игрушкой, сегодня же сама привносила в это движение что-то, словно передавала ему энергию. Вчера, думая лишь о том, чтобы своим поступком – который должен был означать некое признание и согласие – осчастливить его, увидеть его и возрадоваться, отдаваясь наслаждению продлить это состояние, находя нестерпимое волнение в том, чтобы трепетать на краю опасности, отдавшись ей всецело, – теперь, с первого же шага, она не могла не чувствовать себя подавленной всей гнусностью своего поступка.

Суад видела, что даже отдаться этому счастью для нее невозможно, даже этому жалкому, безысходному, невинному счастью… Теперь, раз начав видеть гнусность своего поступка, она с ненавистью и отвращением к себе, с почти стыдливым смущением сознавала, с какой радостью, с каким желанием и удовольствием совершила это – и не только чтобы осчастливить его, но и из-за чувства, как бы слабо оно ни было, – то, что для порядочных женщин столь запретно.

И ее увлекало желание схватить мужа за руку и увести прочь от этой мерзости, которая все продолжалась, умереть, но вызволить из этого постыдного положения, в которое она сама их ввергла, этих мужчин, к которым еще так недавно питала такое уважение и в чьем уважении находила счастье.

Выше всего, выше чувств и впечатлений, выше рассуждающих и осуждающих способностей, был в ней голос, к которому она не могла оставаться равнодушной, даже некоторый инстинкт, находивший все это гнусным и отвратительным, – и он-то и показывал ей тяжесть и мерзость этого положения.

Но что же было делать? Жизнь, лишенная этих волнений, к которым она так привыкла за это время, казалась Суад невыносимой пустыней. Ах, если бы все могло продолжаться так, без этих удушающих, мучительных падений, лишь в этом невинном волнении…

Но она видела, что это невозможно и не может быть возможным, да и время то уже миновало, стало невозвратным прошлым, исчезнувшим желанием, события оттолкнули его и вырвались вперед. Что же было делать теперь, о Аллах? Никогда еще жизнь не казалась ей столь коварной, неуловимой и непокорной. Прежде она жила, словно плыла по течению. Затем, когда пришлось приспосабливать ее, эту жизнь, к себе, Суад начала постигать и узнавать ее и, решив, что узнала, вновь находила неведомое и, наконец, с возросшим ужасом увидела, что жизнь – непостижимая загадка, мучительная загадка, сплошь состоящая из безысходностей.

Теперь Суад чувствовала к этой жизни лишь ненависть и гнев. И эта ненависть, подпитываемая бездействием, делала Суад жестокой и озлобленной. Как же она заблуждалась! Она понимала теперь, сколь глупо было не только считать свою жизнь прекрасной и счастливой, но и верить, что так будет продолжаться всегда, что нет никаких причин для изменений. Теперь она понимала, что однажды, лишь потому, что сердце устало, а душа пресытилась, все меняется, и человек вынужден признать, что живет среди чужих людей не своей, чужой жизнью.

Суад никогда об этом не думала, не допускала такой возможности. Она полагала, что душа всегда будет пребывать в одном состоянии, а сердце будет биться так же до самого смертного часа, – и вот теперь увидела, что и она уже в том возрасте, когда все видится и понимается в истинном свете. Суад считала, что беспричинная тоска, которой она не могла найти объяснения, возникала оттого, что привычная жизнь более не питала ее душу, и что теперь, когда душа обрела наконец драгоценную пищу, она вынуждена отвергнуть и отринуть это новое счастье, опутанная узами той жизни, что была устроена и принята ею бездумно, – и эта мысль причиняла ей боль.

Ах, если бы можно было начать жизнь заново…

– До чего же ты рассеянна, Суад? Оглянись вокруг!..

При этих словах мужа Суад вздрогнула, словно очнувшись.

– Столько желаний, столько просьб – и теперь молчание и нахмуренный вид, – продолжал Сюрейя.

Воздух, еще недавно столь горячий и яркий, теперь, словно подернутый незримой дымкой, превратился в тихую тень. Жара сменилась легкой прохладой, едва ощутимым теплым ветерком. Свет струился лишь отблесками, и синие глаза моря, меркнувшие по мере приближения к бухте Бейкоз, казалось, туманились от резкого весеннего аромата, струившегося из морской груди.

Луг они застали в полном запустении. Под полусонным небом тени деревьев казались бледными и убогими. Лишь благодаря недавним дождям и вчерашнему солнцу сохранилась еще сочная, яркая зелень. Пока они говорили о красоте луга, Суад, глядя на дороги, усыпанные желтыми листьями, размокшими от дождей и превратившимися в грязь, глядя на эти сгнившие листья, ответила:

– Да так!

Неджиб, не глядя по сторонам, сказал:

– Воздух будто становится все бледнее.

И тростью он указал на медленно наползающие с другой стороны груды туч.

– Ну и что? – возразил Сюрейя. – Вспомни ту недавнюю погоду… Что это был за дождь, что за ветер? Но вчера и позавчера было так ясно, прямо как летним днем…

– Это и называют осенью! – промолвил Неджиб. – После стольких красот и тепла чего же ждать от сентября? Ведь известно, сентябрь – месяц грусти и печали.

При этих словах Суад подумала, что пора ее жизни, пора ее бытия, ее женственности – это тоже своего рода сентябрь. Сентябрь! Месяц, за каждый прекрасный день которого нужно быть благодарным. Сентябрь – месяц сожаления и тоски, ибо в него врываются первые горькие порывы зимы, и человек, понимая, что прекрасные дни и лето миновали, печалится и тоскует…

Разве не такова была и ее собственная жизнь? После красоты последних дней не оказалась ли она вновь во власти невозможности, тоски и тревоги? Подобно тому, как лето, само того не замечая, упускает свое счастье и печалится при первом зимнем порыве, – разве и она сама, Суад, только что не осознала этого и не воспылала тоской по прежним дням? Разве желание начать жизнь заново не подобно нынешней жажде возвращения лета? Теперь она хорошо понимала, что за тревоги и муки терзали ее целый год, и говорила: «Вот и мой сентябрь!»

Сентябрь!.. Цвета и благоухания еще не угасли, но буйные краски весны исчезли незаметно. В этом исчезновении был какой-то намек на возвращение, но тщетный, горький, яростный – и в ответ ему весенний цвет поблек. Суад уже пробудилась и видела душу природы; видела, как пожелтели листья, как многие опали и сгнили в грязи, и теперь, сколь бы хороша ни была погода, с горечью сознавала, как все это мимолетно, как неверны эти краски и благоухания, как неуловимы, как не ценили они этого сокровища, когда оно было в руках, как растратили его попусту; и вот уже не осталось ни цветов, ни благоуханий… Не осталось и сил терпеть, все сгнило…

Прежде они не обращали внимания на дожди, но после дождя наступала новая жизнь, новая свежесть. Теперь же… Вот этот дождь, вот эта зима – они все губят. Все…

Да, все гниет, все тлеет, все… Неужели же люди избегут тления? В сентябре будто бы есть печальная свежесть, тоскующая по весне, будто бы есть борьба за то, чтобы продолжиться, вновь стать весною – вопреки надвигающейся зиме, вопреки осени, что жаждет ее уничтожить; но для этого у сентября нет нужных сил, да и в нем самом не осталось более стойкости. И природа, словно поняв это, замирает, сокрушенная гнетущей ее пустотой и печалью, исполненная горькой думы. Как ни борись, как ни держись – сентябрь плачет в бессилии, рожденном сознанием, что зима победит, что настанет конец всему, всякой надежде, и что надо это вынести… Ни красок, ни благоуханий… Вот листья умирают… Ветер безжалостен, дождь неумолим; все гниет, все тлеет, о!.. Все тлеет…

Тогда сентябрь показался Суад в природе месяцем первой робости, месяцем первого ощущения смертности, первого тщетного и горького порыва к борьбе; месяцем, когда впервые склоняешь голову от тоски по прекрасному прошлому, прошедшему незамеченным, и понимаешь, что есть жизнь. Глядя на раскисшие у ее ног гнилые листья, Суад подумала: «Да, все гниет, все тлеет, значит, и мы истлеем».

Значит, и ей суждено истлеть? Так, не изведав счастья, все еще поджидая его, особенно после того, как поняла, как прошла ее жизнь, не заметив ничего, и видя, что уже ничего нельзя поделать, – так истлеть, угаснуть казалось Суад слишком жестоким, слишком горьким.

Между тем в ней жило еще сильное желание жить, глубокая потребность не лишаться счастья, не упустить жизнь, способность бороться, если потребуется. Но разве все не тщетно? Что ни делай, разве зима не придет? А до ее прихода… Неужели нельзя, совсем ничего нельзя сделать? Неужели, видя и понимая это, ничего не остается, как покориться и добровольно отказаться от жизни и счастья?

В глубокой печали Суад взглянула на беседовавших Сюрейю и Неджиба, которые даже не подозревали об ее думах. Сюрейя что-то рассказывал Неджибу. Говоря, он указывал рукой куда-то вперед, а Неджиб смотрел на Суад. И тогда между их взорами впервые в этот день произошла серьезная, пламенная схватка; и сколь глубокую, горькую жалобу и мольбу о помощи увидел Неджиб в ее взгляде, – столь же глубокую, столь же искреннюю любовь, готовность на всякую борьбу, открытость всякому испытанию, верность до смерти в его глазах увидела, как ей почудилось, Суад. И это в ее чувстве безысходности, сиротства, столь ее удручавшем, стало великим утешением; до того, что, глядя на него, она поддерживала в себе это чувство, и, не владея своими глазами, позволяла им смотреть.

Так смотрели они друг на друга некоторое время, и взоры их, словно души, долго избегавшие друг друга и утратившие силу сопротивления, были слабы и больны, очарованы горькой борьбой, но бессильны.

И в этом был некий придающий силы оттенок, нечто вроде смутной, отдаленной надежды на спасение; нечто, похожее на исцеление их измученных жизней, нечто, заключенное для этих сирых и безысходных душ в глубине взоров друг друга. Именно поэтому, едва взоры, встретившись на мгновение, расходились, – возникала потребность вновь устремиться к тем небесам и вновь обрести надежду и силы, и эта потребность становилась постоянной.

Они делали это неосознанно, не размышляя, повинуясь уже непокорному инстинкту. И так, что во всем этом смятении они еще три или четыре раза за день обменивались такими взглядами. Но это становилось возможным лишь после многих порывов, после того, как многие из этих порывов, благодаря усилиям мужества и стойкости, претворялись в действие.

Наконец, вечером, когда они переправлялись на последнем пароходе и Сюрейя захотел взять Неджиба с собой, но тот отказался, взоры их вновь отыскали друг друга, и на сей раз эта встреча так потрясла их, что показалась долгим разговором. Неджиб опьянел от утешения среди всех его лишений, а Суад изнемогла от неведения и нетерпения, и они глубоко, пристально смотрели друг на друга, словно стремясь этим высказать, как сильно они страдают от невозможности быть вместе.

Так настала пора жизни, когда они говорили лишь глазами. Сердца, словно желая высказать все, что хотели, – желания Суад, ее повеления, благодарность и обожание Неджиба, – избрали в свои посредники глаза, и те бесконечно сияли, и это сияние было понятно лишь им двоим.

Неджиб, не в силах что-либо вымолвить, утопая в своем счастье, лишь покорялся, и, словно в волшебном сне, покорно шел, отдавшись очарованию Суад. В подобные мгновения Суад смотрела на него так, что казалось, ее взгляды даровали Неджибу жизнь, наполняя его блаженством. Беседуя, гуляя, уходя и возвращаясь, он терял себя от взглядов, вселявших жажду жить с силой и страстью.

Когда же он прощался и уходил, этот взгляд становился для него путеводной звездой, светом утешения и источником силы во тьме, что поглощала его до следующего дня. В этом была некая тайна, непостоянство, что не каждое мгновение убеждало в его счастье, заставляя то и дело принимать его за сон, за ошибку. Это счастье в нем порождало то пламенный восторг, полный надежд и желаний, восторг, готовность тотчас же предаться сомнению; но вслед за тем улыбка, дарующая счастье, словно бывшая самим воссоединением, улыбка, светящаяся отрадой, – пусть малая, быть может, бессмысленная, а то и вовсе мнимая, – уничтожала все сомнения, и тогда оставалась только она одна.

Ах, какими смыслами, какими тонкостями, какими красками порою играли эти взоры! Какая поэзия, какие прелести, невыразимые и неописуемые, какие красоты, возносящие вдруг в небеса блаженства, были в них! Порою взгляды эти были глубоки, черны, величаво безмолвны. Затем, трепеща жгучей страстью, глаза умоляли, взирали растерянно; порою властвовали, повелевали; потом смягчались, соглашались, ласкали, сулили, словно говоря: «Ладно!» Порой же они просто признавались: «Люблю, во мне столько счастья!» Случалось, эти глаза кокетливо взирали с подозрительным доверием, бывали томны и упоены, исполнены благодарности.

Ах, какие восторги дарили Неджибу эти взоры! Хрупкое, утонченное счастье, подобное жажде нераспустившегося бутона, что еще не верит, что раскроется и будет счастлив, что проживет долго… И Суад, уделявшая своей женственности, своим нарядам больше заботы, чем прежде, – чем больше он замечал, что она стремится быть прекраснее, изящнее потому, что он ей интересен, тем сильнее ему хотелось закричать от восторга: «Все это она делает для меня! Ах, она любит, о Аллах, как же она любит!»

Неджиб был покорен, очарован, потерял себя, отдавшись во власть всех средств и всеоружия женственности.

Он часто наведывался в Йенимахалле, подолгу засиживался за обедом, иногда они выходили на прогулку, затем он возвращался один. Однажды, отобедав в отеле, он сел на пароход и отправился туда. Неджиб застал Суад одну. Сюрейя уехал в Стамбул на одиннадцатичасовом пароходе. Тогда Неджиб замешкался, смущенный возможностью остаться с ней наедине и в то же время не желая уезжать. Однако Суад, с той сдержанностью, что следует за внезапным волнением, промолвила:

– Но он должен скоро вернуться, он рассчитывал успеть на пароход, который отправляется в три.

Неджиб, видя, что она не хочет его отъезда, обрадовался и остался. Оба они трепетали, держались так, словно были друг другу чужими и сейчас виделись впервые, боялись друг друга, а затем и посторонних. Суад то и дело подзывала к себе няню Бехидже, словно желая сообщить нечто важное, суетилась, если та собиралась уйти, боялась остаться наедине с Неджибом. Оба они молчали, дрожали, не находили слов и даже не могли друг на друга смотреть. Но постепенно оба освоились, освободились от бремени всех взглядов и смыслов последних десяти дней и начали говорить о простых вещах. Они держались так, словно между ними ничего не произошло, так, словно обманывали друг друга.

Стояла такая октябрьская погода, в которую и не решишься выйти на улицу. Дул резкий ветер, солнце, вырываясь из разбросанных повсюду клубов облаков, не могло согревать постоянно. И вот они оставались здесь, напротив моря, в этой комнате, где Неджиб так долго желал видеть Суад, – с уверенностью, что любим ее сердцем, с огнем любви в собственном сердце, – находя великое наслаждение в смущении и молчании, опьяненные волнением разыгрываемой ими комедии, желая скрыть ее даже от самих себя, страшась заговорить, взглянуть, но чувствуя, что их священное счастье, сокрытое ото всех, именно так и должно существовать. Какое-то время Неджиб предавался иллюзии, что Суад полностью принадлежит только ему.

Когда настало время чая и внесли чайный столик, приготовленный Суад с особым старанием, это чувство окончательно утвердилось. В движениях Суад было столько желания отдать ему всю свою душу, в ее жестах было столько искреннего желания простить его, что это опьяняло Неджиба даже больше, чем смыслы их взглядов.

Так прошло несколько часов – с короткими, невинными словами, с краткими речами, звучавшими многозначительно, даже будучи произнесенными ради невинности. Они трепетали, стараясь не выдать дрожи в голосе, опасаясь своей неосторожностью разрушить всю эту поэзию, – и эти часы превзошли все самые счастливые дни, прожитые ими до сих пор.

Но возвращение Сюрейи жестоко и болезненно вырвало их из этого прекрасного сна. Тогда на Неджиба обрушилась тоска, которой он не мог противиться, и печаль от цельности этого счастья разбила его. Пока он стоял подавленный, понимая, как он обманут, став игрушкой невозможного счастья, он видел, что Суад смотрела на него ободряющими, полными надежды взорами, словно заметив его состояние. Но боль и печаль в сердце Неджиба были так глубоки, и он так пал духом, что даже стремления к желанному счастью уже не помогало, – и он не мог, как обычно, найти утешения в очаровании этих взглядов, не мог успокоиться.

И теперь, снова уходя и оставляя супругов одних, в их счастье, видя, что так будет всегда, во веки веков, что он не сможет обладать ею даже в мечтах своих и на несколько часов, – Неджиб с ужасом думал, какой нестерпимой, какой бессонной и мучительной будет эта ночь.

Он поднялся, чтобы уйти, и с отчаянием, но твердо отклонил предложение Сюрейи, который сказал: «Останься, поужинаем!» В этот момент Суад так посмотрела на него! Это был взгляд, полный печали, словно она ощутила всю боль его души и ни за что не соглашалась отпустить его столь опечаленным, – взгляд, исполненный сострадания, мольбы и любви…

Неджиб, видя, что обладает столь понимающей женщиной лишь призрачно, стал еще печальнее. Он даже обиделся на Суад, быть может, лишь на нее одну и обиделся, и возжелал в гневе уйти, ибо не мог выкрикнуть: «Нет, я уйду, а вы оставайтесь и будьте счастливы!.. Ах, отпустите меня, ибо я погибаю, вы убиваете меня своим обществом!»

Тогда в этом взгляде Суад, в значениях которого доселе Неджиб заблуждался, на сей раз он увидел ясный смысл: она брала бразды в свои руки, говоря: «Нет, ты останешься, потому что я так хочу!» Тем самым, Суад взглядом этим, не допускавшим отрицания, показывала, что их связь признана и на ее продолжение дано согласие.

И в ответ на эту привязанность горечь в глазах Неджиба растаяла, а взгляд Суад говорил: «Да, останься; ведь во мне есть источник утешения и надежды, источник глубокий и неиссякаемый!»

Суад в этот вечер была беспримерной утешительницей и целительницей, феей очарования и блаженства. Она говорила, смотрела на Неджиба так, словно хотела развеять его тоску, видеть его счастливым и улыбающимся. И Неджиб чувствовал, как вместо недавней тьмы нутро его теперь переполняется счастьем. Слова и манеры Суад были, наверное, все те же, что и всегда; но теперь ему чудился в них особый оттенок, и самые бессмысленные вещи обретали глубокий смысл.

Более же всего повергало Неджиба в исступление сознание, что он влияет на ее жизнь и поведение. Он тонул в блаженстве от мысли: «Я вхожу в ее жизнь, я завладеваю ею!»

– Для меня, это все для меня! – задыхался он, думая, что она ни одному мужчине, никому, кроме него, не отдаст своей женственности, всех своих сокровищ, всей своей души, что лишь он один столь счастлив.

Тогда он почувствовал потребность благодарить, потребность настоятельную, властную, потребность тотчас же возблагодарить ее, плача при этом от счастья… И что бы он ни делал, чтобы выразить это, ему казалось, что у него не получилось. При этой мысли он мучился, погибал. Между тем Суад понимала, она употребила все силы своей женственности, чтобы не видеть его несчастным, и теперь, не размышляя, лишь повинуясь чувствам, лишь открытиями и озарениями, превращая волнение в счастье, она видела в его глазах, как он счастлив, как он смотрит с благодарностью, и словно обретала новую жизнь.

Увидев его таким – избавленным от мрака, счастливым, – Суад не стала удерживать его, когда он собрался уходить. Но при прощании она вдруг сказала:

– На днях Сюрейя говорил… Но теперь и я верю, что он был прав, Неджиб Бей…

Неджиб посмотрел с недоумением. Сюрейя усмехнулся:

– Ха! – сказал он. – Но в этом вопросе мы правы…

– В чем же, эфенди? – спросил Неджиб.

Сюрейя снова рассмеялся:

– Должно быть, в том, что ты ни разу не пригласил Суад в отель, на обед…

Суад, покачав головой, воскликнула:

– Нет, нет! Просить о невозможном – значит намеренно быть отвергнутым. Я не люблю таких трудных вещей. Но можно хотя бы пригласить просто туда, где живешь. В Тарабье есть такие прекрасные холмы!

Неджиб, счастливый, с внезапно забившимся сердцем, взглянул на нее с благодарностью:

– Клянусь, об этом я и думал!.. Но… Не знаю, как погода…

Суад, смеясь, повернулась к Сюрейе:

– Бедняга говорит про погоду. Слава Аллаху, что она есть, а то не получилось бы многое вменить ей в вину. Если бы летом не было так жарко, а зимой – так холодно, сколько бы всего можно было сделать, не так ли? Теперь же осень, но в чем же вина погоды? Но кому, как не ей, приписывать наши собственные промахи и несправедливости?

И когда условились, что назавтра он будет ждать их в Тарабье, и они пошли в деревню за экипажем, – Неджиб, вне себя от счастья, изумленный, твердил сам себе: «Ах, на что они способны, о Аллах, на что только не способны! Даже самая невинная из них!.. Ах, эти женщины!»

Потом он качал головой: «Но что это она сказала? Просить о невозможном – значит намеренно быть отвергнутым, так, что ли? Это неплохое предостережение!»

После этого он видел, что их жизнь вступает в новую фазу, что в их отношениях сделан еще один важный шаг. Во взгляде Суад сегодня было столь ясное выражение принятия и согласия, что показывало эту любовь как нечто окончательно признанное ими обоими. Неопределенность, вероятность того, что все это – сон, исчезла. Было осязаемое доказательство. Закуривая сигарету, Неджиб спрашивал себя:

«Но что же будет дальше, чем это кончится?»

Счастье сделало его до того эгоистичным, что он уже теперь видел, как шаг за шагом приближается к Суад и как однажды все станет возможным, и он терял голову от этой мысли.

На следующий день после полудня они поднялись на тарабийские холмы. С утра небо было покрыто густыми и широкими слоями туч и хмурилось, но к полудню солнце вырвалось из-под них, разогнало легким южным ветром облака и окружило окрестности теплым летним дыханием, ощущавшимся по мере подъема.

Поднимаясь пешком по стамбульской дороге, с каштанами и молодыми тополями по краям, все выше и выше, они увидели весь Босфор и вдали Черное море. Затем все трое спустились со склона Хаджиосман к Бююкдере. Там, увидев, что погода вновь переменилась, подул прохладный ветер и море сморщилось, они повернули назад.

Неджиб ожидал этой прогулки с горячей и безмерной радостью, но увидел, что и этот день так быстро кончился, промелькнул, и ему вновь приходится возвращаться одному. Устав от этих начинаний, всегда завершающихся его собственным страданием, вновь поддавшись тоске, он остановился.

Суад взглядом, понимающим самые сокровенные чувства Неджиба и выражающим это проникновение, пристально посмотрела ему в глаза и, когда они впервые остались одни, промолвила:

– Кажется, вы устали!

На губах ее играла жемчужная улыбка, во взгляде было вопрошающее выражение.

– Почему? – спросил Неджиб и, поняв, что она спрашивает о его унынии, прибавил: – Что же еще нам делать?

Затем, словно желая излить всю свою печаль и боль, добавил:

– И этот день кончился, вот и тот день, которого я ждал с таким восторгом, прошел, потому-то я и…

Улыбка Суад померкла наполовину, в глазах ее трепетали и гасли последние блики. Она смотрела на него. Неджиб снова нарушил молчание. С глубокой тоской он вздохнул:

– Ах, если бы вы знали, как сильно со вчерашнего дня я ждал сегодня… Вчера ночью я был так счастлив!.. До самого утра не мог уснуть… Мне казалось, что сегодня будет совсем иначе… Еще… Не знаю, но вы видели – ничего… И сегодня – прошло, все пройдет… Все пройдет… Вот так…

Голос его угас, исполненный бесконечной печали и муки; с жестом великого отчаяния он махнул рукой, не договорив. Вновь наступило молчание.

Суад смотрела печально, обиженно.

«Но почему, зачем?» – казалось, хотела она спросить, но не могла. Она напрягалась, умирая от желания сказать: «Нет, я не хочу, не хочу горя и муки!» Но малейшее слово пугало ее, смыкало губы. Она боялась, что, если это слово будет произнесено, все исчезнет – она сама, все это состояние, – и место их займут лишь злость, мука и раскаяние.

Неджиб, словно желая высказать ей то, о чем думал сам, с горькой улыбкой на устах промолвил:

– Ах вчера, вчера, – казалось, он говорил сам с собой. – Вот мне тридцать лет, и я не помню, чтобы был когда-либо так счастлив, как вчера. Одно мгновение, видите ли, мне показалось, что перед вами… что есть только мы двое.

Здесь Неджиб осекся. Он, казалось, боялся услышать себя самого, глаза его остекленели, словно он совершил преступление. Потом, словно желая показать, каким это было безумием, горько усмехнулся:

– Ах, какой горький сон!

Сколько у него было слов для Суад, даже теперь он чувствовал желание говорить, но не находил ничего, кроме этих бессмысленных, неуместных речей. Горло его пересыхало от отрывистых, несвязных фраз, нервы были расшатаны, он дрожал. Но что было поделать. Увидев, что входит Сюрейя, он поспешил взять свою феску с пианино.

– Это еще что такое? Отъезд? – спросил Сюрейя.

– Да, уже пора… Я уезжаю, – ответил Неджиб.

Остаться здесь еще на время казалось ему обязанностью, и терпеть эту обязанность было для него великой мукой, он все же хотел уйти. В душе его была глубокая обида на Суад, непонятная ему самому досада, и он испытывал великое удовольствие, причиняя ей эту боль, зная, что ее глаза не хотят его ухода, – ему нравилось страдать от своего ухода, – нравилось причинять ей страдания. Потом он подумал: «Да, лишь настолько, лишь чтобы остаться здесь до ужина… Она и не думает… Если бы женщина хотела осчастливить, она сделала бы все, если бы любила – сделала бы все», – и желал выместить на ней боль от невыносимости и неизменности своего положения, возлагая на нее всю ответственность.

– Ну да, это же «Саммер Палас»![33] – сказал Сюрейя. – Право, при таком местечке сидеть взаперти здесь – великое самоотречение! – И, повернувшись к Суад, мрачной, печальной, безмолвной, спросил: – Не так ли?

Суад неопределенно покачала головой, словно говоря: «Не знаю!» или «Да, конечно!». Она все понимала, ибо в ней самой бушевали те же бури. Каждый день она ожидала следующих дней с тоской, словно истинное счастье должно было наступить именно тогда, но дни тянулись бесконечно, и мрак, рожденный сознанием, что, кроме мучительных разочарований и страданий, ничего не выпадает, разрушал ее.

Сверх того, как Суад ни старалась, упреки Неджиба, его жалобы, его муки огорчали ее еще больше. Видя в его глазах укор: «Ты причиняешь мне боль, если бы ты захотела…» – она, не зная, что предпринять, трудилась лишь над тем, чтобы изгнать это скорбное выражение из его глаз, чтобы осчастливить его, но, увы, несмотря на мучительные жертвы, не могла достичь этого.

Ах, как эта любовь дробила мгновения счастья на долгие муки, жестокие раскаяния! И видеть, что так будет продолжаться, что нет исхода, угнетало ее.

«Нет, я не хочу отпускать тебя таким несчастным, печальным, поэтому ты останешься!» – хотела сказать она. Но взор Неджиба избегал ее, а если и встречался, то словно темнел в бесчувственной холодности. «Ах, что с тобой? Что же мне еще делать? Клянусь, будь я свободна…» – она умирала от желания вымолвить это.

Суад ощущала эти чувства в себе уже давно, смутно, но теперь это проявилось как глухой гром, давно предчувствуемый и наконец разразившийся. Она чувствовала, что эти слова сделают его таким же счастливым, но, не смея признаться в этом желании даже себе, даже своей душе, она старалась подавить его, умертвить. Но вот теперь оно вырвалось из ее души, из всех ее оков, и готово было сорваться с губ… Да, будь она свободна… Но раз уж она не свободна… Что же будет? Неужели невозможно было просто продолжать все это без ран и вины, питать эту любовь невинным поклонением, подобным детской привязанности?

Ах, зачем необходимо было терпеть мучительные жертвы, впадать в раскаяния, муки, во всякий мрак и беды, губить одной ошибкой три жизни сразу? Ибо впереди она не видела ничего, кроме мрака и бед. Ах, если бы он умел довольствоваться немногим, если бы он знал, что и она этого желает; что, будь это возможно, она сделала бы все для этого и так трудилась бы, чтобы не разлучаться ни на секунду, чтобы сделать его счастливым, радостным… Но это невозможно… Если бы Неджиб умел довольствоваться малым, как она, то был бы уверен в ее любви, в ее сердце…

«Ах, Неджиб, если бы ты знал!» – хотелось ей простонать.

Но он не знал. И взгляд его был так жесток, так холоден и равнодушен, что Суад, содрогаясь от ледяного ужаса, изнывала вопросом: «Неужели я ошиблась в его сердце?» Но разве не он жаловался лишь мгновение назад? Разве не от собственной боли, не от собственного смертного томления он так держался, так вел себя?

Тогда Суад, видя, что корень всего – любовь, что нет вины ни на ком, вынуждена была признать, сколь коварна и неизлечима эта рана, и, склоняя голову, изнемогала от страха, сознавая, что будет раздавлена и растерзана в его руках.

Повернувшись к двери, чтобы уйти, Неджиб вдруг услышал, как Суад нерешительно сказала мужу:

– Для поездки на Кавак…

В последние дни в Суад родилось постоянное желание прогулок, необычайная жажда выйти на улицу. Она жаловалась, что зима вот-вот наступит, и хотела воспользоваться этими возможностями, увидеть окрестности хотя бы теперь. Неджиб, понимая, что все это делается для него, что это – лишь предлоги для его частых визитов, радовался, в такие моменты столь возвеличивая Суад, которая жила лишь для него, всецело для него.

Теперь, когда он уходил в безнадежном настроении, эти слова облегчили его душу, и во мраке его тоски забрезжил луч радости. Но, вновь размышляя о том, что, медленно и неуклонно привязываясь все крепче и страстнее, он однажды достигнет предела этой игры и преданности и впадет в тоску, – Неджиб решил, что сделает все, чтобы выбраться из этой пропасти, и что бы ни случилось, он освободится.

Когда супруги, приняв решение на завтра, взглянули на него, Неджиб назло им покачал головой:

– Невозможно, завтра я уезжаю в Стамбул!

Суад, устремив на него пристальный взгляд, спросила:

– Может, тогда послезавтра?

Неджиб, отворачиваясь, пробормотал:

– Посмотрим…

Он почувствовал внезапно нарастающий гнев на Суад за то, что она губила его своим взглядом, сокрушала и связывала его волю. Взгляд его помутнел, в чаду досады он сказал:

– А вы поезжайте… Зачем будете ждать ради меня?

Но в тот же миг Неджиб раскаялся, ибо увидел в глазах Суад такую глубокую боль и укор, что тут же пожалел. Он не желал теперь оставлять ее в безнадежности, эту милую женщину, жертвовавшую своими нежными, возвышенными чувствами, лишь бы не отпускать его столь опечаленным и удрученным, не видеть его таким; с горькой улыбкой, взглядом, словно желая объяснить всю мучительную борьбу своей души, давящую его, и показать свое раскаяние, он промолвил:

– Впрочем, если погода позволит… Возможно, и я приеду.

Но, очутившись на улице, он вновь впал в отчаяние и принялся размышлять: «Что будет, что же будет?» Он думал не только о себе, но и о ней, видел, что это положение не может длиться вечно для них обоих, и мучил себя мыслями о необходимости найти выход.

Находясь рядом с Суад, чувствуя ее дыхание, он забывал обо всем и чувствовал слабость, готовую лишить его воли, сокрушить силу сопротивления, воспламенить сердце лихорадочным огнем, заставить его биться в судорогах, – он готов был вдохнуть ее аромат, упасть к ее ногам, приникнуть к земле и умереть. Глядя в ее глаза, он терял себя от опьяняющего очарования, от одного ее благоухания, от колдовства, заставлявшего забыть все.

Теперь он видел ясно и окончательно: нет иного выхода, кроме бегства. Но бегства бесповоротного, всеразрушающего, бегства навсегда. Он понимал, что не сможет жить без Суад, он прибегал к мыслям о том, чтобы устроить эту жизнь без Суад так, чтобы ее можно было выносить, чтобы ее продолжать.

Неджиб шел, словно обезумев от бесплодных, тщетных метаний в этой невозможности, как вдруг остановился. Он, давно увлеченный потоком своих чувств, забыл о своем положении, о Сюрейе, о своем долге перед ним. Впервые, приняв твердое решение совершить нечто серьезное, он, подобно людям, мыслящим лишь о возможном и о последствиях, стал размышлять о том, что произойдет, взвешивая все вероятности, – и это было подобно тому, как если бы он с размаху ударился головой о камень и ошеломленно замер. Желания его на миг забылись, он остолбенел от ужаса и серьезности своего положения, испугавшись не только будущего, но и настоящего. Ибо он уже совершил кое-что, он сделал несколько шагов на пути предательства.

Тогда Неджиб по-настоящему стал бояться – себя самого, окружающих, Сюрейи. Особенно Сюрейи…

Но раз уж тот ничего не знал и не узнает, – да, после недолгого колебания он подумал, что Сюрейя, как не знал ничего доселе, так и впредь ничего не узнает. Ведь у Сюрейи в его возрасте тоже имелись некие соображения и умозаключения на сей счет, почерпнутые из жизни и книг, уроки и опыт, выведенные из них, и своя мораль.

Эта мысль внезапно успокоила Неджиба. Он решил, что всему этому не стоит придавать столь важного значения, опираясь только на разум и опыт, что даже размышления об этом суть не более чем следование правилам. И, словно ища опоры, размышлял: «Да если и есть вина, то разве вся она на мне? Вовсе не на мне!» – но потом с горькой усмешкой пожалел: «Бедная Суад, я уж и тебя начал винить!»

«Но разве это не правда?» – продолжал он размышлять. Все это было таким грехом, что мог свершиться лишь с согласия и одобрения Суад, лишь если Суад того пожелает. Сколь бы сильно ни было его собственное желание, оно не могло привести к осязаемому результату, оставаясь вечно бесплодным и тщетным. Но одно лишь то, что Суад все знала и молчала, превращало ее в соучастницу, возлагая на нее не просто причастность, но главную ответственность.

Это желание, лишь с ее согласия, обретало еще более опасный характер. Что в таком случае? Мужчина, поступая столь неосмотрительно, оправдывал себя в неверности, но и не помышлял о том, какие силы, быть может, принуждали женщину и вели к такому исходу.

«И как устоять мужчине пред теми взорами?» – размышлял он.

Тогда ему вновь чудились те глаза, их волшебный блеск, их глубокий и темный зов, и он думал, что перед этой притягательной силой все умолкнет, и, говоря: «Даже умереть за нее – уже блаженство», – он был готов на все.

Ночь для Неджиба прошла в таких колебаниях и страстях. Проснувшись утром и увидев погоду ясной, он с нестерпимой болью ощутил, как ноет сердце от муки, что он не сможет поехать к ним, так как сказал им, что уедет в Стамбул. Зачем он поступил столь глупо? Чего еще он хотел помимо Суад? После того, как он завладел всей жизнью и душой такой женщины, очаровал ее, узрев в ней столько признаков преданности и верности, чего же более он желал? Если он оказался в пропасти, зачем вменять это в вину ей? Разве она сама не страдала от того, что их положение было невозможно продлить?

Вновь страстно, безрассудно, без меры и расчета влюбленный в Суад, вновь обезумевший от любви к ней, не знающий, что делать, мучимый болью от того, что хочет уехать и не может, – Неджиб вспомнил о вчерашней прогулке с ней по этим местам, и это, словно яд, опьянило его; вчерашние радости стали ранами.

Неджиб дошел до деревенского кладбища. Он вспомнил, как они вчера, беседуя о том, как оно ухожено и чисто, немного побродили здесь, и теперь, прислонившись к дереву и глядя на могильные камни, он подумал о том, о чем не думал вчера: о вероятности того, что когда-то и ему суждено умереть… Он размышлял о том, что он, Неджиб, – лишь мимолетный гость в этом мире, и как жаль и не стоит труда портить это пребывание такими горестными и мучительными вещами.

– Если те, что теперь уже прах и глина, в жизни своей, как и я, были предназначены для такого счастья, но отвергли его по каким-то основательным причинам или пустым причудам, – что же они выиграли? – с горечью пробормотал он.

Да, что же они выиграли? Если и те и другие в конце концов становятся одной и той же землей, одной и той же глиной – чему послужило безумие попрания счастья ради некоего результата? Была ли жизнь столь прочна, стоила ли она таких великих жертв, самоотречений, тяжкого чувства долга? Не был ли это всего лишь закон, установленный для благоденствия и спокойствия людей, особенно человечества, придуманный для сокрытия неизбежных трагедий? В этой борьбе человека с обществом кто же вновь побежден, кто все еще проигрывает? И зачем приносить в жертву великое счастье, что не выпадает на долю даже одного человека из тысячи, зачем насильно губить жизнь ради таких необоснованных законов, если конец ее все равно – смерть? Да и человечество, да и природа разве не толкают и не ведут человека к этому? Думая о том, как основательны, прочны и, главное, естественны потребности, как страшен и велик этот закон, – он находил вчерашние страхи если не пустыми, то бесполезными.

Считая все, кроме любви, суетным и хватаясь за жизнь, он шел, упоенный жаждой и огнем взять от нее столько радости и счастья, сколько можно дать и взять, – потребностью прожить столько, сколько отпустит ему жизнь. С желанием уйти, отправиться туда, увидеть Суад, его Суад, поклоняться ей, – Неджиб шел быстрыми шагами, теряя голову, и, вскочив в первый попавшийся экипаж, указал рукой вперед, вперед – да, словно он ехал в свое будущее.

Суад он застал одну с няней и увидел в ее глазах такую явную радость и веселье от его нежданного визита, что сердце его внезапно забилось от сильного счастья, и он ощутил к ней мгновенную, глубокую благодарность и обожание.

Ему захотелось схватить ее руки и покрыть поцелуями, выговорить: «Ради тебя я пришел умереть, если потребуется, Суад. Я понял, что не могу жить без тебя, и я пришел, чтобы быть твоим, что бы ни случилось, свет мой!» Но, не в силах вымолвить этого, он продолжал чувствовать и, вспомнив свои дурные мысли об этом прекрасном создании, так его любящем, теперь изумлялся, раскаивался и стыдился, видя, что даже смертью не сможет выплатить долг благодарности ей.

Суад с упреком спросила:

– Из Стамбула?

Он, покачав головой, ответил:

– Я не поехал! – Но взгляд его словно говорил: «Я не смог уехать!»

Неджиб почувствовал неодолимое желание начать: «Ах, если бы ты знала…» – но лишь страстно взглянул на нее. Потом он спросил о Сюрейе. Тот в последний раз сегодня вышел в море на лодке, завтра уж лодку придется отдать насовсем. Няня, говоря об этом, поглядывала в окно со словами: «Да он храбрец!»

Под грозовым небом, обремененным тучами, море было свинцовым, пенистым, гневным. Сюрейя ушел в половину второго, но они сказали, что он скоро вернется. Тогда Неджиб сел; все вместе они стали ждать.

Беседуя, он с изумлением замечал, с каким теплым вниманием и интересом Суад смотрела на него, словно впервые видела. Это было изумление, столь трогательное и благодарное, что готово было излиться слезами, – оно и радовало, и причиняло боль. Глаза ее смотрели печально и вопрошающе, ее постоянный, влажный от упрека взгляд казался покрытым облаком мучительной тревоги и любопытства. Пока Суад смотрела на него, а в ее взгляде словно слились воедино тысячи вопросов: «Как ты? Что делал? Почему сердился? Почему не приходил? Что с тобой?» – он всем своим бессилием отдавался счастью обладания такой прекрасной женщиной, возможности волновать ее. В то же время, чувствуя к ней жалость, он изнывал от желания заплакать. Перед ее взором, истерзанным мукой и тоской, он чувствовал, как душа его стеснена радостью и слезами, видел, как изнутри рвутся наружу желания возвеличить ее, и, так глядя на нее, вновь признавал, что нет у него силы сделать что-либо иное, кроме как быть пленником этой женщины – без условий, безвозвратно, сверхчеловеческой связью.

Неджиб рассказал, как прошел сегодня один по тем местам, где гулял с ней вчера. Суад слушала печально, с тоской. Казалось, она считала счастье просто гулять с ним там столь ценным, что за это счастье можно отдать жизнь. Но, когда Неджиб сообщил, что сезон закончился и последние постояльцы отеля уже перебрались в Стамбул и что теперь и он тоже съедет, ее радость поблекла, потемнела, словно грустная, унылая туча. Видя, как в ее глазах трепещет бледная мольба, Неджиб, чувствуя крайне печальную жалость к ее слабости, женской беспомощности, особенно к ее готовности бежать, словно отдавая жизнь, чтобы уничтожить его печали, – сейчас, не вынося причиненной им самим боли, он тотчас же успокоил и убедил ее взглядом: хоть отель и закрывается, главные летние гости деревни еще не все уехали, и пока погода стоит хорошая, еще можно воспользоваться этим. Неджиб сообщил, что переедет в другой отель, и обрадовался, увидев Суад довольной и успокоенной.

Он находил ее особенно пламенной по отношению к себе со вчерашнего дня. В ней было что-то такое, словно она вся безраздельно принадлежала ему, одним своим видом она отдавала всю свою жизнь, – и Неджибу чудилось, будто он видит во всем этом всю ничтожность и слабость ее души, обстоятельства и страдания, приведшие ее в такое состояние.

Неджиб не мог избавиться от опьяняющей горечи в упоении обладания ею с такою силою и страстью. Ему было жаль Суад, теперь ему было больно видеть на месте ее прежней степенности и серьезности подобную слабость, тревогу и растерянность.

Теперь она, казалось, заполонила всю его душу; видя ее столь простосердечной и возвышенно привязанной к нему, Неджиб в иные мгновения, совершенно отрешаясь от себя, словно бы сам становился Суад, понимал ее и хранил ей верность. Неджиб видел, как она хрупка, словно бледный цветок, готовый увянуть, нечто, склонное к смерти, – и жалел ее за это. Он скорбел, что жизнь и счастье этой женщины зависят от такого слабого, ничтожного человека, как он.

То, что она столь страстно привязана к человеку эгоистичному, нерешительному, больному, который не приносил ей ничего, кроме вреда, жгло ему сердце, и он желал бы быть человеком, способным осчастливить ее. Ах, как он хотел осчастливить ее! Но что же он мог сделать, кроме как сделать ее несчастной, заставить плакать, причинить ей боль? Да разве даже теперь он не причиняет ей боли? Разве еще вчера он не причинял ей страданий с наслаждением? Разве он не бессердечно мучил ее, наслаждаясь тем, что вымещал на ней обиды за вещи, к ней не относящиеся, наказывал ее за собственное огорчение?

Чего же он еще хотел от нее? Что еще могла сделать такая женщина, после того как отдала ему свою душу? Что могла она сделать, кроме как принести в жертву те самые добродетели, что составляли ее величие? И даже принеся и их в жертву своей любви, разве не он первый стал бы презирать ее? Тогда он почти физически ощущал, как после первого же поцелуя они низвергнутся в водоворот раскаяния, как, оказавшись в низости и позоре, они не смогут смотреть друг другу в глаза, как останутся с окаменелым трупом своей любви, как потеряют, даже возненавидят друг друга, – и уже сейчас прогибался под тяжестью всей этой муки и раскаяния, уже сейчас низвергал Суад в своих глазах.

Да, тогда, когда именно ей следовало бы понять и простить, именно он стал бы обвинять, именно он стал бы презирать ее. И Суад, без сомнения, погибла бы от этого… Да разве уже сейчас он не обвинял ее? Тогда как со вчерашнего дня она, быть может, металась в огненных муках и печалях, вынашивая такие жертвы, Неджиб с душевным спокойствием и вероломством какие только планы не строил, к чему только не готовился? Вместо того чтобы осчастливить ее, он собирался ввергнуть ее в пропасть, более ужасную, жуткую, чем просто несчастье.

После того как он отнял у нее покой и безмятежность, – даже если бы она принесла в жертву свою жизнь и честь, он все равно не насытился бы, и, хотя сам верил, что сохранил свое величие, он не видел бы, да и не мог видеть женщину в прежнем ее величии, – вот в чем главное; он видел ясно, что ничто не заставит его думать о Суад так, как прежде, – ни ее жертва честью ради него, ни сила и могущество ее любви, ничто… Когда узы чести не удержали его самого от такого поступка, и он находил себе оправдание, – он не смог бы простить ей, что она при тех же обстоятельствах пожертвовала честью ради любви, он возложил бы на нее наказание за собственное преступление… Почему? В чем ее вина? Неужели все это несчастье – потому, что она слишком любила его, потому что принесла все в жертву любви?

«Ах, женщины, женщины, если бы вы только знали, какие уродливые, коварные, чуждые чувства таятся в сердцах мужчин, в то время как вы, тоскуя лишь по своей любви, по величию своей жертвенности, поддавшись чувствам, живете счастливо», – думал Неджиб.

И у Суад был такой растерянный вид, словно она поняла это, словно знала, к какой печали и низости ее влекут, и словно звала на помощь, – взгляд, полный безмолвного, но глубокого упрека, рожденного знанием всего и готовностью к самопожертвованию, – что разбивало его сердце. Неджиб так погрузился в эти мысли и чувства, так отдался им, что ничто – ни возвращение Сюрейи, ни произносимые вокруг слова – не могло прервать течение этих дум и чувств, а, возможно, лишь усиливало их.

Казалось, все существо Суад покрыла маска из слез, облако безнадежности; хотя малейшим словом, бессмысленнейшим взглядом она показывала, как всецело принадлежит Неджибу, ему одному, словно упоенная самоотдачей, – он замечал, как при одной возможности остаться одной на глаза ее ложится тень черной тревоги, и понимал, что в ней продолжается самая мучительная сцена драмы, что любовь достигла пламенной поры, когда необходимо принять окончательное решение, и что, хотя он и не знает, что делать, продолжать так невозможно. Он сознавал, что она бьется в последние мгновения муки и боли, борясь с необходимостью принести себя в жертву; он понимал это так ясно, что сердце его ныло от всей боли этой драмы, и он твердил про себя: «Ах, бедная, бедная Суад!»

И это он погубит ее, женщину, которую считал вручившей ему свою душу с такой самоотверженностью, лишь ему одному, женщину, чьей душевной чистотой он был пленен, – эту достойную уважения женщину он опозорит, отдаст на поругание, убьет, не так ли? Но зачем? Чтобы в конце концов, придя к разочарованию и раскаянию, к низости и унижению, погубить всю эту свою любовь, ее возвышенную красоту, ее неповторимое изящество, принести ее в жертву, чтобы презирать ту, которую любил, – так, что ли?

Тогда ему пришла на ум мысль, которой он увлекся. После того, как он любил многих за их тела и за это без исключения получал от всех лишь новые раны, – теперь ему захотелось полюбить одну, несомненно, самую достойную, лишь за душу и романтику, – теперь он пожелал воздать должное той честности и чистоте, которым он некогда столь поклонялся. И он изумился, внезапно ощутив в себе силы совершить это. После того, как Неджиб завладел душой Суад так безраздельно и единолично, все прочее казалось ему низменным, а уж тем более – подлым и безобразным.

Сие представлялось ему наградой столь же возвышенной, как и любимая женщина, достойной. Это было желание, сложенное из многих чувств, и он черпал силы в стремлении угодить им всем сразу. Это была не только любовь и жалость. То была благодарность, обожание, поэзия, страх, раскаяние, честь – все это и, наконец, еще добродетель… Да, добродетель, о которой он слышал от родителей, от старших, читал в книгах, добродетель, представленная как основа и цель всех человеческих законов, – приходила в последнюю очередь, и он пожимал плечами: «Добродетель… Должно быть, это такая птица, о которой все говорят, но которую никто не встречал!»

Увлекшись этой мыслью с первого порыва, он принялся ее приукрашивать: он видел в этом некий род брака, брака душ. Он сможет стать к ней гораздо ближе, чем Сюрейя, этот брак будет бессмертнее, возвышеннее, поэтичнее их брака; это будет связь, которую никакая земная скверна не посмеет очернить. Вместо того чтобы быть уязвленным теми страхами, что заставляют краснеть и не смотреть в глаза, тайными, подлыми поцелуями, – их любовь будет царить меж них чисто и ангельски, на глазах у всех, без страха быть услышанной и понятой, счастливая и избранная. Так они станут еще ближе друг другу, словно проникнут друг в друга, будут жить душевной искренностью друг друга… И, думая об этом, он приходил в исступление, это становилось потребностью. Ему хотелось сказать Суад: «Будь спокойна, пусть исчезнет мрак и тревога в твоих очах!» – и увидеть благодарность.

И действительно, когда он наконец признался ей в этом и промолвил: «Да, будьте мне сестрою», – он увидел в ее глазах такую благодарную тоску и смятение, что и этого было мало, словно души их все еще недостаточно сблизились, и он простонал почти плачущим голосом: «Сестрою, или же будьте мне матерью».

В тот миг Неджиб увидел, как глаза Суад, полные огня и благодарности, смотрят на него, затем яркий блеск их растворился, превратившись в слезы. Это было ее сокровеннейшее, священнейшее желание, и то, что оно было предложено ей таким образом, наполняло ее величайшей радостью и признательностью.

Она почувствовала, как ее сердце, трепеща, устремилось к нему, и, пока две слезы медленно катились из ее глаз, обоим показалось, будто они переживают самые счастливые и захватывающие мгновения своей любви.

Тогда начался период жизни, столь волшебный, что даже счастье последних недель казалось ничтожным в сравнении с ним. В Неджибе, в этой великой любви, было изумление, что вело его к непрерывно растущей жизни и легкости; после того, как ему казалось, что он достиг предельной степени восторга, теперь наступили мгновения, всегда превосходившие прежние, и он вынужден был признать, что никогда еще не был счастлив так долго и так сильно.

До сих пор у него не было отношений, что длились бы так долго и не были бы изранены ненавистью, равнодушием или отвращением. Любовь Суад всегда устремляла его к новой жизни, к жизни, полной поклонения, дававшей волнующее чувство неведомого, к преданности, не похожей на другие, ибо любовь эта была чиста и непорочна, и он не мог в ней сомневаться.

Так, октябрь стал для него месяцем счастья, неведомого и незнакомого ему доселе в жизни. Этот месяц, с утренними туманами, с пароходами, ревущими, как чудовища, разрывающими туман, – месяц, похожий порой на весну, но вдруг агонизирующий красками всех времен года и, в конце концов, измученный черными зимними вечерами, – навсегда отпечатается в его памяти до самой смерти.

Неопределенные «ничто» последних дней, что прежде, приумножая поэзию и романтику, ввергали его в сомнения и отчаяние, теперь, своей надежностью и реальностью, дарили Неджибу радость обетованного соединения. Сомнение «Откуда знать?», что приходило и давило его радость, когда он твердил: «Для меня, только для меня!»; тревога «Что будет?», которая убивала его в самые радостные мгновения, – все это теперь исчезло, уступив место уважению и преданности двух сердец, безмерно любящих друг друга, доказывающих это, и их производным: наклонам, взглядам, улыбкам.

У них уже не было ничего тайного, отдельного друг от друга. Для Неджиба все было настолько ясно, что его наблюдения о том, что с Сюрейей у Суад дело обстояло иначе, доставляли ему безумное счастье. Были даже такие вещи, о которых Сюрейя не ведал, но которые знали Неджиб и Суад, – и это словно проявляло и приумножало силу и страсть их связи, повергая их в исступление.

Живя так, творя счастье из всего, он изнывал от печали, что однажды эта жизнь кончится. Но в глазах Суад была такая бесконечная лазурь, что, глядя в них, он задыхался от желания закричать: «Но знаешь ли ты, я на все готов ради тебя, на все!»

В случайных встречах, в прощаниях у них бывали такие взгляды, что они трепетали от чувств благодарности и обожания. От осознания, что лишь они могут осчастливить друг друга и делают это, – от потребности, рожденной этим знанием, от чувства уверенности, что они, вместе или врозь, всегда мыслят друг о друге и счастливы этим, – даже расставания становились счастьем. Находясь порознь, они не расставались в полном смысле этого слова. Пламенная связь между ними становилась еще теснее, эта связь повергала их в исступление каплей печали и тоски разлуки. Они жили в волнении этих секунд, проходящих в счастье осчастливить существо, у которого нет иной мечты, иной мысли, иной надежды, кроме возлюбленного. Они жили в спешке, в желании умчаться туда, вновь потерять сознание в тех взорах. Тогда разлука обретала трепет волнения пред новым свиданием. Можно было сказать, что среди других они любили друг друга еще сильнее и еще откровеннее провозглашали это, ибо наедине их по-прежнему изнуряла тревога за сохранность своей чистоты. Однако оба привыкли к этому, и случалось, они рассказывали друг другу что-то, признаваясь в своих первых воспоминаниях.

Когда Неджиб рассказывал Суад, как сердечно привязался к ней, почему полюбил ее, – повествуя медленно, едва слышными, отрывистыми словами, – она замирала над своим шитьем, занятая, словно совсем не слушая его. Это дошло до того, что они начали бояться смешать две этих фазы своей жизни. Они трепетали от страха забыться и совершить оплошность при Сюрейе и няне. Например, если прежде за столом Суад говорила: «Почему вы не взяли это, Неджиб Бей?» – то теперь в ее слова вплетался взгляд, лишь умоляющий и настаивающий, – и однажды вечером Сюрейя вмешался в этот разговор лишь своим взглядом, но оба побледнели и окаменели. В такие моменты Неджиб, скрывая свое волнение, стараясь казаться естественным, подыскивая ненужные слова, проводил дурные мгновения, недовольный собой и ими.

Когда Неджиб и Суад, плененные своими чувствами, увлекались, подобные удары служили предостережением. Неджиб сам чувствовал, что совершаемое, как ни назови, как ни приукрась, – не есть добро. И вот, препятствуя себе, он не мог избавить душу от этой мерзости. Под этими взорами Сюрейи он не мог сохранить силу сопротивления, не мог скрыть, сколь запятнана и уязвлена их любовь. Да, при всех своих благих намерениях, при всех возвышенных стремлениях, это не казалось ему добродетелью, а приносило в сердце только подавленность и тоску.

Неджиб вышел из комнаты и под воздействием этой мучительной мысли, оставшись один, предавался еще более горьким размышлениям, в которые вмешивались темные и смутные чувства, подвергаемые скрупулезному анализу. Порой он строил странные и дикие философские измышления. Поскольку Неджиб все еще упорствовал в мысли, что природа все направляет к любви и соединению, а препятствия по сути – лишь выдуманные, неосновательные опасения или даже бесполезные оценки, он не понимал, отчего сам остается столь несчастным и подавленным, и сердился на свою слабость и безволие.

Хотя он был решительно настроен оградить свое существо от всяких преград ради ожидаемого и обещанного счастья, постановить, что все, кроме любви, суетно, и не придавать значения ничему иному, он, повинуясь некоторым неодолимым чувствам, приносил в жертву и это, довольствуясь духовной стороной любви, и, принося ей в жертву все, вновь страдал от этого.

Рядом с Сюрейей ему хотелось воскликнуть: «Нет, не смотри на меня так, Сюрейя, не смотри с такой любовью и мягкостью!.. Ах, если бы ты знал…»

Особенно после того, как он всецело завладел Суад, видя, какую драгоценную собственность отнял у Сюрейи силой, Неджиб чувствовал себя совершенно неловко в его присутствии.

Порой размышляя и находя многое безосновательным, все же против воли уступал и покорялся и сам себе говорил:

«Неужели я заблуждаюсь и в своих мыслях?»

Но нет, это было умозаключение, основанное на последних выводах и доказательствах разума, логики, науки и философии.

Тогда, не в силах найти и дать ни смысла, ни причины, он готов был подумать, что нечто может быть истинным, не будучи прекрасным и добрым, что чувство оказывало более верное воздействие, нежели разум. Поскольку мы повинуемся более чувствам, чем разуму, Неджиб, понимая, что так называемые «общественные препятствия и порядки» касаются самой причины, ее необходимости и существования, – склонял голову:

«Да, вот она, честь, это несомненно она, честь!.. Я не только не признаю это слово, я совершаю «это», совершаю, так как вынужден, прогибаюсь под этим. Смотри, даже покоряясь, я все же полон боли. Как ни отрицай, эти вещи дурны, безобразны. По сути безобразны. И душа моя, и сердце мое не выносят этого уродства, этой порочности, – значит, честь есть, значит, честь существует!»

В то время как многие, не ведая истока и сути, преклонялись перед словом «честь» лишь в своих поступках, он, по логике событий, ощущал самую суть того, что означало это слово, и становился его рабом, и оттого оказывался рабом еще более покорным и смиренным, чем они. После этих размышлений, встречаясь с Суад, под ее тревожным, утонченным и преданным взглядом Неджиб смеялся над тем, что в одиночестве, в кошмарах и мраке ночей все видел в черном свете, видел, что действительность, слава Аллаху, не столь мучительна, как он воображал, и находил свое счастье столь чистым и возвышенным, что мог увлечься, забывая порой свои думы.

Но мало-помалу это становилось состоянием души. Особенно Неджиба смущала неопределенность и невыразимость их положения. Он находил его весьма смутным, неискренним, лживым. Если прежде они могли оправдываться хотя бы добрыми намерениями – теперь он уже не мог отрицать, что все это было малодушно и лицемерно. Кого же они обманывали таким образом? Как ни приукрашай, он видел, что их действия все же подлые, что оба хотели их скрыть, что их поступок по-прежнему вызывал жалкие содрогания, а затем – взаимный стыд и подавленность, краску, бледность, учащенное сердцебиение, – и видел в этом, помимо преступления, еще и бессилие, притом ненужное, безобразное бессилие.

Этим фарсом они не могли обмануть никого, кроме себя. Потому что другие, видимо, уже и раньше догадывались, в то время как они сами жаждали умереть на губах друг друга. Даже их потупленные взгляды не могли этого скрыть.

Однажды Суад подняла голову, невольно приблизившись к самому его уху и оказавшись напротив трепещущих губ Неджиба, его помутневших глаз, жутко побледнела. В таком положении у них не было даже возможности ухватиться за последнее оставшееся им средство спасения – за искренность, чтобы быть в состоянии сказать: «Да, мы любим и волей-неволей становимся пленниками своей любви!»

Потом Неджиб с любопытством думал: «Неужели и Суад страдает?» Но не видя тому признаков, он, хотя и склонялся к мысли, что она скрывает свои чувства, чтобы не предаваться боли, порой доходил до того, что винил ее.

Однажды он понял, что ошибался. Как-то раз он к слову сказал что-то о своей любви, печально повествуя о тоске и лишениях. Среди прочего упоминание одного лишь имени Сюрейи заставило обоих содрогнуться. Романтика сменилась раскаянием. Он услышал, как Суад, не в силах поднять глаз, после тяжкого молчания горько промолвила:

– Мы поступаем дурно. Дурно, дурно…

Так значит, и она страдала? Значит, оба они понимали, что творят зло, оба в какой-то мере презирали друг друга в едва заметной степени, но затем вновь страстно тянулись друг к другу, вновь собирались вернуться друг к другу… В те секунды, когда они чувствовали, как между ними разверзаются эти ужасные пропасти, когда они становились почти противны себе и друг другу, они испытывали крайнюю муку. Суад, видя, как он по-прежнему общается с Сюрейей с той же простотой и искренностью, по-дружески, сжималась внутренне и, боясь найти его дурным, думала:

«Как он еще может с ним видеться? Хоть бы не виделся, а бежал!..» – и порой желала, чтобы Неджиб уехал, немедленно уехал.

Она была недовольна и, испытывая необходимость признаться себе в том, что вина лежит больше на ней самой, Суад, недовольная в первую очередь собой, чувствовала себя подавленной. Тогда ей хотелось упасть на грудь Сюрейи и, рыдая, выкрикнуть:

«Взгляни на меня, ради Аллаха, выслушай! Пусть он не приходит, больше не приходит, я не хочу, чтобы он приезжал!»

Ах, если бы Неджиб это понял и перестал к ним приезжать, если бы, видя, что это убивает ее, пожалел бы и из жалости не приезжал… Но Неджиб ничего не понимал и продолжал приезжать. И чем чаще он к ним приходил, тем четче Суад, подобно всем женщинам, впервые полюбившим по-настоящему, видела, что с каждым днем сердечная привязанность ее к нему растет и становится все сильнее, и чувствовала потребность благодарить судьбу за то, что любит его.

Неджиб же перед глубокими и печальными взорами Суад в мгновения, когда он ее боготворил, и в минуты, когда тосковал по ней, трепетал от страха увидеть в ее глазах отблески презрения и изнывал, думая: «Она может разлюбить, я ей противен, как же ничтожен я в ее глазах!»

Но был ли он прав? Если положение их и впрямь дурно, разве лишь он один виновен? Видя, как долго и как сильно она любила Сюрейю, он удивлялся: «Значит, она и не любила, потому как, если бы любила, не полюбила бы меня, просто не смогла бы». Он изумлялся, как Суад могла скрывать это, как могла притворяться, что так его любит, и ворчал: «Вечная Далила, способная на любое предательство!» Как же тогда доверять? Если не верить и ей, то на что опереться?

«Но они живут предательством!» – склонял он голову в изумлении.

Неджиба угнетало и превращало некогда простую тревогу в определенную муку нечто иное – страх, что размышления мало-помалу могут отравить всю его любовь, всю его жизнь. Ах, если даже любовь, столь чистая и светлая любовь, сама себя уничтожает, – что тогда делать в жизни, за что еще хвататься, чтобы жить? Если даже любовь, способная дарить человеку те волнения, тот возвышающий огонь, та красота вот так сама готовит себе погибель, зачем тогда жить?

Тогда он подумал: «Жить так невозможно, вот что!» Ему захотелось вновь повторить, что любовь и честь несовместимы, что истинная вина – в рабстве у общественных уз, в том, что он, проявляя щепетильность, травит свою жизнь. Но вот он не мог этого сделать, ибо видел, что в тот день, когда губы его коснутся ее губ, он падет так низко, что в ее глазах ничто не будет иметь ни важности, ни ценности. Ему казалось предательством даже прикоснуться к этой женщине, что столь долго сидела рядом с ним молча и степенно, – не то чтобы намеренно, решительно завладеть ею.

«Истинное зло в том, что душа и желает, и не может вынести этого желания!» – решил он.

У людей есть состояние, когда они пресыщаются или чувствуют отвращение к тому, что необходимо для жизни и счастья, – и вот именно в этом он находил безысходность своей жизни.

«И жить могу лишь с нею, но и жить с ней не могу! Это и есть наказание! Я словно травлюсь своей же пищей!» – впадал в отчаяние Неджиб. Но затем, когда Суад глубоким тоскливым взором освобождала его от материальных забот, он забывал все, кроме нее, и тогда, словно желая отомстить за печально проведенные часы, любил Суад, желал любить ее, и, видя, как все тучи рассеиваются и уходят, успокаивался.

Однажды Сюрейя уехал в Стамбул. По возвращении он застал их одних, и Неджиб, быть может, под влиянием своих мук, предположил, что Сюрейя обиделся, что-то заподозрив. Неджиб и прежде много мучился, предполагая, что Сюрейя, застав его с Суад, может заподозрить неладное, – и теперь, увидев признак этого, ощутил в себе сильное унижение. Ему казалось столь трудным, столь невыносимым бояться Сюрейю, видеть в его глазах справедливое отвращение, что, знай он, что не совершил непристойности, – тотчас бы вскочил и убежал. Но он вынужден был остаться. И вечер для него был полон мук и страданий.

За обедом Сюрейя рассказал, что его родители переехали с виноградника в город. Неджиб, воспользовавшись этим, хотя мысль пришла ему лишь сейчас, но словно заранее решив, сообщил, что и он завтра тоже переберется в Стамбул.

– Ну да, зима почти наступила, – ответил Сюрейя. – Посмотрим, может быть, на следующей неделе и мы съедем!

От этих слов Неджибу стало легче, потому что его уже пугала беспорядочная жизнь, которая ждала его в Стамбуле, и к нынешним его мукам прибавлялось еще и это будущее беспокойство. Он часто думал с болезненной дрожью, каким утомительным, нестерпимым мучением станет жизнь с этими визитами сюда.

Но Неджиб знал, что Суад вовсе не хочет переезжать в Стамбул, – много раз она ему об этом говорила. Поэтому после слов Сюрейи он взглянул на нее. Суад, размышляя о том, что, если они уедут в Стамбул, все погибнет из-за Хаджер, – радовалась желанию Сюрейи провести зиму в деревне и в случае его нежелания оставаться была решительно настроена уговорить его остаться. Потому, когда Неджиб сначала сказал, что уезжает в Стамбул, она взглянула на него с обидой, что он не предупредил ее заранее, а услышав затем слова Сюрейи, сильно удивилась и, ошеломленная, лишь спустя время смогла спросить:

– Но почему? Мы ведь собирались остаться на зиму.

Сюрейя, занятый тем, что кончиком ножа намазывал горчицу на кусок мяса на своей вилке, пожал плечами с улыбкой и сказал:

– Собирались остаться, но… Теперь не останемся!

И затем он долго жаловался, говоря, что ему здесь уже наскучило, да и погода стоит скверная. Пока он говорил, Суад впервые почувствовала, что как бы она ни поступила, все равно не сможет переубедить Сюрейю. И с внезапно нахлынувшей яростью, с потемневшими глазами она промолвила:

– Но разве вы сами именно поэтому и не хотели здесь быть?

Когда Сюрейя в конце концов не смог привести ни одной веской причины для переезда, то заговорил о своей конторе. Он объяснял, что столько времени не появляться в конторе нехорошо, что отговорки о длительной болезни будут дурно восприняты, но было видно, что он и сам понимает, что все это сказки.

Суад, внезапно придя в крайнюю ярость от этой лжи, нерешительности, от этих капризов, – ведь она знала, что, если бы Сюрейя действительно захотел остаться, ничто из этого не могло бы отвратить его от решения, – в отчаянии, против воли с упреком на лице, ответила:

– Вовсе нет, вы просто хотите уехать! Все это – пустые отговорки!

Тогда Сюрейя, обернувшись к Суад с гневом в голосе, который ему плохо удавалось скрыть, сказал:

– Да, я хочу уехать, именно поэтому мы и уедем. – И взглянул так, словно говоря: «Хотите еще что-нибудь сказать?» Это значило: «Замолчите!»

Для Неджиба, заметившего, как Суад побледнела и сникла от этого оскорбления, как наполнились слезами ее глаза, это было чувство, в котором мешались предельная ярость и предельная жалость. Сначала он находил свое положение крайне щекотливым. Неджиб сначала предположил, что Сюрейя ревнует ее к нему, он думал, что сам виновен в этом его состоянии. Затем, он так привык видеть Суад столь возвышенной, что готов был поверить, будто она может заставить всех вокруг выполнять свои желания, и не мог помыслить, чтобы ее желания были отвергнуты. Потому, видя ее теперь столь слабой, униженной, Неджиб не мог вынести этого. Он оправдывал сейчас ее супруга и радовался, что Суад сейчас уличена в неверности и даже себе самой кажется виновной. Видя ее столь бессильной, уверенный в мысли, что будь она горда, она не была бы столь безмолвной и слабой, – он испытывал страдание от того, что видел Суад такой униженной, ведь он так превозносил ее. Но будучи свидетелем того, что она борется ради его счастья, для него, что эти жалкие слезы, стоявшие в ее глазах и не смевшие пролиться, из-за него, что она сносит это унижение ради него, он не мог не думать: «Бедная Суад, в какие же тупики я тебя завел!»

Потом на мгновение Неджиб разозлился на Сюрейю, видя, что все это она терпит из-за мужа, что, не будь его, даже вещи, причиняющие ей страдания, делали бы ее счастливой, и захотел сказать: «Но раз она хочет меня, и я – ее… То зачем?»

Ведь если кто-то и был виновником этой катастрофы, то не он ли сам? Разве не он пришел и разрушил их мирное гнездышко, когда они жили счастливо или спокойно?

После обеда с такими горькими думами, с уставшим рассудком, лишь развлекая их молчание и тоску, он вскочил в ожидавшую его коляску – и почувствовал облегчение. Неджиб видел, что истинная мука начнется теперь и, гадая, что будет дальше, – находил все вокруг дурным и мучительным.

Пока он ехал от них, уставший от всего, готовый заплакать, Суад, напротив, была готова с крайней горячностью защищать свое счастье. Для этого она вновь начала упрашивать Сюрейю и, видя его непреклонность, повела себя несколько вспыльчиво.

– Я никуда не поеду! – говорила она, но уже порядком утомилась, выискивая для этого причины.

Это была первая ссора в их жизни. Сюрейя сперва изумился этому упорству, этой ярости, потом разгневался, но повел себя холодно и решительно. Суад, у которой угасла надежда на успех, все больше тонула в ярости, понимая, что останется с горьким, бесполезным отчаянием. Впервые, готовые ко всему для самозащиты, они смотрели друг на друга как два чужих друг другу человека, как два врага, способных уничтожить друг друга. И из этой схватки уязвленной вышла только одна Суад. Более всего ранило и терзало ее то, что Сюрейя «мог бы остаться, если бы только захотел», и, видя, что муж делает ей больно и обижает ее лишь потому, что она не желает уезжать, она до того распалилась, что в сердце ее родилась потребность мести. Ей пришло на ум, что причиной жалоб и ненависти Сюрейи к своему отцу было это чувство властности.

«Ты же жаловался на него, а теперь сам делаешь то же самое со мной!» – подумала Суад, ей захотелось сказать мужу: «Значит, ты тоже плохой. Разве ты сам не называл своего отца плохим? Так зачем же сам поступаешь так же?»

Выходит, то, на что каждый жалуется в другом, может оказаться и в нем самом, и, не замечая этого, человек считает обычным в себе то, что порицает в других. Но почему же другие не кричали ему об этом в лицо? Неужели и она не сможет прокричать об этом Сюрейе?

Чувствуя, как под гнетом этой несправедливости, пока она не кричит, ее гнев растет и она задыхается, впервые в жизни Суад, бессильная и безмолвная перед мыслями о смысле брака, в конце концов вынуждена была понять этот смысл. Брак не представлял собой ничего иного, кроме рабства – оправданного или нет – у некоего лица, именуемого мужем, а так называемое счастье в таком браке не представляло ничего иного, кроме безоговорочного подчинения всем прихотям супруга. Такой брак вызывал в ней отвращение. Теперь Сюрейя казался ей врагом, и она изумлялась: «Неужели он всегда был таким?» До сих пор у нее не было случая понять это, ибо она всегда была послушна, всегда старалась угадать и исполнить желания мужа еще до того, как он их озвучит. Так значит, причина, по которой супруг казался ей дружелюбным и чутким, крылась в этом? На деле же, как выяснилось нынешним вечером, он был себялюбив и холоден. Значит, все это время, не зная его, она жила, напрасно уверенная в нем и счастливая, принимая внешние проявления за счастье и полагая себя довольной и счастливой. И вот в Сюрейе оказались черты, злые наклонности, которых она никак не ожидала, и они не проявлялись раньше, так как не представлялось случая. Тогда она, схватившись за голову, простонала:

– А я и не знала, что он совсем другой человек!

Суад боялась, боялась за свою прожитую с ним жизнь, за свое доверие к нему.

– Как же я жила, о Аллах? – дрожала она. – Неужели я была способна управлять своей жизнью?

Так она размышляла, думая при этом, не была бы она счастливее с другим. Любил ли ее Сюрейя? Была ли она ему мила? Вот до сегодняшнего дня она была в этом уверена, а теперь сомневалась и говорила: «Нет!» Она не любила его настолько, чтобы, как хотелось бы женщине быть любимой выдающимся и милым ей мужчиной, – принести все в жертву. Суад замечала это – муж не только не жертвовал всем, но и не мог поступиться ни единой своей прихотью. Это была либо детская прихоть, либо привычка. А она-то принимала это за супружескую любовь. Значит, она сама была лишь игрушкой, да еще и такой, которую он находил смешной. Игрушкой ради для него самого, ради ее женского начала, ради любви в ее сердце? Нет, тысячу раз нет – мужчина, полюбивший ее хоть на минуту, не совершил бы сегодняшнего оскорбления. Если бы он любил, у него был бы взгляд, как у Неджиба, – тоскливый и влюбленный, как порывы его души.

Таким образом, осознание того, что лучшие, самые достойные счастья и любви годы ее жизни прошли в заблуждении и пропали даром, что она не сможет сказать хотя бы такие слова: «Я была немного счастлива», – сокрушало все надежды Суад. Понимание того, что, не будь она сама мягкого нрава, приветлива и покорна, она не имела бы и этого подобия покоя, что все случившееся произошло по ее собственной глупости и покорности, – потрясало ее горькой жаждой мести и глубокой потребностью выплакаться. Вместе с этой осторожностью в Суад была и горькая уверенность, что с неизбежным отъездом в Стамбул все кончится, – ибо как ни поступай, это не могло продлиться долго. И вот, когда через три дня пришлось переезжать, она, не в силах сдержать слез от горя, выходила из дома, сердце ее содрогнулось от боли, словно все счастье ее жизни прошло и закончилось именно здесь.

Когда пароход, оглашая воздух пронзительными, ранящими сердце гудками – теми самыми, что она столько раз слышала с надеждой и желанием, отошел от пристани, Суад произнесла:

– Вот все и кончено!

Уныние и отчаяние постепенно переходили в гнев, превращаясь в ярость и неистовство, – в неистовство, доходящее почти до безумия от невозможности что-либо предпринять. Суад страдала, ей казалось, словно все сговорились, чтобы лишить ее и того жалкого, ничтожного счастья, что у нее было, – и по мере того, как пароход удалялся, как бы показывая, так и горько отнимая те столь любимые и осчастливившие ее места, – она чувствовала, как гнев внутри нее перерастает в ненависть.

Ах, теперь все было кончено, все, все… Даже те тревоги и волнения последних дней, что даже в своем яде содержали жизнь, – все кончилось. Ибо она уже теперь, размышляя, видела, что по приезде в Стамбул все станет невозможным, даже разговаривать с Неджибом будет нельзя. Под надзором Хаджер они не смогут общаться даже взглядами. Из пустяков, даже из ничего будут извлекать какие-то смыслы, среди этих людей, изобретающих клевету по одному лишь запаху, ничего не ведая, – ей придется бояться даже собственных слов.

Тогда Суад, неистовая, гневная, с мятежным порывом, хотела выкрикнуть: «Ну и пусть! Будь что будет…»

«Если будут принуждать, будь что будет», – Суад была готова решиться на все. Она хотела сказать: – «Что бы ни говорили, я не придам значения, раз нет за мной ни вины, ни греха». Но с неопровержимой ясностью она сознавала, сколь слаба и немощна такая защита перед собственной совестью, и погибала от отвращения ко всему под тяжестью головной боли, не выдерживая столь тяжелой ноши.

Ах, отчего она не свободна? Тогда бы она пошла к Неджибу и сказала: «Вот, я твоя!» – тогда бы она показала, что свою жизнь, управление которой в ее руках, она добровольно и по выбору вручает ему. Потом она подумала, что, скажи она это теперь, она бы чем-то пожертвовала и лишь этой жертвой показала силу своей преданности. Но сейчас, сейчас это невозможно…

Она чувствовала, что не сможет сделать этого не только из-за Сюрейи, но даже если бы его и не было. Жизнь, приносимая в жертву с таким торжеством, должна была иметь ценность, а она…

«Ах, если бы я была молода и достойна его, достойна того, чтобы сказать ему: «Я – твоя!» – тосковала Суад. Понимая, как бы она осчастливила его, тут же она сникала от отчаяния, что не может этого совершить.

– Все кончено! – Грусть и тоска вновь наполняли Суад, безнадежность, невозможность найти исход вновь накатывали на нее, и, погружаясь вновь во мрачные думы, немного позабытые в последние дни, она твердила:

– Сентябрь, ах вот он какой, этот сентябрь! Что ни делай – тщетно… Вот все и кончено!

Суад ехала, злясь на все и на всех, а по мере приближения к особняку совершенно озлившись: на улицы, на прохожих, на кричащих торговцев. Когда же она очутилась в темной передней с высоким потолком, с большими окнами, занавешенными тяжелыми занавесями, то в этом тяжелом мраке она увидела, как слаб ее бунт, поняла, что не осмелится ни на что. Суад вновь, с мыслью о том, что все кончено, готова была упасть и заплакать от досады.

Навстречу ей вышла Хаджер и поприветствовала Суад словами, полными официальности и насмешки:

– Машаллах, машаллах, сударыня! Что за застенчивость!

Суад же промолчала, кусая губы, и тотчас заперлась в своей комнате. Тогда, в атмосфере многолюдности дома, она увидела, что не имеет сил ни на что, даже на жалобы. Пока Сюрейя отдавал распоряжения, хлопоча и обустраиваясь, там, рядом с ним, она вновь чувствовала желание выместить свой гнев на этом человеке, уже видимым ей врагом, и злилась, что боится и их, всех этих Хаджер, Фатинов, бей-эфенди и ханым-эфенди, хотя и знала, что они из себя представляют…

Ах, как ей хотелось совершить безумство, что поразило бы их всех, изумило бы до смерти, показать, что она не та простая женщина, которую так легко сломить. При этих мыслях она немного успокаивалась и принималась обдумывать выход, строить планы.

Когда Суад поднялась к ханым-эфенди, то поняла, насколько все это ей не под силу. Размышляя о том, что и та, быть может, что-то слышала или о чем-то догадывается, Суад вошла к женщине, перед которой благоговела так же, как перед Всевышним, трепеща и чувствуя себя униженно. Думая о ее достоинстве, Суад чувствовала себя раздавленной, столь ничтожной, что вновь поняла – нет, не вынести ей этого унизительного положения. В душе Суад было так много гордыни и надменности, что она не могла вынести даже вероятности намека в свой адрес, даже права на этот намек у других. Суад и прежде думала, что не создана для подобных вещей, но сейчас понимала это вновь и весьма болезненно. Здесь она себя не узнавала. Как же она попала в водоворот, в котором были возможны подобные слова, как это могло случиться? Думая об этом, Суад изумлялась и изнывала. Это стало для молодой женщины ударом опыта среди водоворотов, в которые она погружалась по привычке, из жажды мести, – ударом, давшим немного пространства для размышлений и чувства умеренности.

Наблюдая за Сюрейей, веселым и расхаживающим по дому, она изнывала, стараясь сдержать желание закричать: «Но разве не ты сам, разве не ты сам говорил, что не сможешь здесь жить?» И, чтобы не казаться обиженной и угрюмой в ответ на его речи и вопросы других, Суад была вынуждена отвечать со спокойным видом. Она жаждала вырваться и бежать в пустынные места, не видеть никого, лишь размышлять наедине с собой.

Под вечер они сидели все вместе. Хаджер, подсев к Суад, говорила очень по-дружески и доверительно, между делом жалуясь на свою жизнь и мужа, в сотый раз выражая свое удовольствие:

– Ах, право, как хорошо, что вы приехали, сестрица!

Говоря о том, как она задыхалась от всего вокруг летом, Хаджер прибавляла:

– Тогда я и начала вас ценить, – и, словно слабоумная, жаловалась на мужа, не отходившего от бей-эфенди, на бей-эфенди, не отпускавшего от себя ни на минуту ханым-эфенди.

– Думала, сойду с ума среди них, – хихикала Хаджер. Суад молча улыбалась, а Хаджер, глубоко заглядывая в глаза Суад своими маленькими бесовскими глазками, смеясь говорила: – Я много раз думала приехать к вам на ялы, но, право, побоялась!

Суад спросила о причине, и тогда та, после колебаний, продолжила неясными и туманными словами:

– Ну да, больше из-за того, что стесню… Ведь я же не чужая! Но, право, побоялась, что места не будет. Говорили, ялы у вас маленький. Я думала, если приеду, мне негде будет поместиться… Представьте, как было бы ужасно! Например, одна комната для нас с Неджибом… Не правда ли?

Хаджер словно через силу смеялась и, играя маленькой диванной подушечкой на коленях и смеясь, пыталась скрыть свой стыд.

Вдруг Суад почувствовала желание стать ей подругой, ей захотелось намекнуть на желанные слова, объясниться и помириться с ней, рассказать ей правду и уничтожить самую возможность и грязь этой клеветы. Но в тяжелом взгляде Хаджер исподлобья, в ее извивающихся движениях была такая змееподобная хватка, в глазах ее так искрилась дьявольская подлость, что Суад пожала плечами: «Ну и зачем это все?» Она понимала, что ничего от этого не приобретет, а, быть может, лишь потеряет.

Ханым-эфенди, сидевшая у окна, вдруг сказала Хаджер:

– Фатин Бей приехал, Хаджер.

Та лишь пожала плечами и вновь начала что-то рассказывать Суад. Сюрейя, разговаривая с матерью, вдруг обернулся и с улыбкой нарочито строго сказал:

– Разве прилично так пожимать плечами такой умной девушке, как ты? Смотри, твой муж идет.

Хаджер вновь не обратила внимания и продолжала сладко, словно с любопытством, рассказывать что-то Суад. Она говорила о свадьбе, на которой они были на той неделе после переезда сюда.

– Они поженились по любви! – говорила она с блестящими глазами, и, казалось, насильно заставляя себя казаться веселой: Хаджер коротко смеялась, вся извивалась, не договаривала до конца фразы, все вертя и поворачивая в руках подушечку. Но, исчерпав терпение из страха перед возможным новым замечанием Сюрейи, она вдруг обернулась с дрожью на губах и гневом в глазах воскликнула:

– О-о, прошу тебя, не зажимай меня опять в тиски с самого своего приезда, Сюрейя! Я не вчера замуж вышла! Он отлично может дойти сюда сам!

Но ответ Сюрейи никто не расслышал за шумом, который привнес Фатин. В распахнувшейся двери показался супруг Хаджер с выросшим за лето брюшком. Он с большим весельем воскликнул:

– О-о! – И лицо его расплылось в широкой улыбке, покрывшись складками. Сделав два шага и переведя дух, он произнес: – Вот и вернулись ласточки!

Потом, подойдя ближе, усмехнулся:

– Но, говорят, ласточки без бури – не к добру…

Тут Сюрейя полунасмешливо-полусердито пробурчал:

– Если тебе нужна буря, нет ничего проще!

Фатин же в ответ на такую неприветливость тотчас же смеясь подсел к Сюрейе:

– Право, как хорошо, что ты приехал, Сюрейя, я очень соскучился по тебе! Душа моя, ведь когда привыкнешь к кому-то, расставаться трудно, клянусь… В доме было так скучно без вас.

И завел сладостную беседу. Суад, глядя на то, как эти двое, вовсе не любившие друг друга, теперь вот так, ни с того ни с сего, возможно с некоторой насмешкой, но все же спокойно, с притворной ласковостью беседуют, думала: «Со стороны посмотришь и подумаешь, что они друзья, но все ведь такие». Вспоминая, как Хаджер встретила ее с тем же притворством, и глядя на то, как она все еще, прильнув к уху Суад, что-то тараторит, Суад подумала: «И я тоже, я тоже такая. Иначе и жить невозможно!»

Ах, как поздно она это поняла! Но она хотела жить со всей простодушностью и дружелюбием своего сердца и до сих пор верила, что так и живет. Но сейчас она с горечью понимала, что это не так. И, во всяком случае, глядя на Сюрейю, в котором она сейчас находила противоречия, могущие вызвать возражения, Суад мысленно возмущалась этой несправедливостью, думая, что, потерпи она и постой за себя, они бы жили по-прежнему, и супруг ее тоже не стал бы нарушать своего покоя. Она не могла перестать думать о том, какая пропасть разверзнется между ними.

– Как? Значит, и это – счастливый брак? Вот он, самый лучший! А между тем самое лучшее – такое же, как и самое худшее! – говорила она. Ей нравилось в Хаджер то, что та не скрывала чувств и вела себя открыто.

«По крайней мере, она никого не обманывает, все знают, что они не любят друг друга, не хотят друг друга», – говорила про себя Суад. И ее жизнь должна была пройти так, она должна была провести ее так, зная это, замечая все, не так ли? Жизнь с этими людьми, разобщенность чьих душ теперь была ей известна, – жизнь, в которой Сюрейя был чужд прежней своей нежности и любви, – пугала ее.

Только ханым-эфенди… Да, лишь ее одну Суад любила и находила достойной уважения, и она видела, как та живет, снося все огорчения и хлопоты, причиняемые ей бей-эфенди. Видя, как она – невинная жертва – терпит его ярость и гнев, потому что он раздражается по любому поводу, и, рассердившись, он, не думая о сердце и чувствах другого, говорит первое, что приходит на язык, источая яд, лишь бы утолить злобу и причинить боль, – Суад размышляла: «Как же она все это терпит, о Аллах?»

Теперь Суад вспомнила, что и сама, будучи еще незамужней девушкой, думала, что, если попадется ей плохой муж, она не станет терпеть и молчать, как те женщины, что все сносят, – так она утверждала. Но сегодня, видя, что и сама выносит столько же, она понимала, что медленно, постепенно, терпя подобные несправедливости, как сегодня, однажды привыкнет.

«Медленно, постепенно и я стану такой же игрушкой, служанкой, лишь орудием для чьей-то злобы и услады, ничего не будет по моей воле, всегда я буду орудием для чужих желаний», – думала Суад.

Не в силах вынести этого, она хотела воскликнуть: «Нет, нет, надо найти выход… Это же невозможно!» До сих пор она так и делала, но по желанию и любви, не зная, что обманывается… Теперь же она знала…

«Разве все не обманываются? Разве счастье каждого не есть результат такого самообмана, не милость ли это – не замечать? – размышляла Суад и горела желанием: – Ах, если бы я могла обманываться, хотя бы вновь обманываться!»

Но сейчас это было невозможно, глаза ее так открылись, что она видела и замечала все вокруг.

С другой стороны, Хаджер, тыча локтем Суад и шепча у самого ее уха, показывала на своего мужа:

– Ради Аллаха, посмотри, сестрица, как лоб его лоснится, прямо как у подмастерья пекаря…

Потом, указывая на выдающуюся вперед, съехавшую на грудь голову, на шею, которая, когда он сидел, превращалась в складки между воротником и феской, с видом глубоко скрытой жалобы говорила:

– Ах, как же он мне противен, если бы ты только знала, сестрица!

Хотя Хаджер и признавалась в чем-то подобном, но раньше никогда не доходила до такого. Суад, глядя на нее, в изумлении рассмеялась. Эта молодая женщина сейчас… Эта жена человека, на фоне которого она пыталась выглядеть благородно, говорила: «Он мне противен!» Но при этом она прекрасно его выносила. Жить с такими чувствами вместе с ним, пребывать рядом друг с другом днем и ночью, терпеть его ласки – все это заставляло Суад подумать и сказать Хаджер: «Но ведь ты прекрасно с ним живешь!»

Но разве и она не будет жить с Сюрейей? Разве и она не будет такой же, как прежде, женой Сюрейи? Она была так и сильно обижена, ранена в самое сердце, что уже не считала это возможным. В ней была обида, восстававшая против этого, и ей хотелось воскликнуть: «Нет, нет, теперь все кончено!»

– Бей-эфенди! – раздался голос, и все встали. Суад смутилась, вновь оказавшись в присутствии того сурового седобородого человека. Бей-эфенди, взглянув исподлобья с безразличием на расшаркивающихся, пробормотал:

– О-о, машаллах! – Затем тотчас же повернулся к жене: – Давай-ка поужинаем поскорее… Ладно?

Остальные стояли молча.

– Ладно, ладно! – ответила ханым-эфенди и вывела его.

И Суад, думая, что вся ее жизнь будет проходить так, горько плача вспомнила о своей жизни на ялы, о той прекрасной жизни прошлым летом, о той чистой и свободной жизни, – сейчас даже те тревожные времена казались ей желанной, милой жизнью, по которой она скучала.

Фатин, только что скромно беседовавший в прихожей, с приходом бей-эфенди стал смелее и, чтобы угодить ему, утирая платком усы туда-сюда, бросая тревожные взгляды из-за очков, чтобы увидеть эффект от своих слов, произнес:

– Странно, ей-богу! Я-то думал, вы переменитесь и все такое… Ан нет! Смотрю – вы вернулись такими же!

Сюрейя остановил его презрительным взглядом:

– То есть как «переменитесь»?

Фатин, довольный течением беседы, с гордостью промолвил:

– Я думал, вы станете старше, вырастете, ну или что-то такое. – И, смеясь, взглянул на бей-эфенди.

Тогда Суад увидела, как глаза Сюрейи вспыхнули тем безобразным взглядом, каким он смотрел на нее на ялы, за столом.

– На вашем месте я бы из кожи вон лез! – зло ответил Сюрейя, и из него вновь потек тот яд, что был и на ялы.

«Вот бы Неджиб был здесь, – подумала Суад с замирающим сердцем. – Но в этом доме, где все с тысячей ужимок следят друг за другом, даже одно его присутствие было бы опасно!»

После ужина они немного посидели вместе, но потом Сюрейя поднялся и взглянул на Суад, словно говоря: «Ну, пойдем!» Суад нужно было последовать за ним, и, идя, она с глубокой тоской чувствовала, что не сможет жить ни с ним, ни среди этих людей, что пресытилась всеми ими. Она размышляла, что жизнь ее все же связана с этим человеком и что, если он захочет, он силой заставит ее делать то, что пожелает, как заставил приехать сюда. Все эти мысли занимали голову молодой женщины, пока она шла, растерянная и изнуренная, желая умереть.

У Суад не было теперь интереса ни к домашним делам, ни к книгам, ни к пианино. На второй, на третий день, когда погода, словно назло, стояла ясная, она до самого вечера задыхалась от тоски и злости. Словно о рае, она вспоминала о Пазарбаши. Тогда, измученная думами, она сбегала из своей одинокой комнаты к дамам. На ялы у нее было столько дел, здесь же, за неимением занятий, не оставалось ничего, кроме вынужденного безделья и разговоров с ними.

Хаджер всегда можно было найти в эркере. Ханым-эфенди изредка появлялась, занимаясь своим рукоделием. Когда они оставались только вдвоем с Хаджер, они по необходимости поверяли друг другу некие секреты. Суад видела, что та словно прилипала к окну и была так любопытна, что Суад сначала думала, что Хаджер от скуки так развлекается, глядя на улицу. Однако постепенно Суад остановилась на мысли, что это возрастающее любопытство относится, быть может, лишь к одному человеку. Однако у Хаджер было свое мнение по поводу почти каждого прохожего. Порой она восклицала:

– Ах, сестрица, глянь, какой красивый эфенди! – И потом указывала на другого и ждала его с тем же волнением. Суад изумлялась, как можно вот так разом всех их находить столь милыми.

Потом приходили мужчины, и меж беспрестанных «право» из уст Фатина, нужных и ненужных, и молчания Сюрейи – они все вместе обедали. Затем бей-эфенди и Фатин садились играть в нарды, Сюрейя сидел рядом с ними рассеянный, ханым-эфенди занималась своим рукоделием. Вот так проходил час-другой, под конец игра заканчивалась шумным складыванием нард, и все расходились по своим комнатам.

Чем чаще бей-эфенди, ворча, делал все, чтобы сорвать свою злость по любому поводу, и мучил Фатина, тем чаще тот, даже будучи правым, склонял голову и соглашался. Тогда Хаджер, наклоняясь к уху Суад, говорила:

– Ради Аллаха, посмотри, как он во время игры иногда остается бестолковым, как дурак, как, почесывая нос рукой, задерживает ход. – И, замечая, как Фатин все больше преклоняется перед ее отцом, прибавляла: – У него же нет чувства собственного достоинства!

Потом Хаджер говорила, что Фатин это делает, чтобы угодить отцу:

– Чтобы денег не лишиться… Ах, если бы ты знала, сестрица, ведь все из-за денег… Уверена, если отец будет бить его, он все равно будет ухмыляться, только бы сохранить с ним хорошие отношения.

Затем, глядя в лицо Суад, Хаджер рассказала, как однажды она попробовала убедить в чем-то Фатина, сподвигнуть его на какое-то дело, но тот на все уговоры только и сказал: «И что? Потом он выгонит меня из дома, и мне что, придется остаться на улице?»

В самом деле, чтобы выносить такие беспричинные вспышки гнева бей-эфенди, человек должен был иметь подобную необходимость. Как-то вечером, проиграв в нарды, бей-эфенди без всякой причины обернулся к ханым-эфенди и с яростью набросился на нее:

– Душенька, да брось ты это, ради Аллаха!

Он возмутился так громко, что Суад едва сдержалась, чтобы не крикнуть ему в ответ.

Порой из его комнаты слышались крики. Например, найдя графин пустым, он ругал жену на чем свет стоит, представляя их тридцатилетнюю жизнь как бремя, как годы, переносимые с проклятиями, и вопил:

– Я умер, иссох тут среди вас! Чтоб и вас Аллах иссушил! – А затем продолжал: – Но виноват во всем только я один. Кто бы понимал доброту! Надо бы на затылках ваших бозу варить, чтобы дело делалось. Будь я другим, злым человеком, вы бы у меня поплясали!

Ханым-эфенди в ответ молчала, если же она как-то сдавленно просила его замолчать, тут же сыпался поток жалоб и оскорблений:

– Почему я должен молчать? И делай, и убивай, и заставляй молчать!.. Вы меня убиваете… На старости лет вы изводите меня… Целый день я работаю ради вас в поте лица, а вы и воды не подадите… Мне что, бояться вас? Почему я должен молчать в своем доме? Кому не нравится – пошли вон!

Тогда Фатин, если был дома, съеживался в уголке, словно желая сделаться незаметным для глаз бей-эфенди, и, считая неправой ханым-эфенди, говорил:

– Ну как же, пусть она и следит. В доме ведь есть служанки. Он старается не подавать вида, чтобы не обидеть никого, но все же он старый человек, он и рассердиться может! Все мы живем благодаря ему!

Таким образом, каждый, думая о своем деле, о своей выгоде, поступал так, как считал верным. Ах, как же Суад претило все это! Она даже удивлялась, как Сюрейя мог быть сыном этого человека, потом представляла себе его мать и говорила: «Он, наверное, пошел в нее!» Потому как Суад ею восхищалась и испытывала привязанность к великому терпению и спокойствию этой женщины, то в горькие минуты думала, что если бы она пошла и положила голову ей на колени и выплакалась, то исцелилась бы.

На третий день под вечер они сидели в проходной комнате: только что пришедший Сюрейя, ханым-эфенди, Хаджер и сама Суад.

– О-о, Неджиб Бей идет! – вдруг воскликнула сидевшая у окна Хаджер.

– Правда? – обернулся Сюрейя. Суад, сидевшая в углу, в сумраке штор, вдруг почувствовала, что вся вспыхнула, и с замиранием сердца, лишавшим ее сил, взглянула в ту сторону.

– Вот и наш бей идет вместе с ним, – прощебетала Хаджер.

Теперь Суад вся изнывала, в смятении думая, что же ей делать, когда он войдет, полагая, что все увидят и заметят ее смущение так же, как она его чувствует, что от дрожи она не сможет вымолвить и слова.

В одно мгновение дверь открылась, и они увидели, как Фатин пропускал вперед кого-то. В дверь вошел улыбающийся Неджиб. Пройдя за ним, Фатин произнес:

– Вот, еще одна ласточка! Возвращаются и возвращаются… Теперь уж настоящее нашествие.

Неджиб, усмехнувшись, сказал:

– Ласточки, кажется, обычно возвращаются летом.

Суад увидела, как глаза Неджиба искали ее, на мгновение задержались на ней, и в этот миг в них была тень и колебание. Потом он обернулся, чтобы ответить на упреки ханым-эфенди, и, пока объяснял причину, Фатин, соглашаясь с ханым-эфенди, сказал:

– Э, что поделаешь, такова человеческая природа! – Потом, окинув всех взглядом, добавил: – Человек ведь поступает так, как чувствует. Такова человеческая натура… Не так ли, Сюрейя?

С этими словами Фатин посмотрел на Сюрейю, а затем вдруг, сделав жест рукой, словно говоря: «С этого довольно!» – переменил тему:

– Но я нашел такого луфаря… Вы обомлеете!

Все замолчали. А Фатин продолжал жестикулировать и описывать:

– Вот такого, ровно такого, клянусь!.. Я был в таком восторге! Но что за рыбина… Вот бы вы увидели!

Наконец, давая почувствовать цену своей жертвы, он произнес:

– Я купил его. – И, словно храня секрет, поднес палец к губам: – Но не спрашивайте о цене… Испугаетесь… Не уступил ниже пятнадцати… А на беду, каждый из этих мерзавцев весит не меньше трехсот дирхемов![34]

Суад была в тени, Неджиб у окна – на свету. Пока Фатин говорил, все смотрели на него, и тогда Суад пару раз заметила, как Неджиб с тоской смотрит на нее. Настал миг, когда и она взглянула на него, и, когда их взгляды встретились, им почудилось, будто они ощутили трепетание своих душ, столь близких друг другу – куда ближе, чем все присутствующие.

Суад любила его на этой неделе так сильно, ее охватывала благодарность за то, что он приехал к ней вот так, издалека, словно поток огненного селя. Она не могла сдерживать свой порыв, хотела сказать ему: «Я твоя, забери же меня!» Суад была глубоко признательна и предана Неджибу. Но от слов Хаджер по телу ее пробежал мороз. Хаджер журила Неджиба:

– Машаллах, эфенди, не знаю уж, как вы удостоили нас своим приходом? – И с упреком качала головой, потом сжала тонкие губы: – Теперь, конечно, вы будете часто нас посещать.

И делая вид, что указывает на Сюрейю, Хаджер добавила:

– Чтобы проверить, здесь они или нет… Вы теперь часто будете приезжать, не так ли? – И взгляд, с коим началась эта речь, к концу ее устремился на Суад и вспыхнул дьявольской улыбкой.

Беседа продолжалась дальше на разные темы. Неджиб то изредка вставлял слово-другое и слушал, то украдкой поглядывал на Суад, ожидая от нее улыбки, ласкового взгляда, знака любви. Он казался весьма веселым: извинялся перед ними, подтрунивал над Фатином. Тот же мусолил тему рыбы, соединяя пальцы и поднося их ко рту с причмокиванием:

– Но что за рыбина, право, увидели бы – ахнули!

– Редко же она попадается! – заметил Неджиб. Тогда Фатин вновь принялся рассказывать:

– Я же говорю, не уступил ниже пятнадцати. И это за штуку!

Но Неджиб все более видел, что его веселье ложно и слишком напоказ, и стал погружаться в черную тоску. Видя Суад столь молчаливой и бесстрастной, тогда как он пришел с такой надеждой, со страстным желанием увидеть ее, он изумлялся и огорчался, думая про себя: «Что же случилось?»

А Суад молчала потому, что ее стеснял то и дело обращенный к ней взгляд Неджиба, она боялась, что все заметят и придадут этому какой-то смысл, что сейчас Хаджер это увидит и все поймет, и ей хотелось передать ему взглядом всю свою тревогу: «Не смотри же на меня, лучше не смотри…»

Неджиб же терзался: «Не видел ее целую неделю. Она не понимает, как я жил без нее, значит, она быстро обо мне позабыла. Отказывает мне в ласке, в улыбке. Неужели сердится?» Неведение о том, что произошло за неделю, вызывало в его душе бесконечную печаль и муку. Хотя он надеялся, что она осчастливит его каким-нибудь бессмысленным жестом или простой улыбкой, – так, как умеют только женщины, – но этот избегающий его взгляд Суад добивал его, так что на протяжении всего обеда, в томном ожидании и тоске, он болтал без умолку. Чтобы скрыть свою тоску, которая, следуя за вновь и вновь возникающими надеждами, разрушала его веселье, – он болтал через силу.

Неджиб рассказывал им о Бейоглу, жаловался, выдумывал забавные истории, смешил их. И, так и не дождавшись ее взгляда, видя, что она и через два часа после его прихода остается равнодушной и безучастной, он почувствовал, как в душе его растет обида, обида, легко переходившая в гнев. С этим чувством внутри молодой мужчина замолк и помрачнел.

Еще не допили кофе, как бей-эфенди подал знак, и Фатин с грохотом раскрыл нарды. Они составили партию, и когда встали из-за стола и принесли свечи для игры, Суад, укрывшаяся ото всех в темном уголке, вновь оказалась освещена. Будучи в тени, Суад могла вдоволь смотреть на Неджиба, досадуя и огорчаясь на то, что вынуждало ее молчать. Она видела, что Неджиб огорчен, но тут под светом свечей вновь ощутила на себе всеобщие взгляды, и ей стало досадно. Неджиб же, в глубине души раскаиваясь, что пришел, жалея о своей жизни, оставался в нерешительности. Он сидел рядом с ханым-эфенди, поэтому изредка они переговаривались вполголоса. Потом все смолкли, слышны были только голоса игроков. Затем вдруг, обращаясь к умолкшему Неджибу, ханым-эфенди сказала с улыбкой:

– А вы не смеетесь. Как вы сегодня невеселы, дорогой мой!

– Отчего же? – спросил Неджиб.

– Не знаю, посмотрите!

Тут Хаджер, хохотнув, повернулась к Суад:

– Не так ли, Суад?

Суад сделала неопределенный жест рукой. Тогда Хаджер набросилась и на нее:

– Да ты и сама сжалась в углу. Не знаю, что это с вами?

Неджиб, смущаясь и замечая, что Суад смотрит весьма бесстрастным взором, с трудом выдавил улыбку:

– Надо отдохнуть после еды. – Потом он заговорил с ханым-эфенди о своей сестре, ища в этой болтовне спасения. Пока они тихо беседовали, Хаджер прислушивалась к их разговору.

Вдруг вокруг стола с нардами разразилась настоящая буря.

– Но так же нельзя, так нельзя, – клялся Фатин. Нос его был в каплях пота, а в глазах была усталость. Бей-эфенди же, тряся в руке кости, хохотал. Слова «кости, шашки, марс» все повторялись и повторялись, и буря незаметно стихла, вновь послышался стук костей и шашек.

Хаджер снова заскучала, но на этот раз обратилась к Суад:

– А что, давайте сыграем в безик. Мы втроем, давайте?

Неджиб с трепещущим в груди сердцем пожелал тотчас же вкусить счастье игры с Суад, однако та пожаловалась на недомогание, у нее сильно разболелась голова.

– А, так вот отчего вы приумолкли?! А я-то думала!.. Если вы и на ялы были такими же…

Сюрейя поднял голову и взглянул в их сторону. Сердце Суад екнуло, словно от этого взгляда должно было произойти нечто неизбежное. Она ощутила жуткую усталость. Они между собой стали беседовать, Сюрейя, приблизившись к ним, принялся описывать ялы. Он так сильно приукрашивал свой рассказ, что Хаджер, внимательно слушая его с каким-то неясным блеском в глазах, устремляла свой взор то на Неджиба, то на Суад.

Неджиб промолвил:

– Да, вот и вновь настала пора вернуться в свои насиженные гнезда. Ах, вот бы лето вернулось!

В этой последней фразе желал он выразить всю горечь своей утраты, поведать о ней Суад.

Хаджер с пренебрежением отозвалась:

– На что оно сдалось? Зима разве хуже? Бывало, вы ее так любили… Именно приход зимы вас радовал раньше. – И замолкла. Затем, будто что-то припомнив, вдруг спросила: – Дорогой Неджиб, а что же та ваша ханым-эфенди, чья перчатка была у вас?

Суад почувствовала, что вот-вот умрет. Неджиб, желая сокрыть волнение под раскатистым смехом, попытался отшутиться:

– Вы, верно, мадам имеете в виду?

Но Сюрейя, который ничего об этом случае не знал, стал с любопытством об этом расспрашивать. Он задавал вопросы, а Хаджер, не отвечая ему, обращалась к Неджибу:

– Ну, с ханым-эфенди или с мадам… Именно о ней я и спрашиваю!

– Скончалась! – уже серьезно ответил Неджиб.

– Ну, а перчатка-то что? Все еще бережете ее?

– И ее тоже предали земле! – так же серьезно сказал Неджиб. Затем, будто желая ответить некой фразой, с улыбкой и тихо сказанной ханым-эфенди, он обернулся, все еще слыша расспросы Сюрейи и повествование Хаджер, размышляя о том, как же горько и тягостно должно быть сейчас Суад, и чувствуя и смущение, и страх.

Но когда слово, легковесно оброненное самой ханым-эфенди, было услышано Хаджер, она нарочито громко воскликнула:

– Жениться? И Неджиб Бей?

Неджиб совсем уж расстроился и захотел превратить весь этот разговор в шутку:

– Вы что, смеетесь? Я ведь еще ребенок!

Сюрейя с серьезным видом пустился в рассуждения, начал доказывать, что для женитьбы не может быть причины. Неджиб, почуяв в этом некий сокрытый умысел, не стал ему противоречить.

Но ах! Почему глаза Суад с таким безжалостным, жестоким, равнодушным упорством избегали его взора? Отчего она хранила такое молчание, а если и говорила что-то, то ограничивалась парой бессмысленных слов, а улыбалась одинаково для всех? Что приключилось? Он ловил каждое ее слово с жадностью и вниманием, взирал на ее лицо со всей тоской своей души, но не мог найти в нем ни малейшего особого знака.

Весь вечер Неджиба снедала тревога. Он был вынужден казаться веселым и беззаботным, чтобы никто не приметил его муки. Наутро же он был вознагражден за все свои страдания. Спустившись вниз, Неджиб застал там Суад и Сюрейю. Сюрейя сидел, погрузившись в только что прибывшую газету, и у них с Суад была возможность побыть наедине несколько минут. Суад весь прошлый вечер мучилась от того, что так огорчила его. Ночь она не спала, в надежде, что, ежели спустится пораньше, они останутся наедине. И, увидев его, в одно мгновение пожелав и осчастливить его, и все объяснить, с ласковой улыбкой приблизилась к нему со словами:

– Машаллах, как вы рано сегодня!

В улыбке Суад трепетала вся ее душа, душа смущенная. То была улыбка женщины, жаждущей подарить счастье и самой обрести его.

Неджиб, будто вырвавшись из душевной тьмы и очутившись посреди весны, задыхался от блаженства и лишь взглядом возблагодарил ее. Суад взглянула на него так, словно говорила: «Видите ведь, какова жизнь наша здесь?», затем сделала движение, будто желая сказать: «Все кончено!» А на безмолвный вопрос в его глазах: «Что случилось?» прошептала: «Ради Всевышнего, умоляю, будьте внимательны!» И только… Потому как тут же после ее слов друг за другом явились Фатин и Хаджер. Фатин пристроился к газете, а Хаджер – к Неджибу.

Суад отступила в сторону и наблюдала, как Хаджер непрерывным потоком слов докучает ему. Иные ее возгласы: «Ах, Неджиб Бей!», сопровождаемые смехом, казались Суад холодными и неприятными. Пока мужчины на другой стороне комнаты беседовали, обсуждая газетные новости, о чем это Неджиб разговаривал с Хаджер, что та так смеялась? Сперва это были лишь тихие смешки, потом – яркий, раскатистый хохот, раздавшийся три раза, и затем, с расточительностью молодой женщины, знающей о красоте своего смеха, он уже не умолкал. Они уселись у пианино. Теперь Суад слышала, как Хаджер что-то пространно рассказывает, а Неджиб с улыбкой вставляет короткие реплики. Суад села за пианино и стала небрежно наигрывать на нем какие-то мелодии. Суад так ненавидела эту манеру Хаджер, мол, был бы мужчина, любой сойдет, что ее даже взяла досада на Неджиба. Ей казалось, он должен бы понимать, что это уже чересчур, что потворствовать безумствам Хаджер – есть нечто совершенно непристойное.

Потому-то она и вздохнула с облегчением, когда Фатин отложил газету и обратился к Сюрейе:

– Кажется, пора. Который час?

Они решили, что и правда пора выходить, Сюрейя спросил:

– Неджиб, ты тоже выходишь? Давай вместе выйдем из дома.

Тут в комнату вошла ханым-эфенди и о чем-то попросила Фатина. Затем потребовалось вмешательство Суад. Ханым-эфенди просила привезти ей флакон лавандовой воды, что Фатин купил для Хаджер. Фатин же одновременно пробегал глазами последние столбцы газеты и отвечал ханым-эфенди:

– Конечно-конечно, с превеликим удовольствием…

Когда же ханым-эфенди поинтересовалась ценой, Фатин, хоть и изобразил суетливо-смущенный вид, будто бы никак не желая принимать денег, в конечном счете взял их, пробормотав:

– Двадцать пять, двадцать пять, ханым-эфенди… Но к чему же это!.. Умоляю вас!.. Надо было просто мне позволить…

Все трое уже были на пороге, когда Хаджер стала допытываться у Неджиба, когда же он пожалует вновь, а тот, в нерешительности поглядывая на Суад, отшучивался:

– Посмотрим!

Тогда Суад, в гневе, не желая того совершенно, повинуясь неодолимому движению сердца, отвернулась, и, увидев, каким опечаленным Неджиб уходил, ощутила, как внутри у нее словно разлился яд. Да, она и желала его визита, и страшилась его. Этот постоянный страх, что вот-вот что-то будет сказано, вот-вот что-то случится, изводил Суад до крайности. Прошлой ночью ей показалось, будто сердце ее на миг замерло, а в ушах стоял звон. Ко всему прочему, она злилась и на Хаджер. Неджиб здесь становился исключительно игрушкой для этой особы.

Хаджер, стоя в эркере, проводила их взглядом до самого угла, потом внезапно обернулась и сказала:

– Ну что, видела любимого зятька моего папеньки? – Затем, словно изливая накипевшее, с страстным негодованием принялась объяснять: – Ах, ты не знаешь! Ты же ничего не знаешь! Я изо дня в день, стиснув зубы, изучала все его повадки, и сейчас мне тошно от него! Ты ведь помнишь вчерашнюю историю с рыбой? Ну и с утренней лавандой? Он прикидывается, будто денег брать не хочет, а потом берет! Будь он вынужден платить сам, он бы за этот флакончик лаванды не двадцать пять, а пять курушей дал, а потом слег бы на месяц от расстройства.

– Ну а потом, потом ты видела, как он с газетой-то! – Хаджер горько рассмеялась. – Если уйдет отсюда, не прочтя ее, то непременно должен дочитать ее вечером, как вернется, а не то – ни за что на свете не истратит и десяти пара[35] на газету у разносчика…

– Ну что вы, право? – Суад невольно усмехнулась. Та же, с крайне серьезным видом клялась:

– Все из-за денег, из-за денег…

Говоря это, Хаджер поминутно оглядывалась на улицу. Сидя на коленях в эркере, она, то облокачиваясь, то привставая, говорила с таким видом, будто сообщала нечто чрезвычайно важное. Спустя немного времени, взглянув на улицу, она промолвила:

– Вот если бы ты знала, на что он из-за денег способен… – Потом, рассмеявшись, прибавила: – Не знаю уж, говорить ли тебе? День и ночь он жалуется на безденежье, а сам копит, клянусь, копит! От меня прячет. Но я уверена, он их ни на что не тратит! На что ему столько денег? Бедная Перизад! Знаешь, до чего она доходит, когда она чистит и оттирает пятна на его одежде? «Ах, ханым-эфенди, ну и воротник! Тру, тру – а белым не становится!» Он до сих пор носит сорочки со времен, когда только сватался ко мне. И все твердит при этом: «Что поделаешь, какая в том беда? Это все от безденежья!» И так далее и тому подобное… Жалобам его нет конца. Временами я говорю: «Вот бы у нас был ребенок» – а у него глаза сразу так округляются от удивления, и он накидывается на меня: «Коли ты с ума сошла, ханым-эфенди, пусть с тебя эту порчу снимет кто-нибудь! У меня на это денег нет». Ребенок, ребенок… А между тем, если бы ты знала, сестрица, как мне хочется ребенка.

Суад слушала с печалью и волнением. Хаджер же, продолжая жаловаться, с некоторым стыдом пыталась объяснить собственное бессилие:

– Да он мне не оставляет никаких возможностей, что ж прикажешь делать?

Суад, находясь рядом с этой женщиной, тоскующей о ребенке и выглядящей несомненно искренней, вновь прониклась к ней сочувствием, разделяя ее чувства. Она готова была оправдать некоторые ее поступки, видя в ней слабое и беззащитное существо, зажатое в тиски трудностей. И вдруг, взглянув на ту материальную и духовную пропасть, что пролегла между этими супругами, она содрогнулась.

– С одной стороны, он так привязался к моему отцу, что уже ни на что больше не обращает внимания, – продолжала Хаджер. – Знаешь, придет день, и он со мной разведется, вышвырнет отсюда, а сам женится здесь снова, так, будто это он родной сын в этом доме.

Хаджер горько рассмеялась. Потому вдруг наклонилась к окну и взволнованно воскликнула:

– Ах, сестрица! Беги, беги смотреть на красавца Тахира!

Суад, повинуясь этому страстному зову, взглянула: то был молодой детина-лакей, подходивший с тюком к воротам особняка напротив. Тогда Хаджер весело принялась рассказывать, как все дамы им восхищаются и величают его «красавцем лакеем», прибавляя:

– Особенно жена полковника… Говорят, она без ума от его глаз.

– Какая жена? Почему? – в недоумении спросила Суад.

Тогда Хаджер принялась перечислять: то были самые что ни на есть знатные дамы, у некоторых из коих имелись к тому же молодые и привлекательные мужья. И чем более изумлялась Суад, тем с большим торжеством, смеясь, повествовала Хаджер, смотря на Суад с таким любопытством и важностью, описывая все с такими ужимками, что становилось ясно: она и сама придерживается того же мнения. Впрочем, вид у нее был несколько более сдержанный:

– Но надо сказать, он и впрямь недурен! Ей-богу! Особенно глаза… Надень на него господское платье – будет вылитый бей!

Пока та смеялась, Суад застыла в молчании. Потому как если для нее мужская красота была возможна лишь в утонченности и благородстве, то она размышляла, как же все эти дамы стали такими, как могли мыслить столь низко. Меж тем Хаджер приговаривала:

– Ну, дорогая, те самые офицеры и господа, при виде которых ты здесь чуть в обморок не падаешь…

В ответ на эти слова Суад страстно хотелось возразить: «Нет, я не ведаю ни о каких офицерах и господах, при виде которых я бы падала в обморок».

Ах, как же хорошо она понимала и как ясно все видела! Она видела, что даже будь у Хаджер иной муж или же будь он получше, она все равно бы увлекалась этим вздором, ибо душа ее была низменна и порочна. И Суад, представляя себе тех дам, их мелкие признания и беседы в тесном кругу, чувствовала лишь омерзение.

Все это произвело на нее странное впечатление, от которого она долго не могла избавиться. Суад и прежде знала, что Хаджер обладает свойствами, которые ей самой были совершенно чужды, но такое глубокое различие поражало ее. Она не ожидала такой пропасти между ними. Однако же ханым-эфенди являла для нее иной урок. Размышляя о том, что о той не было сказано ни единого дурного слова и не ходило никаких слухов, Суад заключала: «Нет, все эти пороки проистекают не от дурных мужей, но от самих женщин. Добродетельная женщина, даже при дурном муже, под ударами неотвратимой судьбы была бы сокрушена, но не опорочена».

Что до любви, то Суад не могла понять, как можно полюбить мужчину, лишь увидев его мельком на улице. Это казалось ей любовью ради самой любви. Любовь, думала молодая женщина, должна прийти неведомо, овладеть тобою, и лишь затем стать осознанной. По-иному же… вот, к примеру, любовь Хаджер или таких, как Хаджер… Прожить целую вечность в эркере, чтобы сыскать кого-то, – чтобы полюбить и быть той, кого полюбят, – просто любого встречного, будь он хорош или дурен, и затеять игру в любовь… Это и есть их любовь…

Любовь должна быть подобна недугу, что накатывает внезапно, покоряет и терзает тебя, и лишь тогда познается и постигается во всей своей полноте. Кто знает, скольких приметила Хаджер из своего окна? То есть, будь то возможным, она бы полюбила. Но это было невозможно, и она проживала свою жизнь в неведении о многих вещах, у нее было лишь страстное влечение, любовь, как мечта, о которой грезят, которую ждут с таким с любопытством.

Таким образом, для Хаджер первая же возможность обернулась бы падением. Словно бы и не было у нее души, словно бы не было у нее мыслей, что могли бы ее удержать. Для женщины, которая столь традиционно любит и столь высоко ценит мужчину, лишь мельком ею увиденного, одно лишь приближение к нему могло бы стать всему концом. Тогда-то Суад и поняла, отчего Хаджер так страстно расположена к Неджибу.

Но кого же именно она любила? Понять это было невозможно, ведь о каждом прохожем у Хаджер имелись сведения, любопытные подробности и мельчайшие детали. И вот однажды Суад невольно все же об этом узнала. Так, после двух дней, проведенных в признаниях, одним вечером Суад зашла в среднюю комнату, выходящую на улицу, и нашла окно свободным. Усевшись там, спустя несколько минут она увидела, как из-за угла, едва показавшись, появился коренастый, полноватый кавалерийский офицер среднего роста, который с нерешительностью устремил взор на окно и не отводил от него глаз. В тот же миг Хаджер, подбежав, оказалась у окна. Не обращая на Суад ни малейшего внимания, она облокотилась на другое окно эркера, так что Суад могла видеть лишь ее спину.

«Так значит, это он», – подумала Суад. Бедняга, не подозревая, что взгляд, устремленный на него сейчас, с тем же любопытством и интересом на протяжении всего дня взирает на многих, удалился, довольный своей мнимой победой.

Пока она смущалась этим невольно увиденным открытием, Хаджер внезапно обернулась и указала на флакон с лавандой, который держала в руках. Заливаясь судорожным смехом, она увидела любопытство Суад:

– Напрасно, тебе не понять! – Но затем принялась объяснять: – Помнишь, третьего дня… Мама дала ему двадцать пять курушей на лаванду? А между тем, вот…

И Хаджер указала на ценник на дне флакона. Суад увидела, что там было написано: восемнадцать курушей. Хаджер с презрительной усмешкой на устах изрекла:

– Дурак этакий, и врать даже как следует не умеет! Вот тебе и результат!

Суад, огорченная и серьезно смущенная, не находя слов, желая бежать, не находила себе места. Она не знала, что делать от тягости тех жестоких слов, что Хаджер изрекала о своем муже. Но нечто иное также тревожило ее в обществе этой особы – ее отношение к Неджибу. Пока она занимала Суад часами своими признаниями, в ее глазах, пылавших любопытством выведать все секреты, временами вспыхивал огонек. В этой женщине была какая-то торопливость в излиянии подобных вещей, и, говоря о них, она вся погружалась в предмет, и глаза ее вспыхивали таким блеском, что Суад лишь диву давалась. В беседе многое могло коснуться Неджиба. Тогда Хаджер, заговаривая о его холостой жизни и пылая любопытством, восклицала:

– Да у него иного дела и нет! Вечно ухаживает за женщинами! – И смотрела на Суад с глубоким любопытством, глаза ее при этом вспыхивали. Однако же, так как Неджиб интересовался более иностранками, она его все же не жаловала и, кривя губы, приговаривала:

– И как только можно любить таких женщин? Непостижимо!

Впрочем, хотя она и признавала их привлекательность, но, когда дело доходило до сравнений, она не находила в них ничего, кроме недалекости.

Когда она говорила, Суад трепетала от страха, что с губ ее сорвется какое-нибудь слово, взгляд или молчание ее обретет смысл, что-то будет угадано, а затем раздуто и породит новую ложь. Суад до того опасалась внутренне, что эти речи готовы были вырваться у нее непроизвольно, что готова была поклясться: «Клянусь, я ничего не знаю!.. Ничего нет!»

Да и было ли что-то? Разве не могла ли она поклясться, да еще и чистосердечно, что ничего не было? Рядом с ними она ощущала себя столь непорочною, что не страшилась бы принести клятву в своей невинности. Но когда она приходила к ханым-эфенди, чувство это становилось совершенно противоположным. Тогда, стыдясь того, что сравнивала себя с ними, она не могла отрицать, что пребывает на краю пропасти, и, погружаясь в клубок мучительных мыслей и противоречий, от коих не могла избавиться ни на миг, разрушала себя и умирала.

Хаджер у окна внезапно воскликнула:

– О-о-о!

Суад вопросительно взглянула на нее, но та, не оборачиваясь, прильнула к стеклу и ответила:

– Неджиб и Сюрейя! – И, мельком бросив многозначительный взгляд на Суад, у которой забилось сердце и лицо побледнело, вновь припала к окну, приговаривая: – Ну, конечно же, он будет приходить! Вы ведь здесь, не так ли? За все лето его не было тут даже пары раз.

Затем, словно в словах этих не было никакого дурного умысла, совершенно естественно обернулась и взглядом подозвала ее:

– Ах, поди сюда, Суад, взгляни, какой красавец! Офицер, что с ними. Иди же, смотри!

Тогда Суад увидела, что это был тот самый кавалерийский офицер. Этот мужчина беседовал с Сюрейей, а Неджиб шел поодаль, делая вид, что не слушает их. Затем офицер, откланявшись, собрался было уходить и, проходя под окнами, вновь взглянул наверх. По плечам Хаджер пробежала сдержанная усмешка:

– А, это что еще такое? Почему это он так смотрит?

Когда мужчины зашли в дом, Суад, встревоженная появлением Неджиба, хотя не прошло и трех дней с его отъезда, обиженно твердила про себя: «Я же сказала не приезжать, зачем он опять явился?» Чувствуя себя почти что уничтоженной и вновь беспомощной, Суад с изумлением увидела, как Хаджер с невозмутимым и довольным видом расспрашивала Сюрейю о том, кем был тот офицер. Хаджер держалась столь естественно и свободно, творила это зло без малейшего колебания, с таким даже наслаждением и притягательностью, что Суад лишь дивилась своей собственной простодушной наивности. Как же она перепугалась тогда. Как же она все еще боится и тревожится. А между тем все-все самые почтенные дамы квартала готовы были жизнь отдать за какого-то детину-крестьянина, которого находили красивым.

Помимо страха, ее теперь терзала еще и обида. «Зачем он приехал?» – грызла она себя. Неужели он не понял? Когда она отвернулась при его отъезде, неужели он не понял, что это значило: «Не приезжай больше!»? С гневом ей хотелось воскликнуть: «Стало быть, он приехал ради Хаджер». Значит, не ради нее, Суад, он приехал, а раз не ради нее… Суад, в дымке гнева, застилавшей глаза, вознамерилась под предлогом недомогания бежать, скрыться, не показываться даже к обеду.

Неджиб, беседуя со всеми, обращался к Хаджер, и, отвечая ей со странной улыбкой, быстро произносил слова, а затем, словно проверяя их воздействие, бросал быстрый взгляд на Суад. Суад видела это, однако делала вид, будто не слушает и не слышит ничего. Ах, если бы он хотя бы понял и проявил немного сдержанности… И чем более она наблюдала его чрезмерно оживленным и веселящим Хаджер, тем более укреплялась в прежней своей мысли, и ей хотелось воскликнуть: «Нет, я не клеветала… Верно, он ради нее и приезжает!» Суад сдерживала себя, подавляя в себе желание оскорбить Неджиба, потому что не хотела верить этим своим догадкам. Ибо если бы было возможно высказать ему все в лицо, она полагала, что первыми словами ее были бы слова оскорбления.

И чем более она замечала его взгляд, исполненный, насколько возможно, горечи и упрека, тем больше, находя некое мстительное удовольствие в том, чтобы казаться равнодушной, она чувствовала, как охватывает ее усталость от всего и желание расплакаться. Она склоняла голову, размышляя, в чем же ее вина, за что наказана она этими муками. Суад чувствовала, что более не в силах вынести всего это, что она совершенно несчастна и не в силах преодолеть нападки со всех сторон. Тогда она мучилась от потребности излить Неджибу свои страдания: «Нет, я говорю тебе не приезжать, разве ты не видишь, как я несчастна и жалка?» Ей хотелось сказать: «Приезжай хотя бы не так часто! Ибо теперь все кончено».

Неужели вправду все кончилось? Следовало бы проявить осторожность, чтобы не привести все к окончательному завершению, но Неджиб вел себя столь беспечно, что это было невозможно. И в тот вечер, в комнате, где остались они вчетвером – Сюрейя, Хаджер, Неджиб и она, – видя, как Неджиб стал игрушкою в руках Хаджер, Суад разрывалась между нежностью и гневом, а когда пришло время ложиться спать, ощущала такую боль, словно избавлялась от пытки.

А между тем он приедет вновь сегодня или завтра, и это приобретало в глазах Суад такую важность и вызывало такую тревогу и волнение, что она испытывала жалость под его горькими взглядами, в которых читался вопрос: «Что я сделал, что ты стала такой холодной и равнодушной?» В особенности же взгляд, полный привязанности, который он, оторвавшись от Хаджер, внезапно устремлял на Суад, так воспламенял в ней жалость, что она готова была воскликнуть: «Ах, я не желаю ничего, кроме твоего счастья. Клянусь, не желаю ничего больше!.. Но ах, если бы только было возможно избавиться от этих мук!»

Да, отчего же не признаться? В этой невыносимой во всех отношениях жизни она смутно, подобно тем, кто лелеет несбыточные и далекие грезы, понимала, что единственным спасением от ее бедствий было бы все бросить и уйти, уехать, что обрести покой возможно лишь всецело принадлежать ему. Но вместе с тем она тут же, быть может, с отчаянием и печалью понимала, что это невозможно, что не осталось у нее иного прибежища, кроме смерти.

Эта мысль – все бросить и уехать, – сперва казавшаяся Суад безумием, по мере непрестанного размышления овладевала ею всецело, порою представляясь столь легким шагом, что она забывала о начале и трудностях на их пути и лишь предавалась мечтаниям о счастливой и безмятежной жизни. Но случались мгновения, когда Суад, страшась уже пройденного пути, находила, что не только осуществление, но и сама мысль о побеге подобна ужасной и горькой измене. Тогда она ощущала боль, словно в ней кровоточила глубокая рана.

Суад находила в себе силы принять ненависть всего света, пойти на то, чтобы запятнать имя и честь своей семьи, отца, презирая подобные условности сих лицемерных и порочных людей, остававшиеся лишь на словах. Но при всем том в этом предприятии было нечто неодолимое, нечто роковое.

Однако на самом деле она задумывалась об искренности и серьезности намерений Неджиба. Но у нее не было возможности удостовериться в них, и она твердила себе:

«Как же часто человек заблуждается в том, в чем, как ему кажется, он уверен!»

Да и любил ли ее Неджиб настолько сильно, чтобы пойти на такую большую жертву? И если даже теперь любит, то сохранится ли эта сила и любовь впоследствии? Ибо лучше умереть, нежели видеть его однажды опечаленным и раскаявшимся. И после всего, даже если бы это и свершилось, могли ли бы они вести жизнь мирную и спокойную, не будет ли отравлено их существование мыслями обо всех, кого оставили, особенно о том человеке, которого они так унизят и ранят? Когда оба они столь искренни и эмоциональны, что не могут удержаться от воспоминаний о прошлом, глядя друг на друга, возможна ли была бы такая жизнь? Еще месяц назад, в самом начале, когда не было совершено ничего непоправимого, разве не страдали они ради друг друга, ради подобных вещей?

Еще не достигнув этой степени, уже при первых помыслах Суад впадала в отчаяние. Особенно при виде Неджиба рядом с Хаджер она сомневалась в его серьезности, отчаяние ее лишь возрастало. Тогда разум ее под грузом всех этих тягот, смятенный, страдающий, терял силу сопротивления. Посреди всей безысходности, она везде, куда бы ни обращала взор, видела пропасть и восклицала:

– Ах, как скверно, в этом есть некий злой рок. Совершенно ничего невозможно предпринять!

Оставалось лишь от всего отречься и вновь погрузиться в прежнюю жизнь. Суад видела, что нужно попытаться все забыть, твердя: «То был сон, и он миновал…» С этого времени она должна была, как и все, влачить существование, готовясь к муке видеть свое мимолетное, длившееся всего несколько месяцев счастье внезапно и навеки угасшим. И когда она размышляла об этой горькой необходимости, в противовес мятежному сердцу ее звучал голос, далекий-далекий, твердивший, что это и есть самое разумное. Что-то весьма смутное, быстро исчезающее, быть может, порожденное невозможностью и отчаянием, принимаемое, чтобы обрести силы. Но Суад чувствовала: если бы появился Неджиб с печальными глазами, и пламенным голосом своим изрек: «Нет, Суад, ты не умрешь здесь такой! Я не могу без тебя жить, я увезу тебя. Ты поедешь, не правда ли? Мы вместе поедем, не так ли?» – она смогла бы забыть все, да, все! Были минуты, когда она столь безумствовала, столь ослабевала. Суад так жаждала его голоса, этого предложения, что, даже размышляя о будущем в такие мгновения, ее убеждала и успокаивала возможность умереть при первой же беде, но при этом всецело ему принадлежа.

Затем молодая женщина твердила: «Все сон, все безумие! Надо очнуться…» – и ей казалось, будто Неджиб никогда не любил ее столь сильно, чтобы пойти на такую жертву. И вот в одно из таких мгновений, утром, когда она, в отчаянии, изнывала, а Сюрейя только что ушел, она взяла газету для чтения, но взор ее сквозь решетку на окне устремился в пустоту. Вдруг она услышала, как за спиной отворилась дверь.

«Верно, это Хаджер», – подумала Суад, но, услышав голос Неджиба, вздрогнула.

– Машаллах! – вошел, воскликнув, он.

Сильное сердцебиение, вызванное огромным страхом, смешалось с волнением безрассудной радости. Увидев пред собою Неджиба с тем взором, полным глубокой нежности, что напоминал о счастливых временах, когда они жили лишь друг для друга, она ощутила, как все сомнения и обиды исчезли.

Однако Неджиб, под маской поверхностной веселости, которую он не мог скрыть, был преисполнен скорби и тоски. На лице его лежала полная горечи тень, говорил он, как люди, уставшие от всего, не имеющие более в мире никаких желаний. Прошлая неделя сокрушила и разбила его. Сперва он начал говорить с официальной холодностью, но, немного поведав о своей жизни, принял вид почти жалобный. Мужчина описывал, как пусто и мрачно протекало его существование, желая дать почувствовать Суад, что более не в силах выносить его. Суад, не проронив ни слова, погружалась в тоску от его мрачности, слушала молча и печально, внезапно охваченная грустью и апатией их положения. Затем Неджиб перешел к ним самим. Жизнь вдали от нее, лишенная ее, убивала его. Теперь он понимал ее нежелание возвращаться в город, признавал, что она имела право бояться, что все закончится. Неджиб сдерживал себя изо всех сил, стиснув зубы, чтобы не воскликнуть с горьким упреком: «Но ведь это ты, ты губишь меня!..»

Он сперва полагал, что если они переедут в город, то будут видеться чаще, думал, что, пока они здесь, найдется тысяча предлогов для встреч, а там… Если бы они остались… Неджиб боялся, размышляя о той жизни. Он так боялся той адской жизни, что должна была пройти в нерешительности, в страхе отъезда и в страстном желании уехать, что обрадовался, вернувшись в Стамбул. Ах, думал он, он будет часто приезжать сюда, но теперь… С безнадежным жестом он промолвил:

– А между тем теперь-то все и кончилось!

Он вел себя так, словно главною причиною были окружающие, но в душе желал воскликнуть со слезами: «Но ведь все дело лишь в тебе, Суад, лишь в тебе… Если бы ты захотела, ничто иное в мире не имело бы для меня значения, я ничего не страшусь, кроме тебя… Но ты не желаешь, ты бежишь, и не только ты, даже взоры твои ныне избегают меня».

И от этих слов, что трепетали на их губах, но так и не были произнесены, от этого взаимного непонимания они казались друг другу все более предательски загадочными. От подобного вероломства Суад Неджиб в сердце своем ощущал такое горькое чувство мести, что, говоря: «Все кончено!», прибавил: «Но вы, должно быть, сему рады!»

Да и разве не она сама, Суад, того желала? Суад смотрела на него с укоризной. Неджиб с горечью изрек:

– Да, покой, теперь покой… Отныне полный покой… Вы столько страдали из-за меня, перенесли столько унижений!

Суад, чтобы не показать подступивших слез, отвернулась и молча смотрела в окно, борясь с внутренним порывом воскликнуть: «Ах, если бы ты знал!..»

Неджиб все продолжал говорить в том же духе, твердя о том, как он тяготился летом, сожалея о нем, и, надеясь услышать от нее оправдания и слова любви, продолжал изрекать все более горькие слова. Но в ее молчании, в ее позе, словно бы смущенной тем, что они остались наедине, он чувствовал некую отчужденность, скрывавшую ее душу, занятость иными мыслями или желание выйти из сего положения. Решившись прийти в это время, чтобы застать Суад одну, и найдя ее, как и желал, одну, Неджиб вознамерился употребить все усилия и посредством вопросов добраться до сути дела.

И вновь, перед ее тоскующими сияющими глазами, у этого источника чести и чистоты, желая испить бесконечной надежды и исцеления, но видя ее столь отчужденной, столь равнодушной и замкнутой, похожей на упрямую загадку, Неджиб под воздействием двухнедельной разлуки и размышлений не в силах был высказать желаемое и ощущал, как в душе его поднимается горькое воззвание, желание закричать. Чувствуя горечь от того, что, ожидая получить хоть каплю надежды, он встретил отчаяние, Неджибом овладела страстное желание отравить этой горечью и ее. Поэтому в заключение он произнес:

– А между тем, вот, я все еще причиняю беспокойство. – Бесконечная печаль сокрушала его: – Знаете ли, почему я избрал этот час для визита? Я знал, что лишь в это время застану вас одну. Я полагал, что что-то произойдет. Думал, что отчаяние мое и печаль уменьшатся… Но вот… Вот прием, коего я удостоился… Ах, глупец!..

Внезапно он умолк, ибо предположение его, что она боится других, полностью рассеялось, и, думая теперь, что она больше не желает его, что так теперь и будет, что его более не любят как прежде, от этой безысходности Неджиб воскликнул:

– Ах, не знаю, что и поделать! – И с безумным взором застонал. Суад все еще стояла, повернувшись к окну. В каждое мгновение она боролась с желанием обернуться и многое высказать, но, чувствуя, что глаза ее еще не высохли, старалась усмирить готовые сорваться с губ крики любви и муки, исходившие из ее сердца. В этом было и некое смирение перед необходимостью, она склонялась, твердя про себя: «Раз лучше всего все забыть…»

И вот в этот миг нерешительности и молчания подозрение в том, что она не любит его и более не желает его, овладело Неджибом. Это началось с боли, и боль эта, проникнув в глубины его души, стала таким утешением в его страданиях, что он ухватился за него, как хватаются за надежду. Ах, если бы он мог удостовериться в этом единожды, понять, что она из тех дам, что, подобно всем женщинам, которых он презирал, проводят несколько месяцев в увлечении кем-то, а при первой же опасности, не способные пожертвовать покоем ради любви, отступают. В таком случае он бы вновь был ранен этой последнею изменой… Даже если бы теперь, в то время как он умоляет ее о любви, она, к примеру, ожидала у окна другого, того, кто ныне завладел ее сердцем… Тогда он вновь был бы ранен. Но казалось, будто в этой ране заключено великое исцеление.

Неджиб старательно пытался понять, удостовериться, что его не любят, делая это с большим, почти радостным наслаждением, с жаждою мщения, непонятно к кому обращенной, и в этом наслаждении была и горечь.

– Когда же мне прийти вновь? – спросил он.

Суад, борясь с желанием вырваться из этой тяжкой ситуации и все высказать, наконец решившись, обернулась и начала:

– Право, все так запутанно!

Но во взоре Неджиба было столько отчуждения, столько бездушия, столько холода, каких она никогда в нем не видела, что волнение ее внезапно замерло. Тогда, страшась и колеблясь, видя, что он не верит и насмехается, она, подбирая слова, которые все никак не находились, принялась описывать неудобства дома. Неджиб видел, что все это не более чем пустые отговорки, и желал воскликнуть: «Прекрасно, а теперь? Теперь здесь мешает Хаджер? Вот, ты видишь, как я погибаю, вот, я стенаю… а ты вся каменная, вся бессердечная… Мне месяца довольно! Все это ложь… Отчего не сказать правду? Глаза твои говорят, что все кончено… Ложь, ложь! Ах, как вы все лживы!»

На мгновение Суад почудилось, будто она угадала эту его мысль. Она ощутила, как душа ее вновь со стремительным величием готова пасть к его ногам. Она так хотела сказать ему: «Ах, если бы ты только знал…» Но Неджиб был настолько холоден и мрачен, что она умолкла. Он же, поднявшись, прислонился к окну и смотрел на улицу. Погруженный в слезы, которые заставляли подрагивать его губы и затуманивали взор, слезы безнадежные, неизлечимые, он понимал, что все кончено, что он не может найти этому решения, даже напротив, сам был тому виною, и слезы подступали к горлу все больше, он захлебывался ими.

Неджиб размышлял о том, как сильно Суад некогда любила его, как была готова ради него на любые тяготы. Ах, с какою радостью он отдал бы жизнь, чтобы вновь вернуться в то время. Ибо что теперь станет он делать со своей жизнью? Прежде он не мог выносить ее, но что же он теперь станет делать?

Дверь с силою распахнулась, словно от порыва бури. На пороге показалась Хаджер.

– Сказали, пришел Неджиб Бей, но где же он? – вопрошала она, озираясь. Увидев его, она вошла в комнату: – Машаллах, эфенди, вы даже не известили!

И, подойдя к Неджибу, перешла к упрекам:

– Откуда это вы? Отчего соблаговолили пожаловать?

Затем, взглянув на состояние обоих, с любопытством спросила:

– Что это? Что с вами происходит, ради Аллаха? – И острый смешок застыл на ее тонких губах, в глазах же ее смеялся огонь.

После нескольких слов, сказанных Неджибом, любопытство ее сменилось упреком:

– Вы же вчера вечером обещали прийти? Машаллах, вы и впрямь держите свои обещания! – И, в ответ на извинения, которые бормотал Неджиб, она вела себя так, словно обижена и не намерена прощать.

Словно желая показать всю величину вины Неджиба, Хаджер пожаловалась:

– А я ведь вас так ждала!

Суад, прильнув головою к оконному стеклу, плакала. Она плакала о том, что в глазах этой женщины, которой он давал тайные обещания приезжать, Неджиб не отличался от того самого соседского слуги. Она думала, что, не будь этих двоих рядом, зарыдала бы во весь голос, но теперь, зажав платком рот, притворяясь погруженною в себя, просто не смотрела на них.

Когда Неджиб, вынужденный в тот день остаться в их доме до самого вечера, с ядом в сердце, вырвался оттуда, словно из темницы, и сначала полагал, что обретет покой на улице, вне тех стен. Но теперь, оставшись наедине со всеми своими заботами и бедами, он был разбит. Но более всего терзал и разрывал его мозг один вопрос, которого он никоим образом не мог разрешить. Тысячу раз восклицал он:

– Но как же так? Отчего? Ведь это невозможно! – И, не находя причины, твердил: – Что-то не так, не знаю, что именно, но, несомненно, что-то не так! Ах, как же все это надлежит понимать?

Любопытство его достигло смертельной степени, оно охватило его всего, терзая, словно огонь лихорадки. Посреди этого огня вероятность того, что это «что-то» могло быть иным человеком, жгла и отравляла его мысли.

Значит, все кончено… Все, все… Да еще без малейшей возможности повернуть вспять, вновь обрести минувшие дни… Ни надежды, ни желания, ничего, ничего, ровно ничего… Ни улыбки, ни взора, так? Но отчего? Здесь, безумствуя от несправедливости, от ярости, он видел все вокруг в кровавом свете. Отчего? Да что же он совершил? Какое преступление свершил он, чтобы быть осужденным на это унижение и позор? И, видя, что не совершил ничего, не понимая, не ведая, не находя причины, он, ошеломленный, несчастный, жалкий, вновь отправлялся туда.

Ах, там, поднявшись к ней и трепеща, дыша воздухом, окружавшим ее тело, с огромным волнением в сердце он жаждал увидеть в ее глазах вновь ту улыбку, хотя бы тень ее. Но находя Суад холодной и словно застывшей, с одной лишь внешней учтивостью, он вновь неистовствовал, не зная, что предпринять, и оставался в руках Хаджер. Когда голова его готова была разорваться от огня тревоги, надлежало смеяться и веселить других, и он, ища предлогов для бегства, раскаивался, что пришел. Хаджер уводила его к пианино, играла песни, пешревы[36], затем переходила к канто[37] и забавляла его, а Неджиб, облокотившись о пианино, горько размышлял о том, что для него некогда счастьем была игра на пианино той женщины, которая стояла вдали, словно враг, и он желал рыдать от горечи разлуки со счастьем, которого он совсем не ценил.

С жестокою болью восклицал он про себя: «Ах, я отдал бы всю жизнь мою за один час той жизни!» Тогда, чтобы казаться веселым среди безумств Хаджер и не разрыдаться, либо не выглядеть печальным и хмурым, он сопровождал ее, сокрушаясь и давая клятву более не приезжать сюда. При каждом визите он являлся с надеждою, но едва переступив порог, желал лишь бежать, видя в бегстве избавление. Неджиб выходил из дома с клятвою более не возвращаться, но вновь пылал от тоски. На этот раз он желал вновь пойти к ней, умолять ее, рыдать, поведать, как он сокрушен и разбит без нее, просить ее вновь даровать ему жизнь.

Но застать ее одну не представлялось возможным, и пока он ожидал возможности остаться с Суад наедине, что сжигало его столь мучительным огнем, он страшился, что, даже оставшись наедине, увидит в ней ту рассудительность и степенность, что притупляли его порыв и жалкую отвагу. Чем более он страшился этой женщины, в которой некогда был столь уверен, тем более он приходил в состояние, когда не смел даже взглянуть в ее сторону, тем более она возвышалась в его глазах. Лишь однажды, в первые несколько минут, когда они остались одни, с тысячей усилий и сердечным трепетом, с волнением, словно дело шло о жизни и смерти, вознамерившись высказать многое, он, с расстроенными нервами и сжатыми челюстями, в конце концов смог лишь произнести:

– Теперь, полагаю, вы на меня в обиде. – И, задрожав, умолк, вдруг обессилел от дрожи, проникавшей до самых легких.

Взгляд Суад обратился к нему, словно вопрошая о чем-то, чего он не мог понять. Неджиб, размышляя о том, как жизнь и счастье его зависят от единого слова этого прекрасного создания, как существо это в глазах его стоило сотни тысяч жизней, в нерешительности не мог вымолвить ни слова и только сказал:

– Не знаю даже! Вы все время в таком мрачном настроении…

Суад лишь взглянула на него усталым, бесконечным взором и ничего не сказала.

В другой раз, воспользовавшись тем, что Хаджер отошла от пианино, он вознамерился осуществить задуманное, что занимало и волновало его несколько дней. Собравшись с духом, Неджиб обратился к ней с просьбой, притом говорил при всех, чтобы она не могла открыто отказать, и мыслил, что, быть может, она вспомнит былые дни и вновь к нему обратится. Но Суад отказала с кратким и удручающим молчанием.

«Кончено, ах, все кончено… Безнадежно кончено!» – бился он в отчаянии.

Неджиб видел, как она все более слабеет и хворает, и, замечая, как она при его приходе под разными предлогами избегает его, он с горечью размышлял: «Она бежит от меня, от меня!.. От Неджиба, которого так любила когда-то, ныне бежит. Стало быть, до того ненавидит. Отчего, что случилось, о Аллах?»

Чем более он убеждался, что Суад бежит от него безвозвратно, тем более, долго размышляя ночами о том счастливом времени в их прошлом, о том, что она совершала, чтобы осчастливить его, он находил те времена столь драгоценными, что за них можно было бы отдать жизнь, хотя тогда те дни и прошли в огне страданий.

Затем пришла ярость, и, подпитываемая мыслями, она быстро превратилась в пламенную, кровавую враждебность. Когда Неджиб окончательно решил, что она ушла от него, и не мог найти причины, то обрел зверскую жестокость в возложении всей вины на Суад.

«Что же я сделал? Чего же еще она хочет?» – думал он.

Что он явил ей, кроме почтения и обожания, кроме любви, великой и возвышенной? Неужели при всей его заботливости и осторожности любовь эта должна завершиться таким унижением и оскорблением? Неужели и она, подобно всякой любви, оставит в сердце лишь ненависть и могилу? Он восставал против необходимости признать, что и эта любовь, которую он видел столь избранной и великолепной, для которой он все совершил, была заурядна, как и все обычные его интрижки, и желал биться головою о стены, присутствуя при этом унизительном падении своих чаяний.

Ах, как же Неджиб презирал жизнь свою, не видя в ней ни крупицы чего-либо великого и достойного, что можно было бы поведать; начал он, как пес, жил, как пес, и ныне осужден был страдать, как пес. За временем, когда он обманывал себя великолепными честолюбивыми мечтами о жизни, последовал период поражения. Сперва он трудился ради славы, чтобы стать великим, требовалось столь много трудиться, он воздвигал здания высоких честолюбивых замыслов и грез, но затем ему понадобилось быстро и решительно исцелиться от всего этого. Похоронив эти честолюбивые мечты своей жизни, Неджиб устремился к женщинам, полагая, что их достаточно для жизни, и это стало бесконечным поражением для него. Вот это последнее, последнее поражение стало для него концом всего. Ему хотелось плюнуть на себя и свою жизнь. Ах, как же он представлял ее себе, а между тем она всегда, всегда была пуста. Слава, страсть, любовь… Все, все пусто. Не было ничего, за что можно было ухватиться, ничего, на что можно было опереться в жизни, ничто, кроме смерти, не было истинно, ничто не было вечно…

Он желал пойти к Суад и прокричать: «Женщины, ах, какие же вы все одинаковые!» И однажды, совершенно одичав и дойдя до крайней степени угнетения, он готов был уже пойти к ней и, враждебно взглянув, произнести все эти слова. Однако, придя к ним в дом, он понял, что не видел ее вблизи уже довольно долго. Неджиб увидел Суад столь слабой, пожелтевшей, с почерневшими усталыми глазами, что ощутил, как вся вражда и ярость его превратились в слезы.

Да, Суад умирала, все убивало ее: жизнь в доме, поведение Сюрейи, необходимость похоронить любовь, от которой она ожидала так много, все… Но более всего убивало ее то, что Неджиб в руках Хаджер был игрушкою не от безысходности, а по собственному желанию, их смех, перешептывания часами у пианино, за игрой в безик, у окон. Она могла бы вынести то, что он более не любит ее, то, что он пренебрегает ею, не находя более материальной выгоды, особенно то, что он столь несерьезен. Если бы он не приходил, она могла бы забыть его. Но видеть Неджиба таким малодушным перед собой убивало ее. Впервые опасный яд ревности жег ее прямо в сердце.

Видя его таким, Суад была сокрушена не только решением, что ее не любят, но и тем, что ее никогда и не любили. Да и за что бы ее любить? Взглянув на себя, она находила глаза свои потухшими, с темными кругами, лицо – пожелтевшим, и дивилась тому, что некогда даже находила его привлекательным. Она никогда и не верила, что была несравненной красавицей. Но она полагала, что в каждом есть особая притягательность. Однако же Суад замечала, что не смогла продлить любовь и года, и этот неуспех делал ее слабой, бессильной. С горьким самоотречением она оправдывала Неджиба. Он имел право не любить, но вести себя вот так у нее на глазах было жестоко. Особенно в те мгновения, когда он временами обращался с нею по-прежнему, она находила в этом нестерпимую предательскую насмешливость, и тогда, горя изнутри, она не могла сделать ничего, кроме как бежать. Среди всей этой борьбы Суад с каждым днем погибала все быстрее.

Однако Неджиб, не в силах все бросить и бежать, приходил, не выдерживая, пылая, умирая. Видя Суад с таким мрачным, презрительным лицом, он, как безумец, старался не выдавать себя, не казаться печальным, не возбуждать подозрений. Он приходил, ибо не мог жить без Суад, но, находя ее такой, погибал.

Холодность, начавшаяся со взаимного недопонимания, никак не обсуждалась и не объяснялась, а потому постепенно приобрела окраску вражды, и достигла того, что спустя время Суад, видя Неджиба в таком состоянии, не находила иного средства не умереть, как оставлять их с Хаджер одних и бежать.

А Неджиб, раскаивающийся, гневный, расстроенный, ошеломленный, сперва безумно веселый, затем поверженный и угрюмый, начинал испытывать тягость от присутствия Хаджер. Но и у него не было возможности что-либо предпринять.

В периоды этого безумия и бреда, когда он сходил с ума от бессмысленности и безысходности, он лишь пожирал сам себя. Жизнь для него переисполнялась горечи, он влачил существование в такой нерешительности, что в глазах его ничего более не имело значения. Тем не менее иногда внутри у него бушевала буря. Тогда Неджиб полагал, будто теряет рассудок, и желал кричать во весь голос: «Но что же я сделал? Что сделал? Отчего?» Это были мгновения гнева и ненависти, когда он желал все объяснить.

И вот после ужина под каким-то предлогом, вырвавшись из их рук, он выбежал на улицу, пылая этим огнем. Неджиб стонал: «Ах, что же это, что! Нужно исцеление, лекарство…» Внезапно в голову ему пришла мысль, и он, кинувшись к стоявшей неподалеку коляске, скомандовал:

– Быстрее, в «Токатлыян»![38]

Ныне, пока экипаж стремительно летел по мостовой, Неджиб застыл, не ведая ничего, не в силах размышлять о подробностях и причинах своего поступка. Он был преисполнен горечи. Неджиб настолько привык ощущать ее, что считал ее естественным состоянием души.

«Токатлыян» в этот зимний вечерний час был почти пуст. В зале были лишь компании, запоздавшие с уходом, они все еще сидели за столами после ужина и были погружены в беседу. Неджиб уселся за один из столиков.

– Виски! – велел он кельнеру. Тот принес виски с содовой и налил его в большую стопку на два пальца.

– Лей, лей! – сказал Неджиб. Кельнер подлил еще, но опять услышал: – Лей, лей!

В изумлении кельнер подлил еще. Когда стопка наполнилась, Неджиб, указав на содовую, сказал:

– Убери это. – И одним глотком осушил половину виски. Спустя две минуты пламя из желудка разлилось по всем его венам и добралось до его рассудка.

Все еще та же горечь, та же беспричинная, подобно боли, время наступления которой неведомо, мука продолжалась, и среди охватившего его разум опьянения, когда глаза его затуманились и душа стонала от жажды огня, внезапно, услышав звуки оркестра, он воскликнул: «О!» – и в дымной, облачной голове его взволновалась горькая услада.

Теперь он припоминал все, видел всю историю своей любви вплоть до мельчайших и отдаленнейших подробностей, и, долго размышляя о них, страдая от низости и ничтожества этого исхода, испытывал муки от каждого счастливого момента их истории. Но более всего убивало его не столько это мучение, сколько то, что он сам был безвольным свидетелем того, как все угасло. Ему казалось, что крохотным жестом возможно было предотвратить такое поведение Суад, но он, не зная того, не смог этого совершить. Причины этой своей беспомощности, бессилия он не знал и не мог объяснить.

Тут оркестр заиграл фантазию из оперы «Бал-маскарад», которую они так любили, от которой вместе приходили в большой восторг. Когда музыка дошла до места «Я найду колдовскую траву», Неджиб, восхищенный этой прекрасной мелодией, столь горько и тоскливо напомнившую все их разрушенное счастье, простонал:

– Да, вырванный с корнем… Не с корнем, а вырванный из души, из самой жизни!

Горе, которое он желал утопить в виски, под воздействием музыки словно растворилось в дыму, в тумане, казалось, оно отдалилось и огонь его угас. Опьяняющий яд напитка до того уничтожал и извращал в нем чувство реальности, что Неджиб знаком указал кельнеру наполнить его стопку вновь.

Он оставался там до полуночи. Веки его отяжелели, словно от сна, тяжелые, туманные. Мускулы лица его подрагивали. Невольно он постоянно теребил усы, временами напевая про себя ту мелодию, приговаривая: «Ах, вырванный с корнем…»

На сей раз Неджиб не появлялся в особняке целую неделю. Суад сперва была тому рада, но постепенно начала ощущать тревогу и тоску, видя, что страдает как от его присутствия, так и от отсутствия, и восклицала:

– Ах, как же мучительна эта любовь, как сильно она ранит, как она зловеща!

Она любила его столь сильно и, любя, вкушала, казалось, так много счастья, что жизнь ее не могла не сокрушиться от такого потрясения. И более всего она ощущала желание кричать и метаться в руках судьбы, которая словно стремилась обратить в страдание даже малейшую возможность счастья.

Кто знает, останься они на Босфоре, любовь эта, быть может, не завершилась бы так, быть может, обернулась бы счастьем. Да и разве не было счастьем уже то, что они любили друг друга до крайности, до смерти, что в каждом взгляде, в каждом дыхании вновь утверждали готовность принести друг за друга в жертву мир, что они жили, зная, что любимы, что любят, что этим самым дарят друг другу счастье? Все это ныне было разрушено. Обратилось в горький, несчастный сон, не так ли?

И за призрачным трупом этой любви, что могла бы стать чем-то большим в ее жизни, но была разрушена зловещим случаем, Суад ощущала тоску, подобную ужасной боли тех, кто хоронит любимых. К бесконечной внутренней тоске, рожденной пустотой жизни, ныне прибавилась горечь упущенной великой возможности счастья и разрушенной жизни.

От всех этих долгих размышлений и печали лицо ее приобрело болезненный вид. Оно внезапно похудело, приобрело желтый, удручающий вид, и глубокая боль больших глаз ее придала всем чертам лица неизменное выражение скорби. Можно было сказать, что жизнь ее была отныне обречена на молчание и глубокие раздумья. Размолвка с Сюрейей все длилась. Они оба, не выказывая раскаяния, обменивались какими-то фразами только по необходимости. Реплики Хаджер она уже не удостаивала ответом. Иногда она соглашалась с немногими словами, временами произносимыми ханым-эфенди.

Заметив, что Неджиб не появляется четыре-пять дней подряд, Суад начала беспокоиться. Вероятность того, что он обиделся, превращала ее любопытство в тревогу, и она боялась, что обошлась с ним излишне сурово. Когда же он не пришел и через неделю, к ее размышлениям добавилась мысль: «Стало быть, он приходил не ради Хаджер!» – и тогда наступали мгновения, когда она не понимала, отчего была столь сурова с Неджибом.

Суад была столь подвластна своей ранимости, что в нетерпении, словно в огне, совершала иногда бессознательные поступки. Но теперь? Теперь, раз он более не приходил, это значило, что она оскорбила его, поступила несправедливо. Особенно усугубляли ее тревогу размышления о том, что он делает все эти дни так далеко от нее. Где же он живет и как существует? Она так долго была вовлечена в его жизнь, так глубоко проникла в нее, что теперь ощущала в себе пустоту и беспокойство. Среди этих дум, в редкие минуты, ей тоже хотелось ни о чем не мыслить, предаться мечтам, жить, как все, и не тревожиться понапрасну оттого, что все кончено. Но любопытство брало верх, увлекало ее мысли, и она размышляла лишь об этом.

Однажды вечером за столом, когда, вопреки ожиданиям, зашел разговор о Неджибе, эти ее думы лишь усилились. Фатин спросил о Неджибе у Сюрейи и, не получив ответа, принялся рассказывать, что слышал от одного сослуживца. Но он так мямлил, так прерывал речь, пережевывая пищу, так растягивал слова, что Суад, объятая лихорадочным огнем, готова была накричать на него. Фатин, передавая слова товарища, повествовал о подробностях жизни Неджиба, порою лишь намеком, затем какими-то непонятными фразами делая рассказ свой совершенно бессмысленным.

– Наш Фехим Бей прошлым вечером был с ним… Я так удивился! – говорил Фатин. – Что за сила выдержки, я никогда не видывал столь крайней степени!

Говоря так, он не уточнял, в чем заключалась крайность, но углублялся в непонятные подробности. Ханым-эфенди, должно быть, так же, как и Суад, желая что-то понять, в конце концов вынуждена была спросить, и тогда Фатин с многозначительной улыбкой промолвил:

– В Бейоглу, знаете ли, всякого рода… Ныне же прибыла одна театральная труппа!

Своим взглядом Фатин словно хотел сообщить что-то, но Сюрейя с усмешкой сказал:

– Эти труппы приезжают сюда не столько играть, сколько разыгрывать, и актрисы стяжают славу не столько своим искусством, сколько успехами в иных делах.

Затем разговор перешел на другую тему, и Суад, поняв лишь, что Неджиб предается веселью, в неведении своем страдала еще больше. Но разве и этого было недостаточно, чтобы вселить в нее холодное ощущение того, что ее предали?

Однако в один из дней Суад получила от Хаджер сведение, которое развеяло все ее сомнения. Подойдя к Суад, Хаджер внезапно, с серьезностью, показывающей, что занята ей одной, промолвила:

– Ты же слышала вчера от Фатина, что Неджиб, машаллах, разгулялся!

Суад напряглась, чтобы не выказать хоть какого-то любопытства, но Хаджер и не нуждалась в поощрении для повествования и принялась рассказывать, что Неджиб увивался за какой-то актрисой, ради которой совершил множество жертв и безумств, но в конце концов, в одну ночь, опьянев за ужином, он уснул прямо за столом и был натурально брошен в ресторане. Та женщина сбежала с другим, а Неджиба теперь каждую ночь видят пьяным в подобных местах.

И пока Хаджер говорила, Суад, хотя и не желала верить, все равно про себя защищала его и сокрушалась, ощущая горькое унижение за Неджиба, подвергшегося стольким оскорблениям вдали от нее из-за другой женщины. Затем внезапно она разгневалась на свою печаль, воскликнув: «Почему? Отчего? Какое мне вообще дело?» Она желала понять, отчего все еще мыслит об этом человеке, с которым ее более ничего не связывало. Ведь он, не выдержав первой же трудности, вновь погрузился в прежние увеселения. С тем лишь отличием, что если прежде жил благопристойно, то ныне, с тревогой и мщением за благополучно проведенное лето, впал в крайности, или же всегда вел себя так, но лишь теперь об этом стало известно.

«Они в своей жизни привыкли к таким женщинам… Теперь он, верно, доволен, – думала она. – Но раньше как же далек он казался от той жизни, как же презирал он таких женщин! Стало быть, все то было ложью, и он был лжив, и он сегодня думает так, а завтра иначе? Значит, он, как все, живет в притворстве?»

А между тем Суад считала его искренним и степенным человеком. И, поняв, что и в нем обманулась, она корила себя: «Все всегда так, всегда… Нет никого!..»

Среди столь болезненных напастей жизни Суад в душевной тоске ухватилась за эту любовь, и столь горьким казалось ей получить от него оскорбление, видеть его отдаление, что все чаяния ее рушились.

– Ах, сентябрь… Сентябрь… Счастье жизни в неведении, в непонимании! – говорила она. – Но разве можно быть счастливым и не знать этого… Раз настал сентябрь – все становится тщетным… Никакой надежды…

И Суад представляла себе будущую жизнь свою долгой, бесцветной, наполненную усталыми днями, которые она не в силах будет вынести.

В руках ее любовь разбилась как игрушка, и это повергало ее в отчаяние. Теперь она желала все забыть, изгнать его из сердца. Раз и он был лжив… Теперь она не просто хотела забыть его, она ненавидела. Но как же сильно она любила его, не правда ли? Особенно когда думала, что ее оправданием станет то, что она любима, и при первой же возможности, испытав падение и унижение, она поняла, насколько все это было горько и смешно.

Лишь один сезон – вот действие его обаяния, красоты и притягательности… И не сумев воспользоваться этим счастливым мгновением, не помышляя овладеть им и удержать его всем сердцем, с чувством обожания, с ревностью, Суад любила его искренней, истинной любовью и показывала ее.

«Чем пламеннее я люблю и чем искреннее проявляю свои чувства, тем более осчастливлю его», – думала она и не придавала значения ничему, кроме того, чтобы сделать его счастливым.

– Но вот и раскаяние… вот урок! – говорила она. – Раскаяние? Но зачем? Урок? Какая теперь от него польза?

И пожимала плечами. Раз Неджиб столь легкомыслен и неверен, то Суад вовсе не раскаивается, а напротив, даже довольна. Более того, она была благодарна за свое спасение от этого бедствия столь малой ценой и дрожала от мысли: «А если я поверила ему, если бы доверилась ему всецело?!»

А между тем как многого она ожидала, каких предложений ждала от его тоскующего голоса и как же всем сердцем готовилась согласиться на них! Вспоминая об этом, она чувствовала себя презренной и униженной, склоняла голову и испытывала такую горькую боль, что готова была воскликнуть: «Ох, довольно!» Она страдала от этих дум и хотела от избавиться от них, от этого глубокого чувства унижения, от этой душевной муки. Суад желала более не мыслить, забыть, словно вовсе не жила в те времена, и страдала от боли сознания, что это невозможно даже на время, что сожаления о так внезапно угасшей любви ее, мук от того, что ее бросили и пренебрегли ею даже без слова просьбы о прощении, без извинения. Она понимала, что все эти муки непременно продлятся еще некоторое время.

Ах, если бы в жизни ее было некое облегчение для всего, нечто достойное любви, некая красота, что побуждала бы жить и бороться. Между ней и Сюрейей по-прежнему царила холодная учтивость. В доме она питала отвращение ко всем, кроме ханым-эфенди. И все это, соединяясь с сердечными чувствами, превращало жизнь ее в невыносимую пытку, и каждый день до самого вечера Суад оставалась одна, усталая, поверженная.

Однажды вечером, когда они вошли в свою комнату, чтобы уже лечь спать, Сюрейя с улыбкою приблизился к ней, протянул руки и, умоляя, произнес:

– Неужели ты все никак не простишь меня, Суад? Как же ты злопамятна!

Сюрейя хотел взять ее за руки. Суад была в этот момент так несчастна и так сокрушена своим бессилием, что, увидя его, обращающегося к ней сердечным голосом, напоминающим прежние годы, ощутила, как глаза ее наполняются слезами. Стыдясь показать их, Суад не находила себе места. В то же время в поисках убежища и помощи она укрылась в его объятиях, желая рыдать, преисполненная глубокой печалью.

– Ах, сколько же, сколько всего я вынесла!

И среди его просьб, поцелуев, тихих воззваний, ощущая великое утешение, смешанное с горечью страданий, с потребностью пожаловаться на жизнь и на столь унизительное падение своего счастья, Суад долго, горько, но с благодарностью плакала.

Она воспринимала это не просто как объятия мужа, но как лоно участия, где можно выплакать и утешить всякую печаль. Среди всех слез она до того забыла, что это был Сюрейя, что, вспомнив, чьи это слова утешения, она вздрогнула и, желая оттолкнуть его, воскликнула:

– Ах, если бы ты знал, что ты со мной сделал!

Но как раз Сюрейя также заговорил о том и, извиняясь, твердил:

– Что поделать, дорогая моя Суад, я поддался гневу. Не смог совладать с собой. Но и ты признай, ты тоже в ту ночь была чрезмерно нервна… Не поступи ты так, кто ведает…

Кто ведает, быть может, они остались бы там, на ялы, не так ли? Но останься они там, разве не стала бы она для Неджиба лишь пищей для утех и обольщений? То, что даже он ныне признавал несправедливостью, разве не было и вправду несправедливостью, а чем-то вроде невидимой защиты? Сюрейя защитил и дружбу свою, и честь супруги, то есть их счастье, и уберег ее от падения в пропасть, а она унизила его, обвинила, разве не так?

Теперь Суад ощущала потребность благодарить его, благодарить со слезами, прильнуть к нему еще теснее, прошептать:

– Нет, нет, это я виновата!.. Ты же так хорош, так хорош, Сюрейя!.. Ты прости меня! Ах, если бы ты знал, как я оскорбляла тебя, как несправедлива была к тебе! О, укрой меня, защити… Оберегай меня!

И в этом прибежище Суад обретала умиротворение, утешение и силу. Слезы, струившиеся из ее глаз, несколько утешили ее, слова его придали ей силы. И, стало быть, все еще могла она обрести в Сюрейе любовь и участие, искренность и надежность. Так значит, она любила его, стало быть, могла любить его?

Суад видела, что надлежит не просто любить мужа, но умолять о прощении за нанесенные ему оскорбления. Ибо, без сомнения, она поступила с ним несправедливо, не только оскорбляя его, но и считая его несправедливым, тогда как он, всегда защищая ее, разгневался за то, что не стал орудием в грехе, который она желала совершить, и особенно в этом гневе, также поступая несправедливо, она немедленно впала в отчаяние и обвиняла его, и даже из этого не извлекла полезного урока, не преминула дать полную волю желаниям своим и сделала все, чтобы всецело им покориться. О, какой же ничтожной, слабой, способной на предательство находила она себя сейчас, как же сокрушалась в собственной подлости!

Теперь они говорили мало, прерываемые временными рыданиями, в глубокой тишине и довольстве, и она ощущала великое облегчение от того, что находилась рядом с ним, исполненная благодарности. Но когда Сюрейя вдруг, по случаю одного разговора, упомянул имя Неджиба, все тело ее вспыхнуло, словно огнем. Ибо рана эта была еще так глубока, что не могла зажить так быстро, и она увидела, как внезапно исчезли то умиротворение и покой, уступив место страданию еще более горькому и невыносимому. Суад даже увидела, что это душевное состояние вовсе и не исчезало.

Сюрейя об этом не знал. Усмехаясь, он сообщал ей сведения о Неджибе, и, упрекая, что тот не видится с ними, но они получают о нем вести, рассказывал, как Неджиб, не переставая, твердил: «Друг мой, я и сам дивлюсь, но ни к одной женщине не был я столь пламенно привязан. Если бы ты увидел, что это за женщина! Это не женщина, а что-то совсем иное!» Сюрейя сказал даже, что тот пригласил его однажды вечером на ужин.

И Суад, с разрушением своих возвышенных грез о любви, того чертога своего счастья, ощущала, как горит от горьких, мучительных слез. Она почувствовала, что никогда вовсе не исцелится от этой раны, что будет гореть этим огнем до самой смерти, особенно же, когда в памяти, удаляясь, остаются лишь опьяняющие и дурманящие, как невыносимый обморок, мгновения той любви и счастья, когда они жили ради друг друга, были готовы с благодарностью умереть, и, любя и будучи любимы, ощущали, будто овладевают мирами, и душа и жизнь становились необъятными. Суад вновь, будто бы на миг, увидела это с глубокою болью. Сначала, придя в исступление от опьяняющих поцелуев любви, она признала, что жизнь не стоит никаких комплиментов благосклонности, и вновь сердце ее горело от того, что любовь эта, так пленившая и очаровавшая ее столькими чаяниями и надеждами, завершилась таким унижением и оскорблением. Но ожидать его раскаяния, возвращения, и видеть, что он, не выдержав и двухдневного испытания, волочится за какими-то француженками, забывая все, доходя до того, чтобы стать притчею во языцех, пьяным и легкомысленным, – все это сокрушило ее, нанесло рану глубокой обиды, и она вновь, насильно, изгнала те грезы из своего сознания и на этот раз в порыве сильного волнения прильнула к шее Сюрейи.

Теперь она понимала, что надлежит окончательно похоронить ту ее любовь, что необходимо принести все эти грезы в жертву не раздумывая. Отныне Суад видела в этой несчастной любви, которая существовала только в ее мечтах, лишь мучение, бедствие и тоску. В тысячный раз повторяла она, что любовь эта есть невыносимое бедствие, лишь ужасное наказание. Она не видела от нее ничего, кроме страданий и мук, даже в самые счастливые времена эта любовь жгла ее тысячей огней, разрушала ее покой, убивала ее. Сперва они оба горели угрызениями совести без всякой причины, затем возникли разлука и ревность, затем пришли унижение и измена. И даже размышляя так, Суад вспоминала: «Но те мгновения, те часы наслаждения и счастья, что опьяняли и лишали чувств после стольких часов пытки, стоили столетий мук!»

Но что бы там ни было, отныне для нее не будет никого, кроме Сюрейи. Если она не может быть счастлива с мужем страстною любовью, то, по крайней мере, надеялась обрести уважение и душевный покой, и это казалось ей достаточным для жизни, быть может, даже благом, за которое надлежит благодарить. После того, как она провела жизнь в таких муках и огне, этот покой представлялся Суад великим даром. Она размышляла, что должна даже быть счастливой от этого: «Раз счастье с любовью невозможно настолько, насколько невозможны вместе и честь с любовью, то, конечно, стоит предпочесть покой и честь».

Когда-то желанием ее было увидеть возвращение прежней любви Сюрейи, но теперь, когда она прожила горький, но не похожий ни на что любовный опыт, в возвращении супруга Суад не находила той привлекательности, на которую некогда надеялась. Хотя Суад видела столько любви и преданности, сколько желала, все же она не находила Сюрейю привлекательным и влачила жизнь не по желанию, но принуждая себя. Она понимала, что иного выхода нет, что должно привыкнуть, и понимала, что привычка есть великая сила. Озираясь вокруг, размышляя, что каждый в жизни своей переносит множество ран, падений, бедствий и забывает о них благодаря привычке, она любила жизнь даже за это крохотное дозволение.

Вот величайшее благо, обретенное ею в жизни, столь великая милость, что искупает все зло, – это способность привыкать. Все начинают с терпения перед бедствиями своими и, привыкая терпеть, могут противиться. Глядя на ханым-эфенди и видя, с каким ангельским терпением та держится за свою жизнь, она находила в этом, в этой борьбе величие, и, раз уж счастье невозможно, ей казалось, что в стремлении к оному, в том, чтобы выглядеть счастливой, даже если таковою не являешься, есть прекрасное сопротивление, сила. Тогда Суад поняла, что в покорности есть если не чувство победы, то по крайней мере красота, а особенно покой. В то же время бунт против жизни лишает человека покоя, бросает не от бедствия к бедствию, но к ничтожеству, к подлости, валяет его в грязи. Внезапно Суад пришло на ум, что хотя зима разрушает и заставляет все гнить, но есть такие цветы и ростки, которые можно уберечь от ее жестокости стараниями и усилиями, сохранить их. Стало быть, и в сентябре жизни, вместо отчаяния и апатии, усилие может принести пользу. Это, правда, не могло быть тем же расцветом и раскрытием, что и весной, но не должно желать от жизни более, это время не было юностью, но все же было жизнью, особенно же жизнью спокойною и, по крайней мере, безмятежною. Что до тех, кто желает жить быстро и пламенно, наслаждаясь, – они не только не преуспевают в этом, но и уходят, скрытые, сокрытые. Суад же и сама желала попробовать жить такой жизнью, но потерпела поражение.

Однако же теперь она не считала более жизнь свою столь неизлечимой. Если отложить в сторону любовь, которую, как она была уверена, когда-нибудь забудет окончательно, хотя и с печалями и сожалениями, которые, конечно, время от времени случаются, то жизнь ее была вовсе не дурной, и она могла бы довольно быстро вновь стать прежнею Суад. Ибо Сюрейя, не будучи мужем ни столь отвратительным, как Фатин, ни столь тираническим, как бей-эфенди, мог быть направляем. Поэтому искать лучшего после стольких бедствий даже не приходило ей на ум.

Особенно если в пустой супружеской жизни явится малютка, что заменит все и, возможно, превзойдет… И при этой мысли она, счастливая всем сердцем, открыто смеясь, восклицала:

– О, если бы у меня был ребенок, как же я полюбила бы тогда жизнь, вот тогда я была бы счастлива!

Понимая, какие невообразимые преимущества есть в жизни молодой женщины от наличия ребенка, которому должно дать жизнь, вырастить и воспитать, Суад говорила: «Это я была виновата, недостаток мой был в том, что не было ребенка».

И не прошло и недели, как она питала уважение и любовь к своему положению, и даже среди этого видела, что те сожаления, те боли все менее и менее тревожат ее сердце, и верила, что однажды исцелится полностью.

Вечером Фатин был весьма весел. Эта последняя игра, что длилась три ночи в спорах, гневе, упрямстве и была окончательно отложена на этот вечер, завершилась грандиозной руганью со стороны бей-эфенди. Фишки полетели в одну сторону, кости – в другую. Фатин, подбирая их, причитал и заискивал:

– Ах, эфенди, ну что в том такого, вот завтра вы выиграете! Непременно выиграете! Дай Аллах вам долгих лет!

– И без того на этой неделе дела мои идут из рук вон плохо… Вставай! – недовольно сказал бей-эфенди и взглянул на ханым-эфенди. Фатин из-под очков своих всеми знаками указывал на него, хихикая украдкой, и в страхе, что награда за игру забудется и он не сможет разгневаться на это, обливался холодным потом. Игра эта велась за пару ботинок.

– Конечно, дело не в ботинках и прочем, дай Аллах вам долгих лет, но проигрывать, конечно, скверно! – подобострастно говорил Фатин, и в этот мучительный миг увидел, что бей-эфенди поднялся и вышел. Не выдержав более, Фатин с мольбою во взгляде вопросил: – Так я завтра зайду в лавку? Да, эфенди?

А услышав его ворчливое «Ладно!», когда бей-эфенди даже не обернулся, возрадовался безмерно. Фатин хотел позабавиться над Хаджер насчет завтрашней свадьбы, куда надлежало идти. Но Хаджер вот уже недели две вела себя крайне раздражительно, с чрезвычайно резкими манерами и речами. Поэтому он, едва вырвавшись из-под ее крепкой хватки, обратил дело в шутку и всех рассмешил. Затем Фатин метнул еще несколько «Дай Аллах вам долгих лет!» в сторону бей-эфенди, а потом, в изумлении глядя на дверь, внезапно воскликнул:

– Что же это?

Дверь отворилась, и вошел Неджиб. У всех вырвался возглас изумления, зазвучали фразы: «Что такое, откуда вы так? Машаллах!.. Вы бываете здесь? Мы думали, вы в разъездах!»

Неджиб смеялся, затем, извинившись несколькими словами, что пришел, уселся рядом с Фатином. Неджиб в этот вечер был весьма весел. Была половина девятого; он сказал, что пришел так, без причины, ибо вспомнил о них после обеда. Фатин, усмехаясь и подмигивая остальным, спросил:

– Как же, как же? Не верю ушам своим!.. Столькие жертвы с вашей стороны… Не может быть!.. Вам ли скучать, особенно когда в Бейоглу теперь театры, да еще и та новая труппа… Наш Фехим Бей не мог нарадоваться, рассказывая о ней.

Фатин вновь подмигнул. Неджиб пренебрежительно пожал плечами на эти слова. На мгновение он казался таким, будто ничто не имеет для него значения, будто он очень устал. Фатин считал это его выражение притворным. В действительности все они находили его несколько ослабевшим, несколько изменившимся.

– Да разве тело выдержит такую усталость? – сказал Сюрейя.

Пока они шутили, Хаджер, хихикая, внезапно наклонилась к уху Суад и, желая понять тонкий смех Неджиба, в котором Суад слышалась болезненность, прошептала:

– Ах, сестрица, так странно! Ты ведь замечаешь, не так ли?

Суад, понурая и рассеянная, находила бесконечные шутки Неджиба занудными и неестественными, размышляя, как он переменился за две недели с другими женщинами. В манерах его появилась фамильярность, некая расслабленность. Она не могла сравнить речи его с прежними, казалось, они звучали несколько протяжно, устало, и эта перемена замечалась не в словах, но во всех его проявлениях, все более привлекая внимание. Он выглядел каким-то сломленным, ослабевшим, погруженным в печальное оцепенение. Глаза его утратили блеск, словно ничего не видели и не помнили. Казалось, будто он глубоко погружен в свои мысли. Взгляд его был затуманен. Слова его, казалось, выходили медленно, будто спотыкаясь.

«Не болен ли он?» – с горечью подумала Суад, в одно мгновение все забыв, вновь вообразив его прежним, и когда мысль о его болезни пришла ей на ум и она вновь пережила те сильные, невыносимые чувства прошлого, то вновь испытала тоску по тому времени, безнадежность и тоску своего нынешнего положения. И более всего в то время, когда она полагала себя наиболее исцелившейся, когда уже забыла сожаления о нем и обрела покой и безмятежность, она подумала: «Теперь я начинаю совершенно его забывать». Однако его присутствие вновь потрясло и повергло ее в смятение, и с мыслью об этой болезни она была совершенно разбита. Теперь Суад горевала о своей чуждости и удаленности от него, о том, что не может направлять его. И в эти секунды, ощущая, как чувство жалости разъедает ее изнутри, она чувствовала, что еще не безразлична к нему, что не может быть таковой, сознавала, что всякий раз, как видит его, будут ныть глубокие и еще не умершие сожаления, что, видя его столь одиноким и нуждающимся, она будет подавлена столь сильной, неизменной потребностью помочь, что даже забудет, что была покинута им, что он ушел к другим.

Ощутив эту боль, внезапно Суад затрепетала от страха, предательского, холодного, отвратительного страха. Вокруг все смеялись. К двум-трем фокусам Фатина и непрестанному смеху Неджиба примешивался звонкий хохот Хаджер. Настал момент, когда шутка Фатина переросла в веселье. Озираясь и подмигивая, Фатин выглядел словно победитель, он был обрадован эффектом, вызванным его насмешками. Тогда в сердце Суад словно раскрылась рана. Она отчетливо видела, понимала, что Неджиб выпил сверх меры, и от жары это с каждой минутой становилось все заметнее.

Он был в жалком состоянии. Манеры его, намеки его казались столь неуместными, глупыми, что, зная его столь добрым и достойным, видеть его погруженным в этот водоворот было невыносимо ужасно, и Суад находила его столь падшим и низким, что, не в силах вынести этого унижения, хотела расплакаться. Неджиб любил и жил этой жизнью, и собирался жить так, не правда ли? Она склонила голову, размышляя, как же обманулась, не зная, что он может столь низко пасть, находить удовольствие в низости.

«Вот так обманываться во всем, всегда…» – думала про себя она.

Но неужели не было никого, кто спас бы его от ничтожества, кто бы выслушал его? Неужели не было никого, кто бы, если нужно, взял его под свою опеку и сказал: «Ты губишь себя, такая жизнь не для тебя, ты погибнешь!» Разве не та женщина должна была бы предотвратить его падение, спасти его? Размышляя о том, что, напротив, Неджиб впал в это состояние из-за нее, со слезами своей неоцененной преданности и привязанности, Суад горько думала: «Стало быть, он любит таких, стало быть, он желает такой жизни!»

Неджиб был так доволен и весел, что всем своим видом показывал, будто не имеет иных забот, будто вправду весьма счастлив. Смех его не умолкал, он постоянно что-то рассказывал. Но так как Фатин забавлялся, тысячами намеков смешил всех, видно было, как слаба была радость и разумность Неджиба, что он был настолько бесчувствен, что не видел и не слышал окружающего, был настолько жалок, болен и слаб, что вызывал слезы. Во всей этой ситуации Суад ощущала, что к ее ненависти и обиде на Неджиба примешивается глубокая жалость.

К счастью, подоспела ханым-эфенди. Хотя сперва она приняла Неджиба с изумлением и радостью, но при первом же внимательном взгляде не преминула заметить его состояние.

«Ах, если бы его увели и уложили», – подумала Суад, но Неджиб, почувствовав себя более расслабленным, пожелал подняться и пройтись. Фатин смеялся, подмигивая:

– Мы тут замерзнем, а Неджиб Бей, кажется, готов раздеться… Какой жар, какой жар… Видно, ноль на ноль дает ноль… Не правда ли?

Затем, наклонившись к Сюрейе, Фатин продолжил с философским видом:

– Черт бы побрал этих женщин! Как говорится, где они и где я, но я скажу так: где они сами и где их влияние.

Ханым-эфенди что-то говорила Неджибу, а он, казалось, возражал. Пока они беседовали, Фатин вновь наклонился к Сюрейе:

– Но я и портрет ее видел, право, благословенная штучка, что скажешь?! Ну, как же, право, она стоит того.

Суад, услышав это, была сокрушена невыразимо горьким чувством. С убийственным желанием, невозможным по своей сути, она страстно хотела сама быть прекраснее, быть сейчас настолько прекрасной, чтобы по крайней мере суметь уберечь Неджиба от этого водоворота.

Между тем Неджиб все еще сопротивлялся, уже внятным голосом твердя:

– Клянусь, со мной все в порядке! – Затем, указывая на горло, несколько раз тихо сказал: – Только здесь, здесь, горит!

Хаджер бросилась подавать воду, его попытались усадить. Неджиб упрямился и все желал пройтись. Он прислонился к спинке дивана, глаза его были туманны, взгляд плавал, и он замер.

– Ну что же, что же!.. Вот именно, с чего бы ему садиться?.. Не так ли? – приговаривал Фатин. Теперь уже было заметно, как у Неджиба затуманивался взгляд, когда он говорил, как сводило рот, как он, казалось, размышлял и искал слова. Смех его длился дольше должного, под конец переходя в нечто, похожее на дрожь. Затем он, казалось, издал нечто вроде какого-то напева.

– Ах, вот оно что! Сыграй-ка на пианино, Хаджер? – тотчас воскликнул Фатин.

– Папа уже уснул, нельзя! – ответила Хаджер печальным голосом.

Тогда по лицу Неджиба пробежала тень, и он резко промолвил:

– Пианино? Нет… Благодарю!.. Не стоит утруждаться!

И тут же внезапно помрачнел, погрузившись в апатию и обиду.

– О-о-о… А как же так? А ведь были некогда всякие канто, песни, балеты? А были же те сердечные влюбленности, как их? Ох, сударь, ох, какие песни, какие пешревы… Видно, пианино ты теперь не любишь?

Из сжатых уст Неджиба с трудом вырвалось:

– Теперь я не люблю ничего!

Хаджер смеялась:

– О-о-о… А что же сталось с владелицей перчатки?

Суад, заметив, как на мгновение взор Неджиба потемнел, обратившись на нее, почувствовала, что вот-вот погибнет, и услышала, как он после мрачного колебания лишь промолвил сдавленным голосом:

– Все это сказка!

О, так значит, перчатка в глазах его была лишь сказкой!

– Да что ты, – раззадоривал его Фатин. – Расскажи же нам, она была к тебе холодна и прогнала прочь? Да ладно, не верю!

Неджиб сделал полное презрения движение плечами.

– Прогнала? – переспросил он и фыркнул. – Уверяю вас, если и есть на свете создание, не ведающее, что такое не благоволить, что такое прогнать, так это женщина. Но что до ее вероломства… Послушайте, в этом ей нет равных. Словно бы лишь для этого она и была сотворена.

Голос его был исполнен столь глубокой злобы и оскорбления, а взгляд так упорно избегал Суад, что молодая женщина подумала, будто оскорбление это обращено к ней, и вспыхнула как огонь.

– Низкие, как их называют, женщины, – продолжал Неджиб, – отличаются от прочих лишь тем, что у них все заранее известно и нет опасности обмануться. Ты знаешь, с кем имеешь дело. Тогда как другие, те, которых ты почитаешь, с которыми у тебя связаны некие ожидания, те, что убеждают тебя, будто полюбили в первый и последний раз, те, что суть сама преданность и верность. – И, рассмеявшись пустым, предательским смехом, добавил: – Бедные!

Суад, ощущая, как ее сердце разрывается на части, застыв, слушала. Затем услышала, как Сюрейя спросил:

– Бедные кто, женщины?

Неджиб, все еще прислонившись к спинке дивана, взглянул на него затуманенными глазами и воскликнул:

– Бедные? Женщины? Нет, те, кто им поверил! Это мы, вот ты, например, или я…

Посреди их смеха до Суад донесся лишь голос ханым-эфенди:

– Ну так женись, Неджиб.

Неджиб, словно услышав нечто чрезвычайно смешное, откинулся на спинку дивана, воздел руки к небу:

– О-о… Вот это прекрасно! Мне – и жениться… Правда? Эта сказка такова, что я с тех пор, как себя помню, слышал ее тысячу раз. Жениться… Отныне я смогу взглянуть на прекрасного мужчину, прекрасное дерево, прекрасного коня, прекрасный пароход, короче, на все прекрасное, что вы мне покажете, и, быть может, полюблю, но на прекрасную женщину… Никогда, никогда!.. Теперь довольно, мне нужен покой.

Он размахивал руками, подкрепляя слово «никогда» жестами. Ханым-эфенди с горькой усмешкой промолвила:

– Дорогой мой, но ведь не обязательно, чтобы она была прекрасной! Женись, но возьми себе хорошую девушку!

Неджиб, словно не желая говорить, спросил:

– Хорошую девушку? Вот еще одна сказка!.. Живую или нет? Никто еще не встречал такого создания. Если же это станет возможным для меня по какому-то волшебству… По-моему, нет ни хороших, ни дурных женщин, они все женщины, все женщины…

Пожилая женщина, словно у нее закончилось терпение, пожаловалась:

– Ох, Неджиб, довольно!

Фатин, обращаясь к Сюрейе, промолвил:

– Ну, извините его, конечно, в такое время нельзя ожидать от него хороших слов в адрес женщин, не так ли?

Неджиб вновь прислонился к дивану, голова его склонилась на грудь, и он уже молчал. Суад в смятении и полуобморочном состоянии увидела, как Сюрейя поднялся и взял его под руку.

– Нет, нет, еще рано! – отказывался Неджиб, не желая идти спать, а затем прибавил: – К тому же я уходить собирался, не затем пришел, чтобы оставаться на ночь.

Все воскликнули: «О, полно уж!..» За окном стояла самая свирепая ночь зимы. Ханым-эфенди, подойдя к Неджибу, сказала: «Нельзя!» Он же все силился уйти, настаивая на этом своем желании. Суад, в горьком оцепенении, готовая возопить, желала бежать. Когда она выходила из комнаты, Неджиб все еще упорствовал, а ханым-эфенди велела остальным:

– Оставьте, предоставьте это мне, я уложу его, идите же!

Суад мысленно благодарила ханым-эфенди за то, что та защищала его, удерживала его. Чтобы подавить рыдания, Суад бросилась в свою комнату. Ах, падение, о Аллах, каким мучительным было это падение! Та любовь, столь избранная и не похожая ни на что, после такого оскорбления должна была опуститься до такого позора, обратиться в эту грязь?

Стало быть, Неджиб так плохо знал женщин, стало быть, и ее он считал такой? Стало быть, и ее он обвинял в вероломстве и бессердечии, как и всех остальных? Но она даже после стольких оскорблений все еще жалела его, все еще готова была на все ради того, чтобы видеть его счастливым. Но разве она не имела права его обвинять? Разве не он, пока она умирала в углу от того, что любовь ее была унижена, преданность ее легкомысленно отвергнута, погружался в утехи и вино, забывая о достоинстве своем и преследуя других женщин? Мысли Суад были спутаны, она не могла опомниться из-за гула в ее голове. Затем внезапно она ощутила желание кричать. Суад лишилась покоя, ей хотелось кричать, рыдать, сказать ему: «Но ведь это ты, это ты виноват!»

«Это все ты, ты виноват! – хотела она ему сказать. – Я жду твоего слова, чтобы все принести в жертву. Я забываю все твои оскорбления, а ты обвиняешь меня… Но ведь ты сам, ты сам виноват, ты всегда поступаешь так!»

Когда Сюрейя вошел в комнату, она все еще плакала. Чтобы не показать ему своих слез, она притворилась занятой у кровати.

– Какая бестактность, какое безумие! – ворчал Сюрейя. Спустя секунду, когда надлежало встретить его, Суад, размышляя, что же делать, испугалась. Но тут Хаджер пришла ей на помощь, постучав в дверь:

– Сестрица, ты там? Не могла бы ты подойти?

И Суад, сочтя это спасением, выбежала наружу. Хаджер, взяв ее за руку, повела куда-то, хихикая и приговаривая:

– Ах, только посмотри! Это так странно…

Они поднялись по лестнице, прошли в комнату прямо над их спальней, и Хаджер, остановившись у двери, сказала:

– Послушай-ка!

Тогда Суад, услышав исходящий из комнаты его голос, все поняла. Неджиба едва уговорили оставить мысль об уходе и привели в эту комнату, чтобы уложить спать. Ханым сказала ему несколько строгих слов и рассердилась. Он, жалуясь, все твердил:

– Ах, если бы вы знали, если бы вы только знали…

Пожилая женщина, давая понять, что все знает, шутя говорила, что сейчас не время, но завтра сама обязательно с ним поругается.

– Нет, скажите все сейчас, – стонал Неджиб. – Если я виноват, скажите сейчас. Ах, если бы вы знали, как я горю!

И тут они услышали, как ханым-эфенди промолвила:

– Ладно, ну вот теперь он плачет, словно дитя!

Снаружи ночь стенала порывами ветра, и слышные сквозь эти стенания рыдания Неджиба сокрушали молодую женщину. Он рыдал, и было совершенно невозможно понять, о чем он причитает, его вопли были невыносимы для Суад.

– Ой, смотри, что же мама натворила! – сказала Хаджер. Временами они слышали, как Неджиб все повторял:

– Если бы вы знали…

А затем, сквозь слова ханым-эфенди, успокаивавшей его, были слышны его мольбы:

– Ах! Простите, простите…

Хаджер уже стояла в комнате. Она кусала большой палец, как делала в моменты раздумий. Хаджер приоткрыла дверь чуть шире, и они могли теперь различать слова Неджиба яснее.

– Я умираю, что мне делать? – стенал он и жаловался ханым-эфенди: – Что поделать, лишь так я могу забыть. Что же еще мне делать? Как мне проводить время? Если я останусь один, сойду с ума!

Хаджер и Суад услышали, как пожилая женщина, словно сердясь, промолвила:

– Что за речи, дорогой мой! Возьмись немного за ум… Что это такое, брось ты наконец гоняться за этими грязными женщинами!

– Ложь! – твердил Неджиб, затем клялся: – Все ради нее, клянусь! Клянусь, все ради нее, чтобы бежать от одиночества.

Тогда ханым-эфенди сказала:

– Ну, будет тебе! Приезжай тогда сюда!

При этих словах Неджиб умолк, а ханым-эфенди вновь сказала:

– Смотри, ну вот ты опять плачешь!

И тут Суад не выдержала. Ошеломленная, задыхаясь, в слезах, она бросилась бежать в темный угол и там разрыдалась… Она плакала, потому что все поняла, увидела свою жизнь во всей ее истине, стонала от боли совершенных ошибок, которые было уже не исправить. Теперь она видела, что Неджиб приходил сюда только ради нее, и, не в силах прийти, выглядел таким жалким и брошенным. И, видя, что именно она была причиной всего этого, она хотела закричать от бессилия и отчаяния.

Суад была уверена, что дело обстоит именно так, и не желала более размышлять о подробностях, упорствовала в этих мыслях, которые пришли сперва как предположение.

– Несомненно, несомненно все так!.. И все это по моей, моей вине, не так ли?

Ах, как же ей хотелось броситься к его ногам, обнять его руки, моля о прощении, ах, как же ей хотелось рыдать! Суад ощущала потребность бежать к нему, сказать: «Нет, мы ошиблись, я ошиблась, ах, несчастный, прости меня!.. Я все еще люблю, прости же меня!»

Молодая женщина страдала, стонала от желания рассказать ему, что все еще любит его. Под тяжестью этой несправедливости, этой жестокости, ей совершенной, она была столь подавлена, находила себя настолько недостойной, что желала принести жизнь свою в жертву, чтобы вымолить прощение, отдать ему жизнь со словами:

– Возьми меня, я твоя, делай со мною что хочешь!

Но бессилие и невозможность сделать это злили ее, и она, с горькой печалью, ради его прощения готова была пасть перед желанием принести в жертву свою жизнь, весь мир и даже Сюрейю.

Она вошла в свою комнату потрясенная, перевернутая ураганом обиды, и, увидев, что Сюрейя уже спит, тихо отступила и легла, до самого утра слыша, как в комнате наверху кашлял, словно задыхаясь, Неджиб, и среди тысячи сомнений мысли и грезы ее метались в кошмарах и огне. Наутро, в туманное и грязное зимнее утро, когда в дверь постучали и разбудили ее, она поняла, что лишь недавно заснула. Но голова ее была так тяжела, что Суад не могла открыть глаза. Ее желала видеть ханым-эфенди. Когда она поспешно пришла в ее комнату, та с улыбкой сказала:

– Что за сон, милая, уже девять часов. – А затем объявила, что, так как Неджиб нездоров, они послали за доктором. Однако сами они дали слово, что поедут на свадьбу, поэтому ханым-эфенди наказала Суад, когда приедет доктор, подняться к Неджибу и проследить за ним. Они же уедут, но скоро вернутся. Ханым-эфенди жаловалась и сердилась на то, что вынуждена ехать. Суад была совершенно ошеломлена и напугана этой внезапной новостью, поэтому спросила, что с Неджибом. Пожилая женщина успокоила ее, сказав:

– Всего лишь жар. Но кто знает, быть может, ему плохо. Но именно поэтому я и послала за доктором, я беспокоюсь.

Выйдя оттуда, Суад немедленно пожелала пойти в комнату Неджиба и сказать ему:

«Нет, Неджиб, если с тобой что-то случится, клянусь, я тоже умру!»

Но она чувствовала, что не сможет, что она не в силах войти в его комнату. Настолько не в силах, что, хоть несколько раз намеревалась и даже дошла до двери, тем не менее не смогла войти внутрь. Она страшилась, что, спросив: «Как вы?», увидит его сокрушенным, упадет и заплачет.

Было уже десять часов. Сюрейя, прежде чем отправиться в контору, зашел к Неджибу в комнату, чтобы ненадолго повидать его, но, найдя его спящим, не стал будить. Тогда и началось мучительное ожидание доктора. Сквозь стонущий зимний утренний ветер слышались пароходные гудки, временами голоса торговцев. Но доктор все не приходил. Неджиб мог уже проснуться, ему могло что-то потребоваться, и для этого надлежало пойти в его комнату, но, понимая, что не смеет, Суад в конце концов отправила служанку. Взяв в руки шитье, занятая им, она с тысячей мыслей, навалившихся на нее в одно мгновение, поверженная и расстроенная, ждала с лихорадочным нетерпением.

Суад с горькой усмешкой со стороны взглянула на свою тревогу, заботы и муки, что изнуряли и сокрушали ее, и даже на вчерашнюю уверенность в том, что все забыла. Она ясно видела, что тогда лишь обманывала себя, перевязывала рану своего самолюбия и, не будучи в состоянии сделать больше, вынужденно, по доброй воле примирилась со своей жизнью. Но разве забыть его – не значило забыть время самой искренней радости в ее жизни, не значило бы не жить вовсе, не вспоминать с болью о самых счастливых своих днях? Но как же это могло быть счастьем? Да и не только забыть: она видела, как сердце ее пылало в мучительной потребности посвятить ему свою жизнь, принести себя в жертву, видела, как душа ее устремлялась к нему с неодолимой тоской.

Но что же станет с Сюрейей? Она была сокрушена не от страха перед мужем, но оттого, что не могла видеть его одиноким и несчастным. После того как она видела, что все ее решения после неожиданного удара ни к чему не приводили, она более не верила своим решениям, даже не могла решать, терялась, не зная, какою мыслью устроить жизнь свою, и винила себя: «Это все наказание за мои колебания, за мою слабость…»

Но, размышляя, она видела, что нерешительность была не в ней, но в самой ее жизни, что она была лишь игрушкой, неудержимо уносимой бурным потоком жизни, и признавала, что и отныне она всегда, всегда будет так нерешительна, будет игрушкой.

Услышав, как отворилась дверь, Суад обернулась, думая, что пришли сообщить о приезде доктора, но, увидев, что вошел одетый Неджиб, она в изумлении поднялась с места. Он тоже, удивившись, что застал ее одну, остановился на пороге. Он был бледен как полотно, глаза его смотрели устало, в них совсем не было былого блеска.

– Никого нет? Я хотел увидеть ханым-эфенди! – спросил он.

Суад хотела было сказать: «Нет, но…» – но, видя, что он, казалось, не желает садиться и ни за что не сядет, договорила. Рассказывая, что ханым-эфенди уехала на свадьбу, она заметила, что он с трудом стоит на ногах, и в конце концов с горечью промолвила:

– Однако за доктором послали…

Неджиб изумленно, тихим голосом спросил:

– Доктор? Зачем он? В доме кто-то болен?

Казалось, ему и правда было любопытно. И Суад, с еще большей горечью от равнодушного и насмешливого тона, от этой чуждой, холодной манеры, сказала:

– Нет, для вас. Мне сказали, что вы больны!

Неджиб, уже собираясь уйти, лишь проворчал:

– Должно быть, это недоразумение. Напротив, со мной все в порядке!

Суад захотелось плакать:

– Как же нет! Ведь ваш цвет лица, ваши глаза явно показывают, что вы больны, вы всю ночь кашляли, взгляните только на эту погоду!

Она горела желанием высказаться, однако в нем была столь зловещая холодность, что Суад впала в отчаяние от невозможности заставить его почувствовать ее сердечную боль.

«Нет, прошлою ночью я ошиблась… Он не любит, не любит!..» – вновь, будто бы поверженная, она опустилась на место. Убежденная, что никакими мольбами она не удержит его здесь, с глазами, полными слез, с дрожащими руками, Суад вновь склонилась над шитьем. Неужели она отпустит его вот так? Она видела, что, если отпустит его без единого слова, все окончательно кончится, разрушится, и горела желанием все ему рассказать, умолять о прощении, а особенно спасти его. Но, как всегда, когда в душе ее бушевали ураганы и бури, она лишь дрожала, челюсти ее смыкались, она видела, что не сможет вымолвить ни слова, что он вновь уйдет мрачный и гневный.

Неджиб уже выходил с твердым намерением не говорить ничего, когда внезапно, словно захлебнувшись накатившим облаком гнева, обернулся:

– А если бы я и вправду заболел, что ж из того? Неужели вы полагаете, что жизнь эта есть нечто, заслуживающее столь великого внимания?

Он долго смотрел на Суад, молча занятую шитьем, и резким, злобным, горьким голосом изрек:

– Напротив! Я столь пресытился ею, столь пресытился, что жду не дождусь, когда она прекратится, пусть даже на миг раньше срока!.. Да, я так сильно ей пресытился…

«Отчего же, что случилось?» – хотела было спросить Суад, но не могла ничего выговорить. Она задыхалась. Готовая разрыдаться, она лишь горько посмотрела на него и простонала:

– Неджиб…

И, почувствовав, как слезы готовы хлынуть из глаз, вновь вперила взгляд в шитье.

В этом возгласе молодой женщины была такая глубокая скорбь, что Неджиб содрогнулся. Тогда он, огорченный, опечаленный, с горечью пожаловался:

– Да, Неджиб!.. Но знаете ли вы, сколько неправды в этой вашей жалобе… И если и есть кто-то, кому надлежит жаловаться, кричать, так это не вы, а я… Именно я должен кричать: «Ах, Суад!» Но я должен сказать не просто «О, Суад!», а «Ты убила меня, Суад, ты убила меня!». Ибо ты и вправду убила меня, Суад!.. Если бы ты знала, как я верил тебе, какой великой силой, какой жизнью была ты для меня…

Суад, казалось, задыхалась от рыданий, совершенно потрясенная огнем и слезами в голосе Неджиба. Она взглянула на него со словами:

– Но я клянусь, что…

Неджиб горько усмехнулся.

– О, ваши клятвы! – прервал он Суад. – Куча сказок!.. Все это мне известно… Вы будете жаловаться, что здесь не так свободно и спокойно, как на Босфоре, не так ли? Но разве я многого от вас требовал? Неделями я пресмыкался как пес, ради одного вашего взгляда, а вы жалели для меня даже улыбку, просто взгляд… Вот и все ваши клятвы!.. Было ли у вас сомнение в моем почтении и готовности на все? Увидели ли вы недостаток в моей преданности? Нет, не так ли? Одним словом, одним знаком убедите меня, скажите мне лишь: «Я все еще люблю, но боюсь…» – и я горел бы в огне месяцами ради вас, ждал бы в надежде и ожидании счастья.

Неджиб теперь говорил уже без дикой злобы, но с печалью и сожалением. Он стоял у печи и, глядя на то, как Суад все еще занята шитьем, продолжил дрожащим голосом:

– Однако вы совсем, совсем ничего не сделали!.. Одного вашего взгляда мне хватило бы на месяц, одна ваша улыбка дала бы силы жить без вас днями, но вы пожалели их и прогнали меня… Скажите, в чем была моя вина, что я вам сделал?

Он умолк, словно ожидая ответа, и, видя, что она все еще не отвечает, простонал:

– Ах, как только подумаю, как вы прогнали меня, как бежали от меня…

Неджиб вздохнул. Затем вновь печально, но с отчетливым гневом в голосе промолвил:

– И теперь вы жалеете меня, после того как убили, теперь вам жаль, да? Но я более не желаю, ничего не желаю от вас… Ибо я пресытился всем, жду, чтобы все поскорее кончилось, и я освободился бы. Понимаете, я хочу освободиться!

Суад, понимая, как ошиблась насчет Хаджер, страстно хотела, чтобы Неджиб простил ее. Он же, понимая, что огорчил ее, с еще большей тоской, словно говоря сам с собою, тихим голосом сказал:

– А ведь какие у меня были мечты! Какие прекрасные мечты были у меня. Я думал, что мы уедем, я верил, что вы поедете со мной… Какая безумная, смешная фантазия, не так ли? – Он горько усмехнулся. – Я не могу предложить вам жизнь во дворце. Но я думал, что все неважно, если люди любят друг друга… Я думал, любовь заставит обо всем позабыть… Я верил, что вы вправду любите меня!

Вдруг он увидел, как слезы катятся из глаз Суад на шитье, над которым она склонилась. С безмерной радостью он воскликнул:

– Ах, вы плачете! Значит, вы любите, значит, все еще любите? Все то было ложью, не так ли? Ах, если бы я мог увериться в этом единожды, Суад, если бы мог увериться вновь, клянусь, я нашел бы силы жить даже в разлуке с тобой!.. Ах, если бы ты знала, как я люблю тебя, Суад, если бы только знала!

Голос его замер. Суад, больше не в силах сдерживаться, закрыла лицо своим шитьем. Неджиб, услышав ее всхлипывания, изнеможденный от счастья, рухнул в кресло и в исступлении простер к ней руки, восклицая:

– О, эти слезы, эти слезы!.. Мне кажется, я оживаю!

Пораженный ее плачем, Неджиб сам готов был заплакать. Некоторое время он молча слушал ее рыдания. После долгих мучений и печалей это внезапное счастье вознесло всю его способность любить до степени отрешения от всего. Глядя на Суад, слыша, как она плачет о нем, Неджиб думал, что не может быть большего блаженства, чем умереть вот прямо здесь ради одного ее вздоха, и он, в самом деле, словно бы готовый так умереть, пребывал в исступленном, счастливом ожидании. Он долго смотрел на нее с восторгом, смешанным с крайней жалостью и желанием защитить ее, затем внезапно поднялся, подошел к креслу рядом с ней и хриплым голосом стал умолять:

– Ах, Суад, уедем, давай уедем! Забудем все, оставим все… Послушай, сейчас я осмеливаюсь сказать тебе, Суад, что до самой смерти, до последнего мгновения жизнь моя принадлежит тебе! Прими это, Суад! Послушай, со слезами на глазах я клянусь, что ты не можешь даже представить, как осчастливишь меня!

Оба они, счастливые, бессильные, под грузом всей серьезности этого предложения, нерешительно умолкли. Настал миг, когда взгляды их вспыхнули глубокою благодарностью и счастьем. Оба они увидели, насколько привязаны и благодарны они друг другу. Но вдруг в обоих возникло мрачное чувство. Мысль о Сюрейе, непроизвольно возникшая в одном, словно заразила и другого, и они взглянули друг на друга бледные, нерешительные. Молодая женщина завершила мысль, начатую во взорах, с бесконечною усталостью промолвив:

– Нет, Неджиб, нет! Мне кажется, мы не вправе требовать друг от друга столь многого… К тому же, даже если я забуду все, есть Сюрейя. Если бы ты знал, как я жалею его, Неджиб! Мне так невыносимо трудно сознательно причинить ему вред! Подумай, каким горьким, каким ужасным оскорблением это было бы для него, не так ли?

Ее печальные глаза, еще не высохшие от слез, казалось, ожидали ответа с глубокой теплотой. Неджиб видел в этом взгляде бесконечную грусть и нежность, сожаление и отрешение от всего, и то, что Суад, хотя бы на миг, принадлежала ему, то, что жизнь Сюрейи зависела от его воли и согласия, то, что он, Неджиб, был столь близок, искренен и имел власть над Суад, так вскружило ему голову, что он с благодарностью одобрил слова Суад. В этом своем счастье Неджиб был далек от тех горьких дум, что так долго угнетали и ранили его, и все же чувствовал, как неосуществима его мечта. Он видел низость, тяготившую душу его, в ее словах «что бы с ним ни было», и полагал, что Сюрейя не заслуживает этого, и проклинал себя даже за то, что думал, будто может не только принудить молодую женщину одной своей любовью, но и представить многие доказательства, чтобы убедить ее пренебречь мужем. Неджиб проклинал себя за эти мысли. И так как он погрузился в эти размышления, думы о последствиях своих поступков лишь с одной стороны внезапно изменили всю перспективу. Неджиб понял, что не может требовать от Суад такой большой жертвы, видя, сколь болезненную рану причинит это ей, и даже был подавлен серьезностью и смелостью своего предложения. И хотя он знал, что, промолчи он еще секунду, движение и очарование разрушатся, и секунда эта прошла в нерешительности и борьбе. Так что, когда молодая женщина с колебанием смотрела на него, он, увидев ее вновь столь слабой и сентиментальной, на миг сначала удивился, потом его захватили воспоминания, словно бы он проживал все их прошлое, и колебания его усиливались при мысли о будущем их любви, казавшейся ему теперь вечной проклятой карой.

Они столько испытали, столько страдали, столько всего прочувствовали, что в конце этих двух минут молчания, глядя друг на друга, они словно бы увидели в глазах друг друга те вещи, о которых думали, которых боялись порознь, и обоим любовь казалась не столько покорностью, сколько властным чудовищем, поскольку обладала собственною жизнью вне человеческой воли.

Суад смотрела на него, словно спрашивая: «Уверен ли ты, что не изменишься?» Она полагала, что, задай она этот вопрос, Неджиб и вправду затруднился бы с ответом. Молодая женщина была столь погружена в размышления, что, когда Неджиб поднял голову и с глубокой, бессильной жалостью промолвил: «Да, ты права!» – она забыла то, что сказала две минуты назад, и ощутила от этого слова лишь горечь оттого, что все кончено.

И Неджиб, едва произнеся эти слова, также почувствовал, как они, с мгновенной верой, ощутили, что принадлежат друг другу, и, пока он думал, что чувство это продолжится, увидел, как место его заняла горькая разлука. Понимая, какого счастья лишился, он со страстью простонал:

– О, люби меня, Суад, люби меня!

Он торопился, словно желал вновь обрести утраченное. Раскаяние уже заполняло его изнутри.

– Хотя бы пообещай мне, Суад! – говорил он. – Обещай, что будешь любить меня… Меня, лишь меня!.. Обещай, чтобы по крайней мере сердце твое принадлежало мне, никогда не забывай меня… Ах, скажи, Суад! Скажи, любила ли ты меня, любила ли?

Суад, впервые ощутившая столь близкую теплоту в самый бессильный и слабый миг своей жизни, исполненный любви, сожаления и тоски, совершенно сокрушалась, сгорая в этом огне, и, словно не находя слов достаточными, желая закричать, простерла руки, будто отдавая свою жизнь. В тот миг, когда он схватил их, Неджиб почувствовал, будто достиг награды за всю свою любовь, долгую и лишенную будущего.

Они дрожали, казалось, сейчас они пребывали в иной жизни, в иной вселенной. И этот долгий миг любви стал моментом, когда речи и души их соединились воедино, когда их вздохи, слезы, трепетание, смешались в одно целое. Он клялся, что любит лишь ее и будет любить всегда; она – что верой в это вытерпит любые муки.

– Только, если позволишь, раз в месяц, раз в год Неджиб будет приходить сюда, – говорил Неджиб. – Тогда один твой взгляд станет для меня жизнью, одна улыбка твоя придаст сил, не так ли?

Теперь, в период их жертвенности, когда рука об руку они забывали о самих себе, они были довольны и благодарны, словно мечтатели, не ведающие ни о чем и не видящие ничего вокруг себя, думая, будто всегда будут счастливы, испытывая одни и те же чувства. Затем возник вопрос о подарке на память.

– У меня есть кое-что, но сувенир этот жалок, и он был украден! – воскликнул Неджиб и достал единственную перчатку, обладание которой повергало его в исступление. – Я подарю ее вам…

Он носил ее у сердца так долго, что она почти что слилась с его сердцем.

– Но вы мне… – продолжил Неджиб. Тогда молодая женщина извлекла что-то из-за пазухи. То была вторая перчатка из той же пары, она хранила ее с тех самых пор. Неджиб, увидев это, так обрадовался, что, схватив и перчатку, и руку, ее державшую, прижал к своим губам. И впервые его губы коснулись ее губ. Сперва, коснувшись губами ее руки, он чувствовал, как возмущена ее честь. Но она трепетала так сильно, а Неджиб был так настойчив, что в конце концов она совершенно утратила силу сопротивления.

В эти минуты они забыли обо всем на свете, и бой часов стал для них горьким предостережением. Молодая женщина, утомленная тем, что руки ее были в его руках, и Неджиб, который не понимал, что станет делать, если он отпустит ее руки, полный тоски и не знающий, что их ждет в будущем, – уже сейчас, вынужденные расстаться со своим счастьем, готовы были разрыдаться. Однако им надлежало расстаться. Тогда Неджиб, горячо умоляя, испросил у Суад еще одну милость. Он говорил об этом со страхом, с дрожью, с видом невинного дитя, умоляющего мать. Он желал поцеловать ее глаза, в первый и последний раз.

– Раз уж мы расстаемся… – сказал он. Неджиб так любил их, собственно их и любил, в жизни его эти глаза дали ему столько счастья и столько обещаний счастья, что сейчас расставаться вот так было невыносимо трудно. Когда он поцеловал глаза Суад, что трепетно сомкнулись с легким колебанием и застенчивостью, расстаться с ними, с ее существом, отпустить эти руки и уйти, пробудиться от этого сна и бесконечного блаженства, показалось ему таким жестоким, таким мучительным. Его объяло пламя, словно от жгучей раны, полной яда.

Неджиб уходил, и обоим их будущая жизнь представлялась мраком, не стоящим жизни, стонущей, пустой, бесплодной пустыней. Горюющие о крушении своих жизней, принесенных в жертву напрасно, оба хотели кричать друг другу об этой разлуке, что была результатом их минутного безрассудства, но для этого у них не было сил.

После разлуки оба, оставшись одни, были измождены и ранены, словно бы несли невероятно тяжкую ношу и упали, но, не в силах подняться, хотели умереть. Казалось, они были обагрены кровью. Наконец, наконец все кончилось, и кончилось лишь по их собственной вине.

Неджиб шел по улице шатаясь, ступая по грязи. Он шел под дождем, не замечая ничего, вспоминая другой дождливый день, и сердце его было столь неутешно, что он ощутил всю горечь степени своей жертвы. Ах, что в жизни стоило таких жертв и какова была награда? Что давала нам жизнь, честь за принесение в жертву такой любви, что давала, кроме ленивого покоя? И, идя с кровожадной ненавистью к жизни, ко всей устоявшейся благопристойности, он не видел дороги от слез в своих глазах, он желал рухнуть в эту грязь.

– Экипаж, эфенди! – крикнули ему. Он вскочил в экипаж. И, ощущая в руке тепло перчатки, поднес ее к своим губам. Тогда он вспомнил ее руки, и слезы хлынули из его глаз.

– Ах, ушла, ушла!.. И ушла из-за меня одного! – стонал он. Склонив голову на край коляски, он долго и безутешно рыдал. Теперь он не находил в жизни ничего, что могло бы заменить любовь. То было высшее, наилучшее из чувств и желаний человеческих, и перед ним надлежало лишь безмолвствовать и склоняться. Любовь была тем великим чувством, которое все в мире подчиняло себе. Перед ним все остальное казалось искусственным, однобоким, относительным. Это были не просто пустые вещи, а дикое, неестественное, насилие над природой. Каким бы невыносимым ни был огонь любви, страдания и муки его лишь усиливали вкус счастья, даже пытка становилась блаженством. Огонь, несмотря на невыносимость ран и ожогов, которые он оставлял, несмотря на страх и ужас, которые он вселял, обжигал так, что человеку невозможно было вынести эти страдания, и он стенал: «Вот она, любовь! Ах, лишь любовь, лишь поэтический сон и волнение, что влюбленные, забыв обо всем, видят светлым и украшенным, есть лишь это, только оно…»

Даже будь это наказанием, предательством всего мира, те, кто не ведал его, не изведал этого мгновения, должны были бы кричать: «Мы не испытали этого!» Все, кроме любви, было суетно, все ничтожно, все напрасно. Без нее не было бы ничего, совершенно ничего, и, кроме нее, не было бы даже лживого, ложного. Любовь всегда царствовала, во всем, побеждая в любом положении дел.

«Ах, как хорошо, что любовь вновь побеждает, побеждает везде и всегда. Те, кто перед ней бессилен, всегда сокрушаются, терпят унижение!» – горестно твердил про себя Неджиб. И пока экипаж вез его по улицам, он, сгорая изнутри, стенал: «Ах, Суад, мы совершили только одно безумство, другие бы так не поступили».

Неджиб подумал о Суад. Чем же она была занята сейчас?

Суад плакала дома. Там, над своим шитьем, в полном одиночестве, она плакала, чувствуя себя брошенной. Поскольку Суад была благочестивее Неджиба, то намного болезненнее восприняла их разлуку. Она словно пробудилась от лихорадочного сна, но оказалась настолько потрясена этим пробуждением, что более не любила свою жизнь и, скорбя о невозможности воскрешения своего счастья, как сна, с грустью твердила:

«Я хотя бы была счастлива, хотя бы мы любили друг друга всерьез, и любили так, как только можно желать в жизни!»

Но вера эта была ущербна, и она была повержена. Суад полагала, что, если бы любовь ее была пламенной и обжигающей, если бы она принесла себя в жертву, то была бы счастливее, даже именно тогда и была бы счастлива. Она была так потрясена и смущена, что сейчас даже не ощущала горечи от того, что жертвует Сюрейей. Жизнь казалась ей столь бесцветной, что она тосковала по секундам любви, опаляющей и испепеляющей, которую принесла в жертву долгой, спокойной жизни, и после того, как ощутила эти секунды, принести эту любовь в жертву пустым мечтам показалось ей непоправимой ошибкой. И она плакала оттого, что принесла свое счастье в жертву безволию. Теперь все будущие заботы казались ей бессмысленными.

– Неужели не было возможности хотя бы умереть вместе, неужели не было возможности умереть ради него? – вопрошала Суад. Даже если бы она не умерла, а страдала, разве несколько секунд такой любви не лучше целой жизни в тысячу, в сто тысяч раз?

И Суад плакала. Много часов она плакала, уткнувшись лицом в подушки…

В темноте раздался раздирающий душу вопль, затем беготня, шум, крики. Все это становилось громче, усиливалось и распространялось вокруг. Встревоженная, обезумевшая толпа, сбегавшаяся со всех сторон, гудела, наваливаясь, как бурный поток реки, бежала, кричала, и среди всех этих звуков нарастал рокот, что поглощал все: в нем терялись и вопли, и возгласы. То был гул трескающихся, разбивающихся стекол, яростных, гневных криков, доносившихся из разных частей здания, словно бы задыхающихся, и дыма, где-то черного, где-то белого, а где-то багрового. Настал миг, когда все кругом полностью охватил огонь. Рокот, треск, гром… Пламя обволокло округу. Везде был огонь, вопли, возгласы, крики, поднимавшиеся со всех углов, смешались, казалось, наступил конец света…

Они были внутри, но ошеломленные волнением первоначальной тревоги, в безумии выскочили на улицу. В зимней ночи, которую только заволокли клубы дыма, лишь в одной части дома, которую отблески огня еще плохо освещали, они искали друг друга. Часть стекол лопнула, из некоторых окон валил дым, из нескольких виднелся огонь, часть селямлика [39] уже была в огне. Среди мечущихся, кричащих призраков в зловещем освещении сада одна женщина раздирающим душу голосом звала:

– Сюрейя! Сюрейя!

То была ханым-эфенди. Она же увела бей-эфенди в сторону и сейчас металась в поисках Сюрейи и Суад. Когда она наконец нашла сына, то громко охнула:

– Суад! Где же Суад?

Сюрейя, словно безумец, ничего не слышал и не видел. Казалось, он не понимал, что происходило вокруг.

– Мы были вместе, и мы уже выходили!.. Я… я не знаю! – простонал он в ответ и затем, обезумев, стал метаться туда-сюда и звать: – Суад! Суад!

– Суад! Суад! – продолжал звать Сюрейя, все в саду слышали его беспомощные, полные горечи крики, но ответа не было. Затем послышался приглушенный голос:

– Суад? Ее нет здесь? Почему?

То был голос Неджиба. Они столкнулись с Сюрейей, осипшими голосами что-то кричали друг другу, пытаясь что-то узнать. Пожилая женщина умоляла:

– Но, ради Аллаха, не стойте, бегите, найдите бедняжку Суад!

Кто-то из людей вокруг сказал: «Неужели она осталась внутри?»

Тогда все увидели, как Неджиб и Сюрейя бросились к двери. Огонь еще не охватил лестницу внизу, лишь дым и жар душили и угнетали их. Крича, они взбежали вверх по лестнице. Коридор, ведущий в селямлик, был охвачен огнем, гостиная гаремлика[40] клокотала густым дымом, комната Сюрейи в углу уже исчезла в дыму.

Тогда Сюрейя, не осмеливаясь войти внутрь, громко позвал:

– Суад! Суад!

Неджиб уже достиг двери. Они задыхались от ужасного жара.

– Суад! – вскричал Неджиб, и обоим почудилось, будто они слышат стон. Но звук этот был заглушен ужасным треском. В дыму, что наступал, словно пламя, вырывающееся из печи, жгучем, плавящем все вокруг, они на мгновение замешкались, но затем Сюрейя увидел, как Неджиб с ужасным криком ринулся внутрь.

– Неджиб! – Сюрейя хотел броситься за ним, но, увидев, как со страшным треском рухнул потолок и дверь комнаты исчезла в огне, в отчаянии отвернулся…

Тарабья – район в европейской части Стамбула.

Речь о филлоксере виноградной. Это мелкое насекомое, которое обитает на виноградной лозе и повреждает корни или листья в зависимости от вида винограда. Завезена в Европу в 60-х годах XIX века с американскими сортами винограда.

Ялы – особняки на берегу Босфора, у самой воды.

Бей-эфенди и ханым-эфенди – уважительное обращение к старшим в доме, здесь – к родителям Сюрейи.

Бей – форма обращения к мужчине в Турции.

Безик – интеллектуальная карточная игра. Существуют варианты игры для двоих, троих и четверых игроков. Однако основная разновидность игры – безик вдвоем.

Остров (Ада) – так турки называют остров Бююкада, один из Принцевых островов в Мраморном море. Для жителей Стамбула Острова всегда были местом для прогулок и летнего времяпрепровождения.

Хейбели (ада) и Бургаз (ада) – острова, которые тоже являются частью Принцевых островов.

Энтари – традиционное турецкое длинное платье. Энтари носили как женщины (х-образный силуэт, с вышивкой), так и мужчины (длинная, до пола рубашка).

Ханым-эфенди – вежливое обращение к женщинам в Османской империи. Так и дети могли обращаться к родителям: ханым-эфенди – к матери и бей-эфенди – к отцу.

Эмирган – район в европейской части Стамбула.

Бейкоз – район в азиатской части Стамбула.

Йеникей и Йенимахалле – районы в европейской части Стамбула.

Машаллах – фраза, с помощью которой турки выражают позитивное удивление чему-то и нежелание, чтобы этот предмет или явление подверглись сглазу.

Йенге – так в Турции называют и обращаются к женщинам, которые пришли в семью мужчины. Например, жена брата/дяди/кузена.

Лавка Бейкера – магазин на проспекте Истикляль, в котором продавалось все: от галантереи до мебели.

Бююкада, или Большой остров – один из Принцевых островов в Мраморном море недалеко от Стамбула.

Небольшой мыс в современном районе Сарыер на европейском берегу Стамбула.

Мода – район в азиатской части Стамбула.

«Ла Гран Виа» – испанская оперетта, написанная композитором Федериком Чуэка в 1886 году.

Токат – небольшая река в районе Бейкоз.

«Сельская честь» – одноактная опера Пьетро Масканьи, созданная в 1890 году по новелле Дж. Верги «Сельская честь».

Уд и канун – традиционные турецкие струнные щипковые музыкальные инструменты.

Дуэт из увертюры «Рюи Блаз», написанной по мотивам драмы Виктора Гюго.

Сузинак – разновидность турецкой классической музыки. Сузинак впервые начал использоваться во времена правления султана Селима III (1789–1807).

Ушшак – одна из основных разновидностей турецкой классической музыки.

«Разгорелся огонь у меня внутри, ах!» и «Все, что имел, я отдал за тебя» – примеры произведений классической турецкой музыки.

«Конкордия» – кафешантан, открытый в 1871 году на проспекте Истикляль. Позже заведение превратилось в оперетту, затем – в театр. Сейчас на месте «Конкордии» находится церковь св. Антуана.

Румелия – регион на северо-западе Турции. Турецкое название – Фракия.

Лодос – юго-западный ветер, который способен менять течение на Босфоре и образовывать водовороты.

Меджидие – серебряная монета в двадцать курушей.

Ребаб, или рабаб – одно- или двухструнный смычковый (иногда щипковый) инструмент арабского происхождения, с почти круглым корпусом. Играют обычно смычком, держа ребаб на коленях.

«Саммер Палас» – один из самых роскошных отелей Стамбула конца XIX – начала ХХ века. Располагался на набережной района Тарабья.

Дирхем – единица веса в Османской империи, равная 3,207 г. То есть луфарь выходил примерно на 950 г.

Пара – название разменной денежной единицы Османской империи, равной одной сороковой части куруша.

Пешрев – инструментальная форма в османской музыке. Так называется первое музыкальное произведение, исполняемое во время группового выступления, называемого фасыл.

Канто – исполняемые женщинами партии в театрах импровизации, которые были популярны в Турции в начале ХХ века.

Речь об отеле «Токатлыян». Отель открылся в 1897 году на проспекте Истикляль и был одним из самых роскошных отелей Стамбула того времени. Просуществовал под этим названием до 1950-х годов.

Селямлик – в османских дома мужская часть дома, где обычно хозяева принимали гостей.

Гаремлик – в османских домах женская часть, личные покои хозяев дома.