Исследование видного русского и советского историка д. и. н. профессора, члена-корреспондента АН СССР А. И. Яковлева (1878–1951) посвящено предпринятым в 1638 г. масштабным работам по восстановлению и перестройке знаменитой Большой засечной черты – оборонительной системы южных рубежей Московского государства, защищавшей его от нескончаемых набегов крымских татар и ногайцев, буквально терроризировавших население, грабивших, убивавших, угонявших в рабство русских людей. Созданная еще при Иване Грозном, после Смутного времени она пришла в негодность, но необходимость в ней была в те годы очень велика. Вышедший еще в 1916 г. труд по-прежнему актуален и впервые выходит в современной орфографии.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
v 1.0 – создание файла – Haliz
© Ермаков С., подготовка текста, предисловие, 2025
© ООО «Издательство «Вече», 2025
Алексей Иванович Яковлев родился 18(30) декабря 1878 г. в Симбирске в семье известного просветителя И. Я. Яковлева – писателя, переводчика, фольклориста, создателя современного чувашского алфавита, букваря, учебников чувашского и русского языков, книг для чтения для чувашей, а по совместительству, кстати, друга семьи Ульяновых. В 1900 г. А. И. Яковлев окончил историко-филологический факультет Московского университета (1900), был учеником В. О. Ключевского. Получил медаль за сочинение «Вопрос о крепостных крестьянах в “Комиссии по составлению нового уложения”, и с тех пор тема зависимых людей на протяжении многих лет стала одной из основных в его научных изысканиях. Будучи оставлен для подготовки к получению профессорского звания, в 1906 г. стал приват-доцентом, работал помощником библиотекаря Румянцевского музея, а в 1916 г. появилась его магистерская диссертация, посвященной восстановлению Большой засечной черты Московского государства XVII в.
Уже в следующем, 1917-м, году А. И. Яковлев защитил докторскую диссертацию под названием «Приказ сбора ратных людей», став после этого сверхштатным экстраординарным, а с 1918 г. – ординарным профессором по кафедре русской истории историко-филологического факультета Московского университета.
В 1920 г. отец позвал Алексея Ивановича в Симбирск для помощи в организации национального образования в Чувашии. Здесь он работал в должности профессора истории и заведующего учебной частью в институте народного образования (ЧувИНО). Осенью 1921 года занял пост ректора Симбирского практического института народного образования.
Годом позже отец и сын Яковлевы вернулись в Москву. Здесь А. И. Яковлев стал преподавать на Высших литературных курсах университета и продолжил заниматься активной научной работой. В 1922–1930 гг. работал в Институте истории Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН), профессором этнологического факультета Московского университета, заведующим учебной частью и директором библиотеки ВСНХ СССР. В 1929 г. был избран членом-корреспондентом отделения гуманитарных наук АН СССР. Увы, ученого не миновала начавшаяся волна репрессий. В августе следующего года он был арестован как участник «заговора академиков» вместе С. Ф. Платоновым, Е. В. Тарле и пр., осуждён по «академическому делу» и отправлен в Минусинск – в ссылку, где работал помощником библиотекаря Мартьяновского музея. В 1933 г. судимость была снята и А. И. Яковлев вернулся в Москву, несколько работал заведующим Бюро транскрипции географических названий при Картографическом тресте Наркомтяжпрома. Вскоре он вернулся к научной и преподавательской деятельности. В сфере научных интересов А. И. Яковлева по-прежнему оставалась социально-экономическая, военно-политическая история и общественная мысль России XVII в. В 1943 г. исследование о холопстве «Холопство и холопы в Московском государстве XVII в. по архивным документам холопьего и посольского приказов, оружейной палаты и разряда» было отмечено Государственной премией СССР. С того же года вплоть до ухода из жизни 30 июля 1951 г. был профессором кафедры истории СССР исторического факультета МГУ. В настоящее время мнение А. И. Яковлева об истоках института российского холопства считается небесспорным. Историк полагал, что искать их следует в рабовладении, в княжеской челяди, которая, по его мнению, формировалась из обращенных в рабство иноплеменников. Действительно, едва ли не основным источником денег в Древней Руси была работорговля, а впоследствии на смену рабовладельцам приходят князья-хозяева, которые сажают на землю зависимых людей. Но сам А. И. Яковлев отмечал, что история Руси не знает собственно рабовладельческого периода.
Впрочем, исследование о Засечной черте посвящено другим вопросам нашего прошлого. К ним и следует перейти.
Можно сказать, что Большая засечная черта стала прообразом будущей государственной границы, а охранявшие ее силы – первой более или менее регулярной пограничной службой.
Так называли систему укреплений из деревянных засек, известную на Руси с X–XI вв., но подлинную масштабность она приобретает лишь во время правления Василия III и Ивана IV Грозного, когда и ее и начинают называть Большой. От брянских лесов и до Переяславля-Рязанского параллельно реке Оке протянулся оборонительный рубеж, образованный специально созданными лесными завалами, деревянными крепостями, валами, рвами, частоколами, надолбами (которые тогда называли надолобами). Была создана специальная засечная стража – особое земское ополчение. Строительство было закончено в 1566 году. Задачей Засечной черты была оборона от набегов крымских татар и ногайских орд. Однако пришло Смутное время, и Засечная черта пришла в запустение, почти полностью разрушившись до половины укреплений. В 1638 году началась масштабная реконструкция оборонительной линии общей протяженностью свыше 1000 километров. Ее ход, возникавшие проблемы и результаты работ и описывает в своем исследовании Александр Иванович Яковлев на основании огромного количества исторических документов.
Обо всем этом можно прочитать в его книге, которая и сегодня считается классической. Познакомиться с нею будет интересно не только жителям тех регионов, где когда-то стояли засеки, но и многим другим читателям, которые интересуются историей России и процессом становления единого государства после невзгод Смутного времени.
Особенно хочется обратить внимание, что в настоящее время в некоторых городах, которые входили в Засечную черту, ведутся работы по реконструкции ее укреплений, часть лесов признана охраняемыми территориями, поднимается и вопрос о том, чтобы признать сохранившиеся фрагменты Засечной памятниками истории. Иначе говоря, интерес к Засечной черте возрастает, что не может не радовать.
Защитный пояс засек, прикрывавший подступы к центру Московского государства с юго-востока, юга и юго-запада, был давно известен русской исторической литературе, но доселе не было чисто исторического обзора Засечной черты и изображения порядков ее охраны и поддержания. Несколько десятков изданных документов (преимущественно в А. М. Г.), относящихся к разным моментам истории черты и к разным ее участкам, не давали возможности составить о ней законченное представление.
Изучение некоторых финансовых операций московского правительства конца 1630-х годов навело автора настоящего труда на обильный архивный материал, относящийся к очень важному в истории Засечной черты моменту – лету 1638 г., когда были предприняты обширные работы по восстановлению ее укреплений. В составе документов московского Архива министерства юстиции сохранилась переписка за 146 (1639) год между Разрядом, находившимся на Туле кн. И. П. Черкасским и засечными и городовыми воеводами по вопросам, связанными с реставрацией черты. Свойства материала исключали возможность его частичной обработки и требовали полноты и законченности обзора. Перед этим материалом наблюдатель чувствовал себя как перед разорванными кусками большой и сложной картины, понять которую в целом можно было, только подобрав и соединив прихотливо разорванные, разбросанные и перепутанные части ее. Но зато сосредоточенность материала, относящегося в огромном большинстве своем именно к лету 1638 г., делала задачу такого целостного изучения особенно привлекательной: по удачному выражению одного историка, исследователь, изучающий подобный материал, как бы занимает возвышенное положение, с которого ему сразу открывается вся обозреваемая местность. Ценным дополнением к указанному материалу переписки о работах 1638 г. послужили отмеченные В. Н. Сторожевым в печати писцовые книги № 380, 390, 415, 416 и др.
Изучая документы, относящиеся к истории Засечной черты, автор старался выяснить ее историческое значение, ее топографию и организацию, повинности населения по охране и восстановлению ее укреплений, физиономию и значение отдельных пролетов-звеньев черты, характер работ, производимых на ней. Сквозь воеводские отклики о ходе сбора посохи и о ходе работ на черте нередко можно было увидать жилых людей с их особенностями. Реставрация черты в 1638 г. была одним из грандиозных образцов старинного городового дела, древней посохи, как, вероятно, она отправлялась на Руси много столетии подряд. По примеру работ 1638 г. можно вообще судить о воспитывающем и централизующем значении этой повинности, периодически поглощавшей в районе черты силы населения почти двух десятков соседних с ней уездов и посадов, а через параллельный (в 1638 г.) сбор Приказа сбора ратных людей для той же цели, отражавшейся на судьбах даже таких далеких от черты углов, как Чаронда или Пустозерск. Восстановление черты силами и средствами всего государства было осязательным выражением той круговой ответственности, которой связывала Москва в деле государственного строительства население своих противоположных окраин.
Первая из прилагаемых карт изображает направление черты и ее обычное деление на отдельные засеки. Ширина заштрихованного пространства, конечно, отнюдь не обозначает ширины самой черты, ее лесов и ее сооружений. Вторая карта является оправдательным документом для первой: направление черты устанавливалось по селениям, нанесенным на эту вторую карту; па полноту, даже по тексту книги, эта карта не претендует: многих селений, упомянутых в наследовании, совсем не удалось отыскать на картах нашего времени; транскрипция названий везде взята с современных карт, и многие названия внесены лишь по приблизительному созвучию с названиями, встречающимися в памятниках XVII в. Везде, где не оговорено, речь идет о версте того времени, равной двум современным. Где было можно, даты переведены на наше летосчисление, но не всегда это удавалось. Кроме оговоренных случаев, все документы взяты из Московского архива министерства юстиции.
Автор приносит сердечную благодарность Императорскому археологическому обществу и дорогому Сергею Федоровичу Платонову за включение его работы в серию изданий Общества.
Киевская Русь, воспевшая свои степные богатырские заставы, – мимо них «пехотою никто не прохаживал, серый зверь не прорыскивал, птица черный ворон не пролетывал», – не справилась, однако, с задачами борьбы, которую она не одно столетие вела на своем восточном и юго-восточном фронтах. Борьба с погаными, неожиданно появлявшимися из глубины степного пространства, окончилась неудачей, и ее печальный исход был одной из причин запустения Поднепровья в XI–XII вв. Главное внимание населения, жившего на Днепре в те века, было устремлено не на восток, а на юг и на север. Движение из Киева в степь на восток имело фланговый характер и не являлось самостоятельной целью княжеской политики, а народная колонизация, без сомнения, притягиваемая к этому району с древнейших времен, как бы приглашаемая в глубину степи изгибами средних течений Донца и Дона, не превратилась в сильный колонизационный поток, который мог бы увлечь за собой дружину и князей. Борьба Киевской Руси со степными врагами имела характер отрывистых ударов, не всегда сопровождавшихся даже временным успехом: не имея под собой базиса народной колонизации, княжеская политика со всеми своими возвышенными приглашениями к дружному совместному действию и при всей приподнятости настроения отдельных лиц, так мастерски и горячо выраженного, например, в «Слове о полку Игореве», не смогла оборонить киевских берегов степного океана. Борьба со степным врагом не могла опираться на одну личную удаль и предприимчивость витязей. Она требовала прозаической, но устойчивой работы крестьянина-колониста, того ратая, за которым тщетно спешил со своей дружиной Вольга. В известном вплетенном в Ипатьевскую летопись под 1201 годом рассказе о пленном половецком князе слышится восхищение жителя Киевской Руси степью, но стихия эта была чуждой для него; он чувствовал себя жутко и неуверенно, как только, по выражению неоднократного припева «Слова», русская земля скрывалась из его глаз за холмами.
Жидкие, разрозненные элементы славянской колонизации держались в степи и на нижних течениях Донца, Дона, даже Волги, вероятно, с давних времен, но широкое колонизационное движение на восток было не по плечу днепровскому населению в XI–XII вв. Почувствовав себя небезопасно в Поднепровье, слишком открытом со стороны степи, его ратай с географической прозорливостью первобытного человека пошел к решению задачи обходным путем: закрываясь от степи лесным заслоном, впоследствии послужившим на пользу и Московскому государству, он направился на Верхнюю и Среднюю Оку, чтобы уже оттуда спуститься на юг в долготном направлении. Захватив область речных верховьев, в своем стремлении на юг он имел в речных потоках опору, а не препятствие, как при широтном движении со стороны Днепра. Но этот круговой путь «захождения левым плечом» потребовал вековой работы нескольких поколений.
Авангардом широкого народного движения на восток были поселения вятичей, которых знает на Оке Начальная летопись. Опираясь на речную ось Оки и расселяясь по Зуше и Упе, вятичи врезались в редкие поселения финских племен, прижимая их к лесным массивам и загоняя в глубину лесов. Славянское движение разбило и разъединило финские поселения: часть финнов оказалась севернее, а часть – южнее славянских поселений; по Цне, Паре, Проне, Ранове, Хунте, верхнему течению Дона, Мокше, Выше и Ваду поселения той и другой народности переплетались. Вятичи и проторили дорогу для более широкой позднейшей колонизации[1].
Оторванные от культурных очагов X–XI вв. поселения вятичей были захолустьем тогдашней Руси и вызывали у жителя днепровского города пренебрежительное отношение, отразившееся в известной высокомерной характеристике Начальной летописи. Господами степи вятичи, во всяком случае, не были: в ІХ – Х вв. хозяевами ее были хазары, поселения которых поднимались на север до пределов Тульской и Рязанской губерний. Падение Хазарского царства не облегчило, а, скорее, затруднило ход славянской колонизации степи: кочевья сменивших хазар половцев доходили до Русского поля и до Прони.
К началу XII в. верхнее и среднее течения Оки разбились на две политические группы, на княжество Черниговское (по Верхней Оке, Десне, Жиздре, Болве, Буше, Упе, Красивой Мече, Верхнему Дону) и оторвавшееся от него княжество Муромо-Рязанское. Главная задача наступления на степь выпадает на долю Рязани, но долгое время рязанские поселения не идут дальше Ряжского волока и устья Цны – до Лесного и Полного Воронежей в XII в. спускались только редкие поселения рязанских колонистов. В XII в. становится заметен ряд новых оборонительных пунктов, выдвинутых в степь Черниговом и Рязанью: Мценск, Тула, Колтеск, Елец, Осетр на р. Осетре, Лобыньск, Тешилов, Нериньск, Ростиславль.
Большого политического успеха Рязань, однако, никогда не имела: соперничество с северными соседями, князьями Суздальскими, и внутренние усобицы нередко превращают рязанских князей в подручников великих князей Владимирских. Татарское нашествие надолго сокрушило силы Рязанского княжества, а владычество татар в степях сделало излишними какие-либо серьезные оборонительные меры на степной окраине. Возможно, что татарское владычество даже усилило колонизацию степей русским населением.
К концу XIV в. Рязанское княжество становится главной ареной борьбы с татарами, и перед Рязанью поднимается вопрос о принятии оборонительных мер против возможных набегов с юга. Рязанские сторожевые посты мы встречаем по Хопру, Вороне, Воронежу и Савале. Между редкими поселениями рязанцев, кончавшимися около устья Воронежа, и татарскими кочевьями, начинавшимися за Медведицей, лежала пустынная полоса, характеризованная в рассказе о путешествии митрополита Пимена[2]. В половине XV в. становится заметной и группа сторожевого люда, казаков, которыми в Рязани пользуются для охраны украины[3].
Наступательная и оборонительная работа рязанских князей против степи не могла быть особенно энергичной и потому, что с XIV в. Рязани приходится считаться, кроме опасности с юга, еще и с опасностью с запада, со стороны Литвы. В начале XV в. Литва овладела пространством до Любутска на Оке и Мценска на Буше, а около 1430 г. рязанский князь Иван Федорович вынужден был и на дальнейшие уступки.
Влияние Литвы распространялось на Тулу, Берестей, Ретань с Паши, Дорожен, Заколотень Гордеевский: рязанский князь заключил с Витовтом мир, «вынемши» их из своих владений[4]. К этому прибавилось еще и открывшееся с XIV в. наступление на Рязань с тылу великих князей Московских. Первой задачей Москвы было обеспечить себе прямое сообщение с донской пристанью Дубком через Безпуцкий стан, Венев, Епифань и Куликово поле. По договору 1483 г. «рубеж шел от Оки с усть Смедвы вверх по Смедве до усть Песоченки, а Песоченкою до верховья Песоченского, а от верховья Песоченки через лес прямо к Осетру к усть Кудесне, а Кудесною вверх до верховья, а от верховья Кудесны прямо к верх-Табалом, а по Табалом на низ в Дон»[5]. К середине XV в. Москва охватывает Рязанское княжество с запада, севера и востока, распоряжаясь Верхней Окой, Мещерским Городцом, Кадомом и Нижним Новгородом, а к XVI в. вбирает уже всю территорию Рязанского княжества, наследуя в полном объеме его колонизационные и оборонительные задачи.
С начала XVI в. после обострения отношений с Крымом эти наступательные и оборонительные задачи приобретают особенно беспокойный характер. Жестокий урок набега 1521 года должен был заставить заняться делом обороны серьезно. Москве приходится вести борьбу на два фронта – юго-восточный, ногайский, и южный, крымский. Опаснее и труднее для обороны был крымский фронт. Здесь Москва должна была стоять на страже нескольких степных путей, заграждая шляхи Муравский, Изюмский, Кальмиусский и Бакаев, тогда как в юго-восточном направлении приходилось охранять только один путь – Ногайский.
В XV в. татары сделали несколько запоздалых усилий выдвинуть к северу свои собственные колонизационные пункты (около Киева, на Дону, около Белева)[6], подобно тому, как раньше они пытались держаться за Одоев и Тулу. Но эти попытки, несмотря на временный успех битвы под Белевом, были ничтожны по своему значению сравнительно с русской колонизацией, спускавшейся с севера. Узоры своей оборонительной и наступательной политики Москва вышивала на прочной канве успехов народного колонизационного движения, но долго, до самого конца XVI в., оборона южной московской границы упорно цепляется за течения Оки и Угры. В Серпухове, Кашире, Касимове московское правительство поселяет служилых татарских царевичей. Однако, частично едва ли не с XV в., намечается и другая передовая линия борьбы, идущая почти параллельно Оке, линия Рязани – Тулы – Одоева – Белева, определившаяся в своем направлении тремя историческими битвами – на Воже, на Непрядве и у Белева. Система обороны – наступления Москвы на степь имела довольно сложный характер в зависимости от тех наличных средств, которыми располагало московское правительство. Она слагалась: 1) из сторожевой казачьей службы, 2) поселений служилого люда, 3) укрепленных фортов, выдвинутых в степь, и 4) Засечной черты и течения Оки в арьергарде.
В этой системе всего интереснее организация сторожевой службы, окончательно сложившаяся с удивительной простотой в третьей четверти XVI в.[7] Чтобы понять условия ее образования, надо заглянуть в обширный мир казачьих поселений, раскинувшийся в степях еще в XVI в. С 40-х годов XVI в. значительные казачьи силы становятся заметны по Дону, Волге и Яику. В конце века правительство делает не совсем удачные попытки взять казаков в руки и использовать их как военную силу. Ими пользуются и частные лица, например, кн. И. Ф. Мстиславский; Строгановы организуют из казаков целую экспедицию для похода на Сибирь. Пытаясь установить связи с казаками, ютившимися в устьях Дона, правительство царя Бориса выдвигает в степь значительную крепость – Царев-Борисов[8]. Попытка Бориса взять казаков в руки покрепче обошлась ему дорого. Донские казаки принимают видное участие в ходе Смуты, высылая на помощь первому самозванцу значительные силы, достигающие 10 тысяч человек[9]. Без их участия не обходится ни один крупный эпизод и в дальнейшем развитии Смуты.
Правительство царя Михаила повело по отношению к казакам осторожную политику. Значительная их часть успела осесть в южных уездах – по сметному списку 1631 г. встречаем казаков в Серпухове, Лихвине, Невле, Брянске, Кашире, Воронеже, Путивле, Рыльске, Ельце, Ливнах, Валуйке и других городах[10]. Правительство постепенно уравнивает их со своими уездными служилыми людьми: обеляет их дворы, верстает их землей, платит им жалованье из чети, наконец, превращает их в городовых детей боярских. Однако, основная масса казачества была по-прежнему сосредоточена на далеком юге и по-прежнему требовала со стороны московского правительства большой осторожности.
Трудно остановиться на какой-нибудь определенной цифре, обозначающей количество казачьего населения в степях в XVII в. Расспрашивавшие казаков на Казенном дворе в октябре 1640 г. боярин Ф. И. Шереметев и думный дьяк Ф. Лихачев узнали, что «у них (казаков) прямого ведома и письма людем не живет, приходят и отходят повольно, а по смете де ныне в Азове всяких людей тысеч с пять, а коли де бывает у них на весну приход прибыльным людем, и у них де в те поры бывает всяких людей и до десяти тысеч и больши». Котошихин насчитывал донских казаков даже до 20 тысяч[11]. Во всяком случае, численность донских казаков во времена царя Михаила определялась многими тысячами, если не десятками тысяч.
Московскому правительству надо было очень остерегаться, дабы не опрокинуть на себя привычную к оружию казачью массу, как это случилось в 1604–1605 гг. Казаки чувствовали себя независимо и не особенно стеснялись с представителями московской приказной администрации. Так, в 1625 г. войсковые гонцы, посланные в Москву, отказались удовлетворить законную любознательность валуйского воеводы кн. Гр. Волконского, увещевавшего гонцов познакомить его с содержанием войсковых грамот хотя бы на словах, обещая за это дать им подводы и корм до Москвы. На гонцов эти увещания не подействовали, и своих «великих вестей» они воеводе не объявили[12]. В августе 1638 г. войсковые посланные не позволили распечатать своих грамот самому главнокомандующему тульской армией кн. И. Б. Черкасскому[13]. Возвратившийся с Дона в 1649 г. воевода Андрей Лазарев доносил, что, злобясь на него за нехождение в казачий круг и за выговаривание во всяких неправдах, казаки совсем не пожелали явиться к его шатру для выслушивания милостивых слов от имени государя, не приняли от него государевой грамоты и казны, подговорили сопровождавших воеводу холопей ограбить его, насильно привели его в казачий круг, обвиняя в «великом государьственном деле и войсковом» – в том, что будто бы, «утоясь» от них, он писал в Москву «многие затейные слова». Лазарев избежал гибели только благодаря заступничеству казачьего атамана[14]. Недовольное царицынским воеводой кн. Алексеем Львовым войско пишет в Москву, что воевода «дурует», что «такова воеводы глупова, плута и лихова в той… государевой отчине на Царицыне николи преже сего не бывало»[15].
Тон казаков в их обращениях к верховной власти мало похож на обычный тон «Московского государства всяких чинов людей». Категорически, при молчаливом согласии правительства, причисляя себя во всех своих отписках и челобитьях к разряду государевых слуг, неизменно именуя себя «холопами государевыми», казаки любят в приподнятых выражениях говорить о своих боевых заслугах, попрекая московское правительство тем, что служат они «ни с поместей ни с вотчин, только с воды и с травы» – выражение, ставшее в их челобитьях почти формулой[16]. Зато казаки считают себя обязанными отстаивать в своих спорах с азовцами русские пределы, не поступаясь «агарянам» в урочищах и рубежах, «чтобы царьского величества ни в чем не обнизитьи им не поступитца»[17]. «А мы, – пишут с Дона в 1640 г., – все войско Донское, опричь Всемилостивого Спаса, и Пречистой Богородицы, и тебя, праведного государя, в помощь собе никого не имеем: холопи вековые твои государевы, служили тобе, государю, не изменою, а ожидаем от тобя, государя, милостивого жалованья. А будет твоей государьской до нас, холопей твоих, милости и жалованья не будет, и нам из города итти на старые свои юрты, а города держати нам, холопем твоим, не в мочь, потому что мы не горододержцы: люд у нас самовольной, где кто куды пошел, того не уймешь; чтобы твоему государеву величеству в ыных землях поношенья и укоризны не было от иноверных поганых языков»[18].
Приемы московской правительственной политики по отношению к казакам имели пестрый характер. В Москве любили обращаться к казакам с увещаниями и назиданиями. Так, после набега 1625 г. в Боярской думе отчитывали «с шумом» прибывших в Москву казачьих атаманов, Алексея Старово со товарищи. Бояре выговаривали казакам за то, что они «Московскому государству николи помочи никакие не учинили, а живут все самовольством», ссоря Москву с Турцией, невзирая на царские запрещения задевать ее. Бояре говорили: «И государь (п. т.), учиняся на своих государствах, посылал к ним на Дон с своими государевыми посланники и з дворяны свое государево жалованье: деньги, и сукна, и хлебные, и пушечные, и всякие запасы многижда, мало не ежелеть, чего при прежних государех николи не бывало; коли было Московское государство и не воевано и всем было полно, и тогды им такого государского жалованья не бывало. И запасы к ним на Дон ездят изо всех городов; а которые атаманы и казаки приезжают ко государю от них, з Дону, бити челом о своих нужах, и государь их жалует, велит им видети свои царские очи, и бывают всегда у стола. И на приезде и на отпуске жалует их своим государским жалованьем: камками и тафтами, и сукнами добрыми; и поденные кормы и питье дают им довольно, и отпускают их милостивно, и во всем челобитья их не оставляют». «И бояре им все их перед государем вины и непослушанье выговаривали по письму, как писано выше сего, и на них шумели»[19].
Чаще, впрочем, обращаются к казакам с благожелательными увещаниями. Так, в 1641 г., благодаря казаков за службу, из Москвы пишут: «За вашу службу, что вы нам, великому государю, служите и о нашем государском деле радеете, и промышляете, и о турских и о крымских вестех пишите, жалуем, похваляем и хотим вас держать в нашем царском жалованье, смотря по вашей службе…» Казаков наставляли: «…и вы б к нам службу и раденье совершенно показали: по прежнему нашему указу, на сакмах и на реках по перелазом и в ыных в крепких местех над ними промышляли всякими мерами неоплошно с великим раденьем и поиск пад ними чинили, сколько милосердый Бог помочи подаст» и т. д.[20] Московское правительство приглашает казаков помочь ему и в Смоленской войне, и в затруднениях 1638–1640 гг.
Эти увещания и приглашения сопровождаются более существенными средствами воздействия: посылкой продовольствия, денег, пороха, свинца, сукна, вина, даже ладана и т. д. Сведения о посылке хлеба на Дон идут от конца XVI в. Посылки эти возобновились вскоре же по воцарении Михаила[21].
Несмотря на ту внушительность, с которой московское правительство говорило в своих обращениях к казакам о посылаемом на Дон жалованье, оно было ничтожно сравнительно с размерами войска. Так, по приказной справке в 1645 г. на Дон послано 2000 рублей, 50 поставов сукна настрафиля, 300 пудов пороху и 200 пудов свинцу. В 1646 г. послано 5000 рублей, 100 поставов сукна, 3000 четей муки, сухарей, толокна и круп, 300 ведер вина, 200 пудов зелья, 200 пудов свинцу, 10 000 аршин холстов, 500 пудов железа, 500 пудов смолы и 200 пудов конопати. Таковы же приблизительно посылки и в ближайшие годы[22].
Вот и все, что пускалось в дуван в казачьих городках. Понятно, что жалованье это казаки стремились сделать монополией старых казаков Черкасского городка. Так, в 1648 г. казаки говорили: «Как де они зимою дуванили государево жалованье на войско, хлебные запасы, и дуванено де на 1000 человек. А дуванят де они на тех людей, которые государю служат, а которые де внове прибудут, и на тех людей исдуванят…»[23] В 1648 г. по разверстке 3000 рублей на 2000 человек на человека пришлось только по 1½ рубля. Насколько чувствительно было всякое урезывание этого скромного жалованья, видно из тех жалоб, с которыми обращаются казаки в таких случаях в Москву, прося о хлебе, чтобы «голодною смертью не помереть, розно не розбрестись и реки Дону впусте не покинуть»[24]. Но с особенной обидой казаки относились к уменьшению или прекращению присылки сукон. В 1654 г., когда их обошли сукнами в четвертый раз подряд, казаки пишут: «А сукон, государь, нам ничего твоего государева жалованья и не прислано, не ведаем, государь, мы, холопи твои, за которую нашу перед тобою, государем, вину, и в чем мы перед тобою, государем, прослужились. Четвертый тому, государь, год, как нам твоего государева жалованья, сукон, не прислано; тем мы, беспомощные холопи твои, твоим государевым жалованьем сыты и оденемся в год не на долгое время, чем ты, государь, нас, холопей своих, своим государевым жалованьем пожалуешь»[25].
Ряды войска пополнялись выходцами из Московского государства. К этой колонизации московское правительство, проводившее систему служилого, тяглого и крепостного прикрепления, не могло относиться доброжелательно. Оно противодействует ей, приказывая воеводам в южных городах задерживать человеческий поток, устремлявшийся на юг, и выдавая бесчисленные погонные грамоты отдельным челобитчикам, ловившим своих беглых крестьян и холопов. В 1625 г., отпуская с Москвы атамана Федора Хоненева, правительство отдает приказание следить за тем, чтобы к нему не пристроились «беглые холопи боярские и иные никакие лишние люди»[26]. В 1646 г. атаман П. Федоров отказался выдать с Дона беглых холопей кн. Д. П. Львова, заявив: «беглых де боярских холопей ему, Павлу, никому выдавать не указано, а изымать де никому их не сметь, и приставов де у них нет, кому их имать». «А мне, х. т., отписывал в Москву воронежский воевода Ан. Бутурлин, своих приставов послати не смети, потому что моих приставов донские казаки и вольные люди бьют»[27]. В том же 1646 г. по челобитью стольников, стряпчих, дворян московских и жильцов, испомещенных в Тульском, Соловском и Веневском уездах, и тулян дворян и детей боярских был командирован на Дон Данила Мясной для сыска бежавших туда холопов и крестьян, записывавшихся в приборе Ждана Кондырева, который потворствовал из своих корыстных видов этой записи. Челобитчики боялись нового движения своих людей и крестьян и просили принять предупредительные меры[28].
Наряду с частными мерами правительство отдает и общие распоряжения о непускании на Дон холопов и крестьян, разрешая принимать в казацкую общину только «вольных людей», но особенно внимательно в прошлое этих «вольных людей» оно не вникает и охотно верстает их в свои приборные полки. Обширный прибор идет, например, в 1646 г. не только на самом Дону, но и в Лебедянском уезде: новоприборных «пожалованных, маложалованных и непожалованных» (из Воронежа, Курска, Валуйки, Белгорода, Чугуева, Оскола, Яблонова) оказалось 2200 человек[29]. В 1648 г. правительство распорядилось о приборе на Москве для отправления на Дон еще 1000 человек[30].
Отношение Москвы к казакам отлично схвачено Котошихиным: «…а ежели б им воли своей не было, – пишет он, – и они б на Дону служить и послушны быть не учали, и толко б не они, Донские казаки, не укрепились бы и не были б в подданстве давно за московским царем Казанское и Астраханское царствы, з городами и з землями, в владетелстве. А посылается к ним на Дон царское жалованье, денежное, негораздо помногу и невсегда…»[31] Много было горькой правды и в обращенных к туркам словах, вложенных в уста казаков «Историей об Азовском сидении». «А нас на Руси не почитают и за пса смердящего, – говорили казаки. – А бегаем мы из того государства Московского, из работы вечные, из холопства невольного, от бояр и от дворян государевых; да зде прибегли и вселились в пустыни непроходней: взираем на Христа Бога небесного. Кому об нас там потужити? Ради там все концу нашему. А запасы к нам хлебные и выручки с Руси николи не бывали. Кормит нас, молодцов, и поит тихий Дон Иванович на поле водою свежею, и рыбами живыми, и зверьми дивьими. Питаемся мы, аки птицы небесные: ни сеем, ни орем, ни в житницы собираем. Так питаемся подле море Черное. А злато и сребро емлем у вас за морем: то вам самим ведомо. А жены себе красные и любимые водим и выбираем от вас же, из Царяграда…»
Подвигаясь к северу и расставаясь с настоящим «полем» XVII века, мы переходим в край, населенный мелкопоместными служилыми людьми, зачастую только очень недавно навербованными из казаков. По сметному списку 1631 года на Валуйке насчитывалось 146 человек мелкопоместных служилых людей, в Белгороде – 179, в Осколе – 201, в Волхове – 249, в Ряжске – 493, в Новосиле – 500, в Воронеже 538, в Путивле – 539, в Орле – 574, в Карачеве – 579, в Рыльске – 655, в Мценске – 855, в Ельце – 942, в Курске – 1010, на Ливнах – 1074, итого 8534 человека, т. е. почти половина всего количества городовых дворян и детей боярских, которым московское правительство располагало в эти годы[32]. На Валуйке, Воронеже, Ливнах, в Путивле, Рыльске, Ельце в состав уездных, служилых корпораций входят и городовые казаки. Встречаем их и севернее, например, на Невле, в Серпухове, Лихвине, Кашире, даже в Вологде. Кроме уездных отрядов, правительство держит в этих городках-крепостцах значительные количества стрельцов, иноземцев, пушкарей, плотников и кузнецов. Основывая в 1600 году Царев-Борисов, правительство поселило там 2955 человек; из них только 260 человек было взято из дворян и детей боярских, а остальная масса состояла из казаков и прибора[33]. Устраиваемые в южных уездах службою дворяне и дети боярские принадлежали обычно к низшему разряду служилого класса и нередко лично попробовали крестьянской работы. Так, населяя в 1635–1638 гг. новые уезды Тамбов и Козлов, правительство вызвало туда дворян и детей боярских «из-за бояр и из-за всяких помещиков и из-за монастырских вотчин со всеми животами». Поселенные около Козлова дети боярские жаловались: «…а хто из-за ково пошли, и те… нам животов наших ничего не отдали» и просили уравнять их в жалованье со стрельцами и казаками, перед которыми они были «оскорблены»[34].
Вновь испомещенные служилые люди этих уездов сидят на небольших поместных участках. В Белгородском уезде на одного служилого человека приходилось по 76,2 дес. пахотной земли и по 12,7 сенокосной, а в Путивльском, считая и пахотную землю и бортные ухожия, – всего около 75 дес. Участки детей боярских, сидевших в Осколском уезде, были еще мельче. Разбросанные в уезде мелкими и редкими поселениями осколяне не имели ни крестьян, ни холопов и должны были пахать землю своими руками. На Усерде на одного служилого человека в среднем приходилось не более 60 дес., а на Валуйке – не более 100 дес. Денежное жалованье этим южным служилым людям не превышало 5 рублей в год[35].
Сходство с казачьими поселениями корпорациям этих служилых людей придавало еще то обстоятельство, что к поместной даче даже в XVII в. здесь нередко присоединялись так называемые юрты, угодья с рыбными и звериными ловлями. Эти юрты иногда совершенно заменяли четвертную дачу пашенной земли; во многих случаях правительство только закрепляло своей санкцией за прежними обитателями то, чем они владели и раньше. Так складывались служилые корпорации около Яблонова, Корочи, Усерда, Чугуева, Хотьмыжска, Вольного и др. южных городов[36].
Устраивая служилый «город», правительство, как правило, возводит и несложное местное укрепление в качестве опоры для служилого люда при татарском набеге, и как место убежища для его семей, крестьян и животины. Примером создания таких укрепленных пунктов может служить постройка Карпова на Муравском шляхе, Усерда около Яблонового леса, Обояни[37]. В тех случаях, когда правительство придавало обороне какого-нибудь района особое значение, оно устраивало, кроме основного укрепления, целую укрепленную линию и организовывало военные колонии стрельцов. Так, например, в середине 30-х годов около Козлова была организована укрепленная черта между Полным Воронежем и Челновой. «А крепости… всякие крепки бывают людьми, а без людей никакая крепость ненадежна», – наставительно пишут воеводы Спешнев и Биркин в Москву в марте 1637 года.
Заботы московского правительства о защите того или иного района становились особенно оживленными, по-видимому, в связи с успехами крупной владельческой колонизации. Когда устраивалась Козловская черта, в этом районе уже были налицо владения кн. Д. М. Пожарского, монастырей Чудова и Спасского, москвичей Ив. Бобрищева-Пушкина, Богд. Плещеева, Степана, Кузьмы, Семена, Ивана Вельяминовых и др. Владения ПI. Н. Романова в 30-х годах встречаем в Ельце и на Лебедяни, где они послужили поводом для конфликта между ним и лебедянскими служилыми людьми[38].
Для отпора татарскому набегу служилые люди южных уездов должны были смыкаться в уездные отряды и сосредоточиваться в районах своих укрепленных мест, но очень часто правительство оттягивало их к защите укрепленных пунктов в тылу. В 1630-х годах за Окой и на Оке, идя с юга к северу, мы насчитаем более 40 таких крепостей и фортов[39]. Крепости эти были очень разнообразны по составу своих гарнизонов и по своему вооружению. В Волхове в 1637 г. было 71 чел. стрельцов и казаков, 25 чел. пушкарей и затинщиков да 1 кузнец; в Лихвине – 50 чел. пушкарей и затинщиков; в Новосиле – 248 чел. стрельцов и казаков, 22 чел. пушкарей и затинщиков, 1 плотник и 12 чел. воротников и кузнецов; в Епифани – детей боярских полковых 118 чел., стрельцов конных 37 чел., пеших 70 чел., казаков 50 чел., пушкарей и затинщиков 25 чел. и т. д. На Осколе гарнизон доходил до 1019 чел., а на Ливнах – даже до 1450 чел. Столь же различно было и артиллерийское вооружение укреплений. В 1637 г. в Рыльске было 37 орудий, в Белеве – 25, в Болхове – 24, в Епифани – 20, в Козельске – 16, в Новосиле – 13, в Мосальске, Черни, Серпейске – по 12, в Перемышле – 9, в Лихвине – 6, в Кромах – 4. Не касаемся вопроса о боевой ценности всех этих разнокалиберных медных и железных от дедов и прадедов дошедших затинных пищалей, вольконей и тюфяков, нередко растрескавшихся и запаянных.
Эти укрепленные места были также и складами провианта (ржи, овса, крупы, сухарей, толокна, вина, соли) и боевых припасов (зелья, ядер, пыжей, дробу, свинца, холста на стрельчие мешки и т. д.).
В 1616 г. численность всех постоянных гарнизонов в 34 украинных городах простиралась до 24 350 человек, а в 1635 г. численность гарнизонов только 11 южных городов (Курска, Оскола, Валуйки, Воронежа, Ельца, Ливен, Брянска, Рыльска, Путивля, Севска, Белгорода) доходила до 13 991 человека[40].
Кроме постоянных гарнизонов, на обороне Украины каждое лето стояла еще подвижная армия, размещавшаяся в XVI–XVII вв. в Переяславле Рязанском, Михайлове, Пронске, Веневе, Туле, Дедилове, Крапивне, Одоеве, Новосиле и Мценске. Головные отряды этой армии ставились в Новосиле еще в половине XVI в.; еще во времена царя Бориса большой полк стаивал в Мценске. Размещение этой армии вообще было очень изменчиво. В 30-х годах XVII в. оборонительная линия определяется обычно направлением Рязань – Тула – Одоев, со штабом в Туле и передовым полком в Мценске. При таком размещении линия подвижной обороны совпадает с Засечной чертой, которой были закрыты подступы к Москве на шпроте Тулы. Состав этой подвижной армии равнялся в 1616 г. 6279 чел., в 1617 г. – 8647 чел., в 1618 г. – 5672 чел., в 1621 г. – 5221 чел., в 1623 г. – 4119 чел., в 1625 г. – 10838 чел., в 1628 г. – 11 257 чел., в 1629 г, – 11 826 чел., в 1630 г. – 8898 чел., в 1631 г. – 4842 чел., в 1633–1634 гг. – 4955 чел., в 1635 г. – 12 759 чел., в 1636 г. – 17 055 чел. и т. д., возвышаясь или падая в зависимости от того, насколько московское правительство было занято на других фронтах обороны[41].
Пестрая система оборонительных средств была рядом наслоений, развивавшихся около народной колонизации и питавшихся ее успехами. Наиболее опасной для Крыма была, конечно, казацкая колонизация южной окраины, не только оборонявшаяся от татар, но и наносившая им в устьях Дона и Днепра и даже на берегах Крыма очень чувствительные удары; наиболее надежной в глазах московского правительства, всего заботливее оберегаемой и поддерживаемой была оборона линии Рязань – Тула – Одоев, на которой размещались его главные силы. Слабым местом оборонительной системы была защита промежуточной области, лежавшей между низовьями Донца и Дона и укреплениями линии Тула – Рязань: стремительная лавина татарской конницы прорезывала ее обычно без труда.
Обратимся теперь к изучению той сложной преграды, о которую должна была разбиваться волна татарского набега, докатившаяся до шпроты Тулы. На языке XVI–XVII вв. она носила название просто «Черты»; мы назовем ее условно «Засечной чертой Московского государства».
Засеки, или заграждения из стволов деревьев, поваленных на лесной опушке, в прогалах между перелесками или на лесных дорогах были с незапамятных времен одним из самых обычных защитных сооружений в местностях, богатых лесом. В прежние времена так же, как и теперь, засеки часто устраивались на скорую руку, являясь оборонительной импровизацией, рассчитанной на временные нужды. Но иногда в Древней Руси засеки превращались в оборонительную систему, заботливо поддерживаемую более или менее продолжительный срок, а в некоторых случаях даже в течение целых столетий, – такова Большая засечная черта Московского государства. Эти долговечные и периодически возобновляемые сооружения состояли не из одних лесных завалов, и термин «засека» приобретал более широкий и условный смысл, распространяясь на сложную систему укреплений, в которой лесные завалы-засеки только восполняли и смыкали естественные препятствия местности – реки, озера, болота, овраги и т. д., чередуясь с частиками-частоколами, надолобами, земляными валами и рвами в безлесных промежутках, в которых не из чего было соорудить «засеку» в собственном смысле слова.
С временными летучими засеками небольшого протяжения мы встречаемся, можно сказать, на каждом шагу нашей военной истории. Под 1137–1139 гг. 4-я Новгородская летопись упоминает о засеках, которые были сооружены псковичами в борьбе с Святославом Ольговичем: «Потом же Святослав Ольгович совокупи всю землю Новгородскую и брата своего Глебка, идоша на Пьсков прогонити на Всеволода, и не покоришася им псковичи и не выгнаша от себя князя, но бяхут устерегли, засекли осекы вся»[42]. В 1216 г. перед битвой на Липице «ярославли мужи учиниша твердь, а пути от Новагорода засекоша и реку Тферцу». На эту твердь возлагались большие надежды: «Надеяше бо ся (Юрий) на твердь, бяше бо плетенем оплетено то место и насовано колья?»[43] В этом описании узнаем те оборонительные приемы, которые впоследствии систематически применялись при организации Засечной черты. В 1564 г. засекаются все дороги между Невлем и Озерищем[44]. Засека фигурирует в истории борьбы Ермака с Кучумом[45]. К устройству летучих засек то и дело прибегают в Смутное время[46]. Засеками укрепляет свои позиции московская армия в Смоленскую войну[47]. К устройству засек обращаются при борьбе с сибирскими инородцами в сравнительно позднее время, в 1700 г.[48] Устройством засек думал преградить движение армии Карла XII в 1709 г. Петр. Вероятно, не было ни одной войны, в которую в лесных местностях не обращались бы к сооружению засек. Отметим, что в XVII в. в Московском государстве засеки устраивали не только для борьбы с военным неприятелем, но и с эпидемиями, – например, во время морового поветрия в 1657 г.[49]
Наряду с временными заграждениями, рассчитанными на небольшой срок, встречаем засеки более постоянные и устойчивые, продолжительность существования которых определяется десятилетиями и даже столетиями[50].
Уже в Киевской Руси мы встречаемся с систематической охраной границ при помощи укреплений и сторожевых постов. Начальная летопись сообщает о сложных оборонительных мерах, принятых великим князем Владимиром, – о городах, им поставленных по Десне, Стрыю, Трубежу, Суле, Стугне и о поселении в пограничных местностях «мужей лучших» от славян, кривичей, чуди и вятичей. Рассказ о путешествии Бруно дополняет это известие летописи, сообщая об укреплениях на границе тогдашней Киевской Руси – прообраз позднейших защитных линий[51].
Граничившие со степью княжества, Черниговское, Рязанское, Муромское, Нижегородское, предпринимали оборонительные меры против степных набегов, но мероприятия эти развились и сложились в законченную систему только в Московском государстве[52]. Отдельные звенья этой системы обозначаются, по-видимому, в самом начале XVI в. Так, рассказав под 1518 г. о набеге татар на Тулу и на Безпуту, летопись прибавляет: «Татарове послышав великого князя въевод, скоро възвратишася; а наперед их зайдоша по лесом пешие многие люди украйные да им дорога засекоша и многых татар побиша; а переднии люди, от воевод приспевше, конные начата татар топтати, а пешие люди украйные по лесом их бити, и Божиим поможением татар многых побиша, а иные многие татарове по рекам истоноша, а иных живых поимаша»[53]. Здесь нарисована картина схватки около черты, не раз повторявшаяся впоследствии. Наказы засечным воеводам обычно предусматривают такой случай подстерегания татар в черте при их обратном движении из набега: черта поэтому была обращена не только на юг, но и на север, – особенно характерно это сказывалось в устройстве засечных ворот. Летопись спорадически отмечает случаи из истории этих украинных укреплений. Так, в 1532 г. «срублен бысть… на Кашире град древян, а на Осетре камен»[54]. В 1541 г. крымский царь сделал неудачную попытку овладеть этим городком на Осетре. Немного позднее летопись отмечает существование около этого городка надолоб. В 1554 г. крайний левый фланг черты спускается значительно на юг – ставится городок в Шацких воротах на р. Шачи[55]. Под 1566 г. летопись кратко отмечает завершение каких-то больших работ по черте, предпринятых, быть может, именно в связи с набегом 1565 г.; дозор работам произвел сам царь: «Того же месяца апреля в тот же 29 день царь и великий князь ездил в объезд в Козелеск, в Белев, в Волхов и в ыные в украинные места от Крымские украины». Государь ездил с боярами, дворянами, детьми боярскими, «со всем служебным нарядом» и проездил целый месяц, вернувшись в Москву только к 28 мая[56]. Этот объезд был, очевидно, досмотром, если не всей, то большей части Засечной черты, – вероятно, он был приурочен к моменту ее окончательного сформирования, который поэтому и относим к 1566 г. В инструкции 1571 г. о пожоге поля предусматривается пожарная опасность для Засечной черты[57]. Во время известного похода царя Бориса в 1598 г. в лесах Засечной черты производилась шумная демонстрация для устрашения татар[58]. Маржерет дает несколько беглых штрихов для изображения оборонительной роли, которую играли засеки в борьбе с набегами[59].
Отдельные приемы возведения защитных укреплений были известны испокон веков, вырабатывались столетиями, но сцепить их в систему и придать засечной черте характер постоянного учреждения смогло только окончательно сложившееся и упрочившееся государство. Любопытно, что ни в XVI, ни в XVII вв. Переяславль-Рязанский как крепость не входил в оборонительную систему: Вожская засека проходила севернее его, а Шацкая и Ряжские засеки – много южнее. Укрепления Переяславля-Рязанского в 1565 г., по описанию летописи, были в состоянии полной разрухи: «не бе бо тогда на граде никаких градских крепостей, занеже град ветх велми бяше, но иные и стены палися, и прихожение царево безвестно ино таково не бяше; у града же тогда крепости нужные с нужею едва поделаша и града покрепиша и бои по стенам изьставиша и, из града выежжа, с татары бишася из града стрельбою, по царевым полком из наряду стреляли»[60].
Сомкнувшаяся в 60-х годах XVI в. «Засечная черта», сраставшаяся десятилетиями, если не веками, собралась из укреплений, существовавших и раньше, но теперь приведенных в связную и сплошную систему, охрана и поддержание которой были сделаны повинностью всего населения государства вообще и близлежащих уездов в особенности. С третьей четверти XVI в. в податной системе Московского государства становятся заметны особые засечные деньги, собиравшиеся на расходы по укреплению черты[61]. Кроме того, для охраны черты были поставлены специальные должностные лица (засечные приказчики, головы, сторожа). Уже в одном акте 1557 г. есть указание на существование в этом году на Туле «засецкого прикашшика»[62]. В акте 1577 г. встречаемся на Рязани и с «засечным воеводой»[63].
Черта протянулась от Рязани на Тулу, верхнюю Оку при впадении Упы, Белев и Жиздру, в опасных местах удвояясь (между Тулой и Веневом), утрояясь (между Белевом и Лихвином) и даже учетверяясь (между Белевом и Перемышлем). Она была обращена на восток, юг и запад, соответствуя на своем западном фронте тому пространству, на котором шла в XIV–XV вв. борьба между Литвой и Русью.
Черта опиралась на лесные массивы, занимавшие бо́льшую часть этого района. Юго-восточный фланг черты составляли засеки Шацкая и Ряжские, защищавшие ногайский фронт Московского государства. Прогал между этими засеками и засеками Рязанскими был прикрыт р. Проней и укреплениями Пронска и Михайлова. В черту входили затем засеки Рязанские, Каширские, Веневская, Тульские, Крапивенские, Одоевские, Лихвинские, Перемышльская, Велевские, Козельские. Большинство этих засек распадалось на отдельные звенья со своими самостоятельными названиями.
Линия обороны от степного врага, обозначившаяся к середине XVI века, совпадала с той полосой, которая долго была спорной территорией между лесом и степью: борьба людей шла на фоне тысячелетней борьбы между двумя мирами в природе. Древние степи, образовавшиеся после окончательного отхода ледника, занимали не только теперешнюю черноземную область, но и часть Привислинского края до самого Люблина, достигали Рославля, Мосальска, Мещовска, Калуги, Алексина, Серпухова, Каширы, Коломны, Рязани, Касимова, т. е. берегов Оки на всем протяжении ее среднего течения, а через Инсар, Саранск, Лукоянов доходили до Нижнего Новгорода и узким языком проникали к Владимиру, Суздалю и Юрьеву Польскому. Пространство к югу от Оки сделалось районом борьбы между флорой и фауной степей и подвигавшимся к югу со своим зоологическим населением лиственным лесом. Степь оказывала лесу энергичное сопротивление. Ботанический покров степи, приспособленный к характеру ее поверхности, отличается устойчивостью и упругостью, и борьба с ним леса была трудной и длительной.
И теперь еще можно видеть на границе этих двух миров, в районе «лесостепи», образчики того, как происходила эта борьба в течение многих тысячелетий. Лес надвигался на степь в своеобразном тактическом построении, высылая вперед менее прихотливые породы (кустарники, осину, яблоню и др.). От лесных массивов в глубину степи тянутся разделяемые «переполяньями» как бы лесные языки или щупальцы – «мокрые кусты», «солоти», «осиновые колки». Общий вид таких граничащих со степью лесов выразительно сравнивают с пятном или каплей, отбросившими от себя массу брызг.
Сплошной массой лес захватил верхнее течение Десны, все среднее течение Оки, образуя три лесных массива, уцелевших и до настоящего времени: Брянский, Мещерский и Мордовский, или Засурский. Языками лес продвинулся к югу вдоль верхнего течения Дона, Воронежей, Рясы, Челновой, Цны, Мокши и Суры, рассыпался бесчисленными островками, так называемыми «чернями», по верхней Оке, Зуше, Быстрой Сосне, Красивой Мече, Верхней Паре, Верхнему Баду и между Сурой и Алатырем. Остатков этих древних лесных площадей, усердно истреблявшихся человеком, насчитывают миллионы (до 4½ миллионов) десятин и в наше время[64].
Естественной опорой для обороны служили реки, причудливо менявшие свое направление из широтного в долготное иногда по четыре раза, как, например, Ока, Упа и Сосна. Реки эти, особенно небольшие речки рязанско-тамбовской равнины, текущие в шпротном направлении, отличаются своей мелкой извилистостью (причем луки этих рек, например луки Оки, Упы, Воронежа, Прони, как бы копируют одна другую), глубоко врезанными долинами с крутыми и горбатыми водоразделами и давали поэтому удобные средства защиты. Таковы Вожа, Истья, Проня, Мокша, Ранова, Ворда, Брусна, две Полатебны, Сухая Табола, Качур, Скворня, Ягодная, две Рясы и др.
Местами природные препятствия собирались в узлы неодолимых для степного врага преград, не требуя почти никаких усилий для своего превращения в линии обороны; местами Московскому государству приходилось усиленно восполнять прогалы трудом населения. Леса в XVII в., как и теперь, были гораздо обильнее на западной стороне черты; между Тулой и Веневом в линию обороны врезалась степь. Овраги (в наше время – вероятно, и тогда) массами сосредоточивались вдоль Осетра, по течению Оки от устья Вожи до устья Истьи и от устья Прони до Непложи, а также по левым притокам верхнего течения Рановы.
Наступление леса на степь не захватило трех плешин, степными взлизами поднимавшихся к северу – «полей» Рясского («Половецкого»), Куликова и Белевского. Каждое из них сделалось ареной крупных боевых эпизодов в ходе борьбы с кочевниками.
Направление главной Засечной черты устанавливается преимущественно при помощи 4 отмеченных писцовых книг (М. А.М.Ю. № 389, 390, 415, 416) и следующих документов: разрядных росписей 1638 и 1639 гг. (А. М. Г. II № 112 и 181), дозорных росписей Рязанских засек кн. Д. М. Пожарского (Вл. ст. № 75 лл. 194–202, А.М.Г. ІІ № 109), – Веневской и Каширской засек кн. С. В. Прозоровского (Вл. ст. № 75 лл. 214–216, 287–290, 301–303; № 76 лл. 377–384, 460–462, 467–469; № 86 л. 5–8, 48–52), – Крапивенских засек И. П. Шереметева (Вл. ст. № 76 лл. 235–242), – Одоевских засек кн. И. А. Голицына (Вл. ст. № 86 лл. 15, 17–26, А.М.Г. ІІ № 108, 127). Существенные указания попадаются в сводном дозоре, почерпнутом из неизвестного источника, напечатанном в «Калужских губернских ведомостях» (1856 г. № № 12–19). Остальные документы указаны в подстрочных примечаниях к тексту.
Не всегда, к сожалению, можно руководиться этим обильным материалом с твердою уверенностью: документы намечают точки и линии, имевшие практическое значение в то время и часто невосстановимые для нас. «Грани» засеки – те же грани, что и у частных владений: вереницей идут указания на дубы, ветлы, липы, пни, ямы и т. д. Документы постоянно приводят указания на урочища, понятные только в то время и только местным людям. Указания на селения тоже далеко не всегда дают возможность ориентироваться с уверенностью, так как расстояния, на которых находились селения от черты, были иногда очень значительны – до 20–30 верст и больше; кроме того, документы далеко не всегда указывают, с польской или с русской стороны от черты находилось то или другое селение. Многих селений совсем не удалось найти на современной карте. Соединяя разнородный материал и отмечая, где можно, сторону, на которой то или другое селение находилось от засеки, можно обозначить, идя с востока, направление и состав черты следующим образом.
I. Шацкая или Новошацкая засека[65], как ее называет дозор 1672 г., хотя она заметна с 20-х годов XVII века, начинаясь от р. Шачи, проходила мимо селений – с. Конобеева, д. Петковой, д. Пролома, д. Карнауховой, с. Нагишева, с. Ковдина, с. Колтырина, с. Федяева, пустоши Клюкинской, д. Дудкина, с. Подисакова, д. Гавриловской, с. Алеева, с. Голянищева, д. Карауловой, д. Петиной, д. Дарки, д. Папковой, с. Агишева, с. Коверина, с. Мокеева, с. Демидова, с. Волкова, с, Карабугина, пустоши Малышевой, д. Глебовой, с. Путятина, с. Летники, с. Тимошкина, – и кончалась около впадения р. Пары в Оку. «Засека Шацкая, новая, с польской стороны от Кривой поляны до Казачья острогу и до Шацкого города под Ямскую слободу. 6 верст, а от Ямские слободы с русские стороны до реки Нары 90 верст, а поперечнику от Шацкого города и против Панковской прорехи на полверсты, а против деревни Пролому через Борщову поляну до Кривой поляны от черты до черты на версту, а от Кривой поляны на р. Пару до замка Липские засеки с полевые стороны черты нет, а р. Пара течет с полевые стороны меж Шацкой и Липской засеки в Оку реку». Засека встречала реки: Гусынку, Гремячку, Утку, Тынорец.
II. Ряжские засеки[66].
III. Рязанские засеки[67], начинаясь на правом берегу Оки около впадения в нее Вожи, шли до р. Осетра на 36 верст 451 сажень и делились на засеки
IV. Каширские засеки[68], начинаясь близ селений Мотовиловой и Железницы, где они встречались с рязанскими, простирались до р. Воркуши и там сходились с тульской Щегловской засекой. Общее протяжение Каширских засек – 39 в. 476 саж.; в поперечнике они достигали местами 7 верст. Каширские засеки распадались на
V. Веневская Веркушская, или Веркушинская Княжая засека[69], шла от Оленковских ворот до города Венева. С русской стороны засеки находились: с. Миршино, д. Клин, р. Сушка, д. Карпова, д. Гурьева, д. Пилюшина. д. Бордукова, д. Сосенки, Хвощев верх, Козин верх, Гусинский верх; засека шла через степь к Большому Осетру и Сухому Осетреду, встречала Дягилевский верх, поляну Черемошную, д. Настасьину, с. Воскресенское, сельцо Алитовку. С польской стороны засека встречала р. Нижевку (ныне Низовку), р. Муравинец, поляны Скоблевую, Тицкую, Коцкую, устье р. Тулубайки, д. Тулубееву, Бабий верх, Каменный крест, с. Исаково, включала поляны Яблоновую, Боковую, Сторожевую, Каменный верх и др., пересекала большую дорогу в Венев, прикрывая ее Княжими воротами, в которых был городок, шла мимо г. Венева через Долгинский верх, пересекала дорогу на Долгие поляны, через Чесноковский верх и Бурковский верх приближалась к р. Хавке и с. Хавкову (или Хавки), где она встречалась с тульской Корницкой засекой. На ней были Княжие и Грабороновы ворота. Название «Веркушская засека» иногда прилагалось и к восточной оконечности тульской Кортосеневской засеки.
VI. Тульские засеки[70] состояли из 4 звеньев: засек
В 148 г. Д. М. Овцын, производивший перепись селений, лежащих около засек не далее 10 верст с полевой и с русской стороны, между Орловыми и Оленковскими воротами, включая веневскую Веркушскую засеку, насчитал всего 67 сел, 139 деревень, 5 починков, 99 пустошей, 22 погоста, пашни 36 308 четей без полполполтретника да с полевой стороны – оброчных земель две пустоши, 25 полянок да луги Мощинские[73].
VII. Крапивенские засеки,
К Крапивенским засекам были приписаны селения: Татево, Голенево, Красенки, другие Красенки, Мишенская, Нестерово, Дракино, Стояново, Кривая, Никольское, Ефаново, Селютино, Безлепкино, Головинская, Жемчужникова, Чеглоково, Хмелевичи.
VIII. Одоевские засеки[77] начинались от пуст. Передела и д. Тризновой. С русской стороны Одоевских засек оставались: д. Окороково, с. Вялино, д. Шатова, д. Дранина, д. Русанова, с. Слободка, д. Кузменки, с. Ясеневое, с. Денисово, д. Батково, д. Фетисова; с польской стороны: д. Козюлькина, с. Павловское, д. Мишенская. Близ засек находились: с. Проскурнино, д. Прудки, д. Кривина, д. Клюшова, пуст. Каменка, пуст. Чернцова, пуст. Пелкова, пуст. Прасковьино, пуст. Тишкова, пуст. Оношкино, пуст. Шаталова, Семешихинский верх, с. Жердево, пуст. Кудашевка, пуст. Майнова, пуст. Полянского острова, пуст. Петелинская, рус. Головкина, с. Глинищи, пуст. Аношкина, пуст. Кокурина, пуст. Княгинина, Деревенские луга, Маковские колодези и Маковские луга, пуст. Володина, пуст. Обакумова, пуст. Запинская, пуст. Молчанова, пуст. Язвея, пуст. Снышева. Одоевские засеки встречали: р. Плавку, р. Каменку, р. Провку, р. Снетку, Лубенский враг, р. Вацу, р. Фонту, Семенихивский враг, р. Трызновку, Трызновский отвершек, Ясеневый верх, р. Птовку, отвершек Нахабинский, р. Речицу, р. Снедь, верх Колмавский, Лубенский верх, р. Долгогуж, верх Корманский, Шеталовские верхи, р. Буровку, р. Вылеботку, р. Свивку, верх Терентьевский, Чернышкин верх, Савинские верхи, р. Озерпу, Лесную Полошевскую речку, р. Бечую, р. Востец, Востецкий вершен, р. Трешну, Отрешенский вершен, Бросовые верхи, Черниковский верх, р. Жатву, Гнездный верх, отвертки Колодезенские. В 1638 г. вдоль всех Одоевских засек был большой черный лес. Восточная часть Одоевских засек называется часто
IX. Лихвинские засеки,
При дозоре в 148 г. Лихвинских засек Бор. Дм. Бартеневым, произведенном на протяжении 32 вер. 671 саж. от Полошевских ворот до козельской Столпицкой засеки, насчитали не далее 10 верст от черты с полевой стороны, 2 погоста да соборную церковь Николы Чудотворца Гостунского, 9 сел, 39 деревень, 1 починок, 48 пустошей. С русской стороны не далее 10 верст дозор обнаружил 4 села, 1 сельцо, 27 деревень, 1 починок, 69 пустошей. В обоих случаях счет починков и пустошей шел – «опричь тех починков и пустошей, которые к тем селам и деревням припущены». С русской стороны насчитали земель церковных, монастырских, поместных, вотчинных и порозжих 5691 четь без полуосмины, а с полевой – 10 139 четей с полутретником, «обоево – 15 830 четей в поле, а в дву потомуж»[79].
X. Перемышльская засека[80], начинаясь на берегу Оки около устья р. Жиздры, шла сначала по р. Жиздре, а затем круто поворачивала к югу, примыкая к замку Слободецкой и Столпицкой засек. С польской стороны засеки находились: д. Букреева, Острецкий верх, р. Источинка, р. Плетеная, Кудиновский верх, пуст. Анкудинова, д. Вяльцева, д. Петросова, поляны Ромашевская, Калининская, Ревяскальская, д. Ястребова, пуст. Песочна, Гордиковская дорога, р. Песочна, Шаровский монастырь, р. Язвея[81]; с русской стороны: оз. Заборское, оз. Омельяновское, д. Рыченки, оз. Корачевское, Шаровкивская большая дорога, с. Покровское, д. Нижние Подборки, оз. Плесо, оз. Шацкое, с. Алоново, оз. Лелява, д. Каменка, д. Молятпна, устье р. Серены, д. Полошкова, с. Прыски. Кроме названных, около засеки было много безыменных озер, отчего засека эта называлась также Озерской. Дозор 185 г. замечает: «с полевой стороны засеки проехать никоторыми делы немочно, потому что пришли болота и заломы и леса большие».
XI. Козельские засеки[82] распадались на 4 отдельных звена: засеки
XII. Белевские засеки распадались на засеки
По официальному подсчету 1638 г. общее протяжение черты выразилось в следующих цифрах[84]:
В этот расчет не вошли засеки: Шацкая, Ряжские, тихвинская Толкижская, Перемышльская и белевская Федяшевская. Все протяжение засек черты, считая и пропущенные в приведенном расчете, равнялось приблизительно 1000 наших верст.
Укрепления Засечной черты были в обычное время в ведении Пушкарского приказа, но в экстренные моменты они переходили в заведывание Разряда и специально назначенных лиц, – так было, например, в 1638 году. В черте, или «заповеди», как ее называли в древности, собственно засеки или лесные завалы играли сравнительно второстепенную роль. «Черта» была собрана из участков или полос естественных заграждений, рек, лесов, болот, озер и оврагов, которые в опасных местах были дополнены и сцеплены между собой искусственными сооружениями – лесными завалами или засеками в собственном смысле слова, валами, рвами, надолобами, частоколами, острогами, польем, набитым в дно реки, «плавными бревнами с гвоздьем дубовым частым», опущенными в воду на 4 пяди, и т. д. Отсюда довольно причудливые повороты, изгибы и разветвления Засечной черты, стремившейся использовать и оберечь естественные препятствия местности. На более опасных местах черты, особенно в так называемых засечных воротах, т. е. местах пропуска населения сквозь черту, там, где она пересекала большие дороги, сооружались деревянные и земляные форты с башнями, подъемными мостами, острогами и частоколами, вооруженные, как правило, несколькими артиллерийскими орудиями, пищалями и тюфяками, с рядами надолоб, образующими как бы воронку при приближении к главному оборонительному сооружению, в которую неизбежно должна была устремляться конная атака неприятеля, встречавшая здесь обстрел дробовыми тюфяками, т. е. залпы картечи. Характерно, что оборонительные сооружения в воротах были обращены обычно в обе стороны – на юг и на север, в ожидании набега татар, стремящихся к Москве или прокладывающих дорогу обратно восвояси[85].
Засечную черту в целом можно назвать полосой отчуждения, настойчиво оберегаемой правительством от всяких посягательств со стороны окрестного населения. Ширина этой полосы чрезвычайно различна: от нескольких сажен там, где были только рвы и валы, небольшая рощица или болото, до 20–30 и даже больше тогдашних верст (т. е. до 40–60 верст нынешних) сплошных лесов – такой ширины местами была, например, ряжская Пустотинская засека. Обычно поперечник заповедных лесов черты равнялся 2–3 верстам. Благодаря своей ширине, черта бывала не только средством обороны, но и местом убежища для поселения в момент нападения врага, и дозоры засек нередко говорят о таком значении лесов во всполохи[86].
Черта распадалась, – кроме описанного выше деления в административно-техническом отношении на отдельные «засеки» или звенья протяжением верст в 20, – еще на мелкие звенья для надзора и охраны, называвшиеся по тем селениям, мимо которых засека проходила, и жители которых должны были охранять целость внешних границ засеки, ее «грани» или «черты» в техническом межевом значении последнего термина. Эти грани обозначались, как и грани частных владений, местными приметами или «признаками» – урочищами, пнями, деревьями с вырытыми около них ямами, натесами на деревьях и т. д. На ряжской Пустотинской засеке от реки Мостьи по замок Рановской засеки и по речку по Божью Воду с дольской стороны при дозоре 1663 г. насчитали «граных дерев (и) ям 115 дерев и с руские стороны Пустотинской засеки от речки от Божьей Воды до замок Липской засеки по речку Улус граных дерев и ям 156 дерев, а меж ими от грани до грани по 100 саж., а поперег тое Пустотинской засеки верст с 30 и больши»[87]. Понятно, что такие «грани» не отличались прочностью: деревья вырубались, падали, ямы заплывали, и подлежавшая охране «признака» оказывалась нередко бесследно исчезнувшей. В дозорах мы часто читаем заметки вроде следующей, сделанной в 1676 г. относительно одной из граней Каширской засеки: «а от дуба грань была на лозине, и ныне та лозина свалилась»[88]; или: «ссечена осина», «ссечен дуб», «ссечены две липы», «грань на вязу заплыла» и т. д.[89] Можно только удивляться, как дозорщики не запутывались в этих ненадежных указаниях дозорных книг.
Конец большого засечного звена обозначался термином «замок». Замок засеки состоял из обычных граненых признаков, не представляя собою какого-либо особого флангового укрепления засечного звена. Назначение замка – разграничить административную компетенцию по заведыванию засеками. Место встречи двух засечных звеньев называлось «сутками», а начало (или конец) засечного звена – «почином» или «утином» засеки. «Почин тульское Малиновыя засеки с русскою сторону от лихвинския Снецкия засеки – промеж ими две грани и две ямы: от Лихвенской засеки грань на клену, а от Тульския засеки была грань на иве, и та ива повалилась»[90]. «Учинена межа черте заповедному лесу лихвинской Слободецкой засеки с русскою сторону от суток от конца козельской Столпицкой засеки и от Озерской перемышльской засеки. А на сутках, где сошлась лихвинская Слободецкая засека с козельской Столпицкой засекою и с перемышльской Озерской засекой, стоял дуб…»[91] Место сцепления засек дозоры иногда называют «цуцепом», а грани около замка – «схожими» и «стычными»[92].
Оберегание черты, главным образом от самого местного населения, было хлопотливым и трудным делом, ради которого московское правительство держало особый штат должностных лиц, так называемых засечных голов, приказчиков и сторожей, и привлекало к охране черты окрестных жителей. Засечная стража обычно версталась небольшими поместьями. Так, писцовая книга Старорязанского стана конца XVI в. насчитывает за засечным приказчиком «жеребей с. Воршева: в живущем четвертные пашни 13 четей с осминою, а впусте полполчетверти, и не дошло осмины пашни». За 6 засечными сторожами и засечным рассыльщиком Кобыльского стана в конце XVI в. насчитывалось за каждым в живущем четвертные пашни по 4–5 четвертей, а впусте по 15–16 четвертей. По писцовой книге Окологородного стана 1628–1629 гг. за засечными сторожами Вожской засеки была мельница на р. Воже[93]. По данным сметного списка 1631 г., засечных голов числилось 27 чел., засечных приказчиков – 13 чел. и засечных сторожей – 140 чел. По данным 1638 г. охрану черты ведали 28 засечных голов, 13 засечных приказчиков и 105 засечных сторожей. За 5 засечными головами Приказ сбора ратных людей насчитал в 1638 году 28 дворов[94]. По своему иерархическому положению и экономическому обеспечению лица засечной службы (головы и приказчики) относились к низшему разряду служилых людей – к городовым дворянам и детям боярским, из рядов которых они и вербовались. Засечные головы, приказчики и сторожа существовали не по всей черте. Так, дозор 1679 года замечает относительно Снецкой засеки: «поместных засечных сторожей у Снецкой засеки нет ни одного человека, а только в прошлых годех взяты были в новоприбылые сторожи 5 человек, и дано им поместья… пустошь Черникова по 5 четвертей человеку, и те сторожи с той пустоши сошли безвестно…, а хто имяны были сторожей, и откудова оне взяты, и того нихто не упомнит». Окрестные жители участвовали в оберегании черты и там, где были для этого специальные должностные лица, но на многих засеках дело охраны было всецело возложено на местное население, обязанное следить за тем, чтобы через засеку не прокладывались «стежки», т. е. дороги и тропинки, и отвечавшее за целость граней.
Отдельные мелкие звенья находились «за отводом» крестьян соседнего приписанного к звену селенья, землевладельца, даже местного причта. Напр., на крапивенской Малиновой засеке мы встречаем звенья д. Мининской, д. Сушковой, д. Веригиной, пустоши Матвейковой, д. Болота, д. Шлыковой, с. Супруг, д. Поджаровой, с. Никольского, попа с. Селиванова, пустоши Жиросянной и т. д. На этой небольшой засеке насчитывалось до 60 звеньев. На Щегловской засеке при дозоре 184 г. оказалось звено пустоши Пущиных, «а имени ей нихто не знает». На той же Щегловской засеке было под Тулой звено тульских стрельцов. На Коротосеневской засеке было звено оброчников р. Осетра, нопа с. Глебкова, одно звено было без надзора – «пустовое». На Корницкой засеке было звено попа с. Пилюгина Родиона. На Виневской засеке было звено местных казаков Озеренской пятины и звено Никольского поповича[95].
«Отвод порух» был делом хлопотливым: приходилось следить за тем, чтобы не накладывались «стежки», чтобы черта не перепахивалась, чтобы граневые линии не были завалены падающим лесом, чтобы меченных деревьев никто не рубил и т. д. Охранявшие черту окрестные жители по общему порядку во время дозоров должны были сопровождать дозорщиков. Насколько настойчивы были требования, предъявлявшиеся при отводе, можно судить по тому, что иногда одно дерево находилось на ответственности нескольких лиц. Так, около р. Утки на Шацкой засеке была липа, «а та липа вопче д. Петковой да разных помещиков»[96], на Корницкой засеке на граневом дубе оказалось повреждение, – он был высечен вершка на 2. Дозиравший в 1652 г. засеку Ив. Ф. Сухотин безуспешно допрашивал о происхождении этого повреждения засечных сторожей и крестьян соседних помещиков. На обязанности населения лежала и очистка граневых линий от упавших деревьев. Дозорщики отмечали как нарушение общего порядка, если упавшее дерево не было убрано. «Повалялась липа ис кореня, – отмечал тот же Сухотин, дозиравший в 1652 г. и Щегловскую засеку, – и государеву черту заволило, и тот завал не очищен». В другом месте на Щегловской засеке государева старая черта оказалась заваленной дубом. И. Сухотин с товарищи, вероятно, отчаявшись в возможности убрать его, «просекли новую черту сажен на 15 и болши и натес натесали новой на 5 деревах по государевой засеки». Дозор 1676 г. констатировал на Толкижской засеке такое количество срубленных деревьев, что их «за множеством и сметить было немочно»[97].
Понятно, что население старалось уклониться от обязанности охранять черту. Так, дозор Каширских засек 1676 г. то и дело жалуется на то, что окрестные жители учинили непослушанье и порук в охране засек по себе не дали. В том же 1676 г. порух на Вожской засеке досмотреть оказалось невозможно: «А от той осины против церковной земли того ж села Истобников по болоту по мере 53 сажени порух было досмотрит неким: поп сбежал»[98].
При каждом дозоре на засеке неизбежно оказывалась масса порух. Засека бывала пробита новыми стежками, да еще «сбитыми дочерна», т. е. крепко наезженными[99]. Мало того, засека нередко оказывалась распаханной. Так, при дозоре 1652 г. Кортосеневская засека оказалась перепаханной около Венева монастыря. То же самое дозор констатирует на Столпицкой засеке в 1676 г.[100] Укрепления при дозорах, отстоящих один от другого обычно лет на 20, оказывались зачастую в безнадежно разрушенном виде. Дозоры 1633 г. обнаружили полное разрушение всех укреплений рязанских засек и ряд новых стежек, в прокладывании которых обвиняли самого засечного голову Ф. Гомзякова и ратных людей, проходивших на службу в Можайск[101]. В 1638 г. Рязанские засеки были реставрированы на всем своем протяжении. При досмотре 1679 г., произведенном с подробной схемой работ 1638 г. в руках (припомнили даже, кто каким звеном в 1638 г. заведовал и сколько деловцов на каждом звене было), рязанские засеки тоже оказались в совершенном запустении. «И те крепости прошлого 146 году, деревянные городки, и острожки, и надолобы, и частики, и башни, и косые острожки, и мосты, все выгнили и обвалились, делоть будет вновь, а поделкою делать будет невозможно. А на которых засеках земляные валы учинены, и рвы выкопаны, и тем земляным валам и рвом без поделки быть немочна, и рвы во многих местех засыпались… А черты и грани все в целости, и спору о том нет». «А которые крепости поделывали воеводы после прошлого 146 году те-ж Вожские засеки в розных годех, и те поделки во многих местех погнили и выводились, а которые в остаткех тех крепостей не во многих местех, и тем без поделки быть немочна». Такое же разрушение дозор 1676 г. констатировал на Каширской засеке. Дозор 1659 г. описывает «рухомые старые крепости» Щегловской засеки, восстановленные в 1638 г. и успевшие совершенно развалиться за истекшие 20 лет. Иногда, впрочем, природа шла и навстречу оборонительным усилиям человека, и некоторые места в засечных лесах при дозоре оказывались совершенно непроходимыми, заваленными «дромом и заломом»[102].
Помимо обязанности блюсти ненарушимость граней и «признак» засек, население несло также повинность обороны засек особым ополчением в тревожное время, когда ожидались татарские набеги. При сборе ополчения, или «подымовных людей», селения, окружающие черту и отстоящие от нее не далее 25 верст, должны были выставить известное количество ратников «с вогненным боем», и для этой цели разверстывались между отдельными засеками.
Разверстание засеки на звенья для организации «отвода» и обороны производилось обычно дозорщиками, посланными на засеку. Так, в 1640 г. стольник и воевода кн. Вас. Гр. Ромодановский занимался разверстанием селений около Каширской и Веневской засек на случай обороны черты при нападении татар. Обычный расчет состоял в требовании с 3 дворов 1 человека с пищалью с селений, расположенных не далее 15 верст, и с 5 дворов 1 человека с пищалью с селений, расположенных на расстоянии 15–25 верст от засеки. Ромодановский, разверстывая охрану черты на случай «татарских подлинных вестей», послал в уезды дворян добрых и подьячих для переписи селений[103].
По отдельным участкам засеки подымовные люди распределялись сообразно тому, «которые места плошая» и «которые покрепче», причем старались не приписывать к засеке селений из не прилежащего к ней уезда. Так, к Веневской засеке приписали только 232 двора, с которых можно было рассчитывать получить лишь 77 человек. Ромодановский отметил, что для охраны Веневской засеки этого количества людей мало, но что взять с селений Веневского уезда больше нельзя, а Каширский уезд «отдалел и не тот уезд». К Оленковским воротам Ромодановский написал уездных людей с пищалями «менши иных мест потому, что Оленковская засека стала за крепостьми за веневскою Веркошскою засекой, и места тут у Оленковских ворот перед иными месты покрепче»[104]. При разверстье по 3 или 5 дворов списывались вместе. При этом вне общего расчета оставались иной раз отдельные, так сказать, иррациональные дворы. По переписи Ромодановского, например, за вдовой Соломонидой Грековой с внучатами в д. Барсуках был жеребей, 1 двор бобыльский, – «а тот двор один в остатке, а приписать ево не х кому», заметил дозорщик[105].
Кроме устройства охраны и защиты черты, правительство было озабочено также эксплуатацией угодий, входивших в ее пределы: оно отдавало на оброк засечные сенокосы по полянам и рыбные ловли в озерах и реках[106].
С 1620-х годов становятся заметны заботы об охране и устройстве разных звеньев Засечной черты[107], а после 1630 года указания на это становятся все многочисленнее[108]. Но мероприятия, направленные на поддержание черты, до 1635 года носили отрывочный и случайный характер: московское правительство штопало то ту, то другую прореху, не имея, по-видимому, ни сил, ни средств для того, чтобы заняться этим делом настойчиво и систематически. Между тем обстоятельства все требовательнее выдвигали вопрос о развитии оборонительных мер на южной границе. В мае 1633 года, во время Смоленской войны, татарский набег достиг Малиновой засеки, а в июне того же года пришлось отражать татар и около самой Тулы[109]. С 1635 года вопрос об укреплении украины приобретает в глазах московского правительства неотложный характер, причем на первом месте по-старому оказывается задача восстановления Засечной черты.
Осенью 1635 года, после нового набега, правительство делает энергичные шаги. По государеву указу и боярскому приговору «для засечного дела» посланы были к Тульским, Веневской и Каширским засекам кн. Вас. Петр. Щербатый, а с ним инженер Ян Корнилов[110], два подмастерья Гизбрехт Корнилов и Иверт Тенесен, толмач Роман Романов, чертежник да подьячий Максим Козлов. Князь Щербатый и подьячий посланы были без жалованья, а инженеру Яну назначено жалованье но 100 руб. в месяц, всего за два месяца командировки, ноябрь и декабрь, – 200 руб. Гизбрехту было положено жалованье по 20 руб. в месяц, Тенесену – по 14 руб., толмачу – по 6 руб., а чертежнику по 10 денег на день. Инженер, подмастерья, толмач и чертежник получили, кроме того, корм на 2 месяца и подводы. К Рязанским засекам был послан кн. Никита Никитич Гагарин с инженером Юстом Монсеном, толмачом, чертежником и подьячим. Монсену жалованье было положено только по 8 руб. 3 ал. 2 д. в месяц. К Шацким засекам с подьячим и чертежником, но без инженера, был отправлен кн. Сем. Фед. Волконский, к Козельским засекам – с чертежником и подьячим Ив. Як. Вельяминов. К Лихвинским и Перемышльской засекам послали кн. Льва Фед. Волконского с инженером Давыдом Николем, толмачом, чертежником и подьячим. Николю положено было жалованье по 50 руб. в месяц. К Белевским засекам послан был Вас. Ив. Толстой. Кроме того, Арзамасские засеки велено было «описать и измерить и поделать» арзамасскому воеводе кн. Ив. Ив. Лобанову-Ростовскому, а Алатырские – алатырскому воеводе кн. Григ. Барятинскому[111].
Осенняя экспедиция 1635 года, конечно, должна была оставить след в делопроизводстве в виде общих планов и расчетов, но не видно, чтобы в течение двух ближайших лет были предприняты на черте какие-либо работы: дело не пошло, вероятно, дальше общих предписаний относительно охраны засек как местным воеводам, так и воеводам, стоявшим летом с войсками на охране черты. Наступила двухлетняя пауза; по своему обычаю, московское правительство долго раскачивается и не приступает решительно к делу, пока новые события, взятие Азова казаками и татарский набег, достигший Новосиля и переполошивший Москву, не вывели его из этого колебательного состояния[112]. Осенью же 1637 г. был решен экстренный сбор со всего государства, порученный Приказу сбора ратных людей, а зимой приступили к подготовке сложных оборонительных мероприятий на лето 1638 года. В октябре указано было собрать в Москве «на время» у митрополитов, архиепископов и в монастырях ратную сбрую, – латы, зерцала, панцири, бахтерцы, шеломы, шапки, мисюрки, шишаки, поручи. В ноябре был издан указ, обращенный к стольникам, стряпчим, дворянам и детям боярским уездов – Владимирского, Суздальского, Юрьев-Польского, Муромского, Шацкого, Арзамасского, Калужского, Лихвинского, Белевского, Болховского, Карачевского, Севского, Мещовского, Перемышльского, Рыльского, Путивльского, Мценского, Орловского: служилым людям указано было к весне 1638 года быть наготове к мобилизации и обзавестись долгими пищалями или карабинами, чтобы «с одним пистолем однолично никаков человек в полку не был», так как «короткий бой к татарскому бою без карабинов худ и короток»[113]. Боярские люди в кошу, у которых не будет карабинов, должны были запастись «доброй рогатиной», «чтобы против бусурмана стоять вооружась, без страхованья». В январе издан был указ, чтобы дети боярские владимирцы, служившие в рейтарах, драгунах и солдатах, к весне были «в тех службах по-прежнему». Указом 1 марта 1638 года днем явки служилых людей на Москву было назначено 1 мая. В апреле было указано мобилизовать к 1 мая и стрельцов. К этому сроку «по большим вестем» должны были явиться в Москву дети боярские духовных властей «и монастырские слуги лутчие, конные во всякой ратной сбруе» – «а то властен и монастырем велети сказати, чтобы они для государевы службы тех людей дали по своей мочи, не с убавкою».
С наступлением сухого времени ожидание набега становится очень напряженным. В апреле начинаются работы на черте.
Технический план организации обороны, подготовительные мероприятия и общий надзор за ходом оборонительных работ на черте принадлежал Разряду, т. е. фактически, вероятно, думному дьяку Ивану Афанасьевичу Гавреневу[114], управлявшему в нем в эти годы делами. Мероприятия были обсуждены в Боярской думе (см. указание на это ниже в переписке кн. Черкасского с кн. Пожарским), и весь ход дела был предметом беспрерывных докладов государю.
30 декабря 1637 года в Разряде расспрашивали каширских дворян Петра Ильина, Афанасия Уварова, тарушанина Андрея Оленина, алексинцев Якова Рчипова и Афанасия Селиверстова «про реку Оку и про Угру, в которых местех на Оке реке и на Угре наперед сего татарские перелазы бывали, и где по Оке реке и по Угре какие крепости, леса большие, и болота, и ржавцы, и иные крепости».
Дворяне в расспросе сказали. «От Угры реки до Колуги, а от Колуги до Алексина, а от Алексина до Серпухова, а от Серпухова до Лопасны до Жерновские волости по Оке реке татарские перелазы многие: где хотят, тут перелазят, а лесов больших и иных никаких крепостей нет. А ниже Лопасны в Каширском уезде, ниже Жерновской волости версты с 2, по обе стороны Оки реки берега – круча, и тут татаровя не лазят. А прежние крепости – по Оке реке с московской стороны по берегу уставлен был тын в 6 рядов, и тот тын еще при царе Борисе выгнил, и вода вымыла. А ниже Жерновской волости и до Каширы и до Кремени татарские перелазы везде бывали: береги отлогие, и места песчаные».
В Разряде расспрашивали затем дворян коломничей Ивана Огалина, Дмитрия Черного, Михайлу Барыкова, рязанцев Василия Секерина и Дея Рахманинова. Они сказали: «Ниже Каширы к Коломне перелазы татарские на Кремени под Любимом, под дворцовою волостью, под горами коломенского епископа вотчины, под Белым колодезем, под Семеновой вотчиною Колтовского под деревнею Окатьевым до Девичья перевозу усть-Осетра и Москвы-реки, а ниже того татарских перелазов не бывало, да и лазить им негде: воды большие, и пришли боры, леса и болота»[115].
В начале января для более обстоятельных справок об окских перелазах «писать Оки» между Серпуховом и устьем Угры Разряд командировал кн. Федора Андреевича Елецкого и дьяка Григория Теряева, а от Серпухова до Рязани «Оки ж реки писать» были посланы стольник Федор Васильевич Клепиков-Бутурлин да дьяк Иван Ларионов[116].
О второй из этих экспедиций данных не имеем, но след первой сохранился.
1 января было сделано распоряжение о даче подвод под отправляемых на Оку подьячих и чертежников, 3 января последовало циркулярное распоряжение воеводам городов, расположенных по Оке, об оказании содействия посылаемым для дозора Оки лицам, а 6 января – о даче корма отправляемому чертить окские крепости чертежнику[117].
12 января Елецкий и Теряев явились в Серпухов и приступили к расспросу об окских перелазах серпуховичей «сверстных людей», – посадского старосты Онтуфея Дорогова, целовальника Афанасия Букина и других. Серпуховичи показали следующее. «От усть-реки Нары, что под Серпуховом, вверх по Оке реке до Тарусы и по Оке реке в сухменное лета мели бывают супротив устья реки Поротвы и под Шковом. А на колких саженех и верстах те мели, тово не ведоем. А как приход крымским людем, через Оку реку татарове перелазет вплынь во многих местех. А прошлых летех для береженья тотарскова перелазу по Оке реке в воде у берега были сваи биты с московские стороны. А на колко те сваи сажен поперек биты, и мы тово не упомним, заволокло полою водою илом. А слухом мы слышали от дедов своих и от отцов, что те сваи были биты по Оке реке до московскова старова пожару блаженные памяти при государи царе и великом князи Иване Васильевиче всеа Русии от Серпухова вверх по Оке реке да Калуга. А признака и ныне тем сваем выше реки Нары есть против деревни Дракинай. А как в прошлом 99-м году приходил крымской царь под Москву блаженные памети при государи царе и великом князи Федоре Ивановиче всеа Русии, и лезли Оку реку тотарове под Серпуховам и под Дракинам и под Тарусою во многих местех вплынь. Да в прошлом же во 142-м году при государе царе и великом князи Михаиле Федоровиче всеа Русии, как приходил крымский царевич, и крымские татарове Оку реку лезли в болшую дождевую воду под Серпуховым и под Дракиным и под Тарусою во многих же местех, а Ока река в те поры из берегов вылилась, мелей и бродов выше Серпухова не было. И в прошлых же летех иные какие крепости для береженья от татарскова перелазу учинены были ль и в которых местех от Серпухова да Тарусы по Аке реке и на колких саженех и верстах, и ныне в тех местех вцеле какие крепости есть ли, и мы таго не ведоем и от отцов своих не слыхали, опроче тех свай, что биты были на Оке реке в воде у берега, что под Дракиным. А в которых местех наперед сево крепостей не было, и в тех местех какие крепости где вновь учинить мочно ли, сваи ли в воде по Оке реке у берега побить или надолобы поставить или иные какие крепости поделоть, чтобы татарове Оки реки в тех местех неперелазили, – таго мы не ведоем и мест не знаем. А лесов болших от реки Нары вверх по Оке реке по обе стороны нет, пришли луга и поля и пашни до Тарусы. А выше Тарусы какие леса или горы по обе стороны Оки реки, тово мы не ведоем, ведают, хто выше Тарусы живут, крестьяне. А вперед где чаять татарскова перелазу через Оку реку, тово не ведоем. А по Оке реке от усть-реки Нары по обе стороны да Тарусы лесов болших нет, и засеки от татарскова приходу засечь негде. То наша и скаска. А скаску писал Ермошко Жданов»[118].
В дополнение к сказке Елецкий и Теряев допрашивали серпуховичей: сколь глубока Ока в сухое лето, «и через Оку в тех местех на лошедях и пешие люди бродят ли и сколь глубока бродят, и х которому берегу та мель глубжа?» Староста и посадские люди дали следующий ответ. «Вверх по Оке на усть-реки Поротвы мель – суды ставетца, а с судов ярыжные пешие люди к горнему берегу бродят в груди, а в ыные лета и ниже. А с московские стороны к луговому берегу песок, а на песку мелка, и в калена вода живет. А другая мель, што под Шковым, выше тое мели вверх по Оке реке, и на той мели суды не проходят, наузятца, а ярыжные и с судов бродят по пояс и ниже. А глубжея к тому ж к горнему берегу, а к московской стороне песок. А бродят ли через те мели на лошедях или не бродят, того они не видали. А тотарове в тех местех на их памятех не лаживали». Елецкий и Теряев поставили дальнейшие вопросы. «А в которых местех по Оке реке от Серпухова до Колуги по обе стороны Оки горы с каменем и утесы и леса болшие у берегов, и с которые стороны ржавцы и болота, которым месты чаять через Оку реку татарского перелазу, и мочна ли к тем горам и к утесу, и ко ржавцом, и к болотам, в которых местех чаять татарского перелазу, устроить острожки или иные какие крепости в воде у берега зделать, чтоб теми острожки и всякими крепостми татарской перелаз отнять, и что на те острожки и на всякий крепости какова лесу надобна, и далеко-ль тот лес от Аки реки, и в чьих лесах имать, и в каково время на те крепости лес готовить, и о кою пору те все крепости делать лутчи и прочнея?» Серпуховичи показали: «От Серпухова до Тарусы гор с каменем, и утесов, и лесов болших у берегов по обе стороны Оки реки, и ржавцов, и болот нет. А тотарове через Оку лазят везде, где придут. А на крепости деи они мест в воде, и где ставить острожки или иные какие крепости, не знают. А лесу блиско Оки реки верст по 10 и болши нет. А около Оки реки лес в верстах в дву и в трех осиновай да липняг да сосновое лесишка по пашням, а болшого соснового лесу, борового и дубового лесу дубровного нет»[119].
Сведения, сообщенные серпуховичами посадскими людьми, были почти целиком повторены и в сказке окологородных слобод розных чинов людей (дворников, патриарших и монастырских, тяглецов Конюшенной слободы и крестьян Владычного монастыря), – только относительно свай по московскому берегу сказка их гласила: «И тех свай мы ныне знаку не знаем нигде»[120].
Новокрещены, помещики Серпуховского уезда, на все вопросы Елецкого и Теряева, кроме вопроса о лесах, ответили неведением. Относительно лесов они показали, что «есть у них леса в луговой стороне от Аки реки в разных поместьях в 5 верстах серпухович Федора Шишкина губного старосты, Елисея Цвиленева, и у них лес осиновай да липовай, а в бревно де ево сечь в трехсаженное мочно, в отрубе де будет в четверть и в 5 вершков. А соснового де лесу и дубнику и ялового лесу нет. А в надолобы де тот лес не пригодитца. И болших де лесов по обе стороны Оки реки они не знают»[121].
13 января Елецкий и Теряев расспрашивали о том же крестьян монастырского села Дракина. Дракинские крестьяне почти дословно повторили сказку окологородных крестьян, указав, однако, на существование по берегу Оки свай, – «и тех свай, показали дракинцы, мы ныне знаем, знак есть». Сваи эти по преданию, были набиты от Серпухова до Калуги. «А знак де они сваям знают против своево села Дракина, – показали крестьяне. – А в-ыных они местех прежних крепостей не видали. А каковы де те сваи биты были снова и сколь высоки вверх от воды, того они не видали ж, и памятухов де на то у них нет. И про тот де они знак, которые ныне сваи, слыхали слухом у отцов своих и у иных старых, что те сваи биты блаженные памяти при царе Иване Васильевиче для татарского перелазу. А была ли от них от татарского перелазу помочь, того они не ведают». О лесах дракинские крестьяне показали, что в 3–4 верстах от Оки есть леса монастырские, боярина кн. Д. М. Пожарского и разных помещиков – «на пашенных землях леса не в большие бревна»[122].
Новокрещены селений Березны, Новиков и Калиновой подтвердили Елецкому и Теряеву 14 января, что, по преданию от их отцов, сваи были биты против села Дракина «по конец озера».
Дворяне Тарусского уезда, допрошенные 15 января, повторив показание дракинских крестьян, указывали на то, что «знак есть тех свай против села Дракина по конец озера». Допрошенные 16 январякрестьяне разных владельцев Тарусского уезда дословно подтвердили показания серпуховских посадских людей[123].
Кое-что новое (при общем повторении серпуховской сказки) внесли показания тарусского приказного человека Петра Мартынова и тарусских сверстных посадских людей. Они показали, что «от уст-реки Тарусы, что под посадом, вверх по Аке реке до Олексина и по Оке реке в сухменное лето мель бывает супротив Спаса Лапотнова с Сулаю к Лодезу». Но определить размеры этой мели они не брались: «и в колких саженех и верстах мелей, того мы не ведаем». Тарушане помнили тоже о существовании свай по берегу. «А слухом мы слышели, показывали они, что те сваи были биты по Аке реке до московского старого пожару… от Торусы до Олексина по Аке реке до Колуги. Как в про[шло]м 99-м году приходил крымский царь…, лезли Оку реку тотарове под Торусою и под Спасом Лапотным во многих местех вплывь. А признака и ныне в Оке реке тем сваем выше реки Торусы есть против деревни Алекинай. Да в прошлом же во 142-м году… крымские тотарове Аку реку лезли в болшею дождевую воду под Торусою и под Спасом во многих местех. А Ока река в те поры из берегов вылилась, мелей и бродов выше Торусы не было». Никаких укреплений тарушане не знали, «апрочь тех свай, что биты были по Аке реке в воде у берегу под Спасом… А лесов болших от реки Торусы вверх по Аке реке по обе стороны нет, пришли луги… до Олексина. А выше Олексина какие леса…, ведают хто выше Олексина живут крестьяне, а по Оке реке от усть-реки Торусы по обе стороны до Олексина лесов больших нет». Елецкий и Теряев захотели сами проверить, в каком состоянии находились сваи, набитые еще во времена Грозного. «И по сему сыску Торусского посаду староста Овдакимко Гавр плов на Оку реку иман для свай, чтоб указал, где те сваи биты. II староста Овдакимко, приехав противу Спасу села Лапотного в Спаском плесе в яру, сказал, что сваи биты тут. И свай искали во всем Спаском плесе с московские стороны, да не нашли. А чаят староста тово, что те сваи сломала лдом нынешнею осенью»[124].
Крестьяне разных владельцев Тарусского уезда селений Салапенок, Коласковой и Гатищевой, повторив содержание предыдущих показаний, прибавили, что «татарове через Аку реку лазет вплавь ва многих местех, где попалась, а бродов не ищут». «А береги, – показывали эти крестьяне, – у в-Аки обо вылазные. А гор с каменем и утесов и лесов болших, где для татарскова приходу засечь засека, от Тарусы да Любуцка нет»[125].
К 18 января Елецкий и Теряев добрались до Алексина, но здесь не поладили с местным дворцовым приказным человеком Максимом Колюбакиным и потому задержались. У Колюбакина они должны были «взяти дворяном и детем боярским алексинским помещиком имена, у которых поместья и вотчины от Оки реки вверх по Оке реке по берегу». Помещики эти должны были «быть с ними» для государева дела. У того же Колюбакина, кроме того, они должны были взять «из посадских людей, и в слободах, и монастырских служек, и из городских слобод монастырских крестьян лучших людей и сверстных, сколько человек пригож, и старожилцов и рыбных ловцов, которые по Оке реке и по Угре знают мели, и которыми месты татарове перелазят, и которые люди помнят, как по Оке реке в прежних летех какие крепости для татарского перелаза учинены были».
Кн. Елецкий явился в Алексин 18 января в четвертом часу, препроводил Колюбакину грамоты из Разряда и Большого дворца и послал от себя «память» с подьячим Зиновьевым. Но Колюбакин «не послушал» ни грамот, ни указа, ни адресованной ему памяти. Елецкий жаловался в Разряд: «Против нашей памяти (Колюбакин) к нам не отписал ни единые строки и людей к сыску никакова человека к нам не прислал, а приказал к нам, х. т., словом, что у него к сыску таких людей нет, и для твоево г. дела послать неково». Елецкий вторично послал к нему подьячего, требуя «к роспросу и для сыску Оки реки лучших людей и старых из пушкарей и из стрельцов и из дворников». Но Колюбакин опять «отказал»: «ему до тех людей дела нет, а стрельцами де и пушкарями такова дела не сыскивают». «А прислал к нам, х. т., – продолжал Елецкий в своей жалобе Разряду, – с олексинским пушкарем с десятником с Кондрашком с Матвеевым, написав на бумашке имена пушкарем и стрельцом да рыбным ловцом да плотником да для меры… дворников…» Препровождая в Разряд «бумашку», Елецкий жаловался на то, что Колюбакин задержал их понапрасну в Алексине на целых 3 дня, с 18 по 21 число: «…и за тем г. делу у нас, х. т., учинилась поруха и мешканье великое». В Разряде отписка Елецкого вызвала неудовольствие против Колюбакина, – на ней была положена резолюция: «Чтена, учинить наказанье»[126].
18 января Елецкий и Теряев расспрашивали властей и крестьян алексинского Бунорева монастыря. Власти и крестьяне показали, что в 99-м году татары «лезли Аку реку под Буноревым монастырем и под Алексиным и под Любутскам вплынь во многих местех». О сваях они показали, что «признака и ныне есть в Оке реке тем сваем немного выше Бунорева монастыря». «Да в прошлом же во 142-м году… тотарове Оку реку лезли в болшую в дожжовую воду под Буноревым монастырем и под Алексиным и под Любуцкам, а Ока река в те поры из берегов вылилась». В Бунореве монастыре помнили только про сваи, а относительно «иных крепостей» отозвались неведением. «А лесов болших, показали власти и крестьяне в расспросе, от Бунорева монастыря вверх по Оке реке по обе стороны нет, пришли луги и поля и пашня…»[127]
20 января Елецкий и Теряев допрашивали алексинское духовенство, алексинских стрельцов и пушкарей, но ничего существенного тоже от них не узнали, кроме некоторых справок об окских мелях и указания на сваи, которые были по берегу в прежние годы. «От Олексина вверх, – показали алексинцы, – по Оке реке да Любутцка и до Калуги по Оке реке в сухменные лета мели бывают, а на колких верстах… не ведаем… А в прошлых летех… по Оке реке в воде у берега были сваи биты с московские стороны ниже Олексина усть-реки Мышеги». Как предание, они передавали («слухом мы слышели»), что сваи биты были по берегу Оки до самой Калуги. Повторив о татарских перелазах те же сведения, некие Елецкий и Теряев собрали в Бунореве монастыре, алексинцы, припоминая набег 142 года, сообщали, что татары перебирались через Оку «в болшую дозжовую воду под Буноревым монастырем… А Ока река в те поры была з берегами ровна, а инде, где были ниские берега, ина из берегов вылилась». Остатки сваи около устья Мышеги Елецкий и Теряев еще застали[128].
На следы свай указывали и крестьяне вотчины боярыни Ирины Никитичны – «а признака и ныне в Оке реке тем сваям есть немного повыша Слаботки», «в воде у берега немного выше вотчины Ирины Никитичны у перевоза». От селений Поросукова и Гремиц до Алексина, по их словам, мелей не было. Крестьяне рассказывали, что в 142 году «тотарове Оку реку лезли в болшую воденую воду повыше Олексина под Любуцком. А под Буноревым монастырем Аки реки не лезли. Аки река в те поры из берегов вылилась. Мелей и бродов под вотчиною Ирины Никитичны и до Олексина нет. Крестьяне селения Велегощи отозвались полным неведением на все вопросы: «Мы тово всево не ведоем»[129].
Алексинские рыболовы дали обстоятельную справку об окских мелях своего плеса. «Первая мель пониже речки Свинки вниз по Оке реке, и той мы мели на колко сажен, и мы тово не ведаем. А 2-ая мель вверх Фомина острова до речки Щучки. А 3-я мель с Суворовской речки до Теребовой. А 4-ая мель от Кремичны речки вверх по Оки реки, а той мели не ведоем, колко сажен. А 5-ая мель в Лубущевых островах. А 6-ая мель под Николою Змиевым. А 7-ая мель против деревни Фетининай, а протоку той мели не ведоем, на колко сажен. А 8-ая мель против Егорья Глинища, а той мы мели не ведоем, на колко сажен. В которых местех по Оке реке вверх от Олексина и да Колуги мелкие места, и где чаять тотарского перелазу… и мы тово всево ничево не ведоем»[130].
23 и 24 января Елецкий и Теряев расспрашивали Калужского уезда Подгородного стана дворян, детей боярских, новокрещенов и крестьян разных владельцев и дворцовых, но не получили от них никаких указаний. Лишь относительно леса они дали некоторый определенный ответ: «И лесу такова здеся нету, и у нас такова лесу блиско Оки реки нет, и засеки делать нечим». Только крестьяне дворцового села Ромодановского дали более обстоятельную справку. «А лесу у нас большова блиска нет. Лес от нас верстах в 10 и в 15 в боярских вотчинах и в монастырских – неболшой еловой и сосновай… А про то мы ведоем: от Угры от устья вверх по Оке реке с версту и больши тотаром брод и перелаз есть под Спаским монастырем. А рыбных ловцов и старинных людей у нас в Ромодановской волости нет. Опрично тово тотарскова перелазу, не ведоем»[131].
В самой Калуге тоже плохо помнили о татарских набегах. 24 и 25 января Елецкий и Теряев расспрашивали калужских посадских людей. «А по Аке реке, – показали калужане, – по берегу болших лесов и гор каменных и утесов нет – про то мы ведоем… А в межонную воду Ока река ставитца мелка. А в прошлых годех выше Угры реки с версту через реку против Спаского монастыря тотарове лаживали, а по наших де пометех через Угру тотарове не лаживали, и от отцов де мы своих того не слыхали»[132].
Игумены и братия трех монастырей, расположенных около Калуги, – Рождественского, Спасского с усть-Угры и малоярославецкого Тихонова монастыря, и местные крестьяне не смогли дать тоже относительно татарских перелазов никаких указаний. «А преже сево, – показывали они, – через Угру реку тотарове не лаживали, и слухом мы про то ни от ково не слыхивали»[133].
Допрошенные 25 января священники н крестьяне разных владельцев Лебединской волости Калужского уезда на большинство вопросов отозвались неведением, но показали, что «в прошлом во 142-м году выша Угорского устья под Спаским моностырем тотарове в брод Оку реку лезли». 27 января крестьяне Залидовского стану Мещовского уезда показали, что «леса болшия пошли вверх по Угре реке от села Товаркова. И тотарове через Угру реку не лаживали»[134]. То же самое повторили в своих показаниях священник и крестьяне медынской вотчины кн. Дм. Пожарского и крестьяне разных владельцев Воротынского уезда[135]. Вот те сведения, которые кн. Ф. Елецкий представил на усмотрение Разряда и Боярской думы.
14 марта бояре приговорили произвести назначения засечных воевод, и сделан был выбор лиц, которым поручались отдельные участки Засечной черты, разбитой на 22 звена[136]. Главнокомандующим всех сил, стоящих на охране Украйны, и начальником всех засечных работ по черте с местопребыванием на Туле был назначен кн. П. Б. Черкасский с двумя помощниками – В. И. Стрешневым и кн. А. М. Львовым. Начальником над Рязанским отделом[137] черты был назначен кн. Д. М. Пожарский, над Веневским – кн. С. В. Прозоровский, над Крапивенским – И. П. Шереметев, над Одоевским – кн. И. А. Голицын. Засеки, расположенные по западную сторону верхнего течения Оки, были подчинены непосредственно самому Черкасскому.
Вместе с тем были составлены наказы главнокомандующему всей чертой кн. И. Б. Черкасскому, его ближайшим помощникам, командующим отделами черты и засечным воеводам на отдельных звеньях черты.
«А всем бояром и воеводам изо всех мест указал государь быть с боярином и воеводою с князь И. Б. Черкасским, а меж себя бояром и воеводам указал государь быть на берегу без мест и стоять по своим городам. где кому указано, и никому ни на кого не бить челом, кто с кем ни будет; а писать изо всех мест на Тулу к одному боярину ко князю И. Б. Черкасскому, а к государю писать князь Ивану Борисовичю в отписках одному ж с товарищи».
Главные воеводы «были у государя у руки», прощались с государем 15 апреля[138].
Кн. Иван Борисович Черкасский, двоюродный брат царя Михаила по матери, перенесший в свое время гонения царя Бориса, с 1613 года занял первое место в военном управлении не столько в качестве полководца, сколько военного администратора. Так, от крупнейшего военного дела своей эпохи, Смоленской войны, он почему-то устранился. Боярство ему было сказано одновременно с кн. Д. М. Пожарским в день венчания царя Михаила на царство в июле 1613 г. Во время тревоги 1618 года Черкасский был назначен главнокомандующим сил, собиравшихся в Ярославле[139], и за удачные действия был награжден шубой да кубком[140]. Черкасский – постоянный почетный гост государева дворца и участник царской трапезы[141], а в руках его постепенно сосредоточивается управление несколькими крупнейшими ведомствами. Так, с 1621 г. со званием наместника Казанского он заведует Поместным приказом, с 1629 г. – Стрелецким приказом и Казенным двором, с 1632 г. – Большой казной. Все эти учреждения остаются в его ведении, кажется, до его смерти в апреле 1642 г. От времени до времени ему даются особенно важные и щекотливые поручения, он разбирается в деле Хлоповой, участвует в обсуждении вопроса об умалении царского титула, ведет следствие о злоупотреблениях сильных людей. Близость к государю и влиятельное служебное положение помогли ему сосредоточить в своих руках огромное состояние: за ним насчитывалось в 1638 г. почти 2000 дворов[142].
Помощниками к Черкасскому были назначены два влиятельных лица – Василий Иванович Стрешнев и кн. Алексей Михайлович Львов. В. П. Стрешнев ко времени брака Михаила на его родственнице в 1626 г. был стольником, в 1634 г. он пожалован в окольничие и в дипломатических сношениях именуется наместником Новоторжским[143]. В 1615 году в звании наместника Вологодского он ездил послом в Польшу, но боярства почему-то дождался только в 1650 г. Кн. А. М. Львов начал свою деловую карьеру воеводой в Астрахани, сидел в Поместном приказе, ездил послом в Данию, затем в 1628 г. получил в свое ведение влиятельную должность дворецкого – «в приказе сидеть у кушанья и во дворце», а в 1635 г. пожалован боярством. С некоторыми перерывами он занимал должность дворецкого, «министра двора», до 1652 года, покинув ее за старостью. Сохраняя свое звание дворецкого, кн. А.М. неоднократно исполнял ответственные дипломатические поручения и вел переговоры с иноземными послами. Он носил звание наместника Суздальского, а в 1645 г. пожалован архаическим «дворечеством с путем».
Тульский штаб был составлен, следовательно, из очень влиятельных в Москве лиц, связанных с государем родством, свойством или ежедневным дворцовым общением.
Для руководства канцелярией на Тулу был назначен дьяк Степан Кудрявцев, взятый Черкасским из подведомственного ему Казенного приказа, а в посылочные воеводы к Черкасскому были назначены кн. Степан Иванович Великаго-Гагин и кн. Федор Андреевич Елецкий, в январе изучавший окские перелазы. В посылочные воеводы ко кн. А. М. Львову был назначен кн. Семен Петрович Львов, а к В. П. Стрешневу – Афанасий Федорович Боборыкин[144].
Левый фланг Засечной черты от Рязани до Тулы был разделен между кн. Дмитрием Михайловичем Пожарским, который должен был находиться в Переяславле-Рязанском, и кн. Семеном Васильевичем Прозоровским, назначенным в Венев.
Пожарский, как известно, не играл большой роли после 1618 г. Со званием наместника Коломенского он был воеводой в Калуге в тревогу 1618 г., а в 1629–1631 гг. был воеводой в Новгороде. «За черным недугом» в Смоленском походе, в который он был сначала назначен вторым воеводой к Шеину, Пожарский участия не принял[145]. В 1634–1637 гг. он сидел в Московском судном приказе. Товарищем к нему по заведованию Рязанским отделом черты был назначен Федор Михайлович Бояшев, человек опытный, с длинной служебной карьерой, побывавший и в боях, и на украинной службе, а потом служивший воеводой в Кашине, Дедилове и на Верхотурье[146].
Князь Семен Васильевич Прозоровский, назначенный на Венев, принадлежал тоже к заслуженным людям эпохи. Царствование Михаила застало его уже стольником и воеводой, и с тех пор всю жизнь он не переставал исполнять серьезные военные поручения. Он участвовал в войне со шведами и поляками в первые годы царствования Михаила и был еще в силах выступить в поход 1654 г. В течение своей полувековой боевой карьеры он испытал всякие превратности судьбы: участвовал в Смоленском походе, был ссылаем в опале в Сибирь, составлял Соборное уложение, сносился с Б. Хмельницким и самозванцем Анкудиновым, служил воеводой в Мценске (1615 г.), Дорогобуже и Вязьме (1617–1618 гг.). Рязани (1619 г.), Астрахани (1621 г.), Дедилове (1624 г.), Вязьме (1626 г.), Путивле (1628—9 гг.), Ржеве Володимирове и Белой (1632 г.). Неподолгу сиживал он и в приказах (Московском судном, Пушкарском и Ямском). Служебные отличия доставались ему почему-то туго: окольничества он дождался к 1630 году, а боярство было ему сказано только в начале царствования Алексея[147]. Товарищем к нему был назначен кн. Семен Федорович Смага-Волконский[148].
Засеки, лежавшие на запад от Тулы до пересечения черты с течением верхней Оки, были разделены между Иваном Петровичем Шереметевым, имевшим местопребыванием Крапивну, и кн. Иваном Андреевичем Голицыным, назначенным в Одоев.
И. П. Шереметев и кн. И. А. Голицын принадлежали к сравнительно молодым членам Боярской думы: им обоим боярство было сказано в 30-х годах после смерти Филарета. Шереметев, человек с темным прошлым и с очень двусмысленной репутацией, держался высоко, опираясь на влияние своего дяди, боярина Федора Ивановича Шереметева, состоявшего в родстве с династией[149], и, по-видимому, на личные к себе симпатии государя. И. П. Шереметева не сломило даже раскрытие его некрасивой роли в Приказе сбора ратных людей в 1639–1642 гг. С порядками украинной службы Шереметев был знаком, побывав воеводой в Мценске (1611 г.) и в Рязани (1622 г.).
Кн. И. А. Голицын тоже из царского свойства: его родная тетка была замужем за Александром Никитичем Романовым. Кн. Голицын – весьма близкий ко двору человек, но заметной роли в хорошем или дурном смысле он, кажется, не играл[150].
Товарищем к Шереметеву был назначен злополучный служака и плодовитый духовный писатель кн. Семен Иванович Шаховской-Харя, а товарищем к Голицыну – Ф. В. Клепиков-Бутурлин, в январе того же года посылавшийся Разрядом для исследования окских перелазов ниже Серпухова[151].
В качестве начальников передового полка на случай наступления татар были назначены в Мценск кн. Мих. Петр. Рыбин-Пронской и кн. М. Козловский.
Таким образом, на левый рязанский фланг черты были назначены лица более опытные и авторитетные: очевидно, эта часть засеки представлялась Разряду требующей особого внимания и забот; то же самое видно и из распределения на черте вооруженных сил и деловцов[152].
Воеводами отдельных засечных звеньев были назначены лица по большей части со значительным военно-административным опытом украинной службы. Более половины этих воевод, особенно на левом крыле черты, были заметными лицами в московском служебном мире, – назовем И. Г. Бобрищева-Пушкина, В. П. Чевкина, кн. Г. А. Волконского, кн. И. Л. Шаховского, И. Я. Вельяминова, кн. В. М. Болховского, кн. Н. М. Барятинского, З. Г. Шишкина, К. Б. Хрущова, Н. П. Карамышева, кн. Д. П. Горчакова, И. С. Благово – биографические справки о них приведены ниже при описании хода работ на порученных им звеньях черты. При воеводах, как ниже увидим, состояли засечные головы – местные люди, профессионально занятые делом украинной службы.
Разряд разработал планы размещения на засеках вооруженных сил, план сбора на засечные работы деловцов и составил инструкции посланным на черту воеводам. По первоначальному расчету Разряда, который Черкасскому с товарищи предоставлялось, однако, изменять, – что могло быть необходимо вследствие несоответствия московских росписей и чертежей действительному положению и состоянию засек, – нужно было на 90 верст Козельских засек с их 4 воротами 1400 ратных людей, на лихвинскую Слободецкую засеку с 1 воротами – 1000 чел., на Одоевские засеки от Оки до Орловых ворот на 88 верст с 4 воротами – 2000 чел.; 5-е ворота на этих засеках предполагалось завалить лесом, а у заделанных ворот поставить пеших людей «с вогненным боем»; от р. Переделки до р. Свинки на 23 вер. 206 саж. на полое место к Орловым воротам – 1000 чел., к Малиновым воротам – 500 чел. Количества людей на Завитай Разряд заранее не определял, – «а Завитай делать и по нему башни, и людем быть, смотря по крепостям и по тамошнему делу, как мочно удержать». Оставался открытым и вопрос о Щегловской засеке. На Кортосеневскую засеку с ее Потетинскими воротами и «царевичевым проломом» нужно было 2000 чел., на Веневскую засеку – 2000 чел., на Каширские засеки с их 2 воротами – 2000 чел., на Рязанские засеки – 5000 чел. Итого по расчету Разряда требовалось на оборону черты 16 900 чел.[153] В Рязани, Веневе, Туле, Крапивне, Одоеве, Мценске должны были стоять вооруженные отряды драгун дворян и детей боярских, численность которых трудно определить, – думаем, что итог этих сил надо считать около 15–20 тысяч чел. Черкасский сам должен был на Туле прибрать в солдатскую службу из детей боярских, за которыми в дачах нет поместий, и изо всяких чинов вольных людей 4000 солдат; 4000 драгун прибирались на Москве[154]. Самые засечные работы предполагалось выполнить даточными со служилых земель, которых собирал Приказ сбора ратных людей (по расчету около 3600 чел.), даточными с дворцовых и духовных земель (по расчету, вероятно, около 6500 чел.) и силами местного населения: 18 посадов и 18 уездов, расположенных вдоль Засечной черты, должны были дать 17 418 деловцов и 3482 лошади с телегами и сбруей, – всего, следовательно, в работах должны были участвовать около 27½ тыс. чел. при 3482 лош.[155] Из этого количества на 49 верст 300 сажен общего протяжения Рязанских засек предназначалось около трети – 9190 чел. и 1838 лош. На Каширские засеки в прибавку к местным деловцам (686 чел. и 137 лош.) предназначались 2000 чел., собираемых «со всей земли», а часть этих даточных должна была быть направлена на Малиновую засеку. На Веневскую засеку предназначались 2077 чел. местных деловцов да 416 лош., а на Тульские – 1274 чел. и 255 лош. с местного населения и даточные с дворцовых и монастырских земель. Таким образом, на пространство от Рязани до Тулы, включая укрепления Малиновой засеки, предназначалось около 23 тысяч деловцов при 2046 лошадях, и только тысячи 4 чел. при 836 лош. должны были обслуживать все остальное огромное протяжение черты от Тулы на Крапивну, Одоев, Белев и Жиздру. Аналогично распределялись, как было показано, и вооруженные силы: на запад от верхней Оки – 2400 чел., между верхней Окой и Тулой – 3500 чел. и между Тулой и Рязанью – 1100 чел.[156]
Разряд составил наказы кн. И. Б. Черкасскому, воеводам – начальникам отделов Засечной черты, мценскому воеводе кн. М. П. Пронскому и засечным воеводам отдельных звеньев черты.
Наказ кн. И. Б. Черкасскому[157] начинался с перечисления разрядов служилых людей, которые должны были явиться к нему на Тулу на Егорьев день весенний, т. е. к 23 апреля. В качестве наставления и напутствия наказ предписывал «столником, и стряпчим, и дворяном московским, и жилцом, и дворяном и детем боярским замосковных городов, и иноземцом… быти бесстрашно и надежно». «Осаду (на Туле) ведать осадному воеводе и осадному голове и городовым прикащиком, и о всяких городовых делех и о городовом строенье велети боярам и воеводам, князю Ивану Борисовичу с товарищи, тульскому воеводе и осадному голове докладывати себя» (лл. 101–104). Черкасскому же подчинялись воеводы отделов и отдельных звеньев Засечной черты (лл. 121–124). По приезде служилых людей на Тулу кн. Черкасский с товарищи должен был «велети росписати (их) в сотни и учинить у них голов и дворян добрых и списки головам дати», относительно не явившихся навести справки о причинах неявки и список их сообщить в Москву, а воеводам тех уездов, где окажутся нетчики, дать распоряжение прямо от себя о высылке нетчиков на Тулу, где их ожидало наказание (лл. 105–114, 128–132). «По вестям» жен и детей тульских дворян он должен был собирать на Тулу в осаду, приняв в случае их неповиновения репрессивные меры вплоть до насильственного забирания у служилых вдов их детей и холопов (лл. 114–116 и 134–137). На случай нападения татар на Тулу и осады ее Черкасский должен был принять меры к размещению наряда на тульских укреплениях, заготовить колье и каменья и т. д. (лл. 116–117). Для вестей Черкасский должен был держать в городах на юг от Тулы особых вестовщиков и все получаемые сведения немедленно сообщать в Москву, наказывая, чтобы вестовщики «с вестьми бежали к государю днем и ночью наспех» и объявляли всем по дороге о грозящем набеге (лл. 118–120, 125–127, 138–145, 179–180).
В случае набега Черкасскому предписывалось «со всеми бояры и воеводы по г. указу… итти на крымского царя на прямой бой, – и они б воеводы в городех жили с великим береженьем, и сторожи б у них были ближние и отъезжие были крепкие» (л. 120). Черкасский с товарищи должен был выбрать и место, где ему стоять на черте с вооруженными силами в случае нападения татар, – «и воеводом устроить остроги, чтоб бояром и воеводам в приход крымского царя и царевичей и болших воинских людей ис тех острогов на засеках над крымским царем и над царевичи и над воинскими людми и делом промышлять бестрашно и надежно. А у которых засек боярин и воевода князь Иван Борисович изо всех мест бояром и воеводам в приход крымского царя и царевичей и болших воинских людей велел быть, и которых засек им от крымского царя и от царевичей и от болших воинских людей и на колких верстах оберегать, и то все государь
Если татары пойдут Муравским шляхом на Черленую гору[158] и «похотят старым местом проходить к берегу», то Черкасский должен выступить против них со всеми силами, стянув к себе западные и восточные отряды. Если же татары пойдут на Веневский пролом, на Рязанский или «иные места», то Черкасский должен спешить на помощь тамошним воеводам (лл. 159–163). Если татарам удастся прорваться сквозь засеки к берегу Оки, то Черкасский должен промышлять, «смотря по делу» (лл. 154–156). Засечные воеводы, посланные для возобновления засек, «чтобы воинские люди через засеки не перелезли», подчинялись Черкасскому и как командующие отдельными отрядами: в случае набега они должны были помогать друг другу, а вести должны были передавать на Тулу кн. Черкасскому. Если татары отрежут сообщения отдельных засек с Тулой, то засечные воеводы должны будут спешить с передачей вестей прямо в Москву (лл. 166–178)[159].
Наказы воеводам отделов Засечной черты, кн. Д. М. Пожарскому, кн. С. В. Прозоровскому, И. П. Шереметеву и кн. И. А. Голицыну были редактированы по однообразной схеме с прописанием в одном случае Переяславля-Рязанского, в другом – Венева, в третьем – Крапивны и в четвертом – Одоева[160]. Остановимся на наказе кн. Д. М. Пожарскому. Наказ содержал список служилых людей, которые должны были к 23 апреля и 1 мая явиться в Переяславль-Рязанский и поступить в распоряжение кн. Пожарского (лл. 306–310). О своем прибытии в Переяславль-Рязанский и о явке служилых людей туда на службу Пожарский и Бояшев должны были донести на Тулу и в Москву. Из Переяславля они должны были отправиться на досмотр засек, осмотреть черту с польской и русской стороны и выбрать с русской стороны место, где стоять с главными силами в приход крымского царя и царевичей. На выбранном ими месте они должны были соорудить острог или земляную крепость, обославшись по этому вопросу с Тулой. До больших вестей им предписывалось, однако, оставаться с вооруженными силами в самом Переяславле (лл. 310–315). Список своего смотра Пожарский и Бояшев должны были сообщить на Тулу и в Москву и, кроме того, о нетчиках писать прямо от себя воеводам тех уездов, в которых окажутся нетчики. В случае и дальнейшей неявки деловцов они должны были посылать за ними высыльщиков и, приведя нетчиков в Переяславль, сажать их в тюрьму, давать на крепкие поруки и имать на них прогоны, разузнавая у окладчиков соответствующих городов о действительных причинах неявки нетчиков (лл. 315–323). «По вестям» Пожарский и Бояшев должны были жен и детей служилых людей, их людей и пашенных крестьян собирать в осаду в Переяславль-Рязанский, приказывая им хлеб ссыпать в ямы, животину угонять в лес, пригрозив в случае неповиновения, что захваченных татарами в плен выкупать не будут. У ослушников они должны были «велеть переимать детей их и людей, а недорослей, неслужилых детей боярских, велети переимати самих и за ослушанье сажать в тюрьму на время», а при большом упорстве даже «бить батоги и сажать в тюрму» (лл. 324–328). В Рязанских украинных городах они должны были держать вестовщиков. Если вестовщики «на розгроме» попадут к татарам в плен, то должны показывать, что везде по засекам стоят многие служилые люди. На те места, где будут усмотрены татары, воеводы должны были посылать станицы для проверки вестей и «прямые» вести передавать на Тулу (лл. 328–333). Если набег будет направлен не на засеки близ Тулы и Венева, а на ряжские и рязанские места, то они должны промышлять государевым и земским делом, смотря по вестям и по тамошнему делу. Если же татары придут на мценские, орловские, новосильские, чернские и иные которые места, то Пожарский и Бояшев должны действовать по указаниям князя И. Б. Черкасского и идти в указное место (лл. 333–337). Какие засеки они должны будут ведать около Рязани, наказ не предрешал – указания об этом они должны были получить с Тулы. Если татары успеют прорваться через Засечную черту «большою мочью, бився у засек», то воеводам промышлять, смотря по делу, обослався с кн. И. Б. Черкасским. Пойманных татарских языков расспрашивать, сам ли царь пришел, не по повеленью ли султана предпринят набег, каким путем татары шли и т. д. (лл. 338–346). Со всеми сомнительными делами Пожарский должен был обращаться на Тулу к Черкасскому, а если из-за военных действий на Тулу проехать будет нельзя, то писать в Москву (лл. 346–348).
Разряд составил наказы и воеводам отдельных засечных звеньев[161]. Текст наказа воеводе Заупской засеки гласил:
«Лета 7146 года марта в 27 день государь
И государь
И Семену Волынскому и Степану Карцеву, приехав на Тульскую засеку к Малиновым воротам, взяв с собою засечных голов, и прикащиков, и сторожей, и тамошных людей, которые живут у засеки, и тое Тульские засеки вдоль и поперег и на Тульской засеке всяких крепостей дозрить и описать подлинно, по всей ли той Тульской Заупской засеке лес, и тем лесом мочно ль по всей засеке учинить лесной завал, и нет ли в той засеке пропаши и сенных покосов и всяких полых мест, и на кольких верстах или саженях пропаши и сенных покосов и иных каких полых мест, и что у Тульской засеки с обеих сторон рек, и колодезей, и озер, и болот, и ржавцов, и топких мест, и всяких крепостей, и на кольких верстах или саженях тех крепких мест, за которыми крепостьми без завалу лесново и без земляново валу татаром перелести немочно. А дозрив на Тульской засеке у Малиновых ворот, тово всево описать подлинно по статьям, да о том о всем отписать к государю подлинно. ИI учинить Семену и Степану на Тульской на всей засеке середи засечного лесу в черте вдоль на 11 верстах на 703 саженях завал лесной, а поперег по засеке на 25 саженях. А велеть в завале лес сечь с одново и нижние концы у лесу сеченые велеть оставливать на пнях, чтоб засечной завал был крепок и вперед прочен, и татарсково приходу через нево не было. А делать на засеке завал и всякие засечные крепости сошными людьми, не дожидаясь даточных людей. А в-которых местех на засеке болота и озера и всякие крепкие места, и теми будет крепостьми татаром и без лесново завалу и без земляново валу чрез засеку пройти немочно, и Семену и Степану в тех местех завалу лесново и земляново валу не делать. Да Семену ж и Степану в засечных воротех поперег засечные дороги поставить острог, а привести тот острог по обе стороны засечные дороги к лесному завалу и в том остроге на засечной дороге сделать башню с вороты и в той башне и по острогу от поля для всякие крепости учинить ров около башни и острога, чтоб того башнею и острогом и всякими крепостьми засечною дорогою татар не пропустить.
А как по государеву указу с Москвы даточные люди на Тульскую засеку к Малиновым воротам придут, и Семену и Степану тех даточных людей по списку пересмотрить всех на лицо с пищальми и ести и неты прислать к государю, а даточным людем велети быть с собою на засеке, и теми даточными людми на засеке на полых местех, где доведетца, делать земляной вал с великим поспешеньем неоплошно, чтоб Тульскую засеку у Малиновых ворот всякими крепостми укрепить до приходу воинских людей, а по вестем даточных людей росписать на засеке по воротам и у всяких засечных крепостей, смотря по местам и по крепостям, и того беречь накрепко, чтоб воинских людей через засеку не пропустить.
А однолично Семену Волынскому и Степану Карцову Тульскую засеку у Малиновых ворот делать с великим раденьем и поспешеньем неоплошно, и у засечново дела быти самим во весь день неотступно, и детем боярским и засечным головам у засечново дела велеть быть безотступно ж, чтоб на засеке всякие крепости поделать до приходу воинских людей, чтоб через Тульскую засеку и мимо Малиновых ворот воинским людем проходу не было. А буде к Тульской засеке к Малиновым воротам на какие крепости надобен лес, и Семену и Степану на те на засечные крепости имать лес в помесных и в вотчинных дачах всяких чинов людей, не обходя никово, чтоб однолично Тульскую засеку у Малиновых ворот всякими крепостми укрепить. А засечново лесу им на всякие засечные крепости себе и ратным людем ни на какие дела не имать и никаких для дел из засечново лесу не сечь, опричь завалу, чтоб засеку не огалить, и в Засечную черту однолично никому ходить и ездить не велеть и следу не накладывать. А сколько с ними у засечного дела сошных людей и с которого числа и по которое число будет, и как у них засечное дело учнет делатца, и что на Тульской засеке у Малиновых ворот и по которое число каких крепостей зделают, и им о том о всем ко государю писать почасту. Да Семену ж и Степану для вестей держать в городех ково пригоже и велеть про воинских людей вестей проведывать, чтоб ему на засеке без вестей не быть. И жить Семену и Степану на тульской на Заупской засеке у Малиновых ворот с великим береженьем неоплошно, и сторожи на засеке, в которых местех пригоже по вестем, в день и в ночь держать против прежнего указу на высоких деревьях, и для ясаку по деревьям держать кузовы с берестою и с смольем, и, смотря по вестем, велети кузовы с берестою и с смольем зажигать, чтоб на засеках про приход воинских людей было ведомо, и беречь того накрепко, чтоб воинские люди к засеке безвесно не пришли и дурна какова не учинили.
Да Семену ж и Степану по большим вестям уездных людей, которые села и деревни против Заупской засеки Малиновых ворот верст по 15 и меньши, и с тех собрать с трех дворов по человеку с пищальми, а которые села и деревни от засеки по двадцать по пяти верст, и с тех сел и деревень с пяти дворов по человеку, и велети тем людем быть на засеках по вестем, покамест про воинских людей вести поминуютца. А как вести поминуютца, и им тех людей на засеке не держать, да и сошных людей, которые будут с ними у засечново дела, как засечное дело совсем совершитца, на засеке не держати ж, чтоб сошным и уездным людем на засеке без дела задержанья нисколько не было. А укрепить им Малиновую засеку однолично со всякими крепостьми, чтоб им и служилым и уездным людем в приход воинских людей на засеке быть бесстрашно и надежно, а в приход воинских людей промышлять им над воинскими людьми государевым делом, сколько милосердый Бог помочи подаст. А буде крымской царь или царевичи или большие воинские люди придут к Малиновым воротам и к засеке, и Семену и Степану потому ж, прося у Бога милости и у Пресвятые Богородицы помощи, со всеми людьми быти на засеке и над воинскими людьми государевым делом промышлять и тово искати, чтоб над татары поиск учинить и через засеку татар не пропустить, а себя и людей уберечь. А по государеву указу иных Тульских засек воеводам и головам, ссылаясь с ними, велено им помогать и над воинскими людьми промышлять, сколько милосердый Бог помощи подаст. А будет воинские люди придут к иным к Тульским засекам, а к Малиновой засеке приход их не чаять, и Семену и Степану, сослався Тульских засек с воеводами и с головами, тем местом, на которые места придут воинские люди, помогать самим на воинских людей, со всеми даточными людьми ходить и посылки от себя посылать, и над воинскими людьми государевым делом промышлять, и тово искать, чтоб над воинскими людьми поиск учинить и через засеку не перепустить. А однолично Семену и Степану по государеву указу на Малиновой засеке всякие крепости делать с великим раденьем, чтоб засек всякими крепостьми укрепить до приходу воинских людей, чтоб через Малиновую засеку воинских людей не пропустить и над воинскими людьми поиск учинить. Да Семену ж и Степану беречь тово накрепко, чтоб на Малиновой засеке городцкие[162] и даточные и уездные люди засечново лесу не секли и никаких для дел за Засечную черту не ездили, и дорог не накладывали, и иные никакие порухи на засеках не делали. А будет от каких людей в Малиновой засеке учнут какие порухи делатца, и Семену и Степану тех людей имать и бить батоги нещадно, а в большой государевой пене велеть тех людей давать на крепкие поруки с записьми до государева указу. А о вестех и о государевых засечных делех Семену и Степану писать к государю
А однолично Семену Волынскому и Степану Карцову государевым
Разработав общий план обороны, выбрав исполнителей и составив им инструкции, Разряд сохранил общий надзор за ходом дела на черте. Кн. Черкасский с товарищи выехал на Тулу около 20 апреля, и Разряд уведомил в конце апреля отдельных воевод еще раз об их подчинении кн. Черкасскому. Тульскому воеводе И. Замыцкому соответствующее уведомление было послано 25 апреля[163], кн. Н. Белосельскому— 26 апреля[164], Ф. Зюзину – 27 апреля[165]; сравнительно поздно посланы официальные уведомления Матвею Зубову – 18 мая[166] и кн. Пожарскому в Рязань – 25 мая[167], но, кажется, эта разновременность уведомления имела характер простой случайности.
Разряд продолжал ведать отправку служилых людей на засеки. Так, 27 мая он командирует к Черкасскому дв. м. Льва Андреевича Никулина, распределяет между Черкасским, Прозоровским, Львовым и Пожарским алатырских мурз и татар[168], ведает отправку стрельцов на юг и распределение солдат и драгунов в южных городах[169]. Разряду посылается с Тулы донесение об отпуске каждого отдельного служилого человека, даже если он освобождался на короткий срок. Так, Черкасский сообщает Разряду об отпуске с Тулы на 2 недели кн. Приимкова-Ростовского, просившего отпустить его на похороны жены[170]. Пожарский уведомляет Разряд об отпуске в Москву алатырцев Остафьева, Лихутина и Анненкова для подачи челобитья относительно неправильного требования с них «даточных денег»[171]. Кн. С. И. Шаховской сообщает Разряду об отпуске им в Москву боровичей, вереичей и новокрещенов разных городов, собирающихся бить государю челом о своих нуждах[172]. Разряд следит и за высылкой на службу нетчиков, сыскивая, напр., через посредство Казанского дворца нетчиков алатырцев и мещерян[173]. Голицын и Бутурлин доносят Разряду в августе о разбеге арзамасцев и суздальцев[174].
Черкасский запрашивает Разряд, как ему поступать в тех случаях, когда на драгунах, солдатах и даточных будут искать крестьянства и холопства[175], и доносит о ходе работ на Тульском звене черты, которым непосредственно заведовал он сам. В начале мая он доносит в Москву, что ездил дозирать Тульских засек к Малиновым и Щегловским воротам и до татарских проломов «не по одно время», и рассказывает обстоятельно об отданных им распоряжениях засечным воеводам. Из Разряда (конечно, именем государя) отвечали ему с похвалою за раденье и неоплошный промысел, побуждая его и впредь действовать так же. Разряд сопровождал свой похвальный ответ Черкасскому наставлением, которое он должен был передать дальше, засечным воеводам отдельных звеньев, – «и ты б, кончалась грамота Разряда, боярин наш и воевода князь Иван Барисович с товарыщи, о тех делех велел воеводам указ делать по нашему указу и смотря по тамошнему делу, как лутче, чтоб засек все укрепить, чтоб засеками воинских людей не пропустить»[176].
В июле Черкасский препровождает в Разряд челобитье офицеров полка Краферта, жалующихся на то, что им дают мало жалованья. Подполковник да 3 человека «манеров», 13 человек капитанов, 17 поручиков, 18 прапорщиков били челом на то, что им «царское жалованье и корм идет не против чину и достоинства» и они «перед своею братьею в царском жалованье в корму оскорблены». Офицеры излагали тягости своей службы и прилагали список тех служилых людей, «перед которыми они были оскорблены» и «в позоре вконец погибли». Разряд распорядился давать им корм, – «как им давано по нашему указу наперед сего при тебе боярине нашем и воеводе при князе Иване Борисовиче»[177].
Разряд заведовал распределением артиллерии и амуниции. Кн. И. А. Голицын писал из Одоева, что у него нет наряда для прибывших к нему 500 вяземских и опочецких стрельцов. «А без наряду, писал Голицын, стрельцом в приход воинских людей быть безнадежно, а чтоб, г., у тех пеших стрельцов был наряд полковой, и им бы против воинских людей с нарядом и засекам помогать надежно». В Москве эта отписка была доложена государю, и было решено: «которой будет наряд по засечным воротам, и тот наряд послать, а тем людям в приход больших людей быти по засекам»[178]. Разряд ведает, между прочим, отправку на Тулу нужного для наряда фитиля[179]. 12 августа Черкасский пишет в Москву о том, что ему прислана для знамени тафта вишневая да желтая да черчатая, а «на розцветку» надо еще белой тафты. Это требование удовлетворяется по докладу государю[180]. Разряд следит также за вопросом о продовольствии тульской армии. Черкасский доносил в Москву о том, что присланные с Москвы в полк Краферта харчевники и мучники сбежали. Разряд озаботился их отысканием и сообщил об их разбеге Большому приходу[181].
До конца апреля, до приезда на Тулу кн. Черкасского и его товарищей, Разряд руководил и сбором деловцов на засеки, рассылая общие указания, напоминания и разъяснения воеводам, ведавшим сбор. Эти грамоты рассыпались по известной готовой схеме, – циркулярно, как мы говорим теперь. Таковы грамоты о сборе деловцов, посланные 18 апреля В. П. Чевкину, И. С. Чевкину, И. Г. Бобрищеву-Пушкину и др.[182] Не всегда, однако, Разряд брал решение вопросов целиком на себя. Так, Разряд не посылает приказаний в дворцовые села о скорейшей высылке даточных, а сносится с ними через Большой дворец[183]. Когда выяснилось, что Рязанский посад никоим образом не может выставить потребованного количества даточных, Разряд распорядился произвести перепись дворам и населению[184]. В некоторых случаях Разряд вмешивался даже и в самый ход сбора деловцов, напр., в действия воеводы Столпицкой засеки кн. Никифора Белосельского, на которого жаловалась боярыня Головина, – см. ниже обзор работ на 19-м звене черты[185]. Как увидим, ниже Разряд зорко наблюдает за всем ходом работ на отдельных засечных звеньях, получая с места отчеты о дозорах и пополненных работах – см. многочисленные документы во II т. А.М. Г., в которых напечатаны донесения, поступившие в Разряд. Параллельные донесения шли на Тулу и сохранились в составе архива тульского штаба.
Словом, Разряд сосредоточивает в своем ведении всю подготовку и все ведение дела, неотступно следя за каждым шагом не только главных начальников обороны черты, но и каждого отдельного засечного воеводы.
Выше показано, что Черкасский не был поставлен совершенно независимо от Москвы. По целому ряду вопросов ему приходится обращаться в Москву с запросами и получать оттуда указания.
Черкасский служит промежуточной инстанцией для передачи распоряжений и указании Разряда его товарищам, засечным и местным воеводам. Так, Черкасский передает кн. С. В. Прозоровскому грамоту из Разряда относительно облегчения службы рязанских дворян и детей боярских, жаловавшихся на тяжесть своих повинностей и отчасти на самого Прозоровского[186], – об этом рассказано подробно ниже.
Обратно, Черкасский является и передаточной инстанцией для челобитий, идущих снизу. Так, Черкасский препровождает в Москву челобитье стольников, стряпчих, дворян московских и детей боярских из городов и всяких чинов людей «о приставех на драгунов и на даточных людей, которые в солдатех, по крепостям в холопстве и во крестьянстве»[187]. Черкасский доносит Разряду о недостатке ямщиков на Туле и об отсутствии ямщиков в Серпухове, и Разряд уже от себя делает доклад государю и сносится по этому поводу с Ямским приказом[188].
Разряд следит за действиями Черкасского и высказывает свое мнение о его операциях. Так, 9 мая из Разряда писано Черкасскому с товарищи с похвалой за то, что они, взамен не явившихся на Тулу даточных Троицко-Сергиева монастыря, приказали деловцов на Завитай нанимать, «покаместа троицкие даточные люди придут, а наемные деньги велели править на Иване Кайсарове», который должен был доставить троицких даточных. Разряд писал, что это они «учинили делом», и приказывал: «и вперед в таких или в иных в каких винах объявятца, и вы бы чинили таким наказанье по росмотренью, и смотря по их винам, и хто чем и какому наказанью доведетца»[189].
Вопросы на Туле решались, по-видимому, коллегиально. Так, 1 июня Черкасский пишет князю Прозоровскому: «Поговорил я с товарищами, чтобы нам дозрить засеки и всякие засечные крепости и велеть начертить на чертеж, чтоб по дозору зделать засечная подлинная роспись…»[190] Поэтому фигуры ближайших сотрудников Черкасского, В. И. Стрешнева и кн. А. И. Львова сливаются с ним самим, отделяясь от него только изредка для дозора работ на черте.
От воевод, начальников отделов черты, Черкасский требует сообщения работам нужного темпа, представления ему дозоров и отчетов о ходе работ и изготовления чертежей того, что под их наблюдением уже выполнено[191]. Отношения Черкасского к воеводам отдельных засечных звеньев выражались в общих руководящих наставлениях и в переписке по поводу конкретных вопросов. Так, циркуляром, разосланным в конце июля месяца всем засечным воеводам, Черкасский потребовал, чтобы ему были сообщены точные данные, сколько у каждого из них было на работе деловцов и чьи это были деловцы[192]. Циркулярный характер имело общее наставление Черкасского, повторявшееся им не раз в грамотах воеводам: доделывать с великим поспешеньем, посошных людей, которые доли свои доделали, отпускать, «чужого повытья не наметывать и у засеки не держать»[193]. Таковы циркулярные периодически повторявшиеся обращения Черкасского ко всем засечным воеводам относительно хода работ на их звеньях – с индивидуальными наставлениями касательно отдельных засек[194]. Обыкновенно эти напоминания о «раденье и поспешенье» имеют шаблонный характер, но иногда, как видно будет из дальнейшего, они содержат и относящиеся именно к данному случаю технические указания.
Кроме общего надзора за ходом оборонительных работ по черте и заведывания вооруженными силами, Черкасский с товарищи ведал еще непосредственно укрепления близ Тулы[195].
Самые опасные места Засечной черты, ее левый фланг, находились в ведении престарелого князя Д. М. Пожарского.
18 мая Пожарский представил в Разряд отчет о своем дозоре порученных ему засечных звеньев, засек Вожской и Красносельской (воеводы И. Г. Бобрищев-Пушкин, В. П. Чевкин, И. С. Чевкин, кн. Г. А. Волконский). Свой отчет Пожарский заключал жалобой на недостаток на этих опасных и требовавших особой заботы звеньях деловцов[196]. На представление Пожарскаго из Разряда ответили, чтобы впредь он с такими вопросами обращался не в Москву, а на Тулу к Черкасскому[197]. В последних числах мая Пожарский донес Черкасскому, что 2 мая он явился иа службу в Переяславль Рязанский с товарищем своим Ф. М. Бояшевым, а «едучи на службу в Переяславль-Рязанский, досматривал по всей Рязанской засеке засечных воевод, у кова сколка каких крепостей на засеках учинено», – и препроводил при своей отписке роспись дозренным им работам[198]. В ответ на представления Пожарского Черкасский послал к нему с Тулы мастеров капралов для руководства оборонительными работами и требовал от Пожарского более энергичного сбора местных деловцов[199].
В конце мая Пожарскому было передано через Михайлов и Пронск известие, шедшее от белгородского воеводы князя Петра Пожарского о том, что «мая в 19-й день в Белгород прибежал станичной голова Ондрей Ушаков с товарищи, а в роспросе сказал: посылан он был в станицу к Мурамскому шляху к урочищу Верх-Орели и Самары, и мая ж… в 17 день на вечер, едучи он к урочищу и будет на речке Березовце, не доехав урочища, гоняли за ними тотаровя 5 человек крымских людей. И, отбыв от той гоньбы, почал караулить, ажно де идут Мурамским шляхом тотарове тысечи с четыре и болши, а за ними де полков не сметил, только де пыль великая подымаетца, а не сметил потому, что учинилась за ними гоньба, а чаетца… в Русь от болших людей». «А у засеки и у нас, – от себя прибавлял к этому известию Пожарский, – пеших людей нет, а у нас, х. т., о том твоево г. указу нет же, каким людем у засек быть». «А надобет, князь Иван Борисович, – писал Пожарский, – людей много, потому что места пришли плохие и худые; одни, князь Иван Борисович, Дураковские ворота крепки… А из дальних городов дворяне и дети боярские многие не бывали. А из Темникова, князь Иван Борисович, приехал один князь Брюшеев сын, и опричь его по се число ни один человек не бывал». Вследствие недостатка людей засечные работы шли медленно: «У иных засечных воевод, глухо писал Пожарский, и вполы работных людей нет. И я о том безпрестанно к воеводе к Ивану Колтовскому[200] посылаю, и Иван Колтовской мне отказывает, бутто ево не слушают». Пожарский беспокоился по поводу ответственности за промедление, ложащейся на него и на Бояшева: «И нам бы в их нераденье от государя в опале не быть».
Пожарский сообщал далее, что он писал относительно неявки деловцов в Ряжск, – «и у воевод промеж себя спор: из Ряскова пишет, что все работные люди против государева указу посланы, а засечные воеводы пишут, что многие не присланы. И я, князь Иван Борисович, – заключал воевода, беспрестанно о том Ивану Колтовскому говорю, чтоб тем деловцом прислал ко мне ести и неты, и Иван Колтовской по ся места (отписка получена на Туле 27 мая) не пришлет».
На отписке Пожарского длинная помета: «Отписать к боярину и воеводе ко князю Д. М. Пожарскому, что Иван Колтовской отговариваетца от нево бездельем, а к бояром и воеводам, ко князю И. Б. Черкасскому с товарищи, о том не писывал, и на нем велеть деловцов править нещадно. А будет сыщутца у него ослушники, и ослушников велеть имать и бить кнутом, а иных батоги, смотря по человеку и по вине. А докуда ослушники не сыщутца, и тех ослушников имать приказщиков их и людей и крестьян и метать в норму на ночь, а в день бить на правеже до тех мест, как сыщутца деловцы ослушники. А сыскав, потому яс чинить наказанье. А к Ивану Колтовскому про то писать же»[201].
В редактированной по этой помете грамоте на имя Пожарского было прибавлено: «И тебе б, господине, Ивану Колтовскому велеть быти к себе и сказать ему, что он делает мимо государева указу, на Рязанские засеки к воеводам для засечново дела посошных людей выслал несполна для своей бездельной корысти и тем государеву делу мотчанье учинил, – и велел на нем Иване тех посошных людей нетчиков править нещадно…» Засечным воеводам Пожарский должен был писать об ускорении работы «с великим подкрепленьем».
Получивший от Пожарского те же сведения Разряд распорядился произвести на Рязани перепись населения.
Выговоры Черкасского действовали, по-видимому, плохо. Засечные воеводы продолжали доносить Пожарскому, что «у них во многих местех объявились места худы, и в росписи у них те места не написаны». Пожарский сам ездил по засекам и убедился в том, что жалобы воевод вполне основательны, что укрепления должны быть значительно пополнены. Звено В. П. Чевкина оказалось описанным в присланной из Москвы разрядной росписи неверно. «Те дозорщики, – писал Пожарский на Тулу, – кои с Москвы ездили, написали неправдою, погубили было всю засеку тем местом, да и с нас бы головы сняли, токо б не осмотрели: таковы, князь Иван Борисович, места те худы». Пожарский сообщал о своих недоумениях: «крепить не ведаем как, потому что рву копать никокими делы нельзя, места пришли мокрые: пытались копать лише одинова лопатою, ана и вода вышла». Пожарский распорядился пока ставить острог, надолобы и бить честик. Из-за этих непредусмотренных в наказе мест задержался весь ход оборонительных работ. Пожарский сообщал Черкасскому и роспись тому количеству деловцов, которое, по его мнению, необходимо было для настоящего укрепления засек, «смечась самою меньшею статьею», и уверял, что «надеяться на те места нельзя». «И будет, – кончал свою отписку Пожарский, – князь Иван Борисович, не поверишь моему письму, пришли сверх тово, кому веришь: хотя будет строки единою ложью написал, милости в том у государя не прошу. А и версты те, князь Иван Борисович, дозорщики писали сидя в избе». В подкрепление Пожарский прилагал составленную им самим роспись тем укреплениям, которые следовало поделать на Рязанских засеках. Отписка эта вызвала на Туле неудовольствие, и на ней была положена помета: «Отписать, что столько людей розметить много. Ведает он сам, сколько людей приговаривали на засеки, и по той ево розмете надобна болши 40 тысяч человек. Да объявить ему в отписке, сколко розмечено на Туле по Завитаю и по иным полым местам людей, и о том писано к государю»[202].
Между тем и те деловцы, которые были высланы на Рязанские засеки по расписанию Разряда, стали разбегаться, – ловля и возвращение их на работы делается главной темой переписки Пожарского с подчиненными ему засечными воеводами, Черкасским и Разрядом[203]. Разбегались, впрочем, не только деловцы, но и присланные на Рязань служилые люди. Так, из Переяславля-Рязанского побежали мещеряне и алаторцы. «И те мещеряне, – писал Пожарский в Разряд, – пришли на твою г. службу к нам после сроку спустя многое время, и у смотру, г., многие не объявились и не бывали и после, г., смотру побежали к себе. А хто, г., побежал имяны, и которые по се число не бывали на твою г. службу, и тем всем имена посланы к тебе, государю. А алаторцы, г., пришли на твою г. службу немногие и, не дождався смотру, побежали к себе, а иные побежали к Москве. А у смотру, г., сказали про них нам, х. т., окладчики, что иные не бывали, а иные многие на Москве в солдатах, а после, г., мы, х. т., про них проведали, что оне с твоей г. службы ис Переславля, не объявясь нам, х. т., иные побежашии к себе, а иные к Москве, а, бегучи, г., те беглецы сказывали по дороге и по перевозом, что будто мы, х. т., их отпустили с твоей г. службы, а вместили то, что будто в их место пришли тотаровя. и мы, х. т., которые беглецы побежали с твоей г. службы, и с кем они на подворьях стояли, и тех велели дать за приставов до твоего г. указу, а по тех, г., беглецов и по нетчиков послали на Олатырь зборщиков – жильца Ондрея Коржавина да коломнетина Ивана Кочюкова, а в Шацкой – коломнетина Семена Расловлева да Степана Пополутова, и тех, г., завотчиков беглецов, Федора Чарикова с товарыщи – велели мы, х. т., сковав, привести в Переславль, – а тех, г., нетчиков велели выслать тотчас на твою г. службу; к воеводам, мы, х. т., о том писали ж. И о тех, г., беглецах и о нетчиках, с кем беглецы стояли, что ты, г., нам, х. т., укажешь? А таго, г., Федора Чарыкова сказали нам, х. т., всем городом, что он человек богатой. А ести, г., и неты всем городóм отпустим к тебе, г., тотчас». На отписке Пожарского – суровая помета: «146 г. июня 17 де. Государь указал беглецов, что в малое время сбежали и… беглеца, который богат и служить мошна, бить кнутом в торговой день, а которые из Выбору не бывали, и тех батоги нещадно и посадить в тюрьму до указу;.. а которые, быв на государеве службе и не явяся, сбежали, и тех, сыскав, бити батоги без пощады, чтобы… и не бегали, а в Казанский приказ послать о том память, а к боярину отписать, для чего не писано, которое число сбежали и долго ли жили, – вперед писать затем, чтоб было ведомо»[204].
На напоминания Черкасского об ускорении работ Пожарский отвечал упреком, что к нему долго не являлись обещанные для земляных работ «копраны» (капралы). «Только б, – писал Пожарский, – копраны ранея тово присланы, – и они б на засеках и крепчее тово зделали». Капралы явились к нему лишь в начале июня и были им отпущены 19 июня[205].
К половине июня работы на засечных звеньях, порученных Пожарскому, были окончены, но он не мог приступить к завершительному дозору, дожидаясь на этот раз запоздавших чертежников. «А в Переславле, князь Иван Борисович, – писал он, – чертежников нет, и тебе б, князь Иван Борисович, о том мне указ учинить». Черкасский распорядился послать чертежников «тотчас»[206]. К Пожарскому был направлен чертежник, делавший перед тем чертежи укреплений у князя Прозоровского на Веневе. В свою очередь Пожарский почему-то замешкался с составлением чертежа, и на этот раз уже Черкасский обращался с упреком к нему: «чертежника отпустил к тебе, – писал Черкасский, – с Веневы околничей и воевода князь Семен Васильевич Прозоровский – тому минуло многое время, и досмотру своево росписи и чертежу (ты) не присылывал, а изо всех мест бояре и воеводы досмотру своего засекам росписи и чертежи прислали. И тебе, господине, досмотру своево засекам роспись и чертеж и чертежника прислать ко мне тотчас, чтоб нам засечной чертеж всем засекам снесть в одно место и тот чертеж и роспись послать к государю»[207].
19 сентября Пожарский был отозван особой грамотой в Москву, а в Переяславле-Рязанском вместо него был оставлен его товарищ О. М. Бояшев[208].
Князь С. В. Прозоровский имел свой штаб в Веневе. В подчиненный ему район входили засеки Почесская, Оленковская, Веркушская и Кортосеневская (воеводы Т. И. Боборыкин, кн. П. Л. Шаховской, И. Я. Вельяминов и М. А. Колтовской). В распоряжение Прозоровского были отданы михайловцы, пронцы[209] и алатырские татары[210].
Прозоровский начал с дозора порученных ему засечных звеньев. Его деятельность вначале была затруднена тем, что по 7 мая ему не прислали из Москвы списков ратным людям и наказа, – «без наказу государевых никаких дел делать нам не по чему», – жаловался он в своей отписке кн. Черкасскому. Прозоровский жаловался и на недостаток ратных людей. «А стоим мы, – писал Прозоровский, – от стана пред засекою с приходную сторону от засеки версты з две. А надолоб около города и посадов и иных никаких крепостей нет, а делать некем, и в приход воинских людей оберегатца будет нечем, что крепостей никаких нет. А и город, господине, Венева весь худ, згнил и розвалялся. Да как я ехал на государеву службу на Веневу через Кошерскую засеку Барсуковским проломом и съехался на той засеке з засешным воеводой со князь Иваном Шаховским, и князь Иван мне сказывал, что по государеву указу засекает он засеку от Ореховских ворот до Оленковских и до Тулской засеки, а от Ореховых ворот засекает Тимофей Бобарыкин до Резанские засеки, и Ореховских ворот князь Иван не хвалит. А сказывает про них, что они некрепки, по обе стороны версты по две безлесны, а прежде сего в те Ореховские ворота бывал болшой приход крымскому царю и царевичям и болшим людем. А болшие де крепости в тех Ореховских воротах учинить им некем, потому что посошных де людей у Тимофея и у князь Ивана всево по 300 человек со всево Кошерсково уезда, а болши де тово людей им взять негде. А через Барсуковскую засеку я ехал, что засекает князь Иван Шаховской, и в тех местах засекает он по государеву указу. А тое засеки есть поперег верстах на пяти или на шти. А засека старинная. А лес в тех местах старинной реткодуб, а промеж его мелкой лес, орешник не самое частое. А как я приехал на Веневу и ездил досматривать веневских Княжих ворот и острогов, где по государеву указу велено делать Ивану Вельяминову, и промеж тех острогов голова степнова места версты на три. А ведут в тех местах надолобы втрое да ров копают. А от надолоб к Тульской засеке версты на 3 в остроге засека засечена некрепка, потому что лес в тех местах – заросль молодая, а болшово лесу нет. А з другую сторону от надо лоб же х Каширской засеке версты на 3 ж некрепка ж засека, потому что лес малой же, заросль молодая». В другой своей отписке Прозоровский так характеризует окружающие Венев места и укрепления. «И не одинова по засекам…, господине, места против Веневские засеки хуже того степнова места нет. Где ставлены надолобы, и ров копан, и по валу плетень плетен и землею осыпан с одну сторону, и та осыпь ныне стала низка, потому что земле к плетеню приметано узко и невысоко. Покамест не облеглась и не оплыла, и тогды стоячево человека немного видеть было, а как з дожей облеглась и поплыла, и стоячево человека ныне видеть по грудь, а инде мало выше того, да и то некрепко и впредь непрочно, что плетень по валу плетен в один ряд над самым рвом… А на том, господине, степном месте в приход воинских людей пеших людей надобет немало, а малыми людьми уберечь не уметь»[211].
Наказ Прозоровский получил к 11 мая и согласно ему командировал к Черкасскому на Тулу двух рязанцев детей боярских «на вести», – «да что у тебя с поля про крымсково царя и про царевичей про крымских и про ногайских про воинских людей какие вести объявятца, и тебе б, господине, с теми вестьми из них одново человека велеть отпустить с Тулы ко мне на Веневу и про вести ко мне отписати подлинно». Вместе с тем Прозоровский просил указать, куда еще ему послать на вести вестовщиков, и спрашивал, куда командировал вестовщиков сам Черкасский[212].
13 мая Черкасский отдал распоряжение, чтобы Прозоровский приступил к укреплению непосредственно ему порученного района. Прозоровский был в недоумении. «А тово (ты) имянно не указал, – писал он Черкасскому, – в котором месте крепость учинить, близко ли Веневы на Веневской засеке или где в далних местех укажешь. И тебе б, господине, о том велеть мне вскоре указ учинить». В этой же отписке Прозоровский указывал на то, что михайловские черкасы и казаки прежде бывали в полках у воевод, – «а ныне те черкасы и казаки в списке ко мне с Москвы не присланы, а им степной промысл и бой за обычай». Да и рязанцы дети боярские съезжались на Венев плохо: к 15 мая их набралось «мало болши 100 человек, и те безконны»[213].
К концу мая военные силы у Прозоровского увеличились. В эти дни ждали набега, и Черкасский предупредил воевод об опасности. Из донесения Прозоровского узнаем о тех силах, которыми он располагал. Стольников, дворян московских и жильцов у него было 14 человек, рязанцев детей боярских разных станов 623 чел., – «и те безконны, и многие пеши». «И всего в естех 637 чел., в нетех 47 чел., да больных 5 чел., да мертвых в списке написано 24 человека. Да по государеву указу велено мне, – продолжал Прозоровский, – переписать у детей боярских, что у них службы, и что за ними людей. И они людей за собою никаво не сказывают, а сказываютца многие однодворцы. А выбору из тех станов дворян у меня в полку никому не указано быть, а написано им быть в Переславле Рязанском. А которые, господине, городы у нашей братье в полкех, и тех городов выборы дворяне у них в полку. Да по то ж число столника и воеводы князя Семена Волконского (товарища Прозоровского) полку по списку у смотру объявилось в естех резанцов детей боярских стану Каменского 236 человек, да в нетех 46 человек, да мертвых написано в списке 4 человека. А замосковных, господине, городов по наряду по списку дворян и детей боярских ржевич, и зубчан, и курмышен, и касимовских мурз и татар, и кадомских мурз и татар маия по то ж число на государеве службе на Веневе у нас в полку в приезде не объявливался ни один человек, и стрельцы с Москвы по то ж число не бывали же, и в приход крымского царя и царевичей, и крымских, и ногайских воинских людей в посылки для попеку посылать неково, и города Веневы и уезду и засек оберегать неким, потому что людей мало, и себя теми людьми оберечь неким. И острогу ставить и крепостей всяких для приходу делать некому, чтобы с ратными людьми в прихот воинских людей быть бестрашно. И об том, господине, как ты укажешь».
Острог Прозоровский предлагал поставить «в степи от засеки у надолоб промеж Грабороновых ворот и реки Осетра, потому что то место посеред степи. А от тово места довелося было помогать во все места по засекам. И в том месте воды нет, и острог ставить доведетца за рекою Осетром. А от степных мест от Грабороновых ворот версты з две». Вопрос о месте постановки острога Черкасский предоставил на усмотрение Прозоровского[214].
В конце мая Прозоровский переписывается с Черкасским по поводу следствия над Ив. Вельяминовым (см. ниже) и недостатка людей у Тимофея Боборыкина и настаивает на том, что у Грабороновых ворот надо поставить острог или земляную крепость, – «да и во всех местех на степи за надолобами и за рвом надобны ж поделать земляные горотки или острошки, чтоб в прихот болших воинских людей пешим людем сидеть было надежнее». Поясняя свою мысль, Прозоровский писал: «толко в прихот больших воинских людей большою мочью проломят надолобы от степи, ино б пешим людем надежнее было от засеки за другими надолобы сидеть». Прозоровский жаловался еще на то, что ему с Москвы из Разряда была дана только одна стопа бумаги, – «и та на государевы дела вся изошла, а ныне государевых дел писать не на чем, а на Веневе купить не добыли, и тебе б, господине, указать от себя с Тулы на государевы дела бумаги ко мне на Веневу прислать». Черкасский указывал в ответ крепости, острожки и надолобы делать, «смотря по местом и по тамошному делу, чтоб было крепко и надежно, а велеть делать с великим поспешеньем»[215].
31 мая Прозоровский отправил на Тулу обстоятельное донесение о ходе дел в его районе и о необходимости усилить укрепления.
В начале июня Прозоровский доносил Черкасскому, что 3 июня к нему на Венев приезжал засечный воевода Иван Вельяминов «и в съезжей избе перед мною сказал, – писал Прозоровский, – что от засеки де у нево посошные люди многие розбежались по домам, а осталося де у него посошных людей у засечного дела немного». Черкасский отвечал на это приказанием доделывать засеку Осипу Елизарову, который должен был заменить И. Вельяминова[216].
Вслед за тем Прозоровский писал на Тулу о том, что засечные воеводы туго сообщают ему данные о сборе подымовного ополчения и о том, что один из засечных воевод, кн. П. Шаховской, доносил ему о неповиновении живущих около засеки крестьян, не дающих себя переписывать. Черкасский отдал Прозоровскому приказание принять репрессивные меры. «Отписать, – была положена резолюция Черкасского, – на ослушников посылать стрельцов московских, а стрельцы к нему посланы, а сколько будет подымовных людей, и про то б отписал»[217]. В грамоте Прозоровскому, которая была редактирована по этой помете, Черкасский прибавлял: «…велел (бы) приводить к себе и велел им (т. е. ослушникам) чинить наказанье, бить батоги нещадно, чтоб, на то смотря, иным неповадно было ослушатца»[218]. Согласно полученному приказанию, Прозоровский распорядился привести ослушников со стрельцами в Венев для наказания. Одновременно Прозоровский жаловался, что сменивший было И. Вельяминова (как будто несколько помимо Прозоровского) О. Елизаров засек не укрепляет и к нему не пишет[219].
11 июня на Туле была получена отписка Прозоровского, в которой он излагал свои стратегические соображения по поводу предложения ему Черкасского самостоятельно выбрать место для постановки острога. Прозоровский указывал на то, что до сих пор на ближних Веневских засеках проломов не бывало. «А бывали преж сего приходы и проломы, писал Прозоровский, крымскому царю и царевичам и большим воинским людем на Каширские засеки розные проломы: на Барсуковской и на Ореховской, и на Беляевской, и на Глуботцкой, и на Крутой, и на Коровей. А от тех от ближних от Веневских засек, где ныне доведетца острог ставить, от реки Осетра до Барсуковского пролому верст с 15, а до Ореховского, и до Беляевского, и до Глуботцкого, и до Крутого, и до Коровья верст з 20. И будет токо, господине, ныне и вперед прихот будет крымскому царю и царевичам или болшим воинским людем, а к городу Веневе и на ближние на Веневские засеки не пойдет, где будем со всеми ратными людьми в остроте, а придут на те на дальние Каширские засеки, и будет большою мочью те прежние проломы проломят, и нам на те дальние засеки в 15 и в 20 верстах конными людьми помочи учинить вскоре не изоспеть, потому что степные места займут и на помочь конных людей не пропустят. А большою засекою иттить в обхот, ино будет верст с 50, и оберечь будет тех засек немногими людьми. А поставить, господине, острог на Каширских засеках на прежних проломах, и в прихот крымского царя и царевичей и больших воинских людей со всеми ратными людьми с норядом стоять тут в остроге, а крымской царь и царевичи и большие воинские люди на те Коширские засеки не пойдут, а похотят итить к броду к Веневе и на ближние Веневские засеки, и будет большой мочью Веневские и Каширские засеки проломят, и мне тож помочи учинить будет вскоре конными людьми не изоспеть, потому что отдолело, а оберегать тех засек пешими ж людьми. И тебе, господине, ныне велеть об том мне имянно указ учинить: на ближних ли на Веневских засеках у реки Осетра по моему росмотру укажешь острог ставить или на дальних Коширских засеках на прежних проломах, – чтоб, господине, про то мне было ведомо».
Черкасский опять отвечал указанием ставить острог и крепости «по своему досмотру, где пригож, чтоб в татарской приход засеки уберечь и татар не пропустить»[220]. В 20-х числах июня Черкасский послал Прозоровскому новое напоминание о скорейшем окончании засечных работ[221].
Между тем дети боярские рязанцы, приставленные к Прозоровскому для вестовой службы, жаловались в Разряд на тяжесть своих обязанностей и получили облегчение, минуя Прозоровского. Они жаловались на то, что их посылают на вести на Тулу, в Новосиль, Мценск, Ливны, Елец мимо Дедилова, Епифани, Гремячева, Данкова и Лебедяни, – «а из тех де городов воеводы на вести посылают в те ж в украинные городы, которые вестовщики на вестовщиков гоняют. И у тех де их вестовщиков от дальних проездов лошади уставают, и по дорогам лошадей мечут и приходят на Веневу пеши. Да у них же поместья и вотчины пусты, и лошади у многих попадали, и многие у них пеши, и те де дальние посылки им невмочь, и на Веневу им с вестьми поспешить немочно». Заодно рязанцы указывали на тяжесть засечных работ для их людей и крестьян, – «а иные их братья Рязанские засеки делают сами»; жаловались и на то, что Прозоровский приказал им делать надолобы и острог, в котором он должен был находиться в приход крымских людей, и на тяжесть сбора с них подымовных вооруженных людей. В Разряде уважили это челобитье, и Черкасский передал Прозоровскому приказание «вестовщиков с Веневы держать, в которых городех пригож, по рассмотренью, чтоб дворяном и детем боярским в лишних посылках волокиты и убытков не было»; острога рязанцам для Прозоровского также не велено было делать, – «а велеть бы тот острог делать дворяны и детьми боярскими замосковных и понизовых городов, и солдаты, и драгуны, и всякими служилыми людьми конными и пешими». Черкасский кончал грамоту Прозоровскому напоминанием о скорейшем окончании дела на случай нападения крымцев[222].
Земляные работы у Прозоровского шли плохо не только вследствие отсутствия деловцов, но и потому, что у него не было для земляного дела «подмастерий», а «посошным людем земленых городков делать не за обычай». В ответ на эту жалобу Прозоровского Черкасский распорядился послать ему в помощь двух капралов[223].
Освобождением рязанцев детей боярских от засечных работ Прозоровский был недоволен и в конце июня жаловался Черкасскому, что работы эти теперь совсем некем пополнять. «И замосковных, господине, городов, – писал Прозоровский, – ржевичи и зубчане дворяне и дети боярские, и олатырские мурзы, и татарове, и салдаты, и драгуны июня по 28 число на государеву службу на Веневу не бывали, и острогу, князь Иван Борисович, и земленых крепостей ныне мне делать некем». Прозоровский собирался начать работы, когда эти служилые люди явятся к нему на Венев.
На засеке Ивана Вельяминова «в степных местах у Грабороновых ворот и от Грабороновых ворот по реку по Осетр и за реку Осетр» работы не были начаты по 28 июнявследствие отсутствия разошедшихся по домам деловцов. Прозоровский послал собирать нетчиков на эту засеку и капралов отправил тоже к Вельяминову[224].
В конце июня Прозоровский представил на Тулу обстоятельное описание проломов и дорог через порученные ему засеки, составленное подчиненными ему воеводами, кн. Ив. Шаховским и Тим. Боборыкиным[225]. Особенно беспокоил Прозоровского участок Ив. Вельяминова, на котором дело не ладилось и по вине воеводы, неточно исполнявшего его указания, и по вине разбежавшихся деловцов, и Прозоровский не один раз пишет об этом участке к Черкасскому[226].
Не клеились работы и на участке Т. Боборыкина. 2 июля от Прозоровского была получена на Туле отписка, в которой он сообщал, что сошные люди с 7 июня перестали слушаться Боборыкина и прекратили работы. Прозоровский посылал расследовать дело стрелецкого сотника, и 12 ослушников были 30 июня доставлены на Венев, биты на козле кнутом и посажены в тюрьму, а Боборыкину Прозоровский приказал продолжать, не медля, работы далее[227].
Прозоровский препроводил Черкасскому отдельное донесение о неповиновении дворцовых деловцов. На Рязанской засеке у Василья Чевкина было 126 деловцов коломенских дворцовых сел, которые должны были быть переведены от В. Чевкина к Т. Боборыкину. В. Чевкин исполнил приказание и отправил деловцов, но «деловцы государева указу не послушали и к нему к засечному делу не пошли, а пошли к себе в дворцовые села». Напрасно Боборыкин писал о них к дворцовому приказчику Якову Жемайлову. Жемайлов «государеву грамоту взять велел, а сам и дома не сказался, а старосты тех сел отказали, что они к государеву к засечному делу не будут». Между тем из-за этого работы на Каширской засеке у Т. Боборыкина замешкались. Черкасский распорядился: «Отписать к прикащику, что он то учинил воровством, что по государеву указу не выслал, и только он не вышлет, и в то место велят людей нанять, а денги, счетчи, доправят на нем, да ему ж быть в наказанье»[228].
Подошла рабочая пора, и каширские дворяне били челом об отпуске их даточных с засек. Черкасский приказал Прозоровскому оставить Оленковские ворота недоделанными и даточных отпустить[229].
Только в половине июля Прозоровскому удалось добиться высылки 582 коломенских деловцов на Веневскую засеку к Ивану Вельяминову. Сам Прозоровский 15 июля начал досмотр всех звеньев Каширских и Веневских засек вместе с присланными с Тулы чертежниками, которые затем должны были отправиться далее к Пожарскому. «А до сего числа (15 июля), князь Иван Борисович, кончал отписку Прозоровский, Веневские и Каширских засек ехати досматривать не изоспел, потому что ездил надсматривать земляного городка, что делают ратные люди на Веневской засеке у реки Осетра». Черкасский распорядился: «Делать теми, которые, быв, збежали, и не бывали, и которые, дел своих не доделав, збежали», доделавших – отпускать, «чужого повытья не наметывать и у засеки не держать, а стоялого острожку посошным людем делать не велеть, а велеть делать стоялой острог служилым людем»[230].
Отправившись для досмотра засек 15 июля, Прозоровский к 20 июля досмотрел всю веневскую половину Каширской засеки. Второй половины Каширской засеки до реки Осетра досмотреть не успел: «Много, – писал Прозоровский, – на засеках всяких крепостей, и чертежник ныне сидит за тем же чертежом на Веневе». Досматривать вторую половину Каширской засеки Прозоровский собирался по окончании этой работы чертежника. Черкасский отвечал напоминанием о скорейшем досмотре и составлении чертежа[231].
Крестьяне домовой вотчины коломенского архиепископа Рафаила выставили на Веневскую засеку 122 чел. и 24 лош. Проработав 7 недель и сделав свое повытье, они отправились восвояси, но были все возвращены по распоряжению Прозоровского на участок И. Вельяминова и вторично поставлены на работы. Архиепископ обратился тогда с челобитьем к государю, жалуясь на то, что Прозоровский несправедливо держит на работах его деловцов третью неделю. «А крестьянишка, – писал архиепископ, – в домовой вотчине людишка бедные и одинокие и безхлебные, все высланы к засечному делу и к городовому и к земленому делу, а жены, государь, их и детишка побрели меж двор, а ныне приспела пора деловая, жнитва и сенокос. А что, государь, посеяна Пресвятыя Богородицы домовова хлебца и у них у крестьянец, – и домовова, государь, хлебца и их крестьянского спрятоть некому, и сенца укосить на домовой обихот и им себе некому ж». Владыка просил отпустить деловцов «для домовыя скудости и для крестьянския великия бедности и одиночества и для нынешния нужныя деловыя поры». 22 июля Черкасский распорядился отпустить их[232].
К 29 июля Веневская засека, примыкавшая к Осетру, была почти закончена: от Грабороновых ворот по Осетр был выкопан ров, насыпан и покрыт дерном вал, у Грабороновых ворот сделан городок, поставлены три башни. Работы эти были сделаны 852 деловцами Коломенского, Епифанского и Веневского уездов в течение 10 дней. Деловцов Прозоровский распустил по домам 25 июля. Городок у Осетра в последних числах июля доделывался драгунами и солдатами, да один городок был ими же сделан там раньше. Недоделанным оставался земляной вал от Осетра до Сухого Осетреца до лесного завала у Княжих ворот, на 500 саженях, да на другой стороне, у старых Грабороновых ворот, промеж лесов не было доделано земляного вала на 166 саженях. Незаконченность работ Прозоровский объяснял недосылкой коломенских деловцов. Черкасский распорядился выслать коломенских нетчиков для окончания работ и потребовал у И. Вельяминова и у Прозоровского список им[233].
В конце июля Прозоровский предпринял досмотр второй половины Каширской засеки – от Замка Веневской засеки по Осетр. Участок Т. Боборыкина оказался недоделанным, как воевода объяснил, по недостатку людей. Почесские ворота у Боборыкина Прозоровский нашел «плошае» Оленковских и Княжих ворот. Отвечая на упрек Черкасского в промедлении с чертежом, Прозоровский объяснил, что чертежник сидит над чертежом на Веневе, а «чертит мешкотно потому, что крепостей всяких на засеке много»[234].
29 июля Прозоровский счел уже возможным отпустить обратно на Тулу двух присланных к нему для земляного дела капралов, Петра Огаркова и Григория Волдыря, которые успели поссориться, причем один (Огарков) обвинял другого в краже мерина[235].
Участок Т. Боборыкина был еще не доделан, а каширяне, крестьяне которых работали на этой засеке, били челом, жалуясь на то, что Боборыкин задерживает деловцов на работах. 31 июля Черкасский распорядился: «будет самые нужные места поделаны, и их ныне для деловые поры отпустить, а доделать то дело вперед ими ж, как деловая пора минетца»[236]. Вслед за каширянами о роспуске своих деловцов забили челом туляне, жаловавшиеся, что они «сенокосу одбыли», а теперь им и «жнитвы остать». Черкасский распорядился, чтобы Прозоровский отпустил и тулян[237].
В конце же июля Прозоровский вновь сообщал Черкасскому, что в высылке деловцов с Коломенского посада наступила заминка. По донесению коломенского воеводы кн. Шаховского «коломенской посадской староста и соцкой и все посадцкие людп в деловцах ему отказали, к Веневской засеке к земленому делу не пошли и править на себе деловцов не далися» – на том основании, что с них велено сбирать в Приказ сбора ратных людей по 2 рубля. Черкасский приказал разъяснить, что коломенских нетчиков следует высылать, – «а з дворов деньги имали со всех посадов, опричь посошных (людей)»[238].
В первых числах августа Черкасский приказал Прозоровскому послать к Оленковским воротам ко кн. Шаховскому, который по окончании работ и по роспуске посохи остался там один солдат, «сколко человек пригож», указывая, что на Козельскую и на Лихвинскую засеки с Москвы прислано по 50 солдат[239].
К 7 июля Каширская засека все еще не была кончена. Правда, от Осетра до Сухого Осетреца до лесного завала Княжих ворот вал был завален, но за Грабороновыми воротами «промеж лесов» ров и вал еще не были доделаны. В донесении Черкасскому Прозоровский дал следующее описание сделанного вала: «В подошве ширины тому земляному валу пол 2 сажени, а в своде полсажени, а вышины сажени. Да с русской стороны стена выкладывана дерном, а с польской стороны плетень плетен, как почато делать у Ивана Вельяминова, а в серетках сыпана земля, да хворостом прокладываны, и покрыт дерном. А рву глубина сажени, а ширина сажень с третью»[240].
Между тем деловцы продолжали разбегаться и в августе. Так, разбежались каширские деловцы. Черкасский отдал приказание Прозоровскому, чтобы он правил их и посылал на работу к Семену дни (т. е. к 1 сент. по ст. ст. –
Черкасский, по-видимому, не был склонен настойчиво преследовать разбегавшуюся посоху. 8 августа он отдал заместителю Т. Боборыкина кн. В. Р. Волконскому приказание отпустить для деловой поры каширских деловцов, доделавших свои доли, совсем, а не доделавших – до конца рабочей поры. Прозоровский жаловался, что до получения этого распоряжения, еще 6 августа, 212 деловцов, работавших у Орехового пролома, сбежали. Из каширской и коломенской посохи, работавшей на Глуботцком проломе в количестве 178 чел. (они делали городок на поляне Залопостье, и по розвытке 55 деловцам каширской посохи довелось сделать 6 августа, сажен стены да башню), сбежали 44 чел., не доделав на стене боев и зубцов и даже не начав делать башни. Черкасский решил: «Отписать, чтобы делать помешкать для деловыя поры да потому, что вестей больших нет»[242].
8 августа Прозоровский послал на Тулу в государеве деле голову Григорья Гомзякова[243], а 9 августа в дополнение к своему прежнему донесению о разбеге каширских деловцов препроводил сказку Т. Боборыкина, который все еще был на засеке. Т. Боборыкин сообщал, что «побежали каширские посадцкие люди от засечного дела через Ореховой пролом подле Мордвезу по обе стороны…» «И по князь Васильеву (Волконского) досмотру, – прибавлял Прозоровский, – на Ореховом проломе подле Мордвезу по обе стороны через засеку сакма на траве, знать, где шли кошпреня посадцкие люди. А засека нигде не порушена, а шли де те кошпряня через лесной завал». Черкасский остался недоволен. На отписке Прозоровского положена такая резолюция: «Отписать: велеть бить кнутом. Да писать во все места о засеках, которые села и деревни подошли засеки, и теми б селы и деревни оберегать засек. А за чьем береженьем учинитца какая поруха, и тем быть в наказанье без пощады»[244].
16 августа сбежали от Почесских ворот еще 126 коломенских деловцов, не доделав на Глубоцком проломе земляного городка. 27 августа Прозоровский напоминал об этом Черкасскому и, указывая на повторные жалобы кн. В. Р. Волконского на недостаток деловцов, спрашивал, что ему делать. Черкасский отдал приказание коломенскому воеводе тотчас выслать деловцов, а кн. В. Волконскому и Прозоровскому – возобновить работы с Семена дни[245].
В 20-х числах августа Прозоровский был занят следствием по делу Вельяминова, о котором рассказано ниже в гл. V[246].
В начале сентября начался на Веневе разъезд. 9 сентября Прозоровский запросил Разряд об отпуске в Москву от земляного дела стрелецких сотников и о пожаловании, по примеру других служилых людей, курмышан и рязанцев 3 человек за земляные работы на Веневской засеке. 19 сентября Прозоровский был отозван в Москву, и командование на Веневе передано его помощнику кн. Сем. Фед. Волконскому[247].
Засеками, лежащими на запад от Тулы (собственно от конца Завитая) до Крапивны, – Малиновой, Заупской и Свецкой (воеводы: С. В. Волынский, кн. Н. М. Барятинский, З. Г. Шишкин) – заведовал боярин И. П. Шереметев. Товарищем у него был кн. С. И. Шаховской.
Когда Шереметев явился на засеки, мы сведений не имеем. 6 июня он просит Черкасского из Крапивны о присылке к нему полковых знамен[248]. 17 июня Шереметев сообщает Черкасскому о нетчиках на Тульских засеках и препровождает доклад явившегося к нему от Орловых ворот Данилы Шокурова (товарища засечного воеводы кн. Н. М. Барятинского) о деловцах на этой засеке. К Орловым воротам по росписи следовало выслать 100 деловцов и 20 лош. с Тульского посада и 131 деловца и 27 лош. с Тульского уезда, да с Венева монастыря 45 чел. и 9 лош., всего 276 чел. и 56 лош. Между тем в присылке оказалось 226 чел. и 25 лош., да из них сбежало 119 чел. Шокуров жаловался, что, несмотря на его напоминания, тульский воевода Замыцкий деловцов не присылает, а «которых и пришлет, и о тех не пишет, с кем именем пошлет и которова числа. И против государева указу у засечново дела деловцов сполна николи не бывало». В половине июня на звене Барятинского и Шокурова осталось только 107 чел. и «трое лошадей», которыми засечново дела «сполна довершить некем», и лесу привесть не на чом». Шереметев добавлял, что в ответ на его напоминание Ив. Замыцкий лаконично заявил, что «нетчиков выслал, а достальные розбежались». Черкасский распорядился потребовать от Замыцкого высылки нетчиков[249].
Но собрать деловцов к Орловым воротам все не удавалось. 23 июня Шереметев шлет Черкасскому донесение на ту же тему, указывая на то, что с Тулы Ив. Замыцкий послал будто бы по приказу Черкасского деловцов вместо Орловых ворот на Щегловскую засеку, и на то, что Замыцкий высылал нетчиков вообще очень вяло. Замыцкий писал ему: «Которых де нетчиков на Туле он сыщет, тех и вышлет». «И он, – жаловался Шереметев, – и преж сево в своих отписках то ж писал: ково сыщет, тово и вышлет, а по се число нетчиков не присылывал»[250].
В июне Шереметев возбудил вопрос о том, как организовать охрану Лихвмнских засек. Охрану Уляжской, Семеновской, Полошевской и Снецкой засек ведал один голова Платон Владычкин и с ним 6 засечных сторожей. Между тем теперь этот голова и сторожа приставлены к одним Уляжским воротам. Шереметев запросил Черкасского, кому поручить охрану других засек.
Черкасский разъяснил кн. И. А. Голицыну и И. П. Шереметеву (по представлению этого последнего), что засечный голова Платон Владычкин должен надзирать за всеми засечными воротами, а не за какими-либо одними[251].
Между тем работы у Орловых ворот не ладились. Многие деловцы не были присланы, а присланные стали разбегаться. 28 июня Шереметев писал Черкасскому, что от Орловых ворот сбежало 193 чел. с 50 лош., и осталось только 83 чел. и 6 лош., а беглецов Замыцкий с Тулы к нему по-прежнему не высылает[252].
Шереметев не поладил со своим товарищем Шаховским из-за вопроса о распределении между ними боевых сил, находившихся на Крапивне. Конфликт этот обнаружился в конце июня. «По наряду» к ним предназначались 2152 чел., из которых 2/3 – 1440 чел. – должны были быть с Шереметевым, а 1/3 – 712 чел. – с Шаховским. В наряде была сделана арифметическая ошибка: у Шереметева «перешло» перед Шаховским 6 человек, так как 1/3, приходившаяся на долю Шаховского, составляла не 712, а 718 чел. В естях у Шереметева было 872 чел., а у Шаховского 461 чел. При этом у Шереметева оказались новокрещены и татары (174 чел.), которым по обычному правилу следовало быть не с главным воеводой, а с его товарищем; с Шаховским были, между прочим, дворяне и дети боярские угличане, переяславцы и ростовцы (256 чел.). Шереметев жаловался в Разряд, что к нему попал не тот контингент, который следовало, и Разряд в июне месяце распорядился обменяться ему и Шаховскому двумя указанными группами. Этой меной (256 чел. на 174 чел.) предписанная норма была резко нарушена, и Шаховской стал жаловаться в свою очередь на то, что у него взяты «три города лутчих: Углич, Ростов, Переяславль», а новокрещены и татары, которые должны были поступить к нему, «все безконны и безлюдны». Шаховской хлопотал о том, чтобы ему хотя бы прибавили ярославских и романовских мурз, – «чтобы мне, х. т., – кончал Шаховской отписку, – на твоей государевой службе позорну не быть». Разряд предписал Шереметеву пополнить отряд Шаховского до указанной нормы – 1/3 общего количества – и рекомендовал воеводам действовать вместе: «… сопча заодин, опричь тех дел, которые по нашему указу и по отпискам н по росписям с Тулы боярина нашего и воеводы князя И. Б. Черкасского велено ведать тебе боярину нашему и воеводе Ивану Петровичу одному»[253].
25 июня к Шереметеву прибыли с Москвы 500 человек драгун и солдат[254].
28 июня Шереметев запросил Черкасского о подсудности ему соловлян. Крестьянин тулянина Якима Бегичева Окс. Якушов бил и поколол ножом крестьянина соловлянина Ивана Елагина Гордюшку. По челобитью Ивана Елагина Шереметев послал по крестьянина Бегичева пристава и велел дать на него суд: «Потому что он Соловского уезда, а Соловский уезд ведом у меня». Шереметев указывал, что подобные вопросы возникают нередко: «да и многие дворяне и дети боярские розных городов моево полку бьют челом государю о суде дворян московских и дворян и детей боярских тулян Соловсково уезду на поместных и вотчинных крестьян в убойстве и в грабеже и в иных делех». Между тем Я. Бегичев обжаловал решение Шереметева, обратившись с челобитьем к государю, ходатайствуя о том, чтобы Шереметеву на его крестьянина суда давать не велеть, – «потому что он Яким (Бегичев) судим на Туле у тебя (т. е. князя Черкасского) в полку». Для участия в разборе дела Бегичев просил отпустить его на Крапивну «для ответу тово ево крестьянина». Шереметев обратился к Черкасскому с общим вопросом о том, кому подсудны дворяне московские и дети боярские туляне полка Черкасского, владеющие поместьями и вотчинами в Соловском уезде, если на них и на их крестьян будут бить челом дворяне и дети боярские крапивенского полка Шереметева. Черкасский распорядился: «Отписать, которые дела внове зачнутца в нынешней службе, и на людей и на крестьян суд давать»[255].
В начале июля Черкасский командировал для осмотра засек на запад от Тулы своего товарища князя А. М. Львова. Появление на Орловой засеке, подведомственной Шереметеву, Львова вызвало крайнее неудовольствие Шереметева. Обстоятельно показав, что Орловы ворота доселе ведал он сам, Шереметев отказался составлять досмотр и план засек, которых от него ждал Черкасский. «И мне, господине, – писал Шереметев, – на засеке Орловых ворот дозирать и чертить и вперед ведать за дозором боярина князя Олексея Михайловича Львова не уметь. Преже, господине, сево, где ни бывали у государевых дел родители наши, и за ними и не Львовы князи не сматривали, и позорны николи не бывали, что я ныне мимо всей своей братьи князь Олексеевым досмотром Львовым обезчещен. А князю Олексею Львову за мною смотрит не довелось. И мне, господине, – заключал Шереметев, – Орловых ворот дозирать и чертить и вперед ведать не уметь»[256].
Черкасский выразительно отвечал на эту выходку Шереметева. Процитировав дословно его отписку, Черкасский обращается к нему с упреком. «И ты, господине, ко мне о том пишешь и пеняешь на нас за посмех, а мы тебя ничем не безчещивали. А писал я к тебе в грамоте, что я товарища своево боярина князя Олексея Михайловича Львова послал для дозора к Малиновым и к Орловым воротам дозирать тех мест, которые довелись мне с товарищи дозирать по росписи. Да в той ж грамоте написано имянно, что тебе дозирать по росписи, што тебе велено ведать, и роспись у тебя тому имянная есть. А тово в грамоте моей не написано, что боярину князю Олексею Михайловичу Львову Орловых ворот дозирать и в чертеж написать… А дозирал засеку по Орловы ворота, а тово тебе в безчестье ставить нечево, что он проехал в Орловы ворота на другую сторону засеки. И ему было для дозору на другую сторону не нада ехать, и ворот ему миновать было нельзе: ни токая была дорога через засеку прокладывана, то учинены ворота для проезду всяким людем. Да и в дозоре боярина князя Олексея Михайловича Львова в росписи и в чертеже Орловых ворот не написано, а только он дозирал по Орловы ворота. А мне было на тебя и довелось спрашивать, что по государеву указу преж сево писал я к тебе, чтоб ты над засечными воеводами надсматривал сам, и для стоянья, где в татарской приход тебе с ратными людьми стоять, острог зделать. И ты и по ся места о дозоре своем и о стоялом своем остроге не писывал. И каковы засеки и стоялой острог и в котором месте зделаны, тово нам от тебя июля по 10 число неведомо. А которые по местом бояре и воеводы во всех местех, и те засечных крепостей сами дозирают и над засечными воеводы надсматривают и места себе, где в татарской приход с ратными людьми стоять, отстроили. И к тебе про то пишу имянно, а от одново тебя про то ведома нет, каковы засеки, в котором месте стоялой острог устроен. И тебе, господине, о том помыслить, чтоб за посмех не соритца. А по государеву указу чертежников к тебе пришлю вскоре»[257].
14 июля чертежник явился на Крапивну к Шереметеву, но «с государевы с казенные сажени смерки к нему не привез»[258].
С распределением селений, приписанных для охраны засеки, у Шереметева вышла путаница. Когда И. Потемкин стал переписывать подымовных людей к Полошевской засеке, оказалось, что из окрестных селений засечные воеводы З. Шишкин и А. Рязанов оставили на Полошевскую засеку только 2 – Глиницу и Кузминки, расписав остальные (числом 36) между своими засеками – Семеновской и Снецкой[259]. В июле Шереметев опять пишет Черкасскому, что Снецкой и Полошевской засек некому оберегать и что Платон Владычкин, который должен был надзирать за всеми засеками, находится у Матвея Зубова на Уляжской засеке, подведомственной кн. И… Голицыну. Подымовных людей на Полошевскую засеку будет всего лишь 33 человека, да и те только с рогатками. Шереметев жаловался, что Черкасский оставляет запросы по этому поводу без ответа, и просил указаний. Черкасский распорядился так. «Отписать, чтоб про то сыскал, которых сел и деревень преж сево были сторожи у тех засек, и для чево Платон Владычкин от Снятцких ворот съехал, и к Матвею Зубову про то отписать же, почему у нево живет Платон Владычкин и сторожи. А которые засеки которой голова преж сево ведал, тому и ныне ведать, так и сторожем с сел и з деревень, а подымовным людем быть по вестем против государева указу с тех сел и деревень, которые к той засеке в указных верстах (т. е. не далее 25 верст). А для береженья люди пешие на засеки посланы»[260].
Работы у Орловых ворот по-прежнему шли вяло: по 25 августа не были доделаны надолобы на полверсты и ворота среди надолоб, так как тульские и монастырские (Венева монастыря) деловцы все сбежали. Монастырские крестьяне должны были «против уездных людей дву станов Глутенскова и Колоденскова» привезти тесу и лубья по 12 лубьев и по 12 тесин с чети «для крышки башен и всяково острожново дела». Но ни тесу, ни лубья они не привезли. Шереметев напоминал Черкасскому, что об этом писали на Тулу и воевода кн. Никита Барятинский и он сам «по его князь Никитиным отпискам» 13, 16, 21 и 26 июня. «И ко мне государева указу от тебя и по се число нет», – жаловался Шереметев и опять просил об указе, кем засечное дело доделывать. Черкасский положил резолюцию: «Отписать, чтоб он, дозря, сам отписал подлинно, а надолоб с русской стороны и ворот ныне делать не велеть»[261].
Вследствие недостатка подвод наряд, отправленный из Москвы к Снецким и Полошевским воротам, со всеми пушечными запасами застрял до конца июня в Алексине. Шереметев просил у Черкасского указания, где ему взять подводы под наряд. Черкасский распорядился поднимать наряд на драгунских лошадях[262].
В конце июля Шереметев все еще продолжал ворчать. Вспомнив историю с дозором кн. А. М. Львова, он обратился к Черкасскому с особой отпиской, в которой, повторив адресованный ему за месяц до того выговор Черкасского, писал: «И боярин князь Олексей Михайлович Львов сказал, господине, тебе ложно, будто он Орловых ворот не дозирал и не чертил. Июля, господине, в 14-й день чертежник Богдашко Точков сказал мне и сказку дал за своею рукою, что князь Олексей Львов Орловы ворота и засеку от Малиновых ворот по Орловы ворота дозирал и на чертеж чертить ему приказал, и он Богдашко чертил Орловы ворота и засеку, а у чертежу де с ним был князь Никитин товарищ Барятинскова Данило Шокуров, и тот де чертеж послан за ним на Тулу от засек по ево князь Олексееве присылке з Гарасимом Татариновым. А он де Богдашко за тем чертежом приехал на Тулу с ним же Гарасимом вместе, и тот чертеж отдал ему князь Олексей. И князь Олексей де от тово чертежу Орловы ворота отодрал и велел ему начертить на иной чертеж одно засечное дело от Малиновых ворот по Орловы ворота и тот де чертеж отдал тебе без Орловых ворот чертежу. И я, господине, писал к тебе на князь Олексея Львова о своем безчестье, что он мимо государева указу и твоево приказу Орловы ворота дозирал и чертил и тем своим дозором меня обезчестил, а на тебя, господине, мне пенять не довелось»[263].
Дело с составлением чертежа у Шереметева замешкалось. Еще в половине августа Черкасский торопил его со скорейшей доставкой чертежа и с отправкой чертежника дальше, ко кн. Голицыну[264].
Наказом воеводам было предписано устроить с русской стороны от засеки стоялой острог или земляную крепость, где можно было бы укрыться в приход крымского царя с ратными людьми. 21 августа Шереметев сообщал, что он ездил досматривать такого места около своих засек. «И у засек, господине, – писал он Черкасскому, – с русскую сторону под Тульскою засекою по обе стороны Орловых ворот верст по 5 и по 6 и болши пришли пашни, засеяно хлебом по самую засеку, а стоялово острогу поставить негде, места пришли безводные, и лугов, и пустошей, и полян, и дубров нет, лошадем ратных людей ходить негде». Шереметев просил указаний, где ему поставить острог. Черкасский потерял, наконец, терпение, и на отписке Шереметева была положена такая резолюция: «Отписать, что изо всех мест писали о том рано, и остроги стоялые устроены, а без государева указу, где строить острог, не уметь, и к государю о том писать поздо»[265]. В грамоте, составленной по этой помете, Черкасский прибавлял, чтобы Шереметев ставил острог, где найдет нужным, хотя бы и с польской стороны засеки[266].
Шереметев не мог поехать выбирать место для острога за болезнью и послал своего товарища кн. Семена Шаховского. Шаховской выбрал место с польской стороны недалеко от засеки «у крепости и у воды», «что было преже сево поле села Орлова», припущенное в Засечную черту и теперь поросшее березовой рощей, которую Шереметев предлагал срубить на острожное дело, так как лесов близко не было ни с русской ни с польской стороны, и лес на засеки приходилось возить издалека. «А в березнике для засеки крепости нет, – писал Шереметев, – потому что березник редок». На выбранном месте можно задержать крымских людей «и самим стоять от воинских людей сберегательно». Для наглядности он посылал Черкасскому чертеж намеченного участка[267]. Оправдываясь в том, что он задержал составление общего чертежа, Шереметев писал: «Как ездил дозирать засек, и меня убила лошадь, и я лежал болен четыре недели». Чертежника Точкова он отпустил в Одоев 28 августа, обещаясь чертеж доставить в скором времени. Черкасский в конце концов махнул рукой на вопрос о постановке острога, и на отписке Шереметева была положена такая помета: «Отписать тотчас, чтоб острогу не делать до государева указу, потому что по государеву указу стоялые острога велено делать с русской стороны у засек, и то место ныне очерчено, и в чертеже место написано, и о том доложить государя, а ныне не делать, потому что приходу татарсково не чаять»[268].
2 сентября Черкасский отправил к Орловым воротам к Никите Барятинскому «солдатов и наряду, сколько пригож, чтоб ему на засеке быть бесстрашно…»[269]
В сентябре по новому представлению Шереметева Черкасский перерешил злополучный вопрос об остроге, и на отписке Шереметева была положена следующая резолюция: «Отписать: велеть делать земляной город в том месте, о котором месте чертеж прислал»[270].
Шереметев был отозван в Москву, как и другие воеводы, в половине сентября.
Князь И. А. Голицын, ведавший с декабря 1637 г. по апрель 1638 г. Приказ сбора ратных людей, явился в Одоев в первых числах мая. Ему подчинены были Полошевская, Семеновская, Уляжская и Боровенская засеки (воеводы И. Г. Потемкин, А. Ф. Рязанов, М. Зубов, К. Б. Хрущов). Полученный Голицыным 7 мая наказ вызвал в нем недоумение, так как в наказе не были перечислены засеки, которые он должен был дозирать и устраивать. По дороге из Москвы в Одоев он заехал 4 мая в Лихвинском уезде к Снецким воротам. Эту засеку делал Зах. Шишкин. Голицын нашел, что Шишкин «болен и дряхл, з государево засечное дело ево Захарья ныне за болезнью не стало, не токмо в приход воинских людей». «А сказал нам, писал Голицын Черкасскому, что он Захарей болен и дряхл от ран». У Шишкина к тому же вместо 450 деловцов, которые должны были быть, оказалось только 160 чел. Голицын запрашивал Черкасского, где ему держать вестовщиков и в чем должен состоять предписанный ему наказом промысел над воинскими людьми. Он просил Черкасского ответить ему на все эти вопросы «подлинно», «не замотчав», и спрашивал также о том, как ему поступать, если он вскоре не получит обстоятельных разъяснений от Черкасского. Дворян и детей боярских разных городов у него в Одоеве объявилось 355 человек, а пеших сил не было ни одного человека. Голицын кончал вопросом, следует ли ему отправляться из Одоева к засекам, не ссылаясь с Черкасским[271].
Донесение о неспособности З. Шишкина заведовать засечными работами Голицын препроводил и в Разряд[272]. Разряд Черкасскому направил разрешение заменить З. Шишкина «дворянином добрым», а Голицыну и его товарищу Бутурлину отвечал распоряжением впредь обращаться к Черкасскому[273]. Черкасский уведомил Голицына, что тот может сменить З. Шишкина «дворянином добрым», и разъяснил Голицыну, что он должен ведать засеки «от Полашевских до Семеновских ворот 20 верст, а от Семеновских ворот до Уляжских ворот 8 верст, а от Уляжских ворот до Окп реки 8 же верст, и всего 36 верст, и за Оку реку по Лихвинскую засеку». Голицын отвечал, что он поедет на засеки «тотчас» и жаловался на то, что у него только один подьячий, «а дела государева много: поспешить вскоре не уметь»[274]. Заменить Шишкина «дворянином добрым» Голицын сам затруднялся, потому что у него «такова дворянина, кому у засеки быть», нет.
Голицын начал свой объезд с тихвинской Снецкой засеки, отправившись дозирать ее 10 мая. На ней он тотчас наткнулся на крупные злоупотребления со стороны сына Захара Шишкина – Ивана. Констатировав эти злоупотребления, Голицын сообщил о них на Тулу, по не стал их расследовать, так как по государеву указу и грамоте Черкасского от 13 мая ему эту засеку ведать было не велено, и она была подчинена И. П. Шереметеву[275].
21 мая Голицын препроводил Черкасскому челобитье малоярославцев и медынцев, испомещенных в Белевском уезде, которые жаловались на то, что белевский воевода Ст. Вельяминов задерживает их крестьян на засеке. Медынцы и малоярославцы утверждали, что их деловцы сделали свои доли у Семеновских ворот у Ондреяна Рязанова и были отпущены по домам, а Степан Вельяминов «крестьян их послал вдругорядь для засечнова дела к Полашевским воротам, неведомо для чево»[276]. С этим челобитьем Голицын отпустил на Тулу и одного из челобитчиков. Челобитчик хотел, по-видимому, направиться в Москву, но Черкасский вернул его назад, положив на отписке Голицына такую резолюцию: «Отписать в Одоев к боярину и воеводе ко князю Ивану Андреевичу Голицыну: к Москве не отпустили челобитчика для тово – указ государев есть писать к воеводам о засечном деле. И он бы отписал, почему он от засеки к другой засеке людей послал, а к засечному воеводе потому ж отписать. Да будет мимо дела послан, и их отпустить, а доделывать теми людьми, которые не делали или поздо пришли»[277]. Черкасский распорядился отпустить задержанных деловцов по домам «да о том велел к себе отписать»[278].
В мае же был адресован Голицыну, наравне с другими главными воеводами, циркуляр о переписке подымовных людей с окружающих засеки селений и о сборе их с вогненным боем на черту по татарским вестям[279].
25 мая Голицын прислал Черкасскому обстоятельное донесение о положении дел на своих засеках. Из Москвы послан был наряд к пяти воротам (Слободецким, Воровенским, Уляжским, Полошевским и Снецким): пищали, ядра по 4 гривенки, с станы и с колесы, к ним по 150 ядер к пищали, зелья пушечного 56 пуд 10 гривенок, на стрельчие мешки 100 аршин холстов, на пыжи 5 пуд поскони; 9 тюфяков, к ним дробу железного 27 пуд, зелья пушечного 13 пуд 20 гривенок, на стрельчие мешки 45 аршин холстов да 25 гривенок фитилю. 4 пушкаря явились из Москвы, да из Одоева Голицын должен был взять 7 да из Крапивны 3. До окончания работ на засеках наряд должен был находиться в Одоеве. По 23 мая наряд в Одоев не прибыл, застряв в Алексине. Голицын указывал на то, что водою по засекам наряда проводить нельзя, потому что Уляжские ворота от Оки отстоят на 2 версты, Боровенские – на полверсты, Слободецкие – тоже на полверсты. Вопрос о доставке наряда к Полошевским и Снецким воротам он оставлял в стороне, так как эти засеки не были ему подведомственны.
Совершая свои досмотр, Голицын распорядился копать погреба, «чтоб государевой пороховой казне было бережно и бесстрашно». На Боровенской засеке у Кл. Хрущова, кроме одной башни, ничего сделано не было, так как из Воротынска вместо 178 чел. и 35 лош. к нему были присланы по 10 мая только 30 чел. и 8 лош. Голицын приказал Хрущову делать засеку тотчас, хотя бы этими деловцами, и послал править деловцов на Воротынском воеводе Кузьме Безобразове. Под устройство острога для прикрытия разрушившейся Боровенской засеки Голицын выбрал место между Окой и Упой – «для того, что Боровенская засека и старые прежние крепости плохи, а ныне Боровенские засеки ничего и не делано, чтоб тем местом воинских людей не пропустить и засеки уберечь, а Боровенскою засекою делом поспешить».
Голицын не знал, как ему быть с воеводами. «А которые, господине, – писал он Черкасскому, – воеводы у засек государевым делом промышляют оплошно, и я, господине, без государева указу и без твоей отписки наказанья чинить им не смею. И тебе бы, господине, по государеву указу велеть к нам отписать, велишь ли нам в том месте стоять против Боровенской засек, что она не зделана, и тем воеводам какое наказанье чинить». Дворян и детей боярских у Голицына было 979 чел., но пеших людей по 23 мая не оказалось ни одного, между тем уберечь свои засеки без пеших людей Голицын считал невозможным. Черкасский положил такую резолюцию: «Отписать: пелеть стоять против Боровенской засеки. А о засечных воеводах и головах писано к государю, что им за их вины чинить наказанье. И как о том государев указ будет, и к нему отпишу»[280]. В ответе Голицыну Черкасский приказал ему править на воротынском воеводе Кузьме Безобразове деловцов «безо всякие пощады». «А что ты писал ко мне – воеводам за их вины какое наказанье чинить, и о том я писал к государю до твоей грамоты, и как о том ко мне государев указ будет, и о том к тебе отпишу. А Полашевские и Снецкие ворота велено ведать и оберегать боярину Ивану Петровичу Шереметеву»[281].
К 25 мая Голицын прислал на Тулу свой досмотр лихвинской Уляжской засеки, «что делал по государеву указу Ондреян Резанов от Полошевских ворот до Семеновских ворот 20 перст». От Семеновских до Полошевских ворот завал был завален, и «Семеновские ворота завалены лесным завалом накрепко, и завал высок». Сам Рязанов стоял на полевой стороне от засек версты с 2 в дер. Клещовой Петра Сомова. В одном Голицын разошелся с Рязановым: Рязанов предлагал построить острог с полевой стороны в 840 саженях от завала в том же засечном лесу. «И тут, – писал Голицын, – острожку быть не к месту, потому что стало за засекою с полевую сторону. А по моему, господине, досмотру доведетца зделать острожек меж Полашевских и Семеновских ворот на врашке, а тем врашком протекла речка лесная. И тебе бы, господине, о том отписать, где Ондреяну (Рязанову) быть с подымовными людми, и острожек ему для крепости ставить ли или нет». Черкасский положил резолюцию: «Отписать: велеть острожек зделать меж Полашевских и Семеновских ворот теми ж людми, которыми делано.
А быть Ондреяну с подымовными людми за крепостью. А ратных прибавочных людей к нему не пошлют, потому что место крепко»[282].
В конце мая и начале июня, однако, к Голицыну прибыли 300 вяземских и 200 опочецких стрельцов. Голицын сделал им смотр и увидал, что «у вяземских стрельцов пищали добре худы». «И июня в 3 де вяземские стрельцы на смотре передо мною, – писал Голицын Черкасскому, – стреляли по цели, и у вяземского, господине, стрельца у Данилки Иванова пищаль разорвало, и оторвало у него руку прочь, и вперед, господине, у вяземских стрельцов в приход воинских людей те пищали безнадежны… А розных, господине, городов многие дворяне и дети боярские приезжают на государеву службу на меринах, а ружья у них никакова нет, а иные многие пеши, а ружья им за бедностью промыслить нечим». Воевода просил выслать ему казенные пищали. Черкасский распорядился послать за самопалами в Алексин[283], но с распределением амунпции опять вышли затруднения. Голицын жаловался на то, что «наряд и зелье, и свинец, и всякие пушечные запасы стоит в Алексине», а между тем росписи засекам в Алексине нет, и наряда «отдать не по чему: смешаны засеки все вместе, которых засек нам и ведать не указано». От этого происходит мотчанье, «а сошным людем в подводех и в подмоге волокита и убытки многие». Черкасский отвечал наставлением, как распределить наряд по засекам[284].
К 6 июня Голицын сообщил Черкасскому дозор Боровенской засеки, против которой в случае нападения должен был стоять он сам. Работы на засеке подвигались плохо, потому что в Воротынске, откуда должны были явиться на эту засеку деловцы, оказалось всего 10 дворов. Посланный Голицыным Герасим Порошин мог только констатировать, что взять деловцов с Воротынска больше нельзя. С расчетом работ на Боровенской засеке произошло недоразумение. «Написано тое засеки, – жаловался Голицын, – 8 верст, а тое Боровенские засеки будет з 10 верст. А в наказе у Клементья Хрущова написано по досмотру князя Льва Волконского от Упы реки и да Оки реки бутто скопан ров на 8 верстах, а тово рву только по моему досмотру и по мере от Упы реки по речку Непроходку 300 сажен, да к Упе реке по обе стороны острошку 336 сажен, а меж рву много полых мест, и лес в завал валить будет редок, и тебе б, господине, ко мне отписать – к той Боровевской засеке, где укажешь людей взять, и кем тое Боровенскую засеку делать, чтоб тою засекою до прихода воинских людей поспешить вскоре». Черкасский положил такую резолюцию: «Отписать: по росписи велено взять с Воротынска с посаду и с уезду 178 человек да 35 лошадей, и велеть теми людьми по государеву указу [делать], а иных людей без государева указу посылать не уметь»[285].
Между тем дело с мушкетами у Голицына все не ладилось. В Алексине выдали непривычные для стрельцов мушкеты «с жаграми», и вяземские стрельцы сказали Голицыну, что «они из таких мушкетов з жаграми стрелять не умеют, и таких мушкетов преж сево у них з жаграми не бывало, а были де у них и ныне есть пищали старые с замки, и те пищали худы»[286]. Как решил Черкасский вопрос о мушкетах – не видно.
4 июля Голицын донес Черкасскому об исчезновении из Одоева в Литву воротынца Данила Чаплина, бежавшего вместе с женою. Голицын сообщил о побеге в Серпейск воеводе Филиппу Жемчужникову, приказав переписать животы и всякую домашнюю посуду в серпейском поместье Чаплина и допросить стоявших вместе с Данилом его троюродного брата Волокиту Чаплина, Ондрея Бондырева и Дмитрия Подгаецкого. Подгаецкого Голицын отдал на крепкие поруки, а Волокиту – даже за пристава. Показания их не объяснили смысла побега Данилы, а только разъяснили его обстоятельства. Данила бежал, сославшись на разрешенный ему отпуск для ловли его беглых крестьян. Голицыну этот случай был поводом указать Черкасскому на необходимость принять более строгие меры надзора. «И видя, господине, такое воровство, – писал он Черкасскому, – не только что по деревням бегают, и государю изменяют, – и мне как по засекам памятей и печатей для укреплья воровства не давать, и о том, господине, по государеву указу мне как укажешь, посылать ли памяти и печати по засекам или нет, чтоб мне в том от государя в опале не быть». Голицын имел здесь в виду введенный им порядок выдачи письменных пропусков для проезда через засеки, вызвавший на месте неудовольствие. Черкасский положил резолюцию: «Отписать, что ему о том по отписке своей ждать от государя указу»[287]. Но какой был указ – не знаем.
В середине июля Черкасский предложил Голицыну содействовать И. П. Шереметеву в поимке разбежавшихся крапивенских засечных сторожей[288]. Так, в частности, Голицын должен был сыскать голову Платона Владычкина, который, оставив надзор остальных засечных звеньев, съехал на Уляжскую засеку н занялся одной ей. Голицын должен был выслать Владычкина на Крапивну к Шереметеву «для строенья сторожей Полашевской и Снецкой засеки». Голицын указал на то, что Владычкину по наказу велено было быть именно у Уляжской засеки; тем не менее 24 июля он выслал его на Крапивну. К 17 июля все работы на засеках Голицына были закончены, и он занялся составлением чертежа[289].
В конце июля произошло столкновение между Голицыным и Шереметевым по поводу грамот, обращенных Голицыным к З. Шишкину, подчиненному Шереметева. Намеки на этот конфликт есть уже в деле Данилы Чаплина. Шереметев, по-видимому, жаловался Черкасскому на вмешательство Голицына в дела подведомственных ему засек. Черкасский запросил Голицына. «И я, господине, – писал Голицын на Тулу, – и так Снецкой засеки ни в чем не ведаю и ни о каких делах к Захарью Шишкину не пишу. А в Снецкие, господине, ворота на государеву службу ко мне в Одоев ратные люди, которым указано быть со мною, и от меня из Одоева дворяне и дети боярские людей своих посылают по запас, а торговые люди и с товары, а иные торговые люди ездет из Одоева по товары через Снецкую засеку в Снецкие ворота беспрестанно потому, что с Москвы низ городов дорога пролегла в Одоев иных дорог податнее; а иные дворяне и дети боярские гоняют за беглыми своими людьми через ту же Снецкую засеку. И я, господине, тем людем памяти и печати к Захарью Шишкину по ся места давал. А без памятей и без печатей пропущать своево полку ратных людей никово не велел, чтоб через Снецкую засеку ратные люди з государевы службы не бегали, а воровские б люди через засеку на пролыгалися, и никаково бы воровства моево полку от ратных людей не было, – того приказывал беречи накрепко. А ныне, господине, боярин и воевода Иван Петрович Шереметев ко мне пишет: через Снецкую засеку к Захарью Шишкину писать ни о каких государевых делах не велит. А Снецкие, господине, ворота от Одоева верст с 7. И будет, господине, моево полку ратные люди через Снецкую засеку без печати учнут з государевы службы проезжать, бегать, или какое воровство на Снецкой засеке объявится от моих ратных людей, и мне б в том от государя в опале не быть. И о том бы тебе, господине, мне по государеву указу указ учинить, – памяти и печати к Захарью Шишкину посылать ли или нет». Резолюция Черкасского гласила: «Отписать ко князю Ивану Ондреевичу, чтоб он посылал к Захарью памяти, опричь засечных дел, а о сечных (так!) делах ни о чем не писать, потому что ведает боярин Иван Петрович Шереметев. А к Ивану Петровичу о том писать же, что с памятьми и с печатьми князю Ивану Ондреевичу нельзе не посылать, чтоб воровством не проезжали. А памяти и печати проезжие к засечному делу не пристала»[290].
К 3 августа Голицын представил Черкасскому обстоятельный, после троекратного объезда засеки, отчет обо всем, сделанном за лето, и чертежи укрепленьям, так и не дождавшись по 2 августа чертежника, застрявшего у Шереметева. «А чертеж, господине, – писал Голицын, – замешкал я потому, что в Одоеве иконников и чертежников нет, написать было чертежу явися тово некому, а от тебя, господине, июля с 5-го числа да августа по 2 число ко мне чертежник не бывал, а про чертежника я, что ты ко мне писал и хотел прислать, и про твою отписку к государю к Москве не писал. И чертеж, господине, я писал сам, как умел, что видел, и что зделано, и с тем чертежом и с росписьми послал, господине, я к тебе на Тулу олексинца Якова Иванова сына Рчинова. А ево Яковлева работа ко государю есть: опасной острог и всякие крепости делал он, Яков»[291].
Черкасский уведомил Голицына о получении чертежа и писал ему, что в его досмотре и чертеже «позданья» нет, но все же поручил ему составить новый чертеж с чертежником, который должен к нему явиться от Шереметева. По присылке чертежей всеми воеводами Черкасский собирался приступить к составлению «большого чертежа» для представления его вместе с росписью государю[292]. Но Шереметев тянул дело с чертежом, и еще 8 августа Голицын жаловался Черкасскому на отсутствие чертежника, а Черкасскому пришлось слать напоминание Шереметеву о том, что чертежник нужен Голицыну для составления чертежей его отдела черты по Снецкую засеку[293]. Чертежника Богдашку Точкова Шереметев прислал к Голицыну только 29 августа. За опозданием Голицын приказал ему сделать чертеж со своего черновика, этот чертеж отправил на Тулу, а самого Точкова с сопровождавшими его двумя детьми боярскими послал дальше на Столпицкую и Козельскую засеки[294]. Черкасский ответил выговором Шереметеву, указывая ему, что другие его помощники, кн. А. М. Львов и В. И. Стрешнев, произвели досмотры н составили чертежи засек около Тулы, первый на запад от Тулы на 20 верстах в течение 6 дней, а второй на 35 верстах 335 саженях на восток от Тулы в течение 4 дней, а он продержал чертежника с 12 августа по 27 августа, целых 6 недель, но ни дозора ни чертежа сих пор не прислал; из-за его опоздания замедлилось составление и большого чертежа, между тем как уже «из всех мест» воеводы чертежи свои прислали[295].
Голицын был отозван в Москву, а его отряд распущен 17 сентября 147 г. Начальство над Одоевом и Одоевскими засеками передано было его товарищу Ф. В. Бутурлину[296].
Восстановление Засечной черты в 1638 г. было сделано специальной повинностью 18 посадов и 18 уездов, лежавших по обе стороны ее, в таком порядке (следуя с востока на запад, а на одной долготе с севера на юг): Ряжск (уезд без посада), Переяславль-Рязанский, Коломна, Зарайск (посад без уезда), Кашира, Венев, Епифань, Тула, Дедилов, Алексин, Крапивна, Калуга, Воротынск, Перемышль, Лихвин, Одоев, Белев, Мещовск и Козельск. Сбор деловцов в 1638 г. может быть изображен с разной степенью полноты по отношению к отдельным посадам и уездам. Обзор его удобнее дать, следуя приведенному сейчас географическому порядку.
Ряжск. С Р. уезда положили взять по расчету с 188 четей с осмивою и полполчетверика 948 чел. и 189 лош., которые должны были быть отправлены на 1-ую Вожскую засеку[297]. Данных о ходе сбора с Р. уезда нет.
Переяславль Рязанский. 3 апреля р. воеводе И. С. Колтовскому было предписано собрать деловцов с посада и уезда по расчету с 1608 четей – 8041 чел. и 1607 лош. и отправить их на 2-ю и 3-ю Вожские засеки по 1947 чел. и 389 лош., на 1-ю Вожскую засеку – 792 чел. и 158 лош. и на Красносельскую засеку – 3355 чел. и 671 лош. Воевода в своем ответе указывал на то, что на посаде в живущем написано было 258 четей с третником, а налицо оказался только 21 посадский, «потому многие разбежалися, а иные померли», и даточных людей и лошадей ему взять «не на ком». Изложив свои недоумения, Колтовской просил у Разряда указаний. Из Москвы отвечали грозными выговорами и требованиями принять самые строгие меры понуждения[298]. 1 мая Колтовской препроводил наконец в Разряд подробные данные о ходе сбора с Рязани. Говоря о посаде, он опять указывал на то, что «переяславские посадские люди многие люди померли, а иные в службах в стрельцах и в казакех, а иные розбежались, а только налицо 21 человек, и деловцов доправить не на ком. И апреля в 17 день достальные посадские люди 21 человек с Переславля побежали з женами и з детьми, и деловцов доправить не на ком. А довелося взяти на посадских людех з живущего з 258 четей с третником деловцов 1301 чел. и 258 лош.»[299] 19 мая Колтовской опять писал в Разряд о невозможности собрать потребованное число деловцов. К Введенским воротам, к И. Г. Бобрищеву-Пушкину, он не дослал 192 чел., – «потому, г., объяснял воевода, что те люди довелись было взять с посаду, а посадские, г., люди все розбежались, и тех деловцов взять не с кова»… Опасаясь порухи засечному делу «за посошными посадскими людьми», Колтовской снова просил указаний из Разряда. В Разряде наконец как будто помирились с невозможностью собрать с П. Р. затребованное количество деловцов. На цитированной отписке Колтовского положена резолюция: «146 года мая в 20 де. Отписать – то ведомо», и Колтовскому предложено впредь обращаться с донесениями и вопросами на Тулу. 26 мая из Разряда отдали приказание боярину кн. Д. М. Пожарскому, ведавшему весь Рязанский отдел Засечной черты, произвести перепись населению П. Р. – «велети сыскати, сколько тех мужиков и дворов, написать, и сколько их человек сбежали», а засечных воевод Разряд утешил сообщением о сделанном им строгом выговоре Колтовскому[300].
Выговоры Колтовскому шли не только из Разряда, по и с Тулы от кн. Черкасского. Оправдываясь от упреков, Колтовской повторял в своих отписках на Тулу (напр., отписка, полученная 27 мая тоже, что он писал и в Москву: положенного на П. Р. посад числа, 1301 чел. и 258 лош., он не мог взять из-за того, что посадские люди «все розбежалися из Переславля тому другой год, и деловцов и лошадей доправить не на ком, и о побеге их к государю к Москве писано многижда». «А отчево посадские люди, князь Иван Борисович, разбежалися, заключал воевода, и тому послал к тебе роспись под сею отпискою». Приводим эту роспись.
«Роспись, что на посацких людех взять на прошлой на 145-й и на нынешней на 146-й год, и посацкие люди все розбежались. На нынешней на 146-й год: из Розряду прислана государева грамота – к засекам деловцов взять 1301 человек 258 лошедей. Из Ямского приказу – ямских денег 172 рубли 14 алтын 2 денги. Ис Стрелецкого приказу – на 145-й и на нынешней на 146-й год – стрелецкого хлеба 260 чети ржи и овса. Из Челобитного приказу – настроенье новых полских городов и ратным людем на государева жалованье 131 рубль 17 алтын. Ис приказу от боярина князя Ивана Андреевича Голицына прислана государева грамота, велено даправить для крымские службы з двора по два рубли, итого 214 рублев»[301].
Но на Туле не удовлетворились объяснением Колтовского. Велено было отписать ему «с осудом», и выговор по этой помете отправлен 29 мая[302].
Не меньшие затруднения доставил и сбор деловцов с уезда. Собирать деловцов с уезда Колтовскому велено было «против платежных книг со всяких людей и со лготчиков и с тарханщиков со всех без обходу, чей кто ни буди, чтоб в том засечном деле никаков человек против платежных книг в избылых не был». Колтовской указывал на то, что в Р. уезде по платежным книгам написано ныне в живущем 1308 четей с осминою, – «потому что в прошлом во 143, и во 144, и во 145 году, и в нынешнем во 146 году убыло по старым платежным книгом из окладу 220 четв. с осминою и с четвериком по твоим г. многим грамотам, каковы твои г. грамоты присланы во П. Р. по челобитью сошных людей против выписей писца Кирилла Воронцова-Вельяминова с товарищи и по новым платежным книгам, каковы присланы в нынешнем во 146 г. из Ямского приказу». Колтовской жаловался, что «Рязанского уезда верст на 200 разъезду, и тех даточных людей и лошадей собрать вскоре невозможно», и обещался высылать деловцов на засеки по мере сбора. «А с боярских и столничьих и дворян московских с поместей и вотчин и с архиепископлих и с монастырских вотчин, – неожиданно прибавлял Колтовской в своей отписке, – тех даточных людей и лошадей править без твоего г. указу не смею, потому что про те их поместные и вотчинные землп в твоей г. грамоте именно не написано»[303]. Из Разряда немедленно подтвердили, что он должен сбирать деловцов со всех земель, разъясняя владельцам, для какой цели деловцы предназначаются. Разряд приказывал ослушников бить батоги, – «а которые учнут отказывать озорничеством и учинятся в большом непослушанье, прибавляла грамота, и ты б тех велел бить кнутом по торгам…» Приказание сопровождалось и обычными угрозами самому воеводе[304]. Грамоту эту Колтовскому должен был отвезти рассыльщик Митька Яковлев, почему-то, однако, съехавший с Москвы, не захватив ее. За это велено было и его в съезжей избе при многих людях бить батоги, – «чтоб, на то смотря, иным неповадно было так воровать – без нашего указу с Москвы съезжать»[305]. В отписке, полученной в Разряде 1 мая, Колтовской обстоятельно рассказывал о своих операциях по сбору с Р. уезда. Разосланные им пушкари и затинщики в течение всего апреля высылали к нему в П. Р. деловцов, которых он пересылал далее на засеки. За апрель на Красносельскую засеку он отправил всего 1215 чел. и 243 лош. и на Вожские: на 1-ю – 600 чел. и 120 лош., на 2-ю – 830 чел. и 166 лош., на 3-ю – 800 чел. и 160 лош.[306] К половине мая итог высланных им деловцов равнялся 4528 чел. и 906 лош.[307] Сбор деловцов с уезда он продолжал, хотя без особого успеха, и во вторую половину мая.
К 27 мая итог высланных Колтовским деловцов равнялся 4742 чел. и 949 лош., а недосылка – 3299 чел. и 660 лош.[308], т. е. выслано было несколько менее 60 % всего затребованного количества людей и лошадей. Главная причина недосылки – пустота П.Р. посада, с которого Разрядом предположено было взять 1301 чел. и 258 лош., а не удалось взять ни одного деловца и ни одной лошади. Другая причина, по объяснению Колтовского, – непослушанье служилых людей. Так, «бояр кн. Юрья Еншеевича Сулешова, кн. Андрея Васильевича Хилкова, кн. Дмитрия Тимофеевича Трубецкого, княг. Анны Васильевны Одоевской и стольника кн. Никиты Ив. Одоевского с поместей и вотчин, которые вотчины в Р. уезде, деловцов к засеке довелось взять 960 чел., и боярские прикащики тех вотчин не додали к засеке, деловцов 539 чел. и 108 лош. Рязанского архиепископа Моисея с вотчины довелося взяти к засеке деловцов 383 чел., и архиепископ Моисей к засеке не додал деловцов 200 чел. и 40 лош. Окольничего Фед. Степ. Стрешнева с вотчины даточных к засеке довелося взяти 33 человека, и вотчины его прикащик не додал 13 чел.». «И о том их непослушанье, – прибавлял Колтовской в своем донесении на Тулу, – к государю к Москве писал». Колтовской уверял, что с дворян и детей боярских он продолжает править деловцов «нещадно», но многие дворяне и дети боярские – однодворцы, сами находятся на службе, деловцов с их владений доправить не на ком, – и просил у Черкасского указаний, как ему поступать[309]. В ответ на это донесение с Тулы разразились громовым выговором по адресу самого Колтовского, предписывая ему принять самые энергичные меры к скорейшему сбору деловцов. Недовольство Колтовским усиливалось еще обращенными к Черкасскому жалобами на него кн. Д. М. Пожарского, ведавшего Рязанские засеки. Выговор гласил: «Господину Ивану Семеновичу Иван Черкасский с товарищи челом бьют. Мая в 27 день писал к нам боярин и воевода князь Дмитрей Михайлович Пожарский, что (зачеркн.: засечные воеводы пишут к нему, что) на Рязанских засеках с воеводами посошных людей против государева указу (зачеркн.: мало) деловцов (зачеркн.: работных людей) мало, у иных и вполы нет. И он де (зачеркн.: боярин) князь Дмитрей Михайлович о нетчиках о посошных людех к тебе посылал безпрестанно, и ты де тех естей и нетов не присылывал. И ты то делаешь (зачеркн.: воровством) негораздо, нетчиков не высылал для засечного дела по посулом и боярину князю Дмитрею Михайловичу (зачеркн.: Пожарскому) про посошных людей сказывал ложно, бутто ты на нетчиков на ослушников писал к нам, а ты писал к нам про нетчиков после письма боярина князя Дмитрея Михайловича (зачеркн.: день спустя), узнав то, что отписал к нам на тебя боярин князь Дмитрей Михайлович. И к боярину ко князю Дмитрею Михайловичу писано, а велено на тебе посошных людей нетчиков править нещадно, а ослушников велено бить кнутом и батоги, смотря по человеку и по вине (зачеркн.: да и то ты учинил негораздо). А в отписке твоей писано к одному ко мне, ко князю Ивану, а не с товарыщи, и тем ты товарыщей моих, боярина князя Алексея Михайловича и околничево Василия Ивановича обезчестил. А в государевых грамотах пишут ко мне – ко князю Ивану с товарыщи (зачеркн.: и я писал к боярину ко князю Дмитрею Михайловичу, а велел на тебе нетчиков посошных людей править нещадно, а ослушников велел бить кнутом и батоги нещадно. И ты бы вперед таки не плутал, писал ко мне с товарищи). И ты б нетчиков, сыскивая, на засеки высылал, а ослушником чинил наказанье, бил кнутом и батоги, смотря по человеку и по вине. А будет нетчики учнут избегать или хорошитца, и ты б тех поместей и вотчин велел имать приказщиков и старост и лутчих крестьян и в день на тех приказщиках, на старостах и на крестьянех нетчиков велел править нещадно с утра до вечера, а на ночь метал в тюрьму, покаместа нетчики сполна будут. И ослушником потому ж велеть чинить наказанье, смотря по вине и по человеку. А собрав нетчиков, доложа боярина князя Дмитрея Михайловича, отсылать на засеки»[310]. Грамота эта была отправлена Колтовскому 29 мая. Не видно, чтобы дальнейший сбор деловцов с Р. уезда был успешнее, несмотря на добрый десяток выговоров, адресованных Колтовскому с Москвы и Тулы.
Коломна. Распоряжение о сборе с К. посада и уезда к. воевода кн. И. И. Шаховской получил 2 апреля. Ему велено было выслать с К. посада и уезда на Почесскую и на Веркушскую засеки с 384 четей без третника 1918 чел. и 383 лош.[311] Изобразить отдельно ход сбора с посада не можем.
Тотчас по получении грамоты Шаховской послал для сбора в уезд 20 пушкарей и затинщиков, а на К. велел кликать биричам на торгу, «чтобы к сошные всяких чинов люди деловцов и лошеди к веневскей к Веркошской засеки вели на Коломну тотчас безо всяково переводу». До 4 апреля никто к нему не явился[312]. Сбор вообще пошел туго. 9 апреля от кн. Шаховского в Разряде была получена отписка, в которой он доносил о сопротивлении к. служилых людей. Он писал следующее: «Коломничи, дворяне и дети боярские, Назарей Хотунской, Матвей да Кирилло Дубенские, Степан Иванов с., Василий да Микита Павловы д. Огалины, Иван Никитин с., Иван Тимофеев с. Бабынины, Ортемей да Иван да Фотей Наумовы, Мартын да Григорей Ивлаховы, Иван Карпов, Михайло Борыков, Сидор Норов, Денис Ильин, Офонасей Похвиснев, Федор Колтовской, Гаврила Шерефединов – и все коломничи, дворяне и дети боярские, приехали ко мне, х. т., на Коломну апреля в 5 де и деловцов и лошадей к Веневской засеки не дали, а сами, г., дворяне и дети боярские в деловцах хотели на правеж ставитца, и я, х. т., без твоего г. указу править на них деловцов не смею, – что им сказана твоя г. служба. А боярские, г., и околничих, и думных людей, и столников, и стряпчих, и патриарши, и архиепископли, и епископли, и монастырские прикащики, и крестьяне с деловцами на Коломну апреля по 5 число не бывали ж…» Шаховской просил указаний, как ему поступать. Демонстрация коломничей вызвала в Москве неудовольствие, и Разряд отвечал строгим выговором самому Шаховскому и приказанием принять репрессивные меры по отношению к ослушникам. Грамота по этому поводу на Коломну послужила образцом для аналогичных грамот другим воеводам, – приводим ее поэтому полностью. «И как к тебе ся наша грамота придет, обращается Разряд к Шаховскому, и ты бы дворяном и детем боярским и всяким служилым и жилетцким и уездным людем сказал (на обороте вставлено: что крымской царь нынешнего лета на наши украйны хочет приходить болшой войною), и мы, великий государь, жалея о православных крестьянех (на обороте вставлено: послали ко всем засекам воевод и голов, а велели им быти на засеках и засеки) велели поделать и совсем укрепить, чтобы с Божьею помощью теми засеками православных крестьян от войны крымского царя и воинских людей сберечи и православных крестьян в плен и в росхищенье не выдать. И они бы, дворяне и дети боярские, и всяких чинов служилые и жилетцкие и уездные люди для избавы православных крестьян к Веневской засеке деловцов и лошеди отпустили против нашего указу сполна тотчас (на обороте вставлено: а что им к Веневской засеке против нашего указу сошных деловцов и лошадей не дать, и им в том по нашему указу велено отказати, и они б, не дожидаясь на себя болшие нашие опалы, к Веневской засеке сошных деловцов отпустили тотчас безо всякого мотчанья, чтоб Веневскую засеку укрепить до приходу крымсково царя и царевичей и болших воинских людей). А, сказав, с Коломенсково посаду и с уезду с поместей и с вотчин бояр наших и околнпчих… и со всяких земель против платежных книг против списков деловцов и лошеди взял, а послать к Веневской засеке. А которые люди в деловцах учнут отказывати, и ты б тех велел имати и велел их бить батоги, а которые в деловцех учнут отказывати озорничеством и учинятца в большом непослушанье, и ты б тех велел бить кнутом по торгом, чтоб, на то смотря, иным неповадно было так воровать, и на ослушникех деловцов велел править во весь день нещадно, а на ночь ослушных велел сажать в тюрьму (на обороте вставлено: а что с Коломны и с Коломенсково уезду сошных деловцов и лошедей в котором числе и с кеми имянем к Веневской засеке отпустишь, и ты б о том к нам отписал, а о тех людех, которые в сошных деловцех учнут отказывать, к нам не писал – делал бы еси им наказанье, а сошных деловцов правил). А однолично б тебе тем порадети, чтоб с Коломны и с Коломенсково уезду к Веневской засеке деловцов и лошеди взяти против платежных книг со всех без обходу, чтоб в том в засечном деле против платежных книг никому в избылых не быть. А только ты (на обороте вставлено: против нашего указу с Коломны с посаду и с уезду с помесных и с вотчинных со всяких земель против платежных книг сошных деловцов вскоре не сберешь и к Веневской засеке деловцов и лошедей с Коломны не отошлешь и учнешь коломенским посадцким и сошным людем) в тех деловцех норовить или вперед к нам на ослушников учнешь писати и от того у них учнешь имать посулы или кормьц и тебе от нас за то быть в великой опале и в большом раззоренье и в ссылке безо всякие пощады»[313].
Репрессии Шаховского возымели свое действие. К 19 апреля он отправил на засеки 1440 чел. с лошадьми (т. е. 75 % потребованного количества), собранных с К. посада и уезда с поместных и с вотчинных земель московских служилых людей и с монастырских земель, но все-таки «опроче поместных и вотчинных земель коломян-дворян и детей боярских[314]. Это «опроче» сделано, по-видимому, Шаховским на свой страх, потому что в инструкции Разряда на такое исключение не было никакого намека. Разряд если и требовал нарочитой осторожности, то совсем в другом направлении, предписывая, например, в отдельном случае не брать лишнего с трех полуосмин вотчины боярина Василия Шереметева[315]. Между тем высланные на засеки коломничи дети боярские разбегались. Сбежал даже засечный голова Григорий Гомзяков, которого Шаховскому пришлось ловить в уезде[316]. Из Разряда Шаховскому предписали, если Гомзяков «учнет избегать или хорониться…, в поместье его и вотчине… взять людей его и крестьян, сколько человек пригоже, и посадить в тюрьму, а поместье и вотчину отписать на государя, покаместа он сам сыщется». Самого Гомзякова в поместье его пушкари не изъехали и привели в Коломну его человека Микишку, который и был посажен в тюрьму[317]. Шаховскому пришлось заняться ловлей и других нетчиков. Ловля эта продолжалась все лето и не закончилась даже в сентябре 147 г.[318] Так, в начале сентября Шаховской сыскивал 126 чел. деловцов, взятых на засеки с к. дворцовых сел, бежавших от Почесской засеки[319]. Но именно дворцовых деловцов собирать было особенно трудно. «К. уезду дворцовым селам писцовых платежных книг и росписей на К. в съезжей избе нет, – писал Шаховской на Тулу, – и ведать мне к. государевых дворцовых сел не велено, а по г. указу те к. дворцовые села ведают дворцовые прикащики, и преже сево с к. государевых дворцовых сел к Почесской засеке высылали дворцовые прикащики». Черкасский распорядился «отписать к околничему ко князю Семену Васильевичу (Прозоровскому), что велел отписать имянно, которова села нетчики, и нетчиков велено собрать и доделывать тотчас»[320].
Зарайск. Сбор с З. должен был пополнить сбор с Рязани. Требование Разряда, полученное з. воеводой Федором Матовым 2 апреля, поставило его в большое затруднение. Разряд насчитывал в З. посаде 43 чети без третника и по этому расчету требовал 213 деловцов и 43 лошади «против платежных книг со всяких людей со лготчиков и с тарханщиков со всех без обходу, чей кто ни буди». Но собрать деловцов было нелегко. «…Посадцкие, – писал Матов, – и черные слободы люди из Зарайска многие… поразбежались от прежних твоих г. денежных податей: с прошлово 145 г. марта с 1-го числа апреля по 1-е число 146 г. по твоим г. грамотам из розных приказов де правлено на них всяких твоих г. податей многие денги»… Матов разослал пушкарей, затинщиков и стрельцов ловить зарайцев, и к 14 апреля они переловили более 150 чел. Тех из них, кто мог представить поруки, Матов послал на 1-ю Вожскую засеку вместе с 30 лошадьми, а не представивших порук посадил в тюрьму и продолжал сыск остальных[321]. Но 3 июня злополучные з. деловцы сбежали от засечного дела «все без остатку и с лошедми и с телеги». Засечный воевода И. Г. Бобрищев-Пушкин между тем требовал, чтобы Матов вернул их на засеки. Отряженный в погоню за беглецами Богдан Сидоров «не сыскал ни одного человека»[322]. Не знаем, куда скрылись зарайцы, и чем кончилось в 1638 г. дело с ловлей разбежавшихся з. деловцов.
Кашира. С К. посада и уезда велено было взять по расчету со 137 четей с полуосминой и получетвериком 686 чел. и 137 лош. и отослать из этого количества половину (343 чел. и 69 лош.) к Оленковским воротам и столько же к Почесским, распределив, сверх того, между обоими воротами по 8 чел. к. детей боярских[323]. В отписках к. воеводы кн. Петра Ухтомскаго сбор деловцов с посада не выделен, и отчет о сборе с посада дан заодно с отчетом о сборе с уезда. Кн. Ухтомский грамоту Разряда о сборе деловцов получил 3 апреля. Приступив к сбору, он тотчас же наткнулся на сопротивление служилых людей: «многие дворяне и дети боярские и всяких чинов люди, – писал он в Разряд, – твоего г. указу не послушали, к твоему г. засечному делу деловцов не дают». Ухтомский препровождал в Москву и список непокорных лиц[324]. На донесение Ухтомского Разряд отвечал выговором ему за нерадение[325]. К половине апреля Ухтомский собрал все-таки с уезда и посада 332 чел. к Оленковским воротам и 322 чел. к Почесским, распределив между теми и другими воротами по 8 чел. детей боярских[326].Сбор не везде прошел гладко. Воевода доносил: «В патреаршу. г., вотчину в деревню Селну и Пафнутьева монастыря в вотчину для деловцов, засечных людей, посылал пушкарей и стрельцов, и они (крестьяне) твоего г. указу не послушали, учинились сильны, деловцов к засеке не дадут. Да в разданной, г., волости в Лысцовской запустела половина чети – осмина, а помещика и крестьян нет, деловцов взять не на ком». Воевода просил в Разряде указаний. Отписка была доложена государю 14 мая, и «государь, слушав сей отписки, указал: что собрал… воевода, и то учинил добро, а дворян и всяких чинов людей, что они для крестьянской избавы людей и крестьян к засекам против г. указу дали, похвалити, а ослушников поимать и бить батоги и в тюрьму посадить до указу, чтоб воровать было и ослушаться неповадно, и о том писать к Москве». Помета эта была разработана в грамоту, причем в черновой текст ее попали такие потом вычеркнутые строки: «…и нашему царскому величеству про то их послушанье ведомо, и о которых делех их челобитье впредь будет, и мы, великий государь, на их челобитье учнем призирать милостиво…»[327] Между тем с Тулы энергию Ухтомского подогревали выговорами и понуканиями[328]. К концу мая Ухтомский довел общее количество деловцов, посланных им на засеки, до потребованной нормы, кроме 5 деловцов, не взятых с Лысцовской волости, в которой, по его расчету, запустела даже не осмина, а целая четверть, – «и я о той пустой чети, – сообщал Ухтомский на Тулу, – писал ко государю к Москве». Определенных указаний на счет этой четверти ему с Москвы так и не сделали[329]. Кроме деловцов, Ухтомский выслал еще 10 чел. стрельцов на Каширскую засеку к кн. П. Л. Шаховскому для наряда[330].
Венев. В. посад был положен в 17 четей, и с него потребовали на Веркушскую засеку 85 деловцов и 17 лошадей. Грамоту о сборе воевода Захар Тимофеевич Фустов получил 6 апреля. Веневичи быстро выхлопотали подписную челобитную, согласно которой с них велено было взять «по изможенью посадских людей, чтоб В. посад не запустел»[331]. Фустов собрал сначала 30 чел. и 10 лошадей, отправленных им на засеки к Ив. Вельяминову 12 апреля. Остальных деловцов он правил на посадском старосте и на уездных людях. Выслать потребованного Вельяминовым дьячка Фустов отказался, так как дьячок у него на Веневе был только один. В Разряде одобрили деятельность Фустова, а через него похвалили за быструю высылку деловцов посадских и уездных людей и велели добирать недобранное[332]. Но в сбор вмешался устраивавший Веркушскую засеку Ив. Вельяминов и стал сам править на посаде 50 человек, и «посадские люди многие, – доносил Фустов, – розбрелись розно от его Ивановой налога». Вельяминов, по-видимому, все-таки добился своего и довел сбор до конца[333].
Разряд возложил на Фустова еще поручение – местными посадскими и уездными людьми починить веневский острог. Фустов отвечал, что поделать острог и обороняться в осаду ему не с кем, так как веневичи все у засечного дела, а на В. осталось только 26 человек пушкарей, которых по грамоте из Пушкарского приказа велено отослать к наряду на Веневскую, Тульскую и Каширскую засеки в прибавку к московским пушкарям. Фустов говорил о трудности своего положения и просил указаний из Разряда[334]. Между тем с Москвы уже шли напоминания Фустову о высылке полного комплекта деловцов на засеки[335].
С В. уезда, положенного в 13 четей без полуосмины, к 12 апреля Фустов собрал 43 чел. и 9 лош., отправил их на засеку к Ив. Вельяминову и занялся правежом остальных. В Разряде к быстроте его действий отнеслись с большим одобрением: «146 г. апреля в 16 де. Государь, сей отписки слушав, указал: что собрал без мотчанья, и то добро, а что дворяне и посадские и всяких чинов люди для избавы крестьянской с живущих четей людей для дела послали, и то добро, а достальных будет собрать да выслать; а тем, покаместа засека не сделается, быть у засеки, а как сделают, отпустить тотчас, часу не держав»[336]. К концу мая Фустов собрал с уезда всего 62 чел.[337] Между тем усиленная высылка деловцов на засеки лишала Фустова возможности поправить «самые худые места» острога за отсутствием людей на месте. Он снова посылал за деловцами в уезд. «И уездные люди, – писал Фустов, – сказали мне, х. т., – против прежнево все де у нас деловцы у государева засечнова дела». Посадские люди были отправлены на работы почти поголовно, и «острогу поделать, жаловался воевода, и осадить в приходное время неким», так как и 26 чел. в. пушкарей уже давно были разосланы по засекам в прибавку к московским пушкарям, а веневские казаки были в рассылке на вестях в станицах[338]. Между тем с Тулы продолжали упорно требовать, чтобы он добрал полный комплект деловцов[339]. Не мог Фустов исполнить и другого настойчиво к нему предъявленного требования – выслать на Кортосеневскую засеку дьячка для письма из двух в. подьячих, объяснял воевода, один сидел в съезжей избе, а другой «посадский дьячок» был отправлен на засеки к Княжим воротам, – «а окромея тех, – писал Фустов, – на Веневе дьячков иных церковных и земских нет»[340].
Епифань. Грамоту о сборе деловцов на Веркушскую засеку Ив. Писарев получил в Е. 6 апреля. Е. посад и уезд были положены в 1 четверть с полуосминой. 9 апреля Писарев отправил затребованное количество: 7 человек и 2 лошади. В Разряде на его отписке положили удовлетворенную резолюцию: «Отписать: чтеца, то ведомо»[341].
Тула. Грамоту из Разряда о сборе деловцов т. воевода Ив. Ив. Замыцкий получил 4 апреля[342]. Т. посад и уезд были положены в 171 четверть без четверика и с полполчетвериком, с которых следовало взять 855 чел. и 171 лош. Из них 276 чел. и 55 лош. должны были быть отправлены к кн. Н. Барятинскому к Орловым воротам, 277 чел. и 55 лош. – к Малиновым воротам к Семену Волынскому, а 303 чел. и 61 лош. – к кн. Вас. Болховскому к Щегловским воротам. Как и в других местах, сбор этот велено было произвести «дни в три или четыре», и 15 апреля Разряд уже шлет Замыцкому циркулярную грамоту об ускорении сбора с приказанием принять меры понуждения[343]. Около 20 апреля Замыцкий писал в Разряд, что, несмотря на правеж, посадские и уездные люди деловцов больше «не дают»[344]. 25 апреля Разряд отвечал Замыцкому выговором, уведомив о сделанном Замыцкому внушении тех засечных воевод, к которым он должен был послать деловцов и которые на него за эту недосылку жаловались[345]. С Т. посада к началу мая Замыцкий собрал для Барятинского 100 чел. и 20 лош., столько же с Т. уезда да с вотчин Веневского монастыря 45 чел. и 9 лош., всего 245 чел. и 49 лош.; оставалось добрать с посада 31 чел. и 6 лош. К Малиновым воротам к Волынскому он послал с Т. уезда 230 чел. и 45 лош., оставалось добрать с посада 46 чел. и 6 лош. К Щегловской засеке к кн. Болховскому отослано было с Т. уезда 154 чел. и 32 лош., да с вотчин Веневского монастыря 70 чел. и 14 лош., да с посада 60 чел. и 12 лош., всего – 284 чел. и 58 лош.; оставалось добрать с посада 13 чел., а с уезда 6 чел., – «и с уезду, – писал Замыцкий, – взять не на ком, – пустой». Всего он собрал с посада и уезда 759 чел. и 152 лош., не добрав с посада 90 чел., а с уезда 6 чел. да 19 лош.[346]. Напоминания и выговоры Замыцкому из Разряда продолжались и в мае[347]. Но силы населения, по-видимому, были исчерпаны, и выговоры не могли поднять их. Уже в отписке, полученной на Москве 24 апреля, Замыцкий жаловался: «…досталных деловцев посадские и уездные люди, дворяня и дети боярские, не дают, твоего г. указу не слушают, и стоят люди их и крестьяне на правеже, а с правежу, г., их на ночь мечу в тюрьму. А иные, г., туленя, дворяня и дети боярские, бегают, деловцов со своих вотчин и поместий не дают, что у них поместья и вотчины пусты»[348]. В двадцатых числах июня Замыцкий писал на Крапивенские засеки к И. П. Шереметеву, что «многие нетчики с женами и с детьми с Тулы, пометав свои дворы, розбежались»[349]. Деловцы, уже отправленные на засеки, бросали свои участки и разбегались с черты. Так, тульские деловцы разбежались от Орловых ворот: побежали 193 чел. с 60 лош., а осталось только 83 чел. и 6 лош. Между тем засечные воеводы жаловались Черкасскому на то, что Замыцкий не высылает разбежавшихся деловцов обратно к ним на работы[350].
Дедилов. Д. посад должен был выслать деловцов на тульскую Щегловскую засеку. Грамоту из Разряда «о засечном деле и лошадех» д. воевода Юрий Офросимов получил 7 апреля. На Д. посаде управлявшая им Костромская четь насчитала 7 дворов, а Разряд оценивал податные силы Д. посада в 17 четвертей без полполтретника и без получетверика и потребовал с Д. посада 85 чел. и 17 лош. Фантастическое требование Разряда, предъявленное к 7 злополучным дедиловцам, было ими заблаговременно предупреждено: 15 июня новый воевода Истома Сухотин, сменивший Офросимова 13 апреля, доносил Разряду, что «на Дедилове посадских людей нету ни одного человека»[351]. Разряд, не внимая этому объяснению, обратился к Сухотину с выговором – «знатно, что ты тех деловцов не выслал по посулом», присоединяя к этому обычные в таких случаях угрозы и понуждения[352].
В Д. уезде по платежным книгам насчитывалось 6 четвертей с получетвериком. По такому расчету Офросимов и выслал 11 апреля на Щегловскую засеку 30 деловцов. В Разряде этим как будто удовлетворились, и на его отписке была положена резолюция: «Отписать: что собрал, то добро»[353]. Но результатами его сбора не были довольны на Туле. В мае Черкасский шлет преемнику Офросимова Сухотину выговор за неполную присылку деловцов с Д. уезда, упрекая одинаково и его предшественника и его самого – «знатно, что ты тех посошных людей деловцов не выслал по посулом», – и сопровождая этот выговор обычными угрозами. В отписке, отправленной на Тулу с Д. в конце мая, Сухотин повторял то же, что писал и в Разряд: «Дедиловских посадских людей на Дедилове нету ни одного человека тому двадцатый год, и о том, государи, к государю к Москве Юрья Офросимов писал не одиножды». На Туле вняли наконец его объяснениям. На отписке Сухотина была положена помета: «Отписать ко князю Василью (т. е. Болховскому, воеводе Щегловской засеки): болши тово взять не с ково, и о том (зачеркнуто: ему) писать к государю»[354].
Алексин. А. посад и уезд обслуживали Кортосеневскую засеку. С А. посада положенного в 8 четей без полутретника, потребовали 39 человек деловцов и 8 «меринов», но воевода Афанасий Заболотский застал в А. посаде только 3 человек. Воевода принялся править на них назначенное количество деловцов и лошадей, сообщая Разряду, что он алексинцев «в день бьет, а на ночь велит метать в тюрьму». Заболотский просил указаний, как ему поступать дальше, – с Тулы отвечали приказанием «править нещадно»[355]. Результаты этого правежа не видны, едва ли они могли быть особенно удовлетворительны.
С уезда 17 апреля Аф. Заболотский отправил на засеку 78 деловцов и 20 лошадей, 26 апреля – 165 чел. и 31 лош., а 7 мая – 3 чел. 1 лош. Прямо «на стан» из этого количества к засечным воеводам явилось 12 деловцов – крестьяне Зыбина, Арсеньева. Михнева, Ивашкина и Бегичева. В итоге с 52 четв. уезда «не дошло» 3 чел., которых следовало взять с Михневых[356].
Крапивна. 11 апреля к. воевода Яков Толбузин получил приказание из Разряда собрать деловцов с К. посада по расчету с 4 четей с осминою и с четвериком, а с Соловского уезда с 53 четвертей и полполтретника. Толбузин же должен был передать соответствующие грамоты в Алексин и Одоев[357]. Толбузин отвечал, что «на Крапивне посадских тегловых людей нет ни однова человека»[358]. «Посадские чети, – писал он, – после писцов все запустели»[359]. Вопрос о сборе с К. посада в переписке между Толбузиным, Разрядом и кн. Черкасским этим, кажется, и был исчерпан.
С Соловского уезда Разряд потребовал 265 деловцов и 53 лошади, из которых следовало отправить 227 чел. и 45 лош. на Кортосеневскую, а 38 чел. и 8 лош. – на Щегловскую засеки. В отписке, полученной Разрядом 22 апреля, Толбузин доносил, что «на Крапивне (в уезде) по писцовым книгам всево 44 чети с осминою». 38 чел. на Щегловскую засеку он собрал и отправил еще 14 апреля, но на Кортосеневскую засеку мог всего отправить только 47 чел., так как на посаде в Крапивне тяглых посадских людей не оказалось «ни одново человека». «Соловляне, дворяне и дети боярские, и туленя, дворяне и дети боярские, которые испомещены в Соловском уезде, – писал Толбузин, – болши тово ему уездных людей деловцов не дали». Толбузину предписано было, кроме высылки деловцов на Тульские засеки, «покрепить» крапивенский острог, «которые худые нужные места», тайник вычистить и колодезь сделать. Но «уездные люди, писал Толбузин, лес вывезли, а острогу крепить и тайника чистить не стали, а сказали ему: нашей де мочи нет, что нашим крестьянам делать надвоя». «И за тем твое г. дело острожное, прибавлял воевода, стало, а к Потетинским воротам к засеке деловцов сполна не дали, непослушанье их большое». К своей отписке Толбузин прилагал и челобитье служилых людей о неимании с них деловцов[360]. 22 апреля Разряд отвечал ему обширным наставлением и предложением принять репрессивные меры – по образцу цитированной грамоты от 9 апреля на Коломну[361]. Но в начале мая Толбузин опять жалуется на неповиновение соловлян[362]. Между тем на Туле Толбузиным были недовольны за его медлительность. 23 мая Черкасский писал ему «з государевою опалою», упрекая его в недосылке 94 чел. и 18 лош. Толбузин соглашался, что он действительно выслал неполный комплект деловцов (38 чел. и 8 лош. на Щегловскую засеку и 177 чел. на Кортосеневскую), но уверял, что «болши тово деловцов взять не с ково», так как на Крапивне, по новым писцовым книгам, указанного количества четей нет, и «для справы» отправил на Тулу прежние книги за дьячьею приписью. Толбузин писал далее, что «по тем же книгам, запустела в Соловском уезде от татарские войны стряпчева Федора Полибина полтора четверика и полполтретника, да тулян Сидора Сухотина полтретника, да Ларки Лечеева полтретника ж, и те жеребьи пусты, людей и крестьян нет, доправить деловцов не на ком, да Истомы Ивашкина полосмины с получетвериком, и тот ево жеребей отдан салдатом, и ныне те салдаты на том жеребью не живут, сыскать их неведома где, людей и крестьян нет, доправить деловцов не на ком». Воевода Кортосеневской засеки Мих. Колтовской, очевидно, не доверяя добросовестности Толбузина, потребовал у него роспись с платежных книг. Толбузин ввиду отсутствия указаний на этот предмет в обращенных к нему грамотах сделал запрос в Тулу. С Тулы ответили загадочно: «Велеть послать деловцов противо книг»[363]. Этим, по-видимому, сбор с Крапивны и закончился.
Калуга. К. посад и уезд должны были обслуживать устройство трех Козельских засечных звеньев, на которые с К. следовало выслать: 189 чел. и 38 лош. на Кцынскую засеку, 663 чел. и 133 лош. на Дубенскую и 642 чел. и 129 лош. на Столпицкую. К. воевода Илья Афанасьевич Стрешнев получил грамоту о сборе деловцов с К. посада и уезда 4 апреля. Всего он должен был собрать с 298 четей с осминой, четвериком, полполтретником, полполчетвериком и полполполчетвериком[364] —1494 деловца и 300 лошадей. Из общего количества четвертей на посад приходилось 249 четей с осминой без четверика, с которых надо было взять 1247 чел. и 250 лош. Это огромное количество Стрешневу, как и всем другим воеводам, велено было собрать «дни в 3 или в 4». Услыхав о таком невероятном требовании, калужане все поголовно отправились с челобитьем в Москву[365]. И. Стрешнев стал на сторону калужан и препроводил при своей отписке в Разряд их челобитье, содержавшее в себе перечисление всех их повинностей на 146 г. «…Нас, сирот твоих, – писали калужане, – посадцких людишек, по писцовым книгам 171 двор, и мы, с. т., своими головами готовы, где ты, г., укажешь, а по твоей г. грамоте столко людей и лошедей взять нам негде: мочи нашей нет. Да с нас же, с. т., взято в даточных людей 342 рубли; да в нынешнем во 146-м году на вас же, с. т., на Яблоново взято 13 подвод под колужских стрелцов с санми и с хомуты; да в нынешнем же, г., году на нас же, с. т., взято в Ямской приказ 166 рублев 15 алтын 4 денги; да в Володимерскую четверть годовово оброку 63 рубли 20 алтын 4 денги; да на нынешней же, г., год в Стрелецкой приказ правят 120 четвертей ржи и овса. Милосердый государь, – кончали калужане, – пожалуй нас, сирот своих, не вели, г., в тех людех в 1247 человек да в лошадях в 250 на правеже замучить, чтоб нам, с. т., вконец не погинуть». В препроводительной отписке Стрешнев сообщал, что к. посадского старосту Ивашку Михайлова и всех к. посадских людей он в съезжую избу к себе призывал и «государеву грамоту о посошных людех и о подводах им чел». «И все колужские посадцкие люди, – писал Стрешнев, – выслушав твою г. грамоту о посошных людех и о подводах, сказали мне, х. т.: хотя де, г., на правеже замучитца, и нашей де мочи столко не будет, что в Козельские засеки против твоей г. грамоты посошных людей и подвод не собрати, и о том де пошли мы бити челом к тебе, г., к Москве». «…Посадцкого старосту, Ивашку Михайлова, я, х. т., розпрашивал, – продолжал воевода, – для вы чево все посадцкие люди из Колуги розбежались и, выслушав твоей г. грамоты, посошных людей и подвод не сбираете, ково мне дати дворяном на засеки. И посадцкой, г., староста мне, х. т., сказал: мне де, г., с ково собрать посошные люди и подводы? Всего де нас в посаде было 200 человек и со вдовами посадцких людей, а ныне де, слыша твою г. грамоту, все пошли к тебе, г., к Москве бити челом. А мне де, г., одному и где те люди и лошади взять, а на правеж де я готов!» Отписка Стрешнева вызвала в Разряде неудовольствие, – на ней положена помета: «146 г. апреля в 10 день. Государь указал послать его г. указ против коломенской грамоты; а что писал, что пошли челобитчики, и тебе о том печаловатца для посулу». Грамота, разработанная 11 апреля из этой пометы, грозила И. Стрешневу обычными скорпионами – опалой, разореньем и «ссылкой безо всякой пощады»[366].
Между тем в отписке от 15 апреля, полученной следом за отправлением цитированной грамоты из Разряда и, вероятно, скрестившейся с ответом из Москвы, И. Стрешнев доносил, что к 9 апреля разбежались и остальные калужане. «И апреля, г., в 9 день, – писал Стрешнев, – посылал я, х. т., из съезжей избы в Колуге на посад, а велел призвати к съезжей избе старосту и остаточных посадцких людей. И посадцкие, г., люди и посадцкой староста Ивашка Михайлов из Колуги сбежали со всеми остаточными людми, а сказали, г., про них колужские пушкари, что де староста посадцкой и с достолными людми пошли к тебе, г., к Москве, а в Колуге, г., посадцких людей не остался никаков человек, толко, г., жены их да дети, а Колугу, г., покинули, и по твоим г. грамотам к Козелским засекам посошных людей и лошедей сбирати не с ково…» В Разряде положили на отписке Стрешнева такую резолюцию: «…с колужан с посадцких людей собрать, что есть, с дворови послать тотчас, а достолных сбирать и высылать тотчас»[367]. Разряд начинал сдаваться, и тяжесть решения перелагалась этим указанием на местную власть, но что же мог поделать Стрешнев, если Калуга разбежалась вся без остатка до последнего человека, и доправить деловцов при всем желании было не на ком? На отписке И. Стрешнева, повторительно доносившей о разбеге, пометы нет: очевидно, в Разряде примирились с неизбежным[368]. До 4 мая Стрешнев с посада так ничего и не собрал[369], хотя Разряд, снова почему-то усомнившись в добросовестности воеводы, слал ему грозные грамоты, обвиняя его в укрывательстве калужских посадских людей[370]. Только к 10 мая Стрешневу удалось отправить на засеки 50 калужан, вернувшихся восвояси, и с ними 10 лошадей[371]. Стрешнев слагал вину на калужан. «А иных, – писал он, – колужских посадцких людей доправить было не на ком: колужские посадцкие люди в Колугу с Москвы не бывали. И то, г., делаетца не моею, х. т., оплошкою, их колужских посадцких людей аплошкою и непослушаньем: в Колуге, г., не живут, с Москвы в Колугу не едут, а ко мне, х. т., в съезжею избу не идут». В Разряде пометили: «Г. указал послать: будет мошна взяти, с посадцких людей взять, что доведетца». В то же время с Тулы к бессильному воеводе шел выговор за выговором[372]. Только 25 мая Стрешневу удалось послать с Калуги еще 30 деловцов и с ними 6 лошадей. Стрешнев по-прежнему продолжал жаловаться на калужан: «А то, г., – писал он, делаетца не моим нераденьем к тебе, г., то делаетца непослушаньем посадцких людей, а не моею оплошкою: меня, х. т., ни в чем не слушают, хоронятца, ко мне, х. т., в съезжую избу не идут, и от их непослушанья – как ты, г., мне, х.с., укажешь», – запрашивал воевода. В Разряде, наконец, вполне признали справедливость донесений И. Стрешнева: на отписке его от 26 мая, полученной в Москве 30 мая, стоит лаконическая резолюция: «Отписать: то ведомо»[373]. На Туле, однако, и в июне все еще продолжали сомневаться в добросовестности Стрешнева, и выговоры оттуда преследовали его[374]. Не видно, чтобы эти обильные понукания имели какие-либо дальнейшие практические последствия[375].
На К. уезд приходилось 49 четв. с осминою + 1/12 + 1/16 + + 1/32 четверти, и с уезда следовало взять 247 чел. и 50 лош. Стрешнев послал объявить в уезде об этом требовании, но до 8 апреля из уезда никто к нему не явился[376]. Из Разряда слали Стрешневу выговоры и за промедление со сбором с уезда и требовали скорейшего сбора[377]. «Дворяне и дети боярские калужане и всяких чинов люди со всего К. уезда приехали в К. апреля в 11 день, – писал Стрешнев, – пришли в съезжую избу и, выслушав г. грамоту, отказали: твою де г. грамоту мы слышали, а на Козелские де засеки посошных людей и лошедей дати нам неково, о том де послали бить челом тебе, г., к Москве, а править де тебе (т. е. Стрешневу) на себе и на крестьянех посошных людей и лошадей до твоего г. указа не дадим». Воевода просил указаний из Разряда. Калужских детей боярских и пушкарей, которые находились в его распоряжении, он отослал на Козельские засеки к кн. Д. Горчакову и кн. Н. Белосельскому[378]. Следом за тем 19 мая Стрешнев препроводил в Разряд и челобитье калужан детей боярских, «розореных и пустопоместных», бивших челом всем городом. Они жаловались на пустоту и разоренье от крымской войны, от литовских людей и от русских воров, от казаков, указывая: «за иными, г., за нашею братьею нет ни однаво бобыля, а в иных, г., городех нам, х. т., против тово раззоренья нигде не дано ни одной четверти», и просили сбор положить на них «в силу». Резолюция Разряда была загадочна: «146 г. апреля в 19 день. Отписать: что соберет, отсылать, а досталных имать и отсылать, где кому указано»[379]. К началу мая Стрешневу удалось наконец собрать деловцов с уезда: 187 чел. и 38 лош. он послал на Кцынскую засеку, а 30 чел. «с лошедьми» – на Дубенскую.
Воротынск. В. посад и уезд были положены «в 54 четверти с третником и с полтретника и с полполчетверика и с полполполчетверика», т. е. в 5419/32 четверти. Разверстка повинности между посадом и уездом была предоставлена воеводе Кузьме Безобразову. Безобразов должен был выслать на Лихвинские засеки 272 деловца и 54 лошади: 94 чел. и 19 лош. – на Слободецкую засеку к Н. Карамышеву, а 178 чел. и 35 лош. – на Боровенскую засеку к Кл. Хрущову. В отписке, полученной в Разряде 18 апреля, Безобразов писал, что в В. уезде по книгам значится полсемы четверти, и на уезд падает только «тридцать полтретья человека да полсемы лошади». На посад, следовательно, приходилось 48 3/32 чети, с которых надо было взять, по расчету Безобразова, «двести тридцать полдесята человека». Безобразов сообщал, что посадские люди платили оброк в Володимирской четверти, а посадских платежных книг у него нет. Исполняя приказание, писал Безобразов, он предъявил воротынцам непосильное требование: «посадских людей старосту с товарищи по твоему г. указу бью в день на правеже болшим правежом нещадно, а на ночь сажаю в избу за турмы место, а тюрмы, г., в Воротынске нет…»[380]
Между тем засечные воеводы жаловались на медлительность Безобразова. Так, Никита Карамышев писал со своей Слободецкой засеки, что до 27 апреля Кузьма не прислал к нему ни одного человека[381]. Почти одновременно с жалобами Карамышева была получена на Туле и отписка самого Безобразова, в которой он доносил, что наконец доправил с посада с 10 дворов 5 чел. да 1 лош. «А платили, г., они, посадские люди, денги ратным людем на жалованье с 10 дворов, – сообщал воевода, – а книг у меня посадских четвертных нет, с уездными людьми они в платежных книгах не написаны, платят они оброк в Володимерскую четь по вся годы». Собранных деловцов Безобразов отправил на Боровенскую засеку к Клементью Хрущову[382].
В ответ на представления Безобразова, относившиеся к первым числам апреля, 16 апреля Разряд отвечал энергичным выговором и угрозами на тот случай, если воевода «впредь на ослушников учнет писати (т. е. жаловаться в Разряд) и от того учнет имать посулы или кормы». Разряд грозил ему за промедление опалой, разореньем и ссылкой безо всякой пощады[383]. На Туле также плохо внимали воеводским объяснениям, и кн. Черкасский продолжал требовать на засеки в. деловцов, угрожая взысканием за неисправность их явки самому Безобразову. На отписке Карамышева, полученной на Туле 17 мая, была положена такая резолюция: «А в Воротынск к воеводе отписать с осудом, что с Лихвина высланы сполна (?!), и г. делу учинено теми деловцы поспешенье, а его дуростью учинена мешкота (в апреле на Слободецкой засеке сделано было действительно мало), что он не выслал для своей бездельной корысти»[384].
Плохо шел сбор и с В. уезда. По вызову Безобразова дворяне из уезда приезжали, государеву грамоту слушали, «а деловцов, – жаловался воевода, – ко мне, х. т., не присылают, стали в непослушаньи». Между тем послать в уезд воеводе было некого, так как единственный бывший в его распоряжении рассыльщик был им приставлен для правежа к посадским людям[385]. К концу мая Безобразову удалось все-таки собрать с уезда 30 человек, которых он отослал на засеку к Клементию Хрущову. Несмотря на выговоры и напоминания с Тулы, сбор с уезда у Безобразова, по-видимому, дальше так и не пошел[386].
Перемышль. Грамоту о сборе деловцов п. воевода Яков Стрешнев получил 4 апреля[387]. Данными о сборе деловцов с посада не располагаем. Стрешнев должен был местными силами укрепить П., а с уезда взять с 11 четей с осминою и с половины получетверика 57 деловцов и 11 лош. 16 и 17 апреля воевода отослал на Боровенскую засеку 6 чел. и 1 лош., а на Уляжскую засеку – 50 чел. и 10 лош., «а одново человека, – писал воевода, – нет, взять не с ково». Роспись «посошным людям н пустым землям» он представил в Разряд[388].
Лихвин. Л. посад и уезд был положены в 36 четей с осминой и должны были выставить 182 чел. и 36 лош. Л. деловцы должны были явиться на Слободецкую засеку. По 19 апреля л. воевода Марк Давыдов прислал на засеку 120 чел. и 30 лош. Неполная высылка л. деловцов побудила воеводу Слободецкой засеки вмешаться в дело сбора и послать в Л. уезд детей боярских «для подымовных людей сметы». На Туле, очевидно, не вникли хорошенько в отписки Давыдова и Карамышева или сознательно слукавили, и замешкавшемуся со сбором воротынскому воеводе Безобразову отправили выговор, в котором неважный лихвинский сбор ставился ему в пример[389].
Одоев. Еще 9 марта и 25 марта по грамоте из Пушкарского приказа за приписью дьяка Саввы Самсонова велено было «город Одоев самые нужные худые места и тайник поделать тутошними посадскими и уездными всякими людьми, вскоре, не замолчав, без чево быть немочно»… Кроме того, с посада и уезда велено было взять деловцов по расчету с 70 четей без четверика (посад был положен в 53 чети без четверика, а уезд в 17 четвертей) – 350 чел. и 70 лош. на Снецкую засеку, причем воеводе Федору Даниловичу Павлову сразу дана была инструкция «доправить (деловцов) большим правежом безо всякой пощады». В отписке своей Павлов жаловался на то, что ему не указано, как собирать, – по новым или по старым книгам. В О. на посаде, сообщал он, посадских людей всего 4 человека, «и те в. твоих г. в ямских и в оброчных и в даточных денгах стоят на правеже… а иные, г., – писал воевода, – посадские люди все разбежались до моего приезду». Павлов указывал, что об этом он писал «не одножды» и в Разряд, и в Пушкарский, и в Стрелецкий приказы, и в Костромскую четверть, и что теми силами, которыми он располагал, больших и сложных укреплений города О. восстановить нельзя[390]. Грамоту о принятии предосторожностей против ожидаемого набега он все-таки «велел честь (очевидно, четверым злополучным одоевцам) не по один день». Воевода беспокоился относительно того, что «на вести по городом, и станицы, и подъезды по дорогам, и вестей про воинских людей проведывать посылать неково: детей боярских одоевцов, отставленных в О., нет ни одного человека, да и пушкари и затинщики 17 человек отосланы на засеки». Из Разряда отвечали 21 апреля требованием принять понудительные меры и обычными угрозами самому воеводе[391]. Павлову, как и другим воеводам, приходилось оправдываться на два фронта: угрозы и выговоры шли к нему с двух сторон – из Разряда и с Тулы от Черкасского. Отвечая на один из выговоров, в конце мая Павлов сообщал, что, кроме тех 4 посадских, которых он застал в О. посаде при своем приезде, он сыскал еще четверых, «которые жили, ухоронясь». Всех восьмерых Одоевцев он выслал на засеку к Снецким воротам в распоряжение Захарья Шишкина. «А последних, – писал Павлов, – посадских людей деловцов доправить не на ком, а которые есть посадские люди в Одоеве, и тех я по г. указу всех головами выслал к засеке к Захарью Шишкину…»[392] Павлов перечислял в своих отписках все наличное население О.: «Стрельцов 80 чел., да стрелецких детей, и братьи, и сосед, и подсоседников 48 чел., дворников 22 чел., поповых бобылей 13 чел., пушкарских и затинщиковых и оброшниковых детей 17 чел., рассыльщиков 8 чел., посадских людей в черной слободе 4 человека». Павлов опять писал, что с этими силами ему никак не восстановить разрушившихся укреплений О. «И теми, г., людми осады не укрепить, потому что около города и городовых башен по стене по мере 275 сажен да около острогу и острожных башен по стене 484 сажени с четью. А острог, г., – доносил Павлов, – весь подгнил и во многих местах выволился, а город непокрыт, и на башнях и на городе верхов нет, а по городу мост и обломы згнили и обволились, и тойник к Упе реке згнил и заводился, а воды, г., пет. А по городу, г., 8 башен, из города двои ворота, а по острогу, г., 11 башен, а из острогу трои большие проезжие ворота да двои водные ворота. И мне, х. т., города, и острогу, и тайника, и честика делать, и рву чистить неким…»
Уездных деловцов 85 чел. и 17 лош., 10 чел. детей боярских, 2 пушкарей и затинщиков да для письма дьячка Павлов послал на Уляжскую засеку 13 апреля[393]. На запрос Павлова о порядке сбора из Разряда 21 апреля отвечали приказанием собирать деловцов «против платежных книг, какие у него платежные книги в Одоеве», «тотчас, не мешкая ни часу…» – «А о тех людех, которые в сошных деловцах учнут отказывать, писали из приказа, к нам не писав, [ты б] велел имать и бить батоги, которые учнут отказывать озорничеством, и ты бы тех бил кнутом по торгом, чтоб, на то смотря, иным неповадно было так воровать, и на ослушниках деловцов править нещадно, а на ночь ослушников сажать в тюрьму». За неисполнительность Разряд по обычаю грозил самому воеводе великой опалой, большим наказаньем – «ссылкой безо всякой пощады». С Тулы отдано было даже распоряжение править деловцов на нем самом. Результат этого взыскания не виден[394].
Белев. Грамоту о сборе деловцов б. воевода Степап Вельяминов получил 12 апреля. Б. посад и уезд были положены в 232 чети без полчетверика. По этому расчету с Б. посада и уезда следовало взять 1160 чел. и 232 лош. на Лихвинские засеки к Уляжским, Семеновским, Полошевским и Снецким воротам. С посада Вельяминов должен был взять деловцов по расчету с 25 четей. Вельяминов доносил в Разряд, что «посадские многие люди розбежались», «остальцов» посадских людей он сыскал только 40 человек, отправил их на засеки и принялся править остальных деловцов на посадском старосте. Разряд отвечал Вельяминову «с опалою», а с Тулы от кн. Черкасского шли одни и те же однообразные требования править «безо всякой пощады». Не видно, чтобы эти угрозы и усердие воеводы помогли ему собрать разбежавшихся белевцев. Сбор деловцов с посада в 146 году, по-видимому, ограничился присылкой этих 40 человек[395].
Для сбора деловцов с уезда С. Вельяминов разослал «многих приставов – пушкарей, затинщиков, рассыльщиков, стрельцов и казаков, «для поспешенья» расписав уезд между разными приставами. Однако собрать затребованное количество деловцов было трудно с посада и оказалось еще труднее с уезда. Вельяминов писал, что «живущие чети написаны розных городов помещиков», – «и никакова жильца нет, и по прежним твоим г. указным грамотам ямских денег и стрелецкова хлеба взять было не с кова, и те ямские деньги и стрелецкий хлеб за те пустые поместья платили сошные ж люди». По сведениям, собранным приставами, оказалось, что «в тех поместьях землю пашут г. дворцовые и розных помещиков крестьяне», а на этих крестьянах без государева указа править деловцов Вельяминов не смел. В других поместьях пашня оказалась непаханой, и ею «нихто не владеет». В живущем в платежных книгах, вопреки расчету Разряда, как оказалось, было написано только 8 четей без полполчетверика пашни. Многие дети боярские, писал Вельяминов, сказали в съезжей избе, «что у них людей и крестьян нет, деловцов к засеке послать неково», а самим им велено быть на службе в Мценске. Пристав подтвердил, что в тех поместьях людей и крестьян действительно нет. Править на самих детях боярских воевода затруднялся, так как белевцы должны были быть высланы на службу, и задержать их на правеже он не смел. Вельяминов просил в Разряде указаний. Разряд отвечал на отписку стереотипно: «Писано в Белев к Степану с опалою против иных грамот – велено иных деловцов досылать на засеки тотчас»[396]. Вельяминов продолжал между тем высылать деловцов небольшими партиями к Полошевским и Семеновским воротам[397]. В свою очередь, и Черкасский с Тулы требовал от Ст. Вельяминова принятия строгих мер против нетчиков. На отписке Вельяминова была положена на Туле помета: «сыскивая, велел [бы] бить батоги нещадно и потому ж отсылать к засекам для засечнова дела, а будет которые нетчики учнут избегать или хорониться, и тех помещиков велеть имать прикащиков и старост и крестьян лутчих и… велеть на них нетчиков править, а на ночь велеть метать в тюрьму до тех мест, как нетчики сыщутся». Ст. Вельяминов посылал за этими нетчиками приставов, «человек по 20 и по 30 и болши». Сысканных нетчиков он отсылал на засеки тотчас. «А у которых детей боярских людей и крестьян нет, живут однодворцами, сами те дети боярские однодворцы на г. службе во Мценску, а иные поместья в платежных книгах в живущем чети написаны, а помещиков и людей и крестьян и никакова жильца нет, деловцов доправить не на ком, а пашут те пустые земли сторонние многие люди», – писал воевода. На вопрос Ст. Вельяминова, как ему поступать, с Тулы отвечали: «велеть на нетчиках деловцов править нещадно на всех без выбору и на однодворцах, а которые владеют порожжими землями, и с тех чети править на тех, кто владеет землею». В качестве примера и наставления в грамоте с Тулы прибавляли: «На Туле однодворцы сами живут на службе, а деловцов в свое место с правежу наймуют, а отдачи никому против платежных книг в деловцех не будет»[398]. Между тем сам Ст. Вельяминов остался в Белеве совершенно без людей и жаловался на то, что ему в случае набега «быть не с кем»[399].
Сбор продолжался, по шел туго и встречал сопротивление со стороны крестьян. «Нетчики многие, – писал Ст. Вельяминов, – ослушаются, приставом чинятся сильны и укрываются по лесом, а иные нетчики приставов бьют». Белевские деловцы, посланные на засеки, отделав то, что им было указано делать, возвращались обратно и отказывались ехать на работы снова, несмотря на требование воеводы[400]. С засек шли между тем на Тулу жалобы на медлительность Ст. Вельяминова. Устраивавший Семеновские ворота Андреян Рязанов жаловался, что Ст. Вельяминов прислал ему дьячка, «неведомо какова человека, и он у него пожил недели з две и от него збежал»[401]. Жалобы шли и снизу. Так, к Вельяминову явились крестьяне, подвергавшиеся экзекуции разосланных им приставов. Придя в съезжую избу, крестьяне заявили, что «те приставы в той посылке их грабили, денги и рухлядь имали и хлеб молоченой травили лошадьми, а иной рассыпали, а детей их и жен били». Пристава, конечно, все это отрицали. Вельяминов «тем приставом сказал, чтоб им с теми крестьяны розделаться, и те приставы с теми крестьяны в том не розделались» – «а суда им, – заключал Вельяминов, – без г. указу в том дать я не смею, а без суда меж ими в том деле сыскать некем». С Тулы ответили внушением Вельяминову, положив на его отписке такую резолюцию: «Отписать с осудом, что в воровском деле в грабеже велишь мириться, и он бы сыскивал всякими сыски накрепко и по сыску за воровство наказанье учинил»[402].
Мещовск. Грамоту об отправке деловцов на Кцынскую засеку м. воевода Алексей Андреевич Комынин получил 10 апреля[403]. В грамоте было указано взять деловцов с М. посада и уезда, но потом относящееся к посаду место грамоты было зачеркнуто, – «и то почерьнена, – писал воевода, – не в одном месте». Между тем писцовых четвертных книг посадских людей в М. не оказалось[404]. Не зная, как понимать грамоту, Комынин писал на Тулу, что «с Мещоска с посаду взять деловцов не по чем, а в Мещоску посадских людей 13 дворов», и просил соответствующих указаний у кн. Черкасского[405]. Чем кончился в 146 г. сбор м. посадских деловцов, – не видно.
М. уезд был положен в 63 чети с осминою без полутретника[406], и Комынин должен был собрать с него на Кцынскую засеку 317 чел. и 63 лош. По 18 апреля он собрал и выслал 214 чел. и 43 лош., да к 22 апреля еще 83 чел. и 17 лош., а всего 297 чел. и 60 лош. «А которые, – доносил Комынин, – чети опустели, и с тех чети дворяне и дети боярские и уездные люди тех недоборных людей не дают». Комынин просил указаний в Разряде[407]. Разряд рекомендовал обратиться к мещанам с увещанием, но ничего не указал Комынину относительно репрессий по отношению к ним, как сделал это по отношению к служилым людям уездов Коломенского и Соловского. Комынин отвечал, что рассыльщиков он разослал, но что «вскоре деловцов со всех четей собрать не уметь: М. уезд от города верст по 60 и по 70 и болши». С ближних частей уезда деловцов он собрал и выслал, – «а на достальных на уездных людех посошных людей деловцов и лошадей правлю болшим правежом и в уезд посылаю беспрестанно». Комынин опять указывал на то, что мещане отказываются платить ему с пустых четей, и опять просил указаний[408]. Деятельностью Комынина на Туле были недовольны, и ему был послан обычный выговор («и то знатно, что ты деловцов и лошадей не выслал по посулом» и т. д.) с требованием скорейшей высылки и угрозами приставом[409]. Комынин продолжал оправдываться, уверяя, что остальных 19 деловцов ему взять не на ком, – «и которые четверти запустели из жилых четвертей, и с тех пустых четвертей дворяне и дети боярские и уездные люди недоборных деловцов и лошадей не дали…» 13 июля на Туле почему-то решили передать дело в Москву. На отписке Комынина была положена резолюция: «Отписать: не высылать, ждать государева указу по отписке»[410].
Козельск. К. воевода Иван Федосеевич Кутузов грамоту о сборе деловцов на Сенецкое и Кцынское звенья получил 6 апреля[411]. 25 апреля в Разряде была получена отписка Кутузова, в которой он сообщал, что посадские люди стоят у него на правеже, отказываясь ставить деловцов в силу того, что они «не в сошном письме, а платят де они оброчные деньги с посаду в Костромскую четверть ежегодь». Между тем Разряд требовал с них деловцов по расчету с 9 четвертей без четверика и с третником – 45 чел. и 9 лош.[412] В отписке, полученной в Разряде 16 мая, Кутузов доносил, что в К. он застал посадских только 20 чел., и двое из них уже сбежали. Воевода, опасаясь дальнейшего разбега, отправил всех к. обитателей прямо на Кцынскую засеку – «сколко их было, своими головами»[413]. С Тулы от Черкасского шли к нему понуждения и угрозы. Напрасно Кутузов сообщал, напр., в отписке, полученной на Туле 8 июня, о невозможности доправить еще деловцов, – с Тулы отвечали угрозами ему и требованиями поставить на правеж посадских, которых налицо уже никого и не было[414].
Немедленно по получении грамоты о сборе деловцов Кутузов разослал рассыльщиков и в уезд. «По писцовым платежным книгам, – писал Кутузов в Разряд, – каковы присланы с Москвы в Козельск за приписью дьяков Федора Опраксина да Василья Яковлева за справкою подьячих Ивана Ключарева да Саввы Горяинова, и в тех, г., писцовых платежных книгах написано писма и меры Василья Толбузина да подьячево Ивана Глазова 59 четвертей с полполчетвериком пашни, да писма и меры белевских писцов в поместьях Ив. Коробьина и Бориса Бартенева 2 четверти с получетвериком пашни, да по росписи 146 г. из Ямского приказа, сверх того, оказалось написано, 9 четвертей без четверика и третник пашни, да в вотчине и поместье Раевских – осмина с четвериком без полполчетверика»[415]. Всего было насчитано 72 чети с осминою и с третником без полполчетверика пашни, с которых следовало взять 363 чел. деловцов и 72 лошади. Из них 246 чел. и 49 лош. предназначались на Сенецкую засеку, а 117 чел. и 23 лош. – на Кцынскую[416].
К 15 апреля Кутузов с уезда собрал и отправил на Сенецкую засеку 246 чел. и 49 лош., а на Кцынскую засеку – 50 чел., обещаясь, «собрав, сколько будет, и последних людей», дослать на Кцынскую засеку, а роспись пустовым деревням доставить в Разряд[417]. К 19 апреля Кутузов послал на Кцынскую засеку еще 12 чел., взяв с Раевских по расчету в 5 четвериков без полполчетверика. Росписи деловцам, пустовым деревням и однодворцам он послал в Разряд 25 апреля. Добрать на Кцынскую засеку полное количество деловцов Кутузов считал невозможным[418]. Между тем с Кцынской засеки Ив. Благово жаловался, что Кутузов не дослал к нему 47 деловцов и 10 лош., а у него за тем «дело стало». Кутузов оправдывался перед Черкасским, ссылаясь на то, что в К. уезде написано в живущем только 61 четверть с получетвериком и полполчетверика пашни, и указывал на свои прежние отписки, из которых должно было явствовать, что в некоторых случаях деловцов взять было и нельзя, потому что частью деревни запустели, а частью дети боярские оказались однодворцами, и крестьян и людей за ними не было. Но объяснения его не имели веса на Туле. Оттуда к нему неизменно шли приказания: «Править деловцов нещадно без поноровки, не дожидаясь тово, что пришлют править на самом»[419]. Кроме деловцов, Кутузов должен был прислать на Сенецкую засеку для рассылки пушкарей и затинщиков, «сколько человек пригоже», и дьячка. Кутузов отправил на засеку стрелецкого десятника, «он же и сотной дьячек», Гаврилу Федорова, «для поспешенья, потому что в К. церковные дьячки писать не умеют, а площадных дьячков нет». «Как он Федор[420], – прибавлял Кутузов, – был в Козельску, и самому ему про то было ведомо». Стрелец Гаврилка задержался на засеке, и Кутузов жаловался, что он, пребывая там «многое время», лишает возможности его самого вести служебную переписку[421].
В вопрос о дьячке вмешался к. стрелецкий сотник Кузьма Кнутов, жаловавшийся непосредственно Черкасскому на то, что ему, «будучи на г. службе у к. стрельцов у ста человек сотником, быть без дьячка немочно». Кнутов обвинял Кутузова в том, что тот «отдал» дьячка Гаврилку на Сенецкую засеку, «дружа Федору Зюзину, потому что Федор Зюзин свой Ивану Кутузову…»[422] С Тулы распорядились тогда, чтобы Кутузов послал «иново дьячка», не внимая его уверениям, что у него свободного дьячка нет[423]. Между тем Зюзин со своей стороны жаловался на безграмотность присланного к нему дьячка. Дело кончилось тем, что дьячок и пушкари сбежали от Зюзина обратно в К., – «писать стало некому, жаловался Зюзин, и посылать к вам бояром стало неково с отписками». 1 сентября 147 г. на Туле была положена запоздалая резолюция: «Дьячку велено быть тому, который прислан, а пушкарей велено выслать»[424].
Оглядываясь на ход сбора деловцов на Засечную черту в 18 посадах и 18 уездах, вдоль нее расположенных, видим, что мобилизация эта прошла далеко не блестяще. Уведомления о подъеме посохи на черту были сделаны Разрядом не особенно аккуратно: они были получены в Коломне и Зарайске – 2 апреля, в Рязани и Кашире – 3 апреля, в Туле, Калуге и Перемышле – 4 апреля, в Веневе – 5 апреля, в Епифани и Козельске – 6 апреля, в Дедилове – 7 апреля, в Мещовске и Крапивне – 11 апреля, в Белеве – только 12 апреля, т. е. с опозданием на целых 10 дней сравнительно с Коломной и Зарайском, так что в отсутствии «поспешенья» Разряд должен был винить и себя. Судя по этим датам, можно думать, что Разряд поскупился на прогоны. Известительные грамоты были «сосланы», по-видимому, с тремя рассыльщиками, проделавшими маршруты: 1) Москва – Коломна – Зарайск – Рязань – Венев, 2) Москва – Кашира – Тула – Епифань – Дедилов, 3) Москва – Калуга – Перемышль – Козельск— Белев. Расчеты Разряда часто были совершенно произвольны для тогдашнего положения посадов: с Переяславля-Рязанского, в котором налицо оказался 21 посадский, Разряд потребовал 1301 человека и 258 лошадей, с Дедилова, в котором было 7 посадских, – 85 человек и 17 лошадей, с Одоева с его 4 посадскими – 265 человек и 53 лошади, с Калуги со 171 двора – 1247 человек и 250 лошадей, с Крапивны, в которой не было ни одного посадского, – 25 человек и 5 лошадей!
На эти фантастические требования посады ответили разбегом своих обитателей. Картины, рисуемые воеводскими отписками, одна другой выразительнее: летом 1638 года разбежались посады Переяславля-Рязанского, Зарайска, Венева, Тулы, Одоева, Калуги, Белева, Козельска. Всего характернее злополучная эпопея Калуги, начисто разогнанной предъявленными к ней требованиями. Бессильные предупредить или остановить эти разбеги, воеводы усердно, хотя и не особенно удачно, ловят «ухоронившихся» посадских для препровождения их на засечные работы.
Посад «хоронился», а в уезде встречаем и более энергичные мотивы. В Каширском, Тульском, Соловском, Калужском, Воротынском и Мещовском уездах служилые люди «отказывают» в деловцах, причем объясняют (напр. в уездах Тульском и Мещовском), что они не могут или не желают выставлять на черту деловцов «с пустых четвертей». В Рязанском уезде не желают подчиняться требованиям Разряда боярские приказчики. В Коломенском уезде дворяне и дети боярские устраивают шумную демонстрацию. В Белевском уезде крестьяне, поощряемые своими владельцами, или разбегаются или даже «чинятся сильны… приставов бьют», а воевода оказывается в беспомощном положении: он разослал все силы, которыми располагал, собирать деловцов, и готовиться к возможному набегу татар на Белев ему было уже не с кем.
Последуем теперь за деловцами и познакомимся с ходом работ весной и летом 1038 года на разных звеньях Засечной черты.
В программу работ 1638 г. совершенно не вошли засеки Шацкая, Ряжские, Белевские, Корницкая, Перемышльская и Толкижская, т. е. около половины всех засек этого пояса. Засечная черта, в тех пределах, в каких она была подвергнута реставрации, была разбита на 22 звена, подчиненных каждое отдельному воеводе. Среднее, 10-е звено (начиная счет звеньев с востока, от Рязани), находилось под непосредственным ведением всего тульского штаба. Почти весь апрель ушел на сбор деловцов, и засечные работы удалось начать на большинстве звеньев только с первых чисел мая.
Первое звено засечной линии ведал Иван Гаврилович Бобрищев-Пушкин[425]. К нему должны были явиться для исполнения его поручений 10 человек рязанских детей боярских, дьячок для письма, рассыльщики, пушкари и затинщики для рассылки. Для засечного дела должны были прибыть деловцы из Переяславля-Рязанского – 792 человека и 158 лошадей с посада и уезда, да из Ряжска с уезда 948 человек и 189 лошадей, да с Зарайского посада 213 человек и 43 лошади, всего 1953 чел. и 390 лош. В отписке в Разряд Пушкин жаловался на то, что до 14 апреля к нему никто не прислал ни одного деловца. «И я, х. т., – писал Пушкин, – живу у засеки у Веденских ворот, а засек мне, х. т., делать не с кем». Только 14 числа Ив. Колтовской прислал к нему из Переяславля-Рязанского 90 чел. да 18 лош. «И мне, х. т., – снова писал Пушкин, – такова Беликова твоево г. засешнова дела делать некем»[426]. 16 апреля Пушкин получил из Переяславля еще 100 человек с топорами, но без лошадей. В отписке, полученной в Разряде 20 апреля, Пушкин слагал с себя ответственность за промедление в засечном деле. «А только, г., – писал он, – я, х. т., тое Вожские засеки Веденских ворот не сделаю до приходу воинских людей за их мешканьем из городов от воевод, что засешных людей по се число к засешному делу не прислали, и мне, х. т., от тебя, г., в опале не быть». В Разряде положили на его отписке недовольную резолюцию: «В Зарайск и в Ряск отписать против коломенской грамоты, а к нему писать: велено ему смотрит засек против наказу и отписать, для чево не осмотрил и к г. не писал, а написать, как к нему писано в наказе»[427]. Только 18 апреля Федор Матов прислал из Зарайска 159 чел. и 30 лош.[428]
После напоминаний из Разряда Пушкин принялся за дело, начав с командировки в Рязанский у. рязанских детей боярских 'Григория Лугвенева и Семена Шибанова – «осматривать, в которых местех сечь лес на г. дело». Приехавшие из уезда дети боярские сказали воеводе, «что в уезде они не наехали дубовова лесу на острог и на надолобы трех сажен, а есть в уезде на поместных и на вотчинных землях березовый и осиновый и ольховый лес». Строить острог и надолобы из этого леса Пушкин не решался, а указания по этому вопросу в своем наказе он не находил. Запросив Разряд о том, как ему быть, он приказал пока возить на засеку тот лес, который он нашел под руками[429]. Но еще и 5 мая Пушкин жаловался в Разряд: «(И. Колтовской) твоево г. указу не послушал, пушкарей и затинщиков и дьячка к твоему г. засешному делу ко мне, х. т., мая по 2 число не присылывал, а мне, х. т., без них быти немочно, потому многие, г., сошные люди от твоево г. засешнова дела бегают по домам, а мне, х. т., за ними послать неково, и о том, г., мне, х. т., как укажешь». Однообразные заявления Пушкина, на разные лады повторяемые, как увидим, и другими засечными воеводами, успели, по-видимому, наскучить в Разряде. На отписке Пушкина была положена такая резолюция: «146-го мая в 6 де. Отписать: то ведомо, а впредь о всяких засечных делах писать к боярину князю Ивану Борисовичу Черкасскому с товарищи»[430].
С этой своей отпиской Пушкин препровождал наконец и дозор порученной ему засеки. Дозор этот он предпринял, взяв с собою 3 засечных сторожей, Мишку Жмурова с товарищи, и «тутошных людей, сел и деревень крестьян, которые живут у засеки по обе стороны, с полевой и с русской стороны». В этой поездке воевода был задержан у села Ходынина разливом р. Оки. Ближайшего к Оке участка он не мог описать: «А колька верст от с. Ходынина до Оки реки, таво я, х. т., не ведаю и не мерил за полою водою, а как, г., вода сольет, и я, х. т., по твоему г. указу тотчас дозрю, измерею и опишу»[431] В отписке, полученной в Разряде 12 мая, Пушкин дополнял свой дозор, сообщая сведения об участке от с. Ходынина до Оки длиною в 2445 сажен. Воевода почему-то не решался ставить на одном из промежутков этого не нуждавшегося вследствие обилия болот и озер в особой защите участка косой острог на 150 саженях «без г. указа», хотя и находил его сам нужным[432]. Одновременно Пушкин запрашивал Разряд о ширине и глубине рва, который ему велено было копать по обе стороны земляного вала, заменявшего завал в безлесных местах[433]. В отписке князю Черкасскому, полученной на Туле 18 мая, Пушкин, повторяя полностью свое описание порученной ему засечной линии, сообщал и о том, что «подымных людей послал переписывать в уезд», – обещаясь препроводить роспись им по возвращении переписчиков[434].
До конца мая Пушкин так и не дождался новой партии деловцов, кроме явившихся 8 мая 28 чел. стольн. кн. Никиты Ив. Одоевского и 11 мая – 32 чел. кн. Алексея Никитича Трубецкого из Ряжского у., а 3 июня от него стали разбегаться и ранее прибывшие. Так сбежали вместе с лошадьми 150 зарайских деловцов. Пушкин немедленно сообщил об их разбеге в Зарайск Федору Латову, а 5 июня Матов уже успел прислать ему неутешительный ответ, в пересказе Пушкина гласивший: «…тово ж числа посылал он по посадских людей, по старост и по лучших людей, по Климка Тяжелова, по Ивашка Каверина, по Микитку Григорьева и их товарищей, а велел де, господа, им быти в съезжую избу. И посадские де, господа, люди, старосты и лучшие посадские люд в съезжую избу пришли: Климко Тяжелый, Никитка Григорьев, Ивашка Каверин да два старосты. И он де (т. е. Матов), господа, им мою отписку велел честь, их де по г. указу к засешному делу посылал, чтоб они к засешному делу шли тотчас и с товарищи своими, которые от засешново дела сбежали 150 человек и с лошадьми. И Климка де, господа, Тяжелый во всех товарищей своих места отказал, и товарищи де их от засеки, которые были у засешнова дела, в Зарайскай не бывали». Одновременно с зарайцами, следуя их примеру, сбежали от засечного дела ряжские даточные кн. Одоевского и кн. Трубецкого. С остатком присланных к нему деловцов Пушкин с начала июня стал делать по распоряжению Черкасского, у Введенских ворот острог, сводя его четырехугольным городком, по 20 саж. с каждой стороны. Прежде всего начали возить лес на острог. Несмотря на разбег деловцов, Пушкин рассчитывал кончить укрепления к 25 июня и 11 числа спрашивал Черкасского, что ему делать с деловцами по окончании работ. С Тулы распорядились разбежавшихся нетчиков вернуть, а князю Д. М. Пожарскому осмотреть работы, – «и он бы, дозря, будет сделано совсем, и деловцов отпустил»[435]. Но Пушкин окончил оборонительные работы и препроводил их подробное описание (четвертое по счету) в Разряд и на Тулу только к 10 июля. Черкасский похвалил его за своевременное окончание, положив такую резолюцию: «Отписать, что то учинил он добро, и к г. о том отписать». В этом смысле была составлена и грамота Черкасского к Бобрищеву-Пушкину. В Разряде к уведомлению Пушкина тоже отнеслись одобрительно, – на его отписке была положена такая помета: «146 г. июля в 8 дей Государю чтена, и о том ведомо; и как засеки дозрят и отпишут, росписи и чертеж пришлют, и в то время служба ваша, кто каково сделать, ведома будет»[436].
Защитные работы, произведенные Бобрищевым-Пушкиным, по его отпискам представляются в таком виде. От берега Оки до р. Быстрицы на 1116 саж. и на 400 саж. за Быстрицей «завал лесной густ, и с полевой стороны – река Быстрица, а в иных местех – озера и болота». Дальше до Комариной поляны укреплять тоже было нетрудно: леса была много, и завал был густ, а с полевой стороны пришли болота. Через дороги, пересекавшие засечную полосу, были устроены двойные надолобы, а некоторые дороги были завалены лесом. В одном месте по обеим сторонам Вожи было сооружено небольшое укрепление: 2 косых острога, один с русской стороны, другой с полевой, и надолобы. Комарина поляна на 62 саж. была укреплена большим лесным завалом и земляным валом, шедшим через всю поляну, – «и подле вала выкопав ров да набить честик, да надолобы в две ряд поставлены против всего земляного валу». Так же было укреплено и дальнейшее пространство: поляны были перехвачены рвами и валами, а дороги – завалами и рвами или закрыты опускными надолобами. Через ров был перекинут защищенный опускными надолобами мост. Сложнее были укрепления на большой Рязанской дороге в Москву. Мост на этой дороге, «на большой грязи», длиной в 23 саж., был защищен двумя рядами надолоб, протянутых «от болота до большого лесу». На самой дороге была поставлены опускные надолобы. Двое опускных надолоб были устроены и на мосту. Несколько рядов надоя об повторялись на большой дороге и впереди моста с полевой стороны. Наконец, мост прикрывался особым укреплением, башней с воротами под ней и острогом.
«А в острожке ворота бревенные створчатые тесом в две ряд, а острожек сделан стоячей с мостом и перилы, и просечены бои верхние и исподние да сделана башня о шти стенах, а стена и с углы по 3 сажени, стена прямых сажен, а не косых, а в ней две ворота бревенные створчатые с верхним мостом и с обламы, а башня покрыта тесом в две ряд». Башня окружена надолобами, острогом и частиком.
Пушкин насчитал на своем звене 9480 саж. завалу, 911 саж. рвов, «а рвы копаны по г. указу в глубину косой сажени, а поперек 1½ сажени, а глубже того и шире рвов копать было нельзя, местами низки и водяны, и земля заваливается». Земляного валу он насчитал 202 саж., «а валы деланы в подшве1½ сажени косых, а верхи сажени косой; надолоб поставлено в разных местах 1500 саж., частику набито 134 саж., – кроме лесных завалов»[437].
Устройством второго засечного звена заведовали Иван Самсонович Чевкин и Петр Чулков. В своей отписке, полученной в Разряде 18 апреля, И. Чевкин жаловался на то, что из назначенной на его звено с Рязанских посада и уезда посохи (1947 чел. и 389 лош.) и из рассыльщиков, пушкарей, затинщиков и дьячка для письма до 13 апреля. Ив. Колтовской никого к нему не прислал и с тем же засечным сторожем, которого Чевкин посылал к нему, ему ответил, что «разослал де он всех пушкарей и затинщиков в Рязанский уезд для сошных людей и подвод, и пушкари де и затинщики в Переяславль к нему из уезда не бывали, и ему де Ивану… прислать неково». Чевкин жаловался Разряду на полное отсутствие сил, с помощью которых он мог бы приняться за засечное дело. По докладу 18 апреля, «г. указал отписать в Переяславль воеводе (т. е. И. Колтовскому): на посаде и в уезде что соберет, тотчас и послать, а достальных имать и высылать, и детей боярских выслать; и к нему, Ивану (т. е. Чевкину), писать же, что велено в Переяславль послать»[438]. На запрос кн. И. Б. Черкасского от 14 мая Чевкин отвечал, что с 17 апреля по 14 мая он делал завал на 10 верстах вниз по течению Вожи от Дураковских ворот к Введенским, «а поперек леснова завалу во всю засеку секли на 30 сажен, и завал лесной крепок, засечен большим и частым лесом». Ход работ был замедлен тем, что из-за почвенной воды нельзя было копать рва. Сошных людей из Рязани И. Колтовской присылал отдельными партиями: 17 апреля – 103 чел. и 20 лош., 22 апреля – 295 чел. и 59 лош., 27 апреля – 13 чел. и 2 лош., 29 апреля – 109 чел. и 22 лош., 2 мая – 206 чел. и 41 лош., 5 мая – 36 чел. и 7 лош., 11 мая – 5 чел. и 1 лош., 12 мая – 199 чел. и 40 лош., 17 мая – 43 чел. и 8 лош.; за первую половину июня – 94 чел. и 10 лош., а с 15 июня по 13 июля сам кн. Д. М. Пожарский прислал 180 чел. и 36 лош. «Всево» было прислано 1240 чел. и 248 лош., из них сбежало 181 чел. с 36 лош. Не дослано, по расчету самого Чевкина, против сметы 707 чел. и 141 лош.[439] Чевкин жаловался в мае, что «мечканье» Колтовского мешает поспешить засечным делом, тем более что за лесом приходится ездить за 15 и 20 верст, «да и лес в тех местах обирается». «А сколько, продолжал Чевкин, с нами по вестям подымовных людей будет и с каким боем, и мы тово не ведаем. По г. указу подымовных людей сбирать по большим вестям, да и збирать, г., их мы не ведаем где, потому тово, г., нам не указано, кому в засеки х которым воротам с которова стану збирать подымовных людей. А податно, г., к Дураковским воротам Перевицкой стан да с полской стороны Окологородной стан».
Из Пушкарского приказа в мае месяце Чевкину был послан через Переяславль Рязанский наряд – «пищаль, ядро четыре гривенки, с станом и колесы, да к ней 150 ядра, да зелья, да холста на стрельчие мешки, да поскони на пыжи, да два медных дробовых тюфяка, да дробу железного 6 пуд, да 3 пуда зелья пушечнова». С этим нарядом посланы два пушкаря из Москвы, да одного велено взять на Рязани[440].
В отписке, полученной Разрядом 22 мая, Чевкин снова предупреждал: «всево твоево г. зазешнова дела вскоре поспешить зделать против дозорных росписей 144 году князя Микиты Гогарина да нынешнего, г., 146 году Ждана Кондырева некем», – тем более, что за лесом приходится ездить за 15–20 верст. Между тем относительно сбора подымовных людей Чевкин был по-прежнему в недоумении. Ему велено было сбирать с ближних деревень с 3 дымов по человеку с пищалью, а с дальних с 5 дымов по человеку – «тово, г., не указано, с которых, г., станов и по обе ли стороны засеки збирать к Дураковским воротам подымовных людей». С запросом этим Чевкин и Петр Чулков обратились и в Разряд, и на Тулу к Черкасскому. Государь указал передать этот вопрос на разрешение Черкасского[441].
Завал, засеченный Ив. Чевкиным, примыкал с одной стороны к засеке В. Чевкина, а с другой – к засеке Бобрищева-Пушкина. Дураковские ворота он укрепил рвом и валом и с польской стороны – надолобами, «связными дубовыми в два в ряд, в ряду по два бревна, а ворота в том рву, и в земляном валу, и в надолобах опускные, две колоды дубовые большие на столбах дубовых же». Ров и вал были сомкнуты с укреплениями Вас. Чевкина, а с другой стороны упирались в берег Вожи. С польской стороны ворота укреплены земляным городком, «а ворота в том городке створчатые, вереи и притворы дубовые; а по мере тот городок 54 сажени, стена по 13 сажен с полусаженью, да около того городка надолобы в один ряд в два бревна дубовые». За рвом и валом, защищавшими городок, поставлены еще 2 ряда надолоб, «а ворота в тех надолобах опускные ж, две колоды большие дубовые на столбах дубовых же». Один конец этих надолоб у Дураковских ворот упирался в Вожу, а другой в болото. Далее острог чередовался с завалом, рвом и валом с частиком. Через Вожу устроен на дубовых столбах мост длиною в 15 сажен, «а по конец того моста с русской стороны на берегу у реки Вожи на засечной дороге среди засечного лесу сделаны башня с вороты трех сажен с локтем, а поверх с обламы башня 32 венца, а на верху у ней сделан караульный шатер, а в ней два моста, нижний мост дубовый, а верхний – осиновый, а покрыта башня и шатер тесом дубовым». От башни в обе стороны шел острог. По указу кн. Черкасского с товарищи к острогу и башне с русской стороны приделан стоячий же острог дубовый, городком, «а ворота в том остроге на выезде створчатые, вереи большие и приеворы дубовые, а по мере того приделано острогу 57 сажен; да в том же остроге сделан казенной походной погреб, а сруб в нем поставлен дву сажен без локтя». Иногда в воротах в вереях укрепляли щит дубовый опускной – так было сделано, напр., около моста через р. Буровку и в башне в Дураковских воротах. Как общее правило, завал был шириной 30 сажен, по местами по указу кн. Черкасского он был расширен еще на 10–20 сажен. На эти работы пошло 2 и 3-саженного дубового и березового леса 33 799 бревен; рвы копаны в ширину 3 сажени, а в глубину 2 сажени, «а в низких местах, где вода не дала копать, тут копаны мельчае». Роспись укреплениям была прислана в Москву 9 августа[442].
Третье засечное звено, последний к западу участок Вожской засеки, было поручено Василию Петровичу Чевкину[443] и Ивану Огалину.
8 апреля В. Чевкин был на месте, а 9-го уже писал в Переяславль-Рязанский Ивану Колтовскому о том, чтобы тот выслал к нему детей боярских Старо-Рязанского стана, которым велено было быть с ним, рассыльщиков, пушкарей, затинщиков, дьячка для письма, 1947 чел. деловцов и 389 лошадей. 13 апреля в Разряде была получена отписка, в которой В. Чевкин, жалуясь на отсутствие у него людей, прибавлял, что он «стал у Глебовсково пролому», – «самого пущаго»[444], как Чевкин выражается в другом месте, – в деревне Глебове городище, – «а голова Иван Огалин к засеке не бывал, а сказывают… про нево, что поехал в Галич розделять поместья». В. Чевкин просил Разряд принять меры против «мечканья». Отписка его была чтена государю, и государь указал: «Детей боярских выслать тотчас, а голове быть Матвею Новосильскому»[445]. 11 апреля В. Чевкин получил от И. Колтовского ответ. Колтовской писал ему, что он разослал по уезду за деловцами и лошадьми пушкарей и затинщиков, но они к нему еще «не бывали», а других пушкарей и затинщиков послать на засеку некого. До половины апреля у Чевкина «не бывал ни один человек», и предпринять он ничего не мог. Чевкин предлагал Разряду прислать к нему детей боярских из станов, прилегающих к засеке, опасаясь, что в противном случае «мотчанье будет г. засечному делу многое», тем более что «Старо-Рязанского стану дети боярские живут под Шацком, а иные под Володимерским уездом близко Гуской волости». Из Москвы распорядились отправить к нему «ближних органов» детей боярских»[446].
Тем временем Чевкин занялся дозором и, сообщая 20 апреля Разряду его результаты, излагал свой план восстановления порученного ему засечного участка. «Старых крепостей» он нашел: два рва, да около рва с русской стороны был острог, а меж рвов был частик, да надолобы ведены в два ряда, а длина тому рву 402 сажени, а с польской стороны другой ров копан косыми ямами. «Лес, – писал Чевкин, – гораздо редок, в иных местех через те рвы от черты до черты человека видеть, а от тех дву рвов и до Глебовсково татарскова пролому до реки до Полной лес мелок, а в иных местех редок». Эти безлесные, но топкие и болотистые места вместо острога с русской стороны были укреплены плетнем по берегу речки Полной и надолобами, а с польской стороны за речкой Полной был вал и ров, копанный косыми ямами. Чевкин находил нужным заменить плетень острогом с отводными башенками по углам и рубленой 3-саженной башней в воротах. От болота к Воже в одном месте Чевкин стал копать ров «поперек 3 сажени, в глубину 2 сажени, а в подошве полуторы сажени». На это представление Чевкина из Разряда по докладу Думе отвечали 27 апреля общими наставлениями о раденье, поспешенье и т. д. и приказанием землей, вынутой из осыпавшихся рвов, в промежутке между ними делать вал земляной вышиной, «как мочно» – «за тем бы валом нашим ратным людем быти и с воинскими людьми битца было мочно, да и для тово изо рвов землю выносить, что рвы поглубят и тою землею вал зделает, и то будет делу к прибыли»; Разряд предлагал вместе с тем В. Чевкину впредь обращаться с докладами на Тулу[447].
До 20 апреля к В. Чевкину были присланы только 225 чел. и 41 лош. Между тем он наткнулся на новые затруднения. «Ямоми, – писал Чевкин, – рва копать немочно, потому что во всех ямох стоит вода, да и лес пророс большой, и коренья сякать немочно, и я, х. т., хочу весть рвом большим, а не ямоми, для, г., тово чтобы лес мочно изо рву [ме?]тать для поспешенья». На полевой стороне В. Чевкин наткнулся на ряд полян. «А верстами, писал он, описати не мочно, потому что поляны небольшие проходили, а порожжия, г., места в засеке – проходили дубровы редкие и полянки небольшие. А засечные, г., сторожи и крестьяне, которые живут под засекой с русские и с польские стороны, сказали, что от замка до Дураковских ворот 5 верст, а про те лужки сторожи засечные сказали, что те де лужки косят они сторожи по г. указу из оброку, а отдавают де им те лужки поежлеть головы засечные, которые бывают у засеки, и деньги де, г., на них оброшные емлют». В. Чевкин жаловался, что с бывшими в его распоряжении рабочими силами и с 7 детьми боярскими ему не справиться с укреплениями его опасного участка, на котором «самые худые места: татарские… проходы в Русь и из Руси бывают»[448].
Чевкин получил грамоту из Разряда, уведомлявшую его о том, что с ним у засеки велено быть «коломенских дворцовых сел деловцам 60 человеком да резанских и коломенских рыбных же ловецких сел 74 человеком, а тех деловцов велено выслать тех сел прикащиком». 3 мая с коломенских сел пришли 54 чел., а с ними 8 лош. Из рязанских и коломенских рыбных ловецких сел деловцы не являлись до 5 мая. Чевкин и Новосильский снова жаловались в Москву на недостаток рабочих рук. По докладе их отписки государь указал «послать память да с них, из которого села не будет выслана лошадей, взять лошадь с трех вытей»…[449]
В ответ на циркулярный запрос с Тулы, полученный на засеке 13 мая, Чевкин доставил Черкасскому обстоятельный доклад о своих работах. Чевкин жаловался на трудности работ на его звене, проистекавшие от сырой почвы и дождей. Глубоких рвов «вода копать не дала». Особенно трудно было копать рвы около замка Красносельской засеки. «Оба рвы, – писал Чевкин, – почали копать поперег 3 сажени больших, а глубина, государь, рвом, как доведетца, потому что места, г., низки и водены, и дело, г., большое и тижелое, поспешить, г., неким, людей мало». «А как, г., ехол с Москвы боярин князь Д. М. Пожарской и по г. указу Резанских засек дозирал, где что зделоно и что в недоделки, и он, г., то видел, стоят деловцы во рву в воде выше пояса». Особенных забот здесь требовал Глебовский пролом. Все дорога на нем были закрыты. «А от замка Красносельские засеки, – писал Чевкин, – до Глебовсково татарсково пролому и до Дураковских ворот проезжих ворот не бывало, крепостьми, г., было укреплено глухими. А дорога, г., легла с тех мест, как татарове прошли из Руси на Глебовский пролом и голов побили, Михаила Кириллова сына Беклемишева и с ним подымовных и охочих людей побили же».
До 14 мая Колтовской прислал из Переяславля-Рязанского на звено к Чевкину 1050[450] чел. и 210 лош., но воевода продолжал жаловаться, что «против г. указу и вполы деловцов ве прислана». Затем в прибавку к 54 деловцам коломевских дворцовых сел были присланы еще 74 чел. из коломенских и рязанских ловецких сел. Роспись тому, сколько деловцов и когда было прислано на засеку, Чевкин и Новосильский послали под отпиской, «списав из записной тетради»[451].
Во внимание к опасности укрепляемого ими звена к ним предназначалось значительное количество артиллерийских орудий. 14 мая Пушкарский приказ уведомлял воевод, что к Пожарскому в Переяславль Рязанский отправлено для них 6 пищалей, ядра по четыре гривенки, с станы и с колесы, а к ним по 150 ядер железных, 67 пуд 20 гривен зелья пушечного, 120 арш. холстов на стрельчие мешки по 20 аршин к пищали, 6 пуд поскони на пыжи, 5 медных дробовых тюфяков, дробу железного 15 пуд, полосма пуда зелья пушечного, 25 арш. холста да 6 московских пушкарей, к которым – в Переяславле Рязанском должны были присоединиться еще 5 чел. Наряд этот следовало отправить к ним, когда они закончат работы по устройству засеки.
Но людей у Чевкина по-прежнему не хватало. Во второй половине мая Чевкин и Новосильский пишут на Тулу, что «и на г. зелейную казну и на всякие пушошные запасы погреба и анбара зделать неким, – людей мало». «А к Ивану Колтовскому, доносят воеводы, пишем безпрестани о людех, Иван Колтовской сошных деловцов к нам против г. указу не пришлет, и подьячева, г., к нам по се место не присылывал. А детей, г., боярских с нами всево 7 человек, и те, г., худы. А сколько, г., подымовных людей по вестям с нами у засеки будет, и хто с каким боем, и пам, г., про то неведомо, потому по г. указу по большим вестем велено подымовных людей собрати около засеки по 15 верст и менши с трех дымов по человеку, а которые живут от засеки в 25 верстах, и с тех, г., велено собрать с нети дымов по человеку. И будет, г., учинятся и вести про больших людей, и мы, г., подымовных людей собрать неведано (так!) с коих станов, – станы, г., не росписаны. Против Глебовсково татарсково пролому и до Дураковских ворот один Перевитцкой стан, а Понитцкой, г., стан близок к Веденским воротам, а Кобыльской стан близок к Волчьим воротам, а с полевые, г., стороны стан Окологородной. А самые, г., пущие места на Глебовском татарском проломе, – проходы татарские бывают в Русь из Руси»[452]. С конца мая прибавилась другая беда. «З 25 числа в ночи, – писал Чевкин в отписке, полученной на Москве 29 мая, – Коломенскова уезда твоих г. дворцовых сел, села Бронич с деревнями, поотбежали от твоево г. дела 10 человек». Чевкин сообщал и роспись беглецам. По докладу г. указал: «Послать во Дворец память, велеть выслать и беглецам учинить наказанье». На грамоте приписка: «Память во Дворец послана мая в 29 де, до обеда взял в Разряд из Дворца молодой подьячей Ефим Родионов»[453].
Укрепления своего звена В. Чевкин закончил к 15 июля, устроив засеки, рвы, валы, городки, 2 острога, надолобы, частик и всякие крепости. Деловцов в конце концов к нему собралось 1579 чел. и с ними 315 лош.; против указа недоставало 368 чел. и 74 лош. Лес с поместных и вотчинных земель приходилось возить верст за 15–20. Деловцов, явившихся в апреле, Чевкин распустил 4 июля, и в июле работали только деловцы, явившиеся позднее апреля, а 15 июля были распущены все деловцы. В отписке, полученной на Туле 18 июля, Чевкин сообщал, что и ратных людей с ними тоже нет. «Живем, г., – писал воевода, – одни на Глебовском татарском проломе, всего, г., с нами 6 чел. детей боярских да 30 чел. сторожей засечных, и те, г., пеши, на вести и на сторожу посылать неково. А у горотка, г., пробоев и засова нет, и замков к воротам и к погребу нет же: как будет, г., наряд и зелейная казна, и городку и погребу без замка быть немочно». За своевременное окончание работ В. Чевкина на Туле похвалили. На отписке его была положена такая помета: «Отписать, что он то учинил добро, а про то б отписал и роспись имянную прислал, чьи именно в розных числех делали, и которые на деле не бывали»[454].
Данные об укреплении этого засечного звена были одновременно сообщены Чевкиным Разряду и Посольскому приказу – последнему, вероятно, в ожидании проезда через засеку крымских послов.
В отписке, полученной на Туле 26 августа, Чевкин сообщал роспись деловцам согласно полученному им приказанию «изо всех росписей выписать, которые посошные люди и в котором числе к г. засечному делу… присланы, и которых помещиков и вотчинников имены, и по которое число делали». Чевкин препроводил роспись деловцам, работавшим на засеках, но имен нетчиков сообщить не мог. «Нам про то неведомо, – писал он, – потому, которые посошные люди к нам к засеке не присланы, тем посошным людем и росписей к нам не прислано, – ведает про них, г., Иван Колтовской, потому по г. грамоте велено ему Ивану збирать посошных людей против книг с четверти по 5 чел. с топоры и заступы и с лопаты»[455]. Кроме укреплений лесными завалами, надолобами, рвами, валами, частиком, земляными городками, – «а те городки земляные сделаны для тово, как на то место будет татарский приход, и многими людьми к валу настреляют ратных людей, а в городке сидеть и биться мочно», – звено В. Чевкина было укреплено на Глебовском проломе на берегу речки Полной городком со стоячим острогом, с 4 башнями отводными по углам, с башней рубленой в 3 сажени с 3 мостами над воротами. Нижней мост у башни мощен дубовым лесом, середний и верхний мосты мощены всяким лесом, на нижнем и на середнем мосту учинены бои, а на верхнем мосту для наряду просечено 7 вокон. «А верх на башне рублен на 4 угла плоский, а на нем сруб для караулу, а на нем кровля на стропилех шатром, а покрыта башня тесом, а в ней ворота косые створчатые, а изнутри решетка створчатая, ворота и решетка дубовые; в тайника место отведен рукав к речке Полной, а в нем выклан колодезь, и поставлен сруб дубовый, а в нем воды 2¼ ар. или больше, в рукаве решетка дубовая, и покрыт рукав лесом». Кроме того, тут же был выкопан погреб походный со срубом, засыпанный землею и покрытый дерном, и наготовлены лестницы[456].
Четвертое звено Засечной черты, так называемая Красносельская засека, было поручено кн. Григорию Андреевичу Волконскому[457] и Григорию Дуванову. Красносельская засека простиралась «вдоль на 18 верст, а поперег на 1184 сажени». На ней было два татарских пролома «вдоль на 1500 саж., а поперег на 89 саж.»[458] Волконский явился на место 7 апреля, а 15 апреля Разряд уже напоминал ему о скорейшей присылке дозора порученного ему звена[459]. В отписке, отправленной в Разряд 15 апреля, Волконский жаловался, что до 15 апреля деловцы совсем к нему не являлись[460]. 21 апреля он прислал в Разряд свой дозор засеки. Дозор этот Волконский предпринял вместе с Дувановым, взяв с собою засечных голов, приказчиков, сторожей и «тутошных людей, которые живут у засеки». Волконский сообщал следующее. «Старые крепости все погнили и погорели, и знаку нет, а с польской стороны рек и озер, никаких крепостей нет же, а с русской стороны пришла речка под лесом Скуратовка. А по засеке от Осетрова замка Вожские засеки все лес до полово места, а полово, г., места от замка Вожские засеки по валу вдоль 518 сажен, а поперек между дву валов 18 сажен, в с польскую, г., сторону вал был, а возле валу ямы, и тот вал и ямы по твоему г. указу велено отставить. А меж валов были надолобы в 3 бревна, да честик бит в 3 бревна ж, а вал, г., велено поновить и ров почистить, а глубина рву два саженя, а ширина трех сажен, а в подошве полутора саженя. А середь рву и валу зделать земляной городок четыреугольный, а углом быть отводным, а мерою городка будет 60 сажен, а по земляному городку быть стоячему острогу, и по обе стороны того городка по валу до болот будет стоячей жа острог, да в том жа валу, по стороном тово городка, быть дву башням отводным, по 5 сажен стена. А земляного, г., городка посошными людьми делать не уметь, а на башни и на острог и на полые места лесу нет ничьево, опричь заповеднова лесу…» 23 апреля, по докладе отписки Волконского государю, на ней была положена такая помета: «Государь указал для земляново дела послать мастера Ивашка Ондреева, а лес имать за засечной за чертой, чтоб засеки не просечь («и не оголить и от порчи оберечь» – прибавлено в редактированной по этой помете грамоте); будет…. большою нужею, что лесу мимо засек взять негде, и лес имати в той засеке, которое место лесом густо, и поперег засека широка, а лутче бы, чтобы лес имати не в засеке, хотя лес и далече возити, а чтоб засек не портить, да и земляной вал дело делать прибыльнее» («да земляное дело деревянного прибыльнее» – пояснено в грамоте)[461]. Помета эта была редактирована в обстоятельную грамоту, отправленную кн. Волконскому 23 апреля. Кроме пересказа пометы и обычных напоминаний о раденье и поспешенье, грамота содержала предписание Волконскому сообщать подробно о ходе его работ в Рязань кн. Д. М. Пожарскому и на Тулу кн. И. Б. Черкасскому[462].
Волконский и Дуванов оставались на засеке без рабочих рук. По первоначальному расчету к ним должны были явиться из Переяславля-Рязанского 3355 чел., между тем Иван Колтовской прислал 15 апреля с попом Николы Зарайского Максимом 31 чел., да 19 апреля с пушкарем Гришком Тереховым 153 чел., – «и после тово числа апреля по 21 день больше наприсылывал», – жаловался Волконский. Присланные деловцы заготовили лес и 20 апреля начали рубить башню против старого лесного завала в Волчьих воротах. На уведомление о неприбытии деловцов из Разряда ответили Волконскому обычным напоминанием о раденье и поспешенье и поторопили Колтовского[463]. Деловцы понемногу, однако, собирались. Окончив укрепления в Волчьих воротах к 12 мая и оставив здесь для береженья засечных сторожей да приписных 3 человека[464], Волконский и Дуванов направились к замку Вожской засеки на полое место, где им велено было поставить 2 башни по 5 сажен, острог по земляному валу и середи рву и валу земляной городок. Мастер, которого Разряд обещал прислать еще в апреле и без которого воевода считал невозможным приступить к устройству городков, не явился до 11 мая. Волконский и Дуванов возражали против самой идеи Разряда ставить острог по гребню вала, находя такой стоячий острог непрочным. Возражения против первоначального плана вызвали в Москве неудовольствие. На отписке Волконского была положена такая помета: «146 года мая в 16 де. Государь указал сыскати горо[до] дельца Ивана Ондреева, что делал в Козлове, и послать тотчас, а на полых местех велено тебе делоти земленой вал и башни и земленые городки, а по земленому валу острог делоти и велено тебе делоти те крепости, которыя написоны в наказе, а лишних крепостей не делати, чтоб людем в том великих убытков не было и пашни [не отбыть?], а впредь о всяких делех писать к боярину князь Иван Борисовичу Черкасскому с товарищи»[465].
Между тем присылка деловцов шла по-прежнему туго, и работы подвигались медленно. В Москве Волконским были недовольны. На следующей отписке его была положена такая резолюция: «146-го мая в 16 де. Государь указал отписать. Написано у тебя в указе, что (в) Волчьих воротех велено учинити середи дороги башня, а под нею проеждие ворота, да вдоль по засеке завал, а поперег завалу на 30 сажен, да от башни к лесному завалу привесть острог, да с полевую сторону у башни и острогу учинити ров и надолобы для приходу воинских людей, а в полых местех, где нельзя учинить лесново завалу, учинить земленой вал и, где нель[зя] учинить, и (в) Волчьих воротех делать многие ворота и острог и надолобы. Чево в указе не написано и для тово посошным людем учинил многу… и большие… и так делал не делом. Государь указал, чтобы дело делать против наказу, чтоб недруга не пропустить, а посошным людем большой тягости и пашон не отбыть. И о том отписать к боярину к кн. И. Б. Черкасскому с товарищи и велеть… для чево лишнее делать, чево в указе не написано. А Ивашка горо[до] дельца сыскать, послать к нему тотчас». Грамота по этой помете была отправлена Волконскому немедленно – 17 мая[466]. 12 мая Волконский перебрался верст за 9 от Волчьих ворот на полое место к замку Вожской засеки, где ему велено было делать четырехугольный земляной городок с башнями 60 сажен в окружности, окруженный рвом и валом. Еще в апреле Волконский писал, что «земляново городка делать посошными людьми не уметь». До 14 мая Ивашка горододелец к нему не явился, а с половины мая начались другие затруднения. «Мая в 15 день, – писал Волконский на Тулу, – в ночь приехали ко мне приставы дети боярские, которые были у лесново валу в приставех к реке Осетру и к замку Вожские засеки, Степан Тарасов да Василей Олтунин. А сказали: збежали де от них з государева дела от лесново валу делавцы села Локаши да села Городкович розных помещиков человек больши 200». Волконский тотчас послал деловцов от делания земляного вала к деланию лесного. Отписку свою Волконский кончал обычной жалобой: «…А дела указано делать много, а людей мало, не против г. указу. А которые сошные люди з г. дела бегают, и потех сошных людей посылать мне некова». Пушкарей, затинщиков и рассыльщиков И. Колтовской так к нему и не прислал. За сбор ополчения Волконский не принимался. «Да мне жа бы к вам отписать, сколька у меня дымовных людей и с каким боем будут, – писал воевода, – и мне по г. указу велено подымовных людей посылать по большим вестям, и я по них не посылывал и тово не ведаю, колка их будет и с каким боем»[467]. Того же 18 мая Волконский сообщил обстоятельную роспись присланным к нему деловцам: 15 апреля присланы деловцы Николы Зарайского с попом Максимом 31 чел., 19 апреля – 153 чел., 22 апреля – 148 чел., 26 апреля – 500 чел., 28 апреля 75 чел. архиепископлих крестьян, 30 апреля – 239 чел., 4 мая – 43 чел. и 5 чел., 8 мая – 494 чел., всего, по его счету, 1703 (1688?) чел. против 3355 чел., которые у него должны были быть[468]. Одновременно отправленная отписка Волконского в Москву о разбеге деловцов была получена в Разряде 20 мая[469]. 21 мая Волконский писал опять, что земляной мастер все еще не бывал к нему до сих пор и что ему не разъяснено ничего по поводу его недоумения относительно неудобств постановки стоячего острога по гребню вала. На Туле не проявили упорства Разряда в этом вопросе, но и не взяли решения затруднения на себя, а передали дело на усмотрение кн. Д. М. Пожарского, решив «велеть делать вал земляной или острог, как бы крепче, смотря по месту, и как бы вперед прочнее». Так как земляной мастер, о котором переписка шла больше месяца, куда-то исчез, велено было послать с Тулы двух капралов, дав им по 1 рублю на корм, по расчету 10 денег на день. «А будет, – писали с Тулы, – будут делать вал земляной, и о том отписать, и на корм капралом деньги пришлют»[470]. В конце июня возник вопрос о новом упрощении оборонительных работ, а именно об отказе от постановки надолоб. 26 июня на Туле положили такую резолюцию: «Отписать к князю Дмитрею Михайловичу, чтоб дозрил, да будет без надолоб крепко, и он бы ставить не велел, потому что людем тягость». В соответственном предписании кн. Пожарскому другими чернилами вписано: «А будет што надолоб поставлено, и тому быти по тому, как зделано»[471], – очевидно, на Туле опасались, как бы это разрешение не ставить надолобы не было понято в смысле приказания ломать уже сделанные.
Разбег деловцов продолжался. В отписке, полученной на Москве 22 июня, Волконский писал, что «деловцы бегают», «и… застав неким рубить». Всего разбежалось 1001 чел. «А иные, г., – писал воевода, – прежние деловцы с Мещерской стороны села Локаш розных помещиков оголодали, а переменитца им неким, столька не делают, сколько милостыни, просят»[472]. Считаясь с разбегом деловцов, в Разряде на отписке Волконского положили такую резолюцию: «146 июля в 8 де. Государь указал отписать на Тулу к боярину и к воеводе ко князю И. Б. Черкасскому с товарищи: будет с русской стороны или иные какие крепости не добре нужны, и быть без них мошно, того бы и не делать для тово, что людем большой тягости не было»[473].
Работы на Красносельской засеке были кончены 22 августа. В конце концов И. Колтовской прислал с Рязани 1877 чел., не дослав против расчета 1478 чел. Вместе с извещением об окончании работ Волконский и Дуванов препроводили и подробную их роспись. На их отписке была положена такая резолюция: «146 г. августа в 25 де. Государь, сей отписки слушав, указал: велеть досмотреть и чертежи прислать засекам боярину кн. И. Б. Черкасскому с товарищи, а как досмотрят и на чертеж начертят, и в то время по службе и смотря по делу милостивое слово будет»[474].
Результаты засечных работ Волконского и Дуванова представляются в следующем виде. Засека была укреплена завалами и надолобами, но надолобы были сделаны не на всем протяжении, как они устраивались на этом звене в прежние времена. В нескольких местах были сооружены особые укрепления. Так, в Волчьих воротах была поставлена башня с обломами и с мостами по двум сторонам, от башни шел в обе стороны острог, а подле острогу был бит частик и устроены надолобы. Это укрепление прикрывало два татарских пролома против деревни Бойницы и пустоши Ступиной. 4 других пролома, 3 дороги и 1 стежка через Красносельскую засеку были укреплены только завалами и надолобами. Впереди башни был поставлен косой острог, а в нем ворота створчатые. За этими створчатыми воротами в полевой черте были еще пятеро ворот с опускными надолобами. С русской стороны были тоже створчатые ворота с острогом по обеим сторонам, а за ними еще трое ворот с опускными надолобами. Около башни был выкопан колодезь. В остроге близ башни был поставлен амбар для пороховой казны. На полом месте у замка Вожской засеки были поставлены две башни, «стена по 5 сажен, с верхними мосты, крыты тесом», защищенные рвом и валом с рублеными тарасами[475].
Пятое звено Засечной черты, каширская Почесская засека, было поручено Тимофею Ивановичу Боборыкину[476]. Боборыкин явился на засеку 7 апреля и «посылал по засечново голову и по приказщика и по сторожей пушкарей». «И пушкари, приехав, сказали, сообщал воевода в Разряд, что голова и приказщик и сторожи на Москве, да и тутошние окольные люди мне, х. т., сказали, что засечной голова и приказщики сторожи взяты в твоем г. засечном деле в Пушкарской приказ». Боборыкин предпринял досмотр засеки, продолжавшийся 5 дней, с тутошными и окольными людьми, – «куды была ведена засека изстари, и по черте куды ставлены грани с польскую и с русскую сторону от поместных и от вотчинных земель»[477], – и послал свой досмотр с росписью сопровождавших его окольных людей в Разряд.
Засека тянулась в длину на 15 верст, от р. Мордвеза по р. Осетр[478], а в ширину простиралась на 7 верст. Она включала в себя Ореховский пролом, «куды шли крымские люди в 141 году». Старые укрепления почти совершенно разрушились: засеки, остроги, городки либо сгнили без остатка, так что и «признак никаких нет», либо от них «только малые признаки» остались. Между тем по естественным условиям эта сухая местность особенно нуждалась в искусственных заграждениях, так как на Каширской засеке топких рек, и озер, и болот, и ржавцев, и колодезей от реки Осетра по речку Мордвез не было. Без укрепления этого пролета обойтись было нельзя, а лесу на засеки взять было негде. Лес, вырубленный на старые, уже разрушившиеся засеки, не успел еще окрепнуть. Так, между Ореховским проломом и Почесскими воротами «завал весь згнил без остатку, и никаких признак нет, опричь тово, что в том месте, где бывал вален завал лесной, лес тонок и редок, а поперек тот завал вален был 100 сажен». В Разряде вместо ответа по существу ограничились платоническими пожеланиями. На отписке Боборыкина 4 мая была положена такая помета: «Засека крепить по наказу, как… крепчи, а о всяком засечном деле писать к боярину князю И. Б. Черкасскому с товарищи»[479].
«Сошные люди» с Каширских посада и уезда начали сходиться к Боборыкину с 16 апреля; к 18 апреля у Почесских ворот было 315 чел.; 1 мая явились 10 деловцов с каширских патриарших вотчин. С явившимися к нему деловцами Боборыкин немедленно приступил к работам. К 29 апрелю он сделал у Почесских ворот башню с 2 воротами и по 60 сажен стоячего острогу по обе стороны башни до Осетра и Мордвеза да заграждение из опускных надолоб перед воротами. Окончив эти укрепления, Боборыкин отправил деловцов 30 апреля на Ореховский пролом и сделал завал от пролома до Мордвеза на 250 саженях в длину и на 25 саженях в ширину. 1 мая стали валить завал от Ореховского пролома к Беляевскому. На отписке Боборыкина, доложенной государю 4 мая, была положена резолюция: «что зделано, и то ведомо», а впредь предложено было с отписками обращаться на Тулу к Черкасскому и следовать его распоряжениям[480].
Боборыкин жаловался на трудности заданной ему задачи. Ему надо было «сделать», т. е. перехватить 30 проломов и 16 стежек, соорудить башни, острог, надолобы «против прежнево, как было делано изстари, и на полых, не на крепких, местех велено валить земляной вал на 15 верстах». Между тем на работы к нему были предназначены только 343 человека деловцов да 68 лошадей. Боборыкин жаловался, что ему «засечным делом поспешить вскоре некем, потому что людей мало, а татарских проломов, дорог и стежек много». «А сказывают, г., мне, х. т., – писал Боборыкин, – коширяне дворяне и дети боярские и их крестьяне и старожильцы, что преж сево тое Каширскую засеку делали многих городов сошными людьми, а не одним Конторским уездом». Опасения Боборыкина были выражены гиперболически: «укрепить теми людьми вскоре не успеть, что во многих, г., местех доведетца земленой вал, и мне бы, х. т., в том засечном деле от тебя, г., в опале и смертной казни не быть». Указывал Боборыкин и на то, что на других засеках, на Рязани и на Веневе, у воевод велено «сошным четвертным людем быть многим, тысечи по 2 и по 3, а делать засеки верст на 15, а иным по 10 верст», – «и им твоим г. засечным делом такими большими людьми и всякие засечные крепости учинить мочно, а мне, х. т., теми малыми людьми засечным делом поспешить отнюдь не мощно». В Разряде на его отписке была положена 4 мая резолюция: «Отписать: засеки велено делати не по старому, засеку делать по нынешнему государеву указу и наказу, каков дан тебе»[481].
Боборыкину приказано было следить за сохранностью засечного леса: «Беречи велено тово накрепко, чтоб на Каширской засеки городские и даточные и уездные люди засечново лесу не секли, и никаких для дел за Засечную черту не ездили, и дорог не накладывали, и иные никакие порухи на засеках не делали». Между тем при его досмотре оказалось, что «в Каширской засеке в засечной черте с польскую с русскую сторону и середи большово засечново лесу, где была ведена засека от реки от Осетра по речку по Мордвез, засечнова всяково лесу против деревень розных помещиков высечено много». «А хто тот лес сек, – писал Боборыкин, – и мне, х. т., про то неведомо, и сыскивать мне не указано, и мне бы, х. т., в той засечной порухе, что до меня, х. т., высечено, от тебя, г., в опале не быть». Разряд отвечал Боборыкину обычными фразами о «раденье и поспешенье»[482].
Жалобы на недостаток людей Боборыкин повторял и в половине мая. Посылая Черкасскому отчет о своих работах, Боборыкин сообщал, что он следует линии прежней засеки – «против прежнево», руководясь полученным им наказом. Из назначенных к нему 8 детей боярских у него оказалось только 6, а из 343 деловцов – 327 чел., между тем как на Туле почему-то думали, что у него должно быть 10 чел. детей боярских и 443 деловца. «А по сметке. господа, моей, – прибавлял Боборыкин, – и против тово, что преж сево сделано, чаю лесной завал завалить по рязанскую по Красносельскую засеку по реку по Осетр, покаместа мне велено делать, мая с 31-го числа июня по 11 число. А иные, господа, какие засечные крепости сколь скоро мочно зделать, и тово я сметить не успел, потому валю лесной завал»[483]. Черкасский отвечал на это требованием, чтобы Боборыкин переписал деловцов около засеки и сообщал подробно о ходе своих работ[484]. Кроме каширских деловцов, «в прибавку» с Боборыкиным должны были быть 100 чел. из коломенских дворцовых сел, но до 7 июня они к Боборыкину не являлись.
2 июня к Боборыкину прислали с Москвы наряд: пищаль – ядро 3 гривенки, со станом на колесах, а к ней 150 ядер железных, зелья пушечного 11 пуд да два тюфяка, к ним дробу 6 пуд, зелья пушечного 3 пуда, пять гривенок фитиля. Наряд Боборыкин поставил в Почесских воротах. Но наряд оказался без прислуги и прикрытия. А наряду, господа, – писал Боборыкин, – и пороховой казны оставить не на ково: ратных людей никово нет». Не было у него и подымовных людей из уезда. Согласно наказу, он их «описывал», но до 7 июня они у него не бывали. По его «описи», они должны были явиться в количестве 210 чел. «А как, господа, жаловался воевода, в уезде подымовных людей описывал, и многие дворы сказывали служни и задворных людей, ис тех, господа, служных и задворных людей з дворов подымовных людей имать или нет? И про то, господа, у меня в г. наказе именно и от вас, господа, с Тулы не писано». Подводя в этой отписке, полученной на Туле 11 июня, итоги, Боборыкин прибавлял: «А засечное, господа, дело у меня у Почесских ворот на отделке». От Почесских ворот он собирался перейти с деловцами на Ореховский и Беляевский проломы. На обоих проломах и на Коровинской дороге, по мнению Боборыкина, «без больших крепостей и без землянова вала для проходу воинских людей отнюдь быть не уметь, а вскоре всяких засечных крепостей сделать не успеть сошных людей мало». На Туле на его отписке положили резолюцию: «Отписать, чтоб делал с великим поспешеньем, а о нетчиках к приказным писать с пристрастьем, чтоб выслали людей тотчас, а будет тотчас не вышлют, и на них пришлют править нещадно»[485].
В июне у Боборыкина начался разлад с каширянами. В отписке, полученной на Туле 12 июня, он оправдывался в том, что будто бы потребовал с каширянина Ивана Кропотова вместо двух его деловцов – одного убитого, а другого изувеченного на засечной работе – двух других крестьян, как его в том обвинял Кропотов. Боборыкин указывал: «И иных чьих крестьян лесом побило в тех убитых людей место иных деловцов ни с ково не имывал. А Иван Кропотов на меня бил челом ложно, что я вместо убитых ево крестьян велел быть деловцом попрежнему»[486]. Защищаясь от обвинения каширян, Боборыкин предъявил им встречное обвинение (отписка, полученная на Туле 12 июня). «И сошные, господа, люди, – писал Боборыкин, – июня с 7-го числа меня не слушают и наряжать собою не велят, гуляют и в г. засечном лесу делают ковши и дерут лыка и плетут кошели и лапти. И я их от тово унимал, чтоб они не гуляли, и в г. заповедном засечном лесу за своими делами не ходили, и порух никаких не чинили, а делали б г. засечное дело с поспешеньем. И они меня не слушают, и детом боярским и пушкарям нарожать собою не велят, и угрожают помещики своими. И июня ж в 9 день учал я тех сошных людей посылать ставить надолобы, а иных посылать в лес по надолобы и по столбы, и они, собрався многими людьми, и пришли ко мне к башне и хотели меня убить. Да они же, пришед, мне говорили, что с Веневские засеки сошные люди збежали, и их де воротить к Веневской засеке не велели, и они, смотря на веневских сошных людей, хотят г. дело покинуть и от засеки сойтить, а сказывают, что помещики их больши тово засечнова дела им делать не велели». Боборыкин указывал, что из-за непослушанья деловцов ему засечным делом поспешить некем, и вину за неисполнение своего урока складывал на деловцов. Он жаловался также, что 1 июня сбежали от Почесских ворот 13 деловцов Ивана и Захара Фустовых, сославшихся, когда пушкарь хотел их вернуть, на то, что им «сойтить велел помещик их Иван Фустов»[487].
Каширяне не остались в долгу и в ответ на жалобы Боборыкина подали два челобитья, в которых выставили против него ряд более серьезных обвинений, поддержанных всей уездной корпорацией. Они обвиняли Боборыкина в том, что с их крестьян, присланных на засечные работы, он «имал посулы великие». «А нынече, г., – писали каширяне, – крестьянишкам нашим и людишкам дать ужа нечева, и он бьет без вины, без милости: на один день бил полтораста человек без вины. Где укажет рвы копать, и оне, г., то место ров выкопают, и он велит опять зарывать, да зарыв, опять тот же ров велит вычищать для своей бездельной корысти. Да он жа Тимофей с твоево г. дела отпустил посошных людей, поимав с них посулы великие, 103 человека. А на твоем г. деле толка работают 240 человек. А которыи, г., крестьянишка наши работают на твоем г. деле с лошедьми, и тем не велит и отъехать, нигде накормить, и они, г., кормят лесом. И всякими, г., нужами крестьянишек наших и людишак неволит». Каширяне жаловались, что от насильств Тимофея их крестьянишки и людишки «побрели розно» и «оттово пашнишки вешней и осенней отбыли», и просили сыскать «про те Тимофеевы посулы и про безмерные побои и отпускную посоху», прилагая к своему челобитью список отпущенных неправильно Боборыкиным деловцов. На Туле распорядились назначить следствие: «146-го июня в 15-й день. Взять к делу и обыски у них взять особно и про то их допросить, для чево они сошли, собою ли или по отпуску». Для сыска был послан дворянин. Через две недели за этим челобитьем последовало второе. 26 июня каширяне просили производить сыск «в городе на Кошире и уездными всякими людьми, а не у нево Тимофея у засеки у Почесских ворот». На Туле распорядились «сыскать темп, которые с ним, и окольными всеми людьми»[488]. Для производства расследования по этому делу Черкасский остановился на Иване Андреевиче Францбекове, которого и облек широкими полномочиями[489].
Боборыкин продолжал вести засечные работы, показывая особое усердие. Так, 17 июня он доносит на Тулу об открытых им проложенных через Почесскую засеку следах и о своем бессилии принять против прокладывания через засеку дорог какие-либо меры. В наказе ему велено было следить за тем, чтобы «сошные уездные люди через засеку не ходили и следу не накладывали». Между тем 11 июня засечный сторож будто бы дал ему знать, что через лесной завал с русской стороны от деревни Селина к деревне Закрутью проложен пеший след. Из расспросов окольных крестьян и засечных сторожей выяснилось, что след через засеку на польскую сторону, на деревни Крутово (или Закрутье) и Узупово был проложен засечным сторожем Данилой Чоковым, который 10 июня ходил в дер. Узупово «на кстины». Боборыкин писал, что он распорядился отдать Чокова и его приятеля за пристава и послал 11 июня на досмотр засечного голову Ивана Филиппова. Филиппов наехал у Почесских ворот между дер. Тюнежи (с русской стороны) и дер. Беляевой (с польской стороны) дорогу, – «вновь лесной завал просечен, и езжена с русской и с полявой стороны да леснова завалу с телегами, а через завал верхами и без телег и пешие люди». «А хто де тою дорогою ездил, – доносил Боборыкин, – тово не ведает, а приписные де сторожа Ивана (Филиппова) не слушают, к нему не ездят и засеки не стерегут. А у меня ратных людей никово нет, по дорогам для засечново береженья поставить неково, а подымовные люди и государева указу не послушали, из уезду ко мне к Почесскнм воротам нихто не бывал, а посылал в уезд для подымовных людей двожды». На Туле распорядились: «Послать дворянина сыскать и сыск прислать, а которые ездили и тех, перековав, держать до указу, да взять у засечнова головы наказ, как о таких в государеве указе писано»[490].
На запрос Боборыкина 20 июня, как ему быть с проломами, на Туле решили: «Поставить от ворот надолобы по обе стороны, но колку пригож, а возли всево завалу надолоб не ставить»[491].
Жалобы Боборыкина на деловцов не прекратились и в конце июня. Так, коломенские деловцы «г. указу не послушали и… к Почесским воротам к засечному делу не пошли, а пошли к себе в г. дворцовые села». Каширские «подымовные люди» «к записке» тоже не бывали[492].
Боборыкин вел свою корреспонденцию энергично и о разбеге деловцов сообщил не только на Тулу, но также в Москву, в Разряд, и на Венев своему ближайшему начальнику кн. С. В. Прозоровскому. В донесении последнему Боборыкин, повторяя содержание своих отписок, адресованных на Тулу и в Москву, прибавлял, что «засечным делом поспешить ему нельзе, потому что сошные люди ево не слушают и засечное дело делают не по указу, самовольством; а делают засечнова дела: на 50 человек на день ставят по три надолобины двойных, а детем боярским и пушкарем нарежать собою не велят. И за их непослушаньем засечнова дела зделать ему вскоре нельзя». Прозоровский вмешался в засечные работы Боборыкина. 28 июня он послал к Почесским воротам стрелецкого сотника Никиту Ульянова, а с ним 2 стрельцов, вручив им наказную память и поручив им взять у Боборыкина роспись ослушникам сошным людям за Тимофеевою рукою и, собрав ослушников, привести их на Венев «к государеву указу». 30 июня на Венев были доставлены 12 чел. деловцов-ослушников. «А в роспросе он, сотник, и стрельцы в съезжей избе передо мною скозали, – писал Прозоровский на Тулу, – как де он по Тимофеевой росписи ослушников сошных людей учел на засеки збирать, и они де в ту пору учинилися государеву указу сильны и учели де кричать ясаками и, собрався де семьею, хотели ево, сотника, и стрельцов побить». На Веневе арестованных деловцов «за всякое их дурно» Прозоровский приказал бить кнутом на козле и послать в тюрьму, «чтоб вперед иным неповадно было воровать». «И из тюрьмы послоны оне на засеку к Тимофею Боборыкину, а велел им попрежнему быть у засечнова дело». Список ослушников Прозоровский препровождал Черкасскому[493].
В начале августа Прозоровский донес Черкасскому, что при дозоре засеки Т. Боборыкин сплутовал[494]. В июне Прозоровский посылал досматривать засеки у Почесских ворот двух рязанцев, детей боярских И. Есипова и З. Кондаурова, которые в помощь себе должны были взять у Т. Боборыкина засечного голову и подьячего. 14 июня И. Есипов и З. Кондауров подали Прозоровскому свою роспись. В этой росписи сообщалось, что между дер. Тюнежи и дер. Беляевой «через засеки проложена дорога, лесной завал вновь просечен, и езжено с русской стороны до завалу с телегами, а через завал верхами, и пешие следы, а хто тое дорогу проложил, тово оне не ведают». 23 июня Прозоровский приказал Т. Боборыкину сыскать про эту засечную поруху. Боборыкин немедленно отвечал, что у него людей нет, засеку оберегать некем, а что про засечную поруху он, сыскав, сообщит Прозоровскому. До августа Т. Боборыкин на Венев не сообщил ничего, но написал в Москву в Разряд, что он дорогу от Тюнежи к Беляевой открыл сам еще 11 июня, т. е. до приезда Есипова и Кондаурова, послав для осмотра своего засечного голову И. Филиппова. Между тем засечный голова И. Филиппов 1 августа объяснил Прозоровскому на Веневе, что до приезда И. Есипова и З. Кондаурова Т. Боборыкин его для досмотра не посылал, а был он на досмотре только вместе с И. Есиповым и З. Кондауровым. Прозоровский доносил на Тулу, что ныне он отправил для расследования порух на участке Боборыкина – курмышанина Якова Дубенского да того же И. Филиппова[495].
Результаты следствия над деятельностью Боборыкина присланного с Тулы Францбекова были неблагоприятны для воеводы. В конце июля кн. Черкасский устранил Боборыкина от должности, «взяв его для подлинного сыска» на Тулу, и послал ему заместителя в лице князя Василия Романовича Волконского. Волконский должен был взять у Боборыкина наказ и ведать засеку вместо него[496].
Смещение Боборыкина еще не разрешило всех затруднений. Явившийся ему на смену кн. Волконский доносил 9 августа на Тулу, что он, согласно приказанию Черкасского, запрашивал кн. Прозоровского о роспуске в начале августа деловцов для нашейной поры, но деловцы не дождались ответа Прозоровского. «И Коширсково уезду песочные люди розных помещиков, – писал Волконский, – которые делоли земляной городок у Ореховскава пролому, двесте человек, да каширен посадских двенадцать человек, не дождався от околничева указу, и не доделав около городка крепостей никаких, ни рву, ни честику, ни надолоб, ни ворот, августа в 6 день поутру збежали. А на том на Ореховском проломе самое худоя места». Того же 6 августа разбежались 56 чел. посохи Каширского уезда да 123 чел. коломенских дворцовых сел, делавшие городок на Глубоцком проломе на поляне Залопостье. Каширской посохе по развытке досталось делать стену на 121/2 саженях да башню. Деловцы бежали, не сделав на стене боев и зубцов, а башни и совсем «делать не почели». Из 55 чел. сбежало 44 чел. «А те оба пролома, – продолжал Волковский, – на пущих местех на сокме. А Тимофея, господине, Бобарыкина делано засеки августа по 3 день от речки Мордвеза да по реку Осетр завал лесной да ворота Поческия, а городки два земленыя почеты были делать и по то-ж число августа по 3 день по мой приезд не доделаны, зделано было в трети». На Ореховском проломе городок доделал сам Волконский, – «лише крепости не деланы». «А Глуботцкой в недоделке, потому что делать стало некому, башня одна не делана, да на стене зупцы, – Коширского уезда посошные люди все розбежались». Волконский просил указаний, какими силами ему доделывать городки и крепости около городков, указывая на опасность, если случится набег, а «крепости» на тех проломных местах останутся «не утвержены»[497].
У Почесских ворот некому было даже охранять присланный туда из Каширы наряд: «Три пищали меденых, одна полковая, а две дробовых, да бочка пороха за государевою печатью четырнадцать пуд десять гривенок, да ядра, и тот наряд, и казна пороховая, и ядра у Почезких ворот, а у казны только два пушкаря московских, да пушкарь с Веневы, да сын боярской, да десять человек сошных людей». «А как посошные люди от наряду пойдут, и у наряду быть некому, а я, писал Волконский Черкасскому, от Почезких ворот далече у государева дела верст за десять и больши, а что какая поруха над нарядом и над казною учинитца, и мне бы от государя в опале не быть, и ты мне о том как укажешь»[498].
Черкасский отвечал ему, что он отдал Прозоровскому распоряжение собрать каширских деловцов за неделю до Семена дни. Действительно, по 8 сентября 147 г. к Волконскому явились 219 чел. Список прибывших к нему деловцов Волконский сообщил на Венев кн. Прозоровскому, а в отписке, посланной на Тулу к Черкасскому уже после 8 сентября, он жаловался на то, что «посохи мало, засечнова дела делать некем». На Туле положили помету; «Отписать, что писано о том к окольничему ко князю С. В. Прозоровскому, а он бы именно отписал, хто имяны и которых сел коломенских дворцовых сел збежали»[499]. В таком положении застала дело осень. По-видимому, работы остались незаконченными.
Схема оборонительных работ каширской Почесской засеки рисуется в таком виде. Почесская засека представляла на большей части своего протяжения открытую, не защищенную ни болотами, ни лесами местность, поэтому ее крепили преимущественно рвами, валами и надолобами. Главное укрепление было в Почесских воротах. Перед воротами был выкопан ров длиной в 43 сажени, шириной в 2 сажени, глубиной 1½ и «подле рву и против острогу» поставлены были в три ряда дубовые двойные надолобы на 120 саженях[500]. Лесной завал был вален «старым местом против прежнево, коим местом бывал завал вален поперег на двацать на пяти саженях». «На полых, не на крепких местех» сделаны надолобы тоже «против прежнево». У Почесских ворот поставлена «проезжая башня с обламы да з двоими вороты». По обе стороны башни устроено по 60 сажен острога, а с польской стороны перед башней поставлены четыре надолобины опускных. На опасных местах завал сочетался с надолобами. «А лесной, господа, завал, – писал Боборыкин, – валю по старому завалу, где бывал старой завал вален, а где лес небольшой, и тут присекаю болшово лесу с полскую сторону. А старая, господа, засека ведена была поперег на сто сажен, и с рускую сторону присекать болшово лесу не уметь, потому что нынешняя засека поперег тритцати семи сажен». На этом звене пришлось перехватить 30 дорог и 16 стежек. «А по скаске, господа, тутошных окопных людей, – писал Боборыкин, – те дороги и стежки проложили крымские люди, как приходил крымской царевич во 141 году». Дорога были перекопаны рвами и перехвачены валами. «Полых мест, – писал Боборыкин, – на Коширской засеке, окроме дорог и стежек и опричь речки Мордвезу, где ставлены надолобы на тритцати на трех саженях, нигде нет»[501].
Шестое звено, каширская Оленковская засека с Оленковскими воротами, было поручено кн. Ивану Леонтьевичу Шаховскому[502]. Шаховской явился на засеку и приступил к ее дозору 4 апреля. «И у той засеки и у ворот, – писал он в донесении Черкасскому, полученном на Туле 14 мая, – крепостей старых никаких нет, все погнили, толка знатно, где были. А в засеке через лес дорога многие проложены. А крепостей, болот и озер никаких нет, пришел большой лес рамен, только редок, мочно на лошади проехать. А отхожие леса возле черты не во многих местех есть по обе стороны черты. В заповедном лесу против деревни порчи многие, лес высечен во многих местех по обе стороны черты»[503]. Каширский воевода прислал деловцов на засеку 13 апреля. 14 апреля они начали засекать от речки Мордвеза проломы Ореховский и Барсуковский. К половине мая завал был завален вдоль по черте на 10 верст до Оленковских ворот. Перехвачены были «проломы и дорога и стежки, где переходили через лес воинские люди тотарове и русские люди».
В наказе Шаховскому велено было «со пня древа не валить, чтоб корень лежал на пни». В отписке на Тулу Шаховской возражал, что требование это не всегда выполнимо: «большова лесу древа на пни не удержать, валитца древа от пня по сажени и больши, потому что деревья толсты, обойма в два и в три; а мелкой лес, в бревно и меньши, на пни держится». «А завал лесной, – прибавлял Шаховской, – секут по старому завалу, и нового большова лесу прибавливаю с полевой стороны треть подле старова завалу, а старова завалу два жеребья. А поперег завал секут по 25 сажен, а инде и больши, где лес редок». Шаховской жаловался, что теми незначительными силами, которыми он располагает, нельзя восстановить системы старых укреплений у Оленковских ворот. «У Оленковских ворот, – писал он, – крепости были большие, мосты через речки и верхи, трои ворота и опускные надолобы, и отводные надолобы на 7 верстах были тройные поперег лесу, промеж ворот по обе стороны дороги. А людей, г., у меня мало, не против моей братьи Ивана Вельяминова да князя Григорья Волконского, – у Ивана Вельяминова на Веневской засеке две тысячи деловцов сошных людей, у князя Григорья Волконского на Резанской засеке две тысячи ж, а у меня, г., делов[цов] всево 374 чел. да 69 лошадей тех же сошных людей. И теми людьми вскоре поспешить неким, людей и лошадей мало. А в засеке, г., в деле у Ивана Вельяминова не больши моево, – Веневская засека с Коширскою засекою сошлась вместе. А преж сево Коширскую засеку делоли многими людьми, и мне с ними поспешить неким, людей и лошадей мало, и в том бы мне от г. в опале не быть»[504].
В мае у Шаховского произошли недоразумения с владельцами присланных к нему деловцов. В первых числах мая вдова каширянина Ивана Крюкова Ульяна жаловалась, что с ее полуосмины велено было изъять 2 деловцов, которые и были взяты на засеку к Тимофею Боборыкину, а с нее потребовали еще двух к Шаховскому. «И та, государь, вдова Ульяна, – писал Шаховской на Тулу, – била челом государю и тебе боярину ложна, с полуосмины взять дву человек не доведетца, указана по государеву указу взять с четверти по пети человек деловцов. И та, государь, вдова Ульяна написана у меня в росписи в четверти в складе с Иваном Андреевым сыном да с Олексеем Ивановым сыном Хрущовы и с ыными розными складчики. Алексей, Иван Хрущовы у тобя в полку. А делают оне с ними по розвытке. А х Тимофею Бабарыкину преже сего я писал о том, а Тимофей ка мне писал, что у нево вдове Ульяне в росписи деловцов нет. А у меня, государь, оне мала делоли, всегда бегают». Шаховской посылал за этими непоседливыми деловцами по челобитью крестьян Хрущовых, списанных с крестьянами Крюковой, пушкаря Левку, по «тово Ульянина крестьянина у пушкаря у Левки на дороги выбили Назарьевы крестьяне Хрущова и ево Левку били и руку переломили». Отписка Шаховского, вопреки обыкновению, начиналась не с указания автора отписки, и это нарушение формы вызвало на Туле неудовольствие. На отписке на полях сделана сердитая приписка: «князь Иван Шеховской дурак, имяни себе не ведает»[505]. Решения Черкасского не видно.
Только к концу мая к Шаховскому начали подходить деловцы с каширских дворцовых сел[506]. Перепись подымовных людей для обороны засеки у Шаховского тоже не ладилась. В отписке, полученной на Туле 31 мая, он доносил о том, что послал собирать подымовных людей «с Коширскова уезду против звена Оленковских ворот за 15 верст с трех дворов по человеку, а которые деревни от заповеди по 25 верст, и с тех деревень с 5 дворов по человеку». «И мая по 29 день, писал Шаховской, всево у меня объевилось подымовных людей человек с 60. А иные сошные люди г. указу не послушали, к записке ко мне по се число не бывали. А Максимовых детей Крюкова села Токмакова люди, крестьяне, государева указу не послушали, учинились сильны, подымовных людей засечному голове Дорофею Писареву переписывать не дали, отказали. Да вдовы княгини Марьи князя Ивановой жены Мещерскова крестьяне пушкарю Сенке Яковлеву отказали ж, подымовных людей переписывать не дали». В ответ на это донесение Шаховского кн. Черкасский немедленно отдал распоряжение кн. Прозоровскому: «сошных людей, которые учнут ослушатца и подымовных людей переписывать не дадут, и ты б (зачеркнуто: на) тех ослушников посылал, ково пригоже, и велел ослушником чинить наказанье (зачеркнуто: а без вестей подымовных людей на засеки держать не велел». Между строк после слов «и ты б тех ослушников» вписано: «Велел приводить к себе и велел им чинить наказанье, бить батоги нещадно, чтоб, на то смотря, иным неповадно было ослушатца. А сколько подымовных людей у князя Ивана Шаховского на переписке будет и с каким бои, и тебе б о том к нам отписать»[507].
Шаховской жаловался на отсутствие леса. «Ворота и надолобы и опускные колоды старые, – писал он, – сечены из тово ж заповедново лесу, а мне, х. т., на всякие крепости из заповеднова лесу сечь не указана, указана лес сечь на крепости в отхожих лесах. Изо отхожих лесов на ворота и на опускные надолобы и на мосты возить далеча, а в воротех грязи и лужи больший и верхи поперек лесу, а на опускные колоды в отхожих лесах такова лесу нет, опричь г. заповеднова лесу высечи негде»[508].
У Шаховского была и другая беда. Из Каширы 13 мая к нему прислали пищаль, ядро 4 гривенки, со всеми обычными принадлежностями: станками, 150 ядрами, зельем, мешками, пыжами, дробом и фитилем. «А людей, г., и пушкарей, – писал воевода, – у меня нет, приставить наряду стеречь неково, а в приход крымских людей быть не с кем. И весков нет: зелья пушечнова к пищали и к тюфякам развесить нечим». Черкасский распорядился послать с Каширы 10 стрельцов «для береженья до тех мест, покаместа по г. указу людей пришлют»[509].
Деловцов у Шаховского не хватало, а с Тулы усиленно торопили, требуя, чтобы он доделывал крепления «с великим поспешеньем»[510]. Для облегчения деловцов и для ускорения дела на Туле начинают сокращать программу работ. Так, в ответ на отписку Шаховского, полученную 11 июля, Черкасский писал ему, чтобы он прекратил постановку надолоб, – «а посошным бы людем в лишнем в надолобном деле большие работы не было». Охрану засеки Черкасский приказывал поручить «засечным сторожам и окольным приписным деревням, кому указано беречь по наказу засечных голов»[511]. Наконец Черкасский распорядился, уступая челобитью каширян, крестьян их «для деловой поры» отпустить; «а как деловая пора минется, – писал он Шаховскому, – и ты б коширяном посошным людем мост и избу и всякую поделку велел делить»[512]. Впрочем, задерживать посоху и не было особой надобности, так как к 18 июля Шаховской кончил укрепление порученного ему участка длиною в 15 верст 831 сажень: «лесным валом засек и в Оленковских воротех всякие крепости сделаны, башню и острог, и ворота, и опускные колоды, и надолобы, а с полевой стороны против проломов земляные валы и рвы выкопаны, и городок земляной поставлен, и честик, и надолобы поставлены ж, дороги и стежки все поза креплены и лесом позасечены». «И посоха, г., – писал он Черкасскому, – по твоему боярскому указу и по дозору околничева князя С. В. Прозоровскова июня в 18 день отпущена з засеки все, а я в Оленковских воротех на засеке стою один, ратных людей у меня нет, и о том, г., как укажешь»[513]. В начале августа Черкасский отдал Прозоровскому распоряжение «к Оленковским воротам ко князю Ивану Шаховскому послать солдатов, сколько человек пригож, и велел (так!) тем солдатом (быть?) в Оленковских воротах со князем Иваном Шаховским до г. указу, а на Козельскую и на Лихвинскую засеки по г. указу прислано с Москвы на засеку по 50 человек солдатов». Уведомление об этом послано и самому Шаховскому[514]. В начале же августа Черкасский потребовал от Шаховского, как и от других засечных воевод, сообщения точных данных о тех даточных, которые работали на черте, для препровождения их в Разряд[515]. Ответа Шаховского мы не имеем.
Седьмое звено Засечной черты, веневская Веркушская (название – от стана) засека, было поручено Ивану Яковлевичу Вельяминову[516]. 6 апреля Вельяминов был уже на засеке и послал веневских пушкарей и затинщиков на Тулу за назначенными к нему 12 детьми боярскими, а на Коломну и Епифань за сошными людьми. До 10 апреля никто, кроме деловцов с Венева, к нему не бывал. Сошным людям, собранным с Веневских посада и уезда, Вельяминов приказал возить лес на засеки. «И Веневсково посаду и уезду всяких чинов люди мне, х. т., – писал Вельяминов в Москву, – сказали, что в Веневском уезде в двадцати верстах и больше такова леса к засечному делу, опричь заповедново лесу, взять негде, и за тем твое государево засечное дело ста[ло], всяких крепостей делать нечем». Кроме затруднений с лесом и людьми, Вельяминов одновременно жаловался и на другие препятствия. Сообщая о результатах своего дозора, он писал: «на той, г., засеке ворота и надолобы и всякие крепости погнили, да в той, г., засеке во многих местех редкодуб, и проломы, и дорога многие, и степные места, на которых сакмы татарские. А та, г., засека заступила всево 9 деревень, а тульским и копырским местам от тое Веневские засеки помочи нету, потому что тульские и коширские места заступили тех городов засеки. И я. х. т., веневской Веркошской засеки чертеж и роспись, что на той засеке преж сево было ворот и всяких крепостей, и полых мест, и вновь проломов, дорог и стежек, на которых местех без поделки и без крепостей впредь быти немочно, послал к тебе, г., с сею отпискою».
За эти несвоевременные рассуждения из Москвы Ивану Вельяминову сделали 15 апреля строгий выговор. Грамота из Москвы гласила: «По нашему указу бояре наши тое твоей росписи слушали и чертежу смотрели, и Веркошские засеки чертеж твой с росписью твоею во всем рознился. И в которых местех и на кольких верстах Веневскую засеку надобно делать и крепить, и тово указать не по чему: в чертеже твоем то все подлинно не написано. И как к тебе ся наша грамота придет, и ты б помыслил, с тамошними со всякими людьми посоветовав, в которых местех и на колких верстах для береженья от приходу воинских людей надобно засеку укрепить, и в которых местех… тамошних людей для береженья от приходу воинских людей надобно, делать и крепить на той засеке всякие крепости наспех, чтоб ту засеку всякими крепостьми укрепить до приходу крымсково царя и царевичей и больших воинских людей. А которые девять деревень Веневская засека заступила, и ты б те деревни учинил за засекою и за всякими засечными крепостьми, потому на Веневской засеке по нашему указу и по боярскому приговору велено тебе лесной завал учинить, и в засечных воротех острог и башни поставить и всякими крепостьми засеку укрепить для береженья всево Московскова государства, а не для девяти деревень. А в которые места на засеку для засечнова дела лес надобен, и ты б на то на засечное дело и на всякие засечные крепости лес имал из отставные засеки, которую засеку по твоему досмотру и по совету тамошних людей делать и крепить не для чево. А в которых местех и на колких верстах и саженех и которово числа засечные всякие крепости по нашему указу делать учнешь, и в которых местех и на колких верстах и саженех и для чево засеку отставишь, – и ты б о том о всем к нам подлинно отписал и чертеж той всей Веневской засеки, росписав подлинно, прислал. А однолично б тебе тово себе в оплошку не поставить, на Веневской засеке против нашево указу всякие крепости учинить вскоре, до приходу больших воинских людей»[517].
Покуда Вельяминов переписывался с Разрядом относительно своих строительных недоумений, коломничи, дворяне и дети боярские всем городом, и вдовы и недоросли, подали следующее челобитье: «По твоему г. указу велено, г., нам, х. т., делать засека веневская Вер[куш] ская. Милосердый государь, пожалуй нас, х. т., вели, г., то свое засечное дело нам, х. т., розвытить против наших живущих четвертей, и ми, х. т., тое засеку станем делать сами с людишками и со крестьяны, на твою г. службу, сделав, поспеем на срок, для тово, чтобы нашим крестьянишкам продажи и убытку не было, и домишка бы наши не разорилися». Челобитье это было встречено в Москве благосклонно. «146-го апреля в 12-й день. Государь пожаловал, велел им сделать с живущих чети засеку но развытке, что на живущию четь доведетца, и о том дать грамота на Коломну, что живущие чети, что за ними [и?] за вдовами, послать к Ивану Вельяминову». Грамота по этой помете на имя коломенского воеводы кн. И. И. Шаховского была составлена в приказе в тот же день. Грамота гласила: «И как к тебе ся ваша грамота придет, и ты б с платежных книг Коломенсково уезда список, что за коломничи за дворяны и за детьми боярскими, и за вдовами за недоросли в живущем четвертные пашни порознь, отослав к Ивану Вельяминову на веневскую на Веркошскую засеку за своею рукою тотчас, да о том к нам отписал». На обороте вставлено: «А будет Иван Вельяминов к тебе отпишет, что дворяне и дети боярские коломничи, и вдовы, и недоросли с живущих чети деловцов вскоре не вышлют, и ты б дворян и детей боярских, и вдов, и водорослей с поместей и с вотчин деловцов против сошного письма собрав, отослал к Веневской засеки по прежнему вашему указу» (зачеркнуто в конце: и на ослушных деловцов правил, да о том к нам же писать). 16 апреля соответствующее уведомление было составлено и на имя самого Вельяминова[518].
Вельяминов не поладил и с каширянами. По жалобе каширян 18 апреля Разряд шлет ему приказание задержать сбор уездного ополчения. «И ныне били вам челом, гласит грамота, коширяне дворяне и дети боярские, что ты… править на них (зачеркнуто: тех даточных людей, помесь» их и вотчины, которые в Веневском уезде от войны крымских и ногайских людей запустели), да ты ж де в их помесных лесах велишь на засечное дело всякой лес сечь и возить к засекам. И как к тебе ся наша грамота придет (зачеркнуто: и ты б тех даточных людей, которые указаны взять с трех дворов по человеку с пищалью, без болших вестей не сбирал, а велел им быть наготове. А как будут болшие вести про приход крымсково царя или царевичей или болших воинских людей, и ты б, тех даточных людей собрав, велел быть с собою тотчас. А лес на засечное дело велел сечь в отставных засеках, и ты б по прежнему нашему указу и по сей нашей грамоте с сел и с деревень, которые от засеки в 15 верстах…»[519] (Черновик не кончен.)
20 апреля в Разряде была получена от Вельяминова отписка, в которой он доносил, что засечный голова Иван Бундов, которому велено было быть с ним, «апреля во 16 число от засеки сбежал». «А в той, г., засеке во многих местех учинены порухи многие, и дороги и стежки проложены, – писал Вельяминов, – а у твоево г. дела товарища у меня, х. т., и засечнова головы нет, и за тем твоему г. делу мотчанье великое, а Виневская засека на двадцати на пяти верстах»[520]. Вернуть себе засечного голову ему удалось только 16 мая[521].
Не поладил воевода и с засечными сторожами. 20 апреля в Разряде была получена препровожденная самим Вельяминовым следующая жалоба засечных сторожей, испомещенных в Ростовском и Веркушском станах Тульского уезда. «В писцовых, г., книгах написано за нами по четверику. И как, г., приходил крымской царевич, и домишка, г., наши пожгли и женишки и детишка наши в полон поймали, и мы, г., от тех мест и по ся места голодною смертью помираем, волочимся меж двор. И ныне, г., присылает с Тулы господа пушкарей править на нас, х. т., с четвертей, с трех четвериков, людей к твоему г. делу, а воевода, г., Иван Яковлевич, велел нам быти у веневской у Веркошской засеки, прочь не отпустил, волочимся день и ночь безпрестани». Сторожа просили о том, чтобы им быть «у государева дела у одного города»[522].
Того же 20 апреля Вельяминов уведомлял Разряд, что сошные люди с Коломны все еще не явились к нему, и что он не знает, как быть с лесом, так как, кроме заповедного, иного леса под руками у него не было. В Москве положили такую резолюцию: «146-го апреля в 20 де. Досмотреть в Разряде, чаю, указ о том послан в Коломну, и с Коломны о том писано ж, что выслал людей»[523].
Всего деловцов с Коломны, посада и уезда, Венева, посада и уезда, и Епифанского уезда в распоряжение Вельяминова должно было поступить 2077 чел. В отписке, полученной в Москве 11 мая, он доносил, что 20 апреля к нему с Белевского посада было прислано 50 чел., а с Веневского уезда 68 чел., с Епифанского – 6 чел. и 2 лош. В три дня эта сотня деловцов высекла 1015 сажен лесного завала. 23, 24 и 26 апреля и 7 мая из Коломны было прислано 1521 чел. да 322 лош. Всего у нею оказалось 1639 чел. и 318 лош. В первых числах мая Вельяминов доносит в Разряд, что он «тем сошным людем розмерил по живущим апреля в 25 день ров копать и надолобы и честик ставить»[524].
В обстоятельном донесении, полученном на Туле 11 мая, Вельяминов сообщал о больших повреждениях в засечных лесах.
«И в той засеке, – писал Вельяминов, – за чертою во многих местах лес сечен, и дороги проложены большие дровосечные, а против города Веневы за чертою высечено вдоль по засеке на 2 верстах, а поперег сечено от черты до черты степные стороны, секли Веневсково посаду всякие люди, а с русския стороны секли помещики и вотчинники и по многих, г., местех завалу лесново сечь печево, и твоему государеву делу поруха и мотчанья учинилося многое. И я, х. т., тех сел и деревень крестьян в твоей государевой пене велел давать на поруку до твоево г. указу, и о том, г., мне, х. с., как укажешь». Вместе с тем Вельяминов предостерегал, что его деловцы в случае нападения крымцев совершенно беззащитны: «у сошных людей вогненново бою нету, оберегать засеки и в приход воинских людей сидеть в остроге нечем»[525].
Получив 13 мая из Разряда грамоту о том, что ему надлежит быть «с князем Иваном Борисовичем Черкасским», Вельяминов отправил на Тулу донесение о ходе дел на своем звене. «Веневская засека, – писал он, – от Тульские и от Конторские засеки отроги, и меж тех отрогов с тово места на 2344 саженях». Располагая 1639 деловцами и 348 лошадьми, Вельяминов к половине мая поставил башню и избу у Княжих ворот и ставил перед башней острог, – «да через поля на степи, где лесу нет, в Гробороновых воротех сделано 4 колоды опускных, да на 1641 саженях поставлены надолобы втрое, и честик били, и ров копали, и по рву плетень заплели, и изо рву землю насыпали, и за тем валом пешево стоячево человека не видети. Да теми же сошными: людьми по се время завалу лесново высечено на 3745-и саженех, опричь коломнеч дворян и детей боярских и вдов и недорослей. А коломнечи по г. грамоте з живущево со 61 чети с полосминою апреля с 27-го числа в Княжих воротех острогу поставили на пяти саженех да рву копали и надолобы ставили и честик били около острогу на 6-ти саженех, да мосту мостили на 30 саженех, да надолоб у ворот поставили в две ряд на 2 сот саженех, да колоду опускную, да лесного завалу высекли на 1450 саженех. И завал лесной некрепок, лес редок. Да в Княжих же, господа, воротех надобно 7-мь колод опускных да мосту мостить на 140 саженех, и по обе стороны надолобы ставити в две ряд, и в иных на полых местах надолобы делать, и около острогу ров копать и честик бить. Да степново места промеж дубров не делано па 700 саженех, да лесного завалу не высечено много. А как завал сошным людем сечь отводят, и в то время по живущим четвертям им размерить. ИI сколь скора засеку мочна вделать, и яро то ведати немочно, – в ведряные дни государева дела поспешна, а в ненасья делу мотчанья. И мая, господа, в 9 день коломисчи от засеки поехали на государеву службу на Резань. А по г. указу с коломнеч с живущего с 61 чети с полуосминою довелося было взята с них к засечному делу сошных людей 305 человек да 61 лошадь. Да с Веневского посаду против г. указу маия по 15 число не прислано 35 человек да 7 лошадей. Да с Коломны не прислано 134 человека да 27-ми лошадей. Да по г. указу для подымных людей к Веневской засеке посылав высылать тулевин сын боярской Михаило Сергеев, и по его росписи с Веневского уезду подымных людей 40 человек. И маия по 13 день объявилися у засеки тех людех 30 человек с пищалми. Да у той ж засеки приписные села и деревни Тулского уезду. А ведают и оберегают тое засеку тех сель и деревень приписные сторожи. И по государеву указу довелося с них к Веневской засеке взяти подымных людей, и они г. указу не послушали, подымных людей к засеке на [не?] дают». Вельяминов, повторяя в своем донесении на Тулу сообщение о порухах засечному лесу, сделанное им ранее в Москву, прибавлял, что виновные в этих порухах окрестные жители «чинятца сильни, порук по себе не дают». «И о том, господа, – спрашивал воевода, – мне как укажете. А подьячево со мною у г. дела нет, написать и выложить и смету учинить некому». На пространной отписке Вельяминова на Туле была положена следующая резолюция: «Отписать, чтоб прислал товарища с чертежам и росписал бы в чертеже, которое место делать, и как он писал наперед сево о том к государю, что он делает засеку за засекою. Да и про то к нему отписать, что он такими многими людьми делает мешкотно, мошно было ему такими людьми давно отделать: из иных мест пишут – немногими людьми делали, и засечные дела в сиделке»[526].
Между тем с засеки на Вельяминова поступали жалобы. Так, 22 мая на Туле были заняты разбором жалобы на Вельяминова дворян московских и жильцов. Засечные работы Вельяминов разделил по жеребьям между деловцами коломенских дворян и детей боярских и дворян московских, владевших землей в Коломенском уезде. «И крестьянишка наши били челом дворяне московские, жеребьи свои, что им по розвытке довелося, зделоли. И нынеча, г., пришел к нам на Тулу от засешнова дела Сидора Лодыженского детина Фетка Иванов, а сказывает про людишек наших и про крестьянишек: от воеводы Ивана Вельяминова к ним налога многая». Детина рассказывал, что Вельяминов за взятки одних деловцов отпускал, а других заставлял делать чужие участки. Дворяне московские и жильцы жаловались на его «налогу» и писали: крестьянишки, г., наши и людишка от ево Ивановой налоги и изгоны хотят бресть розна мима старых своих куч, а нам, х. т., и достоль розоритца, к тех место крестьянишек своих и послать будет некова. А коломничи, г., дворяне и дети боярские отдельной свой жеребей отделоли и крестьян своих и людей от засеки отпустили. А наши людишки и крестьянишки беспомощны, вступитца за них у того засешнова дела некому, и потому, г., те наши людишка и крестьянишка прислали от собя от засеки теме, государю, бить челом, что изгона им многая. А которые де г., наши крестьянишка придут на перемену, объявятца де ему Ивану, и он де Иван велит и тем крестьянишком и обем половинам тут жа делать». Дворяне московские просили расследовать действия воеводы и деловцам их «от того засешнова дела свободу учинить», отпустив их по домам.
22 мая крестьянин С. Лодыженского Федор Иванов был допрошен князем Черкасским с товарищи. Черновой протокол его допроса сохранился. Федор показал, что его прислал с засеки к боярину его Сидору Лодыженскому сотцкой Ивана Новикова человек Матюшка Яковлев, с своею сотнею «по совету со всеми посошными людьми для тово, что им посошным от Ивана Вельяминова теснота и налога большая. Пришло де их на засеку посошных людей деловцов 2077 человек, и розвытил де на них на всех Иван Вельяминов надолоб и рву копать и честику бить на десять человек по десяти сажен. И после де розвытки он Иван – поймав посулы, отпустил по домом 1477 чел., а осталось де толко их 600 чел., и они де достальные люди жеребьи свои поделали. А как они жеребьи свои поделали, и Иван де Вельяминов накинул на них делать тех посошных людей жеребьи, которых он Иван отпустил, и им де стало быть у дела невозможно. Да он же де Иван велел им на себя избы и баню ставить и погреб делать. И они де на избы и на баню и на погреб лес готовят и возят. Да они ж де как лес на башни и на острог и на избы привозят, и Иван де тот лес велит им привозить к своему шатру к записке. А от записки емлет з бревна по 2 деньги. А имал де от записки денги подьячий, а как ево зовут, тово он не ведает. А как хто от записки не даст, и он де тех бревен и записывать не велит, и те де бревна и пропадут. Да они ж де посошные люди, как сперва пришли на засеку для засечново дела, и с них де со всех с 2077 чел. збирал голова Григорей Гомзяков по алтыну с человека, а по Иванову ль веленью, и кому он те деньги отдал или себе взял, тово он не ведает»[527]. В конце мая такая же жалоба стольников, стряпчих, дворян московских, жильцов и иноземцев, коломенских помещиков и вотчинников, была отправлена и в Москву. Челобитчики жаловались на те же злоупотребления Вельяминова, дополняя свои жалобы указанием на то, что Вельяминов «для своей бездельной корысти надолобы деланые посекает и иные велел ставить, и многие затейные дела сверх г. указу делал, и нынече, затеев, делает, и вал земляной через степь копает, и людишек и крестьянишек держит для своей бездельные корысти». Челобитчики просили о наряжении сыска про те «затеи» Вельяминова[528].
На Тулу между тем продолжали поступать отписки Вельяминова, в которых он по-прежнему жаловался на недосылку деловцов и на разбег их. 26 мая на Туле было получено его обстоятельное донесение в ответ на требование с Тулы сообщить отчет о ходе дел на Веркушской засеке. Вельяминов писал, что он делает засеку по старому чертежу», «а не новою делают засеку». Он поставил в Княжих воротах башню, острог и сторожевую избу, вокруг острога выкопал ров, набил частик и начал мостить в воротах мост. «А лесной завал досечен, – писал он, – и через поля надолобы и честик сотные люди многие сделали, а иные отделывают, и ров выкопал, а достолной ров на пятидесяти саженех докапывают, и на степи ров копан для поспешенья, и земленова валу надобна повысить». В воротах он сделал 4 колоды опускных и через ров мост. Вельяминов находил, что в Грабороновых воротах надобно поставить земляной городок да подле рву два городка для бережения и отходу государевым ратным людем и два моста через Большой Осетр и через Меньшой Сухой Осетрец. Приняться за эти работы без государева указа Вельяминов не решался. Кроме того, через Большой Осетр надо было набить частик, которого сейчас нельзя было поставить из-за большой воды. С Коломны и Венева по 25 мая деловцов к нему не прислали, «и за тех нетчиков, и которые от засеки бежали, их жеребей, всякие крепости, делают для поспешенья сошные люди, которые иные у дела». Вельяминов сделал деловцам только один смотр, так как сошные люди «были врозни у дела». В удостоверение разбега посохи Вельяминов прилагал роспись скрывшимся деловцам. На Туле его деятельностью остались недовольны, на отписке его положена помета: «Отписать: велеть вал повысить и крепостьми всякими укрепить, без чево быть нелзе, и мост поделать. А о том ему отписать с осудом: писал наперед сево, что деловцов мало, а смотрел непочасту»[529].
Недовольство деятельностью Вельяминова в связи с жалобами на него разрешилось назначением над ним ревизии. 27 мая Разряд послал Черкасскому приказание нарядить над Вельяминовым следствие[530]. Но Черкасский упредил это распоряжение отправлением на Веркушскую засеку дворянина московского Осипа Елизарова. Елизаров уже 25 мая был на Веркушской засеке и начал следствие над Вельяминовым. В инструкции Елизарову были выписаны жалобы, поданные на него служилыми людьми. Впрочем, первоначально следствие относительно деятельности Вельяминова было официально прикрыто другим поводом, по крайней мере, для Вельяминова. В своей отписке, полученной на Туле 1 июня, Вельяминов сообщал следующее: «Прислан от вас с Тулы Иосип Елизаров обыскивать сошными людьми, а по г. указу многим сошным людем за непослушание и которые воруют, вином торгуют, чинил наказание нещадно, а у которых людей вино выпето, тем людем послал роспись». В ответ на его отписку с Тулы распорядились «сыскивать (о вине) накрепко».
Дело с вином обстояло так. 6 мая туляне дети боярские привели с вином крестьянина коломенского епископа Рафаила Давыдка Осипова, «а с ним принесли боченок вина, а в нем с полведра, да ковш да чарку». Давыдка сказал, что он вино привез с собой, а продавал в чарки. Десятник Гараська Ермолаев жаловался на двух казаков его десятка, «что они пиют у сошных людей в чарки».
Тотчас же «на выймовку» были посланы понятые: двое детей боярских, веневский посадский человек и казак. У крестьян Емельяна Бутурлина они «вынели» в бочке с ведро вина, да ковш, да чарку. Крестьянин, у которого оказалось вино, сослался на то, что он торговал им по поручению приказчика, а приказчик уехал на Тулу. Расследование было продолжено, п удалось найти еще «бочку вина да галенок, да два ковша винных копеечных, а третей ковш большой, по два гроша вина продает. А питухов с собою не привели: розбежались де». Это вино оказалось у коломенского крестьянина Никиты Вельяминова – Марка. Марк сказал, что вино это принадлежит его приказчику, а приказчик уехал на Тулу[531].
Вельяминов скоро почувствовал, куда еще направлен розыск Осипа Елизарова. В последних числах мая Вельяминов уже жалуется Черкасскому на то, что Елизаров «обыскивал неправдою и с носеганьем»: «Сошных людей многих бил, а велел им говорить на меня». В грамоте, адресованной Вельяминову, Черкасский объяснял воеводе, что «велено ему (т. е. Елизарову) по наказу сыскати посошными людьми всеми людьми накрепко, а не одними теми, у которых вино вынято»[532].
Свои оправдания Вельяминов превратил в обвинительный акт Елизарову. «Как приехал к засеке Осип Елизаров, писал Вельяминов Черкасскому, мая с 25 числа июня по 2 число сошные люди не слушали и за[се]чных крепостей не делали, и за тем засечное дело стало…»[533]. В другой отписке Черкасскому Вельяминов пытался по-своему изобразить ход дел у него на засеке. Деловцы пришли к нему «после иных засек две недели спустя, а зачели делать апреля с 25-го числа». Следуя г. указу, сошных людей он «нудил и делал наспех». «А за непослушанья, что ров копали не по указу и надолобы и честик делали худы, а иные делать не хотели, и от воровства унимал, чинил наказанья, бил нещадно». Правильный ход работ был нарушен появлением по доводу Сидора Лодыженского Осипа Елизарова. «И сошные люди, – писал Вельяминов, – в обыскех по меня затевают ложно за то, что им за государево дело чинил наказанья, бил нещадно». Вельяминов утверждал, что на его засеку прислано было 1646 чел., из которых самовольно сошли 71 чел., и «в то число объявились у засеки вместо тех беглых людей 28 чел.»; не дослано 35 чел. с Веневского посаду и 91 чел. с Коломны. Коломенские дворяне и дети боярские уехали с засеки, а с ними должно было быть 305 чел. На упрек в том, что он построил себе мыльню, конюшню да погреб, Вельяминов возражал: <в К[н]ежих воротех поставлена изба сторожевая, а на меня сошные люди хорόм ничево не делали». Вельяминов жаловался, что с него требуют скорейшего окончания засечных работ, а «Осип Елизаров списки сошных людей, пересмотри, у себя держит маия з 25-го числа по двадесять девятое число. И сошные люди не слушают, засечных крепостей не делают, и за тем государева дело стала». И которые люди от засеки розбегутца, писал воевода, и мне про тех людей ведати не по чем, и мне бы в том от государя в опале не быть. А подьячева со мною у государева дела нет, а сам грамоте ма[ло] умею, писать всяких государевых дел некому». На отписке помета: «Отписать к Осипу Елизарову, велеть сыскивать. А засечново б дела не поставить, велеть делать попрежнему с поспешеньем»[534].
Вельяминов энергично продолжал оправдываться и уверять, что «Осип Елизаров обыскивал с великим посеганием и неправдою: сошных людей бил и мучил, а велел на него говорить неправду». Милость, государь, покажи, князь Иван Борисович, взывал воевода, вели сыскать вправду и тех нетчиков, которые от засеки бежали, опросить, по чьему они отпуску от засеки сходили и что кому от тово довали, чтоб мне от Осипова посиганья от государя без вины в опале не быть. А только б, государь князь Иван Борисович, мне было воровать и оттого корысну быть, и по государеву указу на Веневе государев окольничей князь Семен Васильевич Прозоровской, и оне б на меня в моих неправдах государю били челом, а окольничему князю Семену Васильевичу извещали, и на Веневе всяких чинов людем являли. А сошным, государь, людем маия с 9 числа смотру не бывала, потому што были у засечного дела врозни. И которые люди от засечново дела розбегутца, и мне про них ведать пе по чему – Осип Елизаров ко мне списков сошных людей маия по 31 число не пришлет. А сошных людей непослушанья великое, и отказывают мне, что они послали к вам бояром бить челом об отпуске. И государеву делу чинитца мотчанья великое. И мне б в том их непослушанье от государя в опале не быть. Да по государеву указу и по вашему боярскому сыщик Осип Елизаров про сошных людей меня допрашивал перед сошными людьми всеми и к той скаске руку приложить не дал, а писал, государи, к вам бодром по меня непослушанья, бутто я к той своей скаске руки не приложил, и я, государи, скаску послал к вам бояром за своею рукою. А подьячева у государева дела со мною нет, к государю писать и о всяких делех и к вам бояром некому». Для подкрепления своей версии Вельяминов прилагал и сказку, снабженную его собственным рукоприкладством. Сказка гласила: «Маия в 25 день по государеву (п. т.) указу и по показу боярина князя Ивана Борисовича Черкаского с товарищи сищику Осипу Елизарову Иван Вельеминов в допросе козал. По государеву (п. т.) кресному целованью от Веневские засеки сошных людей 1477 человек от засечново дела не отпускивал, и посулов с них от тово не вшивал, и тех людей пасошных деловцов засечново дела не накладывал. Сошных людей по росписям к засекам прислано 1646 человек, ис того числа по скаске десятников бежали 71 человек, да в недосылке с Веневы с посаду 35 человек, да с Коломны 91 человек, да коломнеч дворян и детей боярских 305 человек. И за тех людей коломничи дети боярские засечное дела делали сами и поехали по государеву службу, а те люди с Коломны против государева указу в том же числе в недосылке. А лесу к записке к шетру вазить не веливал, и от записки подьячему з бревна имать не веливал, и голове Григорью Гомзякову по себя денех збирать не веливал, и на башнюю, и на конюшню лесу возить и погреба делать по себя не веливал. А подьячево у государева дела со мною нет, а имал для письма диячка Коломенского посаду Ивашка Павлова. И тому дияку пришла перемена, и он збрел на Коломну жить». На Туле была положена следующая резолюция: «Отписать с осудом, что он зделал негораздо, что сыщику речи дал и руки не приложил, а присылает речи мимо сыщика, а сыщику велено у нево взять за рукою. А засеку велено доделывать Осипу Елизарову, и он бы наказ и списки и указные грамоты отдал Осипу. А по дьячка послать на Коломну – велеть прислать на Тулу»[535]. «И ты то сплутовал, – отвечали Вельяминову с Тулы, в грамоте, разработанной из этой пометы, – что сказку свою к нам прислал, довелось было тебе сказку свою отдать к сыску Осипу Елизарову, а то ты на Осипа Елизарова затеваешь, будто он обыскивает про тебя с посеганьем (зачеркнуто: про твое плутовство). Нам на Туле в роспросе сказывал (так!) Ивана Никитича Романова крестьяне про твое плутовство, что они тебе отнесли, купя, меду четыре пуда, а дали три рубли (зачеркнуто: мы велели засеку доделывать Осипу Елизарову), а тебе у дела быть не велели, и ты б г. наказ и списки посошных людей и г. указные грамоты отдал Осипу Елизарову»[536].
В июне развязались языки и у коломенских посадских людей. Они подали челобитную, в которой жаловались на то, что Вельяминов заставил их деловцов доделывать участки, брошенные некончеными коломенской уездной посохой, и их деловцам пришлось поэтому поработать на черте 3 лишних недели; когда было кончено и это задание, Вельяминов, послав соответствующие донесения на Тулу и в Москву, деловцов все-таки не отпустил – заставил их «вновь земляной вал высить, и дерном выкладывать и землю насыпать. Коломничи подчинились, вал земляной высили, верх косой сажени, а поперег тож, дерном выклали и землю насыпали», всего 115 сажен, но затем 4 июня били челом на задержку кн. Черкасскому. Черкасский отдал распоряжение отпустить коломенских деловцов с засеки. Вельяминов их отпустил, но… без соответствующего уведомления коломенского воеводы. 22 июня коломничи опять должны были ехать с челобитьем на Тулу, Черкасский снова предписал И. Вельяминову дать им формальное разрешение вернуться в Коломну, и опять И. Вельяминов не послушался Черкасского. Между тем коломенский воевода, не имея официального уведомления о роспуске коломенских деловцов, «пересажал» их в тюрьму. То же самое проделал с коломенскими деловцами, случившимися на Веневе, и кн. Прозоровский. Все эти обстоятельства, вскрытые на Туле челобитьями коломничей, конечно, не послужили на пользу И. Вельяминову[537].
Вельяминов оправдывался и перед Прозоровским, 3 июня он ездил на Венев и жаловался Прозоровскому на разбег посошных людей. Но хлопоты эти не помогли Вельяминову, и Прозоровский распорядился передать начальство над засекой Елизарову[538], приказав, однако, Елизарову списки даточных людей, отобранные им у Вельяминова, возвратить ему обратно[539]. Между тем материал следствия, веденного О. Елизаровым, был доставлен на Тулу, и с Тулы был представлен в Москву обстоятельный доклад относительно злоупотреблений И. Вельяминова[540].
Следствие относительно злоупотреблений И. Вельяминова было ведено Елизаровым энергично, и допрошены были едва ли не все деловцы, работавшие на Веркушской засеке. Ответы допрашиваемых заносились в протоколы от отдельных групп деловцов, взятых с посада или с владений одного владельца; но иногда показания записывались и со слов деловцов, выставленных несколькими владельцами. Показания делались или самим посошными людьми, или их старостами и десятскими, формулировались они однообразно. Так, даточные с коломенской вотчины Чудова монастыря, с. Высокого, показали, что «собрали они меж себя с полутораста человек 10 рублей денег на Ивана Вельяминова, а збирал и отдал те денги Ивану Вельяминову сотник их Карпунка Денисов». Даточные, боярина Ив. Ник. Романова показали: «Ивану Вельяминову, собрав денгами с розных помещиков со ста с 15 человек и купя меду четыре куды, отнесли в стал…» Деньги собирались с посохи не только на Вельяминова, но также и на засечного голову Григория Гомзякова, и на дьячка, сидевшего «у записки бревен», которого никто из посохи не мог даже назвать по имени, и на человека И. Вельяминова Богдашку. Высокое положение владельцев не избавляло посоху от уплаты контрибуции: платили не только деловцы рядовых служилых людей, но и деловцы монастырских вотчин и крупных бояр. Большинство допрашиваемых утверждало, что деньги ими собирались по их инициативе без всякого вымогательства со стороны Вельяминова или Гомзякова – «в почесть», «чтобы (Вельяминов и Гомзяков) им налоги не учинили» и т. д. Крестьяне посольского дьяка Максима Матюшкина, например, показали, что они дали Гомзякову 10 денег «в почесть, чтоб от него налоги не была, а у иных просил честью». С некоторых деловцов их десятские сбирали деньги, даже не объясняя, кому этот сбор предназначен. Согласно показаниям посошных людей, И. Вельяминову было передало всего 32 р. 6 ал. 2½ д., 5 пудов меда, вина на 2¼ р., рыбы на 20 алтын. Гр. Гомзяков получил 25 р. 3 ал. 4 д., а дьячок грошами и денежками набрал 1 р. 16 ал.[541]
Были показания и вполне благоприятные для засечной администрации. Так, деловцы веневские и даже коломенские посадские и некоторых владельцев показали очень уклончиво, что «налоги им от Ив. Вельяминова никакие не была, и посулов с них не имывал, и голова Григорей Гомзяков по алтыну с них не збирывал, и подьячему от записки по две деньги з бревна они не давали и на баню и на погреб лесу Ив. Вельяминову не важивали. А отпускал ли Иван посошных людей и имал ли с ково посулы, или голова что с ково збирал, или хто подьячему от записки дал, – таво не ведают. А дела засечное по розвытки ль на них Иван клал или нет, таво они не знають: сколько кому велит отвесть от меры, то и делают, а зделав то де(ло), и он иное заставить. А сколько у Ивана посошных людей по списку была, то они не ведают же. А изба поставлена в остроге ими сашными людьми, а для чево тае избу (И. Вельяминов) велел поставить, для государева ль дела или себе, – таво они не ведают».
С прямыми и решительными обвинениями против И. Вельяминова выступили только 3 деловца Сидора Лодыженского, но и они показали лишь следующее: «Посошных людей Ив. Вельяминов отпускал ли и посулы с них имал ли, и таво они не ведают. А с них Ив. Вельяминов и голова Гр. Гомзяков ничево не имали, и подьячему от письма с бревен не давали. А товарища своего Федку Иванова посылали они бить челом от себя, а не ото всех посошных людей – о том, что нам перед посошными людьми от Ивана налога: и бьет и дела велить переделывать. А на баню и на погреб лесу Ив. Вельяминову не важивали». По поводу других вопросов (порядок разверстки работы, общее количество деловцов на засеке и т. д.) деловцы Ладыженского отозвались незнанием. Относительно бани и погреба для Ив. Вельяминова все деловцы показали единодушно, что леса на погреб и баню они «не важивали».
И Вельяминов и Гомзяков оправдывались. Согласно тексту протоколов, И. Вельяминов показал на допросе почти то же, что и в цитированной отписке. «От государева дела з засеки посошных людей 1477 человек не отпускивал и посулов с них не имывал ни с одного человека и на сошных людей засечного дела отпускных людей жеребьев не наметывал. А делоли они не по развытки, свалом». Стараясь показать свое усердие, воевода объяснял, что в недосылке у него числилось 474 деловца, и тем не менее с присланной посохой он высек 1400 сажен завала, намостил в воротах 30 сажен моста, поставил опускную колоду и 5 сажен острога, выкопал 6 саженей рва, набил частик у острога и на 200 саженях соорудил надолобы.
Посоху он отпустил не за взятки, уверял воевода, а только по государевой грамоте, когда деловцы уже закончили свое дело. Г. Гомзяков показал, что он не знает, сколько было всего посохи на засеке у И. Вельяминова и что по алтыну с 3077 чел. «на Ивана Вельяминова он не «збирывал». «А которые розных помещиков крестьяне ему, Григории, давали что в почесть, и тех денег ему дошло 5 рублев. А хто имяиы давали ему что в почесть и посколку, того он не упомнит». На остальные вопросы Гомзяков отвечать отказался: брал ли Вельяминов посулы, возила ли ему посоха на баню и на погреб лес, для чего поставлена Вельяминовым изба и т. д. – Гомзяков не знал[542].
В первых числах июня Вельяминов, вероятно, впредь до решения дела в Москве все-таки не был устранен от заведывания засекой. 1 июня он сообщал на Тулу о том, что Иван Бунин прислал к нему с Белева 10 чел. наемных людей, и 38 чел. явились с Белевского посада. В начале июня он хлопочет о доставлении на свое звено наряда. Вельяминов указывал на опасное положение этого звена при том незначительном количестве людей, которым он располагал. На отписке его была положена такая резолюция: «Отписать: велеть сбирать подымовных людей и быть с теми людьми до прибавочных людей, а по вестем людей прибавить»[543]. 3 июня он произвел смотр деловцам, объявившимся у Веркушской засеки, и составил список нетчикам[544]. 7 июня на Туле была получена отписка его, в которой он жаловался на разбег деловцов[545]. Только 10 июня последовало окончательное решение, И. Вельяминов был окончательно отстранен от должности и принужден был ее сдать своему заместителю Осипу Елизарову[546]. Не успел Елизаров вступить в отправление своих обязанностей, как уже вызвал неудовольствие своего ближайшего начальника: 11 июня Прозоровский жаловался на него на Тулу, что он не укрепляет засек и не пишет ему[547].
Вельяминов, по-видимому, или временно как-то сумел оправдаться, или Елизаров был отстранен вследствие недовольства этим назначением со стороны князя Прозоровского. В конце июня мы опять находим Вельяминова на Веркушской засеке, выражающим Прозоровскому свое беспокойство о том, что не хватает деловцов[548]. На то же он жалуется Прозоровскому 6 июля, сообщая, что нетчики и ослушники с Коломенского посада и уезда к нему до сих пор не присланы и засеки «делать ему некем», и препровождает роспись полковника Росформа, сколько тому надо пороху, пулек, фитилю, пик и шпаг[549]. Мы видим Вельяминова на Веркушской засеке и в конце июля: 27 июля на Туле было получено от него донесение о разбеге его прибора. В мае из Белева были к нему присланы 10 чел. охочих людей, которым было выдано жалованье с мая по декабрь по 8 р. на человека. 19 июля новоприборные, казак Олешка Максимов кузнец, Самойлик Федоров портной мастер, Мишка Коргошин, Осипко Тишин кузнец, Иван Филиппов кузнец, с государевой службы от Княжих ворот сбежали. С Тулы в ответ на донесение Вельяминова распорядились нетчиков выслать из Белева обратно, учиня им наказанье[550].
Только 5 августа Вельяминов был окончательно сменен, и на его место на Веркушскую засеку был назначен кн. Федор Самойлович Бельский, 7 августа Вельяминов был отправлен на Тулу для «подлинного сыску»[551].
На Туле началось теперь и новое дело о злоупотреблениях Вельяминова, вызванное челобитьями крестьян Ивана Никитича и Ирины Никитичны Романовых. Оно было отчасти продолжением первого. 19 августа над Вельяминовым на Веневе было наряжено следствие, на этот раз порученное самому Прозоровскому. Черкасский препроводил Прозоровскому данные о злоупотреблениях Вельяминова в мае месяце, когда тот стоял в Озеринской слободе у казака Гурка, и сообщил о том, что люди, сбиравшие на Вельяминово деньги, сысканы и приведены на Тулу. на допросе крестьянин Романовых Офонька Игнатьев сказал, что он собрал с крестьян Ивана Никитича и Ирины Никитичны три рубля денег и на те деньги купил на кабаке меду четыре пуда, и тот мед был доставлен к шатру Вельяминова, а Вельяминов тот мед отослал на Венев к себе на подворье. Вельяминов возражал на это, утверждая, что он меду не брал и на Венев не отсылал, «а то де он слышал, что к дворнику ево катку меду привезли, а принел тот мед дворник без ево ведома. И как тот мед привезен, так де и по ся места стоит, а хто тот мед привез, и х кому привезли, тово он не ведает». Черкасский поручил Прозоровскому произвести следствие на месте, выяснить всю историю с медом и разузнать, сколько пудов его привезено на подворье к Вельяминову. «А что в роспросе Ивана Вельяминова дворник Гуцко скажет, и ты б те роспросные речи прислал ко мне тотчас с нарочным гонцом»[552], – обращался Черкасский к Прозоровскому.
Прозоровский не замедлил расследованием: 21 августа Черкасским был уже получен от него ответ. 20 августа Прозоровский расспросил дворника Гурку накрепко. Гурка показал, что за неделю до Николина дни к нему на двор привезли кадку меду, пуда с четыре, – «сказался де денщик (т. е. денщик Вельяминова), да с ним три человека посошных людей. И поставили де они тот мед на погребице, а сказали де жене ево Гуркове, что де тот мед велел Иван Вельяминов поставить у нево на дворе на погребице». Самого Гурки не было дома, и имен людей, привезших мед, он назвать не мог. Дня три спустя приехал от засеки человек И. Вельяминова, Богдашка, «да тот мед поставил в погреб к своему меду». Отправляясь на Тулу, Вельяминов захватил с собой и свой мед из погреба, – «а тово де меду не велел имать, а сказал де ему Иван про тот мед, что де нельзя ево с собою взять для тово, что сказывают де посошные люди, что бутто де тот мед посошные люди принесли к нему к Ивану в поминках, и тому де меду стоять до времени»[553]. История с медом и решила окончательно судьбу Вельяминова.
Кн. Бельский, сменивший Вельяминова, весной и в первую половину лета находился при Черкасском и исполнял его специальные поручения. Так, например, от производил сыск над Михаилом Колтовским. Явившись на Веркушскую засеку, Бельский не нашел налицо своих ближайших помощников. «И которые были по г. указу с Иваном, и тем велено быть со мною. И в г. наказе написано: велено быть у дела с Иваном голове засечному Ивану Бундову, да приказчику засечному Федору Терехову, да засечным сторожам. И голова Иван Бундов стоит в посаде, а приказчик и сторожи засечные живут по домом, и вы, господа, – спрашивал Бельский, – как о том укажете». Из 12 человек, назначенных на засеку тулян детей боярских, не оказалось налицо ни одного, а из 10 новоприборных казаков присылки Ивана Бунина не оказалось пятерых. «И у ворот на карауле, – писал Бельский, – и у наряду и у казны пушечной людей мало». На Туле положили платоническую резолюцию: «Отписать: велеть голове быть с ним, и сторожем велеть дозирать засеки безпрестанно»[554].
Если Вельяминов плутовал с медом, то Бельский не отличался, по-видимому, изобретательностью. Так, он споткнулся даже о такой нехитрый вопрос, как устройство на Веркушской засеке сигнальных огней, и запросил указаний с Тулы[555].
К сожалению, мы не располагаем данными относительно итога засечных работ на Веркушской засеке.
Восьмое звено, тульская Кортосеневская засека и Потетинские ворота, было поручено Михаилу Афанасьевичу Колтовскому. Грамота о назначении Колтовского была переслана ему через посредство тульского воеводы Ивана Замыцкого еще в марте одновременно с грамотой о назначении на Боровенскую засеку Клементия Хрущова[556]. В товарищи к Колтовскому был назначен Гавриил Шерефединов, да были приданы 10 чел. тулян детей боярских, засечный голова Иван Рожеев, приказчик соловлянин Григорий Давыдов и сторожа. «Для береженья от воинских людей для засечново дела» с Крапивны и Алексина с посадов и уездов были назначены деловцы по обычному расчету и даточные люди с вогненным боем. С Крапивны должны были явиться 227 чел. деловцов и 45 лош., а с Алексина – 39 чел. и 8 лош. Дьячка, рассыльщиков, пушкарей и затинщиков должен был прислать с Тулы Иван Замыцкий.
Колтовской и Шерефединов явились к Потетинским воротам 10 апреля и принялись за дозор засеки. На первых порах ничего не вышло так, как предполагалось по наказу. 23 апреля в Разряде было получено от них следующее неутешительное донесение: «И у той, г., у Кортосеневской засеки у Потетинских ворот головы Ивана Рожеева нет, и прикащика Григория Давыдова нет, и сторожей поместных, и закащиков нет. А сказали тутошние люди, што у той засеки был один помесной сторож Мелешка Руднев, и тот сторож застрелен из пищали и от той раны лежит, а застрелил де ево ненарочным делом Григорьев человек Хрущова. А скозали тутошние люди, голова де у нас у той засеки был Иван Страхов, а Иван де Рожеев голова и прикащик Григорей Давыдов у той засеки не бывал, а сказали нам, што Иван Рожеев голова и прикащик Григорей Давыдов у Корницкой засеки». Колтовской и Шерефединов вызывали их от Корницкой засеки к себе, но по 19 апреля те не бывали. Не присылал к ним с Тулы Замыцкий и дьячка, затинщиков и пушкарей, – «а писать у нас, – жаловался Колтовской, – некому, и на рассылку послать неково». Из назначенных к ним 10 чел. детей боярских Замыцкий прислал только пятерых, «а пяти де человек в сыску нет». Колтовской предпринял дозор, взяв для письма попа из вотчины Веневского монастыря и «тутошных людей и приписных сторожей – крестьян, которые живут под г. заповедным лесом». С Крапивны Толбузин послал на засеку даточных 40 чел., уведомляя, что больше прислать не может, но до 19 апреля они еще не явились, а с Алексина Заболотский даточных не прислал совсем – «и о том ничево не писал». По 19 апреля, день составления отписки, засечные работы не были еще начаты. Колтовской и Шерефединов были в затруднении, как им справиться с предстоящей задачей: «И как, г., к нам те даточные люди будут, и мы, х. т., теми малыми людьми не ведаем, которое дело почать делать – ворота ли крепить или лесной завал валить…»[557]
2 мая в Разряде было получено от Колтовского и Шерефединова второе донесение, в котором они сообщали о первых предпринятых ими шагах. Состояние этого засечного звена представлялось в следующем виде. «С рускою и с полевую сторону на тои, г., засеке есть речки малые и топкие места, и по тем местам проехать на лошеди мочна, а озер, г., по той засеке нет, и пракосов, и прапашей через большой лес через засеку нет, а которые есть поляны сенокосные за чертой кошены, и те поляны от засеки не близка, и по той, г., по всей засеке лясному завалу быть мочна. А на большой, г., на Веневской дороге в Потетинских воротах от черты с версту речка Веркуша, а за той речкой были надолобы отводные в чатыре ряды по обе стороны, а на надолобах были на дороге апускныя надолобы, а через речку был через Веркушу мост, и от тех надолоб з десетину, на горе, к большим к Потетинским воротам были ворота апускныя межю столбов, а башни не была… От первых Борот десетины с чатыре другия ворота были большие створчетыя, а делом были, как бывают решетки на больших улицах…» Те и другие ворота и мост были защищены надолобами в один и в два ряда. Раньше около ворот была «засека большая, – на обе стороны дороги лясной завал, и от тех ворот середи большова лесу были надолобы опускныя через большую дорогу, и подле их с русской стороны через вершину был мост на режах сажен с 40. А последние ворота были с рускою сторону на засечной черте апускныя, а от ворот были надолобы отводные по обе стороны». На русской стороне от этих ворот были два моста, один в 40, другой в 20 сажен. Башен в Потетинских воротах не было. В заповедном лесу оказались стежки большие и малые, про которые «тутошние сторонние люди» сказали, что они проложены от татарского прихода. Даточных по 29 апреля с Крапивны у Потетинских ворот объявилось 45 чел. и 18 «меринов», да из Алексина 78 чел. и 20 лош., с которыми Колтовской и Шерефединов и приступили к засечным работам, начав сечь лесной завал и на башню лес возить. В заключение Колтовской и Шерефединов жаловались, что им засечным делом «поспешить некем». На отписке положена помета: «146-го мая в 2-й день. Государь, сей отписи слушев, указал засека крепити по указу, а о засечном деле писать к государю, к бояром князю Ивану Борисовичу Черкасскому с товарищи»[558].
Не успел наладиться ход работ, как у Колтовского разладились отношения со служилыми людьми, владельцами присланных к нему деловцов. Уже 14 мая, по докладу государю челобитья служилых людей, над ним было наряжено следствие. Туляне и алексинцы били челом на то, что Колтовской их крестьян «велит бить без вины для своей корысти и емлет на них поминков с человека по гривне и по пяти алтыни болши». «А которые, государь, наши ж крестьянишки, – жаловались служилые люди, – приходят на перемену, а тот Михайло Колтовской тех наших крестьянишек имян записать не велит, и которые работают, и тех от себя не спустит, покаместа с них поминков не возмет, и от той, государь, ево налоги крестьянишка наши из-за нас бредут розно». На челобитье положена помета: «146-го мая в 14 день. Послать сыскать дворянина добра, а на Туле сыскать пушкарей, которые были у дела»[559].
Между тем дела на засеке шли как будто своим чередом, и от Колтовского 17 мая были доставлены на Москву дозор засеки и отчет об исполненных работах. В этом отчете Колтовской не только изображал результаты своей деятельности, но излагал соображения и относительно будущего. Того же 17 мая Колтовской и Шерефединов сообщили о ходе дел на Кортосеневской засеке и на Тулу. В описании засеки они указывали что «в засечном заповед[ном] лесу есть малые речки и топкие места, а переехать по тем местам мочна». По 17 мая с Крапивны к ним было послано 177 чел. деловцов, а на смотру объявилось 133 чел. да 27 лош., – вместо 227 чел. и 45 лош., назначенных по наказу на Кортосеневскую засеку. Из Алексина Аф. Заболотский прислал по 9 мая 232 чел. По 14 мая Колтовской засек с этими деловцами, начав от Потетинскпх ворот, 10 верст завалу: 6 верст к каширской Оленковской засеке и 4 версты к тульской Щегловской засеке[560]. Лесной завал секли подле старой засеки с полевой стороны в ширину на 25 сажен больших. «Да на болшой на Веневской дороге межю леснова завалу зделана башня трех сажен болшпх с тремя мосты и с верхним боем и с облами, покрыта тесом дубовым, а в ней двои ворота створчатые, притворы дубовые, а с обе стороны мост дубовой, на сторону сажен по пяти». От башни поставлен отводный острог стоячий на сваях. В половине мая было еще не досечено «на обе стороны верст с 7», но Колтовской обещался свою долю засеки, если не помешает ненастье, «отделать с сево числа недели с три». Росписи подымовным людям он сообщить не мог потому, что послать писать было некого, так как дьячка с Тулы Замыцкий к нему так и не прислал, хотя Колтовской и писал ему о дьячке «многажды». Вместо обещанных 10 чел. детей боярских к нему было прислано тоже только 5. «И в том, – кончал Колтовской отписку, – государева засечноя дела дляетца, послать и написать некому». На Туле положили такую довольно неожиданную резолюцию. «Писать, чтоб острог делал со все четыре стороны. И ко всем засечным воеводам потому ж писать, чтоб делали остроги со всех четырех сторон, смотря по месту. А детей боярских прибавить пять человек». Относительно недосылки с Тулы распорядились: «Отписать на Крапивну и в Олексин тотчас, чтоб достальных людей выслали тотчас. И о том отписать, в котором числе вышлют»[561].
В отписке, полученной на Туле с Кортосеневской засеки около 20 мая, Колтовской рассказывает о ходе работ и оправдывается во возводимых на него тулянами и алексинцами обвинениях. Для убедительности он прилагает к своей отписке даже грамоту к нему алексинского воеводы Аф. Заболотского со сведениями о таком сборе в Алексине деловцов, предназначавшихся на порученное ему звено. Деловцы подходили понемногу. Так, только около 20 мая подошли деловцы с каширской Соломенской волости, вновь отряженные на засеку. К 20-м числам мая был кончен завал от Потетинских ворот до замка каширской Оленковской засеки, а в другую сторону, к тульской Щегловской засеке, все еще не было досечено версты 4. В Потетинских воротах была поставлена башня, защищенная с одной стороны острогом. «А по другую, господа, – писал Колтовской, – отводнова острогу ставить и рву копать перед башнею немочна, отнела вода, – и иные, господа, крепасти учинить перед башнею, ставить надолобы отводные и поперек дорогу апускныя. А на то дела на все лес готов, а делать немочна за ненастьем. А в трех, господа, местех на речках лес был редок, и в тех местех засека некрепка. А те места сажен по сту и болши. И о тех худых местех вы, господа, как укажете, рвы ль копать или надолобы ставить. А острогу по тем местам ставить немочна, потому что лес вазить к тем местам нельзя, а дорогу прочищать не смеем».
С деловцами алексинцев Михневых у Колтовского вышло недоразумение. Деловцы эти были отправлены, минуя Алексин, прямо на Кортосеневскую засеку, но к Колтовскому, по его уверению, не явились совсем. «А тот, господа, Артемей (один из Михневых, не приславший деловцов), с своим племянем и з друзьями бьют челом вам, государевым бояром, на меня ложна, – жаловался Колтовской на интригу со стороны Михневых, – и присылают своих людей в станы к посошным людем многих, наговаривают и вином поят, а иным уграживают, чтобы с хих (так!) крестьяны дали адни речи. И их, господа, крестьяне иные, на них смотря, многие приставов не слушают, а меня лают и з дела сходят без отпуску. И в том, господа, их ослушенстве государева засечноя дела дляетца»[562].
Не решаясь взять вопрос о смещении Колтовского на себя, кн. Черкасский обратился за указаниями в Москву. В отписке Черкасского, полученной в Разряде 18 мая, содержится подробный пересказ поданной ему жалобы тулян и алексинцев, обвинявших Колтовского в вымогательстве с их крестьян. Черкасский спрашивал: «будет, г., по сыску перед тобою, г., Михайлова вина обявитца, что он збирал себе с сошных людей поборы, или вперед и иных засечных воевод и голов перед тобою государем вина обявитца в поборех и в посулех, и о том нам, х. т., вели свой г. указ учинить, за их вины какое им наказанье чинить». По докладе государю на отписке Черкасского положена следующая суровая резолюция. «16 мая в 18 день. Государь, сей отписки слушев, указал: будет в сыску скажет, что он, Михайло, посулы имал, их для бездельной корысти бил и вечил, и Михайло тово взять, а на ево место послать… ево с теми людьми поставя… учнет говорить, что он у их посулы и поминки имал, и Михайла пытати»[563].
25 мая была послана с Москвы грамота на имя Черкасского, в которой содержалась инструкция, как вести дело. Колтовского велено было отстранить от заведывания засекой, отобрав у него наказ, и поручить засеку другому воеводе. «А Михайла Колтовскова велели от засеки взять на Тулу и велели перед собою челобитчиком с Михайлом Колтовским дать очную ставку и челобитчиков на очной ставке велели допрашивать имянно, с ково имянем Михайло и от чево что посулу взял, и хто на нево те посульные деньги збирал, и хто к нему относил, и сам ли Михайло те посульные деньги принимал, или человек Михайлов или иной хто те посульные деньги на Михайла с них имал, и тех всех людей потому ж велели роспросить подлинно, и очную ставку тем людем с Михаилом Колтовским велели дать, и про посулы и про всякие Михайловы неправды велели сыскать всякими сыски накрепко, по роспросу и по сыску в том деле доведетца до пытки, и вы б тех людей велели попытати (зачеркнуто: и будет в тех посулех какие люди с пытки учнут говорить на Михаила Колтовскова впрямь, а Михайло будет Колтовской учнет запиратца, и вы б, бояре наши и воеводы, князь Иван Борисович с товарыщи, Михаила Колтовскова велели потому ж попытати), чтоб ево воровства доискатца, да о том о всем к нам отписать (зачеркнуто: а Михайла Колтовсково велели дати приставу до нашего указу). А будет и на иных на засечных воевод и на голов сошные люди в посулех и в поборех учнут бить челом, и вы б, бояре наши и воеводы, князь Иван Борисович с товарыщи, потому ж велели их от засек взяти на Тулу, а на их место к засекам послать ково пригож, а про посулы и про поборы велели сыскивать против сего вашего указу, да о том к нам писали»[564].
Так была расширена и закреплена компетенция тульского штаба. Правами этими Черкасскому не раз пришлось воспользоваться. Получив полномочия, Черкасский принял нужные меры. Посланный для следствия над Колтовским кн. Федор Самойлович Бельский довольно скоро вывел его на чистую воду.
27 мая кн. Бельский предъявил М. Колтовскому следующие обвинения. «В нынешнем в 146-м году мая в 14 де били челом государю (п. т.) дворяне московские и дворяне и дети боярские туленя и олексинцы, которые испомещены, а в челобитной их написано: По государеву указу велено крестьяном их быть у Кортосеневской засеки у Потетинских ворот с тобою, с Михайлом, делать Кортосеневскую засеку. И ты де, Михайло, крестьян их бьешь без вины для своей корысти, емлешь с них поминки с человека по гривне и по пяти алтын и болши; а которые крестьяне их приходят на перемену своей братье, и ты, Михайло, записывать их не велишь, а которые работали, и ты их отпускать не велишь, покаместа поминки возьмешь. И от твоей Михайловы налоги крестьяне их бредут розно».
Колтовской от принятия поминков отперся наотрез. «Крестьян я их, – показывал он, – не бивал и не мучивал без вины для своей корысти и поминков с них по гривне и по пяти алтын и болши не имывал. А которые крестьяне придут на перемену своей братье, и я их не записывал потому, что у меня подьячего нет, и они переменялись собою; а которые придут на перемену, и я тех, как придут на перемену, отпущал тотчас, а поборов с них никаких не имывал и зборщиков у меня никово не бывало. А бил я за вину Васильева крестьянина Дьякова Онтипка Устинова да Степанова крестьянина Арсеньева Томилку Яковлева за то, что они почели вином торговать, и я у них вино велел вынять и за то велел бить батоги. И Васильев крестьянин Дьякова збежал, и в ево место Василей прислал деловца окольничего Львова крестьянина Ивановича Долматова-Карпова, и тот крестьянин неделю отжил, збежал же. А иных мужиков бил за ослушанье и за воровство, а записки у меня тому нет, потому что подьячего не было».
В ответ на запирательство Колтовского кн. Бельский поставил ему следующий вопрос. «Сказываешь ты, что с посошных людей посулов и поборов не бирал, а бояром, кн. И. Б. Черкасскому с товарыщи, тулской пушкарь Ивашко Котелин, который был с тобою у засеки, в роспросе сказал, что ты с посошных людей посулы имали поборы збирал, и у зборщиков денги ты, Михайло, сам имал, а иные денги велел ты ему, Ивашку, приимать. А ныне запираешься! И ты скажи вправду, вину свою к государю принеси, что с ково поминков имал, и хто збирал, и которого числа сколко собрал».
Но Колтовской не поддавался. «Был со мною, – показывал он, – у засеки пушкарь Ивашко Котелник, а не Котелин, а прислан был на поделю, и я ево держал у себя две недели, потому что перемена ему не бывала. И он стал мне говорить: за што меня не отпустишь, держишь другую неделю? И я ево за то зашиб. А посулов не имывал, и зборщиков у меня не бывало, а я ему, Ивашку, денег збирать не веливал, и никаких денег ко мне не принашивал. А то он меня поклепал по наученью недругов моих, Ортемья Михнова, Василья Дьякова, Степана Ортемьева с товарыщи. А тот де пушкарь – бражник, двор свой пропил и с Тулы бегал, то ведомо ево товарищем. А Ортемей Михнев – недруг мне, потому что писал ко мне с указом, чтоб я взял у него дву человек деловцов, а трех человек ждал, и я человеку ево отказал, что мимо мне государева указа делать не уметь. Да писал ко мне из Олексина воевода Офонасей Заболотцкой, что Ортемьевы крестьяне Михнова в Олексине у записки не объявливались, и тое я отписку послал к боярину и воеводам ко князю И. Б. Черкасскому с товарыщи».
Засечный голова, находившийся на засеке с М. Колтовским, Гаврила[565] Шерефединов показал следующее. «М. Колтовской, будучи у государева дела у засеки, сошных людей не бивал и не мучивал для своей корысти, а бивал тех, которые ослушники, и за воровство, а поминков с них с человека по гривне и по пяти алтын и болши не имывал. А которые крестьяне приходили на перемену своей братье, и он, Михайло, тех крестьян не записывал, потому что с Михаилом дьячка не было; а которые отработаютца, и Михайло тех отпускал тотчас и поминков с них не имывал».
Тулянин Василий Дьяков, который был тоже на засеке с М. Колтовским и которого М. Колтовской подозревал в недоброжелательстве к себе, отозвался полным незнанием на все поставленные ему о деятельности Колтовского вопросы.
29 мая кн. Бельский послал сыскивать лиц, обвиняемых челобитчиками в сборе денег на Колтовского, но из них нашли только засечного голову Ивана Рожеева да сына боярского Степана Быкова. Показания обоих были, конечно, благоприятны для Колтовского. «Михайла Колтовской, – показывал Рожеев, – посошных людей не бивал и не мучивал для своей корысти и посулов не имывал. А как приехали к Михаилу сперва посошные люди, и они проходили к Михайлу с почестью с хлебом и с рыбою, а иные приходили, на них смотря, собрав денег по алтыну или по грошу, приносили для своей почести, а не в посулы, – принесли два человека, собрав. А тово не ведаю, сколких человек и по чему собрали с человека, и хто их именем принес, – и у тех двух принес я, Иван, и отдал в тот час Михаилу Колтовскому. А принесли они без побой, своею охотою, в доброту». Рожееву дословно вторил в своих показаниях и Ст. Быков.
В тот же день, 29 мая, Бельский «по обыскным речам» снова допрашивал Колтовского. На этот раз Колтовской сдался. Воевода показал: «Посошных людей не бивал и не мучивал и посулов с них не имовал, а в том перед государем виноват хто принесет в корму место или с кем пришлет человек з десятка и болши – алтын пять или десять, – имал з бедности; поместьишка все пусты, а в летошнем году был на государеве службе на Туле. И хто что приносил и с кем присылал, и я того не упомню, сколко принес»[566].
В своих отписках, полученных на Туле 31 мая, Бельский сообщал, что он допрашивал М. Колтовского, Р. Шерефединова и детей боярских, «розводя порознь, и посошными людьми сыскивал», и по сыску и по роспросным речам Михаила Колтовского да засечного голову Ивана Рожеева да тулянина сына боярского Степана Быкова отдал за пристава до государева указа. Государева наказа, указных грамот и именной росписи посошным людям М. Колтовской Бельскому не отдал, – «отказал: как де будет г. указ, и меня возьмут от засеки, и я де тогды и отдам». Ведение работ на засеке Бельский поручил Гавриле Шерефединову[567]. Бельский доносил, что на очной ставке тульского пушкаря И. Котельника с М. Колтовским последний повинился и «вину свою ко государю принес». «И тот Ивашка, – кончал отписку Бельский, – отпущон да с ним же Ивашком послано отписка, что велено сослать на Коширу, и на Коширу ездоков нет, сослать на Коширу не с кем»[568].
В начале июня Колтовской опять на Кортосеневской засеке у засечного дела. В июньской отписке он жалуется, что у него нет людей: «А дьячка к нам не прислано, и затем г. засечное дело дляетца, – послать, господа, на вести и в уезд для дымовых людей и к иным г. засечным делам неново же». С Тулы ему дали указания: «острог поставить дубовой, а перед острогом выкопать ров и изо рву приметывать землю к острогу до нижних острожных боев, а выше боев земле не прометывать» – предостерегали, очевидно, не особенно веруя в здравый смысл М. Колтовского[569].
9 июня на Туле была получена отписка Колтовского, в которой он сообщал о постановке на его участке надолоб: «Почета делать надолобы по обе стороны дороги в две ряд, а на тех надолобах будут надолобы опускные через дорогу в дву местех, а того места будет версты на три, а без тех, господа, надолоб быть немочна, потому что ездят всякие люди около дороги сторонами, лесом объезжают грязь, а и преж сево в тех местех надолобы были, и те надолобы прежние погнили и повалялись»[570]. Работам мешало ненастье. «И в том месте, – писал воевода, – у речки Веркуши пришел дол, места топка, рву копать и острогу ставить немочна, отнела ненастья… а засечная, господа, дела продлялась за ненастьем, места низка, отнела грязь, а будет ведреная погода, и то засечная дела отделается вскоре». Колтовской опять жаловался на малочисленность у него детей боярских и на отсутствие дьячка[571]. В конце июня он был занят сбором подымовного ополчения с Тульского уезда на засеку[572]. 27 июня на Туле была получена от Колтовского отписка о том, что работы на его звене приближаются к концу, и с Тулы распорядились отпустить деловцов, как только он «отделается»[573]. Колтовской довел на Кортосеневской засеке дело до завершения. Мы встречаем его на засеке еще в конце июля. Так, 29 июня на Туле было получено его донесение о том, что засечные дела он закончил и посошных людей распустил[574].
Сменен Колтовской был только 3 августа, когда на засеку вместо него был прислан кн. Иван Андреевич Гагарин. Колтовского Гагарин 4 августа отправил «для подлинного сыска» на Тулу, но не знал, что ему делать с товарищем Колтовского Гаврилой Шерефединовым. Засечного головы И. Рожеева Гагарин на засеке не нашел, так как, по словам Колтовского, Рожеев сбежал с засеки еще 29 июля. Приказчика и поместных сторожей и детей боярских у засеки тоже не оказалось. На Туле решили: «Отписать, чтоб Гавриил Шерефединов был со князем Иваном Гагариным, будет до нево по обыском не дошло, а Рожеева, сыскав, дать держать приставу»[575].
В чем выразилась на засеке деятельность Гагарина, не видно. В сентябре 147 г. он повторял жалобы Колтовского на разбег детей боярских и на отсутствие на звене дьячка. «И по вашему боярскому указу, – кончал Гагарин отписку, – присылают ко мне драгунов, переменялся понедельна, и смотрить их некому, сам грамоте не умею, а подьячево у меня нет, и о том мне как укажете»[576].
Положение оборонительных укреплений Кортосеневской засеки представляется в следующем виде. «Подле старой засеки» с полевой стороны, отступя от нее (так как на ней самой «лес мал и тонок»), сделан был лесной завал 40 сажен шириной, «а длина лесному завалу от замка тульской Щегловской засеки до замка коширской Оленковской засеки». На большой дороге (в Потетинских воротах) поставлена дубовая башня 3 сажен больших, покрытая тесом дубовым и снабженная двумя мостами и двумя дубовыми створчатыми воротами. Башня, как обычно, защищена острогом, валом и рвом, через который перекинуты дубовые мосты, «и тот ров полон воды, больше того копать немочно». Кроме того, с полевой стороны башня защищена двумя рядами надолоб. Через речку Воркушу намощен мост 5 сажен. С русской стороны башня тоже окружена четырехугольным острогом с дубовыми створчатыми воротами в нем против башни и с надолобами, «а через вершину мощен мост 7 сажен», и около него устроен лесной завал в ширину на 10 сажен. Всего лесной завал был устроен на 11 верстах. Об окончании работ было доложено государю, и на донесении Колтовского в Разряд была сделана помета: «Государю то ведомо, а ждати отписки и чертежу с Тулы от бояр и воевод, каково дело, и по указу ли сделано, и то ему отписать»[577].
Девятое засечное звено, тульская Щегловская засека, было поручено князю Василию Михайловичу Болховскому[578] и голове Ив. Страхову. Болховской явился на то место, «где бывали Щегловские ворота», 7 апреля и, согласно наказу, принялся за досмотр прежних укреплений[579]. Укрепления эти почти исчезли: «И где был острог и надолобы по старому чертежу по полому месту, – писал Болховской, – и по заповедному от речки Тулицы до речки Олешни, старово острогу, и башен, и надолоб в иных местех и признак нет, окромея, г., рву и валу, а поделки, г., у той засеки никакие нигде нет, а делать острог, и надолобы, и ров, и башни от речки Тулицы до речки Олешни и по заповедному все вновь». Черным большим лесом защищены были только места от речки Олешни до Колодезной и от Колодезной до Бабья пролома. Полых мест около Колодезной и Бабья пролома в первый дозор Болховской не досматривал: «В отъезд до них верст с 30».
Предпринимая дозор, Болховской должен был отвлечь засечного голову Ивана Страхова от его прежних обязанностей. Страхов послал Черкасскому донесение, в котором писал, что ему велено было быть на государеве службе, и «как будут у ворот воеводы с ратными людьми, и ему велено оберегать государев заповедной лес ото всяких порух и к воеводам приезжать и наказ им козать, штобы они в государевам в заповедном лесу не учиняли никаких порух и на государевых на заповедных полянах не становились». Между тем в наказе у присланного на Щегловскую засеку кн. Болховского написано, что засечный голова и засечные сторожи должны быть с воеводой у «засечной поделки». Ему пришлось быть с воеводой «безотступно», а для охраны заповедного леса на Щегловской засеке осталось всего 3 засечных сторожа, «а уберечь тем сторожам Щегловской засеки ото многих ратных людей не мочна…» Страхов указывал, что в наказе ему велено промышлять на засеках над крымскими людьми вместе с засечными воеводами, – Пушкарский приказ распорядился даже, чтобы он ведал Щегловскую и Кортосеневскую засеки «безотступна» и сносился сам с Черкасским с товарищи, – между тем тот же Пушкарский приказ 6 мая командировал его к Потетинским воротам в распоряжение М. Колтовского. «А тово мне в государевой грамоте не написона, – жаловался Страхов, – кому приказать оберегать Щегловскоя засека ото всяких порух. А тово они в отписке не написали, што мне велено быть у дву звен у Щегловской и у Кортосеневской засек… А от Щегловских ворот до Потетинских ворот верст з дватцать и больши, и оберегать мне дву звен немочна и не с ким…» К тому же М. Колтовской, к которому уже явился засечный голова И. Рожеев и приказчик Г. Давыдов со сторожами от Корницкой засеки, его к себе и не требовал. Страхова Черкасский оставил с Болховским на Щегловской засеке[580].
Приступив к засечным работам, Болховской принялся слать кн. Черкасскому обычные жалобы. С Тулы следовало взять на Щегловскую засеку 303 чел. и 61 лош., с Крапивны – 38 чел. и 8 лош., с Дедилова – 115 чел. и 21 лош.[581] Между тем по 9 апреля Замыцкий прислал к нему с Тулы тулян посадских людей 45 чел. с топорами и лопатами да 15 чел. с лошадьми и телегами. Дедиловский воевода Офросимов писал в Разряд, что в Дедилове на посаде нет ни одного посадского человека, а с уезда ему удалось собрать с 6 четей с получетвериком 30 чел. и 6 лош., которых он и выслал к Болховскому 11 апреля. В Разряде недобором не были особенно поражены, – на отписке Офросимова была положена помета: «Отписать: что собрал, то добро»[582]. Болховского утешали тем, что писали с опалой о скорейшей высылке деловцов на Тулу, Дедилов и Крапивну, но напоминали и ему самому о скорейшем укреплении Щегловской засеки[583].
К 23 апреля Болховской добрался до дер. Колодезной и до Бабьего пролома и к 4 мая прислал на Тулу отчет о своем дозоре. Сделав дозор засеке от Бабьего пролома до замка Аннина праворотья, он нашел, что около Колодезной можно восстановить старые укрепления, поставив ворота и острог, «что не пройтить воинским людем», но на Бабьем проломе, «где исстори был острог косой и надолобы и лесной завал, и на том месте укреплять немочно потому, что на том Бабьем проломе заповедной лес выгорел в длину подле речки Малой Апоки верст з десять, а поперек горела да другой речки Большой Апоки верст с шесть с польской и с руской стороны». На вопрос Болховского, как давно был пожар, окрестные крестьяне сказали: «сперва де горела на том на Бабьем проломе тому де лет с 40, а в другой де горела на том же Бабьем проломе при засечном голове при Михаиле Кислемском тому де лет з 20». А только, г., заключал Болховской отписку, лесу сошлось с польской стороны подле речки Большой Апоки немного больше перестрелу». Воевода жаловался, что ему дано мало детей боярских и деловцов сравнительно с другими засечными воеводами, и на трудность работ на его звене: «Привозят бревно двемя лошадьми в третей день, потому что лес о[т] далел и за грезьми… Такими малыми людьми не зделоть Щегловские засеки и в два года»[584].
Сначала Болховской занялся было укреплением Щегловских ворот, но Черкасский отправил его прямо на Бабий пролом. 7 мая в Разряде было получено донесение Болховского, в котором он сообщал о законченном им дозоре Щегловской засеки и о том, что он по 1 мая срубил 35 венцов караульной башни, сделал к ней мост и приготовил 15 венцов для другой караульной башни в Щегловских воротах, «сплотил» острогу 620 бревен и навозил лесу на продолжение его. Болховской выражал недовольство, что на Бабий пролом его послали «от дела», – «а Бабей, г., пролом, – писал воевода, – от Тулы, от Щегловских ворот в объезд верст с 30». К 15 мая он сделал острог на Бабьем проломе на 220 саженях и засек лесной завал от острога к Кортосеневской засеке. Острог с польской стороны был защищен тремя топкими ржавцами, надолобами и лесным завалом. 13 мая начали сечь завал от речки Апоки к Колодезной на 5 верстах, и собирались у Колодезной ставить острог на 167 саженях. В разгар работ деловцы начали разбегаться. «Посадцкия люди, – писал Болховской, – наймают в свое места на роботу наемщиков, и те их наемщики, не дожидаяся перемены, з засечного дела бегают, и затем засечному делу чинитца мешкота не малоя». Воевода жаловался опять и на недостаток у него детей боярских: «Детей боярских мало, для засечного дела в россылку послать некого». 16 мая тульские посадские люди сбежали от завала «все до одного человека, да и иные многие розбежались»[585]. С укреплением Колодезной у Болховского вышло затруднение. Воевода послал сошных людей за острожным лесом, «и они ко мне привезли, доносил он Черкасскому, на Колодезное на острог асинового лесу, а про дубовай лес и про березовай сказали, что они дубового лесу и березового не нашли». Болховской спрашивал: «да на Колодезном же ставить ворота створные и на воротех башня ставить ли или, затворяй, так их покинуть? И о том, государи, осиновам лесу и о башне как укажете». На Туле решили: «Отписать: велеть зделать острог да перед острогом надолобы опускные, а ворота зделать на остроге и выкопать ров, а у ворот засовы поделать крепкие. А лесу будет лутче тово не добыть, делать и в том, каков есть»[586]. Тульские посад и уезд и уезды Дедиловский и Соловский должны были доставить на покрытие засечных сооружений 531 луб да гвоздей прибойных 150 и тесовых, «чем прибивать лубья», 300. Лубья брали с чети по 10 лубьев. Так как лубья долго не доставлялись населением на засеку, Болховской распорядился доправить их[587].
26 мая от Болховского была получена на Туле обстоятельная отписка, изображавшая общий ход работ на Щегловской засеке. В постановке острога Болховской проявил некоторую самостоятельность. Острог он ставил не на том месте, которое указано было в его росписи, «потаму что на том месте к острогу лесного завалу привести было немочна, что много переполянья, и острог было ставить во многих местех». Болховской обыскал с головой Страховым и с засечными сторожами на Бабьем проломе полого места от речки Апоки по ржавцу вверх к Аннину праворотью 220 сажен и стал ставить косой острог на этом месте. С польской стороны острог был защищен ржавцом и лесным завалом, протянувшимся от Бабья пролома через замок Аннина праворотья к замку Кортосеневской засеки на 5 верстах. «А к старому прежнему завалу, – писал Болховской, – прибавливаю чорного болшого лесу с полской стороны сажон по 10, а инде и по 15, смотря по крепостям». Ему оставалось еще сечь завал от р. Апоки до Бабья пролома на 4 верстах, да на 5 верстах завал от р. Бежки до р. Олешенки, «а от р. Олешенки, что будет доведетца делоть, да Щегловского изрогу, да караульной башни версты з две». В конце мая, как и в начале месяца, Болховской продолжал жаловаться на недостаток у него людей и на разбег деловцов[588].
Полный отчет об итоге работ был представлен Болховским в половине июля. Он поставил две караульных башни, одну в Щегловских воротах, другую на Щегловском изроге. Около второй башни были поставлены «ворота створные, большие, вылазные, перед вороты дубового мосту через ров и с перилы 4 сажени с малою четью, а от ворот острогу ставлено в заповедник 50 сажен, для верхних боев по острогу поделаны кровати». Вдоль острога был выкопан ров на 1900 саженях. Лесной завал сечен на 7 верстах 860 саженях. На Колодезной устроены ворота с опускными надолобами. Остальное пространство было защищено завалом, надолобами и рвом. 16 июля посошные люди были распущены со Щегловской засеки[589].
Укрепления, смыкавшие Тулу с засечными линиями, шедшими на восток и на запад от нее, были устроены под непосредственным наблюдением самого кн. И. Б. Черкасского и двух его помощников – кн. А. М. Львова и В. И. Стрешнева, частью даже на их собственный счет.
Между концом заповедного леса Щегловской засеки близ Тулы, «где хаживал мимо Тулы крымской царь и царевичи и большие воинские люди через Черленую гору, полово было места от лесу до болота, которое болото пришло к реке к Тулице, на 374 саженех». «И мы, х. т., – доносил в Москву Черкасский, – челом ударили тебе, государь, зделали своим наймом вал земляной по городовому, как делают земляной город, да башню земляную. Я, х. т., Ивашка зделал 200 сажен, а я, х. т., Олешка 70 сажен, а я, х. т., Васька, 100 сажен». Воеводы выражали надежду, что «вперед тем местом царю и царевичам и большим воинским людем приходить нельзе». Вместе с отпиской воеводы препровождали и чертеж сделанных ими работ и роспись укреплениям[590]. Кроме того, под надзором Черкасского с товарищи было восстановлено земляное укрепление Завитай, расположенное на юг от Тулы до Малиновых ворот Крапивенской засеки. По Завитаю сделано было 20 башен «больших и середних». «И за земляным Завитаем, – доносил Черкасский в Разряд, – ров выкопан и вычищен, и совсем Завитай отделан, а конец Завитаю от острогу пятьдесят сажен, и в том месте меж земляново валу и острогу вперед надобно поставить надолобы против прежнево двойные, а ныне надолобы не ставлены, потому что лес от тово места далеко, и на те надолобы лес возить по зимнему пути». Башни по Завитаю делали солдаты полка Александра Краферта. Чертеж Завитая был препровожден в Москву[591].
Семен Васильевич Волынский[592] явился на порученное ему и Степану Карпову 11-е звено, на крапивенскую[593] Малиновую засеку, к Малиновым воротам 8 апреля и, согласно приведенному выше в главе III, наказу, потребовал от тульского воеводы Ивана Замыцкого детей боярских, рассыльщиков, пушкарей, затинщиков, дьячка для письма, посошных людей и лошадей. Волынский должен был получить с Тулы 276 чел. и 55 лош. Замыцкий прислал к нему 5 человек пушкарей и подьячего Филиппа Жданова, – «и велел мне, х. т., доносил в Разряд 16 апреля Волынский, – сказать, что у него в сборе детей боярских и посошных людей и лошадей нет». До 13 апреля к Волынскому явились еще засечный голова Ив. Карачаров, да приказчик Воин Радугин, да 4 засечных сторожа, а «служивые люди» не приехали. «И нам, х. т., – писал Волынский, – не токмо чем почать делать засека – и послать неново никуда для твоево г. дела». На эту отписку из Москвы 18 апреля отвечали напоминанием тульскому воеводе выслать детей боярских и людей «против сошного письма», а Волынскому приказали представить дозор засеки по наказу[594]. Воеводы жили у засеки «другую неделю», а Замыцкий не прислал к ним «ни однова засечного человека ни одной лошади» и ничего не отвечал на обращенные к нему грамоты Волынского.
Волынский и Карцов впали в уныние и жаловались в Москву: «Впредь, г., ево (Замыцкого) оплошкою не чаем всем людем по твоему г. указу присланным быть к нам, х. т., и в ево, г., Иванове нероденье твое г. дело замешкалось, – не починивали делать ничево апреля по 16 число». «Мимо» Замыцкого собирать на Туле деловцов они не решались, – «сбирать не уметь», – а от его нераденья боялись «погинуть» в опале. Между тем к другим засечным звеньям, писали воеводы, деловцы высланы. Даточных с Москвы к ним не прислано тоже ни одного человека. В Москве положили резолюцию: «Отписать на Тулу: велеть высылать неоплошно тотчас»[595]. Волынский решился наконец собирать детей боярских и сам. За детьми боярскими, имена которых были написаны у него в наказе, он послал засечных сторожей, велел тех детей боярских «собрать и привесть к себе на Заупскую засеку к Малиновым воротам». Засечный сторож Елистрат Черной 13 апреля, «собрав, привел… тех детей боярских 6 человек, а четырех человек не сыскал». «И у тех, г., детей боярских, – писал Волынский, – лошадей нет, прибрели пеши, и по вестям, г., нам, х. т., тех детей боярских и по беглых посошных людей послать будет неново и не на чем». Из этих 6 детей боярских один сбежал, одного Волынский послал с отпиской к Москве, и у него всего осталось 4 человека, – «и куды доведетца для твоего г. дела послать и к посохе приставить, – неково». С Москвы ответили – впредь относительно детей боярских обращаться на Тулу[596]. Кроме детей боярских, Волынский просил себе в Разряде еще плотников. В Разряде эта его просьба вызвала недоумение. На обороте черновой грамоты к нему было написано: «А что пишешь о плотниках, и у засечново дела плотники николи не живут…» Плотников ему велено было выбрать из сошных людей[597].
С 16 апреля на засеку к Волынскому стали подходить даточные. 16 апреляЗамыцкий прислал с Тулы 76 чел. и 30 лош. 46 человек начали делать засеку, а 30 человек возили лес. Всего с Тулы по 5 мая прислано было 154 чел. и 36 лош., из которых две трети работали падь засекой, а одна треть возила лес. Кроме присылок Замыцкого, на засеку являлись самостоятельно деловцы разных помещиков. Таких деловцов явилось 41 чел. с 1 лош. «А хто с кем в чети списан, и в отписках воеводы Ивана Замытцкова не написано, и потому было нетчиков сыскивать «не уметь». Всего к Малиновым воротам с уезда надо было взять с 46 четей 230 чел. и 46 лош., так что не добрано было 35 чел. и 11 лош., а весь недобор с посада и уезда равнялся 81 чел. и 28 лош.[598]
3 мая к Волынскому подошли даточные с темниковских дворцовых сел. Новоприборные краснослободские даточные жаловались Черкасскому на злоупотребления при наборе. Приказчику Красной слободы путному стряпчему Андрею Суворову велено было прибрать на службу даточных сошных людей «с вытей по окладу» и дать на каждого даточного по 24 руб. жалованья. Даточные говорили, что Суворов выдал им жалованья по 6 руб. с полтиной и предложил купить запасы и самим вести эти запасы до Москвы. Между тем по зимнему пути Суворов их не отпустил, а продержал их «для своей бездельной корысти» до Вербного воскресенья. «И после, г., того, – жаловались даточные, – умысле сошные люди с тем приказным человеком, и приказному человеку подпосулились, дали 120 рублев, чтоб, г., твой г. приказной человек дал нам, х. т., твое г. жалованья против твоей г. грамоты несполна». Они утверждали, что Суворов взял с них посулы великие, – «сказал у себе твой г. иной указ, что де мне велена вам дать г. жалованья по 12 рублев человеку на подъем. И те, г., сошные люди велели нам довать по 13 рублев человеку твоего г. жалованья на подъем. И тот приказной человек Ондрей Суворов, дав нам твоего г. жалованья против твоей г. грамоты несполна, по13 руб. человеку, ис тех, г., денег, ис твоего г. жалованья, против твоего г. указу у нас, х. т., вынел себе во всякого человека по полтора рубли». На полученные деньги даточные собрались в путь. Суворов «выбил» их к Москве «в розкалье». «И мы, х. т., – плакались даточные, – идучи на твою г. службу в розкалья з запасы и с лошедьми, потопили, потому, г., что зимней рушился, а реки всякие розлились, и оттого мы, х. т., розбрелися». Даточные просили додать им задержанное жалованье. В другом своем челобитье деловцы указывали, что из этого недоданного жалованье они должны были купить не только запасы на 8 месяцев, но и снасть (заступы, лопаты и кирки)[599].
Недостаток деловцов Волынский продолжает испытывать и в мае[600]. Кроме неявки даточных на засеку, воевода встретился и с другим злом: 13 мая он открыл среди своей посохи торговлю вином. Торговлю вином среди темниковских даточных выследил их же пятидесятник, принесший Волынскому вино в бочонке «да два сюденка мурамленые с вином же». Пойманный с вином крестьянин показал, что это вино он привез про себя, как был прислан к засечному делу, «а то де у нево вино стояло здесе в засеки у товарищав ево, у больных людей в стану», и пятидесятник поймал его с вином «в те поры, как он хотел вино взять к себе». Волынский «выложил» вино из мурамленых суденков в бочку и, запечатав ее, послал и бочку и суденки к Черкасскому. Виновный в продаже вина мужик на Туле показал, что он купил полведра вина для своих больных товарищей на их деньги. Объяснения его не показались удовлетворительными. На деле положена резолюция: «Отвести тово мужика, где у нево вино вынято, и бить батоги нещадно перед многими людьми и сказать всем: будет вперед у ково вино вымут, и тому быть пытану». Черкасский позволил покупать вино даже больным только с особого разрешения[601].
Для сбора ополчения с прилежащих к засеке сел и деревень Волынский переписи не предпринял, так как вестей не было[602]. 22 мая на Туле от него был получен доклад о ходе работ на порученной ему засеке. Завал лесной до р. Упы Волынский довел 17 мая. «А от лесу до реки Упы берегом нет лесу сажен з 10 и больши в ыном месте, и в том месте я хотел, – писал Волынский, – ров перекопать, а землю метать на одну на рускую сторону, а с полскую сторону чесник побить, или о том как вы укажете, какую крепость учинить». К этому же сроку он срубил башню с мостами, боями и лестницей, – «а обламов и верху нелзя стало взволочь, ненастье запело, взойтить людем нельзя на башню волочить». Поставить острог за ненастьем он тоже не успел, – «а не поставлен за ненастьем же, борозды копать нельзя стало, вода отнела: которая и выкопала борозда, и она полна воды». Черкасский распорядился соорудить между лесом и Упой крепкие тройные надолобы из большого леса, «чтоб в полую воду льдом не сломило»[603].
В отписке, полученной на Туле 13 июня, Волынский жаловался на то, что он не нашел на засеке многого, что значилось в полученной им росписи. В росписи у Волынского было написано, что в Малиновых воротах – мост 6 сажен, а на мосту – четверы ворота с верхними башнями; мост, по росписи, защищен надолобами, а с русской стороны стоит изба караульная. Ничего подобного на месте не оказалось, и Волынскому пришлось все делать заново[604]. В конце июня воевода столкнулся с порубками в порученном ему заповедном лесу, произведенными драгунами Краферта. «Июня в 29 день, – рассказывал Волынский, – изъехал я, господа, в засешном лесу блиско Завитая, многие люди секут засечной лес, и лубья снимают, и деревья большее подсекают. И я, господа, спрашивал их, какие они люди, и почему оне секут в засечном лесу и лубья снимают. И оне сказались солдаты розных рот, а которово полку, тово мне не сказали. А секут де оне лес по приказу полковников на г. (п. т.) дело, велено де им делать Завитай, и полковники де им велели в том лесу лес сечь на лопаты, а лубья снимать на носилки. А с иными, г., людьми изъехал немчина, лубья ж снимают и деревья подсекли. И я, господа, на великую силу выслал их из лесу, а поймать была их некем. И которые, господа, деревья подсечено, а с иных лубья снято, и береста содрано, и мне бы в том не быти в г. (п. т.) опале». Волынский выражал тревогу, что ему наблюдать за лесом не с кем: «посошные люди все ездят по лес, а настанех бывает человека по 2 или по 3, а детей боярских у меня всево пять человек, да один пушкарь…» На Туле определили: «Отписать к полковнику, чтоб тех сыскал и вперед заказал, а государев указ: которых поймают в заповедном лесу, и тех бьют кнутом нещадно». Получив уведомление Волынского, 29 июня, Черкасский на другой же день послал распоряжение Краферту сыскать виновных и их «бить кнутом, а за большие вины вешать»[605].
В июле Волынский продолжал жаловаться на отсутствие людей, а 20 июня от него была получена на Туле отписка, в которой он указывал на совершенную невозможность сладить с деловцами. По 18 июля нетчики дети боярские к нему все еще не бывали, – «а посошные люди, – писал Волынский, – не дождався перемены, бегают и в нетах многие бывают, а пушкарь, господа, у меня один был, и тот збежал…», – так что ему «по нетчиков послать и в засеке никакова г. дела приказать некому». Следом за цитированной отпиской Волынский послал другую, в которой он сообщал следующее. «Июля в 19 день мостили мост посошные люди, и видя, господа, посошные люди, что у них приставов нет, только яз да со мною голова Степан Карцав да сын боярской Офрем Шилов, многие посошные люди от дела перехоронились по лесу и в засечном лесу драли лыка, а поймать было их некому. Одново мужика поймали людишка мои крестьянина Тимофеевой жены Маслова вдовы Овдотьи, Макарка Федорова сына Ишутина, а иные мужики ушли. А которова, господа, поймали мужика, и по г. указу наказанье ему учинить было велеть некому». Волынский отдал Макарка «тому сыну боярскому Офрему Шилову, которой был у него один». «И ныне господа, писал воевода, некому у меня и к смотру кликнуть посошных людей, не токма куды послать для государева дела». С Тулы распорядились: «Детей боярских послать тотчас, а мужика, которой в засеке пойман, прислать с приставом на Тулу»[606]. Волынский отправил Макарка на Тулу, а перед отправлением «бил того мужика батоги нещадно при всех посошных людех, чтоб иным посошным людем было неповадно так делать»[607]. На Туле Макарка был вкинут в тюрьму. Дальнейшая его судьба неизвестна.
Дети боярские, посылаемые к Волынскому, успевали разбегаться даже во время пути на том небольшом расстоянии, которое отделяло Тулу от Малиновых ворот. Так, 17 июля с Тулы наконец отправили к Волынскому 10 человек костромичей и галичан, из которых, однако, двое по пути сбежали[608]. Не прибыл к Волынскому своевременно и наряд. В отписке, полученной в Разряде 27 июля, Волынский жаловался на то, что еще 31 мая к нему на засеку была отправлена пищаль, ядро 3 гривенки, со всем обычными принадлежностями, но временно до окончания засечных работ она была задержана на Туле, да так и застряла там. «А ныне, господа, – писал Волынский, – ведома мне учинилось, по г. указу отпущен де с Москвы крымской гонец, а иттить ему будет в Малиновые ворота, а наряду, господа, в воротех нет, а пушкари московские, которые присланы с тем нарядом, живут на Туле. А ратных и никаких, господа, людей у меня нет, опричь 8 человек детей боярских, костромич да галичан». Но Разряд упредил отписку Волынского: наряд и люди были посланы еще до получения ее[609].
Отчета Волынского об окончании им работ на порученной ему засеке мы не имеем.
Двенадцатое звено Засечной черты, тульская Заупская засека с Орловыми воротами, было поручено кн. Никите Михайловичу Барятинскому[610] и Даниле Шокурову, явившимся на засеку 9 апреля. На засеке они нашли засечного голову Ивана Карачарова и немедленно принялись за дозор. Результаты его были неутешительны. «Старых, г., крепостей, – писал Барятинский в Москву, – на той засеке у Орловых ворот нет никаких, все отгнили, только, г., знак есть, где какие крепости были. А по засеке, г., непробиты многие стежки, и лес сечен, старая сеча и новая; да в той же, г., засеке, едучи с русскую сторону, с большой дороги направо выше речки Плавки пошла дорога скрозь засеку на полевую сторону, а сказывают, г., сторожи, тою дорогою воинские люди прохаживали. А по всей, г., засеке крепких мест, озер и болот, нет, только, г., возле Уны болото, и то, сказывают, в сухмень пересыхает. А г. том, г., месте и через всее засеку по большой дороге воды нет». Барятинский жаловался Разряду на то, что по 16 апреля Замыцкий с Тулы деловцов к нему не прислал, и к работам он приступить не мог[611]. 25 апреля из Разряда был получен ответ. Разряд уведомлял, что Замыцкому о деловцах послано напоминание с опалой, а Барятинского и Шокурова торопил с работой и впредь предлагал обращаться на Тулу к Черкасскому[612].
До конца апреля Барятинский оставался без рабочих рук. 18 и 19 апреля Замыцкий прислал на засеку только 87 чел. с Тульского уезда. С этими деловцами Барятинский и Шокуров начали «под острог место рассчищать середи засеки на большой дороге». «И апреля по 23 день под острог место расчистили, и борозды выкопали, и башню по обломы срубили, и мост верхней намостили». Башню сделали 5 саженей и окружили ее с трех сторон острогом, по 25 сажен с каждой стороны. По одну сторону острога «пришел верх крутой от острогу до Упы реки, и в том верху пачаетца воды, только копать колодизь». Барятинский жаловался, что вести работы и возить лес некем. Явившиеся на засеку сошные люди били ему челом «безпрестани», что работу велено было делать 276 человекам, а их только 87 человек. Барятинский предупреждал Разряд и об одной непредвиденной порухе: «на той же засеки по другую сторону Упы реки бывали ворота Бураковские, и те ворота были засечены, а нынеча тою дорогою пробита стежка, а сказывают окольние люди, что тое стежку пробили козаки, и татарове тою стежкою прохаживали». Из Москвы отвечали по-прежнему: промышлять засечным делом неоплошно и сноситься впредь с Черкасским. Замыцкому о высылке деловцов напомнили через Черкасского[613].
В половине мая Барятинский сообщил Черкасскому, в ответ на его требование, данныя о ходе работ на порученном ему засечном звене. Кончив устройство башни с острогом и рвом на большой дороге, Барятинский начал ставить ворота в остроге с русской стороны. Около башни выкопали колодезь, «а в колодизи воды косая сажень». «А вал, господа, – писал Барятинский на Тулу, – по г. указу выше речки Переделки свалили с засекою Снетцких ворот с Захарьем Шишкиным. А от речки Переделки до острогу вал засечен, а поперек валу прошла речка Плавка, а через тое речку засечена тем же лесным валом. А озер и болот и ржавцов от речки Переделки на острог и никаких крепких мест, опричь завалу леснова, нет. А на другую сторону острогу пашол крутой верх. А вазле верхы сечен лесной вал да Упы реки. А секли вал лесной через Упу реку, перелазили Упу реку в трех местех. А перелещи, ведем вал к старым засечным к Бураковским воротам. А сечем, господа, лесной вал старым валом и новым, где доведетца лес чаще, теми местами и сечем. А ведем лесной вал крива для тово, что многа дабре полых мест, и многая паруха в засеке – высечена лесу, и мы те полые и высеченые места обходим большим лесом, где лес чазща, тут и ведем лесной вал. А за Упою, господа, промеж упских лук прохадим невеликая балота, а на тех балотах был лес, и мы через те балота вели лесной вал, не пропускаютчи для летней прасухи. А написова, господа, у нас е росписи засеки делать на 11 верстах на 703 саженях, а мы по се число валу прасекли верст на 10 и больши, а вперед еще таво больши сечь». Требуя высылки деловцов, Барятинский предупреждал: «А толка чем нетчикам не будет вашева боярскова указу, и последние хотят бежать, ажидают таво, что нат теми нетчикоми учинитца». Воевода писал, что выстроенный им острог стоит почти беззащитен, так как в нем всего 15 человек деловцов, которые его доделывают, и просил указаний, «кем держать острог и вал лесной».
Вместо присылки новых сил Барятинский и Шокуров получили грамоту о приостановке по челобитью тулян дворян и детей боярских сбора на засеки подымовного ополчения до больных вестей. На Туле решили: «Отписать, чтоб делал теми людьми, которые с ним, а отписал бы в колко дней чаять доделать. А нетчиков, учиня наказанье, вышлют к нему тотчас. И детей боярских послать к нему на прибавку трех человек»[614]. 19 мая Барятинский опять жаловался на тугую присылку деловцов и на разбег тех, которые уже был у него на засеке. Разбег начался еще 12 мая, когда сбежали от Орловых ворот тульские посадские люди, 23 человека. 16 мая сбежали еще 9 посадских людей, возивших лес, вместе с лошадьми и трое пеших.
18 мая Барятинский и Шокуров довели укрепления до Кураковских ворот. «А к Семену Валынскому а том послали мы, – сообщали они на Тулу, – чтоб нам с ево валом свой вал свесть вместе»[615]. Разбег деловцов все усиливался. 22 мая побежали все 46 человек деловцов Венева монастыря, между тем как завалу еще оставалось делать верст 5. К 23 мая у Барятинского оставалось только 86 уездных деловцов да 47 посадских с 12 лошадьми. «А многие, господа, – писал Барятинский, – стешки испробиты через засеку против дворянских сел и деревень, и в засеки во многих местех поляны кошены. И те стешки кем, господа, укажете крепить, теми ли селы и деревни крепить, против которых сел и деревень стешки испробиты, или сошными людьми?»[616] Черкасский отвечал на этот запрос общими фразами о раденье и поспешенье, приказывал закрыть «пробитые» стежки и сообщал о том, что им отдано распоряжение об обратной высылке деловцов на засеку[617]. Тем не менее жалобы Барятинского на недостаток деловцов не прекращались[618].
В начале июня у Барятинского произошел дипломатический конфликт с ведавшим Крапивенские засеки И. П. Шереметевым. 11 июня Шереметев потребовал у него отчета о ходе работ на порученной ему засеке и сведений о том, в чем выразился дозор, произведенный кн. А. М. Львовым этому засечному звену: «И с коих мест дозирал и чертил (кн. Львов) и по каторыя места, и я с ним и товарыщ мой Данило Шокуров, – пересказывал Барятинский вопросы Шереметева в своей отписке на Тулу, – ездили, и с коих мест и по каторыя места дозирал и на чертеж чертил, и у Орловских ворот сколько стоял, и мне от князь Олексея Михайловича Львова в том засешном деле какой приказ был ли, а том бы мне о всем к нему отписать тотчас наскора». Барятинский писал Черкасскому, что без его указа он писать к Шереметеву не смеет, потому что кн. Львов велел ему писать о засечном деле только на Тулу к Черкасскому. «И велеть бы, – кончал Барятинский отписку, – прислать к нам государевой бумаги, писать государевых дел не по чем, бумага нет». Помета на его отписке гласила: «Отписать, что росписано ведать к Туле бояром и воеводам, князю Ивану Борисовичю, Малиновые ворота и от Малиновых ворот по Орловы ворота, и ему про засеку писать по Орловы ворота к бояром и воеводам ко князю Ивану Борисовичи) Черкаскому с товарыщи. А про Орловы ворота и от Орловых ворот про засеку писать к боярину и воеводе к Ивану Петровичу Шереметеву»[619]. Вопрос разрешился в сторону подчинения Барятинского Шереметеву. В конце июня мы видим Шереметева уже беспокоящимся по поводу недостатка деловцов у Барятинского. 28 июня на Туле была получена отписка Шереметева, в которой он со слов Барятинского сообщал, что на Заупской засеке осталось всего 83 чел. и 6 лош., а разбежались 193 чел. с 50 лош., между тем как Замыцкий с Тулы деловцов все не высылает[620].
Жалобы на бегство деловцов шли по-прежнему и от самого Барятинского. Так, 15 июля от него была получена на Туле обстоятельная и изобразительная отписка, в которой он рассказывал о ходе работ на порученном ему звене. Воевода жаловался, что Замыцкий пишет ему в отписках: «Как нетчиков сыщю, так к вам и пришлю», а на деле их не посылает. «А приходят, – писал Барятинский, – к нам нетчики человека по два и по три, и те без отписок, а как придут человека два и три, и в то число иные побегут. А после, господа, у нас тех 50 человек, что, делов неделю, да збежали, больше на засеке 45 человек не бывало, а в-ыное время оставаетца человек 30, а иногда 20». «На то смотря, посацкие люди, что Иван с Тулы нетчиков не высылает, июня в 4 день, что было посатцких людей, те все збежали, толко осталось пять человек», доносил воевода. Несмотря на усиленные напоминания, Замыцкий прислал на Заупскую засеку 26 июня всего 19 чел. «да четыре клячи, и те не ходят». «А в отписке своей, – уличал Замыцкаго Барятинский, – пишет, что послал к нам нетчиков 25 чел. с пушкарем». К моменту отправления этой отписки лесной завал был засечен «весь сполна» от речки Переделки до засеки Малиновых ворот, и «сволен вал з засекою Малиновых ворот маия в 28 день». На полом месте на берегу Упы сделан был вал и поставлены надолобы в 2 ряда. «А где, господа, были по засеке полые и высеченые места, и мы те полые и высеченые места обводили тем же лесным валом, где лес чаще и больши». Стежки были засечены и укреплены тоже лесным завалом. «А острог, – писал Барятинский, – совсем отделон, и от острогу х колодезю тайник зделон, и над колодезом в овраге башню срубили с верхними и с нижними бои и с обламы». По приказанию боярина Шереметева ров был увеличен, – в ширину его сделали 3 сажен, а в глубину полтретьи сажени. Ров и вал были окружены рядами надолоб. Самых ворот еще не успели сделать «для тово, что лесу нет, навозить некому», – «а уездныя люди дву станов, Глутенскова и Колоденскова стану, з четверти вывезли лесу по двестя бревен, а толька у нас монастырских девять лошедей да посацких четыре лошеди, а возят всево по бревну на день на лошедь». Барятинский указывал, что посадские люди деловцов нанимают. «А присылают посацкие люди наемщиков, а наймуют на одну неделю и с проходом, и они, половину недели делов, да и розбегутца, а другую половину недели в проход считают. А присылают все пеших, а с лошедьми не ездет». Барятинский в своих отписках Черкасскому, обвинял в медленном движении дела Замыцкого. «А стало государеву засешному делу великоя замотчавия от Ивана Замытцкова, что против г. указу людей к нам всех сполна и с лошедьми не выслол, норовя посацким людем, а каторых посатцких людей и выслол, и те все бегают, надеяся на нево Ивана, что он их по нетом не высылает. И о том я преж сево к вам бояром на нево Ивана писал. И мне совершить против г. указу засешнова дела нечем, лесу навозить некому. А против прежнево – только по дороге крепости делоть и ещо ставить двои ворота да версты с полтары надолоб весть на рускою сторону». За отсутствием деловцов Барятинский распорядился пока возить лубья и тес для покрытия башен[621].
Окончив засечные работы, Барятинский оказался совершенно без воинских сил. Вот что он сообщает об этом в своей отписке, полученной на Туле 22 августа. «И о том, господа, я к вам писал многажды, что острог совсем зделан, а наряду и зелья и людей в острог и к лесному валу к нам не прислана, а по всем засекам наряд и зелья и люди присланы». Барятинский указывал, что в случае нападения крымцев быть в остроге и оберегать вал ему не с кем. На Туле пометили: «Августа в 29 день. На Кропивну к боярину к Ивану Петровичу Шереметеву писано, велено ему послать к Орловым воротам ко князю Миките Борятинскому салдатов и наряду, сколько пригож, чтоб ему быть бесстрашно, а зелей и свинцу пришлют, смотря по людем». На обороте приписка: «Послать зелье и свинец по указу, а о наряде и о людех писать к боярину к Ивану Петровичю Шереметеву, чтоб послал людей, смотря по тамошнему делу, кем бы мочно беречь ныне без вестей»[622].
Людей, находившихся в распоряжении Барятинского, было мало не только для охраны засеки от «больших воинских людей», но даже и от соседних жителей. Так, в сентябре он пишет о том, что в начале августа приказчик кн. Ивана Волконского приезжал с крестьянами на засеку и косил Сухотинския поляны и «перекосил за г. заповедь за черту десетины с полторы и больши». Те же крестьяне «ездет Упою рекою судми и берег в государеве в заповеди в черте отолочили и стежку через заповедные поляны наложили». Один из этих крестьян «поткосил в заповедной стежки у озера Перекопного среди поляны копен на десять». Виновных в этих порухах лиц Барятинский сыскал, «с очей на очи ставил и розпрашивал». Приказчик и староста кн. Волконского сказали, что крестьяне сделали эти порухи в их отсутствие, «а… перекосили запеведы в г. заповедь за черту». Косившие поляны показали: «Чаели де мы, что нам те поляны косить попрежнему потому, что мы те поляны кашивали на князь Иванова отца и на него, князь Ивана». Оказались в черте и другие прокосы. Так, тулянин Леонтий Бегичев подкосил поляны Долгия. Товарищ Барятинского Д. Шокуров ездил дозирать этих порух и привез Барятинскому роспись за поповыми руками, каковую Барятинский переслал на Тулу. На отписке его положена помета: «Послать дворянина добра, а велеть досмотрить и сыскать, и которые люди учинили в засеке какие порухи или стежки наложили или сена за чертою косили, и тем учинить наказанье, бить кнутом нещадно и взять пеня: которые перекосили, и на тех взять по гривне за копну, а которые стежки накладывали, и на тех править заповедь против наказу, как у засечных голов написано, да им же велеть порухи закрепить и ямы покопать»[623].
Захару Григорьевичу Шишкину[624] было поручено 13-е звено, Снецкая (называвшаяся также от речки Уляжки – Уляжской) засека, простиравшаяся от Орловых ворот тульской Заупской засеки вдоль на 20 верст, поперек на 20 сажен до Снецких ворот, – включая их. З. Шишкин явился к Снецким воротам 11 апреля и приступил к дозору с детьми боярскими, засечным сторожем и сторонними людьми. «А голова, – жаловался Шишкин в своей отписке в Разряд, – на той Уляжской засеки у четверых ворот один, Платон Владычкин, и явяся он ко мне, х. т., и от меня от Снецких ворот съехол». Шишкин писал, что от Снецких ворот до тульской Заупской засеки крепостей никаких нет, но зато по всей засеке лес.
«А к Тульской засеке, – продолжал Шишкин, – пришла поляна от речки Мощочки до речки Передели на полторы версты, промеж леснова валу и вотчинной земли боярина Бориса Михайловича Салтыкова».
На эту засеку должны были явиться с Белевских посада и уезда 109 чел. с 22 лош. да с Одоевских посада и уезда 350 чел. с 70 лош. с упряжью и телегами. По 19 апреля к Шишкину явились только 85 деловцов с 15 лош. из Одоева, причем одоевский воевода Ф. Павлов писал ему, что остальных деловцов в Одоеве взять не с кого. Шишкин выражал тревогу, что с этими деловцами ему не справиться с задачей. С помощью присланных деловцов он начал валить завал и ставить башню, доставляя лес на башню, на острог и ворота из поместий и вотчин, расположенных на 2 версты от засеки с русскую сторону и на 4 версты с польскую. С 16 по 19 апреля срубили 10 венцов башни и завалили завал на 1½ верстах.
Шишкин указывал на то, что при царе Федоре эту засеку делали людьми сел и деревень Лихвинского уезда, отстоящих от засеки на 2–4 версты в обе стороны, русскую и польскую, теперь приписанных к Слободецкой засеке, которая находится от них верст за 50. Между этими селами были села Рождества Пречистыя Богородицы Настасова монастыря; келарь этого монастыря принес Шишкину челобитье, в котором власти, ссылаясь на прежнее пожалование, указывали, что даточных и подымовных людей для всякой государевой поделки им велено посылать в Одоев, а не в Лихвин. Между тем с лихвинской Слободецкой засеки к ним приезжал воевода Кармышев, взявший с монастырских вотчин 25 чел. деловцов и объявивший, что «впредь де ему имать з дву человек человека». «Да тех же, г., – продолжали власти в своем челобитье, – монастырских крестьянишек емлют в Лихвин воеводы к городовому и к острожному делу и на вести и на смену казаков с пищальми и с рогатинами человек по 20 и больши, а Слободецкая, г., засека от монастыря верст с 50 за рекою за Упою, и многие малые грязные речки пришли, а Одоев, г., от монастыря только с полверсты, а засека Снецкая версты с четыре и в версте. И лихвинские, г., городовые и засечной воевода, жаловались власти, той твоей г. грамоты не слушеют, крестьянишок бедных ростощили розно». Монастырские крестьяне к тому же сильно пострадали от пожара. Шишкин тоже потребовал с них «з дыму по человеку»[625].
Из Разряда отвечали на отписку Шишкина обычными напоминаниями о раденье и поспешенье и сделали распоряжение относительно скорейшей высылки деловцов иа Снецкую засеку, но, кажется, распределения их между засечными звеньями не изменили[626].
Дальнейшая высылка деловцов тоже шла туго. 24 апреля из Белева были присланы 79 чел. и 16 лош. Да 28 апреля и 4 мая из Одоева 8 чел., так что у Шишкина всего собралось 172 чел. и 32 лош., а в недосылке было 287 чел. и 59 лош.[627]
К половине мая Шишкин сделал завал на 17 верстах, оставив недосеченными только 3 версты, валя завал по тому месту, «где бывал старый завал». «А лес по засеке, – писал Шишкин, – середней, а инде мелок. А где лес мелок и редок, и туто я сек по двадцати по пяти сажен и болши. А захватывал старово лесу, чтобы засека была крепка». Посреди засечной дороги он поставил острожек 50 сажен в окружности, а в острожке башню дубовую с боями, выкопал ров вокруг острога и провел от башни два ряда надолоб. Укрепленные ворота были поставлены и с польской и с русской стороны. К ним Шишкин вел от острога тоже надолобы. «А подле тех ворот, писал воевода, ставлю другой острожек для воды, потому што пришло промеж тех острожков болота, а тута почел колодез делать. А окроме тово, инде воды нет около засеки, озер, и болот, и ржавцов, и всяких топких мест нет, а толка на засеке на речке Мошонке, где бывал завал лесной, и тот завал выжжен вдоль на полверсты, а поперег на сто сажен». Осматривавший засеку кн. И. А. Голицын приказал З. Шишкину вдоль выжженного завала повалить новый завал с русской стороны, оставляя «огорелой завал» с польской стороны. Шишкин полагал, что с этой работой он справится недели в три. Одновременно он приступил и к переписи подымовного ополчения[628]. Черкасский слал со своей стороны Шишкину обычные напоминания о раденье и поспешенье, сообщая, что им приняты меры к скорейшей высылке деловцов на Снецкую засеку, и давал наставления к устройству завала и острога. В виде предостережения Черкасский прибавлял: «слух носится, что иных засек воеводы посулы емлют, и мы, про то сыскав, тем учиним наказанье»[629].
«Слух» этот не был лишен основания и по отношению к самому Шишкину. 10 мая из Одоева ездил дозирать Снецкую засеку кн. Голицын. При его проезде посошные люди, работавшие у З. Шишкина, Ивашко Пронин с товарыщи, сто человек, били челом на Захарьева сына Ивана да на Захарьева человека Ромашка Титова «в продажах и налогах и в посулех». Голицын допросил Ивана Шишкина и Ромашку и послал их расспросные речи на Тулу.
«А не сыскивал я, – прибавлял Голицын, – тех дел и засечных порух потому, что мая в 13 день по государеву указу и по твоей отписке тех засек мне ведать не велено, а велено ту Сняцкую засеку ведать боярину и воеводе Ивану Петровичу Шереметеву».
«Великая налога и продажа» от Ивана Шишкина и Ромашки были следствием того, что челобитчики не пожелали заплатать им по алтыну с человека. «А которые де посошные люди преж сево на засеке делали, – жаловались деловцы, – и они з засеки посошных людей спускали и толстова деревья в вал сечь не велели, а давали де от тово Захарьеву сыну Шишкина и человеку ево Рамашку по алтыну с человека, а збирал те деньги на Захарьева сына Шишкина одоевец сын боярской Яков Гололобов, и они де их з дела от засеки спущали и легость им чинили. А ныне де к ним к посошным людем приставил пристава одоевца сына боярскова Якова Гололобова, и тот де сын боярской заставливает их сечь толстова деревья и покою им не дает ни в день ни в ночь, велит работать безпрестанно». На допросе у Голицына Я. Гололобов показал, что «он посошным людем такие речи про алтыны говорил по веленью Захарьева сына Шишкина Ивана, а преж де сево Захарьев сын Шишкина и человек ево Ромашка с посошных людей по алтыну имал и им лгочивал, а по веленью ль отца своево или собою – тово он не ведает». «А Захарьев сын Иван, – продолжала отписка Голицына, – к государю (п. т.) вину свою принес, а в роспросе сказал: по алтыну он с посошных людей з десети человек взял, а с чьих крестьян и с ково имянем взял, и он тово не упомнить, а отец де ево Захарей про то не ведает, а что де человек отца ево Ромашко Титов с посошных людей имал, и то де скажет человек ево Ромашко». Ромашко заперся: сам он денег с посошных людей не брал, а о том, брали ли Шишкины, Захарий и Иван, не знает, «в том он шлетца на всех посошных людей, которые были на засеке». Ивана Шишкина и Ромашку Голицын дал на статную поруку, но в дело вмешиваться не стал вследствие указа о подчинении Снецкой засеки Шереметеву[630].
Голицын работами на звене Шишкина остался недоволен и отписал Черкасскому: «он Захарей болен и дряхл, з государево засечное дело ево Захарья ныне за болезнью не стало, не токмо в приход воинских людей. А сказал нам, что он, Захарей, болен и дряхл от ран»[631]. Соответствующее уведомление Голицыным было отправлено и в Разряд[632]. Из Разряда отвечали разрешением заменить Шишкина «дворянином добрым» и указывали, чтобы Голицын впредь обращался с запросами на Тулу к Черкасскому[633].
Между тем Шишкин продолжал устраивать свою засеку при помощи подходивших к нему деловцов. 23 мая к нему из Белева подошли 5 чел. с 1 лош. да 3 мая 17 чел. с 4 лош. с вотчин Свинского монастыря. Шишкин жаловался на Тулу, что у него нет головы и сторожей, так как сторожа от него сбежали и стеречь засеку некому. Сбежал от Шишкина и дьячок Пронка Сычев, присланный к нему из Одоева, – тогда некому стало и писать. Не было у Шишкина и бумаги: «дано мне, писал воевода, с Москвы три дести, и та изошла, а здеся бумаги не добудешь». Перепись подымовных людей к засеке Шишкин продолжал. На Туле положили такую резолюцию: «Отписать к нему: то он учинил добро, что засечным делом поспешил, а вперед бы нетчиком велел делать в прибавку вал в шприцу столько ж дней, сколько довелось делать тем, которые не бегали. Бумаги послать десть, а о нетчикех и о сторожах и о дьячке к воеводам писать о высылке с пристрастием»[634].
Шишкин жалуется на недостаток деловцов и в половине июня: 12 июня от него сбежали и деловцы Свинского монастыря. Указывает он по-прежнему и на отсутствие у него голов и сторожей, которым можно было бы поручить охрану засеки. На Туле наконец приняли во внимание эти жалобы, – на отписке Шишкина помечено: «Распросить гонца про засечново голову и сторожей»[635]. Одновременно Шишкин доносил Черкасскому, что Голицын отказал ему в наряде для его засечного звена. Голицын будто бы сказал ему: «Которые засеки мне велена ведать, и я на те засеки наряд послал(?), а к тебе де к Сняцким воротам у меня наряду нет»[636].
Только 15 июля, на основании выше приведенного донесения кн. Голицына Разряду, кн. Черкасский с товарищи распорядился сменить З. Шишкина кн. Петром Романовичем Барятинским, который должен был следовать наказу и указным грамотам, полученным З. Шишкиным. Вместе с тем на случай нападения крымцев это засечное звено было подчинено И. П. Шереметеву, штаб которого находился в Крапивне[637]. Одновременно с приказанием кн. П. Барятинскому сменить Шишкина было послано уведомление об этом и И. П. Шереметеву[638]. Кн. П. Барятинский явился на Снецкую засеку и сменил З. Шишкина 18 июля. О деятельности его на засеке сведений нет.
Четырнадцатое звено, Полошевская засека и Полошевские ворота[639], было поручено Ивану Гавриловичу Потемкину[640]. Ему велено было делать на Полошевской засеке лесной завал по Снецкие ворота на 20 верстах, а в ширину на 20 саженях, и восстановить сгнившие крепости в Полошевских воротах. В помощь Потемкину были назначены 11 чел. детей боярских одоевцев, засечные головы, приказчики и сторожа, для береженья засеки – даточные люди с огненным боем с близлежащих селений, а для делания засек – деловцы с Белевского посада и Белевского уезда 460 чел. и 92 лош.[641] В отписке, полученной в Разряде 12 мая, Потемкин извещал, что он явился на засеку 11 апреля, но что до конца апреля деловцы к нему еще не собрались. С Москвы Потемкину отвечали, чтобы он впредь обращался на Тулу к Черкасскому, и сообщали, что Степану Вельяминову в Белев послано напоминание о скорейшей высылке деловцов. По обычаю приказная грамота рекомендовала Потемкину раденье и поспешенье и т. д.[642]
Обстоятельную картину хода дела на своей засеке Потемкин представил в отписке на Тулу, полученной там 19 мая. Белевские деловцы стали подходить к Полошевским воротам с 22 апреля. Всех их набралось 315 чел. да 63 лошади, а не дослано было 145 чел. и 29 лош. Детей боярских из Одоева О. Павлов прислал к нему вместо 10 – 9 чел., «а дьячка прислал ко мне, жаловался Потемкин, апреля в 19 день, и тот писать не умеет, а россылщиков и пушкарей прислал толка дву человек, а засечных голов и прикащиков и сторожей у Полошевских ворот нет». По приезде на засеку Потемкин предпринял предписанный ему наказом дозор. «И от Полошевских ворот по Снятцкие ворота – лес, пропашки и сенных покосов нет, и крепостей иных, априче лесу, нет же. И о тем о всем я государю писал, и маия по 14 день государев указ не бывал», – доносил воевода на Тулу. С 22 апреля по 14 мая воевода успел засечь легкий завал на протяжении всех 20 верст «и поперег дороги поставил острог да две башни с вороты, а с полевые стороны возле острога и около башни ров выкапал к лесному завалу. А поставлен острог середи засечнаво лесу от старых верст с полверсты. А где были преже сево ворота, и то место неугожа, воды нет. А лес секли везде старые сечи, выбираючи, которой густой лес. А где был старою сечею лес част, и тут сечено по старому месту, где преже сево был завал». За подымовными людьми Потемкин не посылал, «потому что записывать некому». Дьячков из Адоева присылает Федор Павлов, которые писать не умеют»[643]. Черкасский отвечал приказанием до присылки новых деловцов продолжать работу со старыми[644].
В отписке, полученной на Туле 13 июня, Потемкин сообщал о целом ряде затруднений в своей деятельности. Так, он послал детей боярских переписывать подымовных людей в селах и деревнях, прилегающих к засеке, для сбора боевого ополчения. «И в тех селех и в деревнях учинилися сильны тем детем боярским, которые были посланы переписывать в тех селех и в деревнях, отказали писать, имен своих не дали. А сказали де они детем боярским. что де написаны мы на засеке к Семеновским воротам к Ондреяну Резанову. А в иных селех и деревнях сказали, что написаны де мы к Снетцким воротам к Захарью Шишкину», – жаловался Потемкин. Засечных голов, приказчиков и сторожей на засеке так и не объявилось ни одного человека, – «оберегати засеки и засешнова лесу некому». В большое затруднение поставило Потемкина полученное с Тулы приказание «присекать» к устроенному им завалу шириной в 20 сажен еще по 10 сажен «и больши» теми же деловцами, которые уже делали завал, покуда не подойдут новые партии их. У Полошевских ворот он поставил две башни, окруженные острогом, рвом и надолобами. Деловцов по-прежнему не хватало: из 145 нетчиков Степан Вельяминов прислал только 25 чел. Потемкин прилагал к отписке роспись своим деловцам и просил указаний, как ему быть с этими затруднениями. На отписке его положена помета: «Отписать, которова уезда ослушники и сколь далече подошли к засеке. А збирать подымовных людей на засеку по вестем, которые села и деревни подошли в указных верстах, а которые села и деревни к той засеке и к иным засекам верстами поровну, и тех подымовных людей имать пополам»[645].
Пятнадцатое звено, лихвинская Семеновская засека, от Семеновских до Полошевских ворот на 20 верстах, было поручено Андреяну Федоровичу Рязанову[646]. К нему должны были явиться 10 человек белевцев детей боярских, засечные головы, приказчики, сторожа, ополчение с окрестных селений с огненным боем и для делания засеки с Белевских посада и уезда даточные люди – 460 чел. с 92 лош[647]. Рязанов явился на засеку 11 апреля и, взяв сторожей и тутошних людей, приступил к дозору ее, «переездил всее вдоль и поперек от Семеновских ворот до Полашевских ворот». «И на той, г., засеке, – доносил Рязанов в Разряд, – пропашей, и сенных покосов, и полых мест, и рек, и колодезей, и озер, и болот, и ржавцов, и топких мест нет, а все, г., пришел лес болшой черной от Семеновских ворот до Полошевских ворот, и тем, г., лесом завал валить лесной». У Семеновских ворот ему велено было поставить острог и башню, «и тут, г., – писал Рязанов, – большие дороги нет, и теми вороты проходят пешие люди, и конные проезжают украдом, а в ином, г., месте от Семеновских ворот до Полошевских ворот острогу поставить – такова места нет, опричь только тех Семеновских ворот. А будет, г., Семеновские ворота завалом завалить, и острогу в них не ставить, и тем местом дороги не быть и от тех, г., мест от Семеновских ворот есть такое место, где острог поставить, 846 сажен в том засечном лесу, и на той же дорожке на речке на Ваце вал земленой, и тут, г., острог поставить к месту, и засеки оберегать мочно. А дороги, г., через Семеновские ворота не будет, а где, г., Семеновские ворота были, и то место одва знать, лес вырос тем местом в бревно». Из Белева 20 апреля к Рязанову явились 347 деловцов и 60 лошадей, но дьячка и детей боярских С. Вельяминов к нему не прислал. 20 апреля Рязанов начал валить лесной завал от Семеновских ворот к Полошевским. Поместных сторожей, хотя и написанных в его росписи, воевода соседней засеки Матвей Зубов ему не дал. На отписке Рязанова помета: «146 г. апреля в 24 день. Государь указал отписать: что писал, и то ведомо, а ворота завалити и всякими крепостьми укрепити». Внизу приписка: «По боярскому приговору велено те ворота завалити и наряд к ним не посылать…»[648]
Данные о ходе дела в конце апреля и начале мая Рязанов сообщил в Разряд 8 мая. В этой отписке Рязанов снова категорически повторял, что на его звене «топких мест нет». В первых числах мая он кончил лесной завал от Семеновских до Полошевских ворот – «в ширину 25 сажен косых, а простых 40 сажен». «ИI Семеновские ворота лесным валом заволил, – доносил Рязанов, и по дорошке по обе стороны засеки на 5 верст лесом засек, чтоб тою дорошкою пешие люди не проходили. А где, г., были Семеновские ворота, и я тут засек штидесят сажен простых». «Для есаку и приходу воинских людей» Рязанов поставил на больших деревьях кузова со смолой и берестой. 3 мая сошных людей воевода уже отпустил с засеки, но жаловался в Москву, что засеку ему охранять не с кем, так как служилых людей с ним нет[649]. 9 мая Разряда отвечали Рязанову похвалой за исправность, – «учинил добро», – и писали обычные стереотипные фразы о раденье и поспешенье[650]. Только 14 мая, поздно сравнительно с другими засечными воеводами, Рязанов получил извещение о подчинении его Черкасскому с товарищи и 28 мая доставил на Тулу обстоятельный отчет о своих дозорах и работах. Повторяя уже цитированные сообщения, посылавшиеся им в Разряд, Рязанов добавлял, что в конце концов белевский воевода все-таки прислал к нему 7 чел. детей боярских. «И как я засеку отделал и сошных людей отпустил, – писал Рязанов, – и те дети боярские в те же поры от меня збежали». Дьячок на Семеновскую засеку так и не был прислан, и Рязанову пришлось нанимать его в Одоеве. Переписывать ополчение по окрестным селам и деревням он не посылал «для тово, что послать неково, дети боярские побежали, и дьечка нет, и пушкарей, и россыльщиков, и засечных сторожей нет ж». Трех поместных сторожей, предназначенных к Семеновским воротам, Матвей Зубов так ему и не уступил. «И я, господа, – кончал отписку Рязанов, – от той Семеновской засеке от грани отшол с полверсты, стою в деревни, а стоять на засеке не с ким». 19 мая его работы осматривали кн. И. А. Голицын и Ф. В. Бутурлин[651].
Острог у Семеновских ворот Рязанов по распоряжению кн. И. А. Голицына от 31 мая все-таки должен был поставить. Сооружение острога Рязанов кончил к 23 июня и донес об этом на Тулу 1 июля, а в Разряд – 2 июля. Острог он поставил посошными людьми «на первом вражке от Семеновских ворот». Острог был сделан «в длину на 20 сажен и поперек то ж. И в башен место, доносил воевода, на углах быки сделал и около острога ров выкопал, поперек 2 сажени, а в вышину ров сажень косая; и на вражке пруд запрудил, и вода в пруду есть, и надолобы около рва поставил, а по острогу нижние и верхние бои сделал, и каменья и колья на острог навозили, и совсем острог сделал июня в 25 де и сошных людей отпустил». Согласно приказанию кн. Голицына – «по засеке в признанных местех к призначным деревьям лестницы поставить, чтоб было видеть с деревья от караула до караула», – Рязанов поставил такие лестницы в 27 местах.
Укрепления были окончены, но людей для обороны их у Рязанова все не было. Вопрос о дьячке тоже не уладился до самого конца работ. С. Вельяминов прислал из Белева дьячка, «неведомо какова человека». «И он, – жаловался Рязанов, – у меня пожил недели з две и от меня збежал». На Туле распорядились: «Отписать: велеть дьячка, сыскав, выслать, а люди будут по вестям». На отписке Рязанова в Москве положили такую помету: «146 г. июля в 8 де. Государь указал о том писать: то ведомо; а что от кого будет служба, и кто каково сделал, тому боярин князь Иван Борисович с товарищи пришлет дозору своему роспись и чертеж, и в то время доброе и худое дело будет знатно»[652].
За звеном Андреяна Рязанова следовало звено собственно Уляжской засеки с Уляжскими воротами, порученное Матвею Игнатьевичу Зубову[653]. Ему велено было делать засеку от Уляжских ворот до Семеновских на 8 верстах вдоль, а «поперег» на 20 саженях – валить вал лесной, а в Уляжских воротах «поперег» дороги он должен был соорудить острог и всякие засечные крепости. К М. Зубову назначены были 5 человек белевцев, детей боярских, засечные головы, приказчики, сторожа, рассыльщики, пушкари да для береженья засеки от проходу воинских людей даточные люди с вогненным боем. Работать на засеке должны были белевцы посадские и уездные люди 131 чел. с 26 лош. да с Перемышльского уезда 51 чел. с 10 лош. Зубову были обещаны также даточные с Москвы, но количество их в наказе ему не было указано. Зубов явился на засеку 11 апреля и тотчас же написал о высылке деловцов в Перемышль и Белев, а сам с засечным головой Платоном Владычкиным и засечными сторожами, живущими у Уляжских ворот, приступил к дозору засечного леса в черте от Уляжских до Семеновских ворот. Зубов писал в своем донесении об этом дозоре, что «меж тово лесу в той засеке пропаши, и сенных покосов, и никаких полых мест, и озер, и болот, и ржавцов, и рек нет, а без завалу леснова тое Уляжские засеки укрепить нечим, а поперег тово засечново лесу, и которой подшел к засеке поместной лес, и тово всево лесу поперег 7 верст». К 19 апреля из Белева к нему были присланы 5 детей боярских, 122 деловца да 25 лошадей, да 25 мая – подьячий, а из Перемышля 50 деловцов и 10 лошадей, так что недосылка в обоих случаях была незначительной. С 19 апреля Зубов приступил к устройству острога. К 26 апреля он уже успел покончить с острогом и с башней с полевой стороны ворот, а с русской стороны ворот сделал «затворщетыя ворота». Окружность всего острога равнялась 40 косым саженям. Ров вокруг острога копать оказалось невозможно, «потому места нискоя, – борозды копали на острог, и в бороздах воды много». Зубов заменил ров вокруг острога надолобами и лесным завалом. С 25 апреля по 27 апреля он повалил лесного завала «поперег» на 20 сажен, а в длину на 2 версты[654].
К 8 мая, кроме лесного завала от Уляжских до Семеновских ворот, Зубов завалил лесной завал и по другую, западную сторону Уляжских ворот на 2 верстах до Упы, хотя в наказе ему и не было дано указаний относительно этого участка его засеки, – и отпустил белевских и перемышльских деловцов по домам[655]. К энергии Зубова в Разряде отнеслись одобрительно и отписали ему с похвалой[656].
При сборе вооруженных даточных Зубов встретил затруднение, о котором и уведомил Черкасского 20 июня. «К Уляжской засеке, – писал он, – Белевского уезду сел и деревень против г. указу блиска нет, а толко к Уляжской засеке Лихвинского уезду подошли три деревенки, и из тех деревень по г. указу датошных людей взято 7 человек: четыре с пищалми человека, да человек с луком, да два человека с рогатинами…»[657]
На 17 звено, Боровенскую или Боровицкую засеку, которая замыкала параллельную среднему течению Оки цепь засек, расположенных по восточную сторону верхнего течения этой реки, был назначен двор. моск. Клементий Борисович Хрущов[658]. Только в конце апреля Хрущов удосужился сделать дозор, предписанный ему наказом. В отписке, полученной Разрядом 24 апреля, он доносил, что ездил по засеке, и сообщал следующие свои наблюдения. «С польскую сторону от Упы реки до Оки реки лес большой, а от Оки, г., реки с польскую сторону середи засек до ворот ведены надолобы… а ворота были опускные, а от ворот, г., до других ворот по обе стороны по дороге ведены надолобы, а ворота были створчатые, а башни на них не было, а от других, г., ворот копан ров большой, с польскую сторону ведены в три надолобы, и надолобы с польскую сторону от других ворот сажен с 50 и больше. Да мне же, г., велено посереди засеки поперег дороги рубить башня, под нею ворота, да около башни острог, и лесу, г., в отхожих лесах нет дубового, окромея березового да елового». Вместе с тем Хрущов жаловался, что из Воротынска деловцов, как было назначено, к нему не высылают. Из Разряда 26 апреля отвечали обычным напоминанием о его обязанностях и уведомляли, что требование скорейшей высылки деловцов в Воротынск Кузьме Безобразову послано[659].
Обстоятельный отчет о дозоре Боровенской засеки был сообщен Хрущовым в Разряд 8 мая. Засечного головы Хрущов так и не получил, – «сказывали мне, х. т., – писал он, – живет де в Борисове горотке». Засека была в порядке: «с польскую сторону» от Упы реки пропашей, сенных покосов, полых мест не оказалось. Хрущов в этой засеке нашел только одно озеро (наказ ему предписывал сообщить об озерах и болотах): «приехал, г., писал он, к Оки реки, и Оки, г., реки блиска берега озера Сворливая в твоей г. черте сажен со ста, а поперег, г., сажен с петьдесят, да вниз, г., по Оки реки с польскую сторону пришол луг с версту, а владеет, г., тем озерам и лугам Николы Чудотворца Гастунскова поп». Около Оки в черте оказалось и болото такого же размера, как и озеро. От Оки и от ворот с польской стороны к этому болоту были приведены надолобы. С русской стороны ни озер, ни болот не было. Ворота были устроены по русскую сторону от Оки с полверсты. «Ворота были опускные, – описывал Хрущов, – да надолоба опускная, и от ворот направа ведены надолобы две рят верх по речки Боровенки с полверсты, да от тех жа, г., ворот вниз по речки Боровенки и до Оки реки ведены надолобы в две рят. И от тех, г., ворот до других ворот сажен с полтораста по обе стороны дороги ведены надолобы в две рят. А другие, г., ворота были створчетые, да надолоба опускная, а башни, г., не была». Вторая ворота тоже были укреплены рвом и надолобами. Верстах в 6 от этих вторых ворот вниз по Оке к Упе реке около речки Непроходки были третьи ворота, точно так же защищенные надолобами, а вниз по речке Непроходке до Упы реки с полверсты был копан ров и устроены в два ряда надолобы. С польскую сторону от ворот в росписи, данной Хрущову, значился выкопанным на 8 верстах ров, но на деле оказалось, что он выкопан только на 150 саженях.
На Боровенскую засеку Кузьма Безобразов должен быть прислать из Воротынска 178 чел. и 35 лош., дьячка, рассыльщиков и пушкарей, но по 4 мая никого к Хрущову не прислал, и по это число Хрущов засечного дела начать не мог[660]. Хрущову приходилось жаловаться на безлюдье и в половине мае. Так, в отписке, полученной на Туле17 мая, Хрущов писал, что по 10 мая К. Безобразов прислал к нему всего 25 чел. и 8 лош., да Яков Стрешнев из Перемышля 6 чел. и 1 лош. Ко времени отправления отписки Хрущов успел, однако, срубить башню и навозить 600 бревен на острог. Вместо 5 детей боярских, присланы были к нему только 3, а дьячок, рассыльщики и пушкари так и не являлись. «И засеки, – кончал Хрущов свою отписку, – мне на осми верстах делать неким, толка, г., у меня посошных людей 36 чел.». На Туле положили помету: «Послать грамоты к воеводам, чтоб высылали тотчас»[661]. В грамоте Хрущову Черкасский утешал его тем, что о высылке деловцов Безобразову он напоминает. Он указывал ставить острог на 200 чел. и прибавить работы опоздавшим деловцам. Черкасский пугал Хрущова дошедшими до него, Черкасского, слухами о взятках засечных воевод и требовал обстоятельных донесений о ходе работ[662].
25 мая кн. И. Голицын, которому была поручена в числе других и Боровенская засека, сообщил на Тулу результаты своего дозора. Оказалось, что по 20-е числа мая Хрущов еще ничего не сделал. «И у Клементья, господине, Хрущова на засеке делать не починовано ничево, – доносил Голицын Черкасскому, – толко у нево срублена одна башня, да на острог изготовлено бревен с 500». Голицын расспрашивал Хрущова, почему он засекою замотчал, и Хрущов привел ему в свое оправдание те же мотивы, которые излагал и в своих отписках на Тулу. «И мы, господине, – писал Голицын, – на воеводе на Кузме Безобразове посошных людей по государеву указу и по твоей отписке послали править, а Клементью Хрущову засеку велели делать тотчас теми посошными людьми, что у него есть посошных людей». Выполняя предписание своего наказа, Голицын ездил по засеке «обирать места, на которых в приход крымских людей с ратными людьми в засеках стоять было бы бесстрашно». Такое место Голицын обрал «промежь Упы реки и Оки». «А обрали, господине, – писал он на Тулу, – то место для того, что Боровенская засека и старые прежние крепости плохи, а ныне Боровенские засеки ничево и не делано, – чтоб тем местом воинских людей не пропустить и засеки уберечь, а Боровенскою засекою делом поспешить. А которые, господине, воеводы у засек государевым делом промышляют оплошно, и я, господине, без государева указу и без твоей отписки наказанья чинить им не смею. И тебе бы, господине, по г. указу велеть к нам отписать, велишь ли нам в том месте стоять против Боровенской засеки, что она не зделана, и тем воеводам какое наказанье чинить…» На Туле пометили: «Отписать, велеть стоять против Боровенской засеки, а о засечных воеводах и головах писано к государю, что им за их вины чинить наказанье. И как о том государев указ будет, и к нему отпишут». Посошных людей на К. Безобразове Черкасский распорядился править «безо всякой пощеды» и немедленно отправлять их к Клементью Хрущову[663]. Однако до конца мая К. Хрущов продолжал оставаться без рабочих рук[664]. Только в июне к нему явились в две присылки 95 чел. и 55 чел. даточных с Москвы, собранных частью с Нижегородского уезда, частью с монастырей, с которыми воевода и мог наконец как следует приняться за работу[665]. Кроме того, если полагаться на одну отрывочную черновую запись, к нему были посланы солдаты с Иваном Кайсаровым[666]. К 20 июля Хрущов представил в Разряд отчет о работах, оконченных им к 8 июля. Кроме обычного завала вдоль всей засеки, он поставил два острожка: один острожек с башней на самой засеке, другой, по приказу Голицына, на Егорьевской дороге между Упой и Непроходкой, сделал в острожке двое ворот, ров выкопал, бои поделал, рвы от Оки реки до Уны реки покопал и подле рвов надолобы поставил. Даточные у него были из Комарицкой волости, нижегородцы и новгородцы, всего с 5 июня – 190 чел. Хрущов препроводил в Разряд и подробное описание своих укреплений[667].
Переходя к 18-му звену Засечной черты, к лихвинской Слободецкой засеке, мы оказываемся на западной стороне верхнего течения р. Оки. Слободецкая засека была поручена Никите Ивановичу Карамышеву[668]и Дорофею Матову. К Карамышеву должны были явиться 182 деловца с 36 лош. с Лихвинского уезда и 94 чел. с 19 лош. из Воротынска, всего 276 чел. и 55 лош. По 24 апреля с Лихвинского уезда было прислано 120 чел. и 30 лош., а из Воротынска – ничего. Карамышев начал свою деятельность с досмотра, предпринятого им 13 апреля. В отписке, полученной в Разряде 8 мая, Карамышев доносил, что он начал делать засеку 13 апреля, «и засечное, г., дело, – писал воевода, – идет нескоро, потому что людей и лошадей немного, а лес возят из десети верст и болши»[669]. В отписке, полученной в Разряде 17 мая, воевода жаловался на то, что он ведет работы с одними только лихвинскими деловцами. В этой отписке Карамышев сообщал и данные своего дозора. «И около Слободецкие засеки с обе стороны рек, и озер, и болот, и ржавцов, и тонких мест нет, прилягли с обе стороны пашни и леса пашенные. А по Слободецкой, господа, по всей засеке лес болшой всякой, и речки топкие, и колодези, и ржавцы во многих местех есть, и лесным завалом Слободецкую засеку укрепити мошно без земляново валу». С присланными деловцами Карамышев сделал «с приходную с полскую сторону на колодезе на Озовце ворота и надолбы опускные и около ворот надолбы двойные в три ряд до болшово лесу, а от ворот по болшой дороге по обе стороны надолбы ж двойные до башни да башню против сечи с верхними и с нижними бои, под башнею ворота створчятые, а против башни надолбы опускные, и от той башни надолобы ж с обе стороны до речки до Вырки, а за речку до башни, да за речкою за Биркою с лихвинской стороны башню с верхними и с нижними бон, а под нею ворота створчятые, и около той башни по обе стороны острог, и чястик, и надолбы, да сечи высекла от Оки реки вдоль по засеке до болших лесов и до крепких мест на 5 верст, и мосты намостили в трех местех попрежнему». «И за теми, господа, крепостьми, – продолжал Карамышев, – Слободецкой засеке быть мошно, толке будут на засеке государевы служивые люди с вогненным боем».
В росписи 144 года, составленной по дозору кн. Льва Волконского, на Слободецкой засеке «была написана с польской стороны по черте к Оке реке башня с верхними и с нижними бои». «И мы, – писал Карамышев, – про тое башню староживцов розпрашивали и сами россматривали накрепко. И с полские стороны от Белева башня не бывала. А была башня на берегу Оки реки с лихвинскую сторону. И ныне то место лесом уросло, и болото прилегло топкое, лесом поросло чястым, – и пешему человеку с нужею проходить». Карамышев спрашивал, ставить ли ему тут башню. На Москве положили помету: «Отписать к Никите и к Дорофею, чтоб они достальными людьми крепости доделывали. А где на башенном месте укрепилось лесом, и на том месте башни не ставить. А [в] Воротынеск к воеводе отписать с осудом, что с Лихвина высланы сполна, и государеву делу учинено теми деловцы поспешенье, а ево дуростью учинена мешкота, что он не выслал для своей бездельной корысти»[670].
Карамышеву отвечали из Разряда обычными напоминаниями о раденье и поспешенье и уведомляли его, что Кузьме Безобразову в Воротынск напоминание о деловцах писано «с великим пристрастьем». Грамота Карамышеву оканчивалась следующим распоряжением: «а которые нетчики присланы будут после, и ты б на них наложил дела болши, чтоб и тем нетчикам столько ж довелось делать, которые присланы сперва, а будет отделаются вскоре, и им велеть засечново завалу прибавить сечь пошире сажен десеть или смотря по тамошнему делу». Донесения впредь должны были отправляться Карамышевым на Тулу к Черкасскому. В заключение Разряд предостерегал: «…корысти себе от засечново дела не искать, а слух носитца от иных засек про посулы, и мы, про то сыскав, учиним наказанье и к государю о том отпишем»[671].
31 мая Карамышев доносил на Тулу о ходе дел на Слободецком звене и о проектируемых по распоряжению кн. И. Голицына дополнениях в засечной черте. Карамышев писал, что он по росписи «все сполна зделал: острог по рву с одну сторону попрежнему, и башни, и ворота, и ров, и честик, и надолбы, а леснова завалу высек от Оки реки х козельской к Столпинской засеке верст 7». Безобразов из Воротынска так ни одного человека к нему и не прислал, и засеку Карамышев делал одними лихвинскими деловцами. 18 мая на засеку приезжал кн. И. Голицын, приказал в прибавку к прежним крепостям сделать «у Оки реки на берегу усть-колодезя Озовца, немного повыше Боровенские засеки, с польскую сторону… земляной вал, сажен с 5, для очищенья приходу воинских людей, чтобы очищать по Оке реке на перелазе. А по другую сторону с руские стороны на том же колодезе Озовце приказал зделати башню да острожок, чтобы в острошке посадить человек со сто, да кругом острошка выкопать ров от колодезя Озовца до Оки реки. А от тово острошка к Боровенской засеке велел зделати бревна и бить в них спицы по пяди и те бревна класть в реку и опущать в воду, чтобы их не знать было – для татарсково плаву». На Лихвинской большой дороге Карамышев поставил острог около старого рва. На отписке его помета: «Отписать, чтоб делал с великим поспешеньем и крепости укрепил. А в приход татарской у той засеки ему ж быть»[672]. Аналогичная отписка была послана Карамышевым и в Разряд, откуда ему отвечали все теми же общими наставлениями: делать неоплошно, слушаться своего ближайшего начальства и сноситься с Черкасским[673].
В последних числах мая Карамышев занялся переписью и сбором к Слободецкой засеке боевого ополчения. В отписке, полученной на Туле 31 мая, он сообщал о результатах этой операции. «Для сметы подымовным людем» он послал в Лихвинский уезд двух детей боярских. По привезенной к нему 26 мая росписи, на Слободецкую засеку должны были явиться 70 человек подымовных людей с луками, пищалями и рогатинами. Они и явились еще в мае месяце. Так как «с полевую сторону» против Слободецкой засеки пришел Белевский уезд, то Карамышев недоумевал, собирать ли ему ополчение и оттуда и на скольких верстах. На Туле пометили: «Отписать к Миките и к Матвею Зубову, чтоб они подымовных людей писали, которые блисски против засек, водноряд, а вдвое не писали. А сколко х которой засеке доведетца Белевсково уезда, и про то б отписали»[674].
Карамышев кончил 10 июня работы на своем звене, так и не дождавшись воротынских деловцов. В тот же день, окончив работы, он распустил свою посоху. В донесении Черкасскому Карамышев сообщал, что на все работы, на башню, надолобы, острог, частик и мосты пошло 9935 бревен. В реку были опущены «надолобы плавные, набиты гвоздьем дубовым»[675]. В конце июня Карамышев остался без писчей бумаги, и ему пришлось обратиться за ней на Тулу; он объяснял, что с Москвы ему дано было всего 2 дести, которые за 2½ месяца работ он успел извести[676].
По окончании оборонительных работ Карамышев остался на своем звене для защиты его в случае нападения крымцев, располагая довольно значительным количеством боевого снаряжения. Так 4 августа к нему было прислано 25 пудов пороху, 50 пудов пуль свинцовых, 50 пудов фитилю на 200 чел. солдат. Все эти припасы Карамышев «устроил в остроге в онбаре, где поставлены государевы пушешные запасы, и велел быть у той казны целовальником датошным людем 1 новгородцу и 1 пошехонцу». «А принел, господа, государев порох, пульки и свинец и фетили, – писал Карамышев, – без весу, каков ко мне от вас привезли датошные люди, потому что у меня на Слободецкой засеке контаря и безмена нет», – из Лихвина тамошний воевода, несмотря на просьбу Карамышева, ему контаря и безмена не прислал. На отписке в Туле положили помету: «Отписать в Лихвин, чтоб к нему послать контарь, а будет нет контаря, и ему велеть послать безмен»[677]. 7 августа Карамышев сообщил на Тулу, что от него сбежали два солдата, «а мушкеты, и занаряди, и подсошки, и пики покинули в станех». Черкасский известил об этом Разряд[678].
Девятнадцатое звено Засечной черты, козельская Столпицкая засека, было поручено кн. Никифору Ивановичу Белосельскому и Михаилу Пустошкину. На засеку они явились 9 апреля. Засечного головы Ивана Осиева у засеки они не нашли, – оказалось, что он «живет у себя в деревне в Болховском уезде». Белосельский и Пустошкин принялись за дозор, начиная «от Лихвинской засеки с полевой стороны». На уведомление о прибытии на засеку из Разряда им отвечали обычным напоминанием о раденье и поспешенье и распорядились «голову велеть из Волхова, учиня наказанье, выслать». На работы к Белосельскому и Пустошкину должны были явиться из Калуги 15 чел. детей боярских, дьячок и 642 деловца со 129 лош., но по 19 апреля никто к ним не бывал. На отписке их, полученной в Разряде 22 апреля, сделана помета: «Г. указал отписать против коломенской отписки[679] и велеть тотчас выслать». Из Разряда указали впредь относиться на Тулу к Черкасскому[680].
В самом начале засечных работ у Белосельского вышло столкновение с боярыней Настасьей Головиной, вотчина которой была расположена у самой Засечной черты. Головина принесла жалобу на двух засечных воевод, кн. Белосельского и Ф. Зюзина. Она била челом на то, что крестьяне ее делают Сенецкую засеку у Федора Зюзина, – «а та, г., Есенетцкая засека от деревнишки от моей болши ста верст, – объясняла боярыня, а в деревнишке, г., в моей стоит воевода князь Микифор Белосельский, и с тово стану ему делать на Столпитцкой засеке всякие крепости». Головина указывала, что крестьянам ее «перед иными вдвое волокита и работа»: «На Есенецкой засеке делают всякие крепости и подымовные люди стоят, а воевода князь Микифор Велосельский крестьянишек моих по вся дни емлет с собою по засеке и без себя по вся ж дни крестьянишек моих посылает около засеки по черте для береженья от всяких порух. И стан у князя Микифора в моей же деревнишке, и крестьянишком, г., моим стало перед своею братьею не под силу, крестьянишка мои побежали, а и достальные хотят розбежатца». Головина, выбирая из двух зол меньшее, просила перевести ее крестьян с Сенецкой засеки на ближайшую к ее вотчине Столпицкую засеку к Белосельскому. Из Разряда распорядились удовлетворить ее челобитье[681].
27 апреля на засеке в Казачьем лесу зажгли ветошь козельских беломестных казаков. Пожар перешел на правую сторону дороги из Козельска в Белев, на лес кн. Алексея Трубецкого, и добрался до заповедного Столпицкого леса, который и выгорел в длину по черте на версту, а поперек «перемешками» сажен по 10, 15, 20, 40 и больши, – «податлел лес молодой, – доносил Белосельский, – и выгорели колоды, которые лежали на земле, а стоячему большому лесу порухи нет». Виновников пожара открыть не удалось[682].
До 23 апреля детей боярских, дьячка и деловцов к Белосельскому из Калуги не присылали[683]. К 30 апреля Илья Стрешнев прислал оттуда на Столпицкую засеку 8 чел. детей боярских и 3 пушкарей, но деловцов не прислал ни одного. В Разряде потеряли терпение, и на отписке Белосельского была положена такая помета: «146 г. мая в 10 де. Отписать к Илье с опалою, что изо всех городов выслали, а Илья [не выслал?]. Выслати, собрав, тотчас»[684].
3 мая Белосельский представил в Разряд следующий отчет о своем дозоре. Ему велено было дозрить засеку «от белевские Бобриковские засеки от грани до Лихвинские и Перемышлевские засеки до граней». На первых 10 верстах от Бобриковской засеки тянулся лес, из которого можно было сделать небольшой завал. Затем шел холм, покрытый редким лесом, из которого «леснова завалу сечь не уметь». За холмом снова начинался лес на 8 верстах, – «поросль в бревно небольшое». «А на Столпицких воротах, што было каких крепостей, и таво всево ничево не знать, все погнила». По другую сторону от Столпицких ворот по направлению к Лихвинской, Слободецкой и Перемышльской засекам на 12 верстах «лес пошел всякай, а тем лесом завал лесной делать мошно небольшой. А в том во всем в заповедном в засешном лесу пропаши и сенных покосов и всяких полых мест нет. А по обе стороны тое Столпитцкие засеки рек, и колодезей, и озер, и ржовцов, и топких мест нет, а которые речки есть малые, и через те речки переехать на лошеди и пешему перейти мошно, и без завалу леснова быть немочно. А от Столпитцких ворот по обе стороны, где был старой завал лесной сечен, и таво завалу пенья и каторые деревья были сечены, и таво всево не знать – все погнила, а по тому по старинному завалу лес вырос молодой в невеликое бревно. А поперег тово заповеднова Столпитцкова засешнова лесу и в широком месте больши шти верст нет, а иньде пять верст и меньши». На отписке Белосельского в Разряде положили такую резолюцию: «146-го мая в 4 день. Писал – то ведомо, а впредь о всяких засечных крепостех, что зделоно, писать к боярину князю Ивану Борисовичу с товарыщи, а боярину о засечном деле, о котором доведетца, велено писать к государю»[685].
Не имея возможности вследствие неприсылки деловцов, начать работы на засеке, Белосельский слал в Разряд предостережения: «И будет, г., тою Столпицкою засекою крымские и ногайские люди и всякие воинские люди пройдут и город Козельск и иные городы и уезды повоюют, и нам бы, х. т., от тебя, г., в опале не быть»[686]. В Разряде забеспокоились, послали выговор И. Стрешневу в Калугу и обнадежили Белосельского и Горчакова (на Дубенской засеке) обещанием скорой присылки деловцов[687]. Опасения Белосельского не были лишены основания: на юге в это время показались татары.
Через Белгород, Курск, Мценск, Волхов и Белев на Столпицкую засеку было передано известие о том, что в 8 днях пути от Белгорода на Тепламском колодези 8 апреля гоняли за сторожевой станицей татар человек 15 и больше, – «а от людей ли, – писал белгородский воевода, те тотарове за ними гоняли, или их только и было, про то им неведома»[688]. Несколько позднее через Оскол, Ливны, Мценск, Волхов и Белев Белосельский получил извещение о том, что 21 апреля в шестом часу дня приходили под Валуйку человек 50 татар от реки Ураевой и после стычки пошли той же сакмой обратно за реку Ураеву. И на этот раз тоже было неизвестно, принадлежали ли они к «большим людям» или нет[689]. Наконец 23 мая Белосельскому было передано через Белгород, Курск, Орел, Мценск, Волхов и Белев известие о том, что 17 мая около р. Берестовицы, недалеко от Верх-Орели, засечный голова Андрей Ушаков едва не был настигнут татарами: «Гоняли за ним тотарове пять человек крымщиков, и он де Ондрей от той гоньбы отбыл и почал караулить на Мурамской шлях, ажно де идут в Русь тотарове по смете тысечи с четыре и больши, а позадь тех полков пыль встовает велика, а потому де было ему сметить немочно, что за ним была гоньба, а чает де, что те люди идут в Русь от болших людей»[690]. Что опасения эти были не напрасны, подтверждает и отписка кн. Д. М. Пожарского, в которой он, сообщая то же известие, переданное А. Ушаковым, требовал энергичных мер обороны[691]. (Об этом см. выше в гл. III.)
Между тем высылка деловцов на Столпицкую засеку и укрепление ее подвигались вперед очень медленно. 3 мая к Белосельскому и Пустошкину было прислано в дополнение к калужским деловцам 100 чел. с Верхоруцкой дворцовой волости, но они явились на засеку без заступов и лошадей. «Тово ж числа в шестом часу» их заставили сечь завал лесной, и они «секли 5 ден, а по мере тово завалу усекли на 3 версты». «А инова, – писали воеводы на Тулу, – засешнова дела нам делать некем, потому что на башню и на острог и на всякие засешные крепости лесу возить не на чем, лошадей нет. И мы о том пишем государю к Москве безпрестани, а указу нам с Москвы не бывало». С Калуги, посада и уезда до 9 мая И. Стрешнев прислал к ним только 50 чел. и 10 лош. Да из калужского дворцового села Ромодановского 9 мая было прислано 25 чел. деловцов, но тоже без заступов и лошадей. Так как лошадей не было, то до времени Белосельский и Пустошкин занялись заготовкой леса на месте. «А Столпитцкая, господа, засека, – кончали они отписку, – велика, на тридцати на одной версте на четырех сот на семидесят на восьми саженех, и теми людьми Столпитцкой засеки и десетью лошедми всяких засешных крепостей не зделать»[692]. Черкасский утешал Белосельского обещаниями высылки деловцов и слал выговоры в Калугу и к приказчикам дворцовых сел за медлительность[693]. В ответ на жалобы Белосельского Черкасский распорядился наконец выслать к нему посошных людей из Воротынска, откуда никак не удавалось извлечь деловцов на Слободецкую засеку[694].
Недостаток деловцов повергал Белосельского в уныние. «А сколь скора у меня засеку отделают, – писал он, – и мне таво сметить и к вам писать не уметь, потому что у меня людей мало, а лошадей всево десять, и затем засешному делу учинилось мотчанья большой»[695]. Как туго шла присылка деловцов на засеку и позднее, видно из его отписки, полученной на Туле около половины июня. 9 июня к нему были присланы 4 лошади с села Ромодановского, 15 июня – 16 лошадей из Верхоруцкой волости. Из Воротынска Кузьма Безобразов, несмотря на нарочную командировку к нему за деловцами сына боярского, не прислал ничего. Эта отписка Белосельского вызвала на Туле неудовольствие – очевидно, он надоел своими жалобами, и на ней была положена следующая сердитая резолюция: «Отписать: пишет, вракает, делает ворота лишние, а завалом замотчал, и то он плутает дуростью своею и оплошкою».
С конца мая по 10 июля на Столпицкой засеке выполнили следующие работы: покрыли башню дубовым тесом в два ряда, а по обе стороны от башни поставили острог и надолобы, примыкавшие к лесному завалу. Кроме того, вдоль дороги от башни тоже поставили два ряда надолоб по 185 сажен на сторону, а в конце надолоб поставили ворота опускные, верхи дубовые, «да под воротами сделали колоду опускную дубовую». Около ворот поперек дорога поставили опять надолобы, подходившие к лесному завалу. Кроме того, «сделали» 41/2 версты завала, да «обложили город – в длину 24 сажени косых, а поперек 20 сажен, да 3 башни, и срублена города и башен 8 венцов, да в башне сделаны ворота». На все на это пошло 4000 бревен[696].
В обстоятельном докладе в ответ на требование Черкасского[697] в сентябре Белосельский препровождал полный отчет о сделанном им. На Столпицкой засеке были срублены город да 4 башни, и вокруг города поставлен острог, и выкопан ров, и надолобы поставлены с трех сторон, а с четвертой ров не копан «для того, что течет река возле города Песошна, крутоберега и топка». Надолобы поставлены на 1948 саженях. В городе поставлены две избы да погреб казенный с выходом, «обсыпан землей, покрыт дерном». На всякое засечное строение всего пошло 7100 бревен. «А во всю тое Столпицкую засеку сечен лесной завал возле старого лесного завалу по большому лесу, а лесной завал крепок, подыман на пенья; а полей, безлесных мест в заповедном лесу нет, и ржавцов, и болот, и рек больших нет, а которые речки есть, и те начерчены на чертеже, и те речки малы и мелки и песчаны, через те речки конному переехать и пешему перейдти без мотчанья мочно; а которые есть верхи, и те все поперег завалу лесного, и крепостей у них никаких нет». «А от замка Лихвинской и Перемышльской засек до козельских до Столпицких ворот засечных сечено лесного завалу 4 версты 100 сажен, а от козельских от Столпицких ворот до замка белевской Бобриковской засеки сечено лесного завалу 18 верст 360 сажен; и всего лесного завалу сечено от замка Лихвинской и Перемышльской засеки до замка до Белевской до Бобриковской засеки 22 версты 460 сажен, а козельская Столпицкая засека с Дубенской засекой не сошлась»[698]. Столпицкий засечный лес имел в поперечнике по расчету Белосельскаго 2361 (2561?) сажень: середи леса были ворота, до которых от черты с русской стороны было 955 сажен, а от черты польской стороны – 1606 сажен. «А затем, – кончал Белосельский свой отчет, – у меня на Столпицкой засеке засечное дело замешкалось, что засека большая, и исстари крепостей на ней было много, а людей ко мне по г. указу высланы не все, а которые и присланы, и те поздно против иных засек»[699].
Для охраны Столпицкой засеки к Белосельскому были посланы в начале июля «солдат сто человек, которые збираны с земель», полка В. Росформа с капитаном и урядниками. Присылкой их заведовал Большой приход[700]. Из этой сотни до засеки дошло 91 человек, а 10 человек вместе со знаменем были отняты на Дубенскую засеку. Но, прислав к Белосельскому этот отряд, не позаботились о том, чтобы снабдить воеводу деньгами на жалованье иноземцам полка. Между тем в августе жалованье им еще не было заплачено на «прежней сентябрь месяц». По напоминанию Белосельского Черкасский распорядился выслать деньги «тотчас»[701]. Часть присланных на Столпицкую засеку солдат (5 чел. даточных из Юрьевца Повольского) сбежала с места. Известие об этом произвело, по-видимому, впечатление на Туле, и Черкасский немедленно передал его в Москву[702].
Двадцатое звено Засечной черты, Дубенская засека (название – от от р. Дубны или Дубенки), было поручено кн. Дмитрию Петровичу Горчакову[703] и Ивану Даниловичу Щербачеву. Засека эта простиралась от Бобриковской засеки до Кцынских граней.
Горчаков и Щербачев начали с обычного дозора, результаты которого они представили в Разряд 3 мая. Дубенская засека протянулась на 17 верстах. С польской и русской стороны по обе стороны засеки «пришол лес чорной верст на 40 и на 50 и больши, и в тех лесах и в засеке многие речки, и болотьци мшары, и топкие места, и колодези, и озера. А у Дубенских ворот была башня, да были двои ворота створные, да ворота опускные, да деветь колод опускных, а по обе стороны дороги на сто на пятидесят на пяти саженех были надолобы в две ряд и отводные надолбы на тридцати на пяти саженех. Да подле Дубенских ворот вдоль по засеке протекла речка Дубенка. А башня, и ворота, и надолбы, и все те крепости погнили, а что был на засеки по обе стороны ворот лесной завал, и тот завал весь погнил же, а по тому старому лесному завалу засел поросняг молодой, и по старой лесной сечи того молодого пороснегу сечь нечево, потому что и достоль засеку оголить, и впредь тот лесной завал будет непрочен. А от Дубенских ворот по Дубенской же засеки да Мценскова уезда да села Середич на 8 верстах леса пришли черные большие поперек верст по 20 и больши с польской стороны и с руской по обе стороны засеки. А от села и по той же Дубенской засеки да Бобринской засеки на 7 верстах вдоль по засеки засека худа и уска, в ширину версты с полтретьи и з заповедным лесам, а что был прежней лесной завал вдоль по той засеки, и тот лесной старой завал весь погнил, и норос поросняг молодой, и на тех на 7 верстах без земленого валу быть не уметь. А обапол тои засеки с польской стороны и с руской пришли поля и деревни, а живут болховичи и мещяне дворяне и дети боярские розныя помещики»[704].
В отписке, полученной в Разряде 7 мая, Горчаков и Щербачев сообщали, что они нашли на засеке 4 стежки, «и теми стежками болховичи дети боярские бежали с г. службы изо Мценска Семен Федоров с Алексей Володимеров с. Спесивцовы да Онтон Кузмин с. Булков, а ехали теми стежками насильством, лесной вал сечу объехали, а надолбы сметали, учинилися сильны. И сын боярский Федор Износков и пушкарь Болотка (Горчаковым и Щербачевым посланные) учели им говорить, что они г. указу не слушают, учиняются сильны, через засеку заповедным лесом ездят и дорогу накладывают и надолбы сметывают, и они сына боярского и пушкаря учели лаять и саблеми гонять, а говорят: мы де и преже сево теми стежками езжевали, и впредь де нам ими ездить…» В Разряде на отписке положили помету: «Отписать во Мценеск ко кн. Михаилу Иройскому, чтоб, тех детей боярских сыскав, велел бить кнутом и пометал в тюрму на три дни, а из тюрмы велеть подавать на поруки, что им вперед не воровать, заповедными стежками не проезжать»[705].
Присылка людей здесь шла так же туго, как и на всех других звеньях. На Дубенскую засеку были назначены 15 чел. калужан детей боярских, 663 деловца с Калужских посада и уезда и 133 лошади с ними. До 26 апреля И. Стрешнев прислал из Калуги 8 чел. детей боярских, да дьячка, да трех пушкарей. Деловцов он не прислал до 26 апреля ни одного[706]. В первых числах мая Разряд слал Горчакову обычные наставления и утешал его напоминаниями калужскому воеводе о высылке деловцов. Впредь Горчаков и Щербачев должны были обращаться с вопросами и донесениями на Тулу к Черкасскому[707].
11 мая в Разряде была получена отписка Горчакова, в которой он сообщал, что Илья Стрешнев по 6 мая прислал на его засеку 37 деловцов и 8 лошадей, да с дворцовой Верхоруцкой волости приказчик Митрофан Коробов прислал 100 чел. с топорами, но без заступов. К работам Горчаков и Щербачев приступили, но жаловались, что людей у них слишком мало: «И мы, х. т., – писали они, – у засеки у Дубенских ворот стоим без крепости и без людей»[708].
Между тем с Дубенского звена шли жалобы на деятельность Горчакова. Приказчик дворцовой волости Иван Косагов отписывал в Москву, что он отослал дворцовых деловцов иа Кцынскую засеку к Ивану Благово «против наряду сполна», а Горчаков приезжал в козельские дворцовые села, ставился на крестьянских дворах и чинил крестьянам налоги многия, брал с них подводы для поездки по Дубенской засеке да с тех же крестьян требовал сбора вооруженного ополчения. 12 мая Разряд напоминал Горчакову, что ему не велено вовсе брать деловцов с Козельских дворцовых сел, а ополчение велено поднимать лишь по большим вестям, – «как почаят приходу больших воинских людей к засекам». Обращаясь к Горчакову, из Разряда писали: «…и будет так, как к нам писал дворцовых сел приказной человек Иван Косагов, и ты то делаешь негораздо мимо нашею указу для своей бездельной корысти. И как к тебе ся наша грамота придет, и ты б вперед в козельские в дворцовые села х крестьяном никаких для дел не въезжал и…. дворцовых сел крестьяном никаких налог не делал, и даточных людей без больших вестей с них к засеке и подвод и кормов никоких на крестьянех не имал, и тесноты и налоги крестьяном ни в чом… не делал». За нарушение этого распоряжения Разряд грозил Горчакову взысканием проторей втрое и опалой[709].
До половины мая к Горчакову И. Стрешнев прислал с Калужского уезда 42 чел. с 9 лош., но ни одного с посада, да приказчик Верхоруцкой волости Коробов 100 чел. – всего на все! Кое-что к половине мая Горчаков мог сделать и этими силами. «И мы, – господа, – писал он на Тулу, – теми посошными людьми башню срубили и лесу изготовили на всякие крепости. А лес секли от Дубенских ворот верст з 10 и з 12 с руские стороны. А возить тое башни и лесу на всякие крепости не но чем. А опричь тех 9 лошадей, у нас иных лошедей нет ни одной. А ближе того лесу мы инде нигде не обыскали. А мы стоим, – кончал Горчаков свою отписку, – у Козелской засеки у Дубенских ворот без крепости от приходу воинских людей. А старые засечные крепости все погнили… А Дубенские, господа, ворота – места приточное, преже сево тотарове хажевали»[710]. Из Разряда утешали скорой присылкой деловцов, торопили работы и грозили наказаньем за посулы, если бы воеводы стали брать таковые[711].
Во второй половине мая работы на засеке шли все так же вяло. «И мы, господа, – писал Горчаков, – теми посошными людми башню срубили и лес выронили на всякие засечные крепости с руские стороны верст з 10 и з 12. А возить, господа, тое башни и лесу не по чем, окроме у нас 9 лошедей нет ни одной. А крепостей, господа, мы в воротех засечных никаких не де[ла]ли, опричь того, что четыре стешки лесным завалом засекли, что были через всю засеку с руской стороны на полскую и надолбы на них с обоих сторон поставили». Горчаков со своей стороны тоже жаловался на дворцовых крестьян. «А по государеву указу, – писал он, – посылали мы, господа, в Верхорутцкою и в Местеловскою волости для подымовных людей, которым быть у засеки с пищалми по вестям. И те, господа, Верхорутцкой и Местиловской волости г. дворцовые крестияне нам отказывают, взяты де у нас к засеки посошные люди к засечному делу, а подымовных де мы людей по вестем к засеки не дадим. А посошных, господа, людей у нас толка 142 человека да деветь лошедей, и те, господа, посошные люди на засеки гулячут, делать им нечево, потому что лошедей нет, возить башне и лесу не но чем на всякие крепости…» На отписке помета: «Чтена. Указ послан»[712]. К этой отписке Горчаков и Щербачев прилагали «роспись естем и нетем калужаном детем боярским и деловцам». В начале июня с Калуги к ним было прислано еще 30 чел. и 9 лош. На Туле потеряли терпение, и на их отписке была положена такая резолюция: «Отписать в Калугу к воеводе, чтоб высылал людей и лошедей, а за то осадить, что по ся места не выслал: изо всех городов (?!) послано сполна, а он учинил мешкоту, и велеть прислать роспись, с ково зачем деловцов и лошедей не выслал»[713].
Только в июле на помощь Горчакову были посланы из полка Росформа 48 чел. солдат, «которыя збираны с мушкеты, и болоболки, и с подсошки, и с пикоми», с поручиком Юхом Смитом и сержантом кормовым иноземцем Ондреем Гоконовым. 8 июля на Дубенскую засеку была прислана с Москвы пищаль, ядро 3 гривенки, со станом, колесами и к ней 150 ядер да 11 пудов 10 гривенок зелья пушечного. «А нам, – заключал отписку Горчаков, – с Москвы поруху и пулек и фетилю не прислано, давать им (солдатам) нечево, и в приход воинских людей тем солдатом стрелять нечим, и вам бы, господа, велеть нам о том указ учинить». Черкасский по этой отписке немедленно снесся с Москвой[714]. Пульки и зелье для солдат были получены на Дубенской засеке только к 1 августа[715].
К 10 августа Горчаков и Щербачев в ответ на требование Черкасского[716] представили обстоятельный отчет о своих работах. Всего к ним было прислано 172 чел. и 31 лош. С этими деловцами они на берегу речки Дубенки сделали острог и две башни с воротами, ров выкопали и «плосьем ров с обеих сторон ослопили, а с дву сторон острожку пришли рвы самородные и леса большие». На дороге поставили надолобы и устроили ворота створные да ворота опускные да 4 колоды опускных. В острожке выкопали казенный земляной погреб с выходом да сделали избу да клеть. По всей засеке на 32 верстах засекли лесной завал поперек на 20 саженях, и в трех местах на засеке дороги и стежки «с польскую сторону» «надолобами заделали и по обе стороны лесным валом засекли». 8 августа, кончив работы, Горчаков и Щербачев распустили посоху. На отписке их в Разряде положили помету: «146 г. августа в 16 д. Государь указал отписать: то ведомо, и что сделали; а вперед, как засеки дорубят и отпишет и на чертеж начертят, и в то время про службу вашу уведаем, по указу ль учинено»[717].
Охрана Дубенской засеки была затруднена небрежным отношением к черте со стороны населения. В отписках, полученных на Туле 10 августа, а в Москве 13 августа, Горчаков и Щербачев доносили, что они в заповедном засечном лесу в черте наехали «порухи многие, и дороги и стежки, и борти, и всякии ухожьи». На их расспросы «обапольные люди» сказали им: «ходит де в тот в государев в заповедной в засечной лес за бортями, и за зверьми, и за бобры, и за выдры, и в реках и в озерах за рыбою Козельского уезда твоей государевой дворцовой бортной Местиловской волости села Плохина с деревнями староста Гаврилка Михайлов с товарищи, да Кцынской волости бортные же твои государевы дворцовые крестьяне, Стенька Полуянов с товарищи да никольский поп Афонасий Сафонов». Воевода допрашивал виновных в порухах: «Есть ли у них твои г. указные грамоты и отписи, почему они в твою г. в засечную лесную заповедь за бортями и за зверьми и за рыбою ходят и стежки в засеке накладывают и всякие порухи чинят? И они перед нами, – отписывал Горчаков, – твоих г. грамот указных и отписей не кладут, а сказывают: владеем де мы теми бортями и всякими ухожьи по старине. А у тех твоих г. бортных крестьян, с чего они в твою г. казну годовой оброк платят, леса и всякие угожья отведены, опричь твоево г. заповедного засечного леса, и рек, и озер, и всяких ухожей. И те бортные крестьяне села Плохина и Кцыни твоему г. заповедному засечному лесу порухи чинят многие и дороги и стежки накладывают, а никольский поп Афонасий из заповедного засечного лесу не выходит, всегда ходит за бортями и за зверьми с пищальми и в реках и в озерах рыбу ловить беспрестанно и порухи многие чинит…» Черкасский на этом деле своей резолюции не положил. В Москве отписка Горчакова обеспокоила. «Государь указал послати во дворец память, а велеть съехаться и про воровство сыскать и, сыскав воров, учинить наказанье, а вперед заказ учинить крепкой под смертною казнию, чтоб в заповедной засечной лес однолично не ходили ни для чего». 17 августа соответственная грамота была послана из Разряда в Большой дворец на имя боярина кн. А. М. Львова[718].
Порухи засечному лесу выразились, между прочим, в таких эпизодах. 6 августа Горчаков и Щербачев получили известие о том, что крестьянин Верхоруцкой дворцовой волости Конша с детьми зарезали ножом в государевой заповеди под Спесивцевым звеном лося. Верхоруцкие крестьяне дер. Кирейковой жаловались: «Становит беспрестанно нож в г. заповеди тот же Конша с детьми, и нам де от них житья нет, и мы де в том государевой нени блюдемся». Горчаков и Щербачев послали произвести следствие и, когда факт подтвердился, они распорядились на тех спесивцевских крестьянах «за их поноровку, что они им не известили, взяти на государя по 2 рубля пени». «А тот, г., крестьянин Конша учинился силен, г. указу не послушал и к нам не пошел, – отписывали Горчаков и Щербачев, – а сын его Савка в те поры был на г. деле у засеки. И мы тово Савку ставлялп перед собою, и он перед нами сказал: убили де мы в г. заповеди лося з батьком». По Савке не было поруки, воевода отдал его за пристава и велел на нем править пеню государеву «за отца и за брата за то, что они в г. заповеди зарезали лося и три дерева посекли и дороги накладывали на лошадех». Дворцовому приказчику Верхоруцкой волости Митрофану Коробову было отдано приказание доставить Коншу с детьми к воеводе, дабы взыскать на нем пеню и учинить ему наказанье по г. указу, «чтобы иным людем впредь неповадно было воровать дорог и стежек накладывать». Но приказчик «для своей бездельной корысти» крестьян к воеводе не прислал. Другие крестьяне той же деревни Кирейковой, «приходя к посохе, продавали вино салдатом». Горчаков вынял у крестьянина Максимки вино и бил виновных батоги. Но, очевидно, батоги не подействовали. «И после того – повествует воеводская отписка, тот же Максимка опять, подходя к солдатом, вино продавал. И мы посылали саржанты и салдаты и велели ево поимать с вином в лесу, и вино у нево отшибли, а он от солдат отбился и салдата посек топором по руке. И мы посылали того же сына боярскова и сторожа по тех крестьян в той в винной продаже. И те крестьяня г. указу не послушали и учинилися сильны». Известие это вызвало гневную помету на Туле: «Отписать к приказчику (Коробову), чтоб тех мужиков к наказанью выслал тотчас, а, будет не вышлет, и ему быть самому в наказанье. А ко князю Дмитрею писать, чтоб он учинил тем вором наказанье без пощады да о том отписал»[719]. По этой помете немедленно были отправлены грамоты Коробову и Горчакову[720].
Но Коробов не повиновался. 14 сентября Горчаков и Щербачев сообщили, что они посылали к Коробову дважды, требуя от него ареста виноватых крестьян. «И прикащик Митрофан Коробов г. указу не послушал и боярской отписки и к нам тех крестьян не присылывал и нам отказал. Иным вором впредь, на то смотря, повадно будет воровать, дороги и стежки по г. заповеди накладывать, и нам бы от их воровства от г. в опале не быть. А прикащик впредь приказал бить до смерти, ково мы пришлем для г. дела»[721]. Черкасский 16 сентября адресовал строгий выговор Коробову. «И ты то делаешь негораздо – воров, которые в заповеди стешки накладывают и порухи чинят, для своей бездельной корысти укрываешь. А по г. указу, которые в засеках порухи делают и стишки накладывают, и тем бывает большое наказанье, а иным смертная казнь. А что ты воров укрываешь, и ты сам такой ж смертной казни достоен» (зачеркнуто: что таких воров укрываешь). Черкасский приказывал Коробову прислать виновных крестьян к Горчакову, угрожая при этом: «а только ты тех крестьян Коншу Нестерова з детьми на Дубенскую засеку ко князю Дмитрею Горчакову да к Ивану Щербачову тотчас не отошлешь и учнет их для своей бездельной корысти укрывать, и по тех мужиков пошлют пристава и пушкарей, а велят тех мужиков сыскать мимо тебя и отослать на Дубенскую засеку, а тебя велим (зачеркнуто: посадить) вкинуть в тюрьму да г. указу и воровство твое к государю отпишем» (зачеркнуто: да на тебе ж доправят прогоны втрое, на которых послан будет пристав и пушкари, велим на тебе доправить втрое). Грамота эта была послана Горчакову, который должен был ее «сослать тотчас нарочно» Коробову[722]. Препроводительная грамота на имя Горчакова уведомляла его, что Коробову написано «с великим пристрастьем»[723].
Кончив работы, распустив посоху и пробыв еще некоторое время на засеке, во второй половине сентября Горчаков заболел – «лежал болен при смерти» – и просил отпустить его, «чтоб в его болезни г. делу порухи не была в приход воинских людей». Челобитье его было, по-видимому, удоволетворено, да недалек был уже и общий роспуск воевод с засек[724].
Двадцать первое звено Засечной черты, Кцынскую засеку (название от с. Кцынь ныне Калужской губ.), ведали Иван Степанович Благово[725] и Яков Афанасьевич Истомин.
Благово предпринял дозор, взяв с собою засечных голов, засечного приказчика и приписных сторожей из дер. Гостьковой. Дозор он начал от вала, – «где сек Лукьян Васильчиков Бобриковскую засеку, а тут стоит в дерева вделала на руской стороне старая признака, в те поры поставлена, как делана засека преже сего при прежних государе царе и великом князе Иване Васильевиче всеа Русии и при царе государе и великом князе Федоре Ивановиче всеа Русии, поставлена признака на руской стороне: вделон брус деревевой в стоячее дерево, и на брусу было подписано, и от того бруса пошла с одну сторону козельская Столпитцкая засека, а з другую сторону пошла белевская Бобриковская засека». Идучи от того бруса по польскую сторону, Благово и его спутники поехали через засеку стежку «с польскую сторону» от деревни Гостькова на русскую сторону в деревню Сорокино. Версты полторы дальше по валу они наехали вторую стежку через вал и третью стежку в заповеди через сечу в лес. Приписные сторожа сказали, что «ходят теми стежками сорокинские крестьяне в Белев на торг и с торгу назад и в лес ходят». Через полянку Клемятичи в заповеди в черте тоже оказалась стежка в дворцовое село Уколичи: «ходят тою стелькою Верхоруцкой волости крестьяне к прикащику и в волость на совет через сечю, а то село Верхоруцкой жа волости, а наложили ту стежку собою, потому што их дорога в волость засечена, а обходить около – верст со 100, а через сечю перейти – верст с 5, а сказывали про ту стежку те ж сторожи, монастырские, Осипова монастыря крестьяне». Далее Благово нашел новую стежку из того же села Уколичи через сечу в дворцовую деревню Левоново и в Верхоруцкую волость: «ходят крестьяне прямо х приказщику и во всю Верхоруцкую волость, а обходить им ворота – верст со 100, а прямо перейти через сечю – верст с 5 или с 6; сказали про ту стежку те ж засечные сторожи». Подвигаясь со своими спутниками на новый участок, Благово переменил и засечных сторожей. На сече около деревни Позняковой, «что была большая проломная дорога, и на том месте стежка пешеходная через сечю в дворцовую ж деревню Кирейково Верхоруцкия волости, – ходят крестьяне на совет об государевых делах х прикащику, а около обходить им – верст со 100, а прямо перейти – верст с 5». Эта протомная дорога закрыта надолобами и двумя ямами – «ширина по полусажени, а глубины тож полусажени, да те ж ямы набиты частику, а третья яма напереди тех ям такова ж выкопана и частику набита». В дозоре обстоятельно описано то место, где Бобриковская засека смыкалась, была «сотнута» с Дубенской засекой: «Враги великие пришли у тово места, где сотнута Бобриковская засека з Дубенской засекою, и от тово места поворотила к речки к Бобрику и к Оки реки песеченое место, старая засека». Около поместья болховитина Андрея Шпилева наехали стежку на старой засеке, которая не сечена: «За 20 верст до Волхова ездят на лошедях всякие проезжие люди из Белева в Волхов и назад в Белев ездят, а тою стежкою тотаровя прихаживали в Московской разоренья в Верхоруцкую волость». Затем оказалась стежка из деревни Зайцевой через старую засеку в дер. Дольцы и в дер. Боровую и дер. Зубкову: «Ходят крестьяня в волость к прикащику и для государева дела на совет, и староста для государева дела тою ж стежкою ездит, на лошеди верхом тою стешкою проехать мочно. А проложили тое стежку литовские люди, как замирясь шли из Руси, – а сказывали государевай дворцовай деревни Зайцевой крестьяне… А та засека против их деревни не сечена, и до Муравлевой деревни Лодыженского (т. е. деревни Муралея Ладыженского) Сухочева на двунадцати верстах лес не сечен, места лесное». «И от той Муравлевой деревни от Сухочева пошло дуброва, реткое место, и полянки до речки до Бобрика, где были старые ворота на речки на Бобрике, а от ворот по речки по Бобрику вниз и до Оки реки. Да от тех жа ворот вверх по Бобрику и до лесу тово места на 7 верстах по обе стороны речки Бобрика лес мелкой и реткой стоит кустами, место чисто, да изходили болота по обе стороны речки Бобрика, и, где болота, то место крепко, не перелесть на конех, тут жа меж болот место сухое, то перелесть мочна через Бобрик. А в старину креплено было, бит частик во всю речку Бобрик и до лесу, да надолобы были по обе стороны речки Бобрика частые, да на том жа месте от Оки реки и до лесу было поставлено 27 башен для проходу татарсково, а меж башен поставлен был острог стоячей премой». Роспись порченым местам составлена Благово особо – ею мы не располагаем. Засеку стерегли приписные сторожа из близлежащих деревень: с польской стороны – д. Игнатьевой, д. Боровой, д. Дольцы, д. Онтипова, д. Меркулова, д. Улановой, д. Близны, а с русской стороны – д. Кирейковой, д. Уколичи, д. Сорокиной, «а берегут засеки, надзирают все крестьяне по чередам своево прясла».
Поместных сторожей, как у иных засек, у Бобриковской засеки не было, хотя земля для них и была отведена[726].
18 апреля на Кцынскую засеку присланы были из Мещовска 214 чел. и 43 лош., да 22 апреля оттуда же – 83 чел. и 17 лош.[727], да 19 апреля из Козельского уезда, со станов Городского и Ледемского, – еще 52 чел. и 9 лош.[728] Но эта более энергичная присылка деловцов на Кцынскую засеку, чем на другие, не удовлетворила Благово и Истомина. 6 мая они жалуются в Разряд на неисправную присылку к ним деловцов из Козельска. «И в Козельск мы, х. т., – доносят воеводы, – трижды писали о людех к воеводе к Ивану Кутузову. Первое, г., писали, как сами приехали в Козелеск, а вдругоряд писали к нему ж к Ивану Кутузову с проводниками с колускими апреля в 15 день. Втретей писали мы, х. т., к нему ж к Ивану Кутузову об тех жа людех и о лошадях твоих государевых бортной деревни Мокловой с крестьянином с приписным з засечным сторожем с Янкою Васильевым об тех жа людех и о лошадях. И апреля, г., в 17 день из Козельска Иван Кутузов к нам, х. т., отписал с тем засечным сторожем: как де люди и лошеди зберу, и я де пришлю». Благово жаловался в Москву, что по конец апреля Кутузов не дослал к нему с Козельска 65 чел. и 14 лош. Присланные деловцы были собраны с уезда[729].
Кроме недостатка деловцов, Благово указывал еще на отсутствие на засеке 15 чел. детей боярских, рассыльщиков, пушкарей, затинщиков и дьячка, выслать которых на Кцынское звено должны были из Мещовска. 22 апреля А. Комынин прислал из Мещовска только 8 чел. детей боярских, сообщая, что больше в Мещовске детей боярских не оказалось, площадных подьячих в Мещовске нет совсем, а пушкарь нашелся лишь один, которого Комынин и прислал. «А нам, х. т., – писали в Москву Благово и Истомин, – дети боярскии, и пушкари, и затинщики, и россыльщики всево нужнее: у твоево г. дела тех детей боярских мала, на вести послать неково, – детей боярских всево с лошедьми 5 человек, а 2 пеши. А без подьячева нам, х. т., у твоево г. дела быть невозможна, великая нужа, станем сами писать, х. т., к тебе, государю, отписки и в городы для твоево дела и от посохи отойдем для письма, и твое г. дело в те поры делают мешкотна, а мы, х. т., боимся твоей г. опалы и смертной казни», – гиперболически прибавлял Благово и просил прислать подьячего из Калуги[730].
В другой отписке, отправленной в Москву одновременно с цитированной выше, Благово и Истомин сообщали данные о ходе своих работ. Из Мещовска должны были выслать к ним 317 чел. и 63 лош. В апреле было прислано с Мещовского уезда 298 чел. и 59 лош., так что недосылка с уезда равнялась только 19 чел. и 4 лош., но с посада не было прислано ни одного деловца. 22 апреля начали делать городок. Воеводы рассчитывали сделать его в две недели со всеми боями, катками, слонами и быками отводными «для побочнова бою». «А вода, г., – описывали воеводы, – сквозе городок течет, ключ посереть горотка, хоте самые большие люди, и то не выпьют. А городок зделон рубленой в одну стену и в косые торасы, а мосты верхние намощены, и бы[ки] верхние и нижние поделаны, и обламы спущены. А у тово горотка две башни с вороты, въезд да выезд в другую башню, и мосты верхние у башен намощены, и обламы у башен спущены, и бои нижние и верхние поделаны в башнях». Вокруг городка и башен по «загородной стене» – 110 саж. «в писцову сажень, што землю мерят», высотой городок – в 3 сажени. Благово и Истомин просили Разряд прислать к ним людей с огненным боем, свинцом и зельем[731].
Из Калуги должны были прислать на Кцынскую засеку 189 чел. и 38 лош., но калужские деловцы все не подходили. На напоминания засечных воевод Илья Стрешнев отвечал, что Калужский посад разбежался, а про уездных людей не писал ничего, и до конца апреля деловцов к ним совсем не высылал[732].
Собрать боевое ополчение с селений, лежащих близко к засеке, Благово и Истомин не могли. «Возле Кценскую засеку, г., – писали они, – Козельского уезду дворян и детей боярских немногие пришли вотчины и поместьи, людей в них будет только с 20 человек, да и тех, г., нам собрать послать неково – пушкарей, затинщиков и росыльщиков к нам воевода из Мещоска Олексей Комынин по твоему г. указу не прислал, одново пушкаря прислал Наумка Федорова, и тот пеш». Воеводы указывали, что в Мещовске казаков 100 человек, да и в Козельске тоже есть стрельцы и казаки, и просили дать им людей из Козельска и Мещовска: «у них (т. е. в Козельске и Мещовске) городки крепкие и с котками, – писали Благово и Истомин, – ин мочно сидеть на высоких осыпях: на всякую у них сажень будет по 20 или по 30 человек и больши соберетца, а городки, г., малый на осыпех на высоких, – и не вобратца, г., им своими уездами в Козелеск и в Мещоск, а к нам, х. т., нихто не пойдет в городок, потому что хлеба нет». Воеводы писали Ивану Косагову, приказчику дворцовых волостей, расположенных близ Кцынской засеки, Дудинской, Холминской и др., о «выборке» ополчения с тем, чтобы у каждого человека было по 2 фунта пороха и по 2 фунта пулек или свинцу и с «натрусками, ис чево на полки подсыпать порох». «Не в те поры, г., – писали воеводы, – тех людей готовить, как петихи будут вести, а как вести будут нетихия, г., х. т., по тех людей пошлю, а они б были готовы». Между тем Косагов им не отвечал, а самим им послать для сбора ополчения было некого[733].
Только 2 и 3 мая И. Стрешнев прислал наконец 187 чел. деловцов (вместо 189) и полностью 38 лош. Вновь прибывших калужских деловцов заставили сечь засеку. Воеводы опять просили Разряд о присылке людей, «с которыми бы им засеки беречь»[734].
6 мая воеводы представили в Разряд доклад, в котором излагали некоторые технические соображения относительно устройства засеки. «И как, г., завал лесной к башне или к городку привалить, и башне, г., и городку будет великая поруха и теснота от тово лесново завалу. Только люди воинские, г., придут и тот завал зажгут, и от тово леснова завалу городок згорит, и людем будет в том городке самая большая поруха, и топерва, г., без твоево г. указу завалу лесново от башен и от горотка очистить не смеем. А как, г., завал лесной от башен и от городка очистить сажен на 15 или на 20, да укрепить то место честиком гораздо, да выкопать ров и надолобы поставить часто, ин, г., и в городке людем будет безтрашно от татарского приходу. А укрепить, г., будет то место мочно и без леснова завалу, что татар не пропустить возле городка. А се, г., у Кценских ворот на засеке всквозь горотка течет ручей, а берега у тово ручья круты, в ином месте в человека есть. И мы, г., речку запрудим, так вода далеко зальет, больше 15 сажен. Да к тому ж, г., по обе стороны речки надолобы многий поставим и частик по обе стороны речки побьем, и то, г., место будет крепко, никак тотаровья не пройдут, а нижнею, г., сторону такжа речку запрудим да укрепим, чтоб з города мочно было бить из ружья, не дать бы роскопать запруды. Укрепить, г., мочно без леснова завалу, а той, г., запруды будет в обеих местах сажени по полуторы, и без твоего г. указу так укрепить не смеем. А завал срыть… лесной возле башен и возле городка – великая поруха на городок и на люди от огню и от дыму…»[735] 10 мая Благово и Истомин сообщили, что городок ими доделан.
6 мая из Разряда распорядились, чтобы впредь Благово сносился с Черкасским, и в первых же числах мая Черкасский обратился на Кцынскую засеку с циркулярным запросом о положении дел и с общими наставлениями о том, как делать засеку[736]. Эта грамота, адресованная одному Благово без упоминания имени его товарища Истомина, вызвала со стороны их обоих протест. Благово отвечал, что Яков Истомин написан с ним вместе в наказе, – «и та засека Кценских ворот велено ему ведать со мною, – писал воевода, – и делать и беречь та засека. И с Москвы в г. грамотах пишут ево ко мне в товарищех за приписью дьяка Григорья Ларивонова, а от вас, государи, ево Яковлева имени нету в ваших в боярских отписках, ко мне одному от вас бояр писано». Истомин жаловался и сам: «Смилуйся, государь, государь князь Иван Борисович с товарыщи, вели, государь, записать именишко мое, чтоб мне от государя (п. т.) в опале не быть, а от тебя, князь Иван Борисович с товарыщи, в кручине б не быть мне, чтоб, государь, именишко мое у тебя, государева боярина с товарыщи, ведомо было. А в отписке, государь, к вам государевым боярам и воеводам, князь Иван Борисович государь с товарищи, с ним Иваном Благим не посмел я написатца, что от тебя государева боярина, князь Иван Борисович государь с товарыщи, именишко мое не написано»[737]. Заявление это было принято во внимание, и впредь грамоты с Тулы писалась на имя обоих воевод.
Во второй половине мая Благово и Истомин доставили Черкасскому обстоятельный доклад о положении дел на Кцынском звене. Они жаловались на то, что из 15 человек назначенных к ним детей боярских мещан явились только 8 человек, «и ис тех из осми человек два сына боярских жили 10 дней да сбежали». Из неявившихся «одни живут по домом, а иные поехали самоволством з городом Мещоском в полки, а иные поехали к Москве собою, не хотя быть на засеки». Воеводы сообщали затем данные о ходе работ. «Городок, государь князь Иван Борисович, – писали они, – на засеки зделан рубленой в одну стену да в косые тарасы, да две башни с вороты проежжие, да четыре быка отводная для стороннево бою, – по мере около горотка 110 сажан – и около башен и быков – в писцову сажень, што землю мерят». Кроме городка, они поставили 776 сажен надолоб, да шестеро ворот затворных, да седьмые ворота запускные, да семь колод запускных, и ров выкопали, и по обе стороны во рву поставили тын, – «ставлен на дубовых иглах, да в-ысподи роспоры дубовые». Городок был окружен рвом, через который были перекинуты два моста. Засека засечена всего на 10 верстах. Секли ее в ширину на 20 саженях, – «сечем, – писали воеводы, – и болши 20 сажен потому, штоб завал был крепчее лесной». Воеводы указывали на то, что длина засеки в их звене высчитана в 30 верст 260 сажен, – «и той Кценской засеки будет болши 40 верст вдоль». «А завал, государь, рассказывали воеводы, лесной сечем, князь Иван Борисович, возле старой засеки по болшому лесу, а на старой засеки лес молот да и тонок. А как, государь, где редок лес придет, и мы пересечем через засеку старую на болшой лес, где б лес чаще и толще, штоб завал был крепчее, или полянки лучитца на засеки, и мы обойдем сечею в полуверсте болшим лесом, штоб той полянки з засеки не видеть, а полянки пущаем в рускую сторону. А топких, государь, мест и болот на Кценской засеки болших нет, есть болотца невеликие, – лучитца в засеки, и мы через их лес сечем. А рек болших и середних нет жа, толко вражки с водою да ручьи малые. А токо, г., не помешают дожжи, чаю, Кценскую засеку отделаем в две недели мая от двадесять первого числа». Ополчения с Козельского уезда воеводы рассчитывали собрать не более 20 человек, «потому что подошли немногие дворян и детей боярских поместья и вотчины в пятинадцати верстах и ближе, да и тех собрать послать неково». Подошли, правда, близко к Кцынской засеке и дворцовые волости, и, между прочим, село Дудино, но на грамоты Благово и Истомина к приказчику Косагову последний ничего им не отвечал. «А то, государы князь Иван Борисович, не в те поры их будет готовить людей, как вести петихи будут», еще раз предупреждал Благово. Дворцовые волости подошли и к другим засекам, к Дубенской и Сенецкой, так что на многочисленное ополчение оттуда все равно рассчитывать было нельзя. Все же воеводы просили Черкасского о вмешательстве, так как «без государева указу дворцовые мужики (их) не послушают». Для охраны засеки воеводы просили прислать им людей ввиду того, что местного ополчения на оборону их звена будет недостаточно. Отписка оканчивалась жалобой на то, что при том количестве детей боярских, которым воеводы располагали, «они вестей не ведают, и им на вести послать некого». Роспись Благово и Истомин собирались сделать только после окончания засеки: «…а нынеча, государи, как нам роспись делать, так посошным людем гулять в тое пору». Воеводы просили прислать им на засеку дьячка для письма. «В нашам писме, – писали они, – (без дьячка) великая г. делу поруха и мешканья делу, – посоха в те по[ры] гуляет, как мы пишем к г. или к вам бояром или где инде доведетца. А как, государи, при нас посоха, так задвоя зделает». Мещовский воевода Комынин, который должен был прислать к ним дьячка, отвечал им категорически, что в Мещовске дьячков нет. На отписке воевод помета: «Отписать, велеть дьячка взять из Белева. А городком делал мимо дела»[738].
Черкасский отвечал грамотой, содержавшей обычные формулы: распоряжение о высылке деловцов им отдано, а воеводам напоминал о раденье и поспешенье, – воеводы должны были прибавить лесного завалу, корысти себе не искать и о ходе дел подробно сообщать на Тулу[739].
Около 20 мая Благово сообщал, что 19 мая засечное дело Кцынского звена было разверстано между 298 деловцами мещовской посохи, 70 деловцами козельской, 189 деловцами калужской и 98 деловцами козельских дворцовых сел. Лесной завал должен был сомкнуться с Сенецкой засекой. Работа была разделена «посаженно»: «в меру на 10 человек по 7 веревок, а веревка по двадцати по три сажени в пясцову сажень, чем землю мерят, а поперег по веревке тож по двадцати по три сажени».
Мещане, дворяне и дети боярские, присланные на Кцынскую засеку «всем городом, и розных городов, которые испомещены в Мещеском уезде», били на Москве челом о том, что у них вследствие разорения от литовской войны и от крымских и нагайских людей и от русских воров крестьян столько не «лучились», сколько с них потребовали на засеки, и они должны были выставить вместо крестьян своих детишек и людишек, между тем как мосаличам и серпьянам засек не указано делать нигде. Они жаловались на то, что их «детишко и людишка и крестьянишко» выполнили свои доли работ, а их от засек без государева указа не отпускают, и просили велеть доделывать засеки калужанам, козличам, косаличам и серпьянам. На челобитье их была положена помета: Государь пожаловал: будет оне дел своих сполна и свою долю отделоли, как им делать было довелось, их отпустить для того, что им чюжово не делоти…»[740]
21 мая в ответ на это челобитье мещанин Дмитрий Клементьев Засецкий привез на Кцынскую засеку государеву грамоту за приписью дьяка Григория Ларионова. Из Москвы писали воеводам, что если челобитье мещан справедливо, то деловцов их следует освободить от делания чужих жеребьев и распустить по домам. Благово пришлось оправдываться. В своей отписке, адресованной на Тулу, он писал, что мещане били челом ложно: «Детей их на засеке не бывала в посохе ни одного человека, а людей боярских было всево два человека… и те наимовались у крестьян для своей корысти, а больши тех двух человек людей боярских на засеке в работниках не бывало, были на засеке в посохе все крестьяне роботники». Городок делали не только мещане, но и козлики: «то они ложна государю били челом, что они городок одне делали». Одну башню и четыре быка крыли дворцовые крестьяне: «А мещане покрыли с козличи одное башню готовыми драницами и то испортили: вся каплят, башня перекрывать будем, – писал Благово. – А своих доль мещане не отделоли, за два дни до г. грамоты розделили лесу сечь на 10 человек по 7 веревок, а веревка по 23 сажени в писцову сажень, чем землю мерят, и тово они лесу сечь не почели, послыша г. грамоту, и пошли так, покинув свои доли несечены, – что им отделено было, тово не секли». Указывая на ложные данные, содержащиеся в челобитье мещан, Благово утверждал, что мещовских деловцов нельзя отпустить. При этом воевода жаловался, что Д. Засецкий, не заезжая к нему в городок, проехал прямо на засеку: «…взял з засеки посошных людей человек с 40 да привел в городок их с собою ко мне, да подал мне г. грамоту. И я г. грамоту взел, – повествовал Благово, – им вычел вслух и говорил им, что они били челом г. ложно и, договорясь они со мною, пошли на свои доли, кому что отделено лесу сечь». Благово предлагал Д. Засецкому отвезти объяснительную отписку на Тулу к Черкасскому, но Засецкий отписки не взял, а приехав к мещаном, к посошным людем, где мещане секут, да собрав с посохи денег, и велел им итти в Мещеск и всех мещан роспустил з засеки, а в очистке – я де в том деле!» У воеводы после проделки Засецкого осталось всего 28 человек крестьян князя Б. М. Лыкова. «И Дмитрий де Засецкий, – продолжал Благово, – и у них (крестьян кн. Лыкова) просил денег, и они ему не доли, а свою долю высекли, после их секли 5 дней, а те мещеские посошные люди и свои доли покинули». Мещан всего сбежало 270 человек, «а мещоская, государи, доля, – писал Благово, – на серетки засеки стоит не сечена, и затем государево засечное дело стало мешкотно», – в то время как все остальные доли были уже высечены. Благово пришлось поручить сечь долю мещан калужанам, козличам и дворцовым крестьянам, «а как, государи, колужане и козличи не розбегутца, и они в 10 дней и высекут июня с 1-го числа июня ж по 10-е число, – писал Благово. Благово приложил к своей отписке и список мещан, подавших ложное челобитье. На его отписке на Туле положили помету: «Писать к государю на Дмитрея Засетцково, а о посошных людех, о мещанех и о козличех, велеть, собрав, выслать тотчас к засечному делу. А велеть им в тех их доль место, которые они, не доделав, покинули, присекать завалу шире. И к государю в отписке про то написать»[741].
5 июня Благово и Истомин сообщали дальнейшие сведения о положении засечных дел на Кцынском звене. Они жаловались, что у них подымных людей всего 60 человек, «а пищаленок всево тритцать, и те худы, – десяти пищалей добрых нет, а зелья и свинцу у них у всех (т. е. у ополчения) фунта з два, а другая тритцать человек с конишками». Воеводы просили прислать к ним людей, зелья и свинцу. «А засеки, государи, – писали они, – Кценской 33 версты, и 60, государи, человек: и горотка и засеки беречь некем, да и то, государи, людишка худыя – мужики, у многих сонопал в руках не бывал. А дорога, государи, князь Иван Борисович, ис Корочева сухая большая дорога, пешей человек переходит рано днем полсемедесять верст не великея, и вперед бы, государи, бояре и воеводы, нам в государевой опале не погинуть, што горотка и засеки беречь не с кем. А людей у нас всево в горотке два нас с Яковом Истоминым с товарищем моим, да 7 человек детей боярских, да три пушкаря московских». Из этих 7 детей боярских четверых надо было попеременно держать для вестей в Карачеве, двоих послать «подымным людем весть подать», и воеводам в городке приходилось оставаться с 1 сыном боярским, 3 пушкарями и 3 сторожами. Что касается ополчения подымовных людей в случае военной опасности, то воеводы выражали сомнение относительно его своевременного появления на засеке: «Они либо поспеют или не поспеют в городок», тем более что требования на тех же подымовных людей предъявляют и другие воеводы. Кн. Дм. Горчаков с Дубенской засеки пытался с Местиловской волости получить их на свое звено. Между тем «Местиловская волость вся стоит подымныи люди на Кценской засеки исстари: все окольные люди ведают, да и сами местиловские крестьяне сказывают, что они завсе стоят у Кценской засеки». В то же время Ф. Зюзин с Сенецкой засеки изъявлял претензию на подымовных людей из дер. Фроловой и Боткиной, которые тоже исстари числились за Кцынской засекой. Благово и Истомин жаловались, что Зюзин и Горчаков пишут к ним «з грозами о тех подымовных людех и хотят на них писать к бояром и воеводам…» «Не велите их письму на нас поверить, велите сыскать», – кончали свою отписку кцынские воеводы[742].
Горчаков жаловался на Благово Черкасскому, утверждая, что подымовные люди, относящиеся к Дубенскому звену, попадают вместо Дубенской на Кцынскую засеку. Горчаков уверял, что Благово будто бы перехватил подымовных людей с села Плохова. «А села, господа, Кцыни, – писал Горчаков, – приписные засечные сторожи и подымовные люди в сторину и ныне роспи[саны] были пополам: половина к Дубенской засеке, а другая половина ко Кцынской засеке, потому что то село Кцынь стоит промеж засек на гранях Кцынской и Дубенской засек… Иван Благово да Яков Истомин Местиловские волости подымовным людем и кцынским сторожам слушать нас не велели и сторожей не дали, и кцынские приписные сторожи и подымовные мужики сына боярского били и вон из села выбили». На Туле положили такую резолюцию: «Отписать к Ивану Благово, чтоб, сослався, переписал, а меж себя мимо дела споров не чинил, чтоб г. делу в их споре порухи не было, а будет хто учнет спор держать не делом, и о том отпишут к государю, и от государя быть в наказанье»[743].
В половине июня Благово и Истомин снова жалуются Черкасскому на неявку мещан и на отсутствие у них на засеке боевых сил и дьячка, указывая, что они могут представить роспись только тогда, когда Ст. Вельяминов пришлет им из Белева подьячего[744]. Одновременно они представили объяснения по поводу обращенных к ним упреков Черкасского за устройство городка. «Городок, государи, князь Иван Борисович, – писали они, – делоть легче и скорее, и подъем у городка легче острожново дела. И битца, государи, из городка лутче острогу и вольнее в нижний и верхний бой. А се, государи, людем затула на городке: человека не видеть. А се, государи, городок и вечнее стоит острогу. А работы, государи, у городка была посошным людем не больши острожнова потому, что городок рублен в одну стену и делан всево в 11 дней. А посошных, государи, людей было в те поры всево 250 человек». Циркулярное наставление Черкасского о неимании засечными воеводами посулов как будто задело Благово и Истомина. «Да в вашей жа, государи, боярской грамоте, – писали они, – написана к нам, чтоб нам промышлять засечным делом неоплошна и корысти б себе от засечнова дела не искать, и мы, государи, князь Иван Борисович, посулом и поминком у засеки ничему не виноваты, ни у каких людей милости у государя не просим – велите, государи, сыскать про наши посулы и поминки и про всякий взятки у засеки»[745].
Из отписки Благово, полученной на Туле 3 августа, узнаем, что еще 10 июня к нему на засеку был послан отряд в 52 чел. солдат из полка Росформа из роты Бориса Тимармана с поручиком Томасом Еганкарло, сержантом Данилой Гицером и «карпоралом» Василием Опелем. Кормовых денег на июль да на август им было послано с сыном боярским Остафьем Кожевниковым 16 руб. 12 ал. 3 д. Кожевников явился на засеку только 4 июля и привел с собою поручика Еганкарло, а «саржена» Гицера не привел, так как Гицер «остался на Москве, с ними не поехал». Солдаты были сданы не по той росписи, по которой они были отпущены из Большого прихода за приписью дьяка Дмитрия Ключарева. «А сказал сын боярской Остафей: людей де переменяли немцы своим произволом, капитан Борис Тимарман, а докупались де у нево дудинские мужики солдаты домой на Кценскую засеку на здешнею». Роспись этим «обменным людем» Благово и Истомин послали на Тулу. «А менял де салдат капитан Борис Тимарман, – писали они, – и нам бы, государи, князь Иван Борисович, в том от государя в опале не быть, а от вас бы в кручине не быть про тех салдат што меняли их, государь, не мы мимо государевой росписи. А салдат, государь, привел к нам Остафей Кожевников 49 человек, а после сына боярсково Остафья пришло 3 человека салдат Дудинских волостей и бортных волостей, и всех, государи, у нас салдат 52 человека, а имена их не против государевой росписи». Черкасский ответил запросом, на какую же засеку попали солдаты, предназначавшиеся на Кцынское звено[746]. Как распуталось это дело – не видно.
В августе Благово писал на Тулу о трудности охранять засечный завал от пожара. На Кцынскую засеку был отряжен засечный голова Антон Панов, но до августа он так и не явился, и неизвестно было, где он находится. Между тем другие засеки поручены надзору голов, которые «по засекам ездят и стежек смотрят» и следят за тем, чтобы никто близко черты не ставился и огня не разводил, дабы засеки не выгорели. Благово указывал на то, что на Кцынской засеке лесной завал густ. «А лето, государи, – обращался он к тульским воеводам, – сухоя, лес высох… лежит выше сажени косой завал, по грехом либо… загоритца, засека от конца до конца выгорит до… ка, а ездить, государи, около засеки не смеем для тово сами, што написано у нас в г. наказе, што едут смотреть засеки от государя думные люди или от… бояр, государи, князь Иван Борисович хто будет засеки смотреть, и в то время из нас либо ково не лучитца, в горотки поедет около засеки, а не ездить, государи… тож не смеям около засеки потому, што засека наша высохла, беречь от огню надоть, зделона рано, высохла, а посылать, государи, неково». Благово указывал и на то, что из отряженных на его звено 15 мещан числились в нетях теперь уже 8 человек: одни таки не явились, а другие сбежали[747]. Черкасский отвечал, что вопрос о засечном голове он передает на усмотрение государя, – «а вам бы о том засечном голове потомуж к государю писать, а до тех мест, покаместа о засечном голове государев указ будет, засеки и засечнова лесу оберегать накрепко, чтоб засеке и засечному лесу никакие порухи не было». Относительно высылки мещовских детей боярских Черкасский отдал распоряжение мещовскому воеводе Комынину[748].
Благово и Истомин, окончив засеку, недоумевали, что делать с присланными к ним солдатами; так как у них «все сечена от Дубенской грани до Есенецких граней, завал с завалом сведен вместе с Есенецкой засекою». Черкасский отвечал: «…будет у вас Кцынская засека укреплена крепко, и полых мест нет, и вам бы салдатом велеть быть с собою и без дела»[749].
Между тем мещане дети боярские и дьячок упорно не появлялись на Кцынской засеке. 7 августа на Туле была получена отписка Благово и Истомина, в которой они сообщали, что по 7 августа Комынин к ним служилых людей из Мещовска не прислал. Они по-прежнему жаловались, что росписи у них написать некому, так как ни из Белева, ни из Мещовска подьячий к ним не прислан. «Милость покажите, – писали воеводы, – государи, князь Иван Борисович, подьячево нам дать, откуль вы, государи, укажете. По всем, государи, засекам подьячие у воевод для письма даны из городов, а у нас, государи, и снови подьячево не бывало, кому написать. За нужу, государи, сами мораем, пишем, и то опасливо и худо». На Туле пометили: «Отписать, велеть, сына боярсково (т. е. Засецкого, – припомнили его майскую проделку) сыскав, и учинить наказанье, бив кнутом, выслать с теми людьми, которых свел, а послать о том нарочно ис прогонов сына боярсково и подьячево велеть отвести»[750]. В редактированной по этой помете грамоте Черкасский отдавал приказание, кроме распоряжений об отыскании и приводе Засецкого, дьячка «доправить» на белевском воеводе Ст. Вельяминове[751]. Злополучного дьячка на Ст. Вельяминове «доправить», правда, удалось, но присланный дьячок «ни честь ни писать не умел, взят из деревни». «А в городе, государь, в Белеве, – писали воеводы, – есть подьячии площадныи, площадь откупают и на площади пишут, четыре их человека…, и все писать горазды и честь. Да в избе, государи, в съезжей в Белеве у Степана Вельяминова три человека дьячков пишут… писать и честь умеют. Смилуйтесь, государи, бояре, князь Иван Борисович, велите, государи, ис тех дьячков к нам прислать адново человека дьячка, а тово от нас велите, государи, взять»[752].
До сентября вопрос о сбежавших мещовских деловцах так и не был решен. В отписке, полученной на Туле 29 августа, Благово и Истомин писали, что до 24 августаЗасецкий с деловцами к ним на засеку не явился. Воеводы сообщали, что засеку давно, еще к 1 июня, в 6 недель с 22 апреля по 1 июня они окончили, и что деловцы им теперь уже и не нужны. «Мы тех людей, коих свел Дмитрей Засецкой, не дабиваемся их на засеку делать, только лиша в том боимся г. опалы и вашей кручины на себя, што вы к нам писали, велели завалу леснова прибавить сверх 20 сажен. И нам, государи, прибавить завалу некем. А засека, государи, у нас Кценская и город отделаны со всеми крепостьми по г. наказу, каков нам дан г. наказ». Сообщая, что «ото Кценских ворот до Сенецких ворот все сечено, простова места нет, все завал лесной», воеводы многозначительно прибавляли, что «село Бобры от той засеки запустело»[753]. Недоразумение с мещовским воеводой Комыниным не удалось распутать: грамот Благово и Истомина о высылке деловцов он не слушал и требовал себе особого уведомления с Тулы от Черкасского[754]. Черкасский писал на засеку, что Д. Засецкого он велел все-таки сыскать и выслать на Кцынское звено, поручая воеводам «бить его батоги нещадно, чтоб, на то смотря, иным неповадно было воровать». Приказание вернуть мещовских деловцов на засеки для продолжения засечных работ Черкасский отменял. «А что к вам из Белева прислан дьячок, – писал Черкасский, – и вы б тому дьячку велели быть с собою»[755]. Соответствующее распоряжение об аресте Д. Засецкого Черкасский препроводил и в Мещовск Комынину, приказывая, если Засецкого не разыщут, арестовать его крестьян[756].
29 августа на Туле была получена отписка Благово и Истомпна, сообщавшая о том, что им нечем далее платить жалованье присланным на засеку поручику и карпоралу. На Туле пометили: «К Ивану Благово после отписки писано, что о том к государю писано», – очевидно, Черкасский и сам не располагал денежными средствами для этой надобности[757].
Заключительным звеном Засечной черты на западе была Сенецкая (или Ясенецкая – Есенецкая – Осенецкая – от р. Сенеди) засека, порученная Федору Ивановичу (Беленицыну) Зюзину. Зюзин был послан на засеку 26 марта, а «доехал» до Сенецкой засеки только 16 апреля. По приезде на засечное звено он приступил к дозору. Дозор воевода предпринял, взяв с собой засечного голову, сторожей и тутошних окольных людей. Из Козельска Иван Кутузов должен был прислать к нему 6 чел. козлич детей боярских да сошных людей с Козельского уезда 246 чел. с 49 лош., но по 18 апреля у него объявился только один козлитин К. Кременецкой. «А толко, г., – доносил Зюзин в Разряд, – та Сенецкая засека делать против твоего г. наказу попрежнему, как была сделана преже сево и укреплена всякими крепостьми, и мне, х. т., теми людми, которыми указано, Козельским уездом, тое Сенецкие засеки попрежнему делать будет некем. А прежа, г., сево та Сенецкая засека, сказывают старожилцы тутошние, делана де та засека многими людми и не одним городом. А по обем, г., сторонам тое Сенецкие засеки от реки Жиздры и до Кцынской засеки вал волит лесной без пропуску, а рек, и озер, и пропашен, и сенных покосов, и полых мест нет нигде по тому валу, окроме болот, и по болотам лес же порос болшой и частой, на лошади ехать немочно, и пешой одва пройдет». На Сенецкой засеке была проездная башня с воротами, подъезды к которой были закрыты опускными колодами, «пониже ворот опускных – речка Сенеть, а через тое речку был мост 20 сажен». За речкой перед мостом тоже была колода опускная, а за ней были ворота створные, за ними следовала опять колода опускная, далее была башня проездная с воротами, и за ней две колоды опускных, снова следовали ворота опускные, за ними была колода, за колодой ворота створные и 3 колоды опускных – «от Карачева последняя крепость». По обеим сторонам дороги были двойные надолобы. «От Сенецких ворот от Козелска по правою сторону до реки Жиздры был вал лесной, а по левою сторону до Кцынской засеки был вал лесной же без пропуску. А по старому завалу лес порос, болшой елник, и пешому едва мочно проитить, не токмо лошаде проехать, а промежу тово валу нет ни рек, ни озер, ни пропошей, ни сенных покосов, ни полых мест нет нигде»[758]. На отписке Зюзина помета: «146 г. апреля в 25 день. Государь, сей отписки слушав, указал делати то дело, что в наказе написано, а лишнего не делати и убытков не чинити, а сделов по наказу, отпустить роботников тотчас, а впредь о всяких делах писать к бояром и воеводам, кн. Ивану Борисовичу Черкаскому с товарыщи». Ответ из Разряда по цитированной помете отправлен Зюзину 27 апреля[759].
Козельские даточные явились на Сенецкую засеку исправно. Около 20 апреля И. Кутузов отправил к Зюзину 2 партии деловцов, собранных со станов Луганского, Городского, Серенского и Ледемского[760], так что вслед за тем 22 апреля Зюзин мог приступить к работе. В отписке, полученной в Разряде 15 мая, он сообщал данные о ходе дел на его звене. Он начал с того, что «дорогу чистил к Осенетцкой засеке и мост мостил на версту и больши для тово, что по дороге грязи был большие, к засечному делу лесу возить была немочна». По 6 мая на Карачевской дороге с польской стороны сделано было 160 сажен надолоб по два ряда на каждой стороне «с огнивами по старине по скаске сторожилца в тутошних кольных людей». Затем сделаны были двое ворот с надолобами, «поставили башню совсем и покрыли и затворили», около башни сделали отметные надолобы и колоды опускные, а через р. Сенедь устроили мост на 20 саженях. Вместо 6 козличей детей боярских к Зюзину явились только четверо, «а дву сынов боярских ко мне, х. т., не выслал»[761], писал воевода. Пушкарей из Козельска Ив. Кутузов ему дал только двух – «и тем, г., пушкарем от меня с Осенецкие засеки, – писал Зюзин, – съехать велел Иван Кутузов без отпуску и без перемены», – так что Зюзину некого было и в уезд послать, некому было и о смотре сошных людей оповестить. Приписных сторожей из деревень Дудина и Устов дудинский приказчик И. Косагов взял ко Кцынской засеке, а приказчика и ездовых сторожей у Сенецкой засеки не было вовсе. Зюзин считал невозможным собрать по татарским вестям подымовных людей с округи Сенецкой засеки: «поместных и вотчинных земель ничьих нет, окроме бортьных сел и деревень, села Ловати да села Устов да села Дубровки з деревнями». К Сенецкой засеке подошли также вотчины Свинского и Жиздринского монастырей, но крестьяне бортные и монастырские подымовных людей с пищалями давать не хотели: «Твои г. бортьные крестьяне отказывают мне», – доносил Зюзин. Один ссылались на то, что они приписаны ко Кцынской засеке, а другие указывали: «мы де не Козельскова уезду». На отписке сделана помета: «146-го мая в 16 день. Государь указал отписать против пометы князь Григорья Волконсково[762], как на ево отписке помечено: для чево лишне крепить, делоть, и мосты мостил, чево в указе не написано, а во дворец послать память»[763].
17 мая из Разряда предложили Зюзину впредь обращаться с отписками на Тулу к Черкасскому[764].
К 23 мая Зюзин доставил на Тулу отчет о своих операциях, в котором повторял сведения, сообщенные им в Разряд, и объяснял Черкасскому, что валить вал от острога по новому месту, как рекомендовали ему с Туты, невозможно: с теми деловцами, которые были на Сенецком звене, «и во все лета завалу леснова не высечь. А преже сево тот завал валили семью городы многими людьми»[765]. Черкасский ответил выговором Зюзину за то, что он не делает лесного завала, и по обычаю напоминал ему о раденье и неоплошности[766].
2 июня на Туле была получена отписка Зюзина в ответ на циркулярное требование Черкасского от 14 мая, с обстоятельным отчетом о работах за вторую половину мая. Соорудив укрепления, описанные в предыдущей его отписке, Зюзин кончал уже и лесной завал, – «с сего числа, писал он, будет дела на неделю». «А по вашему письму, – изображал он работу, – прибавливаем и старова леса к новому на стороне сажен по пяти и по шти толстова лесу, а и новай у нас лес велик и част, елник ложится высокой и частай. А завал лесной от острогу от первой башни по обе стороны дороги будет весь до межовых граней, да Кцынские засеки и до реки Жиздры содново без пропуску, а рек, и озер, и полых мест, пропошей, и сенных покосов промеж леснова завалу нет нигде. А которые речки поперег завалу леснова, и ржевцы, и болота, и через те речки и болота лег завал лесной без пропуску содново». Двух недостававших детей боярских козличей к Зюзину так и не прислали. Зюзин опять указывал, что с ним на засеке «ратных людей нет никово, ни пушкарей, ни россылщиков, ни стрельцов», и ему и в уезд и с отписками послать некого. Ополчения с монастырских вотчин он собрать не мог: «старцы и прикащики отказали детем боярским, которых я посылал их дворов переписывать по г. указу и по вашей отписке, и доездных пометей ни поручных записей по себе не дали, учинилися сильны». На отписке его положена помета: «Отписать к Ивану Благому, которые села и деревни довелись ко Кцынской засеке, и тех бы и писал, а которые от нево отдалели, в указ не войдут. А блискии к Сенецкой засеке, и тех бы не вступался, а к Федору потому ж отписать»[767].
К половине июня Зюзин окончил засечные работы, распустил деловцов по домам и остался у засеки только с засечным головой и 4 детьми боярскими, «а иных ратных людей со мной нет никого», – писал воевода; пушкарь и дьячок сбежали от него «без отпуску». Несмотря на грамоту Зюзина, И. Кутузов ни пушкаря, ни дьячка из Козельска к нему не присылал, «норовя им», – «а у меня, господа, – указывал Зюзин, – государева дела затем стала, написать отписки к вам бояром некому ни в городы для вестей (послать)». Зюзин полагал, что с сел Устов, Дубровки и Ловати ему удастся собрать 32 человека вооруженного ополчения. Монастырских крестьян переписать никак не удавалось. «Строитель» Жиздринского монастыря «отказал», а крестьяне Свинского монастыря села Кондрыкина и дер. Дынной посланного к ним сына боярского «хотели бить, одва и ушел». «И вы, господа, – спрашивал Зюзин, – а том укажите, кого мне на сильных посылать». Так как приписных сторожей с Сенецкой засеки перехватил Благово на свое Кцынское звено, Сенецкую засеку принужден был охранять один засечный голова, – «засецново завалу и острогу, – жаловался воевода, – беречь некому». Отписка оставлена на Туле без пометы[768].
Через месяц, 14 июля, Зюзин сообщал о ходе подымовной переписи и о недоразумении с присланными к нему солдатами из полка Росформа. Подымовных людей он насчитал 40 человек; монастырские деревни по-прежнему деловцов давать не хотели, а дьячка и пушкаря на засеку получить так и не удалось. «А в прежних, господа, моих отписках, – писал Зюзин, – о том дьячке и пушкори к вам писано, и против моего письма от вас указу не бывало. Затем, господа, всякие дела государевы стали, государю к Москве и к вам г. бояром отписок писать некому ни в городы для вестей. А засека, господа, пришла пустая, от городов удалела и от сел и от деревень, дьячка взять негде». Из посланных к нему 42 солдат (из даточных новгородского митрополита Афония) не явились 10 человек. Зюзин жаловался, что их «отнял сильно капитан Борис Тимарманов, а взял с собою на Столпицкую засеку князю Никифору Белосельскому». Воевода сообщал, что у приведенных к нему солдат – «одни мушкеты, ни знамяни, ни борабана, ни шпаг, ни пороху, ни пуляк, ни фетилей нет». На Туле сделали помету: «Отписать, велеть сыскать Белосельскому, будет те люди с капитаном есть, и тех людей к нему выслать. И о дьячке и о пушкарех писать же, чтоб выслали тотчас. А о пороху, и о пульках, и о фетиле, и о знаменах, и о боробанах писать к государю»[769].
Еще через месяц в отписке, полученной на Туле 8 августа, Зюзин продолжал жаловаться на то, что вопрос о недосланных солдатах и дьячке все еще не уладился, ни зелья, ни пулек, ни фитилю до этого срока он тоже не получал. Зюзин обвинял козельского воеводу в том, что он не присылал к нему дьячка «для своей бездельной корысти». Князь Белосельский продолжал держать десяток солдат, перехваченных у Зюзина, у себя «изволом», «а имян их тех солдатов десети человек у него (Белосельского) нет». На Туле положили помету: «Отписать, велеть нетчиков салдатов выслать, и дьячка послать, и порох, и пульки, будет не послано (!), послать»[770].
Но и в конце августа недоразумение с 10 солдатами и дьячком все еще никак не удавалось распутать. Белосельский отвечал Зюзину, что спорные 10 солдат написаны на его Столпицкую засеку и что их в списке у Зюзина нет. «А пишу я, – обращался Зюзин к Черкасскому, – к вам о тех солдатох и не в одной отписке, очищаю себе, что те салдаты написаны у меня в списку на Ясенецкой засеке, а посланы, господа, в чотке против иных засек, а зелья, господа, и пульки и фетиль по г. указу от вас ко мне присланы на 52 человека. И вам бы, господа, о тех салдатох мне указ учинить. Да я ж, господа, к вам писал о дьячке и о пушкарях и не в одной отписке…» Кутузов прислал наконец к Зюзину дьячка, стрельцова сына, – «и тот, господа, дьячок, – плакался Зюзин, – не токмо что пишет, и грамоте одва умеет». Пушкарей Белосельский прямо отказался прислать к нему. «И вы, господа, а том мне как укажете, чтобы затем г. дела не стали, за дьячком и за пушкори, что писать стало некому, и посылать к вам, бояром, стало неново с отписками», – кончал Зюзин отписку. На Туле положили такую помету: «147-го сентября в 1 день. По сей отписке к Федору Зюзину писано, что про салдат велено допросить окольничему князю Семену Васильевичу Прозоровскому полковника Фалентина (т. е. Росформа), почему он тех салдат переменил. А дьячку велено быть тому, которой прислан, а пушкарей велено выслать». Другая помета гласила: «Отписать, что о салдатех писано к полковнику к Фалентину Росформу»[771].
5 сентября Черкасский донес в Москву об окончании работ на звеньях, непосредственно порученных руководству и надзору тульского штаба.
Относительно других отделов черты Черкасский писал, что часть дозоров получена им и что по поступлении всех дозоров он составит «большой чертеж» и представит его в Разряд. 15 сентября «в шестом часу ночи» была получена на Туле ответная грамота из Разряда, дававшая оценку работ на черте. «И то ты, боярин наш и воевода, князь Иван Борисович, – писали из Разряда, – учинил добро, что товарищей своих, боярина нашего и воеводу князя Олексея Михайловича Лвова и околничево нашего и воеводу Василья Ивановича Стрешнева, засек, которые довелись вам ведать, дозирать посылал. Да и то учинил добро ж, которые засеки по росписке довелись ведать бояром нашим и воеводам по местом, и ты к боярем нашим и воеводам писал, чтоб они потому ж засек дозрили сами. И нам, великому государю, ваша бояр наших и воевод, тебя боярина нашего и воеводы князя Ивана Борисовича с товарыщи, служба и раденье ведомо, что то наше великое дело и земское, Завитай земляной, доделан весь, и башни по Завитаю зделаны, и за земляным Завитаем ров выкопан и вычищен, и совсем Завитай отделан. И иные засеки, по отпискам засечных воевод, августа по 31 число все зделаны и совсем укреплены вашею бояр наших и воевод, тебя боярина нашего и воеводы князя Ивана Борисовича с товарыщи, к нам, великому государю, и ко всему Московскому государству прямою службою и раденьем и бодроопасным вашим строеньем, и чаем теми всеми крепостми вперед православным крестьяном от бусурман защиты. И за ту вашу службу и за промысл и за болшое строенье мы, великий государь, вас, бояр наших и воевод, князя Ивана Борисовича с товарыщи, похваляем. И как к вам ся наша грамота придет, и вы б, бояре наши и воеводы, князь Иван Борисович с товарыщи, исполняя к нам службу свою, нашим и земским делом и вперед промышляли по нашему указу и смотря по тамошнему делу, как вас Бог вразумит. А как бояре наши и воеводы изо всех мест и засечные воеводы ото всех засек чертежи к вам пришлют, и вы б, бояре наши и воеводы, князь Иван Борисович с товарыщи, те все их чертежи велели внести в один в большой чертеж и тот чертеж и засекам всем роспись прислали б есте к нам к Москве. А которых городов посадцкие люди, и дворцовых сел, и чорных волостей, и патриарших, и архиепискуплих, и епискуплих, и монастырских вотчин, и бояр наших, и околничих, и думных людей, и столников, и стряпчих, и дворян московских, и дьяков, и приказных людей, и жилцов, и дворян, и детей боярских, и всяких чинов людей вотчинных и помесных земель сошные люди и у которых мест засечное дело делали, и которые сошные люди зачем у засечново дела не были, и вы б, бояре паши и воеводы, князь Иван Борисович с товарищи, тем всем людем от засек и из городов воеводам и приказным людем тому всему велели прислати к себе книга за их руками и те книги прислали б есте к нам к Москве, чтоб про то ведать, которые сошные люди засеки делали, и которые сошные люди и зачем у засечново дела не были. А где, по вашему рассмотренью, межзем: яново валу и острогу вперед надобно поставить надолобы, и вы б, бояре паши и воеводы, князь Иван Борисович с товарыщи, к тому делу выбрали дворянина добра, ково пригож, и приказали тому дворянину, чтоб он на надолоб поедело ныне по осени лес изготовил тулскими сошными людми и по зиме б тот лес вывез к тому месту, где быть надолобам, потому ж сошными людми исподоволи, без налоги и без убытков. Писан на Москве лета 7147-го сентября в 12 день»[772].
Следом за тем из Москвы был прислан приговор по делам провинившихся и сидевших на Туле за приставами воевод Ив. Вельяминова и М. Колтовского. Решение было принято суровое. «И по нашему указу, – гласила грамота, – бояре наши приговорили Ивана Вельяминова и Михаила Колтовского казнить смертью за то: По нашему указу Иван Вельяминов и Михайло Колтовской посланы были к засекам для нашего и земского великого дела, чтоб для береженья от приходу крымского царя и крымских и нагайских людей засеки засечи и всякими крепостьми засеки укрепить, чтоб засеками от бусурманов, от крымских и от нагайских воинских людей в наше государство ход отнять и православных крестьян от войны заступить и в плен и в расхищенье православных крестьян не выдать. И на отпуске, как они были нашего царского величества у руки, им сказано, чтоб они нам послужили, для избавы крестьянские засечным делом промышляли с великим раденьем неоплошно. Да и в наказех у них по нашему указу написано; велено им засечным делом промышлять с великим раденьем и поспешеньем, а себе в том засечном деле корысти не получить, а будет они засечным делом замешкают и с сошных и з даточных и с уездных людей учнут имать посулы, лготя сошным людем в засечном деле, а после про то сыщетца, и им быть кажненым смертью, а помесья их и вотчины велят роздать в роздачю бесповоротен мимо жон их и роду. И они, Иван и Михайло, забыв Бога и наше крестное целованье и не памятуя нашего царского приказу, воровали, будучи у засечново дела, для своей корысти засечным делом мешкали и с сошных людей имали посулы. И мы, великий государь, для прошенья благоверных царевичей наших, князя Алексея Михайловича и князя Ивана Михайловича, смертную казнь им отдали и велели их за их воровство на Туле по торгом бити кнутом нещадно. И как к вам ся наша грамота придет, и вы б, бояре нашли воеводы, князь Иван Борисович с товарыщи, велели Ивану Вельяминову и Михаилу Колтовскому у съезжие избы при столникех и при стряпчих и при всяких служилых и жилетцких людех их воровство против сей нашей грамоты сказати вслух. Да им ж велели б есте сказати при всех ж людех вслух, что им по нашему указу за их воровство вперед в московских дворянех быти не велено, а велят им служить з городы. А сказав Ивану Вельяминову и Михайлу Колтовскому их воровство, велели на Туле по торгом бити кнутом нещадно без пощады, чтоб, на то смотря, иным неповадно было так воровать. А бив кнутом, велети Ивана Вельяминова и Михайла Колтовского на Туле посадить в тюрму до нашего указу. А что Иван Вельяминов и Михайло Колтовской по сыску вас, бояр наших и воевод, князя Ивана Борисовича с товарищи, с ково взяли посудных денег, и вы б на Иване Вельяминове и на Михайле Колтовском те посудные денги, выимая ис тюрмы в день, велели доправить вдвое и велели те денги отдать тем, у которых людей они посулы имали. А как Ивану Вельяминову и Михайлу Колтовскому по нашему указу за их воровство наказанье учините, и вы б о том к нам отписали с ыными нашими делы. Писан на Москве лета 7147-го сентября в 18 день»[773].
Так поплатились за свои грехи воеводы Веркушской и Кортосеневской засек. Гр. Гомзяков и дьячок Ив. Павлов были наказаны по распоряжению самого Черкасского с товарищи: оба были по торгам биты кнутом и вкинуты в тюрьму. Гомзякова выпустили через неделю «для тово, что учал быть болен». Взятые с деловцов Гонзяковым и Павловым деньги велено было на них доправить[774]. Из сохранившегося делопроизводства не видно, как поплатились за такие же вины воеводы Снецкой и Почесской засек З. Шишкин и Т. Боборыкин. В момент отправления цитировавший грамоты Разряда по делам Вельяминова и Колтовского судьба Т. Боборыкина еще не была решена. 19 сентября Разряд распорядился выслать в Москву сидевшего на Туле за приставом. Т. Боборыкина вместе с двумя его людьми Андрюшкой и Влаской и препроводить расспросные речи лиц, обвинявших Боборыкина во взяточничестве[775], и показания Боборыкина, сделанные им на Туле «с очей на очи» с его обвинителями[776].
В сентябре же начался и общий разъезд с Тулы. Были отозваны воеводы – начальники отделов черты: князья Пожарский, Прозоровский, Голицын и И. П. Шереметев, замененные своими товарищами. В последних числах сентября Черкасский распустил с Тулы главный контингент боевых сил, оставив на позднюю осень несколько небольших отрядов под командой кн. Степана Гагина. Гагин пробыл на Туле до начала ноября. 10 ноября Разряд распорядился отозвать его в Москву, еще раз сократив воинские силы, охранявшие черту. Гагин сдал командование и боевые запасы тульскому воеводе И. И. Замыцкому. В ноябре же Разряд отдал приказание кн. М. Г. Козловскому распустить мценский отряд[777].
Итак, общее направление дела находилось в руках Разряда и стоявших за ним Боярской думы и государя. Мы уже видели, что в Разряде был выработан общий план всего предприятия, были составлены сметы и разработаны многие технические подробности. В течение апреля и первой половины мая Разряд руководит всем ходом дела, только со второй половины мая, и то постепенно, он передает надзор и контроль тульскому штабу и воеводам отделов.
Раз установив план действий, Разряд отвечает выражениями неудовольствия на всякую попытку исполнительных органов отклониться от этого плана. Из Разряда шлют замечание кн. Г. А. Болконскому за то, что он вздумал возражать против распоряжения ставить стоячий острог по гребню вала, как предписывал наказ Разряда, упрекая его в причинении излишних тягостей посошным людям[778]. На ходатайстве Т. Боборыкина о дополнительной присылке деловцов применительно к прежним расчетам в Разряде кладут сухую резолюцию: «…засеки велено делати не по старому, засеку делать по нынешнему государеву указу и наказу…» Ив. Вельяминову, который вздумал в своей отписке пуститься в рассуждения на тему о том, что должна защищать порученная ему засека, отвечают из Москвы строгим выговором за умничанье и за то, что его чертежи не были согласны с данными ему указаниями[779].
Строгий к ошибкам и к отсутствию слепого послушания подчиненных органов Разряд далеко не был непогрешим в своих собственных расчетах: в главе о сборе деловцов приведены примеры многочисленных счетоводных промахов Разряда, болезненно отражавшихся на населении и дурно влиявших на ход дела. На неточность сведений и чертежей, сообщенных из Разряда, очень выразительно жаловался кн. Пожарский («тем голову с нас сняли».) Воеводам отдельных звеньев то и дело, как мы видели, приходилось выяснять недоразумения, возникавшие по вине Разряда. Не говоря уже об ошибках в расчетах с деловцами и ополчением, Разряд нередко в своих наказах воеводам дает неверные сведения, и распоряжения его подчас противоречивы и невыполнимы. Хрущов с Боровенской засеки пишет, что значившихся в его наказе башни и рва на месте не оказалось. Отсутствие башен, указанных в наказах Разряда, отмечают и Карамышев на Слободецкой засеке, и Колтовской на Кортосеневской. По нераспорядительности Разряда у Колтовского на звене не оказалось ни головы, ни сторожей, а засечному голове Страхову приказано было одновременно оберегать и Кортосеневскую, и Щегловскую засеки. Воеводе Полошевской засеки Потемкину пришлось выяснять путаницу в приписке к его засеке селений и т. д.
Обычно наставления Разряда воеводам не отличались сложностью и мало входили в технику дела, состоя из довольно простых указаний: «править нещадно», «править безо всякой пощады», «бить батоги нещадно» и «бить кнутом по торгом» В случаях, например, тугой высылки деловцов на черту. Впрочем, иногда, исчерпав запас угрожающей фразеологии по адресу воевод, Разряд сдавался, мирился с действительностью и шел на послабления, предписывая даже задерживать сбор, как было, например, на Кашире. Изредка Разряд расщедривался и на похвалы. Так, на отписке дедиловского воеводы была положена резолюция: «Отписать: что собрал, то добро»; или на отписках каширского и веневского воевод: «…что собрал… и то учинил добро».
Кроме руководства работами на черте, Разряд занят также мерами, направленными к охране засек, он отдает, например, распоряжение «бить кнутом и пометать на три дня в тюрьму» болховских детей боярских, ездивших через заповедный лес Дубенской засеки, накладывавших через засеки дороги и сметывавших надолобы. Такие же меры Разряд предписывает принять и против крестьян Верхоруцкой волости, производивших порухи на той же Дубенской засеке («заказ крепкой под смертною казнию»), запрещая, однако, засечному воеводе самостоятельно вмешиваться в дела, касающиеся дворцовых крестьян: сношения с администрацией дворцовых сел Разряд ведет через Большой дворец. Через Разряд же проходило решение вопросов о предании суду провинившихся воевод.
Столь же всеобъемлющий характер имела и деятельность тульского штаба. Огромное большинство резолюций Черкасского, касавшихся на поступавших в Тулу отписках нескольких десятков городовых и засечных воевод, имеют стереотипный характер: все это – простые понукания с присовокуплением некоторых вразумительных наставлений. На отписке воеводы Веркушской засеки – такая типичная резолюция: «Да и про то к нему отписать, что он такими многими людьми делает мешкотно, мошно было ему такими людьми давно отделать: из ыних мест пишут – немногими людьми делали, и засечные де, а в отделке». Обычная форма выговоров: отписать с осудом… ево дуростью учинена мешкота, не выслал (или: не сделал) для своей бездельной корысти… знатно, что по посулом», и т. д. Неудовольствие со стороны Черкасского вызывалось иногда несоблюдением формы делопроизводства. И. Вельяминов (в тот момент, когда он еще не был отдан под суд) получил выговор за то, что послал свои показания на Тулу, минуя сыщика Елизарова. Воевода Оленковской засеки кн. И. Л. Шаховской назван дураком за то, что не поставил в заголовке отписки своего имени. Но иногда и на Туле страдали забывчивостью, и адресат хлопотал о том, чтобы впредь имя его называлось в заголовках грамот Черкасского (Як. Истомин на Кцынской засеке). В мае Черкасский пугает воевод, сообщая им о том, что слух носится о злоупотреблениях администрации на засечных работах. В потребных случаях Черкасский, следуя примеру Разряда, столь же щедро отмеривает батоги и кнут[780], как это делают и на Москве. Но на Туле никогда не берут на себя решение вопросов о штрафовании или удалении провинившихся воевод и сносятся в таких случаях с Москвой[781]. Самостоятельно на Туле решают вопросы об окончательном отпуске деловцов, отделавших свои доли, о временном отпуске деловцов по домам для рабочей поры, о мерах к охране засечного леса, распоряжаются о карах за порухи в заповеди (на Малиновой и Заупской засеках), о снабжении засечных воевод бумагой. Черкасский разверстывает участки черты между засечными воеводами и воеводами отделов, расписывает селения между отдельными засеками, устанавливает порядок работ и даже разверстание долей между отдельными группами деловцов и т. д. Интереснее, но и малочисленнее чисто технические указания тульского штаба. Так, в переписке с Голицыным Черкасский входит в обсуждение вопроса о месте постановки острога на Боровенской засеке; в самом начале своего заведывания работами тульский штаб циркулярно распорядился на всех засеках делать остроги «со всех четырех сторон, смотря по месту» и т. д.
Порядок сношений засечных воевод и даже воевод отделов по поводу сбора деловцов с городовыми воеводами – даже тех городов, где они сами находились (например, кн. Пожарского с рязанским воеводой), – через Тулу был причиной промедления в течении дел, волокиты и канцелярщины; централизация неизбежно создавала и умножала переписку. Но, быть может, и нельзя было купить другой ценой единства, согласования и сцепления в таком сложном деле.
Положение воевод, заведовавших крупными отделами Засечной черты, не отличалось определенностью. Поставленные между двух огней, между московским и тульским начальством, понукаемые и оттуда и отсюда, лишенные прямой власти по отношению к местным уездным и засечным воеводам, они должны были поневоле ограничиваться усиленными канцелярскими сношениями и составлением дозоров и чертежей. Воеводам отделов пришлось быть не столько устроителями черты, сколько критиками и целителями чужих работ, лишенными непосредственной распорядительной власти. Усердные воеводы (Пожарский, Прозоровский), сами разъезжают по черте, а неряшливый Шереметев ограничивается простой перепиской и пересылкой поступавших к нему донесений засечных воевод.
Заслуженный кн. Д. М. Пожарский, принимавший дело к сердцу, не может добиться исправной высылки рязанских нетчиков и принужден жаловаться на не повинующегося ему рязанского воеводу на Тулу; за отсутствием чертежника он не в состоянии сладить с чертежом, а за опоздание с высылкой его получает выговор от Черкасского. Его попытка проявить некоторую инициативу и добиться увеличения числа деловцов на рязанских звеньях вызывает со стороны Черкасского ироническую резолюцию. Кн. С. В. Прозоровский боится самостоятельности даже в вопросе о том, куда послать вестовщиков, где выбрать место для острога и как воздействовать на нетчиков. Рязанских детей боярских, работавших на отделе Прозоровского, Черкасский снимает с работ без его ведома. Прозоровский ничего не может поделать и с двумя крупно провинившимися подчиненными ему засечными воеводами И. Вельяминовым и Т. Боборыкиным. Он устремил главное внимание на свои собственные дозоры, не раз осмотрел порученные ему звенья своими глазами и дал любопытное топографическое описание их. И. П. Шереметев оправдал на засечных работах 1638 г. свою очень неважную репутацию: обидчиво перекоряясь со своими товарищами из-за мелких местнических счетов, он не в состоянии справиться своим умом с перевозкой наряда и сообразить, где поставить стоялый острог. Не выполнив вовремя, несмотря на все понукания с Тулы, чертежа порученного ему отдела, Шереметев принужден оправдываться перед Черкасским, ссылаясь на приключения со своим коном. Не в меру осторожен и кн. И. А. Голицын, не решающийся самостоятельно отпустить отделавших свои доли малоярославских и медынских деловцов и не знающий, как ему воздействовать на неисправных воевод. Его инициатива выразилась только в заведении особых пропусков с печатями для проезда через черту. Голицын трижды объехал свой отдел, но не решился самостоятельно выбрать себе стоянку на случай татарского набега.
В ответе за ход работ на засечных звеньях был воеводы отдельных засек. Вся тяжесть административной задачи ложилась на них. Перед ними были наибольшее трудности и наибольшие искушения. В их отношении к делу можно подметить индивидуальные черты: рядом с плутами Боборыкиным, Вельяминовым, Колтовским видим усердных и деловых работников, например, В. Чевкина, кн. Г. Волконского, кн. И. Шаховского, кн. В. Болховского и особенно Ив. Благово, оставившего ряд столь выразительных отписок со своей Кцынской засеки.
Засечные воеводы производят смотры прибывшим деловцам, «розмеряют» засечное дело, т. е. разверстывают работы между деловцами, соображают размеры работ на своих участках с количеством назначенных и явившихся на их звенья деловцов, нередко предупреждая Москву и Тулу о невозможности справиться с задачей находившимися в их распоряжении силами (напр., кн. В. Болховской, кн. И. Белосельский, Ф. Зюзин), они борются с гульбой и с разбегами посохи, – о разбегах жалобы идут почти со всех звеньев, особенно с восточных, где количество деловцов было очень значительно: воюют с торговлей вином между деловцами (Вельяминов, Волынский, кн. Горчаков), хлопочут о снабжении подымовного ополчения огнестрельным оружием. Интересны многочисленные технические соображения, рассыпанные в отписках засечных воевод. Воеводы, переписывающиеся с Тулой, обсуждают вопросы о глубине и ширине рва (Бобрищев-Пушкин), «о перехватывании» дорог и стежек (Боборыкин, кн. Шаховской и др.), о ширине засечного завала (Потемкин, кн. Барятинский), о замене завалов запрудой (Благово, Рязанов), рва надолобами (Зубов), плетня острогом (В. Чевкин), о порядке укрепления ворот (Рязанов). Кн. Г. Волконский представил обстоятельные возражения против постановки стоячего острога по гребню вала и т. д.
Засечные воеводы часто в одиночку без помощников хлопочут и делают что могут на своих звеньях, растянувшихся на десятки верст. Невольная досада заставляет иной раз засечных воевод самих вмешиваться в сбор деловцов – чешутся руки! – как было на Веневе и в Лихвине вместо обращения к переписке с Тулой, но за это они получают выговоры. Нередко в отписках воевод звучит голос отчаяния, и выражается сознание бессилия что-либо сделать в условиях, в которые они поставлены. У Карамышева на засеке нет контаря и безмена, то и дело воеводы сидят без бумаги и без разбегающихся от них дьячков. «За нужу сами мораем – пишем, и то описливо и худо», – жалуется Благово. У Зюзина нет ни дьячка, ни ратных людей, ни пушкарей, ни рассыльщиков, ни стрельцов; некого и послать в уезд с отписками.
Наряду с ближайшими помощниками засечных воевод (засечные головы, приказчики и дети боярские, откомандированные в их распоряжение) у посохи были и свои выборные власти – десятские, сотские и старосты, которые являлись представителями деловцов перед воеводами, но деятельность их (кроме случаев, когда они передавали воеводам посулы) не поддается ближайшему определению. Настоящие же герои дела – это те 20 тысяч деловцов, которые работали на черте часто без хлеба и без корма для своих лошадей[782], в воде и в грязи «выше пояса»[783], принужденные забрасывать свои полевые работы, обираемые администрацией и подчас вынужденные кормиться милостыней[784].
Оглянемся теперь на сообщаемые изученной перепиской данные о характере местности, по которой проходила черта, и на итоги совершенных за лето 1638 г. работ.
Отдельные засеки восстановленной летом 1638 г. на протяжении 297 верст 929 сажен (595 верст 429 сажен по современному счету) Засечной черты были очень различны по своему топографическому характеру. Черта начиналась Вожской засекой около устья р. Вожи на поросшей кустарником и покрытой озерами и болотами пойме р. Оки. Первые звенья черты были прикрыты густым лесом и болотами, в изобилии окаймлявшими нижнее и среднее течения р. Вожи. В этом районе, обильном природными средствами защиты, не хватало только крупного дубового леса, требовавшегося на острог и надолобы. На третьем, западном, участке Вожской засеки лес редел, так что, по образному выражению воеводской отписки, «от черты до черты человека видеть», – здесь были «пущие проломы», «самые худые места» черты. В топях и болотах не было недостатка только вдоль течения р. Полной. Местами встречались рощи крупного дуба, «дубровы редкие», но в промежутках между ними было много переполянья, обнажавшего черту. Кое-где укрепления проходили здесь по таким топким местам, что деловцам приходилось работать по пояс в воде. Красносельская засека была лишена естественных защитных средств, ее прикрывали искусственными сооружениями, завалами и надолобами, что и вызвало назначение на это звено исключительно большого количества посохи (3355 чел.). Столь же опасной по отсутствию природных заграждений былая «испробитая» стежками и дорогами Почесская засека, на которой не встречалось ни озер, ни болот, ни ржавцев, – все место сухое. Не было на ней и леса: старый лес был вырублен на прежние укрепления, а молодняк еще не успел подрасти. На Оленковской засеке в заповедном лесу были «порчи многие», а на Веркушской – «и проломы, и дорога многие, и степные места, на которых сакмы татарские». Кортосеневская засека была защищена топкими речками, а проломы можно было закрыть лесом, в изобилии росшим на этом звене черты. Воевода насчитал здесь только три места, на которых лес был редок и которые требовали особых забот. Большим черным лесом была прикрыта и Щегловская засека, – ее пришлось укреплять надолобами только кое-где на полых местах, на переполянье и там, где лес выгорел. Местами надолобы на ней былп заменены острогом. Лежавшая на запад от Тулы Малиновая засека была ограждена лесом, «испробитым стежками»; по пойме р. Упы шли тронные надолобы и частик; «крепких мест, озер и болот», за исключением одного только болота около самой Упы, на этом звене не было. Заупская, Спецкая, Полошевская, Семеновская, Уляжская и Боровенская засеки были хорошо прикрыты лесом. Заупская засека местами цеплялась за р. Уну и за несколько «верхов», но вообще на всех этих звеньях озер, болот, ржавцев и топких мест было мало. Конец черты по восточную сторону р. Оки упирался в окскую пойму близ озера Сворливого и был защищен болотами и надолобами. Лежавшая по западную сторону Оки Слободецкая засека была хорошо защищена естественными преградами: большим лесом, топкими речками, колодезями и ржавцами. Почти не было прогалов и на следующей за ней Столпицкой засеке – только посредине ее был безлесный холм, на котором лесного завала сделать было не из чего. Болот на Столпицкой засеке не было, а речки были так малы и мелки, что и конный и пеший могли перебираться через них «без мотчанья». Вырубленный в прежнее время на завалы лес местами успел подняться только в «невеликое бревно». Большим черным лесом отлично была защищена половина следующей Дубенской засеки; в этом лесу к тому же встречались многие речки, и болоты, и мшары, и топкие места, и колодези, и озера. Лесную половину Дубенского звена легко было укрепить лесной сечей, но другую, безлесную ее половину пришлось заграждать земляным валом. Хорошо были прикрыты лесом и две последние засеки, Кцынская и Сенецкая, сливавшиеся с Брянским лесным массивом, на которых возможно было засечь «вал лесной без пропуску». Особенно «велик и част» был лес на Сенецкой засеке.
Всего труднее и ответственнее была задача укрепления пропускных мест по черте, ее «ворот». В 1638 г. были укреплены, не считая Тульских укреплений, 21 ворота[785]. Кроме того, было устроено до десятка более мелких укреплении[786].
Из учета деловцов, явившихся на засеки в самое горячее для оборонительных работ время, в мае и в июне, видно, как преувеличены были соображения первоначальной сметы. На 2-м звене Вожской засеки вместо предположенных 1947 чел. работали около 1100 чел. (явилось 1240, сбежало 181), на Красносельской вместо 3355 чел. – 1877, на Почесской вместо 343 чел. – 315, на Столпицкой вместо 642 чел. – только 50 и т. д.[787]. В общем итоге число явившихся на работы деловцов едва ли значительно превысило половину сметных предположений.
Несмотря на недостаток деловцов, работы все же были окончены на большинстве засек к половине июля, а на некоторых звеньях даже в мае (Уляжская засека) и в июне (Семеновская, Слободецкая, Кцынская и Сенецкая засеки). На август работы затянулись на засеках Красносельской, Боровенской и Дубенской, и не раньше августа, вероятно, были выполнены оборонительные задачи на Малиновой и Полошевской. На Почесской и Столпицкой засеках работы шли еще и в сентябре.
Серьезных мер для обороны каждого участка черты живой силой в 1638 г. предпринято не было. Сборы подымного ополчения производились вяло, а подходившие на засеки ополченцы были плохо вооружены своим домашним «вогненным боем». «Солдат» отправили только на Оленковскую. Веркушскую, Боровенскую, Дубенскую, Кцынскую и Сенецкую засеки – всюду, кроме Боровенской засеки, в небольшом количестве. Артиллерию, кроме Тулы, видим на Вожской, Почесской, Оленковской, Веркушской, Полошевской, Уляжской, Боровенской и Слободецкой засеках. Главное внимание при распределении наряда и солдат было уделено, очевидно, левому флангу черты и опасным пролетам между Каширой и Тулой. Незначительность количества деловцов на Почесской, Оленковской и Веркушской засеках объясняется, вероятно, именно расчетом на артиллерийское вооружение этих звеньев и на живые боевые силы, стоявшие на Веневе и Туле.
Засечная черта напоминала те сказочные преграды, которые русская сказка любит бросать между своими героями и преследующей их злой силой. Но люди Древней Руси знали, что только в сказке преграды эти вырастают от взмаха полотенца или волшебного гребня, и настойчиво воздвигали и охраняли действительные преграды и укрепления, «засеки». На охрану Засечной черты они не жалели ни внимания, ни материальных средств, заботливо оберегая это дорогое средство самозащиты.
Хронологически черта была характерным продуктом XVI в.; в XVII в. ее военное значение было уже делом прошлого: набеги редко достигают ее широты, а если и достигают, то в виде разрозненных и бессильных всплесков потерявшей свою энергию волны. Настоящая оборонительная работа с 20-х годов XVII в. переносится на сотни верст далее к югу, вызывая к жизни новые оборонительные сооружения по Быстрой Сосне, между Полным Воронежем и Челновой, от Тамбова к Битюгу и далее на юг на широте Белгорода. В 30-х годах южные уезды быстро наполняются населением. В середине 30-х годов при устройстве Козловского вала кн. Д. М. Пожарский хлопотал о льготе для своих тамошних крестьян, ссылаясь на то, что в его козловской деревне «мужичонки все пришлые»[788]. В 1638 г. документы отмечают стремление елецких детей боярских уходить в новые города и «верстаться по тем городам вновь»: ельчане тянутся в Козлов, Ефремов и Орлов, откуда их даже приходится возвращать обратно по прежнему местожительству[789]. В 1630–1640 годах уездный служилый люд энергично хлопочет об официальном прекращении урочных лет, в которых все еще теплилась старая идея крестьянских переходов. Хлопоты их показательны одновременно как симптом известного насыщения южных уездов крестьянским населением и как симптом того, что рядом с поместьем мелкого служилого человека появляется и опасный для него влиятельный сосед – москвич. По мере наполнения этих уездов населением туда, естественно, передвигается и фокус оборонительных забот московского правительства.
Как возникновение черты, так и ее поддержание было символом сформировавшегося в XVI в. московского государственного и социального строя. Образование черты служило наглядным выражением в глазах всех чинов людей идеи московской государственности, по-настоящему взявшейся за оборону подвластной московскому государю территории. Самый масштаб этого дела должен был очень импонировать населению, как импонировал он и чужеземным наблюдателям. Черта как учреждение выражала тот момент в развитии московского строя, когда главное внимание влиятельных слоев населения и правительственной власти было направлено на Москву и на Замосковный край. Всем своим расположением черта говорила о стремлении закрыть подступы к центру государства: все, что лежит к югу от черты, интересует мало: важно схватиться с врагом и задержать его на шпроте Тулы и Рязани – забота, привычная еще с конца XIV в.! Силы крестьянского населения окрестных уездов, расположенных на север и на юг от черты стягиваются на оборону засек; вооруженные отряды в Рязани, Туле, Крапивне, Одоеве частью сводятся туда на время военной тревоги из южных уездов. Москва обороняет себя, свое запечье, а не своих колонистов, ушедших искать удачи на целине черноземного юга, и едва ли ежегодная военная бутафория береговой» службы могла особенно импонировать вызванному для отправления ее пронцу, михайловцу, мецнянину или воронежцу.
Связанное своей социальной программой, сложившейся около Москвы, правительство вяло и нерешительно относится к задачам наступательной политики. Упорно цепляясь за одеревенелые формы обороны, за свою оборонительную скорлупу, надеясь больше на колье ни на дубье, чем на человека, рассчитывая не разбить, а увязить врага, Москва плохо умеет поддерживать могучие силы, стоявшие в авангарде народного движения далеко на юге. Казаками Москва пользуется преимущественно для сторожевой службы, не умея их организовать и вооружить для активной борьбы с Крымом. Воспитанная веками в привычном тяготении к своему средоточию на берегах Москвы-реки, официальная Москва со взглядами, прикованными к Кремлю, подвигалась на юг неуверенно, точно пятясь: это была изнанка всепоглощающей системы московской централизации. Смысл этой политики выразительно сказался в той гневной грамоте, которой Разряд отвечал на умствования одного из засечных воевод (И. Вельяминова): «Велено тебе лесной завал учинить и в засечных воротех острог и башня поставить, и всяком крепостьми засеку укрепить для береженья всево Московского государства, а не для 9 деревень». Московское правительство с успехом могло отнести к общему направлению своей оборонительной политики то, что в 1622 г. оно сердито выговаривало своим сплоховавшим воеводам, вместо «прямого боя» с татарами укрывавшимся по крепостям и оставившим уезды на произвол набега[790].
Стихийное народное движение к «синему морю» шло неуклонно, но чрезвычайно медленно – не столько вследствие недостатка сил в самом населении, сколько вследствие неуменья и организационной косности московской правительственной политики. Оберегая свою гигантскую изгородь, свой «забор», как называл черту Рейтенфельс, свои «деревянные стены», как выразился знакомый с Геродотом англичанин Гамель, Москва хваталась за Вожу, Осетр и Упу в то время, как настоящая борьба самого населения шла уже далеко-далеко на юге. Если черта в XVII в. и содействовала колонизации, то только очень своеобразно: распугивая ютившееся вокруг нее население тяжестью посохи и сгоняя его этим дальше на юг.
Отношение государства, цепко и упрямо налаживавшего в своих внутренних порядках крепостной строй, к народной колонизации и ее интересам, конечно, и не могло быть прямым и открыто доброжелательным: его политика по отношению к ней неизбежно была политикой кое-как налаживаемых компромиссов. Мужицкую колонизацию правящая Москва терпела, с ней волей-неволей мирилась – и только, а когда наконец после многолетнего сомнения власть бралась за дело обороны с некоторой энергией, то стремилась скорее нагрузить эту колонизацию всей тяжестью громоздких и мало действительных средств обороны. Существование Засечной черты в тылу до известной степени даже парализовало наступательную энергию московского правительства: в XVII в. черта – не средство наступления на юг, а тормоз на этом наступлении. Народная колонизация делала свое вековое дело почти без помощи правительственных средств, и в ее авангарде по-прежнему стояла все та же бесстрашная мужицкая деревушка, которая когда-то первая встретила въезжавшего в рязанские пределы Контарини. Временами, правда, на московское правительство находили как бы периоды раздумья, и оно начинало беспокоиться об изменении приемов своей политики. В таком раздумье наблюдаем его, например, в эпоху Азовского собора. Но не собравшись решить вопроса в течение тех пяти лет, пока казаки владели Азовом, Москва предпочла вместо энергичного наступления заняться реставрацией укреплений Засечной черты[791].
Оглядываясь на оборонительную систему южного фронта Московского государства в целом, поражаешься ее растянутостью, рыхлостью и особенно несогласованностью разведочной службы с размещением московских армий. Пестрый конгломерат плохо между собою связанных оборонительных мер нуждался в уплотнении и усилении внутренней связи. Система обороны должна была приобрести и более устойчивый и более упругий характер, а это могло быть достигнуто только через сближение авангардной сторожевой службы с системой постоянных укреплений, на которых размещались боевые силы. Для этого укрепленная линия обороны и вместе линия расположения постоянных войск должна была быть передвинута далеко на юг, на широту Белгорода. Это перестроение обороны было делом уже второй половины XVII века[792].
Мнение о том, что южные степи стали заселяться славянскими колонистами еще в X–XII вв., было высказано И. И. Срезневским (Известия Второго отделения Имп. академии наук, 1858 г., VIII, с. 313–320). Его развил акад. А. А. Шахматов («Южные поселения вятичей» в Известиях Имп. академии наук, 1907 г., т. I, № 12–18, с. 715–729). Взгляд этот поддерживает и В. П. Семенов-Тяньшанский в своей работе «Город и деревня в Европейской России».
ПСРЛ XI с. 96.
С. Р. И. О. т. 35 № 55, т. 41 № 73 с. 366.
А. А. Э. I № 25.
С. Г. Г. Д. I № 115–116.
С. Р. И. О. т. 41 № 35–37, 43; Д. И. Багалей «Очерки колонизации», с. 74 сл. Попытка татар осесть под Белевом и неудачная для русских битва (1437 г.) произвели на наших летописцев сильное впечатление. Они рассказывают об этих фактах на разные лады. Обстоятельные повествования содержатся в Софийской (ПСРЛ VI с. 150), Воскресенской (ПСРЛ VIII с. 107), Никоновской (ПСРЛ XII с. 63–64) и Симоновской (ПСРЛ XVIII с. 188) летописях, но всего ярче изложены эти эпизоды в Казанском летописце (ПСРЛ XIX с. 212–220). Впечатление боя было так велико, что он служил хронологической вехой при датировании грамот (Напр., Р. И. Б., II, № 23).
Полевые сторожи заметны со времен Куликовской битвы – Сказание о Мамаевом побоище. Ср. И. Д. Беляев «О сторожевой, станичной и полевой службе» и А. М. Г. т. I.
Ср. С. Ф. Платонов «Очерки по истории Смуты в Московском государстве», с. 86–91.
Там же, с. 193.
В. О. И. Д. Р. 1849 г. № 4.
Донские дела, II, с. 64; ср. I, с. 659–664 и данные «Истории об Азовском сидении». Котошихин «О России» гл. VI и IX.
Донские дела, I, с. 230, II, с. 633–634.
Донские дела, I, с. 822.
Донские дела, IV, с. 235–246. Как показывают известные эпизоды с Карамышевым и Кантакузиным, нелады с казаками могли кончаться и очень трагически.
Донские дела, IV, с. 663–664.
Донские дела, IV, с. 37, 349, 697, 731–733, 832 и др.
Донские дела, IV, с. 348.
Донские дела, II, с. 53.
Донские дела, I, с. 237–246.
Донские дела, I, с. 387, 674–683, 746–756, 998—1002, III, с. 99.
Донские дела, I, с. 1—24.
Донские дела, IV, с. 64–67, 567–568, 610–613.
Донские дела, III, с. 454, 662, IV, с. 2–3, 44–45, 731 и др.
Донские дела, IV, с. 882–884, с. 63–64.
Донские дела, IV, 605, 732, 740–757. Срав. Котошихин, «О России», гл. VI.
Донские дела, I, с. 259.
Донские дела, II, с. 824–825.
Донские дела, II, с. 1086–1096, 1105–1108, IV, с. 115–117, 145–147 и мн. др.
Донские дела, II, с. 48–55, 86, 203, 749–750.
Донские дела, III, с. 883–884, 956–965, 991—1036.
Котошихин «О России», гл. IX. Ср. Уложение, гл. XIX, ст. 29. С. М. Соловьев «История России» т. IX гл. I и III.
В. О. И. Д. Р. 1849 г. № 4.
Д. И. Багалей «Очерки из истории колонизации» с. 49.
Вл. ст. № 74 л. 43.
И. Н. Миклашевский «К истории хозяйственного быта Московского государства» с. 102–125; Д. И. Багалей «Очерки из истории колонизации» с. 113.
Д. И. Багалей «Очерки» с. 121, 124–125; И. Н. Миклашевский «К истории» с. 141.
И. Н. Миклашевский «К истории» с. 145–152.
Влад. ст. № 74 лл. 16–22, 258, 273. Д. И. Багалей «Материалы». С. М. Соловьев «История России», т. II, с. 1327.
Крепости эти: Белгород, Воронеж, Оскол, Курск, Севск, Рыльск, Путивль, Тамбов, Козлов, Чернавск, Елец, Ливны, Новосиль, Орел, Кромы, Данков, Чернь, Мценск, Волхов, Карачев, Брянск, Темников, Шацк, Ряжск, Михайлов, Епифань, Дедилов, Белев, Козельск, Перемышль, Воротынск, Мосальск, Серпейск, Лихвин, Переяславль Рязанский, Венев, Зарайск, Коломна, Кашира, Алексин, Тула, Крапивна, Одоев, Калуга.
И. Д. Беляев «О сторожевой, станичной и полевой службе», с. 35, 41–42. Р. И. Б. т. X.
И. Д. Беляев «О сторожевой службе» с. 102, 105 и др.
ПСРЛ IV с. 31.
Лаврентьевская летопись – под 1216 г.
ПСРЛ XIII с. 384.
Краткая Сибирская летопись, л. 16–18, ст. 42, 61–64. Здесь приложен любопытный чертеж.
Напр., А. И. II № 209; А. М. Г. I с. 82, 114; ср. С. Ф. Платонов «Очерки смуты», гл. IV.
А. М. Г. I с. 482, 483.
А. Дмитриев «Пермская старина», вып. VIII, с. 166.
А. М. Г. III с. 40. П. И. Милюков «Государственное хозяйство в России» и пр.
Таковы засеки: Алатырская – Моск. ст. № 134 IV; Арзамасская (Пуская) – Белг. ст. № 54 Кадомская – Сев. ст. № 108 лл. 36–38; около Каменного – Белг. ст. № 333 II; около Карпова – Прик. ст. № 571 II, Белг. ст. № 303 I, № 361 II; около Козлова – Прпк. ст. № 116 II, Моск. ст. № 702 II и др. (устройство Козловского вала); около Короли – Белг. ст. № 105; Корсунская – Белг. ст. № 275 I; Ломовская (также называется Пуской) – А. М. Г. II с. 191; около Лук Великих и Опочки – Новг. ст. № 257 III; Мещовская – Севс. ст. № 92; Мценская – Прик. ст. № 18; Орловская – Прик. ст. № 18; Пусторжевская – А. М. Г. III с. 351; Сапожковская – А. М. Г. I с. 262; Симбирская – А. М. Г. II с. 214 (в 156 г. она называется новой – Моск. ст. № 674 IX); Темниковская – А. М. Г. II с. 148 (в 153 г. татары прорвались через Темниковскую засеку); Тетюшская – Акты исторические и юридические, собранные С. Мельниковым, с. 25, ср. Перетяткович «Поволжье в XVII в.»; Торопецкая – Новг. ст. № 197 III; около Усерда – Белг. ст. № 399 I; Усманская – Белг. ст. № 881 III, № 1062 I, Прик. ст. № 992 I; около Харькова – Белг. ст. № 394 I; около Хотьмыжска – Белг. ст. № 117, Прик. ст. № 571 II, Севс. ст. К 137 I; около Царева-Алексеева – Белг. ст. № 329 II; около Царева Луха – Белг. ст. № 336 II; около Яблонового – Белг. ст. № 105, № 274 1, № 332 III, № 418 I, № 571 I – и др.
Бруно, рассказав о попытке Владимира Св. отговорить миссионеров от путешествия к печенегам, пишет: «Jam cum non potuit et de me indigno visio qucdam eum terruit, duos dies cum exercitu duxit me ipse usque ad regni sui terminum ultimum, quem propter vagum hostem firmissima et longissima sepe undique circumclausi! Sedit de equo ad terram: me preeunte cum sociis, illo sequente cum maioribus suis egredimur portam; stetit ipse in uno, nos stetimus in alio colle…» А. Ф. Гильфердинг, «Неизданное свидетельство современника о Владимире Святом и Болеславе Храбром», «Русская беседа», 1856 г., I, с. 1—34. Ср. Квашнин-Самарин «Русские былины в историко-географическом отношении», «Беседа», 1871 г., № 5, с. 234–237.
Еще под 1237 г. Воскресенская летопись упоминает о надолобах, которыми была защищена Коломна. ПСРЛ VII с. 149.
ПСРЛ XIII с. 26. Этот эпизод обстоятельно рассказан во Львовской летописи – ПСРЛ XX ч. 1 с. 391–392.
ПСРЛ XIII с. 58. Зарайск?
Впрочем, и в XVII в. Московское государство иногда не прочь передвинуть линию обороны обратно на Оку, как отчасти сделали в ожидании татарского набега в 1622 г. К. Р. II 864–866. ПСРЛ XIII с. 102, ср. 137–139, 234.
ПСРЛ XII, с. 401–402. Ниже упомянут в числе посещенных городов и Алексин.
А. М. Г. I № 13.
Карамзин «И. г. Р.» т. XI с. 15. Ср. Синбирский сборник с. 151 и др.
Устрялов «Сказания современников о Димитрии Самозванце».
ПСРЛ XIII с. 389. Речь идет об отражении татарского набега в 1565 г.
О засечной повинности на Кашире упоминает грамота казанского царя Шаалейши (Шигалея) от 1532 г. Акты Федотова-Чеховского I № 57 и А. А. Э. т. I № 175. Сборы за «засечное дело»: для 1562 г. – Д. Я. Самоквасов «Архивный материал» I с. 193, для 1574 г. М. А. Дьяконов «Ан. не. т. н.» II с. 19–20.
Акты, изданные А. И. Юшковым, № 183.
Акты, изданные А. И. Юшковым, с. 220.
Изложенный взгляд принадлежит Г. И. Танфильеву и содержится в его работах «Доисторические степи древней России» и «Пределы лесов на юге России». Ср. Н. И. Прохоров «Ботанико-геологические письма из русской лесостепи» («Почвоведение» 1905 г. № 4). По вопросу о характере степной растительности в долине Оки, обладающей многими видами южных растений, существуют значительные разногласия. Д. И. Литвинов («Об окской флоре в Московской губернии») видел в ней остатки доледниковых степей, не уничтоженных трансгрессией льдов, обогнувших этот район двумя языками с запада и востока. Новейшая работа А. Ф. Флерова («Окская флора») объясняет появление в долине Оки южных растений заносом семян благодаря усиленному торговому движению в этом районе с юга на север. По мнению А. Ф. Флерова, весь район к югу от Оки до линии тульских засек представлял после отхода ледника один сплошной лесной массив, тянувшийся от восточной окраины Полесья к лесам Окско-волжского водораздела. А. Ф. Флеров совершенно отвергает предположение (с. 694–695), что доисторические степи доходили до Оки: лес искони занимал все это пространство, и борьба между лесом и степью шла только на юг от лесов Засечной черты. См. также историко-географический очерк этого района во II т. сборника «Россия», изд. под редакцией В. П. Семенова; здесь содержится характеристика этого района с ботанической стороны. Район лесостепи нашел своего певца в И. С. Тургеневе.
Три дозора Шацких засек: 1) 180 г. – П. к. № 416 лл. 698–709, 2) 181 г. – № 416 лл. 533–547 и 3) 184 г. – № 389 лл. 43–56. Первый дозор содержит изображение порух на засеке. Во втором содержится перечет наложенных через засеку стежек. В третьем – описание граней, перечисление сторожей и порух.
Три дозора Ряжских засек: 1) 120-х или 130-х гг. (книга скреплена дьяком Андреем Бареевым, исчезающим из Разрядов после 1633 г.) – П. к. № 415 лл. 413–522,2) 180 г. – № 416 лл. 624–697 и 3) 184 г. – № 389 лл. 3—40. Всего обстоятельнее первый дозор.
11 дозоров Рязанских засек: 1) 141 г. – П. к. № 415 лл. 59–65, 2) 154 г. – № 415 лл. 82—200, 3) 160 г. – № 415 лл. 3—10, 4) 168 г. – № 415 лл. 338–356,5) 168 г. – № 416 лл. 542–556, 6) 168 г. – № 416 лл. 578–579, 7) 168 г. – № 416 лл. 606–623, № 8) 171–172 г. – № 416 лл. 528 сл., 9) 184 г. – № 389 лл. 307–327 об., 10) 187 г. – № 390 лл.750–760, 11) 187 г. – № 390 лл. 781–816. Для топографии Р. засек всего существеннее дозоры 154 и 187 гг. Дозор 154 г., сделанный Иванисом Кайсаровым, перечисляет селения, расположенный с русской стороны от земляного вала тульской Щегловской засеки к востоку до конца Р. засек. Кайсаров насчитал на этом протяжении всего 658 селений. В дозоре перечисляются селения, отстоявшие от черты на разные расстояния от 1 версты до 20 и даже 30 верст. Выбираем селения, отстоявшие на 1–2 версты. Дозор 187 г. содержит перечень проложенных через Р. засеки дорог, стежек и оказавшихся на засеке порух. Этот дозор на каждом шагу возвращается к работам, производившимся на Р. засеках в 146 г. Дозоры 141 г. и 160–172 гг. напечатаны В. Н. Сторожевым в Трудах Рязанской архивной комиссии за 1890 г. т. V, № 4–5 и отдельно. Ср. В. Н. Сторожев «П. к. Р. к.» сс. 1 17, 249, 285, 407, 448, 496, 497, 560, 584, 647, 651 и др.
Пять дозоров Каширских засек: 1) 148 г. – П. к. № 415 лл. 201–269, 2) 154 г. – № 415 лл. 82—200, 3) 184 г. – № 389 лл. 328–379, 4) 185 г. – № 389 лл. 539–577, 5) 187 г. – № 390 лл. 727–731. Дозор 148 г., произведенный стольн. и воев. кн. В. Г. Ромодановским, должен был выяснить численность местного подымовного ополчения, долженствовавшего защищать Каширские и Веневскую засеки. Дозор этот написан прекрасно. Дозоры 184–187 гг. изображают развал засечных крепостей.
Четыре дозора Веневской засеки: 1) 148 г. – П. к. № 415 лл. 201–269, 2) 184 г. – № 389 лл. 289 об. – 306, 3) 185 г. – № 390 лл. 671–690, 4) 187 г, – № 390 лл. 948–974. Дозор 184 г. перечисляет повреждения засеки, – «и те дороги и стешни наложены, и порухи учинены от приезду ночми из степных деревень». Дозор октября 187 г. описывает работы, происходившие на Веневской засеке летом 186 г.
10 дозоров Тульских засек: 1) 148 г. – П.к. № 492 (перепись селений около засек по обе стороны Тулы на протяжении 60 вер.), 2) 154 г. – № 415 лл. 82—200, 3) 160 г. – № 416 лл. 742–786, 4) 167 г. – № 416 лл. 710–724, 5)167—168 г. – № 416 лл. 581–604, б) 168 г. – № 416 лл. 557–577, 7) 172 г. – № 416 лл. 530–532, 8) 184 г. – № 389 лл. 196–289,9) 185 г. – № 390 лл. 578–669, 10) 187 г. – № 390 лл. 863–947. Всего обстоятельнее дозор 160 г. Этот дозор содержит, между прочим, такую заметку: «Стежка проложена… против Степанова поместья Карпова деревни Ясной Поляны подле государевой заповеди к болшой дороге, а косят тое поляну Степановы крестьяне Карцова, а сена на той поляне ставитца копен с полтораста, а отдал тое поляну носить голова Фома Лосминской, а найму взял в государеву казну полтина. А на Ясной Поляне на с (так!) полской стороны, едучи от Малиновых ворот, направе, стоят надолобы, и у тех надолоб семь авен згнили… Да против Степановой деревни Карцова Ясной Поляны в государеву засеку стешка десятины на две до Ясной поляны, а та Ясная Поляна вытолочена лошедми и животиною Степана Карцова, а та поляна наводи за надолобами» (№ 416 лл. 752–753). Дозор 167–168 гг., сообщая о восстановлении «рухомых старых засечных крепостей», прибавляет: «а поделаны те всякие рухомые старые засечные крепости вновь против прежнего, как преж сево были деланы в прошлом во 146-м году при боярине и воеводе при кн. И. Б. Черкасском с товарищи, и лес заповедной по черте вцеле» (№ 416 л. 604). Дозор 184 г. содержит обстоятельное разделение Тульских засек на звенья. Очень исправный дозор 187 г. изображает крепости Тульских засек в состоянии разрушения. О Щегловской засеке см. книгу Большого чертежа, сс. 8, 43, 111, 112. Ср. П. к. М. г. сс. 1251–1252,1345,1363–1365, 1375–1377,1380, 1534, 1538, 1542 и др.
П. к. № 416, 774.
П. к. № 389 л. 289.
П. к. № 492 лл. 280–282.
Может быть, потому что, местами она была густо покрыта малинником.
«У деревни Головенок съезжая грань Малиновой засеки с Орловской вверх речки Воздрима» – Белг. ст. № 125 л. 149.
«…С полевой же стороны против с. Селиванова на Селивановских полянах возле реки Упы на берегу середь лесу земленой городок, а Упа прошла возле. Тот городок поперег той Малиновой засеки» – дозор 167–168 гг. П. кк. № 1410 л. 587.
7 дозоров Крапивенских, Одоевских и Лихвинских засек: 1) перепись 148 г. селений по обе стороны Лихвинских засек – П. к. № 242; 2) 168 г. – № 415 лл. 270–282: 3) 168 г. – № 416 лл. 538—54Г. 4) 168 г. – № 416 лл. 725–727; 5) 170 г. – № 415 лл. 357–375; 6) 184 г. – № 389 лл. 380–402, 454–474; 7) 187 г. – № 390 лл. 992—1121. Первый дозор 168 г. занят учетом деловцов, работавших над восстановлением этих засек в 167 г. Второй дозор того же года относится только к Орловской засеке. Третий дозор 168 г. занят преимущественно засечными полянами. Дозор 170 г. представляет собой отчет о возобновлении этих засек. Дозоры 184 и 187 гг. содержат обширные топографические указания.
П. к. № 416 л. 540.
П. к. № 242 лл. 1–3, 123–124, 155 сл.
Четыре дозора Перемышльской засеки: 1) 168 г. – П. к. № 416 лл. 739–741, 2) 185 г. – № 389 лл. 136–165, 3) № 389 лл. 485–507, 4) 187 г. – № 390 лл. 703–714. Обстоятельные топографические данные содержатся в дозоре 185 г.
Часть засеки иногда называется по имени этой речки Язвецкой.
6 дозоров Козельских засек: 1) 160 г. – П. к. № 416 лл. 787–804, 2) 170 г. – № 415 лл. 371–382, 3) 171 г. – № 415 лл. 398–412, 4) 184 г. – № 389 лл. 402 об. – 451, 5) 185 г. – № 389 лл. 57—135, 6) 185 г. – № 389 лл. 170–176. Первые три дозора заняты описанием укреплений. Топографические указания находим в дозорах 184 и 185 гг.
два дозора белевской Бобриковской засеки: 160 г. – П. к. № 416 лл. 787–790 и 801–804 ІІ 187 г. – № 390 лл. 826–833. Оба дозора изображают укрепления Бобриковской засеки в состоянии разрушения. «На большой Болховской дороге, – гласит дозор 187 г., – на р. Бобрике была башня, изба и конюшня, ничего нет, только знать место». Два дозора Федяшевской засеки: 1) 184 г. – П. к. № 389 лл. 177–193 и 2) 187 г. – № 390 лл. 834–862. Дозор 184 г. замечает, что крепостей на этой засеке «незнатно», полян нет, мест для мельниц тоже нет. Дозор этот содержит очень точные указания на расстояния от засеки окружавших ее селений. Ср. Белевская вивлиофика с. 111, 206, 313, 411, 446–450.
А. М. Г. II № 103; Вл. ст. № 89 лл. 175–190. В Разряде были многочисленные чертежи засек, но ни один из них не дошел до нас. Известная карта Гесселя Герритса, переизданная в «Материалах по истории русской картографии», вып. I, № XXXI, изображает черту неточно.
Попытку восстановить чертеж укреплений в засечных воротах см. у Ф. И. Ласковского «Материалы для истории инженерного искусства в России», ч. I §§ 46–48, с. 136–141, и атлас лл. 19 (чертежи некоторых засек) и 20 (Столпицкие ворота).
Напр., о рязанских засеках – П. к. № 415 л. 63 об. Один документ 1529 г. так говорит о лесе Гороховской волости: «…а исстари бывали тут зимницы Раменских деревень на убежище от татар…» Н. П. Лихачев «Сборник актов» с. 161.
П. к. № 415 л. 472, № 389 л. 328 сл.
П. к. № 389 л. 368.
П. к. № 390 лл. 727–731, № 390 л. 1000.
П. к. № 389 л. 197.
П. к. № 390 л. 995, дозор 187 г.
П. к. № 390 л. 826. Калужские губ. вед. 1856 г. № 12–19.
В. Н. Сторожев «Писцовые книги Рязанского края», I, с. 223, 249, 407, 657.
col1_1 Р. 1849 г. № 4. Сборник статей, посвященных С. Ф. Платонову, с. 453. Поручную по засечном стороже см. А. Ю. № 325. Писцовые книги № 389, 390, 415 и 416 содержат некоторые данные относительно землевладения засечной стражи. № 389 лл. 26–27 об. – поместные и приписные сторожа Рановской з., лл. 41–42 – Пустотинской з., лл. 52–53 об. – Шацкой з., лл. 166–169 – Перемышльской а., лл. 524–531 – Лихвинской, Козельской и Перемышльской з.; № 390 лл. 697–702 и 715–726 – Ряжской з., лл. 731–737, – Каширской з., лл. 975–985 – Веневской з.; № 415 лл. 1–2, 28–53, 66–81 – отказные разных засек, лл. 54–58 – сыск земель в 150 г. около Полошевских ворот; № 416 лл. 708–709 – сторожа Шацкой з., лл. 805–807 – отказная 171 г. засечных сторожей Шацкой з. Ср. П. С. 3. II № 728.
Приводим список засечных голов, составленный в 1638 г. У Козельских засек тверитин Дементий Шипилов, ростовец Антон Панов, болховитин Иван Осеев, Петр Рагозин, мещанин Илья Кореев; у Перемышльской з. козлятин Иван Голофеев; у Лихвинских з. белозерец Юрий Деснтово, тулишин Спиридон Елагин, тарушенин Платон Владычкин; у Ведовских з. переяславец Федосей Балобанов, ржевитин Митрофан Моклоков; у Одоевской з. болховитин Семен Кривцов; у Тульских засек Иван Корочаров, тулинин Иван Страхов, Иван Рожеев; у Веневских з. володимирец Иван Бундов, Бушуй Барибин; у Каширской з. Панкратей Вечеслов, Дорофей Писарев; у Рязанских з. рязанец Вас. Филиппов, кашинец Илья Тютчев, у Рижских з. жилец Ив. Чюфаров, дорогобуженин Ив. Мешаев, мещерянин Еремей Мерлин; у Шацкой з. – мещерянин Мих. Мясоедов; у Темниковской з. арзамасец Анисим Максимов: у Кадомской з. ярославец Воин Нефедьев; у арзамасской Пуской з. Обрам Воейков. Сев. ст. № 108 л. 36–38.
П. к. № 389 лл. 197–249, 262, 267, 269, 272, 279, 286, 655, № 390 л. 673.
П. к. № 416 л. 700.
П. к. № 416 лл. 778, 760, 464, 479. Ср. Д. А. II. VIII № 30.
П. к. № 389 лл. 328 ел., 378, 381. О затруднениях дозорщиков при производстве дозоров см., напр., П. к. № 492 л. 1 сл.
В. Н. Сторожев «Рязанские засечные книги».
П. к. № 416 л. 769, № 389 л. 414.
П. к. № 415 лл. 59–65.
П. к. № 390 лл. 815–816, № 416 лл. 530–532, 598–604, № 389 лл. 328, 329, 126, 149.
П. к. № 415 лл. 201–269.
П. к. № 415 лл. 207 и 215.
П. к. № 415 л. 231 об.
Отдача на оброк сенокосных полян на Рязанских засеках в 187 г. – П. к. № 390 лл. 361–372 и 817–825; роспись полян веневской Веркушской засеки – № 390 лл. 986–991, их отдача на оброк в 140 г. – № 415 лл. 22–27; отдача на оброк полян каширской Оленковской засеки в 151 г. – № 415 л. 11, полян Федяшевской засеки в 144 г. и 148 г. – № 415 лл. 13–19, полян Боровенской засеки в 146 г. – № 415 лл. 20–21, – полян Бобриковской засеки в 168 г. – № 416 лл. 729–738, полян Лихвинских засек – № 416 лл. 725–727.
Шацкие засеки – Белг. ст. № 10 лл. 387–389; Орловские и Мценские – Прик. ст. № 18 лл. 54–55; Веневские – Прик. ст. № 278 лл. 590, 592, 593, 597, 598; Вожские – Моск. ст. № 40 лл. 332–337, 423–425; Ряжские – А. М. Г. I, с. 262.
Раковская засека – Прик. ст. № 51, II, лл. 563–566; Алатырская – Моск. ст. № 852, ст. 3, л. 37; Шацкая – А. М. Г., I, с. 336; Белг. ст. № 53 лл. 339–340, 346–347; Моск. ст. № 108 лл. 403–404, 410–412; Корницкая – Белг. ст. № 53 лл. 15–16, 125–126; Красносельская – Вл. ст. № 58 лл. 189–192; Арзамасская – Белг. ст. № 54 лл. 572–574, 657–659, 660–663; Вожская – Моск. ст. № 108 лл. 361–364, 408–409, № 115 лл. 456–463 и т. д.
Ч А. М. Г., I, № 573.
Я. Корнилов был в Московском государстве на службе уже в 1631 г. – С. Г. Г. Д., III., № 89.
Д. Р., II, с. 486; Р. И. Б., № 161. Наставление об охране и поддержке засечных укреплений повторяется из года в год, – напр., К. Р. II с. 649–650, 864–865 и др.
В сентябре 1637 г. ждали даже появления татар на Оке – А. М. Г. II, №№ 84, 85, 86. О набеге см. Р. II. Б., II, № 168. Осенью 1637 г. тульские засеки были дозрены еще раз Яковом Дашковым и Жд. Бондыревым – см. ниже.
Р. И. Б., II, № 168.
И. А. Гавренев – родом из кашинских дворян. В кашинской десятне 1622 г. Гавренев значится в группе дворовых с окладом по 550 чети: «Ис чети 18 рублев. Иван Офонасьев сын Гавренев, а за ним 10 человек крестьян да 15 бобылей; на государеве службе без государева жалованья мочно быть на обышномъ конишке, а з жалованьем, с своим окладом, будет на середнем коне. У скаски ево Иванова рука» (В. Н. Сторожев, Тверское дворянство XVII века, вып. III, с. 8–9). Начав с «обышнаго конишики», Гавренев пошел далеко. Он начинает свою быструю бюрократическую карьеру перед Смоленской войной, появляясь в Разрядах с конца 1630 года. С этого года и по 1649 г. он вместе с О. Ф. Лихачевым и М. Даниловым – думный дьяк Разряда и непременный член дворцового обихода. Через руки его проходят все важные дела Разряда, бесчисленное количество докладов носят следы его характерного и трудного для чтения почерка, им же редактировались и составлялись наказы, циркуляры, выговоры и т. д., шедшие из Разряда. Гавренев играет в эти годы как бы роль начальника главного штаба. В Разрядах он нередко выступает со своей собственной физиономией как живое лицо. С 1651 г. он – думный дворянин, а с 1655 г. окольничий. Гавренев умер, по-видимому, в 1662 г. Трудно сказать, что послужило точкой опоры для начала его карьеры. Впоследствии его служебное положение поддерживалось и житейскими связями, так как он породнился с Шереметевыми. У него накопилось значительное состояние, быстро к тому же возраставшее: по данным Приказа сбора ратных людей в 1638 г. – 264 двора, а по переписи 1646 г. – уже 758 дворов (См. Д. Р. passim, Сборник, посвященный С. Ф. Платонову, с. 452, С. В. Рождественский, Роспись земельных владений Московского боярства).
Вл. ст. № 89 лл. 175–178.
Д. Р. II, 560 и Вл. ст. № 79 лл. 268–273. Выбор этих лиц не был случайным: на них остановились, вероятно, как на людях опытных и бывалых.
Кн. Ф. А. Елецкий появляется в Разрядах с первого года царствовании Михаила уже в чине стольника. В 1613–1615 гг. видим его воеводой в Рыльске (Д. Р. I, 92, 148–149). За рыльскую службу он был пожалован шубой и ковшом (Д. Р. I, 175). В 1615–1616 гг. Елецкий был воеводой в Уфе и Свияжске (Барсуков, Списки воевод, с. 263). В 1617 г. видим его в Москве во дворце «смотрящим в кривой стол» (Д. Р. I, 284). В том же году Елецкого хотели послать воеводой в Новгород, но не послали «для того, что был в Свияжском» (Д. Р. I, 288). В 1618 г. он послан с запасами с Волока Ламского на Белую (Д. Р. I, 315) и в том же году получил поручение сбирать дворян и детей боярскихъ во Владимире, откуда должен был явиться в Н. Новгород как товарищ кн. Б. М. Лыкова (Д. Р. I, 358, 364). Елецкий вздумал местничаться с самим Лыковым, но потерпел поражение и за свою претензию посидел день в тюрьме (Д. Р. I, 367–373). В 1624 г. опять видим его во дворце (Д. Р. I, 604, 612, 653). В 1625–1626 гг. Елецкий был воеводой в Ельце (Д. Р. I, 736, 846). в 1627–1628 гг. он был послан на Луки Великие «города делаться» (Д. Р. I, 877). В 1630-х годах видим его опять во дворце (Д. Р. II, (88, 209). в 1632 г. Елецкий был приставом при турецком после и по этому поводу неудачно местничался с кн. И. Буйносовым. (Это длительное любопытное дело см. Д. Р. II, 250–262, 264, 270, 277–288, 443, 491–496). В 1633–1636 гг. Елецкий был воеводой в Пскове (Д. Р. II, 295, 331, 342, 395, 478). За псковскую службу он был пожалованье шубой и кубком (Д. Р. II, 510). Осенью 1637 г. Елецкий участвовал в спешно принятых мерах по обороне Москвы (Д. Р. II, 555. Ср. К. Р. I, 80; 311, 333, 389, 462, 565, 585, 665–671, 1235, 1344; II, 82, (86, 458).
Григорий Теряев – заметный дьяк. В 1631 г. видим его участником дворцовых церемоний (Д. Р. II, 211). В 1632–1633 г. он «в объезде» на Москве (Д. Р. II, 270, 328, 370). С 1634 г. Теряев сидит в Разбойном приказе (Д. Р. II, 394). Осенью 1637 г. он участвует в обороне Москвы, состоя при кн. Д. М. Пожарском (Д. Р. II, 556). В конце 1638 г. видим его дьяком Московского судного приказа (Д. Р. II, 571). О. В. Клепиков-Бутурлин заметен по Разрядам с середины 1620-х годов. В конце 20-х годов видим его воеводой на Ливнах, в 1630 г. – воеводой на Луках Великих. Иван Ларионов, подьячий в 1616 г., в 1633 г. был дьяком в Архангельске, в 1634 г. – в Пскове, а в 1636–1638 гг. он сидел на Земскому дворе и, между прочим, состоял приставом при польских послах. Дьяком на Земском дворе он оставался и в начал 1640-х годов (Д. Р. passim).
О значении окских бродов см., напр., II. с. р. л. т. VI, с. 99—102.
Вл. ст. № 79 лл. 268–273.
Моск. ст. № 133 лл. 2–4.
Моск. ст. № 133 лл. 5–6.
Моск. ст. № 133 лл. 7–6.
Моск. ст. № 133 лл. 17–18.
Моск. ст. № 133 лл. 19–23.
Моск. ст. № 133 лл. 24–27, 31–34.
Моск. ст. № 133 лл. 35–39.
Моск. ст. № 133 лл. 43–46.
Вл. ст. № 89 лл. 208–210.
Моск. ст. № 133 лл. 40–42.
Моск. ст. № 133 лл. 40–42.
Моск. ст. № 133 лл. 53–59.
Моск. ст. № 133 лл. 57–62.
Моск. ст. № 133 лл. 63–68.
Моск. ст. № 133 лл. 79–84, 85—86b.
Моск. ст. № 133 лл. 87–95.
Моск. ст. № 133 лл. 96—105.
Моск. ст. № 133 лл. 106–112.
Вл. ст. № 89 лл. 170–174, 214–216, 233–237 и др.
Термин «отдел» принадлежит автору, в документах он не встречается, но «звено» – термин современный.
Д. Р. II, 568, 569.
Д. Р. I, 357.
Д. Р. I, 386.
Д. Р. passim.
Сборник, посвященный С. Ф. Платонову, с. 451.
С. М. Соловьев, «История России», Д. Р. passim.
Кн. С. И. Великаго-Гагин в 1622 г. – рында, с 1625 г. – стольник, в 1628 г. – воевода в Воронеже (Д.Р. passim. – А. Боборыкин появляется впервые в Разрядах действующим лицом в любопытных повествованиях о чудесах, совершившихся около принесенной в Москву Ризы Господней. В 1625 году он и другой Боборыкин, Яков, официально сообщили о некоторых своих приключениях около Ризы, вероятно, чтобы обратить на себя высочайшее внимание (Д. Р. II. 811, 812. В 1635 году видим его в чине стольника сотником у стряпчих (Д. Р. II, 415) и участником дворцовых церемоний (Д. Р. II, 438, 461 и др.). Кн. А. М. Львов со своими племянниками кн. С. П. Львовым и его братом не поладил: ему пришлось даже жаловаться на их проделки в Москву. Из Москвы на имя кн. И. Б. Черкасского 20 августа 1638 г. была прислана следующая грамота. «Бил нам челом боярин наш князь Алексей Михайлович Львов на племянников своих, на князя Степана княжь Петрова сына да на князя Семена княжь Иванова сына Львовых, да на галиченина сына боярского на Андрея Медведева, что они разграбили ночью на Вологотцкой дороге аглинского немчина, отняли у него сукна и иные товары. И по нашему указу велено ему тех его племянников поучить и смирить, а сукна и иные товары, что они у немчина взяли, велено отдати немцем. И он де по нашему указу тех своих племянников у себя на дворе бил кнутьем и держал их в чепи и в железех пятнадцать недель, а сукна и иные товары, что они, сыскав, привезли, отдал немцем. И аглинской де агент с немчиногь сукна и иные товары взяли, а после де того бил нам челом аглпнской агент, что сукна не все и измочены и перемяты, и в том де им учинилися великие убытки, и им бы с немчином розделатца. И он де племяннику своему князю Степану говорил многижды, чтоб они с немчином розделались, и князь Степан де ево не слушает, с немчином не розделываетца, а сказывает, что сукна и иные товары, что взяли, все немчину отдали. И ныне де племянник его князь Степан на нашей службе на Туле ворует, бражничает, водитца с воришками и его не слушает и к нему не приходит. А нам бы его пожаловати, велети племяннику его князю Степану и галиченину Ондрею Медведеву с немчином указ учинить мимо его, что тот племянник его князь Степан его не слушает, и силы его с него нет. И мы указали: князь Степана Львова в тамошнем ево воровстве смирить тебе боярину нашему и воеводе князю Ивану Борисовичи. И как к тебе ся наша грамота придет, и ты б того князя Степана княж Петрова сына Львова за его воровство и за брагу и за непослушанье, что он дяди своего боярина нашего князя Алексея Михайловича не слушает, велел смирить до чево доведетца, чтоб он от таково дурна отстал. А как он с нашие службы приедет к Москве, и ему велеть стати в Посольском приказе перед диаки нашими, перед думным перед Федором Лихачевым да перед Максимом Матюшкиным да перед Григорьем Львовым, и с немцы в том деле розделатца. Писан на Москве лета 7146 г. августа в 8 де». Сев. ст. № 111 л. 107.
Д. Р. II, 272, 276.
К. Р. I, 26, 27, 179, 236, 238, 341, 527, 644, 994–995, 1046, 1050; II, 109, 110, 14, 689, 808, 916 и др. Д. Р. I, 265, 266, 278, 583, 599 и др.
Д.Р. ІІ, 129. Ср. Д. Р. passim. Донские дела, IV, с. 1001. Его земельная тяжба с кн. Морткиным – см. В. Н. Сторожев «Указная книга Поместного приказа» № 70.
В начале царствования Михаила видим его стряпчим и стольником. В 20-х годах он был воеводой в Рыльске, а в 30-х – на Терке. (Д. Р. passim).
Его старшая сестра Елена, в монашестве Леонида, была замужем за царевичем Иваном, погибшим от руки Грозного. «Царица Леонида» была еще жива в царствование Михаила и пользовалась почетом как живая связь с угасшей династией.
Подробности карьеры Шереметева и Голицына см. в нашей работе «Приказ сбора ратных людей 146–161 гг.».
Биографию кн. С. Шаховского см. в исследовании С. Ф. Платонова «Древнерусские сказания о Смутном времени». Биографические сведения о Клепикове-Бутурлине приведены выше.
Вл. ст. № 89 лл. 170–174, 214–216, 233–237 и др.
А. М. Г. II № 103.
Сбор этот в Калуге, Белеве, Волхове, Мценске, Черни и Одоеве был поручен Ив. Бунину – А. М. Г. II № 98—100.
А. М. Г. II № 103, 112; Прик. ст. № 97 лл. 53, 60, 87, 88; Вл. ст. № 89 лл. 221–232, 238–242. Р. II. Б. X с. 269 сл.
А. М. Г. II № 112. Срав. Прик. ст. № 97 лл. 53—104. Расчеты эти служили основой для справок в последующее время – см. Белг. ст. № 125 лл. 1—190.
Черновой наказ кн. И. Б. Черкасскому находится на лл. 101–180 столбца № 90 Белгородского стола. Рукопись во многих местах переправлена рукой д. д. И. Гавренева. Листы перепутаны. Приводимые ниже наказы были подготовлены обстоятельными справками с прецедентами, причем образцом для доклада послужил распорядок на засеках, принятый еще в 112 году – Вл. ст. № 89 лл. 217–220.
Близ Тулы – см. «Книгу Большого чертежа».
Наказы воеводам, посылавшимся на украинную службу, в разных вариантах см. в К. Р., напр., I, 37–77.
Наказ кн. Голицыну – Белг. ст. № 90 лл. 181–219; наказ И. П. Шереметеву – там же лл. 220–286; наказ кн. Прозоровскому там же лл. 269–305; наказ кн. Пожарскому – там же лл. 306–348. Все наказы – в черновом виде, исправнее наказы Прозоровскому и Пожарскому, но и те перебиты.
Наказ 1637 г. засечному голове напечатан в А. Э. III № 270; наказ 1638 г. воеводе Малиновой засеки напечатан в книге Гамеля «Тульский оружейный завод» (1826 г.). Это – единственный из таких наказов 1638 года, нам известный. Черновые наказы 1639, 1640 и 1641 гг. см. Вл. ст. № 79, лл. 1— 14 и 108–124—воеводам Воженой засеки; лл. 15–50 – Каширской засеки: лл. 51–63 и 64–79 – Тульских засек; лл. 80–95, 96—107, 244–267 – Лихвинских засек; лл. 125–148 – Заупской засеки; лл. 149–159, 160–173 и 174–186 – Столпицкой засеки; лл. 226–243 – Слободецкой засеки; лл. 187–200 – Дубенской засеки; лл. 201–213 – Сенецкой засеки.
М. б., вместо «городцкие» надо читать «сошные»? См. текст ниже.
Вл. ст. № 81 лл. 244–246.
Вл. ст. № 81 лл. 244–246.
Вл. ст. № 81 лл. 273–275.
Вл. ст. № 85 лл. 238–239.
Вл.ст. № 85 лл. 232–234.
Вл. ст. № 91 лл. 4—30, 52–53, 98–99.
Вл. ст. № 91 лл. 190–204.
Вл. ст. № 91 л. 152 – от 28 августа 146 г.
Вл. ст. № 91 лл. 154–158.
Вл. ст. № 91 лл. 182, 278–281 и др.
Вл. ст. № 91 лл. 33–49, 50–51,52—53.
Вл. ст. № 91 л. 165.
Вл. ст. № 91 лл. 90, 91–92, 83.
Грамота Разряда от 9 мая – Вл. ст. № 85 лл. 147–150.
Вл. ст. № 91 лл. 117–124.
Вл. ст. № 91 л. 159.
Вл. ст. № 91 лл. 1–3.
Вл.ст. № 91 л. 166.
Вл. ст. № 91 лл. 134–136, август 1638 г.
Вл. ст. № 81 лл. 57–58.
Вл. ст. № 85 лл. 295–297.
Вл. ст. № 85 лл. 277–279.
Вл. ст. № 85 лл. 301–304.
Вл. ст. № 75, лл. 211–213. См. также Вл. ст. № 86 л. 276.
Вл. ст. № 76 лл. 141 об.
Вл. ст. № 85 лл. 368–371.
Вл. ст. № 85.
Вл. ст. № 75 лл. 192–193.
Вл. ст. № 76 лл. 80–82, 429–433: № 86 л. 766 и др.
Вл. ст. № 76 лл. 212–213. Росписи даточных «с вогненым боем» – Севс. ст. № 499.
Вл. ст. № 76 лл. 251–252.
Вл. ст. № 86, лл. 2–4, 168–170, 181–184, 194–196, 208–210 295—298 и др.
См., напр., Вл. ст. № 76 лл. 491–492.
Вл. ст. № 85 лл. 223–231.
Вл. ст. № 85 лл. 232–234.
Вл. ст. № 75 лл. 253–259.
Вл. ст. № 86 лл. 327–332, 359–365; № 85 лл. 366–367.
Воевода Переяславля-Рязанского.
Вл. ст. № 86 лл. 357–365 и № 75 л. 232.
Вл. ст. № 75 лл. 194–197.
Напр., Вл. ст. № 75 лл. 226, 207–210, 119.
Вл. ст. № 91 лл. 33, 48, 52–53. Помета неразборчива, л. 225.
Вл. ст. № 75, л. 225.
Вл. ст. № 75 л. 16.
Вл. ст. № 76 лл. 78–79. На деле ни Шереметев, ни Голицын в то время чертежей на Тулу еще не прислали: пикируясь с Пожарским, Черкасский лукавил, см. с. 99, 108.
Вл. ст. № 91 лл. 324–341.
Вл. ст. № 86 л. 48.
Вл. ст. № 91 лл. 7, 19–30.
Вл. ст. № 75 лл. 1–3. Отписка сильно истлела, начала нет, приписываем ее Прозоровскому по почерку лица, ее писавшего.
Вл. ст. № 86 лл. 5–8.
Вл. ст. № 86 лл. 48.
Вл. ст. № 86 лл. 418а—419, 420.
Вл. ст. № 75 лл. 64–66.
Вл. ст. № 75 лл. 134–137.
Вл. ст. № 75 лл. 73–74. К Черкасскому поступило и прямое донесение кн. Шаховского о том же – Вл. ст. № 86 л. 412.
Вл. ст. № 86 лл. 413–414.
Вл. ст. № 75 лл. 105–106.
Вл. ст. № 75 лл. 114–126, 217–219.
Вл. ст. № 75 лл. 181–183.
Вл. ст. № 75 лл. 211–213; А. М. Г. II, № 313.
Вл. ст. № 75 лл. 329.
Вл. ст. № 75 лл. 285–286.
Вл. ст. № 75 лл. 287–290.
Вл. ст. № 75 лл. 301–303.
Вл. ст. № 75 лл. 270–277.
Вл. ст. № 76 л. 139.
Вл. ст. № 76 л. 224.
Вл. ст. № 76 лл. 249–250, 251–252.
Вл. ст. № 76 лл. 460–461.
Вл. ст. № 76 лл. 290–293.
Вл. ст. № 76 лл. 301–302.
Вл. ст. № 76 лл. 395–396.
Вл. ст. № 76 лл. 446–447.
Вл. ст. № 76 лл. 399–401.
Вл. ст. № 76 лл. 413–414.
Вл. ст. № 76 л. 441.
Вл. ст. № 76 л. 435.
Вл. ст. № 76 л. 448–449.
Вл. ст. № 76 л. 450–451, 454–456.
Вл. ст. № 76 л. 46–47.
Вл. ст. № 76 л. 200.
Вл. ст. № 76 лл. 53–54 и 55–57.
Вл. ст. № 76, лл. 143–146. Один раз деловцы ошибкой названы каширскими.
Вл. ст. № 76 лл. 152–154.
Вл. ст. № 76 л. 489; № 91 лл. 183, 184–185, 342–347.
Вл. ст. № 75 л. 358. 15 знамен Шереметев получил 22 июня и просил еще 15 – № 75, л. 355.
Вл. ст. № 75 л. 220–221.
Вл. ст. № 75 л. 235–236.
Вл. ст. № 76 л. 289.
Вл. ст. № 75 л. 282–284.
Вл. ст. № 91 лл. 125–130, 160–162.
Вл. ст. № 76 л. 214.
Вл. ст. № 76 лл. 486–488.
Вл. ст. № 76 лл. 214–218.
Вл. ст. № 76 лл. 219–223.
Вл. ст. № 76 л. 225.
Вл. ст. № 76 лл. 236–239.
Вл. ст. № 76 лл. 240–242, 243–246.
Вл. ст. № 76 лл. 402–404, 405–406.
Вл. ст. № 76 лл. 407–408.
Вл. ст. № 76 лл. 444–445.
Вл. ст. № 76 л. 123.
Вл. ст. № 76 л. 124.
Вл. ст. № 76 лл. 125–126.
Вл. ст. № 76 лл. 170–171.
Вл. ст. № 76 лл. 169.
Вл. ст. № 76 л. 187.
Вл. ст. № 76 лл. 125–126.
Вл. ст. № 86 лл. 10–14.
Вл. ст. № 75 л. 152.
Вл. ст. № 85 лл. 153–154, 155–156.
Вл. ст. № 75 лл. 227–228.
Вл. ст. № 76 лл. 471–478.
Вл. ст. № 86 л. 270.
Вл. ст. № 86 л. 268.
Вл. ст. № 86 л. 270.
Вл. ст. № 86 л. 276.
Вл. ст. № 86 лл. 277–283.
Вл. ст. № 86 лл. 284–286.
Вл. ст. № 86 лл. 310–314 и 315–316.
Вл. ст. № 75 лл. 143–150.
Вл. ст. № 75 лл. 151–157.
Вл. ст. № 75 лл. 138–140 и 141–142.
Вл. ст. № 75 лл. 297. —298 и № 76 лл. 10–11.
Вл. ст. № 76 лл. 479–484 и 485.
Вл. ст. № 76 лл. 247–248.
Вл. ст. № 76 лл. 285–286, 287–288, 289.
Вл. ст. № 76 лл. 26–27, 28–30, 31–33.
Вл. ст. № 76 лл. 425–428.
Вл. ст. № 76 лл. 429–433.
Вл. ст. № 76 лл. 188–189.
Вл. ст. № 76 лл. 66–68, 84.
Вл. ст. № 76 лл. 80–83.
Вл. ст. № 91 лл. 313–323.
Прик. ст. № 97 лл. 97–98.
Вл. ст. № 81 лл. 172–175, 176–181.
Вл. ст. № 81 лл. 238–239.
Вл. ст. № 85 лл. 271–273, 274–276, 277–279; № 86 лл. 168–170, 181–184, 190–193, 205–207.
Вл. ст. № 86 лл. 343–347.
Вл. ст. № 86 лл. 348–350. Текст этого типичного выговора по сохранившемуся черновику приводим ниже.
Вл. ст. № 81 лл. 172–175.
Вл. ст. № 81 лл. 176–181. Ср. Вл. ст. № 81 лл. 238–239.
Вл. ст. № 81 л. 219. Тому же наказанью за такую же вину подвергся и коломенский рассыльщик Осип Иванов.
Вл. ст. № 85 лл. 271–273.
Вл. ст. № 85 лл. 274–276.
К Бобрищеву-Пушкину он выслал 633 ч. и 127 л., а не дослал 159 ч. и 32 л., к Вас. Чевкину выслал 1160 ч. и 232 л., а не дослал 787 ч. и 158 л., к кн. Г. Волконскому выслал 1864 ч. и 373 л., а не дослал 1491 ч. и 298 л., к Ивану Чевкину выслал 1085 ч. и 217 л., а не дослал 862 ч. и 172 л.
Отписка получена на Туле 27 мая. Вл. ст. № 86 лл. 343–347. В июне рязанцы били челом государю и получили некоторые служебные льготы – А. М. Г. II. № 113.
Вл. ст. № 86 лл. 348–350.
Вл. ст. № 81 лл. 162–175. Прик. ст. № 97 лл. 87–88.
Вл. ст. № 81 лл. 161, 162, 164.
Вл. ст. № 81 лл. 165–166, 167–171.
Вл. ст. № 81 л. 148.
Вл. ст. № 81 л. 76.
Вл. ст. № 76 л. 155.
Вл. ст. № 76 л. 127.
Вл. ст. № 76 л. 114.
Вл. ст. № 76 л. 64.
Вл. ст. № 76 лл. 94–96.
Вл. ст. № 81 лл. 124–125.
Вл. ст. № 75 лл. 310–311.
Вл. ст. № 81 л. 262.
Вл.ст. № 81 лл. 207–208.
Вл. ст. № 81 лл. 209–213.
Вл. ст. № 81 л. 232.
Вл. ст. № 81 лл. 29–31.
Вл. ст. № 86 лл. 159–160.
Вл. ст. № 75 лл. 261–262.
Вл. ст. № 86 л. 416.
Вл. ст. № 85 л. 343.
Вл. ст. № 81 лл. 33–34.
Вл. ст. № 85 л. 343.
Вл. ст. № 85 л. 344.
Вл. ст. № 86 лл. 140–141.
Вл. ст. № 81 лл. 33–34; Прик. ст. № 97 лл. 87–88.
Вл. ст. № 85 л. 343.
Вл. ст. № 85 л. 344.
Вл. ст. № 86 лл. 140–141.
Вл. ст. № 76 л. 113.
Вл. ст. № 81 л. 233 и № 85 лл. 140–144.
Вл. ст. № 81 л. 234.
Вл. ст. № 81 лл. 11–12, 167–171b.
Вл. ст. № 81 лл. 240–243.
Вл. ст. № 81 лл. 83–84.
Вл. ст. № 76 лл. 337–340; № 81 лл. 240–243.
Вл. ст. № 81 лл. 11–12, 167–171.
Вл. ст. № 81 лл. 240–243.
Вл. ст. № 75 лл. 282–284.
Вл. ст. № 75 лл. 282–284.
Вл. ст. № 81 лл. 1, 18.
Вл. ст. № 86 лл. 123–124.
Вл. ст. № 81 лл. 18–18.
Вл. ст. № 86 лл. 317.
Вл. ст. № 75 лл. 114–115; № 86 л. 214. Прик. ст. № 97 лл. 82–83.
Вл. ст. № 86 л. 214; № 75 лл. 114–115; № 86 л. 132–133.
Вл. ст. № 81 л. 2.
Вл. ст. № 81 л. 109.
Вл. ст. № 86 л. 318.
Вл. ст. № 81 лл. 107–110.
Вл. ст. № 81 лл. 111–115.
Вл. ст. № 85 л. 145.
Вл. ст. № 86 лл. 318–319, 132–133, 320 и 320b.
Т. е. с 298 89/98 четвертей.
Вл. ст. № 81 лл. 182–185, 215. По выкладке, сделанной в Разряде, К. посад и уезд были положены только в 252 чети с третником и пол 2 четверика. Прпк. ст. № 97 лл. 103–104.
Вл. ст. № 81 лл. 182–198.
Вл. ст. № 81 лл. 199–206.
Вл. ст. № 81 лл. 261–263.
Вл. ст. № 85 лл. 30–31.
Вл. ст. № 85 лл. 60–62.
Вл. ст. № 85 лл. 160–161.
Вл. ст. № 86 лл. 69–71.
Вл. ст. № 85 лл. 360–361.
Вл. ст. № 76 л. 409.
В 1639 г. с К. посада потребовали опять деловцов на дополнительные работы на засеках в количестве 30 чел. и 8 лош. В ответ на это распоряжение калужане били челом о привлечении к засечному делу дворников, торгующих всякими торговыми промыслами и сидящих в лавках. «…А иные, – писали калужане, – кабаки и тамгу откупают, а твоих г. податей не тянут с нами и засеки с нами не делали; и преж, г., сего пятинные денги платили и городовые поделки делали с своих с торговых промыслов, и мы перед ними вконец погибаем от твоих, г., податей и от засечного дела». 7 мая 1639 г. было сделано распоряжение привлечь дворников к отбыванию засечного дела. Любопытно, что в 1638 г. калужане как будто до дворников не добрались. А. М. II. Д., П. д. с. л. 1639 № 14 лл. 115–117. Ср. А. М. Г., II, № 169.
Вл. ст. № 81 лл. 182–185.
Вл. ст. № 81 лл. 186–198.
Вл. ст. № 81 лл. 199–204.
Вл. ст. № 81 лл. 202–206.
Вл. ст. № 81 лл. 116–118.
Вл. ст. № 75 л. 90.
Вл. ст. № 85 л. 341 и № 86 л. 72.
Вл. ст. № 81 лл. 36–42.
Вл. ст. № 86 лл. 80–82, 72–73.
Вл. ст. № 81 лл. 116–118, 36–42b, № 75 л. 90.
Вл. ст. № 86 лл. 80–82.
Вл. ст. № 81 л. 216.
Вл. ст. № 81 лл. 254–260.
Вл. ст. № 85 л. 181, № 86 л. 72; Прик. ст. № 97 лл. 72–73.
Вл. ст. № 81 лл. 59–72.
Вл. ст. № 81 лл. 69–70.
Вл. ст. № 86 лл. 354–356.
Вл. ст. № 81 лл. 59–72, 64.
Вл. ст. № 81 лл. 69–70 и № 86 лл. 354–355, 356.
Вл. ст. № 85 лл. 106–108, ср. № 86 лл. 86–89; № 79 лл. 346–354; № 75 лл. 266, 113, 222–223, 107–108, 175–178; № 88 лл. 99—100.
Вл. ст. № 85 лл. 106–108, также № 76 л. 296 и № 86 лл. 99—100.
Вл. ст. № 86 л. 86–89 и № 76 лл. 346–354.
Вл. ст. № 75 лл. 107–108.
Вл. ст. № 75 лл. 111–113.
Вл. ст. № 75 лл. 175–178, 266–267.
Вл. ст. № 75 лл. 280–281.
Вл. ст. № 76 лл. 147–148.
Вл. ст. № 81 л. 214.
Вл. ст. № 85 лл. 74–76.
Вл. ст. № 75 лл. 317–319.
«Без получетверика» – № 85 л. 74.
Вл. ст. № 85 лл. 63–64.
Вл. ст. № 85 лл. 74–76, 77–78.
Вл. ст. № 86 лл. 299–301.
Вл. ст. № 786 лл. 317–319.
Вл. ст. № 81 лл. 218.
Вл. ст. № 81 лл. 126–131 и № 85 лл. 185–191.
Вл. ст. № 85 лл. 185–191.
Вл. ст. № 75 лл. 158–161, 277.
Вл. ст. № 75 лл. 187.
Вл. ст. № 85 л. 185.
Вл. ст. № 81 лл. 126–131.
Вл. ст. № 85 лл. 185–191.
Вл. ст. № 75 лл. 158–161.
Федор Зюзин, воевода Сенецкой засеки.
Вл. ст. № 76 лл. 457–459, 467.
Вл. ст. № 76 л. 277.
Вл. ст. № 76 л. 159.
Вл. ст. № 76 лл. 166–167.
И. Г. Бобрищев-Пушкин – дворянский голова во время борьбы с Лисовским (Д.Р. I, 181), в 1615 г. – воевода на Веневе (К. Р. I, 77), в 1617 г. – воевода в Мценске (Д. Р. I, 287), в 1618 г. – воевода в Кашире (Д. Р. I, 345), в 1619 г. – воевода в Касимове (Д.Р. I, 426), в 1622 г. – воевода в Брянске, потом в Пронске (Д. Р. I, 522; К.Р. I, 881), в 1626 г. – опять воевода в Касимове, в 1632 г. – воевода в Кашире (К. Р. II, 663), в 1634 г. – воевода в Новгороде-Северском (Барсуков «Списки воевод», с. 96 и 156), в 1635 г. – воевода в Дедилове (К. Р. II, 753). Биографические данные о засечных воеводах приводим в тех случаях, когда памятники дают возможность сделать это. Нумерация звеньев наша.
Вл. ст. № 81 лл. 92, 50–51.
Вл. ст. № 81 лл. 91–92.
Вл. ст. № 75 л. 349.
Вл. ст. № 80 л. 13.
Вл. ст. № 85 л. 113.
Вл. ст. № 85 лл. 113–123.
Вл. ст. № 85 лл. 198–200.
Вл. ст. № 85 л. 201.
Вл. ст. № 86 лл. 194–202.
Вл. ст. № 75 лл. 349–351.
Вл. ст. № 76 лл. 1—19 и А. М. Г., II, № 120.
Росписи укреплениям; Вл. ст. № 85 лл. 113–123, 198–201; № 86 лл. 194–202; А. М. Г., II, № 120.
Вл. ст. № 81 лл. 52–53 и 54–55.
Вл. ст. № 85 лл. 346–347 и А.М.Г., II, № 133. Расчет, не вполне согласный с начальным расчетом Разряда.
Вл. ст. № 86 лл. 185–189.
Вл. ст. № 81 лл. 345–349.
А. М. Г., II, № 133. См. здесь дальнейшие подробности.
Василия Петровича Чевкина видим в списке 1611 г. в полку кн. Д. Т. Трубецкого (А. М. Г. I с. 79), а в 1617–1619 гг. – вторым воеводой в Переяславле-Рязанском (Д. Р. I, 267, 389, 408, 421). В 1620 г. он послан из Рязани головой под Смоленск (Д. Р. I, 548). В том же 1620 г. Чевкин – воеводой в сторожевом полку в Пронске (Д. Р. I, 446), а в 1622 г. – в передовом полку на Михайлове (Д. Р. I, 502). В 1624 г. Чевкин опять в Переяславле-Рязанском (Д. Р. I, 583). По случаю своего назначения в Рязань он неудачно местничался с. кн. Никифором Мещерским (Д. Р. I, 596–599). Осенью 1624 г. Чевкин был оставлен на Рязани главным воеводой (Д. Р. I, 650–651). Летом 1626 г. видим его на Рязани вторым воеводой. По случаю этого назначения В. Чевкин и Дм. Воейков неудачно местничались с Борисом Пушкиным. Стороны били челом государю, «и государь велел им (Чевкину и Воейкову) отказать, что такие дети боярские бьют челом не по своей мере на честных дворян не делом. И дьяк Федор Лихачев отказал и называл их детишками боярскими и ударил Василья (Чевкина) в душу: а станешь де впредь бити челом, быть в наказанье. А Дмитрей вдругорядь пошел бить челом государю, и государь на него почел кручиниться, лаел его м… и называл его сынчишком боярским: а будет станешь опять бити челом, велю опозорити» (Д. Р. I, 792, 795–796). Осенью 1626 г. Чевкин остался на Рязани главным воеводой (Д. Р. I, 853). На Рязани же воеводой видим его и в 1627 г. (Д. Р. I, 944). На Р. X. 1627 г. он был впервые пожалован приглашением за царский стол и тогда же, по-видимому, получил и чин дворянина московского (Д. Р. I, 971). В 1628 г. Чевкин опять вторым воеводой на Рязани (Д. Р. I, 983). В этом году ему пришлось обороняться от местнического нападения своих же рязанцев Ляпуновых, коривших его дедом Юрием Чевкиным, служившим на Рязани губным старостой (Д. Р. I, 985–987, 996–998 и II, 821). В 1631 г. В. Чевкин опять на Рязани, и опять возникают местнические счеты между ним, Пушкиным и Ляпуновыми (Д. Р. II, 195–197). В 1635 г. он был воеводой на Вятке. (См. также К. Р. I, 622, 680, 681, 697, 710, 835, 862, 869, 880, 984, 1046, 1050, 1172, 1179, 1274, 1278 1281; II, 8, 11, 14, 16, 23, 104, 107, 310, 313, 637–638, 826, 931). В. Чевкин, как и весь род Чевкиных, играл, по-видимому, у себя на Рязани видную роль и по своей длинной карьере в этих местах должен был хорошо знать порядки сторожевой службы и самую черту. Владения Чевкиных разбросаны в нескольких станах Рязанского у. (В. Н. Сторожев «Писцовые книги Рязанского края» с. 14, 51, 115, 507, 509, 798, 1188, 1211 и др.)
Вл. ст. № 86 л. 175.
Вл. ст. № 81 л. 25.
Вл. ст. № 81 лл. 56 а-b.
Вл. ст. № 80 лл. 5—12.
Вл. ст. № 81 лл. 281–283.
Вл. ст. № 85 л. 176.
Или 1008; цифра в оригинале неразборчива.
Вл. ст. № 86 лл. 171–184.
Вл. ст. № 86 лл. 171–178.
Вл. ст. № 85 лл. 355–356.
Вл. ст. № 85 лл. 259–271.
Вл. ст. № 76 л. 385.
Подробности см. Вл. ст. № 85 лл. 261–266, № 86 лл. 171–178; А. М. Г. II, № 123.
Кн. Гр. Андр. Волконский уже в 1615 г. был воеводой на Веневе (Д. Р. I, 191); в 1622 г. – воеводой сторожевого полка в Пронске (Д. Р. I, 502); в 1632–1634 гг. – воеводой в Кашире (Барсуков «Списки воевод», 97); в 1634 г. – воеводой передового полка на Дедилове (Д. Р. II, 386). Волконский был рязанским землевладельцем (В. Н. Сторожев «П. к. Р. к.», с. 1228; ср. К. Р. I, 77, 206, 881; II, 663, 753).
Вл. ст. № 81 л. 161.
Вл. ст. № 81 лл. 23–24.
Вл. ст. № 81 л. 120.
Вл. ст. № 81 лл. 85–90; № 80 л. 3.
Вл. ст. № 80 лл. 1–4.
Вл. ст. № 81 л. 237.
Вл. ст. № 85 л. 213.
Вл. ст. № 85 лл. 206–207; А. М. Г. II, № 137.
Вл. ст. № 85 лл. 208–216.
Вл. ст. № 86 лл. 45–47.
Вл. ст. № 86 лл. 161–167.
Вл. ст. № 86 лл. 259–260.
Вл. ст. № 86 лл. 324–326.
Вл. ст. № 75 лл. 121–128.
Вл. ст. 75 лл. 8 и 270–271.
А. М. Г. II, № 118.
А. М. Г. II, № 137.
Вл. ст. № 85 лл. 206–213; № 86 лл. 164–167; А. М. Г. II № 118, 137.
Тим. Ив. Боборыкин в 1618 г. «ставил город» в Кузнецке (Д. Р. I, 322 и К. Р. I, 874).
Вл. ст. № 85 л. 29.
Вл. ст. № 75 л. 363.
Вл. ст. № 85 лл. 14–19, 21.
Вл. ст. № 85 лл. 21–22.
Вл. ст. № 85 лл. 23–24.
Вл. ст. № 85 л. 29 сл.
Вл. ст. № 86 лл. 151–155.
Вл. ст. № 86 лл. 156–158.
Вл. ст. № 75 лл. 313–314.
Вл. ст. № 75 л. 316
Вл. ст. № 75 л. 363
Вл. ст. № 75 лл. 364–366.
Сначала хотели послать Епифана Павловича Уварова, потом Данила Даниловича Шенгурского. Вл. ст. № 75 лл. 367–385.
Вл. ст. № 75 лл. 359–362.
Вл. ст. № 75 л. 347.
Вл. ст. л. 170.
Вл. ст. № 75 лл. 273–277.
Версию самого Т. Боборыкина см. выше.
Вл. ст. № 76 лл. 467–469.
Вл. ст. № 76 лл. 282–283.
Вл. ст. № 76 л. 452.
Вл. ст. № 76 л. 191.
Вл. ст. № 76 л. 97.
Вл. ст. № 75 лл. 313–314.
Вл. ст. № 86 лл. 151–155.
Кн. Ив. Леонт. Шаховской в 1619 г. был воеводой в Рузе, в 1621 г. – в Мценске, в 1627–1628 гг. – в Коломне, а в 1630–1632 гг. – во Ржеве В. (Барсуков «Списки воевод», сс. 104, 108, 191; Д. Р. I, 418. Ср. К. Р. I, 647, 737–740, 760, 864, 869. 883, 921, 1332; II, 63, 168, 283, 348, 669, 684, 720, 737, 814).
Вл. ст. № 85 л. 241.
Вл. ст. № 86 лл. 271–273, № 85 лл. 240–211.
Вл. ст. № 86 л. 216.
Вл. ст. № 85 л. 354.
Вл. ст. № 86 лл. 412–414.
Вл. ст. № 85 лл. 240–241.
Вл. ст. № 86 л. 415.
Вл. ст. № 76 лл. 12–15.
Вл. ст. № 76 лл. 24–25.
Вл. ст. № 76 л. 415.
Вл. ст. № 76 л. 434.
Вл. ст. № 76 л. 435.
Вл. ст. № 76 лл. 212–214.
Ив. Яковл. Вельяминов в 1615–1619 гг. был воеводой в Пелыме, в 1622 г. – первым воеводой на Туле и объявлял известный выговор другим воеводам за плохую оборону при татарском набеге (К. Р. I, 853; Соловьев, «История России», II, с. 1197); в 20-х годах Вельяминов был писцом в Пскове (наша работа «Приказ с.р. л.» с. 423); в 1623 и 1628 гг. он появляется во дворце как участник придворных церемоний (Д. Р. I, 538–539, 999; II, 21,23, 53); в декабре 1633 г. он высылал галицких нетчиков и жаловался на их неповиновение и даже сопротивление, а затем отводил рейтар под Смоленск (А. М. Г. I, № 591 и К. Р. II, 491 сл.); в 1633–1634 гг. участвует в Смоленском походе (Д. Р. II, 334); в 1635 г. был посылаем для досмотра Козельских засек – о деятельности его в этом году сведений не имеем (Д. Р. II, 486; Р. II. Б. II, № 161); В 1636 г. был вторым воеводой на Туле (Д. Р. II, 547). На Туле же, по-видимому, он находился и летом 1637 г. (Д. Р. II, 554). К осени этого года, когда Вельяминов был оставлен на Туле с кн. Иваном Никитичем Хованским, относится его крупный конфликт с тульским гарнизоном. Кн. Хованский был «на время» отпущен и передал командование И. Вельяминову. Вельяминов не поладил со служилыми людьми. «…И стряпчие, и дворяне московские, и жильцы, и дворяне, и дети боярские из городов, – писал Вельяминов в Москву, – пришли к съезжей избе шумом: на твоей г. службе со мною, х. т., быть не хотят и в твоей г. в съезжей избе и на смотрех меня, х. т., лают и позорят, бутто я, х. т., тульской воеводство купя, поехал. И людишек, г., моих у съезжей избы побили на смерть, а, бьючи людишек моих, хвалетца убить меня, х. т. И человек, г., мой узнал, что ево бил Дмитрей Иванов сын Кутузов, жилец, твой государев столник и воевода кн. Иван Никитич (Хованский, первый воевода) велел тово Дмитрея перед собою поставить. И он, Дмитрей, сказал, что хотят меня, х. т., убить миром, а я, х. т., перед тобою, г., вины своей никоторые не ведаю. Милость, г., нам, х. с., покожи, вели, г., сыскать своим государевым столником и воеводаю кн. Иваном Никитичем – перед ним оп, Дмитрей, и перед многими дворяны сказал, что меня, х. т., хотят убить. И опозорен, х. т., но старость до конца, а людишка, г., побиты на смерть, а до твоего г. указу готов, х. т., сидеть в турме, а у твоего г. дела быть мне, х. т., за токим позором и за безчестьем невозможна». В Москве взглянули на дело серьезно, и Гавренев распорядился начать следствие, которое было поведено очень энергично (Прик. ст. № 351, I, лл. 19—171). На беду для самого И. Вельяминова правительство сочло нужным поддержать его авторитет и дало ему новое назначение на черту летом 1638 г.
Вл. ст. № 81 лл. 7—10.
Вл. ст. № 81 лл. 220—223b.
Вл. ст. № 81 л. 49.
Вл. ст. № 81 л. 97.
Вл. ст. № 81 л. 183.
Вл. ст. № 81 лл. 88–89.
Вл. ст. № 81 л. 121.
Вл. ст. № 85 л. 69 и № 86 л. 137.
Вл. ст. № 81 лл. 170–171.
Вл. ст. № 86 лл. 222–224.
Вл. ст. № 85 л. 298.
Вл. ст. № 86 лл. 336–339.
Вл. ст. № 85 лл. 299–300.
Вл. ст. № 86 лл. 224b—233.
Вл. ст. № 75 лл. 70–72.
Вл. ст. № 75 лл. 260, 386.
Вл. ст. № 75 лл. 233–234.
Вл. ст. № 76 лл. 417a—417b.
Вл. ст. № 75 лл. 78–80.
Вл. ст. № 75 лл. 387–388.
Севск. ст. № 107 л. 106.
Вл. ст. № 75 лл. 134–137 и 81.
Вл. ст. № 86 л. 417 сл.
Вл. ст. № 75 лл. 190–191.
Подсчет принадлежит автору.
Прик. ст. № 108, IV, лл. 213–242. Допросы посохи по делу И. Вельяминова оторвались в архиве от остальной массы делопроизводства 1638 г. относительно работ на черте.
Вл. ст. № 75 лл. 77 и 299.
Вл. ст. № 76 лл. 364–376.
Вл. ст. № 75 л. 272.
Вл. ст. № 75 лл. 109–110 и А. М. Г. ІІ № 115.
Вл. ст. № 75 лл. 105–106.
Вл. ст. № 75 л. 294.
Вл. ст. № 75 лл. 278–279.
Вл. ст. № 76 лл. 294.
Вл. ст. № 76 лл. 201, 282–283, 462, 410–412.
Вл. ст. № 76 лл. 117–119.
Вл. ст. № 76 лл. 152–154.
Вл. ст. № 76 лл. 193 и 39b.
Вл. ст. № 76 л. 151.
Вл. ст. № 89 лл. 214–215.
Вл. ст. № 81 лл. 101–103.
Вл. ст. № 85 лл. 102–105.
Вл. ст. № 86 лл. 240–253. Материал следствия изложен ниже.
Вл. ст. № 86 лл. 126 и 211.
Вл. ст. № 86 лл. 125–231.
Вл. ст. № 86 лл. 211–214.
Вл. ст. № 85 лл. 217–219; Севск. ст. № 111 л. 223.
Вл. ст. № 85 лл. 220–222.
А не Михайла Шерефединов, как его ошибкой называли в наказе из Разряда.
Прик. ст. № 351, I. Подлинные допросы Колтовского оторвались в Архиве М. Ю. от остального делопроизводства по засечным делам. См. Сев. ст. № 496.
Вл. ст. № 75 лл. 263–264.
Вл. ст. № 75 л. 265.
Вл. ст. № 75 лл. 126–129.
Вл. ст. № 75 л. 278.
Вл. ст. № 75 л. 269.
Вл. ст. № 75 л. 291.
Вл. ст. № 75 лл. 163–166.
Вл. ст. № 76 л. 234.
Вл. ст. № 76 л. 436–438.
Вл. ст. № 76 л. 394.
А. М. Г., II, № 121.
Кн. Вас. Мих. Болховской был в 1615 г. воеводой в Кадоме, в 1622 г. – в Арзамасе, в 1625 г. – в Уржуме, в 1629–1631 гг. – во Владимире. С 1632 г. видим его участником дворцовой жизни в чине дворянина московского. В 1633 г. он участвовал в охране Москвы на Трубе (Д. Р. II, 559, 865; К. Р. I, 80, 868; II, 166, 264, 333, 524).
Вл. ст. № 81 лл. 228–229 и 119. Первоначально к Болховскому был написан товарищем Ив. Хвощинский, но он оказался отставленным от засеки «лет з десять».
Вл. ст. № 86 л. 366.
Вл. ст. № 81 лл. 224–231 и 74–75.
Вл. ст. № 81 лл. 18–19.
Вл. ст. № 81 лл. 73 и 77–81 (грамота перебита).
Вл. ст. № 85 лл. 109–112.
Вл. ст. № 86 лл. 48–52.
Вл. ст. № 75 л. 353.
Вл. ст. № 76 лл. 305–336.
Вл. ст. № 86 лл. 115–118.
Вл. ст. № 85 лл. 110–112, 126–131; А. М. Г. II № 124.
Вл. ст. № 75 лл. 332–333.
Вл. ст. № 75 лл. 336–342; А. М. Г. № 189; Сев. ст. № 111 лл. 157–158; Белг. ст. № 125 лл. 133–145 (описание Завитая); см. также Е. Щепкина «Тульский уезд в XVII веке».
С. В. Волынский в 1621 г. – воевода в Ельце, в 1628–1629 гг. – в Мосальске (К. Р. 1, 761; II, 69, 176).
Иногда она называется и Тульской.
Вл. ст. № 81 лл. 43–48.
Вл. ст. № 81 лл. 122–123.
Вл. ст. № 81 лл. 67–86.
Вл. ст. № 81 лл. 63.
Вл. ст. № 86 лл. 39–42.
Вл. ст. № 85 лл. 286–290.
Вл. ст. № 86 лл. 1, 34–38, 112.
Вл. ст. № 86 лл. 28–33.
Вл. ст. № 86 л. 112.
Вл. ст. № 86 л. 113–114.
Вл. ст. № 75 л. 249–250.
Вл. ст. № 75 лл. 167–169.
Вл. ст. № 76 лл. 464 и 463.
Вл. ст. № 76 л. 465.
Вл. ст. № 76 л. 466.
Вл. ст. № 76 лл. 442–443. Гонца предполагалось нарочно провести через линию укреплений, чтобы демонстрировать готовность Московского государства встретить набег. А. М. Г., II, № 97.
Кн. Никита Михайл. Барятинский упоминается в Разрядах в 1627—28 гг. как дворянин московский (Д. Р. I, 859, 860; II, 11). В 1631 г. он был воеводой на Таре (Д. Р. II, 185, 237), а в 1636 г. – воеводой сторожевого полка на Крапивне (Д. Р. II, 497, 499, 500). Барятинский был рязанским землевладельцем (В. Н. Сторожев «И. к. Р. к.» с. 1203. Ср. К. Р. II., 690, 835, 836, 870).
Вл. ст. № 81 л. 82.
Вл. ст. № 81 лл. 83–84.
Вл. ст. № 81 лл. 276–277.
Вл. ст. № 86 лл. 103–105 и 110–111. Вот как описывает этот участок другой документ: «Против дер. Криволаповой ворота Кураковы зисстари были засечены, а была через те Кураковы ворота стежка до лесново авалу, и ныне (в 1639 г.) та стежка засечена. Поперег тово лесу от черты до черты с русские стороны 5 верст, а в ыном месте 6 верст и 7 верст, лес большой черной, место крепкое, верхи многие, проезду нет… От речки Сижинки до Упы реки и через Упу реку перешол трожды лесной завал, а меж тех упских лук пришли небольшие болота, и через те болота тот же лесной завал поперег того лесу 5 верст» (Белгор. ст. № 125 лл. 150–151).
Вл. ст. № 86 л. 43.
Вл. ст. № 86 лл. 264а—265.
Вл. ст. № 86 л. 267.
Вл. ст. № 86 лл. 274–275.
Вл. ст. № 76 л. 17.
Вл. ст. № 75 лл. 282–284.
Вл. ст. № 76 л. 253–258.
Вл. ст. № 76 л. 161.
Вл. ст. № 76 лл. 203–211 и 100–102. Ср. Сев. ст. № 107 лл. 75–77, 571–572.
Зах. Григ. Шишкин в 1620-х гг. был воеводой в Касимове (Барсуков «Списки воевод», с. 96, и Вельяминов-Зернов «Касимовские цари»), а в 1635 г. – в Соликамске (Барсуков «Списки», с. 214).
Вл. ст. № 85 лл. 1–6.
Вл. ст. № 85 лл. 11–13.
Вл. ст. № 86 лл. 94.
Вл. ст. № 86 лл. 95–98.
Вл. ст. № 86 лл. 92–94.
Вл. ст. № 16 лл. 471–478.
Вл. ст. № 86 лл. 95–98.
Вл. ст. № 86 лл. 10–14; № 85 л. 152; № 76 л. 65.
Вл. ст. № 85 лл. 153–154.
Вл. ст. № 75 лл. 93–95 и 96–98.
Вл. ст. № 75 л. 251.
Вл. ст. № 75 л. 357.
Вл. ст. № 76 лл. 230–231.
Вл. ст. № 76 лл. 232–233.
Вл. ст. № 76 л. 199.
Иногда и эта засека по имени речки Уляжки называется также Уляжской.
Вл. ст. № 85 л. 85.
Вл. ст. № 85 лл. 86–90.
Вл. ст. № 86 лл. 83–85.
Вл. ст. № 86 лл. 90–91.
Вл. ст. № 75 лл. 320–323.
А. Ф. Рязанов в 1627–1629 гг. – воевода в Твери (К. Р. I, 1350; II, 80, 150).
Вл. ст. № 75 л. 252, № 86 л. 427.
Вл. ст. № 89 лл. 215–216.
Составители указателя к А. М. Г. различали Боровенскую іі Боровицкую засеки, это – одно и то же. – К. Б. Хрущов в 1623 г. был сотенным головой (Д. Р. I, 558).
Вл. ст. № 81 лл. 149–153.
Вл. ст. № 81 лл. 154–158.
Вл. ст. № 85 лл. 136–137.
Вл. ст. № 85 лл. 138–139.
Вл. ст. № 86 лл. 366–367.
А. М. Г. II № 117 и Вл. ст. № 75 лл. 280–281.
М. И. Зубов – в Рославле в 1634 г. в Смоленскую войну (К. Р. II, 463, 464).
Вл. ст. № 85 лл. 68–70.
Вл. ст. № 85 лл. 233–237 и № 75 лл. 241–243.
Вл. ст. № 85 лл. 238–239.
Вл. ст. № 75 л. 252, № 86 л. 427.
Вл. ст. № 89 лл. 215–216. Составители указателя к А. М. Г. различали Боровенскую и Боровицкую засеки. Это одно и то же. К. Б. Хрущов в 1623 г. был сотенным головой (Д. Р. I, 558).
Вл. ст. № 81 лл. 149–153.
Вл. ст. № 85 лл. 245–246.
Вл. ст. № 86 л. 77.
Вл. ст. № 86 лл. 77a—79b.
Вл. ст. № 86 лл. 281–286.
Вл. ст. № 86 лл. 303–304.
Вл. ст. № 75 л. 237.
Вл. ст. № 91 л. 31.
А. М. Г. II № 125.
Никиту Ив. Карамышева встречаем воеводой в Стародубе еще в 1618 г. (Д. Р. I, 347). В 1624 г. в чине дворянина московского он охраняет Москву (Д. Р. I, 645), а в 1628 г. участвует в размене пленных на Валуйке (Д. Р. II, 828). В 1632 г. видим его воеводой в Красноярске (Д. Р. II, 297).
Вл. ст. № 85 л. 181.
Вл. ст. № 86 л. 72–73.
Вл. ст. № 80 лл. 74–76.
Вл. ст. № 75 лл. 90–92.
Вл. ст. № 85 лл. 357–359.
Вл. ст. № 86 лл. 424–426.
Вл. ст. № 75 л. 296.
Вл. ст. № 75 л. 295.
Вл. ст. № 76 л. 190.
Вл. ст. № 76 л. 41.
Имелся в виду выговор, одновременно изготовленный на имя коломенского воеводы. – см. выше гл. IV сл.
Вл. ст. № 81 лл. 247–252.
Вл. ст. № 85 лл. 303–304.
Вл. ст. № 85 л. 182.
Вл. ст. № 85 лл. 52–53.
Вл. ст. № 85 лл. 54–55.
Вл. ст. № 85 лл. 49–51.
Вл. ст. № 85 л. 56 – получено 5 мая.
Вл. ст. № 85 лл. 57–59.
Вл. ст. № 85 лл. 303–304.
Вл. ст. № 85 л. 362.
Вл. ст. № 85 лл. 365a—365b.
Вл. ст. № 85 лл. 366–367.
Вл. ст. № 86 лл. 64–65.
Вл. ст. № 86 лл. 66b—71 и № 85 лл. 295–297.
Вл. ст. № 75 лл. 99—101 и № 76 л. 163.
Вл. ст. № 75 лл. 229–331 и № 85 лл. 293–294.
Вл. ст. № 76 лл. 163–165 и А. М. Г. II № 129.
Вл. ст. № 76 лл. 85–87.
Укрепления того места черты, где встречались Столпицкая и Дубенская засеки, сочтены были в Москве недостаточными, и Белосельский и Горчаков были обстоятельно расспрошены о положении дела. Приводим показания обоих воевод.
«По приказу бояр и воевод, князь Ивана Борисовича Черкасково с товарыщи, роспрашиваны князь Микифор Белосельской да князь Дмитрей Горчаков. По государеву указу велено им ведать и делать – князю Микифору Столпитцкая засека, а князю Дмитрею Дубенская засека, и Столпитцкой засеки замок велено учинить и свесть з замком Дубенские засеки, а в засечных чертежех, каковы они прислали на Тулу к бояром и воеводам, ко князю Ивану Борисовичю Черкаскому с товарыщи, замок Столпитцкие засеки а замком Дубенские засеки не сшолся, и по их чертежом знатно то. что то место не делано. И они б про то сказали, для чево они у засек у Столпитцкой и у Дубенской лесным завалом не сбились, и сколько меж Столпитцкой и Дубенской засеки засеки не делано, и кому то место довелось было делать, и дли чево не делано.
И князь Микифор Белосельский в роспросе сказал: По государеву указу делал он козельскую Столпитцкую засеку от Слободетцкие засеки до замка белевские Бобриковские засеки. А та Бобриковская засека с тех мест от тово замка пошла на полскую сторону около Белева к Оке реке и за Оку реку. А с другой стороны к той же белевской Бобриковской засеке в бок пришла замком козелская Дубенская засека с полской стороны. А от Столпицкой засеки от замка до Дубенской засеки не зделано Бобриковской засеки верст з 10; и тою Бобриковскою засекою пробиты стежки лесом, и ездят меж Столпитцкие и Дубенские засеки из Белева и из деревень в Козелской, и в Мещоской, и в Болховской уезд. А воинским людем через то место приход будет со ржаново поля; а доведетца у тое засеки делать: только завал лесной лесом завалить, а ворот и иных крепостей делать не надобно, и преж сего не бывало, потому что Бобриковская засека меж Столпитцкой и Дубенской засеки пришла с поля концом, и конец тое Бобриковские засеки лес большой, и места, бояра, чисты. А толко государь укажет меж Столпитцкой и Дубенской засеки завал лесной учинить, и посошных людей будет человек з двесте, и то место мочно теми людми зделать недели в две, и вперед тем лесом никаким людем ходу не будет. А вперед ведать конец тое белевской Бобриковской засеки доведетца к Столпитцкой засеке. А делать ему князю Микифору тово места не указано.
А князь Дмитрей Горчаков в роспросе сказал, что он по государеву указу делал Дубенскую засеку от замка Кцынские засеки до замка Бобриковские засеки. А та Дубенская засека пришла с поля к Бобриковской засеки. А не делано Бобриковской засеки меж Дубенской и Столпитцкой засекой верст з 10» (Сев. ст. № 106 лл. 59–62).
Соображения эти послужили материалом для наказа Лукьяну Васильчикову, посланному устраивать Бобриковскую засеку в 1639 году. Наказ этот, между прочим, гласил: «…И так тое Бобриковские засеки вперед лесом наглухо не завалить и всякими крепостьми не укрепить, и теми месты татарсково приходу часть в Козелской и в Мещевской и в Болховской уезд со ржанова поля». Деловцов Васильчиков должен был получить из Белева, Козельска, Мещовска, Калуги, Лихвина, Воротынска, Перемышля с посадов и уездов. Работы эти в 1639 г. состоялись (Белгор. ст. № 125 лл. 24–27).
См. дальнейшие подробности А. М. Г. II № 141.
Вл. ст. № 76 л. 21.
Вл. ст. № 76 лл. 158–160.
Вл. ст. № 76 лл. 58–63.
Кн. Дмитр. Петр. Горчаков в 1611 г. был в полку кн. Д. Т. Трубецкого (А. М. Г. I, с. 79), а в 1626 г. был объезжим головой на Москве (Д. Р. I, 826) и упоминается в качестве участника придворной жизни в 1631–1634 гг. (Д. Р. II, 848, 858, 865). В 1633 г. Горчаков участвует в организации обороны Москвы (Д. Р. II, 337). В 1635 г. он был воеводой в Черном Яру (К. Р. II, 818).
Вл. ст. 85 лл. 41–43.
Вл. ст. 85 лл. 184–188.
Вл. ст. 85 лл. 44–45.
Вл. ст. 85 лл. 46–48, 57–59.
Вл. ст. 85 лл. 177–178.
Вл. ст. 85 лл. 172–173.
Вл. ст. 86 лл. 53–54, 56–57 (роспись дозорная).
Вл. ст. 85 лл. 58–62.
Вл. ст. 86 лл. 305–306.
Вл. ст. 75 лл. 343–346.
Вл. ст. 76 лл. 22–23.
Вл. ст. 76 лл. 51 и 42.
Вл. ст. 76 лл. 88–91.
Вл. ст. 76 лл. 183–184 и А. М. Г. II № 135.
Вл. ст. № 76 лл. 183–185. А. М. Г. II, № 135.
Вл. ст. № 76 лл. 174–175.
Вл. ст. № 76 лл. 176–180, 181–182, 185–186.
Вл. ст. № 76 л. 69.
Вл. ст. № 76 лл. 70–73.
Вл. ст. № 76 лл. 74–75.
Вл. ст. № 76 лл. 156–157.
Ив. Степ. Благово в 1619–1620 гг. был воеводой в Твери (Д.Р. I, 417), а в 1622 г. – в Можайске (Барсуков «Списки выгод», с. 140). В 1624 г. он описывал Сольвычегодский уезд (М. М. Богословский «Земское самоуправление», т. 1, с. 59). С 1626 г. он участвовал в чине дворянина московского в придворной жизни (Д. Р. I, 855, Д. Р. I, 1008), в 1628–1630 гг. вторым воеводой в Переяславле-Ряз. и местничался по случаю этого назначения с кн. Ив. Шаховским (Д. Р. II, 48, 49 и Барсуков «Списки воевод», с. 174. Ср. К. Р. I, 644, 717; II, 110, 214).
Вл. ст. № 89 лл. 243–251.
Вл. ст. № 85 л. 91 и № 81 лл. 143–145.
Вл. ст. № 85 лл. 63–67.
Вл. ст. № 85 лл. 91–92.
Вл. ст. № 85 лл. 93–94.
Вл. ст. № 85 лл. 97–98.
Вл. ст. № 85 л. 96.
Вл. ст. № 85 лл. 99—101.
Вл. ст. № 85 л. 166.
Вл. ст. № 85 лл. 167–168.
Вл. ст. № 86 лл. 2–4.
Вл. ст. № 86 лл. 219–220.
Вл. ст. № 86 лл. 287–294.
Вл. ст. № 86 лл. 295–298.
Вл. ст. № 85 лл. 157–159. Распоряжение относится к 12 мая.
Вл. ст. № 36 лл. 34—38b и 103–109; № 75 л. 104.
Вл. ст. № 75 лл. 131–132.
Вл. ст. № 75 лл. 292–293.
Вл. ст. № 75 л. 238.
Вл. ст. № 75 л. 239.
Вл. ст. № 76 лл. 418–421.
Вл. ст. № 76 лл. 422.
Вл. ст. № 76 лл. 423.
Вл. ст. № 76 л. 424.
Вл. ст. № 76 л. 110.
Вл. ст. № 76 лл. 111–112.
Вл. ст. № 76 лл. 128–129.
Вл. ст. № 76 л. 117.
Вл. ст. № 76 лл. 130–132.
Вл. ст. № 76 лл. 133–135.
Вл. ст. № 76 л. 136.
Вл. ст. № 76 л. 168.
Вл. ст. № 81 лл. 267—271
Вл. ст. № 81 лл. 273–275.
Вл. ст. № 81 лл. 132–142.
«Не выслал» – козельский воевода Кутузов. Один сын боярский оказался на Туле, а другой был засечным приказчиком на Столпицкой засеке.
См. 4-е засечное звено.
Вл. ст. № 85 лл. 192–195 и № 86 лл. 234–237.
Вл. ст. № 85 лл. 196–197.
Вл. ст. № 86 лл. 234–237.
Вл. ст. № 86 лл. 238–239.
№ 75 лл. 82–86 и 87–89.
№ 75 лл. 244–247.
№ 76 лл. 226–227.
№ 76 лл. 194–196 и 197–198.
№ 76 лл. 166–167.
Сев. ст. № III лл. 157–162.
Сев. ст. № III лл. 183–185.
Сев. ст. № III лл. 188–189.
Это были: крестьянин С. Грекова Мишка, «отставленой поп» Андрей, дьячок и крестьянин кн. Д. Горчакова Павлик.
Сев. ст. № 111 лл. 183–185.
Вл. ст. № 91 лл. 286–302, 308–309.
Такое же замечание вызвало предложение Разряду своих советов воеводой Сенецкой засеки Ф. Зюзиным.
С. Волынскому, хлопотавшему о присылке к нему плотников, из Разряда отвечают очень холодно: «плотники у засечново дела николи не живут». Случалось, что воеводам просто не отвечают на их домыслы, а иногда выговоры за «сообразительность» доставались воеводе с двух сторон, с Москвы и с Тулы.
Например, за неявку рязанских деловцов.
Черкасский не берет на себя даже решение вопроса об утверждении письменных пропусков, составленных Голицыным на его отделе.
Жалоба каширян.
Отписки В. Чевкина.
Отписки кн. Гр. Волконского.
Введенские и Дураковские на Вожской засеке, Волчьи на Красносельской, Почесские на Почесской, Оленковские на Оленковской, Грабороновы и Княжие на Веркушской, Потетинские или Потетины на Кортосеневской, Щегловские на Щегловской, Малиновыея на Малиновой, Орловы на Заупской (Кураковские ворота на той же засеке остались по-прежнему закрытыми), Снецкие, Полошевские, Семеновские, Уляжские, Боровенские, Слободецкие, Столпицкие, Дубенские, Кцынские и Сенецкие на засеках соответствующих наименований.
На берегах р. Вожи, р. Буровки, р. Полной, на Глебовском проломе, около замка Вожской засеки, на большой Веневской дороге, на Кортосеневской з., на Щегловском изроге, на берегу р. Упы на Заупской з. и около ее устья на Боровенской з., около колодези Азовца на Слободецкой з.
Всего на 9 звеньев, относительно которых есть точные данные (2-ое звено Вожской з., Красносельская, Почесская, Веркушская, Кортосеневская, Заупская, Снецкая, Столпицкая, Дубенская засеки) явилось вместо 10 130 чел. – 5695, т. е. 56 % предположенного количества. Кроме деловцов, собранных с прилегающих к черте посадов и уездов, на засечные работы по официальным данным было отправлено с дворцовых сель 1860 чел., с патриарха и властей – 856 чел., с монастырей – 2971 чел. да со служилых людей всего государства – 3162 чел., итого по счету Большого прихода 8949 (8849?) чел. (Р. II. Б. X, с. 268–269.)
Вл. ст. № 74 л. 168.
А. М. Г. II № 101.
Выговор этот гласил: «…А вы своею дуростью и нераденьем над такими над малыми людьми и в таких ближних местех поиску никакого учинити не умели и православных крестьян в полон выдали поганцом. А вам было и без вестей пригоже быти со всеми людми наготове, потому что вы воеводы походные, и кой час про татар весть учинитца, и вам было того ж часу на татар наспех идти и воевать им не дать. Да и то вы сделали простотою и глупостью: пришед к татарским станом близко, потому ж ничего не зделали: на станех их и в суволокех не застали, и от станов за татары подъездов и голов с людми не послали, а сами по сакме не пошли, и отворотных воинских людей нисколко не ожидали и устеречь их не умели…» (К. Р. I, 853–860. Ср. А. М. Г. II. № 25).
Интересный доклад относительно количества людей и средств, необходимых для удержания Азова, см. в статье С. В. Рождественского в «Сборнике, посвященном В. И. Ламанскому», с. 96—103. В Москве полагали, что для этой цели надо 10 тысяч чел. и 221 тысяч р.
В задачу настоящей работы не входит изображение судеб Засечной черты после 1638 г., да очень отрывочный материал относящихся сюда документов из доселе приведенного в известность архивного наследия Разряда и не открывает возможности дать такое изображение. До самого конца XVII в. производились то частичные, то общие дозоры ее, и восстановлялись ее разрушавшиеся укрепления. Так, общие дозоры и реставрация черты были предприняты в 1659–1660 гг. и в 1676–1679 гг., причем оба раза образцом и руководством служили расчеты 1638 г. (И. С. З. I № 254, 258 и II № 728; Д. А. II, VIII № 30 и 43. В документе под № 30 приводится любопытный подсчет штрафных сумм за срубленные в заповеди деревья. За 15 лет, 171–186 гг., итог штрафов достигал 57 520 р!). В конце XVII в. черта находилась в ведении Пушкарского стола Рейтарского приказа, а в начале XVIII в. в ведении Приказа артиллерии (Бранденбург, Материалы для истории артиллерийского управления в России. Приказ артиллерии, с. 252). При Петре Великом (1696 г.) разрешается рубка засечных лесов на казенные надобности (Белг. ст. 1447, I и 1455). В XVIII в. пространство черты находится в ведении общей местной администрации (Ю. В. Готье, История областного управления в России и пр., с. 372). Но засечная стража уцелела до второй половины в.: засечные сторожа даже выбирают своего депутата в Екатерининскую комиссию о сочинении проекта нового уложения (А. В. Флоровский, Состав законодательной комиссии 1767–1774 гг., с. 433). В конце XVIII в. территория Белевских засек распродается окрестным владельцам (Белевская вивлиофика, 11, с. 62 сл.). Уцелевшие засечные леса ныне находятся в ведомстве государственных имуществ. Старые названия засек перенесены на лесничества. Встречаем лесничества Кортосеневское, Щегловское, Корницкое и т. д. (В. Н. Штурм, Тульские засеки, его же Народно-хозяйственное, финансовое и лесоводственное значение тульских засек, и Г. Ф. Морозов, Конспект лекций по общему лесоводству, с. 97—104). Название «Липецкая засека» еще встречается на карте, приложенной к изданию: Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Рязанская губерния. Составил М. Баранович. СПб., 1860.