Переднее колесо у второй телеги обоза было закреплено криво. Не сказать чтобы сильно, обод гулял на пол-ладони, телега катилась себе и катилась, и до места, скорее всего, докатится без приключений, вот только глаз у Корша начал дергаться еще в лагере, до выхода, и за половину дневного перехода дергаться так и не перестал.

Хозяин телеги шагал рядом с этим безобразием и в ус не дул, ему хоть бы что, а Корш плелся в двадцати шагах позади, смотрел, как обод на каждом обороте виляет в сторону, и боролся с желанием догнать, остановить обоз и, нет, не оторвать это колесо, а приладить его на место.

Шел он в толпе серых потерянных мужиков, каких нынче полно на любой дороге, кто с котомкой, кто с семьей и скарбом на плечах, и все они тянулись за торговым обозом на север, за работой и лучшей долей. Корш среди них не выделялся ничем, и это, пожалуй, единственное, что за последние дни его радовало.

Если уж по бумагам, то звали его Коршеван, хотя бумаг при нем сейчас не водилось никаких, в этом и заключался весь замысел. Годами он подобрался к той черте, за которой служивому человеку полагается покой и домик в пригороде столицы, выглядел сухоньким низкорослым мужичком с залысиной и короткой бородкой, и внешность эта его устраивала полностью, поскольку не запоминалась никому.

Бородку, правда, для нынешнего дела пришлось слегка отпустить, и она теперь топорщилась и чесалась, зато вместе со столичным лоском пропал и последний намек на род занятий. Обычно Корш ходил выглаженным и в начищенных до блеска черных сапогах, а сейчас на нем висела чужая одежонка не по размеру, заранее изношенная и старательно извалянная в дорожной грязи, на ногах топорщились разбитые башмаки, и от прежнего Коршевана остался только взгляд, но это он как раз умел прятать лучше всего остального.

В Северан он прибыл тихо, без объявлений, в сопровождении своих бойцов. Тем был отдан простой приказ: расселиться за стенами и пообтереться среди людей, а через некоторое время небольшими группами подтянуться к деревне. Сам же Корш поступил иначе. Знаки отличия он оставил бойцам, из всего казенного прихватил лишь королевский значок, по которому любой грамотный человек в этих землях узнает его истинные полномочия, и значок этот теперь лежал зашитым за пазухой, поближе к сердцу.

К любому делу Корш подходил со всей ответственностью, за это его в свое время и заметили, и за это же в итоге сделали особым дознавателем. Хотя, положа руку на сердце, одной ответственности тут мало, особым не стать, если ты не практик, а у Коршевана путь как раз подходящий.

Путь Порядка, так он его называет сам, поскольку настоящего названия ему за всю жизнь никто так и не подсказал. Ничего громкого в этом пути нет, лжи он не видит, молний не мечет. Он просто замечает, когда что-то неправильно. Криво прибитая доска или цифра, которая в отчете стоит не на своем месте, все это Корш видит раньше и яснее других, а уж выводы дальше делает голова, и голову, в отличие от пути, он тренировал сам. В остальном же путь приносит в основном неудобства. Вот колесо у телеги закреплено криво, не отцентровано, катиться оно может еще сто лет, а глаз дергается, и хочется подойти и исправить, и так во всем, от чужих заборов до королевских указов.

Отчеты по здешним землям он изучил еще в дороге, сидя в карете, стопка за стопкой. Читать в тряске неудобно, зато время не пропадает даром, а тряски на северных трактах отсыпано щедро, на три жизни хватит. Из отчетов выходило, что край тут неспокойный и тракт кишит лихими людьми и зверьми, что деревня, куда он направляется, разорена нашествием зверья и еле дышит, а Северан вот-вот захлебнется беженцами и полыхнет.

Всякую бумагу Корш по давней привычке раскладывал в голове по трем папкам, и назывались они просто: бред, слухи и факты. Система нехитрая, зато за тридцать лет службы ни разу не подвела. В папку фактов попадает только то, что он видел сам или что подтверждено дважды из разных мест, в слухи идет все рассказанное с чужих слов, ну а в бред отправляется то, что противоречит увиденному. Отчеты по прибытии на место обычно начинают расползаться по всем трем папкам одновременно, и весь вопрос лишь в том, какая наполнится первой.

Северан удивил его сразу. По всем расчетам, по всему опыту, город с таким числом беженцев обязан бурлить, с голодными толпами у ворот и ночными грабежами, со стражей, которая давно никуда не успевает. Вместо этого Корш увидел длинные унылые очереди, в которых стояли по полдня, и никто не лез вперед и не махал кулаками. Бабы с детьми уходили под крыши первыми, а мужики топтались и ждали.

Держалось все это, если присмотреться, на жесткой и местами жестокой дисциплине, но ведь держалось, а что выбора у людей все равно никакого, так порядок редко интересуется, нравится ли он тем, кого выстраивает. Пункт о неминуемых бунтах Корш аккуратно переложил из слухов в бред и сделал первую зарубку: составитель отчетов писал их, не выходя из теплой комнаты.

Тракт стал второй зарубкой, по бумагам здесь полагалось идти с оглядкой и молиться на каждом повороте, на деле же обоз за два дня трижды разминулся с армейскими разъездами, а единственной потерей похода числилась курица, сбежавшая у переселенцев на первой ночевке. Куда катится преступность в этом королевстве, если дознавателю и то не о чем написать в дневнике.

Слухи он начал собирать с первого же привала, вернее, собирать ничего и не пришлось, слухи здесь раздавали бесплатно и с добавкой. Мужики у костра спорили о Пороге со знанием дела, хотя ни один из них там не бывал.

— Говорю вам, там все плохо, — гнул свое бородатый в драном тулупе. — Зверье из леса поперло, деревню почти сожрало. Армия подошла в последний момент, отбила, что осталось. Кум слышал от обозника, а тот сам видел.

— Сам он видел… — хмыкнул сосед, помешивая варево. — А я слышал, там нынче стройка такая, что рук не хватает. Мастер у них объявился, из молодых, дома из жидкого камня поднимает. Платят, говорят, по десятке медяков в день, да еще и кормят.

— Ага, и золотой сверху за красивые глаза, — бородатый сплюнул в костер. — Где ж это видано, чтоб в деревне платили вдвое против города? Брехня.

— А чего ж ты тогда идешь, раз брехня?

— Ну а здесь что делать? — бородатый пожал плечами без всякой обиды. — Без работы на пустой каше я уже пухнуть начал. Брехня, не брехня, а ноги дармовые, дойду и погляжу.

Корш слушал, кивал в нужных местах и раскладывал услышанное по папкам. Зверье и спасительная армия легли в слухи, стройка со сказочной оплатой туда же, а по-хорошему просилась она и в бред, шесть медяков в день считались потолком даже в Северане, и кто в здравом уме станет платить землекопу больше? Для себя он отметил другое: о деревне Порог говорил каждый второй костер, причем с нескрываемой и даже жадной надеждой. Так о разоренных дырах не говорят.

На второй ночевке он все-таки не выдержал. Дождался, пока обозники усядутся к котлу, подошел к телеге, подбил клинья и затянул крепление как положено. Возился в темноте на ощупь, зато глаз отпустило сразу, будто занозу вынули. Хозяин телеги утром долго ходил вокруг колеса, скреб затылок и вслух благодарил дорожных духов, а Корш стоял в сторонке и делил с духами заслуженную славу. Пусть их, духов не жалко, зато катится теперь ровно.

К исходу третьего дня дорога завернула к реке, и обоз по одному потянулся через мост, если это сооружение еще имело право так называться. Бревна прогнили насквозь, перила держались на честном слове и паре гвоздей, а мелкая безобидная речушка внизу терпеливо ждала своего часа.

Занятно, что глаз у Корша даже не дернулся, видимо, путь Порядка, взглянув на это сооружение, понял, что исправлять тут нечего, сдался и отвернулся. Зато мост стал первым пунктом, который полностью совпал с отчетами, и Корш испытал к гнилым бревнам что-то вроде благодарности, хоть какая-то бумага в этом деле не соврала.

Вот только потом дорога вывернула из-за перелеска, и впереди показались разрушенные штурмом стены. Точнее, должны были показаться, это в отчетах они числились разрушенными и наспех залатанными бревнами. Корш вгляделся, помолчал и мысленно перенес в папку с бредом еще пару листов.

Стены преспокойно стояли, свежие бревна стояли ровным рядком и тянулись они вокруг деревни, которую бумаги называли вымирающей. Вокруг копошились люди, поодаль ровными рядами белели шатры армейского лагеря, у загонов блеяли сытые бараны, и вся эта картина никак не желала складываться с формулировкой «население бедствует и нуждается в незамедлительной помощи». Жизнь тут кипела так, что брызги летели. Впрочем, если бы не кипела, его бы сюда и не отправили.

Задание у Корша было четкое: вычислить того, кто обворовал отпрысков знатных родов. Казна армии не пострадала ни на медяк, это в бумагах подчеркивалось отдельно, зато пострадали фамильные перстни и туго набитые пояса господ рыцарей, а за своих отпрысков знатные рода способны устроить головную боль кому угодно, хоть министру.

Самому Коршу на переживания благородных семейств было глубоко плевать, но начальство настаивало разобраться побыстрее, а ему и в удовольствие, распутывать клубки и наказывать виновных он любил больше всего в своем ремесле. Жаль только, клубок на сей раз обещал выйти до обидного простым.

Виновен, скорее всего, тот, на кого указали еще в заявлении, деревенский мастер, жулик по имени Рей. Загвоздка в другом: деревенские оказались на удивление подкованными и мастера своего не выдали, отгородились грамотами и заказом местного лорда, и вот по каким причинам целая деревня встала стеной за вора, это уже вопрос поинтереснее.

В этом тоже стоит разобраться, и вполне вероятно, что в кандалах отсюда поедет не только жулик Рей, но и подельники. Будь то хоть староста, хоть люди лорда, Коршу без разницы, полномочий у него хватит на всех, и даже сам лорд этих земель не перевесит заключение особого дознавателя, дело уйдет прямиком в столичный суд.

Размышления оборвались сами собой, вся колонна вдруг замерла, и Корш не сразу сообразил, что стоит вместе со всеми и смотрит, приоткрыв рот. Обоз выполз на пригорок, и деревня открылась целиком. Над частоколом поднимались башни, и на площадках угадывались махины, смахивающие на баллисты, а массивные решетчатые ворота сидели в стене так основательно, что рассчитаны были явно не на телеги с сеном. Да и помимо этого глазу дейтвительно есть, за что зацепиться.

Собранная из отчетов папка с фактами пустела на глазах, и Корш с тоской подумал, что заключение по этому делу придется писать с чистого листа. С другой стороны, чистый лист он всегда любил куда больше исписанного чужими глупостями.

Приняли их буднично и без подозрений, у ворот стражник с дощечкой пересчитал прибывших, уточнил у каждого, по какому тот делу, и мужиков, пришедших наниматься, отправил к навесам у стены, где дымили котлы. Там каждому, не требуя ни имени, ни платы, налили миску густой похлебки, и в похлебке лежало настоящее мясо, кусками. Толпа притихла над мисками, кто-то долго нюхал, выискивая подвох, бородатый скептик так и застыл с ложкой на весу, и по его лицу было видно, как рушится его картина мира. Корш же ел молча и делал пометки. В Северане дармовой считалась пустая каша, и за ней стояли по полдня, а в столице, к слову, дармовыми не бывают даже объедки.

— Жилья в деревне пока нет, сразу предупреждаю, — объявил мужик у котлов. — Бараки забиты, новые строятся. Кто хочет заработать, работа есть на стройке, найдется для любых рук. Ночевать пока под навесами или у кого палатка имеется. Ворота на ночь закрываются, чужим и безработным в деревне не ночевать, порядок такой.

Порядок Корш оценил, слово было из его любимых. Наутро прибывших собрали на пустыре и начали разбирать по бригадам, а спрашивали при этом просто: что умеешь. Корш на такие вопросы отвечал пожатием плеч и словом «ничего», для его целей чем незаметнее, тем лучше. Тех, кто умел обращаться с деревом, увел немногословный мужик со скупой улыбкой, при нем крутился однорукий паренек, покрикивал на нерасторопных и, судя по всему, чувствовал себя при деле.

Часть народу потянулась за здоровенным мастером, который орал так, что вздрагивали лошади у обоза, но про его бригаду тут же зашептали, что орет он не со зла, кормят там от пуза и вообще надежно, так что желающие нашлись быстро. Потом объявили набор туда, где льют жидкий камень, пообещали по десятке медяков в день и кормежку, и остаток толпы размело в одно мгновение, рядом осталось стоять человека три, самых нерешительных.

— А ты чего? — окликнул Корша распорядитель. — Не выбрал место?

— Да я это… осмотреться хотел сперва, — Корш помялся и почесал бороду, пусть думают, что мужичок боится продешевить. — У меня запасы кое-какие имеются, небольшие, могу день-другой походить, поглядеть. А что, это все мастера, какие в деревне есть?

— Ну, плотник еще есть, но у него своих рук хватает, — распорядитель поскреб бровь. — Или, вон, к Рею на участок можно попроситься, у него людей вечно не хватает, потому как затеи у него каждый день новые.

Корш сдержал ухмылку, хотя далось это непросто. Лучшего места для работы и придумать нельзя, чем под началом главного подозреваемого, обычно за такое везение приходится платить неделями возни, а тут само пришло и в руки легло.

Участок нашелся на южной стороне, у реки, и Корш отправился смотреть будущее место работы. Вопросов он особо не задал ни одного, в этом просто не возникло нужды, рассказывали ему сами, наперебой и с удовольствием, только успевай слушать. Что стройку эту мастер затеял недавно, дом себе ставит, да не как у людей, а с каркасом из жидкого камня, вон, серые столбы торчат из опалубки.

Что у кузни крутится колесо, которое само дует в горн, а второе колесо вертит бочку, и бочка месит раствор без единой человеческой руки. Что вдоль деревни прокопаны канавы, и лежит в них не вода, а веревки, по которым течет сила, и трогать их строжайше запрещено. Он это всё слышал еще по дороге и папка с бредом росла прямо на глазах, вот только кто бы мог подумать, что всё это придется оттуда доставать?

Корш ходил, смотрел, поддакивал, и в голове сама собой складывалась аккуратная картинка. Пацан юный, а платит целой ораве работяг, и денег хватает на все. Краденое золото и серебро при обысках так и не нашли. Дом себе начал строить, по словам мужиков, ровно после того шума с рыцарями.

Колеса эти, опять же, неведомые, бочки самокрутящиеся, и где, спрашивается, деревенский мальчишка взял такие технологии, такому и в столице не учат, а уж он-то знает, чему учат в столице. Средств у мастера, куда ни глянь, подозрительно много, и каждая мелочь на этом участке стоит денег, происхождение которых требует объяснений. Галочки ставились одна за другой, ровными рядами, любо-дорого.

Правда, ближе к вечеру один разговорчивый работяга, размахивая руками, поведал ему, почем тут уходит мыло. Обычное с виду мыло, которое мастер варит из жира и золы, столичный барон брал не торгуясь, по золотому за кусок, увез целый сундук и обещал вернуться за добавкой. Корш выслушал, поблагодарил и часть галочек молча перенес из одной папки в другую. Вопрос, откуда у пацана деньги, внезапно получил ответ, причем такой, что впору самому увольняться из дознавателей и идти варить мыло.

Ночевал он под навесом для прибывших, и перед сном, отвернувшись к стене, долго и вдумчиво натирал ладони о черенок подобранной лопаты. Мозоли работящего человека за одну ночь не вырастишь, но покраснение и пара волдырей к утру обеспечены, а большего и не требуется, никто не станет разглядывать руки землекопа, главное, чтобы общее впечатление не спорило с легендой.

В легенду Корш вживался постепенно, без спешки, и к утру от столичного дознавателя не осталось ничего, из-под навеса выполз помятый мужичок неопределенных лет, почесался, зевнул и отправился наниматься на стройку.

Поставили его мешать бетон, так здесь называли жидкий камень, и пообещали по пятнадцать медяков в день, на участке у мастера, как выяснилось, платили щедрее, чем на общих работах, правда предупредили, что можно вообще ничего не заработать если халтурить, важен результат.

Сама работа оказалась нехитрой, но въедливой: в замес шло всякое разное и строго в своих пропорциях, лопатами закидывали песок, следом заливали известковое тесто из отдельной кадки, добавляли отвердитель, который полагалось отмерять ковшиком и не дай бог переборщить, затем пара капель дегтя зачем-то, а сверху ведрами сыпали рубленый камыш, вываренный до белесости в известковом молоке. Пропорции Корш запомнил с первого раза, с его-то путем, и дальше работал ровно, без сбоев, чем быстро заслужил расположение приставленного к замесу мужика.

— Во, гляди-ка, а говорил, ничего не умеешь! — мужик заглянул в короб и одобрительно крякнул. — Ровно сыплешь, не частишь. Иные вон раствора жалеют, а потом блок в ладонях крошится. А у тебя рука верная.

— Стараюсь, — скромно отозвался Корш и с легким удивлением обнаружил, что похвала ему приятна. За всю службу его хвалили редко, хорошая работа в его деле означала, что кому-то куют кандалы, и радости по этому поводу обычно никто не выражал. А тут сыпанул камыша ровным слоем, и ты уже молодец, и мужик рядом улыбается во весь щербатый рот.

Простая жизнь, оказывается, имеет свои преимущества, о которых в отчетах тоже не писали. Из образа он, разумеется, не вышел, поклонился неловко, как и положено простачку, и дальше кидал лопатой с прежним усердием.

В обед вся бригада уселась под навесом, и как раз здесь началась настоящая работа, о которой никто из жующих не догадывался. Корш внимательно слушал каждое слово, мужики несли без умолку всё что приходит в голову, даже иногда перебивали друг друга.

Сначала спорили про ванну, которую мастер слепил из глины и уволок в лес, и мнения разделились: одни утверждали, что мастер знает, что делает, и ванна в лесу нужна для дела, другие резонно возражали, что для мытья в лесу есть ручьи, и волокли ее, выходит, зря.

Сошлись на том, что вернется и сам расскажет, а вот когда вернется, не знал никто. Потом кто-то помянул золото, которое мастеру якобы таскают сундуками, и стол грохнул хохотом, история эта, похоже, была здесь любимой. Смеялись, впрочем, не над золотом, а над каким-то Мульбом, который все это видел своими глазами.

Корш осторожно поинтересовался, кто таков этот Мульб и где его искать, свидетель с такой наблюдательностью на дороге не валяется, но внятного ответа не получил, Мульба знали все и не видел никто. Такой свидетель попался Коршу впервые за всю службу, и после короткого раздумья он завел под него отдельную безымянную папку, четвертую по счету, пусть полежит между слухами и бредом пока.

А потом один из мужиков, дожевывая, обронил то, ради чего стоило высидеть весь этот балаган.

— Да какое там золото сундуками, — отмахнулся он. — Все его деньги, между прочим, у старосты лежат. Сам отнес, я видел, с мешочком шел. Мол, целее будут.

Разговор покатился дальше, к ценам на сапоги, а Корш молча доел и так же молча записал старосту в потенциальные соучастники. Вор, который сдает добычу на хранение первому лицу деревни, и первое лицо, которое эту добычу принимает. Цепочка выходила простая и знакомая до зевоты, такие он распутывал дюжинами.

Работали до заката, и на закате случилось то, чего Корш не предвидел, а он такое не любит сильнее всего на свете. Ему заплатили больше обещанного! Расчет вел молодой парень с дощечкой, которого работяги окликали Улем, он шел вдоль бригады и отсчитывал каждому монеты, сверяясь с пометками, и Коршу в ладонь легло девятнадцать медяков вместо пятнадцати. Дознаватель застыл с монетами на раскрытой ладони и захлопал глазами, пусть считают, что новичок боится, как бы не отобрали обратно.

— А, ты ж новенький! — Уль хлопнул себя по лбу. — Ты не подумай, это не ошибка. Просто ты неправильно понял, пятнадцать медяков — это за человекодень.

— За что? — не понял Корш, и на сей раз даже притворяться не пришлось.

— Человекодень, — с удовольствием повторил Уль. — Это сколько ты наработал бы за день, если бы трудился в спокойном ритме. А ты старался, пропорции выверял качественнее прочих, блоков вышло больше, чем по плану положено, перевыработка, значит. Ну и оплата соответствующая. Так что бери и не отказывайся, заработал.

— А я все думал, чего это у вас тут все от рассвета до заката пашут как черти, — протянул Корш, пряча монеты.

— Рей мотивирует, что тут еще скажешь? — Уль коротко усмехнулся и двинулся дальше вдоль бригады.

Вечером, шагая к лагерю, Корш крутил в голове этот человекодень и так и этак. По всему выходило, что настолько щедро разбрасываются деньгами обычно те, кому эти деньги достались слишком легко, и за годы службы правило это сбоило редко.

Жирная галочка напрашивалась сама, но рядом с ней просилась и пометка помельче, для простых мужиков в непростые времена вся эта щедрость выходила сплошным благом, работяги здесь ели мясо и вечером пересчитывали прибавку, а не долги. Деревня богатела, и богатела вместе с людьми, а не вместо них, такое Корш встречал нечасто, а если честно, не встречал вовсе. Впрочем, на заключение это повлиять не могло никак. Преступление есть преступление, а доброе у преступника сердце или нет, пусть выясняет столичный суд.

В армейском лагере его приняли не в пример прохладнее. У солдатских костров на приблудного работягу смотрели без интереса, а когда он предложил подсобить по хозяйству, его тут же припахали колоть дрова, и за гору наколотых поленьев торжественно выдали целый медяк, один на всю гору.

Корш принял монету с поклоном и пометил, что армейская щедрость с деревенской не в родстве даже по дальней линии. У рыцарских шатров дела обстояли и вовсе мрачно, там не платили никому и ничего, зато подать и принести требовали так, что впору было еще и доплачивать за саму возможность услужить.

Послушать, однако, нашлось что. Солдаты вполголоса поругивали деревню, где землекоп зарабатывает больше служивого человека, рыцари за вином громко поминали воров и грядущее возмещение, а еще Корш приметил у рыцарских костров компанию, которая не вписывалась никуда: несколько мужичков бродяжьего вида сидели вольготно, без пут и охраны, и один, жилистый, с татуировками из-под рукавов, разливал господам вино и смеялся их шуткам.

В бумагах значилось, что деревня выдала армии каких-то бродяг, объявив виновными их, и называлось это неуклюжей попыткой выгородить мастера. Выданные виновные с кувшином в руках смотрелись, надо признать, свежо, Корш повидал всякое, но арестантов в должности виночерпиев еще не встречал. Папки в голове зашуршали сами собой.

Тем более, что все эти услужливые улыбки, вся эта мимика выглядела настолько правильно, что начали закрадываться сомнения. У живых всегда что-нибудь да криво, и дремавший весь день путь Порядка вдруг шевельнулся и тихонько зазудел, только на сей раз наоборот: у телеги на тракте было криво поставлено, а тут все стояло слишком ровно. Имени виночерпия Корш выяснять не стал, чтобы не наследить, просто уложил его лицо в память, на отдельную полочку. Кольнуло, и ладно, а что именно кольнуло, разберемся, в такие уколы он верил больше, чем в половину королевских архивов.

В остальном вечер прошел скучно, и никаких выводов из лагеря унести не удалось, если не считать медяка. Корш не расстроился, при его методах работы результат редко приходит в первый же день, зато потом никуда уже не девается.

Время есть, деревня сама раскрывается ему навстречу, как раскрывалась сегодня за обедом, и надо только покопаться в самом ее нутре и распустить клубок изнутри, ниточка за ниточкой. Завтра будет новый день, на обеде мужики опять что-нибудь выболтают, а там, глядишь, и подсмотреть что-нибудь выйдет. Особого дознавателя, к слову, в лагере ждали со дня на день, об этом судачили все кому не лень, и Корш, коловший этому лагерю дрова за медяк, их ожиданий портить не стал. Пусть ждут карету, она тоже прибудет, но попозже.

К деревне он возвращался уже в темноте, решетка стояла опущенной, как и обещал здешний порядок, под навесами у стены храпели в три десятка глоток, и ночевать в этом хоре не хотелось, за день он наслушался людей на неделю вперед. Корш прошелся вдоль стены, свернул к реке и высмотрел в стороне густые тихие заросли по пояс высотой, на вид никем не занятые.

Место выходило удобное, траву можно примять, постелить сверху и спать под открытым небом, ночи пока стояли терпимые. Он шагнул в заросли и наклонился нарвать травы под бок, и в этот момент трава перед ним зашевелилась, и из нее поднялась взъерошенная старческая физиономия.

— Ты чаво это, бесявый, траву обижаешь, а?

Ответить Корш не успел, только рот открыл, и в лицо ему прилетела лепешка с привкусом навоза. Хотя нет, не с привкусом, это он и был.

— А ну пшел отсюда, черт плешивый! — рявкнул дед и завозился в траве, нашаривая, судя по звуку, вторую.

Выбор перед Коршем встал небогатый: можно было достать из-за пазухи королевский значок, от которого нормальные люди теряют дар речи, и проверить, потеряет ли ее этот дед, но портить образ из-за лепешки было жалко. Так что особый дознаватель короны выплюнул лишнее, утерся рукавом, развернулся и ретировался с достоинством, насколько это слово вообще применимо к отступлению от вооруженного навозом противника.

— То-то же! — неслось ему в спину. — Смотри у меня!

Ночлег в итоге нашелся под чужой телегой у навесов, храп сверху оказался не таким уж и страшным, если подложить под голову котомку и заняться итогами дня. Итоги выходили любопытные.

Папка с бредом за эти дни разжирела на официальных отчетах, папка со слухами распухла от золотых сундуков и вездесущего Мульба, а в папку с фактами за весь день лег ровно один пункт, зато проверенный на собственной шкуре и сомнению не подлежащий: траву в этой деревне охраняют серьезнее, чем армейскую казну.

Улыбка у меня, подозреваю, вышла та еще, а в голове с жужжанием, вполне достойным здешних обитателей, крутились сотни шестеренок. Не надо быть созидателем на третьей ступени и разрушителем ровно на той же, чтобы понять простую вещь — вырыли себе осы, наверное, уютный, но тем не менее саркофаг, и крышку пока просто никто не захлопнул.

Ну а что тут гадать, вон трещина, ее даже отсюда видно, из нее деревца растут. А раз растут, значит, корни сделали половину работы за меня, расклинили породу изнутри, осталось только помочь. И это снаружи! Вон та трещинка левее кажется незначительной, но это пока не приглядываешься, а стоит приглядеться, и понимаешь, что уходит она куда-то вглубь и здесь у нее только самое начало.

Товарищи осы, ну не надо так. При строительстве несущие стены трогать запрещено, это вам любой мастер скажет, и если уж о себе подумать мозгов не хватает, подумали бы о том, что рано или поздно на объект заявится технадзор. Вот он, собственно, в моем лице и заявился, и предписание по итогам осмотра вам не понравится.

— Ты дурак, Рей? — послышался сбоку обреченный вздох. Точно же, Кейн никуда не делся, сидел за камнем и все так же смотрел на меня как на идиота. — Или считать не умеешь? Ну допустим, кулаками махать тебя кто-то научил, хотя и это спорно. Даже если выйдет подобраться и напасть, расправишься ты, скажем, с пятеркой, и то если по одному полезут. Я, так уж и быть, заберу еще несколько десятков. А дальше что?

— А зачем нам их куда-то забирать? — не понял я. — Трупики потом заберем, с телегой придем, и делов-то. Снести надо это решето, и всё.

— Гм… — судя по лицу, нравилась ему эта затея ненамного больше предыдущей. — Ладно, представим. Вон главный выход, я его вижу. И ты каким-то чудом ухитрился подрубить стенки, хотя после первого удара оттуда полезут далеко не десятки тварей, но всё равно представим, что параллельно ты поешь колыбельную и это каким-то образом сработало. Да, в целом его завалить можно. А остальные выходы?

— Кейн, вот скажи, ты же охотник, — повернулся я к нему. — Я же тебя не учу, как правильно охотиться, да?

— Еще бы ты попытался, — хохотнул он.

— Ну вот ты же пытаешься. — развел я руками, — У меня путь такой, я вижу, как строить, а построено тут явно неправильно. Вон трещину видишь? Она что, мимо одной норы проходит?

Кейн пригляделся, хотя уже темнело и видно было похуже.

— Штук пять захватывает, да… — протянул он, — И что, если туда ударить, все пять завалит?

— Больше, причем намного. А если еще вон ту трещинку задеть? А если подойти поближе и глянуть, сколько их там еще прячется?

Внутри охотника что-то отчетливо ломалось, гору он теперь разглядывал по-другому.

— Ну так что? — я гордо выпятил грудь. — Рехнулся я?

— Рехнулся, тут можно даже не сомневаться, — Кейн махнул рукой. — Но что-то в этом есть… Заразное оно у тебя, видимо. Только если я участвую, пчелам так и передай, с них десяток стакашек, и это не обсуждается. Боевые надо оплачивать соответственно.

— Думаю, как-нибудь договоримся, — пообещал я.

На том торги и закончились, и мы продолжили разведку. Солнце провалилось за кроны, и гнездо начало укладываться, осы одна за другой втягивались в норы, изнутри еще доносилось копошение, а вот закрывать за собой выходы никто не спешил, ни бумагой, ни камнем. Может, закупориваются где-то поглубже, отсюда не разглядеть, а может, им попросту незачем, желающих постучаться в такую дверь в округе давно не водится. Оно и к лучшему, ночью активность у них не та, по стене ползали последние единицы, и с каждой минутой становилось все тише.

— Вот дурные, даже часовых не выставили, — удивился я.

— Сам ты дурной. Вон, раз, два… четыре штуки, — Кейн повел пальцем вдоль склона. — Смотри внимательнее, они в норах сидят, у самого края, потому и не видно. А вот ты для них как на ладони.

Указал он на какие-то норы, и я правда вгляделся в каждую, но не рассмотрел ровным счетом ничего, черные дыры и черные дыры. Покивал, понятное дело, утвердительно, мол, и сам давно заметил, просто проверял, насколько внимателен мой напарник.

Справедливости ради, гнездо вовсе не такое хрупкое, каким я его расписал охотнику. Само по себе оно не рухнет еще десятилетия, тут хоть гранитного голема приводи и заставляй отплясывать чечетку прямо на верхушке, порода выдержит и не почешется. Трещины трещинами, а запас прочности у горы солидный, и без помощи ей никак не обойтись. Благо мы люди добрые, помочь готовы каждому нуждающемуся.

Пока Кейн перебирался с камня на камень, пересчитывал часовых, царапал ножом на куске коры расположение нор и прикидывал пути подхода и отхода, я смотрел в сгущающуюся тьму с совсем другими мыслями.

Итак, что нам дано? Высота гнезда, если мерить этажами прежнего мира, пять, а то и все семь. Дыр сотни, я не поленился прикинуть по ярусам, и выходят они большей частью на нашу сторону, обратный склон, похоже, изрыт куда скромнее. Отдельное спасибо строителям, что рыли с одной стороны, гора и без меня уже определилась, куда ей падать, осталось только согласовать с ней график работ. Сама гора при этом заметно больше гнезда, источили ее, считай, посередине, верхушка целая, и на ней, между прочим, тоже сидят часовые, подножье осы тоже не тронули.

Самое же интересное висело выше, над галереями осталась цельная каменная шапка, и я прикинул ее объем, помножил на вес кубометра породы, а полученное число мне сразу понравилось. Тысячи тонн, и все эти тонны терпеливо ждут наверху, пока им кто-нибудь покажет дорогу вниз.

Дальше сама задача, и формулируется она просто. Ронять стену наружу нельзя, так мы завалим только ближние выходы, а из дальних рой выплеснется целиком, и получится повторение истории у улья, только без Больда под рукой.

Значит, конструкция должна сложиться внутрь, опоры надо выбивать в правильном порядке, чтобы шапка просела вертикально и собственным весом прошла все ярусы сверху донизу. Тогда гора сама раздавит гнездо и сама же запечатает выходы раньше, чем обитатели сообразят, что дом пора покидать.

Изнутри половину работы уже проделали сами хозяева, каждый новый ход истончал простенки, и несущего камня там осталось меньше, чем кажется отсюда, а снаружи вторую половину доделывают корни с морозами, вон сколько трещин наметили. Мне остается сущая мелочь, найти точки, куда прикладывать силы, и порядок, в котором их выбивать.

Тут, правда, положена оговорка, и я ее совершенно ответственно проговаривал после каждой второй цифры. Все эти выкладки пока что пук в лужу, а не выкладки, глазомер в сумерках врет, породу я щупал одним взглядом, и до первого простукивания любой мой расчет стоит примерно столько же, сколько мечты о дирижабле. Но с оговорками думалось спокойнее, а с цифрами, пусть и кривыми, спокойнее вдвойне.

В общем, стемнело окончательно, Кейн тронул меня за плечо, и мы начали отходить, высматривая по дороге место для ночлега.

— Слушай, а пошли туда, где свинка, — осенило меня на первом же спуске. — Она же все равно пока парализованная. Ляжем на нее сверху и до утра как на перине поспим! А что, тепло, мягко, хорошо.

Кейн сбился с шага и несколько секунд молча меня разглядывал.

— Ты сейчас всерьез предложил ночевку в чужой кладовке? — скривился он, — Прямо на припасах?

— Ну а что, припасы никуда не убегут, мы аккуратно…

— Запах от свинки расходится на всю округу, и к утру возле такого склада соберется все, что в этом лесу голоднее нас, — терпению в его голосе можно было позавидовать. — А теперь представь, что на рассвете за припасами прилетает хозяйка, а на них кто-то спит и причмокивает. Дальше эту мысль я досматривать не хочу.

— Уговорил, — вздохнул я. — А жаль, идея-то хорошая. — на самом деле это и так понятно, но уйти-то можно и пораньше, пока осы спят. Они ж холоднокровные, значит по утренней прохладе летать не так удобно.

— Идея у тебя сегодня уже была, — буркнул Кейн. — Хватит с тебя одной в день.

Место он выбирал придирчиво и с расстановкой. Первую ложбинку, уютную на вид, забраковал сразу, воздух в ней стоит, и наш запах будет копиться до утра, а потом его унюхает любой прохожий нос. Вторую отверг из-за кустов, подобраться к ним можно вплотную с любой стороны, и гостя услышишь, только когда тот примется жевать.

В итоге устроились на пологом склоне, по ветру от гнезда, чтобы тянуло от ос к нам, а не наоборот, и с таким расчетом, чтобы между стволами просматривался кусок горы. Если среди ночи там поднимется шевеление, лучше увидеть его издалека и из укрытия, а не услышать над самой головой.

Нашлась на склоне и крыша, старая ель вцепилась корнями в край промоины, и под ними за годы вымыло сухую глубокую нишу, заползай и живи. Туда и залезли, примяв под себя мох, и вышло относительно безопасно, со спины камень, сверху корни, а просвет между ними глядит ровно куда надо.

— А может свинку сюда перенесе…

— Хватит, — перебил меня Кейн. — и что за любовь к дикой природе? То бараны, то свинки…

Костра, разумеется, никакого, ужин из вяленого мяса, и жевали мы его в тишине, переговариваясь вполголоса о завтрашнем. Кусок мне достался жесткий и почти не соленый, так что про густую кашу собирателей вспоминалось с тоской, но лучше уж так, чем никак.

Кейну в темноте что-то было видно, он изредка поворачивал голову и провожал взглядом одному ему заметных прохожих, а я хоть глаза наизнанку выверни, различал только сплошную черноту. Впрочем, скучать не приходилось, перед глазами и без того ярко светились расчеты, тоннаж шапки да толщина простенков. Я гонял числа по кругу, складывал их так и эдак, и что-то в них упорно не сходилось. Ничего удивительного, было бы странно, сойдись все с первого раза, на глазок и в потемках, вот только зудело это несхождение не хуже трещины в несущей стене задницы, и засыпал я, все еще пытаясь нащупать, где же оно прячется.

Разбудила меня предрассветная прохлада, затекла в нишу через просвет, забралась под одежду и устроилась ровно между лопаток, мох от такой гостьи не спасал, как ни заворачивайся. Кейна рядом не оказалось, он обнаружился чуть поодаль, выбрался, судя по примятому мху, еще затемно, припал к земле за камнем и наблюдал за гнездом, снаружи торчал только его затылок.

Солнце еще толком не встало, первые лучи едва коснулись верхушки горы, а на камнях у верхних нор уже собрался первый отряд. Осы вяло выползли на освещенную сторону и надолго замерли, вчерашняя моя теория подтверждалась на глазах, без солнца эта братия даже шевелиться не хочет.

А когда камни прогрелись, отряд поднялся на крыло и утянулся куда-то на запад, по своим осиным делам. Причем вместе с парой десятков рядовых улетел один здоровенный шершень, крупнее прочих раза в два, держался он в середине строя, и, видимо, у них так выглядят командиры.

Вот только если это простой командир отряда, то как тогда выглядит самая главная оса? Сидит небось в самом глубоком зале и габаритами не уступает Больду. Такую, чего доброго, и горой не раздавит, отряхнется от булыжников и вылезет злющая, а дальше пойдет крушить все подряд. Впрочем, есть лишь один способ это проверить.

Глаза после ночевки на камнях открываться отказывались, так что расковырял я их не с первой попытки, зато потом бодро выполз из укрытия и прилег рядом с Кейном. Так и валялись, пока солнце не встало окончательно и не проснулись все осы до последней.

У скалы стало куда оживленнее, полосатые занялись делами, летали по округе и таскали в гнездо всякое добро, Кейн срисовывал на кору маршруты и делал одному ему понятные пометки, ну а я разглядывал гору под новым ракурсом и подмечал дополнительные уязвимые места, а заодно и самые прочные, к которым стоит присмотреться отдельно.

Вон та стена, к примеру, держит на себе многое, а трещин в ней не наблюдается, и это проблема. И вот еще вопрос, так же ли она цела, если углубиться в туннели, или изнутри ее давно источили. Отсюда не разглядишь, надо подходить ближе и смотреть по месту, иначе какой-нибудь один выход останется целым, и кто-то шустрый уцелеет, пока все вокруг рушится.

Провалялись мы так, пока солнце не добралось и до нас. Дождались, когда очередная эскадра пройдет над головами, и только тогда начали собираться. Спустились в расщелину и двинулись по ней в обратную сторону, шли долго и молча, я-то понятно, у меня расчетов полная голова, а вот Кейн явно мучился и не выдержал первым.

— И все равно не понимаю, — выдохнул он. — Ну хорошо, трещины есть. Но что с ними делать? Палку сунешь в эту трещину, надавишь, и что, всё разъедется? Да не хватит сил, сколько Основы ни лей! Там же целая скала, хрен ты сдвинешь камень у подножья!

— Ой, да сдвину, — отмахнулся я.

— Вряд ли…

— А давай поспорим? Я подвину камень, растащу трещины, а ты… Дашь мне попользоваться баней сутки!

— Пф! Не, давай не так. — усмехнулся он, — Давай, если ты будешь долбить трещины и тебя в процессе сожрут осы, которых ты обязательно разбудишь, тогда после того, как переварят, я полученное отнесу Эдвину, и пусть он тобой кидается.

— А если не переварят и камень все же треснет, тогда баня на три дня, — протянул ему руку.

— Да не треснет, что за бред? — Кейн даже головой замотал, — Я же присмотрелся, трещины эти там уже давно, и ничего не рухнуло. Осы тоже не тупые, знают, где копать.

Я промолчал и продолжил тянуть руку.

— Хорошо, — он ответил на рукопожатие, — но если тебя придется вытаскивать, то ты мне должен… Не знаю… — тут он крепко задумался.

— Новую каменную баню, с бассейном и подачей воды, — кивнул ему. — Но если треснет, тогда извини, неделю твоей баней распоряжаюсь я.

— Три дня же было! — запротестовал он.

— Так ты думаешь, все-таки треснет? — прищурился я.

— Идет, неделя, — заключил Кейн.

Дальше зашагали заметно бодрее, каждый прикидывал, как распорядится выигрышем, хотя мне-то чего прикидывать, сам попарюсь разок, а остальные сеансы уже не для меня, Кейн это и сам должен понимать.

От гнезда к этому времени мы отошли прилично, так что я предложил пробежаться, время до вечера есть, а дел еще гора, и не одна. Кейн вопросов не задавал, судя по мечтательной физиономии, он уже наслаждался новой сауной и плескался в бассейне с горячей водой, возможно, где-то в его сознании вода эта даже булькала и пузырилась, не знаю, не заглядывал. Он просто пристроился следом и очнулся, только когда мы остановились посреди рощи бухляка, эту рощицу мы вчера пробегали насквозь, и тогда я сомневался, он это или не он, а теперь пригляделся, он самый.

— Вот этого добра нарвать надо, да побольше, — указал я на заросли.

— Так это ж бухляк. Ты что с ним делать собрался? — опешил охотник.

— Напихивать, — пожал я плечами и принялся рубить прутки.

Вопрос, сколько набирать, охотник озвучил не один раз и даже не пять, но успокоился я, только когда понял, что больше попросту не унесу, две тугие вязанки на спину и еще по вязанке в подмышки. Ну а что, я же правда пока не знаю, сколько потребуется, и лучше пусть останется лишнее, чем ночью выяснится, что не хватило одной палочки.

Место для приготовлений нашлось ниже по склону, ручей там выкатывался на перекат, под берегом лежала глина, а валунов вокруг накидано на любой вкус. Разложился я на полную и под удивленным взглядом Кейна взялся за дело, он комментировал каждое мое движение и строил догадки одна другой нелепее, а я наконец проверял старую идею, дробление камня бухляком было задумано еще при первом знакомстве с этим растением, но тогда все прутки ушли на стрелы.

Крупный валун с трещиной отыскался быстро, и я насовал в эту трещину палочек, битком, сколько влезло, и подбил обухом поглубже.

— Ну? И чего, теперь поджигать будешь? — прищурился Кейн.

— Зачем? — не понял я.

— Ну а как, камень разогреется, бухляк-то, пока сухой, горит неплохо. — спокойно проговорил охотник, — А дальше водой окатишь, вот он и треснет. Только сразу говорю, не сработает, камню надо много раз так нагреться, да и с широкой трещиной такое не проходит. Проще уж выходы забить и поджечь, тоже, кстати, вполне рабочий метод. Но не засчитается, в нашем споре важно именно разрушить.

— Помню, — улыбнулся я, взял фляжку и плеснул водой на торчащий из щели пучок.

Поначалу ничего особенного не происходило, набухали лишь свободные концы снаружи, и Кейн уже открыл рот для очередной шпильки, но тут в глубине камня послышался протяжный треск. Валун помедлил, будто решал, стоит ли позориться при свидетелях, затем громко крякнул и распался на две половины.

— Как вернемся, сразу баньку топи, — подмигнул я Кейну, хотя на самом деле у самого от сердца отлегло. Способ-то непроверенный, мало ли, куда именно бухляку вздумалось бы распирать, мог ведь выдавиться из щели наружу зеленой губкой, и весь фокус. А вот если добавить каплю Основы да начертить накопитель, выйдет вообще сказка, разопрет и сильнее, и быстрее.

Метод этот, к слову, древнее некуда, и называется он расклиниванием. У нас в прежнем мире так кололи камень задолго до всякой стали, и лучше всех наловчились египтяне. Да, многие свято верят в то, что там приложили руку инопланетяне, летали там на своих тарелках и шпуляли по камню лазерами, но сдается мне, механизмы там были чуть более примитивные и при этом не менее гениальные.

Эти ребята размечали гранитную глыбу и высверливали вдоль разметки ряд лунок, причем сверлили медными трубками, коронками по-нашему, с подсыпкой из песка. Медь мягкая и гранит ей не по зубам, зато песок под кромкой грыз его за двоих.

В лунки загоняли сухие деревянные клинья и поливали их водой, а дальше можно было спокойно уходить пить пиво, дерево набухало само и рвало гранит ровно по разметке, без единого удара молотком. Так добывались заготовки для обелисков, каменных игл весом в сотни тонн, и вообще тех кто верит в инопланетян вполне можно понять.

Работал этот принцип не только на юге, там, где зимы злые, воду по осени заливали прямо в трещины и ждали морозов, лед распирает камень почище любого клина, так что к весне глыба разваливалась сама. Позже в каменоломнях перешли на железные клинья с пластинами, выходило грубее, зато быстрее, но суть нигде не поменялась. Камень не надо долбить в лоб, у камня надо найти слабое место и заставить его работать против хозяина. Мне в этом смысле повезло больше всех, у меня вместо клиньев целая роща растет, и кувалда ей не нужна, плеснул воды, дальше она сама.

Нет, ну приятно, оно должно было сработать и сработало, это радует.

— Так, допустим, баня уже почти нагрелась, — стиснув зубы, проговорил Кейн. — Но объясни мне, как ты собираешься все это размещать? Пока забьешь одну трещину, пусть это и можно сделать тихо и незаметно, потом плеснешь на нее воды, и она сразу начнет трескаться и осыпаться! В следующую уже не успеешь, на грохот слетятся осы и тебя сожрут.

— Не меня, а нас, — поправил его, — и насчет этого тоже есть некоторые идеи…

Идеи имелись, причем не пустые, так что обрисовал Кейну в двух словах, что наша задача за ночь успеть забить как можно больше трещин и над каждым зарядом установить замедляющий механизм. То есть Основы налить в ветки сразу, а вот воду подать так, чтобы вылилась она с задержкой.

— Сделаем водяные бомбочки! — провозгласил я, ожидая если не оваций, то хотя бы уважительного кивка, но Кейн ликовать не спешил.

— Кидаться ими будем, что ли? — скривился он.

— Не, все проще, надо только подобрать толщину материалов, — отмахнулся я и принялся демонстрировать.

Благо здесь же течет ручей и есть глина. Слепил быстренько горшочек прямо из свежей глины и, не давая ему подсохнуть, налил внутрь воды. Некоторое время ничего не происходило, сырые стенки держали, так что пришлось даже помочь, ткнул пальцем в дно, и вода тонкой струйкой потекла снизу.

— Принцип ясен? — уточнил у Кейна.

— Подойти и тыкнуть пальцем? Ну гениально, да. Сам тыкать и пойдешь, — пробубнил Кейн, но, встретившись со мной взглядом, рассмеялся. — Да понял я, понял, не тупой. Хах! Видел бы ты свое лицо. Да, это сработает, и толщину правда надо подбирать. Всё, не беси, давай лепить.

Он с ходу ухватил комок глины, попытался вылепить собственный горшочек, и вышло у него не совсем то, а если честно, совсем не то.

— Да уж, со стороны это выглядело проще… — протянул он и принялся за следующую поделку.

В общем, дальше я лепил горшки самого разного калибра и формы, подбирая идеальную толщину дна. Стенки нарочно делал толстыми, чтобы, если потечет, то строго снизу, ровно туда, куда нам и нужно. Оптимальной толщиной для здешней глины вышло что-то порядка пяти миллиметров, сами и засекали, около часа уходит на то, чтобы вода начала капать, а дальше минут за пять дно прорывает окончательно, и весь запас разом уходит вниз.

Рабочей посуды мы наделали пару десятков штук, с запасом по толщине, и выставили сушиться на ветру. Расчет простой, при установке зарядов я буду проковыривать еще не засохшее дно и делать его тоньше, с каждым новым зарядом таймер выйдет короче, и грохнуть должно все разом.

— А это что? — закатил я глаза, посмотрев на рядок, который получился у Кейна. Нет, несколько годных стакашек там имелось, этого не отнять, сказалась, видимо, тоска по медовым расчетам, но вот последние поделки…

— Ой! Что-то задумался… — Кейн посмотрел на глиняный кексик у себя в руках, затем перевел взгляд на остальное творчество, а там два пельменя, вареник, ну а дальше уже все-таки посуда, или хотя бы жалкое ее подобие. — Да вот потому что не надо было мой кексик жрать! Потому так и получается!

Напоминать, что кексик достался вообще-то Больду, я не стал, скармливал его все-таки я, так что виноватым меня назначили давно и пожизненно. Тем более человек творит, переживает утрату через глину, куда уж тут лезть с уточнениями.

Собирались мы основательно, горшки я переложил мхом и составил в две корзины, которые сплел тут же из ивовых прутьев. Плетение вышло такое, что даже Больд при виде его расплакался бы и отобрал у меня материал, но донести хватит, а большего от корзины и не требуется.

Воды набрали во все, что ее держит, фляжки залили под горлышко, а вдобавок я слепил пару пузатых кувшинов со стенками в палец, такие и за сутки не протекут. Кувшины с корзинами достались Кейну, возражений не последовало, баня сама себя не выиграет.

По дороге пришлось перебираться через уже знакомую расщелину, Кейн разбежался и перемахнул ее вместе с кувшинами, а на той стороне обернулся и одарил меня своим коронным «вот так вот». Я же по старинке слез по уступам и выкарабкался с другой стороны, хрупкое все равно едет на охотнике, а вязанкам падение не страшно.

Обратно шли уже под вечерними эскадрами, осы возвращались домой по тем же маршрутам, что и утром, и Кейн вел нас от укрытия к укрытию, командуя привал ровно перед тем, как над кронами прокатится гул. Приятно работать с человеком, у которого карта нарисована не для красоты.

К схрону со свинкой заглянули по пути, я настоял, благо крюк выходил всего ничего. Свинка обнаружилась на месте, лежала в каменном корытце все той же деревянной чуркой и на наше появление отозвалась единственным доступным способом, часто-часто лупала глазками.

— Живая, — присел я рядом на корточки. — Вроде даже отъелась.

— С чего бы, ее тут не кормит никто, — Кейн быстро оглядел следы вокруг валуна. — А вот что долежала, это удивительно… Видать, местные знают, чья это кладовка, и связываться не хотят. Дня через два, может три, яд отойдет, вскочит и убежит, если раньше в гнездо не уволокут.

— Не уволокут, — пообещал я то ли ему, то ли свинке. — Некому будет.

Свинка моргнула, будем считать, что оценила и одобрила.

— И ночевать на ней мы не будем, — на всякий случай добавил Кейн. — Даже не начинай.

— Даже не собирался, — соврал я и поднялся. Хорошая же была идея…

К пригорку напротив гнезда добрались, когда солнце уже цеплялось за верхушки, сгрузили ношу в ложбинке за камнями и растянулись на гребне. Осы возвращались эскадра за эскадрой, у нор шло вечернее копошение, склоны понемногу пустели, полосатые втягивались внутрь, и на камнях остались одни часовые, которых я по-прежнему в упор не различал, зато теперь хотя бы знал, куда не смотреть.

Поужинали вяленым мясом, кусок мне достался помягче вчерашнего, а может, зубы уже смирились и перестали жаловаться. Кейн изредка поворачивал голову на одному ему слышные шорохи, я лежал, смотрел, как гора превращается в черный горб на фоне догорающего неба, и перебирал в голове порядок обхода, какие трещины забиваем первыми и где над ними встанут горшки.

Ночь обещала выйти длинной, где-то в ее конце меня ждала неделя чужой бани, ну или собственные похороны в осином исполнении, тут уж как договоримся с горой. Сама гора тем временем растворялась в темноте вместе со всеми своими трещинами, только у меня в голове она по-прежнему стояла ясная, размеченная до последней щели, и оставалось лишь дождаться, пока гнездо уснет окончательно.

Часовых Кейн пересчитывал в третий раз, и всё вроде бы сошлось, но лучше в таком деле перебдеть. Четверо сидели на этом склоне у самого края каменных глоток, наружу не высовывался ни один, только чутье и цепляло их тепло сквозь толщу. Еще двоих он высмотрел с обратной стороны, когда в сумерках делал крюк вокруг горы, но там и дыр поменьше, и глядят они в другую сторону, этих Кейн записал в полбеды.

Про тех, что дежурили на самой верхушке, он старался не думать, да и вряд ли заметят, в темноте такие твари видят откровенно плохо. Настоящая беда возилась в глубине, при общем сонном покое там кто-то бодрствовал, и не один, десятка два по самым скромным прикидкам. У людей такое зовется дежурной сменой, ее держат в караулках на случай ночного пожара, и если у полосатых заведено похоже, то поднимется эта смена первой и разбираться, кто тут бродит в потемках, не станет.

Врать себе Кейн не привык, а правда была простая, так близко к осиным горам он не подбирался еще ни разу, хотя лес топчет с малолетства. Место это на всех его картах значилось одним коротким правилом, обходить по широкой дуге, и правило это исправно берегло ему шкуру не первый десяток лет. Добычей здесь не пахнет, всё давно выжрано, а сами осы не несут такой пользы, чтобы с ними связываться. Гнездо для его чутья и сейчас лежало пятном и медленно дышало, и на каждый такой вздох внутри у охотника что-то подбиралось само собой.

Рядом ворочался Рей, доспоривал с кем-то у себя в голове и время от времени бормотал вслух неведомые слова. Углы какие-то, косинусы непонятные, и по звучанию выходило что-то среднее между молитвой и руганью, так что Кейн решил не переспрашивать, мало ли что откликнется. Да и вообще, сильно Рей изменился, то ли бес в нем сидит, то ли еще что, но сейчас это совершенно неважно. Староста говорит такими вопросами не задаваться, да и сам Кейн понимает, насколько сильно может поменять человека путь. Не первый такой одержимый, взять того же Эдвина, тоже ведь дурной, но зато свой и в этом можно не сомневаться.

За дело он был спокоен, по крайней мере за ту его половину, где сам ведет и сам прячет, а вот насчет спора спокойствие к ночи подрастерял. Слишком уж уверенно мальчишка считал, ни капли не переживал, что ему вообще-то баню строить, а спорить с человеком, который проигрыш даже не рассматривает, надо было вчера и подумавши.

Да и, по чести, пусть лучше выигрывает, баня не убудет, а вот соседство этой горы давно просилось из леса вон. Ну а если пойдет вкривь, вытаскивать мальчишку он готов при любом раскладе, и сдается ему, что тащить придется даже в случае успеха, победителей ведь тоже кто-то должен носить.

Пора или не пора, Кейн мерил по трем зарубкам. Гул, что с вечера стоял в камне толстым слоем, должен осесть вглубь, к самому основанию. Ночной холод должен связать ос по лапам, полосатые без солнца тяжелы на подъем. Ну и часовые, когда перестают ерзать в норах, дрема, стало быть, добралась и до них. Ночь попалась правильная, небо затянуло еще на закате, ветер тянул ровно, без порывов, и к середине ночи все три зарубки сошлись одна за другой, остался последний обязательный ритуал.

— Ты же запомнил? А ну повтори еще раз.

— Эх… — Рей закатил глаза так старательно, что это было слышно.

— Без этих твоих эхов! — прошипел охотник, — Проговори слово в слово, в очередной раз лишним не будет. Если что-то идет не так…

— Если что-то идет не так, бросаю все и бегу на тебя, не оборачиваясь, — забубнил Рей. — Помню я, Кейн, помню. Все будет хорошо, не ссы.

— Да это тебе ссать положено, — задохнулся от такой наглости охотник. — Мне-то чего? Я, если что, ноги унесу, у меня с этим отродясь проблем не было.

Дальше разговоры кончились до самого утра. Вел Кейн по маршрутам, которые вчера срисовал на кору, а за день перегнал в память намертво. Первый заход наметили по нижним норам, от расколотого валуна до сухой промоины, второй повыше, вдоль карниза, а дальше как пойдет, и весь путь Кейн выстраивал так, чтобы ветер ни на шаг не подпускал их запах к гнезду.

Шаги он гасил Основой, есть такой прием, сила стелется под подошву и забирает звук раньше, чем тот успеет родиться, а сам через каждые полсотни шагов замирал и слушал. Один раз в глубине горы шевельнулся кто-то крупный, прополз с яруса на ярус и затих, в другой всего лишь жук прошуршал по кустам, но на слух в такую ночь эти двое весят одинаково, и кулак Кейн вскидывал одинаково на обоих.

Рей позади старался так, что, кажется, прикусил язык. По охотничьей шкале мальчишка тянул на глухого барсука после сытного обеда, однако для человека, который еще вчера ломился через лес головой вперед, рывок вышел небывалый, за одни сутки так не учатся. Груз поделили по уму, хрупкое ехало на Кейне, корзины с горшками, переложенными мхом, да кувшины с водой, а вязанки бухляка достались Рею, всё как в прошлый раз и схему решили не менять.

Зато у камня мальчишку стало не узнать, деревянные руки, всю дорогу цеплявшиеся за каждую ветку, разом вспомнили, чьи они, движения сделались скупыми и верными, и Кейн отметил про себя, что Рей в лесу и Рей у камня это два разных человека, и второго он до сих пор видел, похоже, только издалека.

Работал строитель молча, весь разговор свелся к пальцам. Прикладывал ладонь к камню и надолго замирал, тихо простукивал костяшками, менял точку без объяснений, а на вопросительно поднятую бровь показывал числа, и числа эти Кейн понимать отказывался напрочь, ему хватало своих. Один раз Рей показал восемь, подумал и добавил еще два пальца, Кейн с серьезным лицом кивнул, и оба остались довольны, хотя навряд ли хоть один понял, что имел в виду другой.

Зато Кейн видел то, чего не видел больше никто. Из ладони мальчишки в трещины стекала Основа и оставалась лежать в камне теплыми швами, гора понемногу покрывалась этим шитьем, и чем стройнее выходил рисунок, тем меньше он Кейну нравился. У живого след ложится вкривь и вкось, зверь петляет, человек сбивается, а тут стежки шли один к одному, и от этой ровности по спине тянуло нехорошим холодком.

А в остальном выглядело это до неприличия глупо. Строитель подходил к очередной трещине и чуть ли не обнюхивал ее, после чего по одним ему ведомым признакам либо терял интерес и шел дальше, либо до отказа набивал ее пучками и лепил сверху горшок, примазывая его глиной и пропуская сквозь пальцы что-то свое.

Там повыше насовал, тут у самого пола подкинул одну ветку, а в узкую нору-ответвление затолкал целую вязанку, и, судя по его лицу, именно столько там и было надо. Под конец каждый горшок получал воду и пару движений ногтем по донцу, где-то Рей скреб подольше, где-то едва касался, и Кейн, поймав себя на попытке разгадать в этом порядок, усилием воли вернул глаза к часовым, у каждого свое ремесло, и подглядывать в чужое лучше не посреди ночи.

Чуть позже он поймал себя еще раз, теперь уже на том, что стоит с корзиной наготове и подает горшки по первому шевелению чужих пальцев, и решил, что вот об этой части ночи в деревне рассказывать не будет никому и никогда.

Дежурная смена в глубине пару раз оживала, гоняла что-то по нижним ярусам, и оба раза Кейн пережидал, придержав мальчишку за ворот, пока копошение не уляжется обратно на дно. Ночь между тем перевалила за середину давно, и по всем прикидкам выходило, что светать начнет раньше, чем Рей угомонится.

Отдельным испытанием стала гладкая стена у главного устья, к ней строитель примеривался еще днем, а теперь щупал дольше всего. Обстучал ее костяшками сверху донизу, приложил ухо, потом ладонь, а затем взял и шагнул в устье туннеля, в темноту.

Кейн остался снаружи с ножом наготове и за эти несколько минут сложил в голове подробный план штурма осиной горы силами одного охотника, план выходил самоубийственным с какого конца ни зайди, но составлять его было легче, чем просто стоять и слушать собственное сердце. Изнутри не донеслось ни шороха, Рей вынырнул обратно довольный и даже показал большой палец. И вот от этого пальца стало тревожнее всего, довольный Рей, по опыту, означает, что мир где-то уже дал трещину, просто сам об этом еще не знает.

В какой-то момент из норы в десятке шагов выбралась оса. Кейн не успел ни подумать, ни испугаться, тело сработало само, и купол лег на обоих еще до того, как гостья сделала первый шаг.

Спрятаться одному дело нехитрое, прием отточен за годы до того, что сам себя иной раз не найдешь, а вот накрыть еще и соседа, да так, чтобы чужая Основа не светилась из-под полога — это уже искусство. Рубаху пропитало потом в первую же минуту, что само по себе минус, одно дело укрыться от чужого чутья и другое дело вонять на всю округу, благо хоть ветер уносил след в спасительную сторону.

По-хорошему, поторапливаться следовало еще с полуночи, вот только Рей, судя по горящим глазам, как раз вошел во вкус, то и дело забирал куда-то в сторону от расчерченного пути, и Кейну оставалось тенью ходить следом и прикрывать, что успевает. Вот и сейчас стояли они в стороне от маршрута, мальчишка, видите ли, углядел свежую трещинку, а пройти мимо такой красоты оказалось выше его сил.

Оса топталась у своей норы, водила усами и глядела, казалось, прямиком на них. Кейн и сам стоял камнем, всерьез прикидывая, не остаться ли им в этом виде насовсем, а потом скосил глаз на соседа и понял, что переживает тут за двоих он один. У Рея в горшках уже пошла вода, останавливаться нельзя, посыплется все, что налеплено, так что мальчишка одной рукой доковыривал донце, второй придерживал горшок, и по лицу его читалось, что оса в списке забот идет второй, сразу после толщины этого донца.

Уползла она нескоро, и чего ей стоило это решение, ведает только она сама, а вот чего оно стоило Кейну, тот прочувствовал сполна, купол он держал еще с минуту после того, как в норе стихло, просто на всякий случай. Потом показал Рею кулак, и Рей вежливо кивнул, как будто ему передали привет.

Первую каплю Кейн расслышал, когда строитель еще возился у последних трещин. Приглушенно стукнуло в толще камня, затихло, а вскоре капель пошла со всех сторон сразу, и кое-где уже не капало, а тонко журчало.

Кейн считал горшки на слух, сбился на втором десятке и пришел к выводу, от которого заныло между лопаток: обратной дороги у них нет уже минут десять. Вода ушла в камень, и единственное, что эта гора еще решает сама — это когда именно ей перестать быть горой. Хуже всего, что каждый горшок он теперь знал на слух в лицо, вот этот журчит над головой, у карниза, а вот тот, у пола, только начал, и отвязаться от этого счета не выходило никак.

Кейн дернул подбородком в сторону отхода, Рей в ответ растопырил пятерню, и поди пойми, то ли пять горшков осталось, то ли пять минут, то ли столько дней он собрался хозяйничать в чужой бане, то ли все идет по плану.

Внутренняя бухгалтерия охотника тем временем съезжала на глазах, еще вечером он прикидывал, где у новой каменной бани встанет бассейн, теперь же мысленно накидывал мальчишке к спорной неделе три дня сверху, потом пять, лишь бы этот умник закончил и они убрались за гребень. Дойти до десяти бухгалтерия не успела, в глубине камня коротко щелкнуло, и сонный гул, всю ночь лежавший на дне горы, сменил тон, гнездо начало просыпаться.

Следующий хруст вышел такой, что откликнулся эхом с соседнего склона, и ноги решили все за хозяина, Кейн сделал пару шагов вниз и лишь потом сообразил обернуться. А обернувшись, увидел, что бежать никто не собирается, Рей лихорадочно напихивал прутки в последнюю трещину и обливал их водой прямо из фляги, безо всяких горшков, потом перескочил к соседней норе, из которой нарастал шелест лапок, швырнул туда остаток вязанки целиком, следом отправил флягу, плеснул из кувшина и метнул поверх комок мокрой глины. Может еще и помочился бы сверху, но к этому моменту Кейн уже дотянулся, рванул его за руку, и они помчали.

Бежали в ложбинку за гребнем, Кейн волок мальчишку за плечо и доворачивал куда надо, поскольку тот оборачивался через каждые три шага и дороги не видел в упор. Залегли, вжались в мох, и наступила секунда тишины, за которую Кейн с горечью решил, что ничего не вышло. Вода ушла вся, а камень выстоял, стало быть, трещин не хватило, и завтра он будет топить свою баню сам, причем впервые в жизни с облегчением. Вот только додумать эту мысль до конца не дала гора.

Начала она с одиночного звонкого щелчка, почти выстрела, и щелчок этот еще катился по склону, когда снизу ударила серия. Швы, которые Кейн всю ночь провожал глазами, вспыхнули цепочкой, один поджигал другой, теплые стежки разбегались по горе во все стороны, и трещины между ними проступили даже для простого зрения, черные ветки на сером камне. Изнутри поднялся рев проснувшегося гнезда, тысячи крыльев снялись с места одним махом, но рев этот безнадежно опаздывал.

Гора качнулась, и на одно мгновение Кейну померещилось, что стена пошла наружу, на них, рука уже сгребла Рея за шиворот, а Рей сидел себе и улыбался. Поднял три пальца, загнул один, второй, и на третьем шапка ухнула вниз. Ушла отвесно, ярус в ярус, гора глотала сама себя, и теплое пятно, которое дышало под камнем всю ночь, погасло разом, будто на него дунули.

Гора еще складывалось, а охотничье в нем разошлось с человеческим, добычу он уважал всякую, полосатую в том числе, а такого конца не пожелал бы никому, даже ей. Следом пришел грохот, прокатился по лесу и долго еще возвращался эхом с разных сторон, а через гребень поползла пыль и заскрипела на зубах.

Почему все сложилось внутрь, а не разъехалось по округе, Кейн не понимал и понимать, признаться, опасался. На расчет это не походило никак, выходила жуть, которая отчего-то послушалась мальчишку. А спорить с тем, кого слушается жуть, он с этой ночи зарекся до конца жизни. Баню, получается, тот выиграл абсолютно честно, неделя так неделя.

Над руинами уже поднимались первые уцелевшие, десятка полтора, кто с верхушки, кто с обратного склона, теперь не сочтешь. Кружили они пока без всякой цели, но Кейн знал, до чего быстро у таких тварей цель находится, а находится она обычно там, где пахнет чужим потом. Уходить полагалось сразу, об этом тоже договаривались на входе, и единственное правило этой ночи Рей, разумеется, приберег напоследок, чтобы нарушить. Бежать за Кейном он явно не собирался.

Кейн дернул его за рукав, потом сильнее, после чего силой развернул к себе. Строитель не сопротивлялся, но и не двигался, смотрел мимо, туда, где оседала пыль, и улыбка у него была самая счастливая из всех, что Кейн видел на этом лице.

— Хы, — поделился Рей.

— Согласен, — Кейн взвалил его на плечо и побежал.

Кувшин кочевал от костра к костру, и Кодл поспевал с ним к каждой кружке раньше, чем ее хозяин успевал вспомнить о жажде. Над углями доходило мясо, господа лениво переговаривались о грядущем возмещении, и вечер в лагере выглядел сытым и благодушным, у господ других теперь не бывает.

Наливал он с легким поклоном, ровно на два пальца ниже края, а шутки господ встречал смехом нужной громкости. На рыцарских же слуг, если те мешкали с блюдом или несли его криво, Кодл шикал с начальственным холодком, и бедолаги вытягивались сами собой.

— Во, гляди! — ржали господа. — Наконец-то над этими раздолбаями завелся нормальный начальник! Хоть кто-то этих нерях строить умеет!

Слуги в ответ глядели на Кодла с тихой мечтой утопить его в винной бочке, но виночерпий господам нравился, а против господского вкуса не попрешь, оставалось терпеть.

Жизнь, если по чести, наладилась до неприличия. Кормили и охраняли его ровно те люди, которых он недавно обчистил до нитки, ребята пристроились рядом, и если это называется заключением, то Кодл согласен на пожизненное.

— … да точно тебе говорю, карету уже в Северане видели! — у одного из костров шел разговор, ради которого Кодл чуть сбавил шаг. — Со дня на день прибудет!

— Что-то он там засиделся, — рыцарь повертел кружку и заглянул в нее с укором. — Пьет, поди, по тавернам. А ему бы поторопиться, дело-то важное, у знатных родов не каждый день крадут. Ну ничего, я отцу отпишу, что столичный дознаватель не старается. Отец с министром лично знаком, так что бездельник этот еще пожалеет…

Дослушивать Кодл не стал, рука его не дрогнула, и вино потекло в подставленную кружку как полагается. Улыбку он тоже удержал на месте, от костра отходил неторопливо, дела виночерпия не ждут, а вот голова уже работала на полную. К прибытию гостя из столицы следовало подготовиться, и начать лучше с легенды для выхода из лагеря.

В деревню путь ему теперь заказан, там его каким-то образом раскусили. Сработано ведь было чисто, к пьяному образу не подкопался бы и столичный ловчила, а его буднично взяли и назвали трезвым, и откуда местные это знали, Кодл не понял до сих пор.

Ладно, пусть остается загадкой для долгих зимних вечеров, доказательств у деревни нет, заключения среди тамошних монстров удалось избежать, и на том спасибо. Он этих монстров видел в деле, и по всему выходит, что в Пороге практиков больше, чем заборов, так что обходить деревню он теперь будет десятой дорогой.

Легенду Кодл слепил из того, что валялось под ногами. Днем прошелся вдоль костров с озабоченным лицом и навздыхался на неделю вперед, а у крайней жаровни терпение у него кончилось.

— Господа, ну куда же это годится! — всплеснул он руками. — Мясо утром, мясо вечером! Живот же не чужой, его беречь надо! Хоть бы зелени какой, грибочков…

— А что нам, кашу солдатскую жрать? — хохотнули в ответ.

— Зачем кашу, — оскорбился Кодл. — Сегодня же будет вам разнообразие! Уж грибы-то в этом лесу найдутся, не сомневайтесь!

Возражений не последовало, заботливый виночерпий в хозяйстве штука редкая, и господа спорить не стали. Лукошко нашлось у обозников, и через час Кодл уже неторопливо шагал к опушке. У края лагеря он прицепился к скучающему стражнику, поинтересовался, с какой стороны грибы жирнее и правда ли, что от белых у стариков спина молодеет.

В грибах стражник разбирался не глубже, чем в поэзии, посоветовал искать там, где растут, и проводил чудака долгим взглядом. Ровно этого Кодл и добивался, чудака с лукошком запомнят, а значит при случае и подтвердят, ушел человек открыто, средь бела дня, еще и с глупостями наперевес.

Первую сотню шагов Кодл со всей ответственностью отыгрывал грибника, заглядывал под листья и кланялся каждому пню. Дальше спектакль кончился, шаг сменился на рабочий, и шел он уже не куда глаза глядят, а по делу, в сторону схрона.

Все эти дни профессионализм держал его от того места подальше, к тайникам не ходят, это правило старше него самого. Вот только прятал добычу не он, а подчиненный, место не знает больше ни одна душа, и все бы ничего, но надежных людей не бывает, доверять можно только себе.

Обычно Кодлу хватало чужих рук и собственных инструкций, только дознаватель едет особый, а под особого лучше перестраховаться. План нехитрый, подобраться и издали убедиться, что спрятано без огрехов, а если с огрехами, засучить рукава и переделать самому, чужие ошибки в его деле стоят головы.

Мысли по дороге крутились скользкие. Вдруг столичный и вправду окажется мастером своего дела и всё вычислит? Вряд ли, хвостов Кодл не оставил, тут он в себе уверен. Но если каким-то чудом дознаватель дотянется до подельников, те запоют хором в первый же вечер, для такого и чудес не надо, хватит одного вида дыбы.

Сам он не запоет никогда, для него в этом королевстве еще не построили подвала, туман выведет из любого, а деньги полежат, деньги терпеливые. В общем, решил он, дойдем, оценим на месте, а дальше по обстоятельствам.

Человека Кодл почуял раньше, чем увидел, ремесло откликается на чужое присутствие быстрее глаз. Первым желанием было уйти за деревья и обогнуть, но выбор тут стоит делать по науке. Тот, кто шарахнулся от случайного грибника, запоминается куда лучше того, кто поздоровался, так что Кодл поправил лукошко и вышел навстречу сам.

На прогалине копошился сухонький низкорослый мужичок с залысиной и клочковатой бородкой, самый обычный и ни чем непримечательный на вид. Одежонка на нем висела не по размеру и вся в заплатках, башмаки просили каши, а грибы он складывал не в корзину даже, а в тряпицу, которую и сумкой не назовешь, узелок узелком. На хруст ветки мужичок обернулся и заморгал.

— А ты чего тут? — удивился он.

— А ты? — не остался в долгу Кодл.

— Да гуляю.

— Ну так и я гуляю. Грибы вон ищу, не видел?

Пока языки перебрасывались пустым, Кодл делал настоящую работу. Взгляд его прошелся по мужичку сверху донизу и обратно, снял слой за слоем и не зацепился ни разу. Одежонка правильная до последней заплатки, штопана где надо и ношена не первый год, руки в земле и с парой свежих мозолей.

Взгляд убран, утоплен на самое дно, и доставать оттуда нечего. Единственное, что царапало Кодла во всей этой картине — это что не царапало ровным счетом ничего. У любого встречного хоть что-нибудь да торчит наружу, испуг или любопытство, а этот выходил гладким со всех сторон, и чем дольше тянулась беседа, тем меньше эта гладкость ему нравилась.

— Ну, бывай, — мужичок покопался в тряпице, выбрал гриб покрепче и протянул. — Держи. А то ходишь с пустым лукошком, засмеют жеж.

— Благодарствую, — Кодл принял подношение с поклоном. — Удачно погулять.

На этом разошлись, каждый в свою сторону, и не оглянулся ни один. Сам Кодл не оглянулся по выучке, за этим умением стоят годы, и цену им он знает наперечет. А вот мужичок не оглянулся просто так, между делом, и вот это добило сильнее всего, уж кто-кто, а Кодл понимает, чего стоит не оглянуться.

К схрону он после такого не пошел вовсе. Крюк заложил на полдня и просто набирал лукошко по грибным местам, отчетность есть отчетность, а сам тем временем раскладывал встречу и так и эдак. Для беглого мужичок слишком сытый, для крестьянина слишком спокойный. А для случайного совпадения уж слишком удачно он встал, ровно на дуге, которой Кодл выходил к тайнику.

Вывод он себе запретил, домыслы в его деле роскошь, зато решение дозрело само собой. К схрону теперь нельзя ни шагу, ни ему, ни кому-то еще, а значит, надо устроить, чтобы копали не там. У дознавателя должен быть вор, и вор, по счастью, давно назначен, осталось лишь помочь бумаге сойтись. Бумага вообще любит, когда ей помогают, на этом стоит половина королевства.

В лагерь Кодл вернулся под вечер с полным лукошком. Грибы отправились в котел, к мясу, и господа новинку оценили, налетели с ложками и хвалили наперебой, а больше всех досталось виночерпию, кто-то даже пообещал замолвить за него словечко в столице. Ребята у вертелов переглянулись со значением, начальник в очередной раз оказался умнее всех.

Вечер покатился заведенным порядком, и Кодл пошел по кругу с кувшином. У третьей по счету кружки вино плеснуло мимо, на землю. Рыцарь ничего не заметил, господам нынче было хорошо, а вот Кодл заметил, долил без ошибки и отошел в тень.

Рука у него не дрожала лет двадцать, с первого настоящего дела, и списать промах оказалось не на что, мысли о гладком мужичке не отпускали и отпускать, похоже, не собирались. Гриб, врученный на прощание, так и лежал у него за пазухой, в котел он его не бросил и выбрасывать тоже почему-то не стал. Подарок это был или метка, Кодл пока не решил, только в его ремесле просто так не вручают ничего.

Валялся я на мху, закинув руки за голову, и добросовестно нес службу, официально это называлось наблюдением за перемещениями противника, и попробуй докажи обратное. Кейн устроился за валуном по соседству и обстановку оценивал по-настоящему, последние полчаса над головой никто не летал, уцелевшие осы кружили где-то над бывшим домом, и про нас там, похоже, забыли окончательно.

Неофициально же я таращился на строчки перед глазами, а они горели отчетливо и убираться никуда не собирались.

[Путь Разрушения III: 100 %]

[Дальнейшее продвижение по Пути Разрушения на третьей ступени невозможно]

[Путь Созидания III: 100 %]

[Дальнейшее продвижение по Пути Созидания на третьей ступени невозможно]

[Условие пересечения первого порога по Пути Разрушения: выполнено]

[Условие пересечения первого порога по Пути Созидания: не выполнено]

И хоть ты тресни, обе шкалы залиты под завязку, гора вон легла ровно туда, куда ее попросили, а нижняя строчка висит и не краснеет. Давно мне так обидно за себя не было, но что тут поделаешь, у вселенной на мой счет какие-то свои идеи, делиться ими она не торопится, и остается работать впустую и никак не развиваться.

К слову, для практиков проблема эта обычное дело, гвардеец в свое время рассказывал, что девять из десяти навсегда остаются на краю третьей ступени, упираются в порог и до конца жизни его не проходят, лишь единицам хватает то ли сил, то ли безумия. Мне же надо брать аж два порога разом, тут любому не позавидуешь, особенно себе.

И это я еще в выигрышном положении, у меня хотя бы цифры перед глазами, видно, сколько накоплено и где именно уперлось, а остальным всё приходится познавать на собственной шкуре и верить каким-то внутренним ощущениям. Как они умудряются тренироваться без пошаговой инструкции, ума не приложу.

Закралась, правда, подлая мыслишка провернуть трюк, которым в моем прошлом мире баловались ушлые товарищи, из тех, что при случае и лишнего коня со двора уведут. Строил такой умелец себе дом, а один кирпичик оставлял лежать в сторонке, мол, вот сейчас положу его на место, и стройку можно считать законченной.

Лежал этот кирпичик долгие годы там, где его бросили, дом числился строящимся, а за строящийся дом налоги платить не надо. Мыслишку я отогнал от греха подальше, сдается мне, вселенная в рамки закона закована послабее, чем налоговая, и если наделаю кучу чуть недостроенных зданий, а при переходе просто разложу кирпичики по местам, мне вполне могут сделать атата. Лучше уж не шутить и двигаться по пути созидания честно, без обмана и хитростей, благо с этим у меня проблем нет, строить еще и строить, на все сто ступеней хватит.

В общем, полежал, грустно посмотрел на заполненные шкалы и перевел взгляд на Кейна.

— Ну как там?

— Пыль улеглась, осы не улеглись, — пожал он плечами. — Но виновных ищут в другой стороне.

— Мать-природу пусть винят, и гравитацию заодно, — усмехнулся я. — Ну так что? Идти можно? Трофеи, я так понимаю, не соберем?

— Грави… Что? — поморгал Кейн, — Ладно, неважно… Думаю, они тут еще долго будут кружить, ближе лучше не соваться. А в остальном подожди немного, и будем выдвигаться. Вон последняя стайка улетит подальше, чтоб нас не заметила, тогда и тронемся.

Последнюю стайку я не видел и не слышал, но раз Кейн говорит, что она там есть, значит, лучше не спорить. Он и без того грустный, понимает уже, что париться в его бане буду не только я, а полный список гостей озвучу ближе к деревне, пусть человек поживет спокойно.

Повалялись мы после этого еще изрядно, и в итоге Кейн всё же скомандовал медленное отступление. Бежать пока рано, топот по такой тишине разносится далеко, а отошли мы от разворошенного гнезда всего ничего. Так и двигались от укрытия к укрытию, пока лес не начал густеть, а вдоль тропки не потянулись заброшенные осиные схроны.

— Рей! — окликнул меня охотник.

— Да погоди ты, — махнул я на него рукой.

— Чего ты там… — он подошел ближе и закатил глаза. — Серьезно? Опять эта свинка? Я же тебе говорил, не стоит ее трогать.

— Ну почему? — возмутился я, — Ты говорил, что все здесь знают, чья это свинка, и что хозяева вернутся и будут против. А теперь-то что не так? Теперь все знают, что хозяина у нее нет, сожрут ее почем зря. Жалко же, такая свинина пропадает.

Свинка тем временем разглядывала нас без особой опаски, познакомиться успели, пару раз уже виделись. Лежала всё в том же корытце и лупала глазками, только выглядела заметно свежее прежнего, от деревяшки мало что осталось. Стоило подойти, и она чуть повернула голову, а передние лапы, вижу, шевельнулись.

Жало ей досталось в заднюю часть, вон как распухло, и след виден отчетливо, оттого задняя половина пока и не отзывается. Точь-в-точь Больд после знакомства с осой, только у того паралич начал отпускать уже через полчаса, рука понемногу зашевелилась, а теперь он про тот случай, поди, и не вспоминает.

— И что, собираешься тащить ее на себе? Чтобы что? — продолжал причитать Кейн. — Пойдем заберем мед уже и дальше двинем, а? У нас дел невпроворот!

— Так может, и тащить не придется. Если своим ходом убежит, отпустим с миром. — Подошел вплотную и осторожно толкнул тушу ногой. — Всё, вставай, осы улетели! — Толкнул повторно, но свинка устало хрюкнула и отвернулась. — А ну подъем! А то сожрем, да ведь, Кейн?

— Вообще нам столько мяса без надобности. Я в этих краях зверей обычно не трогаю, всё равно пропадет за день, пока дотащу.

— Ты хоть подыграть мог бы, а? — вздохнул я. — Вставай, свинина, иди отсюда! — Пнул чуть посильнее, только ей до такого ногоприкладства дела нет никакого, хрюкнула тихо, мол, оставьте меня в покое.

Ладно, по-хорошему не хочет, будем лечить, водные процедуры испокон веков поднимали и не таких лежебок. Вот только моя фляга геройски пала в гнезде вместе со всем гарнизоном, так что воду выпросил у Кейна, и выдал он ее нехотя, с наказом на ерунду не переводить. Плеснул свинке на пятачок, пятачок сморщился, фыркнул и обдал мне лапоть брызгами, а глаз она так и не открыла. Вторая порция ушла в ухо, ухо крутанулось, стряхнуло воду и повисло обратно, на этом водолечение я свернул, за спиной и без того страдальчески сопели.

Попробовал зайти с лаской, присел и почесал ей за ухом, но вышло только хуже, свинка довольно зажмурилась, заурчала и заерзала щекой по камню, устраиваясь поосновательнее. Тогда наклонился и сам громко хрюкнул ей в самое ухо, по-местному это, в моем понимании, должно было означать тревогу. Она вежливо хрюкнула в ответ, и беседа на этом увяла.

Следующей в дело пошла травинка, выбрал пожестче, с метелкой на конце, и поводил ею в просторной ноздре. Вот тут отклик наконец появился, свинка набрала полную грудь воздуха и чихнула так, что с валуна сдуло сухие листья, а мне пришлось утираться рукавом. Подниматься она и после этого не стала, пошлепала губами и приготовилась спать дальше.

Дальше пошли щипки, и начинал я вежливо, двумя пальцами и почти с извинениями, к третьему щипку осмелел, а к пятому уже вовсю мял толстую бочину, выискивая чувствительные места. Смелость моя, чего уж скрывать, росла не на пустом месте, пациентка парализована, сдачи дать не может, и грех таким служебным положением не пользоваться. Бочина колыхалась, хрюканье делалось возмущеннее, но в остальном мы по-прежнему лежали и вставать не планировали.

— Всё, с меня хватит, — Кейн отобрал у меня фляжку и махнул рукой. — Мед сам себя не заберет. Догоняй.

И ведь правда пошел, даже не обернулся, ну и ладно, зато под руку никто не ноет, а у нас тут наметился прогресс.

Раз уговоры со щипками не действуют, проведем полноценную приемку объекта. Обстучал костяшками бок, прошелся ладонями по окорокам, несущие конструкции в полном порядке, не всякий фундамент таким похвастается. Опись вел вслух, окорок задний в количестве двух штук, состояние отличное.

На грудинке хрюканье сделалось отрывистым, глазки распахнулись и следили за каждым моим движением, а стоило прикинуть при ней, что ребрышки прямо просятся в коптильню, в горле у скотины забулькало что-то угрожающее. Надо же, а слово «коптильня» здесь, оказывается, понимают без перевода.

Оставался последний аргумент, и висел он сзади ровным колечком. Ухватил хвостик двумя пальцами, бережно распрямил и отпустил, пружинка щелкнула и свернулась обратно. Узел рабочий, крепление надежное, о чем я ей и доложил, а для верности взялся проверять повторно, и вот этого местная общественность уже не стерпела.

Визг ударил по ушам и поднял птиц с ближайших деревьев, передние копытца заскребли по камню, туша перевалилась через край корытца, съехала на мох и рывком вздернула переднюю половину. Задняя осталась лежать, где лежала, но волочиться, судя по всему, согласилась.

— Хрю! — нахмурилась она.

— Ну а что ты хотела? — развел я руками и обошел ее сзади. Пара секунд раздумий, разок почесал затылок, и решение пришло само собой. — Всё, раз проснулась, иди работай.

— Хрю? — не поняла свинка.

— Говорю, безработной ты у меня не останешься, — взвалил я на недоумевающую свинью свою поклажу, наклонился и взял ее за задние лапы. Поначалу бедолага попросту не поняла, что происходит, задних лап она не чувствует, зато передними пришлось перебирать, чтобы не встретиться пятаком с камнями. Развернул свою новую тележку по направлению к дому, толкнул вперед, и она поехала.

— Хрю? — всё еще недоумевала животина, но ножками перебирала исправно, а мне оставалось держаться за задние лапы как за ручки, причем ручки с подогревом, в хозяйстве вещь незаменимая.

— Рей, я же тебе говорю, не нуж… — Кейн встретился по дороге, но я с тачкой прошел мимо и даже не поздоровался.

— Пойдем уже, — кивнул ему.

— Но… — он поднял палец, помолчал и сделал шумный выдох. — Это Рей. Просто смирись, что это Рей, всё нормально, Кейн… Ты всего лишь охотник, такое бывает, это просто лес такой…

Бубнил он что-то еще долго и плелся за спиной, ну а я спокойно пер свою шагающую тележку через лес и думал уже о предстоящем разговоре с пчелиной королевой. А ведь когда я только попал сюда, мне казалось, что этот мир выглядит вполне себе нормальным…

Шли мы, к слову, налегке, нести из этого похода оказалось попросту нечего. Фляга с горшками осталась в гнезде, бухляк разошелся по трещинам до последнего прутика. Трофеи тоже с нами не поехали, все ценное лежит теперь под горой, и добра там, если подумать, закопано на целое состояние.

Вот только копать его сейчас некому и нечем, над руинами кружат уцелевшие, и соваться туда с лопатой рановато. Значит, назначим отдельную экспедицию, с телегами и с Больдом во главе, когда полосатые погорельцы окончательно разлетятся. Добро подождет, под камнем оно в целости и сохранности.

Лес по дороге понемногу оживал, еще утром здешняя мелочь помалкивала поголовно, а теперь то с одной стороны, то с другой несмело пробовали голос птицы. Быстро же тут расходятся новости, объявлений никто не развешивал, а певчий народ уже в курсе, что самые страшные соседи съехали.

— Лес чует, — обронил Кейн, поймав мой взгляд. — Раньше нас с тобой понял, что случилось.

Пусть мы шли немного другим маршрутом по причине… Да не знаю по какой, Кейн почему-то решил, что старая тропа ему не нравится, вот и навернули небольшой крюк. Но как обычно на пути попалась расщелина, и Кейн с ходу разбежался, перелетел на ту сторону вместе с сумкой, а уже там встал в свою фирменную позу уперев руки в бока и гордо обернулся.

Мне же с тележкой прыжки не светят, и по уступам ее не спустишь, так что двинулись в обход, вдоль края. Ниже по течению стенки расщелины расходятся и сходят на нет, ручей выбирается на волю и разливается там широкой заводью, и заводь эта, как выяснилось на первом же шаге, набрала глубины мне по маковку. Обходить ее по камням вышло бы до самого вечера, так что решение напрашивалось одно, вплавь.

Поклажу закрепил попрочнее у тележки на загривке, столкнул ее в воду первой и переживал, если честно, зря. Плавучесть у моего транспорта оказалась завидная, передние лапы заработали веслами, и через заводь тележка пошла ровным малым ходом, похрюкивая от удовольствия. Занятная, кстати, деталь, вода из кружки ей не по душе, а вот целиком и всем корпусом, самое то. В список умений добавилась строчка «плавающая», и техники с таким набором, готов спорить, больше нет ни в одном королевстве.

На той стороне нас ждал Кейн, сидел на валуне и молчал, и по его лицу я так и не разобрал, чего в этом молчании больше, уважения или тоски по спокойной жизни.

К лагерю вышли уже под вечер, первым из кустов выбрался Кейн, и навстречу ему тут же грянуло радостное:

— Идут! Вон, живой!

— Кейн! А что это у вас там так грохнуло, а⁈ Мы уж думали, гора на вас упала!

— Победили⁈ Всех победили, да⁈

— Вы же разведать только шли!

Голоса накатывали наперебой, вопросы сыпались один поверх другого, и по этим вопросам было слышно, что теории мужики успели насочинять самые разные и каждый болеет за собственную. А потом все крики смолкли разом, поскольку из кустов следом за охотником выбралась тележка, деловито прошагала на передних лапах, волоча за собой отдыхающую корму, ну а замыкал колонну я, держась за ручки.

— Ну а что? — возмутился я, оглядев строй распахнутых ртов. Добавить мужикам было нечего, стояли и хлопали глазами, так что я молча покатил тележку дальше, к телегам, мимо растянутых на волосков из распущенной веревки и ополовиненных бочек со смолой.

Парковка прошла образцово, тележка легла ровно там, где я ее положил, дождалась, пока сгружу с нее пожитки, и осталась лежать без единой жалобы. От такой сознательности стало ее даже немножко жалко, потому выудил из сумки последний кусок вяленого мяса и поднес к пятачку. Подношение обнюхали, признали годным, и тележка, донельзя довольная жизнью, приступила к заправке.

Рядом образовался Больд, присел на корточки и заглянул новому транспорту в глаза.

— Хорошая… — пробасил он и бережно погладил ее пальцем по загривку.

— Рабочая, — уточнил я. — Сверх нормы не корми, она у меня на довольствии.

Больд кивнул, а тележка на всякий случай заработала челюстями побыстрее, а то вдруг отберут.

Честно говоря, никогда бы не подумал, что приручение животных дается настолько просто. Знал бы об этом раньше, глядишь, и профессию себе выбрал бы другую, кто знает. Хотя ладно, шучу, легких путей я отродясь не искал и в работе всегда брал самые сложные объекты, от которых остальные шарахались.

Мужики все это время держали уважительную тишину, но долго она не прожила, первым отмер кто-то у котла, и охотника обступили плотным кольцом. Версии посыпались такие, что я невольно заслушался. По первой выходило, что под гнездом проснулся гнилоход-переросток и подгрыз гору снизу, по второй к осам пришел каменный голем, сел на гнездо и до сих пор на нем сидит. Ну а третья, самая обстоятельная, гласила, что мастер выстроил осам новую гору, получше прежней, а старую убрал за ненадобностью, и вот с ней почему-то никто даже не спорил.

— Мы просто расхреначили сраную скалу, — ответил Кейн.

— Ну да, ну да… А грохотало тогда что?

— Скала. Которую мы расхреначили.

— А голем-то был? — крикнул кто-то из задних рядов.

— Не было там никакого голема! Мы! Расхреначили! Скалу! — охотник держался из последних сил.

— Да понятно все с тобой, — вздохнули в кольце. — Не велено, значит, рассказывать.

Кейн набрал воздуха, выдохнул и оглянулся на меня, но помогать я не стал, у меня и своих дел хватает. Мужики свою картину мира сложили давно, обжились в ней со всеми удобствами, и отступать им теперь некуда, а против такой крепости бессильна любая осада.

Ну а мне оставался еще один пункт программы, доложиться заказчику. Пчелы эту новость заслужили первыми, без них мы бы к гнезду и не подступились, было бы тупо не зачем. Так что подошел я к скале и полез наверх по уступам, прикидывая на ходу, о чем в докладе стоит умолчать. На середине подъема снизу послышалось сопение, глянул под ноги, а там Кейн, карабкается следом с обреченным лицом. Мужики лезть не рискнули, остались у подножия и выкрикивали оттуда свои теории, а голем в них с каждой минутой обрастал новыми подробностями.

— Сразу договоримся, как говорится, на берегу, — предупредил я, когда мы выбрались на площадку перед лазом. — Разговаривать буду я.

Кейн в ответ кивнул, только кивок вышел какой-то неоднозначный, вроде бы и согласился, но обещать при этом ничего не обещал, и что этот кивок означал на самом деле, выяснилось уже внутри.

Часовые у лаза встретили нас без переполоха, метки на Кейне нет, но за последние дни пчелы к нему пригляделись и кусать с порога не стали. Сам он, впрочем, держался с таким расчетом, чтобы в любую секунду отпрыгнуть подальше, и даже не пытался этого скрывать.

— Здорово, полосатые, мы с докладом! — объявил я, заходя первым, и ткнул пальцем в охотника. — Это Кейн, вы его помните. Он в операции тоже участвовал и очень хочет получить оплату. Хотя, если по совести, не заслужил, уговор был делиться медом за участие в бою, а боя как такового не случилось, все само упало. Да и вообще упало не все.

— В смысле не все⁈ — задохнулся Кейн, и давешний кивок разъяснился окончательно. — Мы там целую скалу разрушили! Гнезда нет! Осы побеждены!

— Побеждены, говоришь… — замялся я, — А чего же мы тогда оттуда ничего не унесли?

— Ну так уцелело с полтора десятка, зачем с ними махаться, сами уберутся! — воскликнул он, все еще не в силах вернуть себе нормальное дыхание.

— Вот и я говорю, уцелели, — поднял я палец.

— А ты чего это тут доказываешь? — прищурился Кейн.

— Ну вот так, — я развел руками, все-таки рассказать своих мотивов пока не могу.

За перепалкой мы и не заметили, как миновали лаз и оказались в самом улье, и здесь обнаружилась любопытная штука. Пчелы держались настороже и окружили нас сразу, но ближе чем на пару шагов не подходили, а вот стоило Кейну в пылу спора отойти от меня чуть в сторону, как вокруг начинали шелестеть крылышки, и в его направлении дружно разворачивались полосатые жопы с жалами наизготовку. Охотник возвращался, и жопы нехотя отворачивались.

Нетрудно сообразить, что метка моя кроет не одного меня, а целую область, радиусом метра полтора, и пока Кейн держится внутри, для роя он тоже свой. Надо будет позже провести эксперимент, попросить его отвесить мне подзатыльник прямо при пчелах и глянуть, насколько пухлым он после этого вылетит из улья. Ради науки, ничего личного.

Навстречу нам тем временем вышла королева, встала посреди зала и замерла в окружении свиты, и принцессу среди сопровождающих я приметил сразу, светлый панцирь в этой компании не спрячешь. Спор наш при виде начальства никуда не делся, просто плавно перетек в доклад, только получился он на два голоса и с заметными расхождениями в показаниях.

— В общем, ущерб мы осам нанесли, — приступил я. — Ущерб приличный, им сейчас правда плохо. Но могло быть и хуже. То есть они еще есть, и пусть дела у них так себе, угрозу они пока представляют.

— Да в смысле угрозу⁈ — взорвался Кейн. — Мы их раздавили! Гнездо разрушено, скалы больше нет! Ничего у них не осталось, какая из них теперь угроза⁈

— Не скажи. Уцелевших мы видели оба. — напомнил ему.

— Полтора десятка калек! — отмахнулся он, — Не считается.

— Полтора десятка это не ноль, Кейн. И я, заметь, никого не пересчитывал.

Похвалиться, врать не буду, хотелось нестерпимо, мы ведь и правда молодцы, улей спасли по-настоящему, такое не каждый день удается. Вот только если задуматься, за какие такие заслуги нам вообще предложили принцессу? Об этом я уже размышлял, и выводы тогда выходили неуютные, не подарок это, а страховка, желание спрятать кусочек рода подальше, пока над домом висит осиная туча. А раз туча рассеялась, страховка больше ни к чему, и принцесску по этой логике можно нам и не отдавать.

Технически же я прав со всех сторон. Осы уцелели, кто-нибудь из них вполне может вернуться, я их не пересчитывал, и пусть угрозы стало меньше в разы, сам факт никуда не делся, она есть. Так что отдайте нам принцесску, и все у нас будет хорошо.

Вслух я, понятно, ничего такого не озвучил, а передавать мысли по воздуху пока не научился. Вот Кейн и продолжал топить нашу дипломатию, ну а мне оставалось гнуть свою линию дальше.

Королева все это время слушала нашу перебранку, наклоняла голову то на один бок, то на другой, изредка пощелкивала и выглядела при этом настолько недоумевающей, насколько вообще способна выглядеть пчела. Пусть она крупнее любой пчелы и пропорции у нее другие, а местами она и вовсе смахивает на богомола, но называть ее удобнее пчелой, богомолу я бы с докладом не пошел.

— В общем, всё! — Кейн решил, что прения пора закруглять. — Работу свою я выполнил. С вас десять стаканчиков меда. Мы с Реем все обговорили, он обещал, что вы заплатите.

— В смысле обещал? — завис я на пару секунд. — Я говорил, что поговорю. Ну вот, поговорили… Всё, теперь пойдем отсюда.

Договорить мне не дали, и ровно в этот момент стало окончательно понятно, что человеческую речь здесь понимают. Как и почему, не знаю, ушей у этой публики не водится, но информация все равно усваивается. Королева щелкнула, у дальней стены зашевелились работяги, и спустя недолгое время перед Кейном выстроились восковые стаканчики с медом, пересчитанные и запаянные сверху, десять штук ровно, ни одним больше. Причем в прошлый раз мед нам паковали в кубики, а тут именно стаканчики, слово, стало быть, тоже расслышали.

Кейн задерживаться не стал, сгреб свое богатство в охапку, прижал к груди покрепче и удалился с площадки в самом прекрасном расположении духа. Вниз он полез прямо так, не выпуская свои богатства из объятий, спускался по уступам без рук, одними ногами, он это умеет, а снизу уже неслись выкрики мужиков. Охотник не отзывался и даже головы не повернул, молча обнимал стаканчики и перебирался с уступа на уступ, у человека в руках десять порций счастья, тут не до разговоров.

Я же уходить не спешил и решил напоследок глянуть на дело своих рук. Ловушки еще по пути сюда приметил, осиные норы на скале сплошь измазаны смолой, между камнями повсюду натянуты нити волосянки, тоже в смоле, и попадись в такую паутину полосатая гостья, отдирать ее пришлось бы вместе с камнем. Так что мужики эти два дня без дела точно не сидели, рубеж у них вышел на славу, и остается надеяться, что проверять его в бою уже не придется.

— На этом, собственно, вынужден откланяться, — обратился я к королеве. — Нам пора возвращаться, и если вы передали уже всё, что собирались, то я бы попросил еще воска. Этого добра, сами понимаете, много не бывает.

Королева не отреагировала никак, просто продолжила стоять посреди зала и смотреть, и поди разбери, что там у нее за фасетками, то ли думает, то ли дремлет с открытыми глазами, закрываться им в любом случае нечем.

— Эмм… Ну, допустим, тогда я пошел, да? — уточнил на всякий случай, потоптался еще немного и, не дождавшись ответа, развернулся к выходу.

Щелк!

— Ась? — обернулся я, но пояснений не последовало, пришлось догадываться самому. — Если вы насчет ос, то тут Кейн, на самом деле, почти прав, теперь-то они с вами вряд ли справятся. Их осталось десятка полтора, ну пусть два, дома нет, и ближайшее время они будут заняты строительством нового гнезда, не до вас им. Набросают по кладовкам свинок всяких, им хватит. Кейн, правда, уже убыл вниз вместе со своей правотой, так что пусть это признание останется между нами. Всё, пойду.

Направился к выходу, но за спиной опять щелкнуло.

— Вот честно, нам бы с вами придумать систему переговоров, — повернулся я обратно. — Предлагаю азбуку Морзе, это когда в коротких и длинных щелчках закодированы буквы, вам бы подошло. Ну, или обучайтесь письму и передавайте записки на восковых табличках. Только сообщения тогда покороче, у меня с чтением беда, уж извините, не из знатных родов как бы.

Пока я разглагольствовал, через верхнюю летку в зал ворвался отряд из трех пчеловоинов, и выглядели они чуть иначе, чем остальные, потоньше и подлиннее, таких я тут прежде не встречал. Троица промчалась под потолком, нарезала круг, видимо, гася скорость, и приземлилась прямо перед королевой. Состоялся короткий обмен усиками, или чего они этим добиваются, не знаю, после чего хозяйка улья подняла голову, смерила меня взглядом и несколько раз щелкнула жвалами.

— Да как бы это… — на несколько мгновений я растерялся, тогда как пчелы вокруг разом пришли в движение. — Обращайтесь, если что. Можете, кстати, разобрать там завалы и перетащить к себе всё, что осталось от гнезда, ну или мы с мужиками сами придем и разберем, это уже не столь важно. — Взгляд невольно зацепился за кучу в дальнем углу. — А, и вот этих тоже можете мне отписать, — указал я на частично разобранных ос, что лежали там еще со штурма. Добру пропадать незачем.

Щелк!

— И еще буквально микроскопический вопросик, раз уж так хорошо диалог пошел. — я попытался подобрать слова, но тут вокруг да около юлить все равно не выйдет, придется спрашивать в лоб. — Задам же, хорошо? — реакции не последовало, значит вполне могу уточнить, чего уж, — вот чисто гипотетически, возможно ли мне забраться вам на спину и чтобы вы немного полетали? Очень уж интересно каково это, честное слово. Это просто теоретически, а там да-да, нет-нет, я ж не настаиваю.

Щелк!

— Понял, принял, ухожу! — щелчок был каким-то особенно звучным, так что решил тему не продолжать и сразу ретировался. — И чего ругаться сразу… Я ж просто спросил, ну а там раз нельзя, так нельзя…

Пока я уточнял свои животрепещущие вопросы, принцесса вышла вперед, за ней потянулась целая вереница медоносок, следом прошагала кучка пчелохоргов, а у выхода тем временем строился отряд из пары десятков пчеловоинов. Вся эта процессия послушно выбралась на площадку, встала на краю и принялась смотреть на меня.

Ну тут не надо быть гением, и так понятно, что нам все-таки заплатили за услуги демонтажа. Покатать не согласились, обидно, конечно, но так тоже неплохо.

Или же разведчики слетали к руинам, увидели, что уцелевшие никуда не делись, и рой решил на прощание подстраховать род вот таким подарком, поди теперь разбери. Воска, к слову, мне больше так и не выдали, но с этим переездом у деревни заводится собственный воск, так что жаловаться грех. Тем более, что уже загруженного в телеги хватит на километры кабеля, даже учитывая, что большая часть пойдет на обустройство нового улья.

В общем, вся эта компания отправляется теперь к нам, и отсюда назревает вопрос, а дальше-то что? Мы ведь за гнилоходом собирались, он хоть и по пути, но не совсем, домой придется возвращаться другой дорогой, да и сама ловля занятие небезопасное, тащить на нее принцессу со свитой глупо. Может, тогда сразу в деревню, а за гнилоходом и луковым деревом сходим потом, отдельным заходом?

— Бз? — поинтересовался один из пчеловоинов.

— Да вот сам пока не знаю, — признался я. — Ладно, пойдем, пока Кейн весь мед не сожрал, внизу решим. Ребят, спускаемся!

Пчеловоины подхватили в лапки пчелохоргов, принцесса расправила крылья сама, медоноски снялись следом, и вся эта эскадрилья уже через пару секунд рассаживалась внизу по телегам. Ну а я что, я не пчела. Полез по уступам, куда уж деваться, одно утешает, если Кейн уносил свое богатство в обнимку, то мое хотя бы спускается само.

Королева снялась с кладки, передала ее заботам кормилиц и двинулась наверх. Подъем из недр занятие небыстрое, вместилище роя уходит глубоко под землю, ярус за ярусом, туда, где не бывает солнца и где светит только мед. В самой глубине она проводит большую часть жизни, там она дает начало новым слугам и множит род, и там же, в укрепленных ячейках, зреет самое дорогое из всего, что у роя есть, те, кому предстоит вести рой дальше.

Сама она в этом ряду не значит ничего, королев род выращивает столько, сколько потребуется, а требуется всегда лишь одно, чтобы жил рой. Рой для нее всё, и вся она для роя, иного устройства жизни не бывает, а всякий, кто попробует жить иначе, просто закончится.

Поводом для подъема стал доклад внешних постов, солдаты принесли образ: отмеченный возвращается, живой и целый. Дальше в докладе начинались странности, шел он не один, рядом вышагивало навьюченное поклажей парализованное мясо, и мясо это отмеченный ухитрился заставить работать.

На этом месте королева остановилась посреди хода и считала доклад еще раз. Подданные врать не умеют, лгать тупо нечем, но передача образов изредка сбивается, особенно через цепочку посредников. Нет, в этот раз не сбилась. Мясо шагало само, несло груз и, судя по фону, было всем этим довольно. Королева отложила образ к тем, что стоит пересмотреть на досуге, и продолжила путь.

Ярусом выше потянулись воинские ясли, ячейки там крупнее прочих, стенки толще, и корм кормилицы вливают самый густой, воин с тонким панцирем рою без надобности. Королева на ходу коснулась усиками пары колыбелей, изнутри пришел сильный здоровый отклик, смена зреет исправная. Дальше пошли ясли медоносок, этих селят ближе к поверхности, им первыми вылетать по теплу, и путь наверх у них должен быть короче всех.

В боковом ответвлении королева задержалась, там шли раскопки, рой открывал новую ветку. Шмели трудились у забоя посменно, жала у них с виду короткие и тупые, только камень такое жало колет лучше всякого клюва. Шмель прижимался к стене, бил коротким импульсом, от породы отлетала крошка, и он тут же подхватывал ее лапками и тащил наверх, на выброс, а место у забоя занимал следующий. Порода шла податливая, без прожилок, ветка обещала выйти глубокой и сухой, и королева сочла ее удачной, кладовых рою нужно все больше.

Выше начались обжитые своды, камень там держат знаки отмеченного, и возле каждого знака дежурит шмель, разворачивая любого, кто сунется близко с ношей воска. Королева прошла под знаками не задерживаясь, свод после ремонта стоит мертво, без единой свежей трещины, а под чужака, который делает для роя невозможную работу, в наследной памяти не отведено ни единой ячейки, и думать об этом каждый раз заново смысла нет.

В главном зале ожидали свита и младшая наследница, панцирь у той еще не затвердел и в отсветах меда отливал молочным. Люди до площадки пока не добрались, подъем по скале они одолевают медленно, лапы у них устроены неудачно.

Королева встала у дальней стены и, чтобы не простаивать, занялась делами роя, сверху их слышно ничуть не хуже. Согласовала смену кормилиц на нижних ярусах и разрешила вскрыть пару старых кладовых, следом отправила пополнение к забою и велела строителям гнать воск сверх обычного, надо компенсировать затраты на переселение. Мысль опять уперлась в наследницу, но додумать ее королева не успела, снаружи по камню зашуршало, и она двинулась на середину зала, встречать гостей.

Шум поднялся прямо с порога, люди при встрече всегда обмениваются шумом, и раньше королева ни разу не задумывалась, есть ли в нем хоть какое-то содержание. Люди были фоном здешних мест, наравне с птицами и ветром, на мед они не влияли, на род тоже, и слушать их было незачем.

Метка все поменяла, носителя рой теперь слышит ясно, а метка на человеке это, пожалуй, впервые в истории самих пчел. Носитель к тому же оказался занятным, образы у него сплошь ярчайшие, сыплют искрами поверх любого шума, и лучшие из них королева забирает с собой в глубину, пересматривать, пока сидит у кладок. Тех, кто держится с ним рядом, рой тоже слышит, образы у них выходят размытыми, но на доклад хватает и такого.

Сегодня двое шумели друг на друга усерднее обычного, образы их накладывались один на другой, и приходилось клонить голову набок, отсекая то одного собеседника, то другого. Складывалась из услышанного картина, ради которой стоило подниматься с самого дна: гнезда ос больше нет, гора сложилась внутрь и легла грудой, оставив под собой почти всех.

Сходились двое, правда, только в главном. У человека леса уцелевших выходило полтора десятка калек, у отмеченного те же полтора десятка отчего-то разрастались в силу, которую рано сбрасывать со счетов. Подданные не способны врать, а эти двое смотрели на одно и то же и принесли разное, выходит, людские образы врать умеют, вопрос лишь, чьи именно. Проверка уже летела домой, разведчиков королева выслала с первыми лучами солнца, едва дальние посты донесли, что за лесом грохотало.

Человек леса между тем то и дело выступал из тени метки, солдаты тут же разворачивались к нему сами, без всякого приказа, а он возвращался, и солдаты остывали. Королева в это не вмешивалась, порядок насчет чужаков держит себя сам, на то он и порядок.

Наконец тот что без метки дошумелся до дела, и из образов выступил восковой стакан с гладкими стенками и крышкой, а рядом встало количество. Королева передала картинку строителям, у дальней стены закипела работа, и вскоре перед человеком леса выстроился заказ, ровно как в образе, счет она проверила сама.

Меда на такое не жалко, кладовые полны, запасаться рой начал задолго до того, как с севера потянуло Пустотой, и затяжные холода он переживет, прежним поколениям доводилось пережидать и не такое.

Оставался разговор об оплате, и к нему королева готовилась еще с глубины. Отмеченный между тем показывал воск, целые груды воска, только воск подождет, разговор предстоял о большем, и, когда носитель собрался наружу, она придержала его щелчком.

Наследница оплатой не была и быть не могла, отдать младшую из наследниц значило другое, раздвинуть предел обитания и рассеять наследие по этим землям, пока над скалой висит осиная туча. Ответвления у рода есть и без того, поменьше и подальше, но налет показал цену единственного вместилища. Отдать часть рода людям, такого не случалось за всю наследную память, выше этой чести у роя не найдется ничего, и решилась королева на нее только под тучей. А туча, если верить двоим шумным, рассеялась, и выходило, что можно обойтись оплатой.

Оплату она подбирала по весу услуги, за снесенную гору медом не рассчитываются, воском тоже, и королева собралась с силами и развернула перед отмеченным образ, тяжелее которого у нее нет. Весь ее строй, до последнего солдата, поднимается по его зову на один бой и бьется под его волей.

Армия роя и она сама под чужой волей, подобного не отдавал никто и никому, доверия выше в мире роя не существует. Солдаты в зале на мгновение замерли всем строем, удивляться они не умеют, но к такому готовы не были. А отмеченный не отозвался никак, образы его в эту минуту показывали предложение пользоваться каким-то новым языком для общения, и исцарапанные значками восковые таблички. Королева вгляделась еще раз, смысла не прибавилось, и таблички отправились туда же, к ходячему мясу, в глубине разберется.

Разведчики вернулись вовремя, опустилась перед ней и сразу приступили к докладу. Образы у разведчиков вышколенные, без лишнего, картина сложилась в несколько касаний. Матерь ос жива, выбралась из завалов, кружит над руинами и собирает уцелевших, а остаток этот по меркам леса сила немалая. Угроза съежилась во много раз, но из мира не ушла.

Королева взвесила заново, и решение вышло прежним, наследница отправится к людям. Перестраховка больше не обязательна, спору нет, только расчет теперь держится на другом. Существо, свернувшее гору ради роя, сумеет и наследницу уберечь, защищать ее оно будет всеми своими нестандартными способами, а способов этих у него, если судить по образам, больше, чем у роя солдат. Всё положенное она выдаст, воск и мед уже внизу, в телегах, к ним добавятся крепкие воины и строители, следом снимутся медоноски, на первое время молодому рою хватит, а дальше пусть справляются сами, слабых ветвей род не удерживает.

Наследница получила напутствие касанием усиков, свита перестроилась, и у выхода начал собираться отряд сопровождения. Напоследок королева еще раз развернула перед отмеченным прежнее предложение, армия по первому зову, обещания такого веса положено повторять дважды. Человек в ответ передал свое, на его картинке он сидел у королевы на спине, держался за основания крыльев, а внизу проплывал лес. Она сопоставила снесенную гору с прогулкой по воздуху, плата выходила смешная, и согласие королева отдала сразу, не раздумывая, одним ясным щелчком. Вот только человек просто развернулся и ушел.

Королева так и осталась стоять посреди постепенно пустеющего зала, наследница расправляла крылья на площадке, и молодой рой утекал вниз, к телегам. Последний обмен она прокрутила заново, от начала и до конца. Согласие отдано, передача чистая, без сбоя, это она проверила первым делом.

Всадник при этом удалился пешком, на спину так и не полез. Может, у людей так принято, договориться о полете и уйти, наследная память про людей молчит, ей еще заполняться и заполняться. Королева убрала и этот образ к остальным, глубина у роя длинная, зимы тоже, времени на пересмотр хватит, только непонятным оставалось одно. Катать его в итоге или нет?

Спускался я по уступам неторопливо, нащупывал ногой каждую опору и попутно подводил итоги. Итоги выходили приятные, заказывал воск, а получил целое посольство с наследницей во главе, такое не каждому мастеру за работу отсыпают. Придется, правда, объяснять деревне, откуда у нас теперь собственная авиация, но объяснять я люблю, главное, чтобы слушали.

К середине спуска до меня дошло, что снизу не доносится ни звука, а ведь еще недавно лагерь гудел погрузкой и спорами во все луженые глотки. Спрыгнул с последнего уступа, развернулся и уперся взглядом в мужиков. Стояли они полукругом и молча смотрели на меня, все до единого. У одного с плеча свисал забытый мешок, у другого в руке застыла ложка. Каша булькала в котле без всякого присмотра, и над лагерем висела напряженная тишина.

— Чего опять такое-то? — поинтересовался я у скульптурной композиции.

Композиция помялась, попереглядывалась и выдвинула вперед кашевара, он у нас, судя по всему, отвечал заодно и за сложные переговоры.

— Рей, ты не подумай чего… — мужик тщательно подбирал слова. — Мы ж не против… Но какого хрена их так много? — он коротко кивнул в сторону телег.

А на телегах тем временем расположилась цивилизация. Медоноски сидели на бортах ровными рядами, как воробьи на заборе, и невозмутимо чистили усики. Пчеловоины заняли углы и торчали там караульными вышками, пчелохорги ползали по поклаже и деловито ощупывали каждый узел, проверяя, надежно ли уложено и выглядели так, будто приехали принимать объект.

Поверх прежнего груза лежали свежие плиты воска и медовые кубики, причем с моего ухода наверх добра прибавилось раза в полтора, пчелы, пока я раскланивался с королевой, времени не теряли. Телеги под таким богатством ощутимо просели, оси поскрипывали даже на стоянке, и уже сейчас было ясно, что тащить все это в деревню будет тем еще удовольствием.

— Так это… переезд, — развел я руками. — Они теперь наши.

— В каком смысле наши? — не понял кашевар.

— Ну будет у деревни собственный улей, что такого-то? Свой мед, свой воск. — Ну и охрана летучая в придачу, но это только для меня, так что озвучивать не стал.

Мужики загудели и начали осторожно подтягиваться к телегам, разглядывая новых односельчан. Новые односельчане разглядывали их в ответ, и еще неизвестно, кто кого пристальнее.

— А жить-то они где будут? — уточнил кто-то из задних рядов.

— Ой, да построят что-нибудь. — отмахнулся я. — Они по строительной части не хуже меня.

— А… жалить?

— Строго по делу. — пригрозил пальцем пчеловоинам, — Так что живем по-старому, только теперь с медом.

— Мульб, поди, уже в курсе, — вздохнули сзади. — Расскажет теперь, что Рей пчелиного короля в кости обыграл.

— Не короля, а королеву, и не в кости… — начал я, осекся и махнул рукой. — Ладно, рассказывайте что хотите, все равно ведь по-своему перескажете.

Кейна вся эта суета не касалась никаким боком. Он устроился на бревне поодаль, разложил на коленях раскрытую сумку и перекладывал мхом свои десять стаканчиков, по-моему, уже по четвертому кругу. Лицо у него при этом было умиротворенное, каким я его не видел за все наше знакомство, и на мой взгляд он отозвался лишь коротким кивком, мол, все идет как надо, не мешай человеку жить.

Больд обнаружился у крайней телеги, сидел на земле, привалившись спиной к колесу, и доплетал клетку. Прутья мелькали в его лапищах уже с обеих рук, яд отпустил вторую окончательно, и дело спорилось, пока на макушку здоровяку не уселась медоноска. Больд замер, скосил глаза наверх и дальше плел вполсилы, боясь ее стряхнуть.

— Хорошие, — пробасил он, когда я проходил мимо.

— Есть такое, — не стал спорить я. — Клетку-то до дома доплетешь?

— По пути доплету. — правда непонятно, зачем она ему теперь нужна.

Тележка моя дремала тут же, в ложбинке, куда ее откатили с дороги. Задние ноги лежали бревнышками, зато передние во сне мелко перебирали, бежала, видимо, куда-то по своим свинским делам. Возле пятачка стояла миска с остатками каши, которую я точно не выдавал, и Больд отвел глаза так старательно, что вопрос отпал сам собой.

К ужину лагерь притерся к новым соседям окончательно, мужики перестали коситься на телеги и вернулись к делам, а за кашей мы держали совет. Расклад я изложил простой: телеги перегружены, до деревни с ними ползти дня три, а нам с Кейном еще гнилохода искать, и гнилоход этот хоть и по пути, да не совсем, крюк выходит приличный.

— Короче, предлагаю разделиться, — подытожил я. — Половина обоза с медом и воском идет прямиком домой. У рощи плакучих елей заберете смоляную бригаду вместе с бочками, вместе и докатите. А мы с Кейном, Больдом и второй половиной завернем за гнилоходом, изловим и привезем следом.

Спорить никто не стал, идея зашла с первого раза. Деревенская половина повеселела на глазах, многие хотели домой еще позавчера, и лишний крюк по чащобам их не манил нисколько. Кейн на совет толком и не отвлекся, он к этому времени дообнимался со своими стаканчиками до полного душевного равновесия и на любой вопрос отвечал согласным кивком. На том, собственно, и порешили.

Точнее, это мы решили, что порешили, а заинтересованная сторона свое слово в переговорах еще не брала.

Подошел я к пчелиной телеге согласовать детали и изложил план: вы, ребята, отправляетесь домой первым рейсом, с грузом и охраной, мужики довезут в лучшем виде, а мы догоним через пару дней, у нас в лесу осталось одно небольшое дело. Договорить я не успел. Принцесса, слушавшая с вежливым наклоном головы, неторопливо развернулась и встала ко мне спиной. Следом развернулись медоноски на бортах, за ними пчеловоины по углам, последними отвернулись шмели.

Поначалу я значения этому не придал, мало ли, вдруг у них там, за телегами, происходит что-то важное для пчелиного хозяйства. Сделал несколько шагов вдоль борта, и вся компания с тихим шорохом поправила свое положение, чтобы стоять ко мне ровно полосатыми жопами. Вернулся обратно, и жопы довернулись следом, четко выдерживая направление. Вот теперь сомнений не осталось, демонстрация шла адресная.

— Да в смысле? — возмутился я. — Вы чего там, обиделись, что ли?

Ответом стало ровное поворачивание жопами, никаких конкретных возражений не поступило. Шагнул ближе к принцессе, и она вновь поправилась, удерживая меня строго за спиной, а вдобавок показалось, что она скрестила на груди лапки. Лапок у нее много, за всеми не уследишь, но минимум две она скрестила, тут я готов поклясться, и крылышки сложила плотно, по-походному, всем видом сообщая, что летная программа на сегодня отменена.

Постоял я, помолчал и решил, что ее, наверное, просто надо убедить, аргументы у меня в конце концов убойные.

— Не, ну смотри, — зашел я с козырей. — Мы сейчас идем за гнилоходом. А это страшная тварь, которая жрет всякую мертвую органику. Воск жрет, мед жрет, телеги ваши, на которых вы домой поедете, сожрет и не поморщится. Вас, может, и не тронет, вы живые, но дальше пойдете пешком, а все приданое будете восстанавливать заново. Оно вам надо?

Аргумент этот я считал главным, из-за него, собственно, и предлагал отправить их отдельно. Принцессе он показался недостаточным. Дослушала она, не поворачиваясь, после чего демонстративно нырнула в свою корзинку, посидела там, высунулась по самые глаза и перевела взгляд на шмелей.

Те, недолго думая, подбежали и принялись лепить воск, и уже через минуту у корзинки появилась аккуратная крышка с бортиком. Закрывать ее мастера не стали, вежливо отступили в сторонку, мол, дальше хозяйка сама. Хозяйка выдержала паузу, чтобы я точно ничего не пропустил, и хлопнула крышкой изнутри.

Я же остался стоять и хлопать глазами, пытаясь сообразить, откуда в этом ребенке столько гонора. У нее же панцирь еще не окреп, а характер уже тверже гранита.

— Я вот потому и не женился, кстати, — раздалось сбоку.

Кейн стоял в паре шагов и наблюдал за сценой с нескрываемым удовольствием. Я удивленно смотрел то на него, то на закрытую корзинку, а мужики тем временем повели себя порядочно, то есть тихонько ретировались и дружно сделали вид, что ничего не наблюдали. У кого-то отыскались срочные дела у костра, кому-то понадобились дрова, а кашевар мешал кашу с таким усердием, что рисковал протереть котел до дыр. Причем каши там и нет уже.

— Не, ну а что не так-то? — возмутился я.

— Ну вот так вот, — Кейн многозначительно пожал плечами и кивнул на корзинку.

— Погоди… В каком смысле не женился? — опешил я. — Она же пчела. Мне ее просто дали.

— Ну да, ну да, — покивал он. — Если тебе так легче думать, то думай.

Ситуация складывалась тяжелая, и некоторое время я просто пытался достучаться до затворницы, в том числе буквально, подошел и вежливо постучал костяшкой по крышке, три коротких культурных удара. В ответ изнутри донесся недовольный шелест крыльев, на второй заход шелест стал громче, и на этом дипломатия исчерпала свои инструменты. Остальные пчелы заняли строгий нейтралитет, смотрели то на меня, то на корзинку и терпеливо ждали, пока начальство между собой разберется само.

В общем, уговоры не подействовали, и я плюнул. Хочет прятаться, пусть прячется сколько влезет, если ей так удобнее, то я не против, воск ее собственный.

— Ну ладно, — закатил я глаза. — Хочешь, поехали с нами. В чем проблема-то? Но если воск сожрут — будет твоя вина.

Крышка чуть приоткрылась, из щели за мной понаблюдали, после чего корзинка закрылась обратно, уже без хлопка, с достоинством. Воспитанием этой особы надо бы заняться, и всерьез, только не сейчас. Обстановка не та, да и королева слишком близко, начни я воспитывать наследницу под окнами у матери, и объясняй потом целому улью, что это была педагогика, а не покушение.

Мужики выслушали новость о смене состава, обреченно вздохнули и пошли выстраивать обоз. Возражать никто не рискнул, желающих спорить с корзинкой, которая хлопает крышкой, в лагере не нашлось.

— Тележка, просыпайся уже. — толкнул свинку, но та еще не отошла от сытного обеда, приоткрыла один глаз, оценила обстановку и прикинулась спящей. Не помогло, довольствие у нас отрабатывают все.

В общем, выдвинулись мы сразу, и пусть поначалу было довольно тяжело, перегруженные телеги так и норовили увязнуть на любой поверхности, но пройти удалось достаточно много. Все-таки дорога домой всегда идет быстрее, даже если приходится делать крюк и тащить непосильную ношу.

Разбили лагерь под упавшим исполинским деревом неизвестной мне породы, но шапка из корней над нами висела такая, что можно там хоть деревню основать.

Ночь прошла тихо, если не считать того, что Кейн дважды вставал проверять сумку с медом, а под утро так и уснул на ней в обнимку.

Порядок движения сложился сам собой: впереди Больд, за ним я со своей хрюкающей тележкой, следом двое мужиков катили тачку с глиняной ванной, за тачкой поскрипывали пчелиные телеги, ну а где-то неподалеку постоянно мелькает Кейн. Он особо не прячется, но внимательно следит за обстановкой вокруг и пару раз даже выходил, с поднятым кулаком, приказывая остановиться. Пчеловоины парами уходили в воздух и кружили над колонной, сменяя друг друга, охранение у нас теперь было поставлено не хуже, чем в каком-нибудь гарнизоне.

Принцесса ехала в корзинке поверх поклажи, и крышка всю дорогу стояла приоткрытой на палец. Стоило мне обернуться, крышка захлопывалась, потом снова тихо открывалась. За полдня я поймал ее на подглядывании раз десять, и счет шел не в мою пользу, хлопала она быстрее, чем я успевал повернуть голову.

Мужики, кстати, с обретением походом официальной цели заметно погрустнели. Тайна глиняной ванны держала их в тонусе от самой деревни, версии множились и хорошели с каждым привалом, а теперь выяснилось, что ванна предназначается гнилоходу, и ставки сгорели у всех разом. Дольше всех держался сторонник купания Больда, он еще с полчаса доказывал, что одно другому не мешает, ванна большая, гнилоход потерпит, но поддержки не нашел даже у самого Больда.

— Рей, а на кой он нам вообще сдался? — не выдержал в итоге один из тачечников. — Эта же дрянь нам полстены сожрала, я сам видел, как бревна трухой осыпались.

— Тот был переросток, каких поискать, — успокоил его я. — А мы ищем мелкого, домашнего. Посадим в яму, будет отходы перерабатывать. Он жрет всякую мертвечину и гниль, а взамен у нас удобрения для полей появятся быстрее в разы, да и запашок над ямами прижмет. Полезная скотина, если правильно приготовить ей рабочее место.

— А если вырастет?

— Посадим на диету. — пожал плечами. Хотя если уж совсем честно, вряд ли… Скорее выкопаем очистные сооружения посерьезнее и переселим, а уж работой обеспечить не проблема.

Мужик покачал головой и дальше катил молча, а по спине его читалось, что версия с переплавкой золота в ванне нравилась ему не в пример больше.

На обеденном привале выяснилось, что с пчелами в походе жить можно, и даже неплохо. Кашевар в порыве гостеприимства предложил новым односельчанам угощение, и одна медоноска даже подлетела, зависла над протянутой ложкой, обстоятельно обнюхала кашу и удалилась без единого звука, но с явным выводом. Кашевар оскорбился и до конца привала ворчал, что некоторые тут эту кашу вообще-то нахваливали.

— Не переживай, у них своя провизия, вон, две телеги, — утешил его, — А каша и правда шикарная.

Повар сразу просветлел и навалил мне дополнительную порцию, ради чего я, собственно, его и нахваливал, а потом даже компота плеснул, все-таки не зря же по пути какие-то ягоды собирал. В общем, во время похода я питаюсь даже лучше чем дома.

После обеда дорога пошла под уклон, и лес начал меняться прямо на глазах. Сосны отступили, на смену им полезла корявая мелочь, которой в приличном лесу обычно стесняются, кроны сомкнулись плотнее, и под колесами захлюпало. Трухлявые стволы попадались все чаще, одни еще стояли и доживали свое, опираясь на соседей, другие уже лежали и тихо расползались в кашу, и я поглядывал на это хозяйство с растущим интересом.

Низина, вода застаивается, вон и болотца поблескивают между кочками, для гнили здесь настоящий курорт, а где гниль, там и едоки. По всем прикидкам гнилоходы обязаны водиться именно в таких местах, среда подходящая, кормовая база бесконечная, живи да толстей. Вот только хозяева угодий не показывались, хоть ты им приглашение выписывай.

И ведь на наш шум не спишешь. Обоз, понятно, грохочет на всю округу, но гнилоход не олень, чтобы от треска веток срываться с места. Бегает он медленно, ходит вообще со скоростью улитки, и надумай кто-то из местных от нас удрать, мы бы полдня любовались, как он это делает. Раз уйти отсюда они не могли, значит сидят где-то рядом и старательно прикидываются пнями, отчего вся эта история раздражает еще сильнее.

Мужики тем временем тоже размышляли о будущей добыче, и разговор у них вышел содержательный.

— А не маловата ли ванна, если ее для гнилохода приготовили? — поинтересовался один из тачечников и на всякий случай похлопал по глиняному борту.

— Пф! Это ты думаешь, что он большой, потому что видел его во время осады, — хохотнул мужик из середины обоза. Он у нас единственный встречал гнилохода на воле, в свое время собирал ягоды в глубоком лесу и наткнулся, о чем с тех пор напоминал при каждом удобном случае. — На деле нам тогда гигант попался, но и он бы в эту крынку поместился с лихвой. Там же сам гнилоход — это худой червячок, а остальное можно не брать. Ствол нам ни к чему, а червячка уж вместим.

— А-а… — протянул тачечник. — Я думал, его с деревом совать надо будет, а то сдохнет.

— Ну так я сам не в курсе, как оно, — развел руками знаток. — Просто говорю, что он размерами с глиста, и даже тот бы поместился. А сдохнет, не сдохнет, это уже вопросы не ко мне…

Слушал я эту научную дискуссию и мысленно соглашался. Когда изучал первого встреченного гнилохода, сам видел, что каналы в стволе не такие уж и толстые, паразит по ним растекается тонкими жгутами, а основную массу набирает труха. Ванну я, собственно, лепил с большим запасом, прежний гнилоход хоть и вымахал в осадную башню, но его начинка спокойно уместилась бы в обычную бочку. А нам и вовсе нужен маленький, так что с тарой мы угадали, вот бы еще жильца к ней подобрать.

Разговор увял сам собой, и дальше обоз двигался молча. Тишина в этой низине стояла особенная, птицы куда-то подевались, а ветер вяз в кронах. Только колеса поскрипывали да под ногами чавкало. Чем глубже мы забирались, тем плотнее становилось это безмолвие, и через час оно уже ощутимо давило на уши. Хотелось то ли откашляться, то ли затянуть песню, лишь бы не слушать, как молчит лес, и, судя по лицам мужиков, не одному мне. Даже Больд отложил прутья и начал коситься по сторонам.

Шли мы так, шли, гнилоходами и не пахло, и в какой-то момент молчание мне окончательно надоело.

— А Вельт бы уже нашел, наверное, — проронил я в пространство.

— Да иди ты в сраку! — Кейн вырос рядом красный от злобы.

— Да я просто сказал, чего такого-то? — поднял я руки в примирительном жесте, но охотник уже не слушал. Зарычал, крутанулся на месте и умчался в чащу, и оттуда еще долго доносилось, как он носится кругами и рычит на весь лес.

Ну и чего он обижается, я ведь не со зла, а по делу. Вельт и правда след читает лучше Кейна, и мужики, по глазам вижу, считают так же, просто вслух такое никто и никогда бы не озвучил. А я вот решил поднять вопрос на поверхность, и где, спрашивается, благодарность за честность?

— Ой, зря ты так… — сочувственно проговорил кто-то за спиной.

— Ну а я так не думаю, — хмыкнул я. — Зато смотрите, как старательно искать начал. Глядишь, до вечера отыщет нам хоть самого завалящего гнилоходика. Пусть даже в полене прячется, нам любой сойдет, откормить найдем чем.

Собственно, не нашел, Кейн так и носился по лесу, выискивал следы и принюхивался, мы плелись вперед и тоже поглядывали по сторонам, но ни один пень в округе не изъявил желания хотя бы немного пошевелиться. Больд за это время доплел клетку, начал укладывать в корзину, сломал об край и начал плести заново, и процесс этот крутился у него по кругу всю дорогу. Судя по безмятежной физиономии, здоровяка все устраивало, у человека имелось занятие, а результат в таких делах вещь второстепенная.

— Так, ладно, — заключил я, когда солнце перевалило далеко за полдень. — Раз не ищется, надо действовать по-другому. Есть идеи, где искать гнилохода?

— Где-то тут! — бодро отозвался кто-то из мужиков.

— Тут не нашли, — подметил я. — Это что же получается, где-то там искать будем?

— Ну вообще как вариант звучит рабоче…

— Нет, давайте думать логически. — встряхнул я головой, — Ходить и искать не помогает, значит пусть он нас сам ищет. Что гнилоход любит больше всего?

Вопрос так-то полагался охотникам, потому я сразу посмотрел на Кейна. Тот к этому времени набегался, вернулся к обозу и делал вид, что никакого Вельта в природе не существует, а под моим взглядом пожал плечами.

— Я так-то на такое дерьмо не охотился никогда. Сам понимаешь, пользы от него ноль…

— О! Дерьмо, точно же! — просиял Больд. — Медвежье, точно понравится! Я и думаю, почему тут медведи есть, а говна нет!

— В смысле медведи есть? — удивился я.

— Есть, встретили пару-тройку по пути, — подтвердил Кейн. — Но они Больда почувствовали и убежали.

— Ну так давайте тогда искать приманку, чего уж. — я потер ладони от нетерпения, — Сможет кто добыть?

— А чего его добывать-то? Пойду попрошу, у меня тут все друзья! — Больд бережно пристроил недоплетенную клетку на телегу, расплылся в улыбке и скрылся в кустах.

Дальше нам оставалось только слушать. Поначалу в зарослях уважительно потрескивало, Больд шел в гости и, видимо, старался ступать вежливо. Потом хруст усилился, где-то в глубине с шумом легло дерево, следом второе, и по низине раскатился рев, от которого с ближних кочек сорвалась стайка мух, а моя тележка спросонья прижала уши и прикинулась поклажей.

— Ха! Нашел! — прорычал в ответ Больд, и по звуку выходило, что нашел он не гнилохода.

Треск повторился с новой силой, к нему добавился звук, определять который я даже не взялся, а затем на лес обрушилась тишина, да такая, что давешнее безмолвие показалось базарным днем. Мужики сбились поближе к телегам и завороженно смотрели на кусты.

— Пойду что ли проверю, как он там… — спустя пару минут пробормотал Кейн и направился в сторону недавних звуков, но как раз в этот момент заросли раздвинулись, и наружу выбрался целый и довольный Больд, а в вытянутой лапе он нес увесистый лопух.

— Замучился собирать, — пробубнил здоровяк и вытер ладонь о трухлявый ствол ближайшего дерева.

— В смысле собирать? — опешил я. — Ты поймал медведя, пока тот гадил? Как ты вообще момент подгадал?

— Не, ну ты что? Не знал, что ли? Это ж медведи, они всегда так здороваются с давними друзьями, — отмахнулся Больд. — Сколько их встречал, каждый раз одно и то же. Инстинкт у них звериный, если кого рады видеть, обязательно сделают кучку-другую. Особенно если давно знакомы.

Я перевел вопросительный взгляд на Кейна.

— Нет такого, — помотал головой охотник. — Не гадят они при виде друзей, точно знаю.

— Просто ты с медведями не дружишь, вот и завидуешь, — засопел Больд. — А я дружу и знаю, что они так радуются! В общем, вот, забирайте, дарю.

Он вручил мне свое подношение, и я его даже принял, а что тут сделаешь. Дареному лопуху в содержимое не заглядывают, да и гнилохода ловить чем-то надо. Правда вопросы все равно остались, например, почему он с медведями сразу и дружит, и медвежьи шкуры у себя в огороде сушит. Видимо, дружелюбие зависит от породы или размеров, не знаю даже…

В общем, к созданию ловушки подошли со всей ответственностью. Содержимым лопуха обмазали окрестные деревья, но экономно, по чуть-чуть, чтобы запах расходился пошире, а угощение не заканчивалось. Ванну чуть прикопали в подходящей прогалине, навалили в нее побольше, вокруг для верности тоже мазнули, после чего отошли и принялись наблюдать за ловушкой по очереди с приличного расстояния.

Пчелиные телеги на всякий случай отогнали подальше и встали с подветренной стороны, не хватало еще, чтобы гость с порога перепутал приманку с приданым. Принцесса, кстати, впервые за день закрыла свою крышку без всякой демонстрации, по санитарным соображениям.

Благоухало над прогалиной так, что глаза слезились даже у Больда, и не заметить подобное угощение не смог бы ни один гнилоход в радиусе дневного перехода. Тем не менее до самого вечера в гости никто не заявился, так что заночевали там же, а прямо посреди ночи Кейн аккуратно потряс меня за плечо, мол, поднимайся, есть движение.

— Пришел? Гнилоход? — сразу оживился я.

— Да откуда ж мне знать, — прошептал он. — Я услышал, вот тебя бужу. Пойдем ловушку готовить…

Прокрались поближе к поляне с прикопанной ванной, я приготовил топорик и мешочек с известью на всякий случай. План так-то нехитрый, быстренько вскрыть бревнышко и переселить червяка в новое жилье, пока не опомнился. Кейн примостился за корягой неподалеку, и дальше мы ждали. Луна ползла по небу, поляна стояла пустая, где-то в глубине леса изредка потрескивало, и каждый хруст отдавался у меня в позвоночнике, рука сама сжималась на топорище.

Спустя пару часов треск стал ближе и ритмичнее, а следом к нему добавилась отчетливая дрожь земли. Сначала я списал ее на затекшие ноги, потом с деревьев посыпалась сухая листва, и списывать стало не на что. Ерунда какая-то, гнилоход размером с полено так топать не может, даже давешний осадный гигант так не топал…

А потом лес на краю низины разошелся. Стволы затрещали и легли в стороны, как трава под сапогом, и на свет луны, неторопливо переставляя корни, выплыл наш долгожданный гость. Взгляд мой уперся в ствол, пополз вверх и где-то на середине сдался.

Над низиной стоял трухлявый вековой дуб с дуплами размером с ворота, кроной он заслонял половину неба, и звезд над поляной попросту не осталось. По земле перед ним волочились щупальца в обхват частокольного бревна, и соображать тут было уже нечего. На нашу деревню тогда нападал никакой не гнилоход-гигант, а детеныш вот этой хтони, которая выбрала себе жилье по размеру и теперь пришла на запах.

— Да уж… — только и выдохнул я одними губами. — Говно-то, по ходу, слишком вкусное оказалось…

Проснулся Сурик затемно и первым делом замер, вслушиваясь в темноту за занавеской. Привычка эта осталась с тех времен, когда мать уже почти не вставала, и уходить никуда не собиралась — пока не расслышишь ровное сонное дыхание, тело подниматься отказывается, хоть ты его упрашивай. Расслышал, выдохнул и начал выбираться из-под одеяла по всем правилам, без скрипа или каких-то лишних движений.

Дальше шла мамина работа, и делать ее полагалось украдкой. Сходил к колодцу, придерживая дужку, чтобы не гремела, потом ожила печка, и над углями повис чугунок с кашей. Дрова Сурик подносил по одному полену, а скрипучую половицу у порога переступал широким шагом, только толку от всей этой скрытности вышло немного, за занавеской завозились.

— Опять в потемках вскочил? — проворчала мать. — Я тебя просила воду не таскать, сама в состоянии.

— Да мне не сложно, мам. Все равно на участок раньше всех надо, я же формочки выдаю.

— Формочки он выдает… — Она выбралась к печке, кутаясь в старый платок, и отобрала у него ложку. — Кашу хоть доешь, начальник. И рубаху оставь, зашью, вон локоть уже светится.

— Некогда, вечером зашьешь. — отмахнулся он, — В смысле… если захочешь!

— Ох и балбес ты у меня, — охнула она, но охнула по-доброму. — Весь в отца.

Сказала походя, между печкой и столом, пригладила ему взъерошенные волосы и тут же забыла, а Сурик слова эти подобрал и унес с собой на весь день.

Каша поспела, мать сняла чугунок и понесла к столу, на полпути рука у нее дрогнула, и Сурик перехватил ношу, будто просто проходил мимо. Никто из двоих не проронил ни слова. Эдвин говорит, шишки ее больше не грызут, но силы возвращаются медленно, к полудню она выдыхается, и оба давно делают вид, что так у всех и это нормально.

Позавтракали при первом сером свете, и у порога мать сунула ему узелок с обедом, а на прощание пригрозила, что вечером проверит локоть.

Уже на улице Сурик прикинул узелок на ладони и вздохнул. Кусок там лежал больше того, что она оставила себе, мать опять отрывала от себя, и ругаться с ней бесполезно, съесть придется все до крошки, тут и спорить не выйдет. Такая у них торговля, и он в ней вечно проигрывает.

Усмехнулся, пристроил узелок за пазуху и зашагал по проулку, а по дороге вспомнился первый медяк, тот, что Рей когда-то разрешил оставить себе, мол, купишь завтра чего пожевать. Медяк этот мать хранит в сундучке, на самом дне, и не потратила его, даже когда было совсем туго. Сурик про это знает, а мать не знает, что он знает, и оба исправно молчат, семья у них вообще на редкость молчаливая во всем, что касается главного.

Деревня досыпала последнее, из первых труб потянуло дымом, и шел он по пустым, вдоль и поперек перекопанным улочкам. Впрочем, ям в прежнем понимании почти не осталось, вдоль дворов тянулись ровные бетонированные канавы, и вся эта паутина с каждым днем принимала какую-то свою, пока не до конца понятную форму. Мастер-то знает какую, но у мастера лучше не уточнять, он же расскажет, причем часами и с чертежами на песке.

— Да ты здоровее меня, дуркобес! Иди работай, пока я тебе вторую хворь не выписал! — У лазарета уже орал Эдвин, выпроваживая какого-то ходячего болящего.

Болящий скатился с крыльца бодрой рысью, и по этой рыси было ясно, что спорить с травником бесполезно.

Дальше дорога шла вдоль магистральной канавы. Под восковой оболочкой кабеля изредка пробегали янтарные искорки, и в предрассветной серости от канавы тихо шел свет. Никто на него больше не пялился, привыкли, а ведь недели не прошло.

На вышке у ворот зевнул стражник, да так, что слышно было, наверное, до самой реки. Сурик ему посочувствовал, самому в такую рань зевать некогда.

— Малец, а блок когда будет? — нагнал его мужик, вдвое старше и втрое шире. — Класть скоро пора так-то.

— Так я только за кирпич отвечаю, — смутился Сурик. — Блоками Уль заведует.

— Ну так ты там же, на участке. — совершенно спокойно пожал плечами тот, — Знать-то должен.

— К обеду загляну к нему и скажу, что вы спрашивали.

— Во, скажи. — Мужик кивнул с уважением и свернул к кучке работяг.

С ним вообще теперь здоровались через одного, кто кивком, кто за руку, и мальцом звали уже не все, некоторые по имени. Еще месяц назад он был просто пацаненком, а теперь подходят и советуются, и ведь по делу подходят, что характерно.

У колодца тем временем заседал утренний совет. Трактир после отъезда хозяина так и стоял запертым, хозяин как уехал за товаром, так и едет до сих пор, и мужики сходились потрещать перед работой прямо здесь. Тема для обсуждения имелась ровно одна, зато какая, что мастер притащит из леса на этот раз.

— Зверя, говорю вам, — стоял на своем плотный мужик с ведром. — Ванну для чего лепили? Зверя сажать!

— Камней привезет, телегу, — возражали ему. — Он за хороший камень душу продаст.

— А вот Мульб своими глазами видел, как мастер ванну к реке примерял. Золото в ней мыть будет, вот увидите.

— Золото! А чего ж он его тогда прилюдно лепил, корыто твое золотое?

— Так для отвода глаз и лепил!

— О, Сурик идет! — кто-то заметил паренька и помахал рукой, — Ну хоть ты-то знаешь?

— Не положено, — Сурик напустил на себя загадочности и прошел мимо не раскалываясь, хотя про то, что мастер притащит и в каком виде дотащит, знал ровно столько же, сколько этот колодец.

За колодцем, ближе к центру, стоял большой дом под доброй крышей, когда-то отцовский. Сурик помнит как выглядит этот дом внутри совсем смутно и в целом не жалеет ни о чем, просто прислушивается иногда себе, не заскребет ли. Не заскребло, отец обменял дом на надежду, и надежда в итоге сработала, просто зашла с другой стороны, через пацана с окраины.

На участке его уже ждали, человек десять топтались у навесов, досматривая сны стоя, и лениво спорили, будет дождь или обойдется. Сурик перекинулся положенными приветствиями, выслушал от местного знатока, что дождя не будет, значит и сушка пойдет веселее, аккуратно снял с плеча взятую на складе сумку и занялся главным утренним делом.

Формочки из големовой глины он выдавал сам, по счету. Принимал ладонью каждую, оглядывал стенки с рунной вязью и только потом вручал лепщику, и те, понятно, ворчали.

— Ты б еще зубы нам пересчитывал, — бубнил старший из них. — За жуликов держишь, что ли?

— Порядок есть порядок, — невозмутимо отвечал Сурик. — У мастера так заведено.

За жуликов он тут никого не держал, просто формочек таких в деревне больше взять неоткуда. После осады, когда пол-участка пришлось собирать заново, и после рыцаря, что расколол одну формочку вместе со всей рунной вязью, трясся он над ними как над родными. Сурику тогда, правда, тоже прилетело, летел он от навеса дальше, чем формочка, но жальче все равно было ее.

Работа завелась с первым солнцем. Кто встал на замес, кто таскал глину от телег, и телеги эти, к слову, тоже наладил Сурик: ближнюю яму давно выбрали, не яма уже, а целый карьер, глину возят издалека, зато с вечера на утро на участке всегда стоит запас.

К мельницам он заглянул больше для порядка. Жернова скрежетали, перетирая обожженный бой в отвердитель, и у каждой мельницы стояла вечная пара, один крутит, второй отсыпает, а кто именно чем занят сегодня, выяснялось каждое утро заново.

— Уговор был через день! Я вчера крутил!

— Ты до обеда крутил, а после я! Считать умеешь?

Сурик туда даже не свернул. Сами разберутся, к обеду поменяются, у того, кто крутил, гудят руки, а тот, кто отсыпал, до вечера ходит красным от пыли, и еще неизвестно, кому повезло больше.

Под сушильным навесом он прошелся вдоль рядов сырца, трогая пальцем то один кирпич, то другой. Пару штук перевернул, крайний ряд велел переставить глубже в тень, туда к полудню дотягивается солнце, и сохнуть будет неровно. Обычное утро, ничего особенного, просто глаз уже сам знает, куда смотреть.

Ближе к полудню на участок заглянул мужик из беженцев и попросился на работу.

— Возьми, а? Я в деревне у себя и печи клал, и горшки обжигал…

— Слепи пару кирпичей, — Сурик выдал ему обычную формочку и кивнул на доску.

Мужик послушно слепил, Сурик повертел его сырец, хмыкнул и вынес решение, лепить пока рано, углы мазаные, а вот на замес встанет сегодня же, ноги вон крепкие. Формочек на всех не хватает, лепят опытные, но потом карьерный рост будет обязательно, как только Рей доберется и до формочек, как обещал.

Мужик был намного старше, а спорить не стал, стянул обувку и полез в глину. Сурик проводил его взглядом и в который раз сам себе подивился, может голосом он не гремит, ростом не вышел, а взрослые мужики кивают и идут делать. Загадка, и разгадывать ее некогда.

Со стороны кузни грохнуло, и над участком повисла отборная руготня Ректа. Заготовка вылетела из креплений, станок вхолостую доскрипывал свое, а Рект тряс ушибленной ладонью и высказывал креплениям все, что о них думает.

— Живой? Не ушибся? — Дагна прибежала почти сразу и принялась обеспокоенно осматривать парня.

— Да нормально все! — отмахнулся тот, — Крепление, зараза…

— Так останавливай станок, дубина. — выругалась она, — Давай лучше крепеж новый выкую, сейчас замеры сниму.

Рект посопел для порядка, но станок остановил, спорить-то с ней всё равно бесполезно, это на участке усвоили все. Дальше у них пошло по-рабочему, и Сурик вернулся к своим рядам.

Отсюда была видна и стройка дома Рея, серые столбы каркаса торчали из опалубки, и народ вокруг них не останавливался ни на минуту. У самой воды крутилась бочка-бетономешалка, около нее хлопотала бригада сплошь из новых лиц, говорят, городские, пришли с первым обозом.

Людей в деревне становится больше, и Сурика это только радует. Больше рук, больше и возможностей, а там, глядишь, и торговцы снова зачастят, и можно будет купить матери цветастый платок. Год назад она у заезжего торговца такой углядела, посмотрела украдкой и отошла, на себя она тратить не станет никогда. А вот он теперь может, платить на участке начали не так давно, но суммы уже приличные, и на платок отложено.

На обед Сурик устроился в тени навеса и развернул узелок. ДА уж, такой обед хоть мастеру подавай, и он усмехнулся, вспомнив, что когда-то носил Рею лепешку с луковицей и до последнего медяка возвращал сдачу.

Мужики перекусили, обсудили планы сходить на рыбалку после того как выполнят норму, сами посмеялись с этого, ведь все понимают, что такого не будет. Но никто не в обиде, платят действительно хорошо, да и коллектив подобрался приятный, всегда есть с кем поругаться.

В общем, после перерыва как обычно пошли вскрывать обжиг, и вот тут размеренный день дал трещину. Мужики разобрали укладку, вытащили верхние ряды и как-то разом притихли, только затылки чесали. Сурик присел, взял первый попавшийся кирпич и повертел в руках. Цвет пятнами, где надо звонкая рыжина, а где не надо, серые разводы. Щелкнул ногтем, послушал звук и понял, что здоровый кирпич так не отвечает.

— Да нормальный кирпич, — загудели сразу с трех сторон. — В стену уйдет, никто и не разберет. Держать будет, точно тебе говорим.

— Недожог это, — Сурик покатал кирпич в ладонях. — Или дожгло, но неровно.

— У меня свояк в городе печник, так у них половина такая уходит, и стоят же дома!

— Вот у них в городе пусть и уходит.

Сурик мялся, а ведь решать надо самому, Рея нет, спросить некого, а в яме лежит гора человекодней, это словечко мастера он выучил накрепко. Один голос внутри считал убытки и поддакивал мужикам, те вон в три глотки твердят, что сойдет. Второй говорил голосом Рея и повторял, что кирпич с гнильцой это не кирпич, и хоть в стену его прячь, хоть в фундамент, гнильца оттуда никуда не денется. Сейчас он решит, и решение будет его собственное, вот что во всем этом самое поганое. И самое, если уж разобраться, интересное.

Для верности Сурик выбрал из ямы два кирпича из разных рядов и отправился к Хоргу. Тот обнаружился у стены, где заливка канав подводила к частоколу и уже начинались раскопки под канализацию, и подойти сразу не получилось, мастер как раз воспитывал бедолагу-разметчика.

— Так не успели же залить! — оправдывался тот. — Сейчас же можно переделать!

— Не успели⁈ — гремел Хорг. — Так я ж перепроверил, оттого и не успели! Уклон у него сам ушел! Всё, иди с глаз, вон, к Бьерну! У него все такие же криворукие, как он сам!

— Я вообще-то всё слышу! — долетело от частокола, где Бьерн со своими собирал обрешетку на очередном бараке.

— Я знаю! Потому и говорю!

Бьерн покачал головой и вернулся к своим жердям, а Сурик переждал грозу в сторонке и, когда Хорг переключился на следующую канаву, шагнул ближе.

— Мастер, можете оценить? Партия новая, мне что-то не нравится, а точно сказать не могу. — Он протянул оба кирпича. — Нормальный кирпич или дрянь?

Хорг взял верхний, позвенел по нему ногтем, глянул на излом, и заняло это у него вдоха два.

— Дерьмо, — буркнул он и сунул кирпичи обратно. — Выкинь.

— Совсем выкинуть? — опешил Сурик.

— Зачем совсем? В бой и на перемолку, в отвердитель пойдет, там его сожрут и спасибо скажут. — Хорг прищурился. — Ты за этим шел, что ли? Сам же слышал, что звенит неправильно.

— Ну… слышал. Проверить хотел. — замялся паренек.

— Проверил. — Хорг уже отворачивался к канаве, но напоследок бросил, ни к кому особо не обращаясь: — Рею давно пора горн нормальный ладить, ямы свое отжили, так и будем фуфло лепить через раз. А мастер по лесам шляется, грибы собирает, будто других дел нет.

Обратно Сурик шагал куда ровнее, чем сюда, а у ямы его ждали, причем с надеждой, вдруг обойдется.

— Всю партию в бой, — распорядился он и сам удивился, до чего буднично это прозвучало. — И на перемолку. В стену такое не пойдет.

Мужики покряхтели, столько трудов псу под хвост, но тачки к мельницам покатили. За спиной кто-то вполголоса обронил, мол, а малец-то с характером. Сурик сделал вид, что не расслышал, только спина выпрямилась сама.

А ведь шел сюда и заранее готовился к позору, к тому, что краснеть за загубленную яму придется перед всей бригадой. Не случилось никакого позора, случилась обычная работа. У мастера в свое время тоже горшок при обжиге лопался, Сурик те черепки еще застал, и мастером Рей от этого быть не перестал.

К закату он пересчитал формочки, проверил каждую на трещины и запер ценное на складе. Со стороны мелочь, а для него ритуал, вроде подписи под днем: прожит без Рея, и ничего не рухнуло.

Домой Сурик приполз уже в сумерках и всю дорогу готовил оправдания про убытки, складно выходило только до калитки. Мать глянула на него от печки и все прочитала раньше, чем он открыл рот.

— Так, — она поставила перед ним миску. — Ешь и рассказывай, что стряслось.

— Да ничего не стряслось…

— Сурик.

За ужином он выложил все про злосчастную партию, про пятна и потраченные человекодни, и про то, что целая яма ушла в бой, столько глины и трудов. Рассказывал и ждал, что она расстроится, убыток же, а мать слушала, подперев щеку, и вдруг улыбнулась.

— Весь в отца, — повторила она утреннее, только теперь не походя, а глядя прямо на него. — Тот тоже был упрямый, если знал, что прав, хоть кол на голове теши…

Сурик слушал, боясь спугнуть. Мать про отца рассказывала редко, и каждую такую историю он прятал туда же, куда она прятала медяк, на самое дно.

— Совсем мастером стал, — добавила она тихо, уже не ему, а куда-то в сторону печки, и Сурик уткнулся в миску, чтобы не выдать, до чего ему от этих слов тепло.

Голос у отца он, если честно, помнил уже плохо, скорее интонацию, чем слова. А упрямство, выходит, тело помнит за него. И пусть помнит, такое наследство Сурика устраивает.

Перед сном он вышел на крыльцо. Деревня лежала в редких огоньках, над стеной перекликалась стража на вышках, слов не разобрать, но по голосам спокойно. Где-то там, за частоколом и дальше, за лесом, мастер гонялся за своим гнилоходом, и Сурик мысленно пожелал гнилоходу держаться, сколько сможет, все равно ведь не поможет. Пусть возвращается скорее. Без него тут, конечно, справляются, но с ним интереснее.

Засыпал Сурик уже с цифрами. Прикидывал, сколько кирпича может уйти на горн о котором рассказывал Рей, если класть по-хорошему, со сводом и трубой, получалось прилично, и получалось заодно, что глину надо начинать возить уже завтра, а то никаких запасов не хватит, хоть сколько налепи. Вот и начнем. Мастер вернется, а горн вот он, только сложи, кирпич имеется.

Также уже будучи в полудреме Сурик подсчитал свои медяки, прикинул, сколько ему еще копить на дом для мамы, который она заслужила. Или не покупать, а построить? Теперь-то это ему под силу…

Молчали мы долго и по разным причинам, я прикидывал, как эту громадину ловить, а Кейн, подозреваю, прикидывал, как меня отсюда увести поскорее. Гнилоход тем временем никуда не торопился, выбрался на середину низины и встал, пережидая что-то свое, потом качнулся, переставил корни на полшага и замер снова. Земля отзывалась на каждую такую перестановку едва заметным вздрагиванием, с ближних стволов сыпалась труха, и по черным болотцам между кочками расходились круги.

Передвигался он вообще занятно, никакой ходьбы в человеческом понимании, скорее медленное перетекание. Щупальца стелились впереди по земле, ощупывали кочки, пробовали на вес поваленные стволы, и только следом, убедившись в надежности дороги, подтягивалась сама туша. Иногда все это хозяйство разом застывало, будто кто-то внутри прислушивался, и чем он там слушает, вопрос отдельный, я бы за ответ приплатил.

До первого помеченного дерева гость добирался, наверное, четверть часа, зато дальше началось то, ради чего стоило отсидеть себе все, что можно отсидеть. Щупальце поднялось по стволу, примерилось и принялось шкрябать по деревьям, причем довольно сильно. Вместе с корой снималась и наша приманка, и все это добро аккуратными порциями отправлялось в ближайшее дупло. Работал он чисто, ничего не ронял и лишнего не рвал, а живую древесину под корой не трогал вовсе, и от махины таких размеров подобной деликатности ожидаешь в последнюю очередь.

Причем с живых деревьев, где тоже было намазано, он снимал только верхний мертвый слой. А ведь наружная кора и у живого дерева, по сути, мертвая, так что формально этот обжора даже не браконьерит, просто собирает то, что дереву уже не нужно. Санитар леса, с поправкой на габариты.

Я лежал на локте и ловил себя на том, что разглядываю его, как чужую стройку. Вот подача, вот сортировка, осталось выяснить, где у него приемный бункер и куда девается брак. Раньше подобных мыслей не возникало, и понятно почему, задумка изначально выглядела проще некуда.

Поймать мелкого гнилоходика размером с полено и в ванне отвезти домой, а там уже разбираться со всем этим в спокойной обстановке, с записями и опытами. Теперь же на легкость задачки не намекало вообще ничего, а вопрос, нужен ли мне именно этот экземпляр, я старательно откладывал в самый дальний угол головы.

Кейн анализировал явно что-то другое, сидел рядом, жевал травинку, щурился, и по лицу было видно, что выводы у него сходятся быстрее моих и нравятся ему заметно меньше. В какой-то момент он травинку выплюнул, махнул рукой и начал подниматься, отряхивая колени.

— Всё, я на такое не подписывался, — сообщил он вполголоса. — Какой в этом вообще смысл? Зачем нам это бревно? Я таких раньше не видел, а если я чего-то в лесу раньше не видел, это обычно значит, что те, кто видел, рассказать уже не успели.

— Да что не так-то? — не понял я. — Наоборот же повезло. Вон какая добыча, сама пришла, искать не надо.

— Чтобы это стало добычей, его надо как-то поймать, — подметил Кейн. — А я пока не вижу ни одного варианта, как нам такое провернуть. Зато вижу отличный вариант тихо собраться и, пока он наслаждается медвежьим говном, спокойно уйти домой. Тебе же луковое дерево посмотреть надо было? Вот и пойдем его изучать. Оно, заметь, стоит на месте и щупалец пока не отрастило.

— Луковое дерево от деревни недалеко, я к нему в любой день сбегаю. — махнул я рукой, — А вот этот экземпляр мне теперь куда интереснее. Да и что ты уперся в размеры-то? Может, он себе этот дуб на вырост надел, бывает же. А внутри сидит маленький скромный червячок.

Кейн неторопливо смерил взглядом дуб, от корней до кроны, особо задержавшись на щупальцах, которые как раз обдирали ствол в два моих обхвата.

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? — поинтересовался он.

— Ну, может, они на холоде меньше становятся, — предположил я.

Охотник открыл рот, закрыл, потер лицо ладонью и сел обратно. Видимо, где-то там, внутри, он в очередной раз согласовал сам с собой, что спорить со мной выходит дороже, чем соглашаться.

А гнилоход продолжал свой неспешный ужин и вел себя при этом образцово. На нас внимания не обращал, хотя сидели мы не так уж далеко, живые деревья обходил, даже когда те стояли у него на пути, а одно бревно, лежавшее в стороне от помеченных, ощупал, подержал на весу и вернул на место. Бревно вроде приличное, но суховатое, трухи в нем кот наплакал, и выходит, что критерии отбора у нашего гостя имеются, причем строгие.

Все-таки стоит отметить, что прошлое знакомство с гнилоходом у нас случилось не совсем в условиях дикой природы. В тот раз бедолагу гнал вперед приказ нехороших существ и тот всеми силами пытался нам навредить. А сейчас он хочет покушать и можно смело сделать вывод, что под этим толстым слоем гнилой древесины прячется вполне воспитанный и отчасти даже добрый червячок. Специально ничего не гноит, бревнышки, вон, перекладывает с места на место.

Со старой валежиной у дальнего края прогалины он и вовсе устроил показательный урок. Разворошил ее, перебрал чуть ли не по волокну, просушенный ветром верх отодвинул в сторону, а нижнюю часть, дошедшую в сырости до нужной кондиции, отправил в дупло без остатка. Попутно одно из щупалец мимоходом зачерпнуло ила из ближнего болотца, и ил, судя по всему, тоже пошел в зачет. Отбраковку он сложил рядом почти ровной кучкой, и у меня зачесались руки завести ему трудовую книжку.

Из наблюдений потихоньку складывалась картинка, чем сильнее воняет, тем ему вкуснее, а воняет сильнее всего то, что уже наполовину разложилось, где всю черную работу за него проделали грибки с сыростью. То есть повалить живое дерево и загноить его с нуля он, надо думать, способен, только это куча возни и прорва сил, а нужных ему веществ на выходе с гулькин нос.

Невыгодно, проще ходить по низинам и собирать готовое. Медвежий же помет по такой шкале продукт высшей пробы, концентрат без всякой готовки, деликатес, потому он на него и примчался, если это слово вообще применимо к его расторопности. И это нам на руку, довольный гнилоход куда перспективнее обиженного.

— Ладно, — проговорил я, когда щупальца перебрались на очередное помеченное дерево. — Давай думать, как будем его ловить.

— Давай, — с готовностью развел руками Кейн. — Ну вот смотри. Берешь топор, раскалываешь это бревнышко, — он кивнул на дуб, — вытаскиваешь оттуда червячка, который весит как три Больда, если не больше, и запихиваешь его в ванну, в которую он не влезет даже частями. Такой ведь у нас был план, верно? Вот и исполняй, чего расселся?

— План на то и нужен, чтобы его менять. — изрек я с совершенно мудрым выражением лица.

— Ты правда себя не слышишь, или с тобой что-то не так? — опешил Кейн. — План нужен для того, чтобы его исполнять. А план, который надо менять — это говеный план.

— Не говеный, а гибкий, — уперся я. — Чувствуешь разницу?

— Я запах чувствую, — отрезал охотник и кивнул в сторону прогалины. — Вон твой гибкий план, кору доедает.

Спорить я не стал, ведь на самом деле тут есть над чем задумался. Начинать в любом случае придется с вкусняшек, все-таки пока туша занята медвежьим подарком, в сторону наших телег она даже не смотрит, и пусть так остается подольше.

Может, воск его вообще не заинтересует, рой живой, запахи там другие, но проверять подобное на практике не хочется. Королева доверила мне защиту, причем не мешка с медом, а собственной наследницы, и что я стану делать, если громадина двинет к телегам, вопрос пока без ответа.

Мешочек негашеной извести, который я так предусмотрительно прихватил, на фоне этой махины выглядит анекдотом. Прошлый гнилоход был в разы меньше, и то на него ушло целое ведро, влитое прямиком в нору, да еще и фофан следом вбивать пришлось, чтобы пар не вырвался раньше времени. А у этого дупла размером с ворота, и десятки их, если не сотни, чопиков столько за ночь не навырезаешь. Да и не для ловли известь придумана, тот раз закончился хлопком и ошметками по всей стене, а мне этот красавец нужен живым и работящим, про хорошее настроение уже и не заикаюсь.

— В общем, смотри, — озвучил я итог раздумий. — Дожидаемся, пока он доберется до главного угощения, и просто достаем его из трухи. Ну а что? Ты бревно расколоть можешь, я тоже могу. В крайнем случае Больда разбудим. От деревни мы далеко, пусть хоть весь этот гнилой лес по бревнышку раскатает, жаловаться некому. А как утомится, погрузим в тележку и повезем.

— Кого погрузим? — уточнил Кейн.

— Того, кто утомится, — формулировка вышла подозрительно универсальной, и уточнять я ее на всякий случай не стал. — Ну а если этот в процессе кончится, найдем нового. Теперь-то мы знаем, на что они клюют.

— Вообще-то надо было сначала Больда будить, — усмехнулся Кейн. — А потом уже тебя. Глядишь, к твоему подъему уже и грузили бы чего-нибудь.

Собственно, на том и порешили, деваться Кейну все равно некуда, настроен я серьезно, и он это видит. Подозреваю, староста перед выходом провел с ним отдельную беседу, в духе, этого дурака придется слушать, а потом вытаскивать, и со своей участью охотник смирился еще дома. По крайней мере, сопротивлялся он сегодня без огонька, скорее для порядка.

Дальше мы ждали, и зрелище, чего уж там, затягивало. Луна ползла себе по небу, гнилоход обстоятельно снимал урожай, обрабатывал дерево за деревом, и в его размеренности сквозило что-то знакомое, я сам так же хожу вдоль рядов сохнущего кирпича, когда уверен, что никто не видит. Мимо кустов по-хозяйски протопал еж и даже не притормозил, у ежа, в отличие от некоторых, вопросов к происходящему не было.

Из лагеря за спиной время от времени долетал раскатистый храп Больда, наше главное оружие от всякой нечисти и монстров, и на особо выдающихся руладах гнилоход замирал и прислушивался. Хотелось верить, что он принимает эти звуки за голос кого-то большого, кого лучше не злить. Мужики наверняка давно проснулись, такой топот мертвого поднимет, но лагерь не выдавал себя ни голосом, ни костром. Правильно, ребята, лежите тихо, смена не ваша.

Кейн рядом в очередной раз запустил руку в свою сумку, перещупал восковые крышечки, все ли десять стаканчиков на месте, и успокоился. Гнилоходы гнилоходами, а главное добро требует присмотра.

— Слушай, ну поймаешь ты его, — он, оказывается, тоже прокручивал в голове варианты, только со своей колокольни. — А кормить чем собрался? Это ж не коза.

— Обижаешь! — возмутился я. — У нас вся деревня каждый день производит его любимый корм и еще приплачивать готова, лишь бы вывозили. Первый в истории зверь, который живет на помоях и счастлив.

— Вот и поговорили, — вздохнул Кейн. — А я ведь до этой ночи считал, что страннее твоей тележки уже ничего не увижу.

— Ночь еще не кончилась, — обнадежил я.

Отдельного внимания удостоилось дерево, о которое Больд вчера вытирал ладонь. Гнилоход обошел его кругом, обстоятельно прощупал каждую пядь и ободрал кору до голой древесины, а после еще и вернулся, проверить, не осталось ли.

До ванны гнилоходу оставалось всего ничего, пара деревьев и десяток шагов, когда он вдруг остановился, щупальца одно за другим втянулись внутрь, и бревно мелко задрожало. Я напрягся, приподнялся, но снаружи ничего не происходило, вся жизнь ушла внутрь ствола.

Сквозь ближнее дупло было видно, как там мечутся отростки, ходят быстрыми слаженными кругами, и червяк, судя по дрожи, крутился вместе с ними, перемалывая собственную начинку. Вглядывался я в это мельтешение долго, пока в голове не всплыло единственное подходящее слово, блендер.

В моем прошлом мире такая штука стояла на каждой кухне и за секунды перемешивала еду в кашу, и сейчас внутри векового дуба работал именно он, гонял труху слоями и, возможно, заодно подгонял к нужным местам воздух. Чем чаще ворошишь прелую кучу, тем веселее она преет, это вам любой огородник подтвердит.

И вот такой поворот мне понравился по-настоящему, перемешивание для моих будущих коллекторов подарок, лучшей начинки для очистных ям не придумаешь, само жрет, само и ворошит. Оставалась сущая мелочь, поймать.

Отработав программу, щупальца выпростались наружу и потянулись к ванне. Первое перевалилось через глиняный борт и зашуршало по дну, снимая пробу, второе пристроилось следом, и по тому, как задрожал ствол, дегустация обещала перерасти в банкет.

Выскочил я из зарослей молча, без воплей и геройских заявлений, подлетел к стволу и с ходу вогнал топор в труху. Лезвие мягко ушло по самый обух, без звука и без малейшего сопротивления, дерево просто приняло сталь и сомкнулось вокруг нее. Выдернул с усилием, перехватил рукоять, размахнулся и вогнал еще раз, теперь уже вкинув в лезвие пару единичек. Вот тут треск наконец раздался, из разруба брызнула прелая крошка, по стволу прокатилась короткая судорога, но пробить эту перину не удалось и близко, импульс завяз в глубине, разошелся по трухе и сгинул без следа.

Топор между тем приходилось именно что выковыривать, на удар уходило одно усилие, на извлечение три. Ладони скоро стали липкими от гнилой сырости, рукоять скользила, а третья ступень попутно доложила через лезвие все, что я и так подозревал. Труха уходит вглубь на метры, каналы петляют и обходят пустоты, червяк сидит в самой сердцевине, и рубиться до него топориком примерно то же, что вычерпывать реку ложкой.

С пятого удара я наконец добился хоть чего-то, гнилоход сообразил, что его рубят. Ближнее щупальце вынырнуло из ванны и потянулось назад, к месту, где я так старательно его побеждал, потянулось без всякой злости, с одним лишь недоумением, кто это ковыряется в боку во время ужина. Я поднырнул под черный жгут, сместился вдоль ствола и ударил в край дупла, где кора выглядела тоньше. С тем же успехом можно было рубить стог сена.

Дальше веселье пошло по нарастающей, к первому щупальцу присоединилось второе, воздух загудел, и мне пришлось вспомнить все, чему учили на тренировочной площадке, и половину того, чему не учили. Я нырял под свистящие жгуты и лупил в старые разрубы, стараясь углубить хотя бы один, и какое-то время даже успевал.

Хлестал он размашисто и лениво, я, видимо, проходил у него по разряду назойливой мошки, и только это меня и спасало. Один из жгутов походя смахнул кусты, в которых мы просидели полночи, и где-то на краю сознания мелькнуло уважение к Кейну, перебравшемуся оттуда заранее.

Закончилось все на очередном нырке, когда я на замахе поймал грудью плоский боковой хлест. Удар пришелся плашмя, и этого хватило, чтобы мир кувыркнулся, земля с небом менялись местами раза два, спину приложило о кочку, и проехался я по мху до трухлявого пня, который вежливо развалился, лишь бы меня не задерживать.

Лежать оказалось на удивление неплохо, мох мягкий, в груди гудело, но ребра при вдохе не стреляли, значит, отделался ушибом, а надо мной висело звездное небо, вернее, та его половина, которую не заслоняла крона моего противника. Со стороны ванны доносилось деловитое шуршание, банкет продолжался уже без меня, и по звукам выходило, что про наглую мошку там благополучно забыли. Даже обидно. Храп из лагеря, кстати, плыл над низиной без единой сбитой ноты, боевые действия Больд проспал целиком.

Рубаха на груди уже расползалась мокрыми темными хлопьями, след от щупальца пришелся точно по ней, и у гнилоходов, похоже, личные счеты с моим гардеробом, вторую рубаху мне портит уже второй их представитель. Живая кожа под хлопьями, по доброй традиции этих тварей, осталась целой, синяк не в счет.

Сверху обозначился Кейн, встал, загородив часть уцелевших звезд, и с интересом заглянул мне в лицо.

— Мог бы и помочь, — подметил я.

— Мог бы, — согласился он. — Но со стороны как бы тоже интересно было смотреть, не каждую ночь человек дерется с деревом и проигрывает. — Он подождал, пока я сяду, и протянул мне топор, подобранный где-то по дороге. — Ну что, идти Больда будить? Может, с ним попробуем?

Ответил я не сразу, сидел во мху и слушал, как счастливый обладатель ванны скребет по глиняному дну. Рубить его было глупо, спору нет, но и не попробовать было бы так же глупо, не попробуешь, не узнаешь. Я попробовал, я узнал, рубка отменяется, вычеркиваем. Наука свое дело сделала, и в освободившуюся голову тут же полезли мысли, которые наукой уже не пахли, самые нелепые и больные, все как обычно.

Вот, скажем, Больд. Подходит он к гнилоходу, выбирает дупло почище, набирает полную грудь воздуха и дует. С противоположного конца ствола с хлопком вылетает червяк, шлепается точнехонько в ванну, сверху крышка, и понесли домой. На картинке в голове выходило легко и даже красиво, по факту же, боюсь, даже если такое и сработает, доедет наш червяк не в целости и уж точно не в сохранности. Про то, что станет с Больдом после вдоха над гнилоходовым дуплом, картинка тактично умалчивала.

Или вариант с волосянкой, развесить между деревьями самозатягивающиеся петли из ее нитей, дождаться, пока щупальца в них влезут, перекинуть концы через блоки с противовесами, и пусть висит растянутый, пока кто-нибудь спокойно вскрывает ствол. Красивая стройная схема, беда лишь в одном, любая веревка в его хватке рассыпается трухой быстрее, чем я успею произнести слово противовес.

Хотя… а если пропитать веревку воском? Рассыплется или нет? Если его растворяющей дряни нужна влага, то восковой пропитке вода до фонаря, и петля, глядишь, продержится. А может, там вовсе не влага работает, а что-то свое, лесное, и воск для него обычная закуска. Проверить это можно только на живом гнилоходе, и выходит замкнутый круг, чтобы поймать, надо изучить, а чтобы изучить, надо сначала поймать. Вопросов, короче говоря, больше, чем ответов, и вся его растворяющая система останется загадкой до дня, когда этот красавец переедет ко мне в яму.

— Погоди-ка… — Кейн вдруг подобрался и прищурился, вглядываясь мне в глаза. — А чего это ты опять лыбишься? Не лыбься! Мне в прошлый раз последствия твоей улыбки не понравились, у меня после них до сих пор гора перед глазами стоит.

— Да просто подумал, что бодаться с такой тварью чистое безумие… — протянул я.

— Во, наконец-то светлая мысль, — с облегчением кивнул Кейн. — Первая за ночь.

— Погоди, я не договорил. Так вот, безумие… Стоило подумать про безумие, и мне почему-то сразу вспомнился Эдвин. — продолжил я мысль.

— Действительно странно, — хохотнул охотник. — Где безумие, а где Эдвин.

— А следом вспомнилось, как он заставил железный пень своим ходом шагать в деревню. Здоровенный пень, на собственных корешках, через полдня пути. Дошагал ведь и даже в яму сам уселся.

Я поднялся, стряхнул с себя труху и посмотрел на дуб, который довольно возился над опустевшей ванной.

— Так вот, а мы чем хуже?

Казалось бы, просто пойти и растрясти спящего мужика, а на деле все оказалось чуть сложнее. Будить Больда пришлось аж в две смены, сначала я тряс его за плечо, дожидался осмысленного взгляда и излагал план, а здоровяк кивал, со всем соглашался и переворачивался на другой бок.

Потом пришла очередь Кейна, тот церемониться не стал и попросту зажал спящему нос. Подействовало отменно, Больд подскочил, объявил, что и не думал спать, выслушал план по второму разу, покивал во всех нужных местах и даже задал вопрос по делу. Мы решили, что этого достаточно, и, как вскоре выяснилось, поторопились.

Теперь мы сидели на краю прогалины втроем и наблюдали, как гнилоход управляется с ванной.

Зрелище каждого из нас держало на свой лад, мне хотелось смотреть и записывать, Кейну, судя по лицу, хотелось оказаться отсюда подальше, а Больд боролся со сном и проигрывал. Голова у него медленно клонилась к груди, вздергивалась и тут же начинала клониться опять, ходячий дуб со щупальцами волновал здоровяка не больше обычного пня, было бы ради чего просыпаться. Стало даже слегка обидно, я с этим деревом полночи воевал, рубахой пожертвовал, а единственному свежему зрителю, значит, по барабану.

— Ну так что в итоге-то? — Кейн оторвался от созерцания и развернулся ко мне. — Действуем по твоему новому идиотскому плану?

— Да почему сразу идиотскому? — возмутился я. — Сработает же. Я своими глазами видел, у Эдвина сработало, значит, и у нас все пойдет как по маслу.

— Как по дерьму у нас всё пойдет, — Кейн махнул на меня рукой и завис на пару секунд, причем буквально, ладонь так и осталась в воздухе, не закончив отмашки. Похоже, охотник прислушался к собственным словам и понял, что накаркал.

— Хорошо, если так, — спорить я не стал и повернулся к Больду. — Ну так что? Всё зависит от тебя.

— А? Что? — хрюкнул здоровяк.

Пока мы препирались, он ухитрился заснуть сидя, с прямой спиной, хоть сейчас в караул ставь. Умение по-своему выдающееся, вот только применил его Больд не вовремя.

— Да, конечно, сделаю, — заверил он, поморгал и на всякий случай уточнил: — А что сделать-то надо?

— Так мы тебе два раза уже объяснили! — Кейн схватился за голову.

— А, ну да, конечно… — Больд виновато потупился и поскреб пятерней в затылке. — Но я проспал. Пень расколоть?

Предложение шло от души, тем более пень поблизости имелся всего один, зато какой.

— Не-не, нам гнилоход живым нужен, — замотал я головой. — Мы тебя просили сходить в гости к твоим друзьям и принести побольше… ну, ты понял. Приманки для вот этого вот, — я кивнул в сторону дуба.

— А вдруг тут друзей мало? — вздохнул Больд. — Они же только когда радуются так делают. А бывают злые, сразу нападают. Нет, я-то только рад, когда так, но здесь меня не знают, все нападать будут…

— Ну ты уж как-нибудь вежливо с ними, не знаю, — пожал я плечами и почти сразу об этом пожалел, воображение подкинуло картинку, в которой Больд добывает приманку, используя медведей в качестве тюбиков. Я встряхнул головой, прогоняя это художество, но медведи в нем вышли на редкость выразительными и уходить не спешили.

— Хорошо, попробую! — обрадовался здоровяк, вскочил так, что качнуло нас обоих, и уже на ходу обернулся: — Я мигом! И это… а куда складывать?

Вопрос был правильный, и я прикинул, чего такого есть у нас в лагере, во что подобное вообще можно собирать. В клетку такое не насыплешь, мешок протечь может. Про воск даже речи не идет, лепить из него тару под медвежьи гостинцы кощунство чистой воды, есть же в мире вещи, на которые рука не поднимется. Взгляд сам собой зацепился за ванну, которую гнилоход все еще доводил до блеска. Больд проследил за моим взглядом и просиял.

— Отлично! — в один прыжок он оказался у дуба и рывком забрал посудину у бедного червячка, и был таков.

Одно щупальце все же попыталось обхватить уходящего поперек туловища, но Больд захвата даже не заметил и шага не сбавил. Жгут натянулся, мелко задрожал и разжался сам, еще немного, и оторвался бы, а в утешение ему осталась Больдова рубаха, вернее, большая ее часть. Счет гнилоходов к нашему гардеробу вырос до трех, о чем владелец третьей рубахи пока не догадывался.

Гнилоход, надо полагать, расстроился, но в погоню не двинулся, повозил щупальцами по примятой траве, собрал вытряхнутое и вернулся к недоеденной коре. Тяжелые шаги грохотали уже далеко, и оставалось верить, что наберет Больд с запасом, аппетиты у нашего гостя нешуточные.

— Обоз снимать надо, — подал голос Кейн. — Если я твой план правильно понял, сзади за этой тушей телегам идти нельзя, отвлекаться на них будет.

Мысль здравая, громадину к телегам с Принцессой лучше и близко не подпускать, а проверку на любовь к воску отложим до лучших времен.

— Вот и отведи их как раз, — согласился я. — Пусть выдвигаются прямо сейчас, а мы будем догонять потихоньку… И если сможешь, предупреди в деревне, чтобы колодец вырыть успели.

— Так староста же в курсе, за чем мы сюда пошли, — напомнил Кейн. — Еще перед выходом распорядился, чтоб к возвращению колодец был какой надо.

— Ну что, тогда я дожидаюсь Больда, и мы с ним ведем гнилохода, — заключил я. — А вы там встречайте как полагается. Чтобы не обстреляли нас со стены, а то мало ли.

— Хорошо, деревню предупрежу, — пообещал Кейн и как-то странно при этом улыбнулся. Впрочем, улыбнулся и улыбнулся, может, просто настроение у человека хорошее, кто его знает…

Старая сосна на границе владений держала его отметины уже который год, и с каждым годом борозды поднимались выше. Этим утром хозяин добавил свежие, поднялся на задние лапы и, вытянувшись во весь рост, с хрустом провел когтями по коре, снимая ее до светлой древесины. Полюбовался и остался доволен, выше этих борозд в лесу не достает никто. Самые рослые из пришлых поднимались тут на цыпочки и сопели от усердия, а после тихо опускались на все четыре лапы и уходили обратно за ручей. Правильно делали, нечего зря позориться.

Владения у него раскинулись такие, что за день не обойти, от соснового гребня на восходе до черных топей на закате. Всё, что здесь росло и шевелилось, принадлежало ему по праву силы, и оспаривать это право давно никто не брался. Захотел меду, будет мед, и пчелы могут гудеть хоть до зимы, их мнение тут мало кого волнует. Понятное дело, мелкие пчелы, а к большим лучше не ходить, да и всё равно там невкусно. С рыбой проблемы, в ручье не водится, а у реки свои правила.

Волки при его появлении вспоминали о неотложных делах на другом конце низины. Один молодой вожак решил однажды показать стае, что тропа общая, встал поперек и вздыбил холку, и хозяин тогда никого не тронул, просто шел себе дальше, не сбавляя шага, пока у вожака не закончилась храбрость. Закончилась она шагов за пять, и с тех пор при встрече вожак разглядывает кочки под ногами так старательно, будто там растет мясо.

Прошлым летом заявился крупный наглый претендент в самом задорном возрасте. Постоял под сосной, примерился к отметинам, а после сделал вид, что просто гулял и ему вообще в другую сторону. Забавно было наблюдать, как он ломится через кусты позабыв о своем гоноре и скорее всего вряд ли сюда когда-то вернется. Слава работает получше когтей, хотя и когти у хозяина в полном порядке.

Медведиц во владениях хватает, и ни одна еще не ушла искать кого-то получше, всё равно бесполезно. Каждую весну приходили новые, из дальних краев, о каких он и запахов не знал, а медвежата по округе рождались крупными и головастыми, один в одного, характером сплошь в отца. Пройдет десяток лет, и в этих лесах не останется медведя, который не приходился бы ему родней, и мысль эта грела хозяина даже среди зимы, в самой глухой части сна.

Сильнее его на свете не существует никого, и это не бахвальство, а простое устройство мира, вроде смены времен года. Медведь в лесу главный зверь, а он главный медведь, вот и вся наука. Осенью, когда он объявляет эти земли своими, голос катится от гребня до самых топей, и лист с деревьев сыплется, а низина потом до ночи сидит тихо и переваривает услышанное. Кто сомневается, может подойти к сосне и примериться к отметинам, сосна стоит на месте, вход свободный.

Ладно, если уж совсем честно, а с самим собой можно, один все-таки был. Не здесь, далеко, в другой части леса, и сюда он не ходит, в этом хозяин убеждал себя каждый вечер, укладываясь спать. Собственно, ради этого в свое время и пришлось перебираться в здешние болота, комары тут злее, зато между ним и прежними землями легло столько дней пути, что даже самый упорный ветер не дотащит сюда знакомый запах, вернее, знакомое отсутствие запаха.

Переезд, понятно, был не бегством, короли не бегают, короли расширяют владения, а здешние болота давно нуждались в крепкой лапе. Расширился он, правда, в один день и налегке, ну так долгие сборы королям и не полагаются.

Да и всё равно там не нравилось, какой-то неправильный лес, ну и на окраинах жить не королевское занятие. Просто тот лес однажды разом замолчал посреди дня, без всякой грозы, и сквозь сосняк по прямой пошло что-то тяжелое, деревья ложились у него с дороги сами. Всякий зверь в округе сгинул за считанные вздохи, а хозяин был молод и о бегстве даже не подумал, встал на дыбы и набрал воздуха для главного своего рева, лоси от такого приседают на месте. Рев так и не вышел.

Из сосняка вышел двуногий, из тех, что живут за лесом в деревянных берлогах, только этот был больше любого виденного, и шерсть у него росла не с той стороны головы, сверху голо, снизу густо. Ростом он уступал хозяину, и это не значило ровным счетом ничего. Пахло от него неправильно, точнее, не пахло вовсе, ни страхом, ни съеденным, а внутри у этого зверя ровно гудела сила, какой не бывает ни у чего живого. Древний медвежий страх пришел раньше всякой мысли, из тех времен, когда он сам прятался под мамкин бок от зимнего волка.

Дальше память сохранила кусками. Двуногий подошел вплотную и растянул пасть, показывая зубы, в глазах у него плясали красные искры, а лапы, все четыре, отказались хозяина слушаться. Собственно, сюда он точно не дойдет, а о том дне можно просто не вспоминать и будет хорошо.

Малинник на сухой поляне был лучшим, что имелось в новых владениях, и лучшим, что вообще бывает в жизни. Кусты стояли стеной в два роста, ягода вызревала крупная, с коготь, и во всей низине не рождалось смельчака, готового сунуться сюда хотя бы за опавшей ягодкой. Птицы и те облетали полянку стороной, а если какая по молодости и садилась на куст, то чирикнуть не решалась, сидела молча и набиралась ума, а улетала уже повзрослевшей.

Последние дни в низине было неспокойно, с дальнего края доносился грохот и трещали деревья, а один раз кто-то из подданных орал на весь лес дурным голосом. Хозяин тогда прислушался и постановил, что королевская проверка подождет до завтра, не горит же. Назавтра проверка отложилась еще раз, уже как-то сама, и никакой трусости в этом не было, просто дел много, малина вон сама себя не съест.

Сегодня он забрался в самую гущу и ел, подмяв для удобства пару кустов. Сгребал лапой сразу гроздьями, с листьями и паутинками, лист дает горчинку, а горчинка оттеняет сладость, в ягодах хозяин понимал толк, и спорить об этом в лесу было некому. Сок стекал по морде, солнце грело набитое брюхо, над поляной висела блаженная сытая тишина, и мир был устроен правильно, весь целиком, от свежих борозд на сосне до последней недоеденной ягоды.

— Ну привет, — ласково прошептали за самой спиной.

Хозяин коротко обернулся всем корпусом, готовый порвать нахала пополам вместе с его шепотом, и заготовленный рев тихо умер на полдороге. У малинника, чуть склонив лысую голову, стоял тот, из-за кого в свое время пришлось перебираться в болота. За все годы он ничуть не поменялся, разве что шкуры на нем осталось хорошо если половина, висела она рваными лоскутами, а в лапах он держал здоровенное глиняное корыто, и зачем ему корыто, хозяин думать отказался.

— Ты извини, я тебя просто не помню, — двуногий шагнул ближе и широко оскалился, а в глазах его сверкнули красные огоньки. — Но мы же с тобой друзья, да?

Ужас рухнул разом, от ушей до хвоста, и вымыл из головы всю королевскую породу до последней капли. Лапы вросли в мох намертво, сердце заколотилось где-то в глотке, и стало ясно, что бежать бесполезно, от такого не бегают, от такого переезжают, да и это, если по правде, помогает ненадолго. А дальше организм ответил сам, ровно как в прошлый раз.

Двуногий перевел взгляд чуть ниже и одобрительно кивнул.

— О! Вижу, — прогудел он с искренней теплотой. — Друзья мы. Может, даже лучшие. — он подождал еще немного, поставил корыто на землю и указал на него. — Но этого недостаточно. Надо, чтобы по самый краешек, а лучше еще и с горкой.

Левой, правой, снова левой… Ноги давно переставлялись сами, без участия головы, а я лишь цеплялся за придорожные кусты и следил, чтобы это мерное шарканье не оборвалось. Свинка держалась примерно так же, пятачок ее то и дело втыкался в землю, но всякий раз она находила в себе силы, выдергивала морду из очередной борозды и ковыляла дальше.

И вообще хорошо, что она у меня есть, поклажи на ней всего ничего, зато можно опираться, а это в моем нынешнем состоянии дорогого стоит.

Сзади мерно ухало и потрескивало, наш ведомый проминал подлесок и попутно подбирал с земли что-нибудь трухлявое, не пропадать же добру.

— Не засыпай! Еще чуть-чуть! — подбодрил меня Больд и тут же с хрустом впечатался плечом в сосну.

Совет ценный, спорить не стану, вот только сам советчик выглядел похуже моего. Глаза у него слипались уже с десяток километров подряд, ноги он переставлял через силу, а в деревья врезался с завидным постоянством, благо страдали от этих встреч в основном деревья.

— Ладно, давай переведем дух, — сжалился я, выбрав прогалину поровнее.

Больд отреагировал мгновенно, плюхнулся там же, где стоял, лишь глиняная ванна за спиной глухо бумкнула. Я обошел его кругом и заглянул в посудину, дно там уже просматривалось во всех подробностях. Выудил из-за пояса штатную палочку, поворошил остатки, зачерпнул погуще и отправил угощение гнилоходу. Тот послушно встал, пошарил жгутами по мху, нащупал подачку, оплел ее и с видимым удовольствием утянул в ближайшее дупло, после чего замер, переваривая вкусняшку.

Механизм отработан до автоматизма, двое суток примерно так его и ведем. Пока идем, он топает следом за ванной, когда нужен привал, в его сторону летит палочка, и на время переваривания все замирает. Сбоев не случалось, точнее, случилась пара, и оба раза по вине свинки, которой приспичивало по нужде. Гнилоход в такие минуты отвлекался на внеплановую порцию, ну а мы получали лишнюю передышку, так что сбоями я бы это не называл, скорее уж премиями от пищеварения.

Во время одной такой премии Больд умудрился уснуть, и будили мы его хором, я тряс, свинка хрюкала в ухо. Пока растолкали, гнилоход дожевал бесплатное и подобрался к ванне вплотную, откупаться пришлось доброй порцией, собственно, потому ее так мало и осталось.

Откуда Больд вообще набрал полную ванну топлива, причем всего-то за ночь, для меня загадка. Сам он объяснил просто, мол, друзья обрадовались, все до единого, а один здоровенный, судя по описанию, главный над всеми друг расщедрился так, что чуть не выполнил заказ в одиночку. Расспрашивать подробнее я не стал, есть знания, с которыми спится хуже.

Сидели мы, отдыхали, и думалось о том, что путь вышел на удивление скучный, хотя со стороны, подозреваю, картина складывается занятная, впереди парень со свиньей наперевес, за ним полусонный великан с ванной за спиной. Замыкает шествие вековой дуб, приученный к палочке.

Из плюсов, к владениям гнилоходов теперь тянется широкая просека, причем по прямой, а сам дуб по дороге отлично выравнивает почву, приминает корнями все, что торчит, хоть сейчас пускай по ней телеги. Луковую рощу мы обогнули по широкой дуге, от греха, но от просеки до нее теперь рукой подать, и за рельсами набегаемся куда быстрее. Полезное, в общем, вышло мероприятие, и это мы до главной его пользы еще даже не добрались.

Думал по дороге и о том, что способов изловить гнилохода наверняка существовало больше одного. С обозом, например, ушли запасы ос, а там ведь не только панцири, но и жала. Можно было воткнуть пару осиных жоп в щупальце и посмотреть, возьмет ли его яд, гнилоход ведь тоже живой, на свинке вон сработало без нареканий. Правда, парализованную тушу такого калибра потом никакими телегами не увезешь, так что мысль отправилась в копилку, пригодится для экземпляров поскромнее.

Додумать не дали, гнилоход разобрался со своей порцией и потянул жгуты к ванне.

— Всё, Больд, подъем! — скомандовал я, поднимаясь.

— А? Уже? — здоровяк удивился так искренне, что стало ясно, проспал он весь привал от первой секунды до последней. К его чести, поднялся он сразу, вместе с тяжелой ношей, качнулся, поймал равновесие и поковылял дальше, ну а мы со свинкой пристроились в голову колонны, и караван вернулся к набитому ритму.

Оставаться на ногах после такого перехода тяжело, бороться со сном всё сложнее, с усталостью тоже, а ноги, между прочим, свои собственные, жалко их. Больдовы, если подумать, тоже жалко, хоть и чужие. Основу за дорогу я растратил почти подчистую, гонял ее по ногам кейновской наукой, подогревал себя изнутри, заставлял шагать, и даже так сил оставалось все меньше.

Медку бы сейчас, и Основа бы отросла, да только весь мед уехал с обозом, вместе с воском, жалами и остальным полезным имуществом. Правда если так подумать, то сам обоз недалеко, регулярно вижу в небе пчеловоинов, которых, судя по всему, принцесса отправляет на разведку. Мы же договорились идти вместе, вот и идем, правда с небольшим разрывом. Хотя даже не представляю, как мужики с телегами смогли оторваться от нас. Видимо, точно так же ковыляют без единой остановки на отдых.

У меня лично восстановить Основу за дорогу вышло ровно один раз, и добыл я эти единички профильным способом, то есть созиданием. Соорудил из сушняка удобнейшие волокуши, привязал к ним свинку, и эта конструкция на время заменила ей задние лапы. Передними моя свинотачка перебирала спокойно, волокуши шуршали сзади, руки отдыхали, и я грешным делом уже подумывал усесться сверху и остаток пути проехать на свином приводе.

Продержалось это счастье до первого зевка, свинка зазевалась, сбавила ход, гнилоход дотянулся и мазнул жгутом, даже не по ней, по веревкам. Крепления осыпались трухой на глазах, телега отвалилась и тут же оказалась погребена под щупальцами, и не то чтобы он ее целенаправленно сожрал, просто попалась по пути. А когда между этой тушей и угощением стоит что-то мертвое и деревянное, судьба этого чего-то предрешена.

Пошли наконец знакомые земли, под ногами обнаружилась тропа, а потом сквозь деревья показалась деревня и очертания лагеря. И вот как раз в этот момент мне вспомнились слова Кейна о том, что деревню он предупредит, а за ними вспомнилась и его улыбка. Деревню он, судя по всему, предупредил честь по чести. Армию предупреждать никто не обещал.

Солдаты спокойно занимались своими делами, кто оружие правил, кто белье развешивал, и появление из чащи ходячего дуба стало для лагеря сюрпризом. Коротко затрубил рог и сразу оборвался, затем затрубил второй, уже с другим звуком, потом пару раз тренькнул сигнальный колокольчик и тоже стих. Судя по этому концерту, часовые попросту не знали, какой сигнал положено подавать, нашествие деревьев со щупальцами в их инструкции не значится.

Наблюдать за этой растерянностью было в основном забавно, ничего опасного на деле не происходило. Про лагерь я знал с самого начала, маршрут заранее выстроил в обход, вредить королевским войскам в мои планы не входит, нам с ними еще соседствовать. Кстати, а чего это они всё никак не уходят? Вроде бы на пару дней должны были остаться и всё, а сидят теперь как приклеенные, только кашу зря жрут.

Впрочем, пусть сидят, главное чтобы мыло покупали и платили исправно. Так что на подходе я свернул, Больд свернул за мной, и казалось бы, что тут может пойти не так? Вот только если Больд свернул, то гнилоход пошел дальше по прямой, и вела эта прямая ровно в лагерь.

На такой случай у меня были припасены фокусы. Выхватил очередную палочку, обмакнул в остатки угощения, метнул гнилоходу под корни, и впервые за двое суток фокус не сработал. Палочка осталась лежать, а туша проковыляла мимо, даже не замедлившись, и целеустремленности в ней только прибавилось.

— Чего тебе надо… Точно же! — Я хлопнул себя по лбу, ну правда ведь, выгребные ямы, вот куда его несет. Помнится, я ведь говорил им копать эти ямы подальше. Или не говорил? А, уже неважно.

А гость уже почти добрался, вековое дерево деловито подошло к армейскому нужнику, скромной загородке из жердей на краю лагеря, примерилось и приступило к изничтожению. Жерди ушли в дупло первыми, на правах закуски, туда же нырнули и щупальца, и гнилоход принялся таскать добро в себя безостановочно, а ствол его мелко подрагивал, перемалывая пищу. Существо дорвалось до деликатесов и даже не пыталось скрывать, до чего ему хорошо.

Первыми пострадали двое, которых нужда застала непосредственно на объекте. Вылетели они наружу наперегонки, поддерживая штаны и оглашая лагерь воплями, и так красочно до шатров не добирался, подозреваю, еще ни один солдат этого королевства.

Смельчаки тоже нашлись, один копейщик разбежался и всадил копье в щупальце. Наконечник вошел мягко, без сопротивления, а мгновением позже древко осыпалось трухой прямо в руках. Солдат оглядел оставшийся наконечник, и организованно отступил за телеги.

Другой боец подступился с факелом, огонь зашипел на мокрой гнили и утонул без следа, даже дымом не запахло. Служивый сунулся повторить, за что и поплатился, скользнувший жгут мазнул его по плечу, и остался бедолага без рукава, а заодно и без штанины.

Ближе к шатрам уже сколачивалась оборона, сержант выстраивал стену щитов, и строй даже успел сомкнуться, а потом из задних рядов поинтересовались, из чего у нас, собственно, щиты. Стена дрогнула, осмыслила и расползлась без всякой команды.

Отдельным номером выступил молодой рыцарь, этот вскочил на коня в чем был, с одним мечом, рванул вперед, на скаку оценил, что соратники в бой не спешат, и идти на монстра в одиночку передумал. Разворачиваться на глазах у всего лагеря было поздно, так что он выбрал третий путь и лихо проскакал мимо цели, всем видом показывая, что маневр задуман заранее. Дотянувшийся жгут вскользь зацепил его уже на выходе, и дальше рыцарь поехал голышом, в одних сапогах, зато с мечом, а конь, умница, даже не сбился с шага.

Водоносы с ведрами добежали до ближайшего корня, окатили его с двух сторон и замерли в ожидании. Дуб от такой заботы приободрился, влагу его хозяйство уважает, а одно из ведер щупальце прибрало заодно, дерево же. Обратно подмога уходила уже бегом и налегке.

Горнист на вышке все это время добросовестно перебирал сигналы по списку, тревога сменялась сбором, сбор построением, и каждая новая команда разворачивала мечущийся лагерь в свежем направлении. Управы на гнилохода при этом не находилось, поджечь не выходит, рубить бесполезно, оставалось бегать и переживать, чем солдаты и занимались.

Продолжалось это ровно до появления командующего, тот вышел из большого шатра уже с оголенным мечом, по клинку тянулось ровное свечение, и на фоне общей суеты человек смотрелся единственным, кто понимает, что сейчас будет делать. Прошелся взглядом по лагерю, по дубу в яме и наткнулся на нас. Мы с Больдом сидели на пригорке неподалеку, отрешенно наблюдали за происходящим и не предпринимали ровным счетом ничего, свинка дремала рядом.

— Ничего страшного! — крикнул я и махнул рукой. — Сейчас покушает и уйдет!

Свечение на клинке заметно потускнело. Командующий сжал губы, постоял еще немного, после чего убрал меч и пошел вдоль шатров, раздавая приказы и приводя людей в чувство. Отвлекать занятого человека я не стал, но обе руки на всякий случай поднял и добавил вслед:

— Я, если что, ни при чем! Он пока не мой! Просто прикидываю, как его приобрести!

Пиршество тем временем набирало обороты, и мешать ему никто не рвался. Ворота деревни стояли закрытыми, на стенах прибавилось народу, кто при оружии, кто просто посмотреть, но к гостю не лез ни один, и правильно делали. Я посидел еще немного, отдышался… Никого не нужно никуда вести, и ощущение это оказалось непривычно приятным. Потом похлопал Больда по плечу, мол, жди тут и приглядывай. Здоровяк кивнул, не разлепляя глаз, и я двинулся в обход деревни, ближе к своему участку.

Коллекторы по чертежу у нас расположены восточнее участка. Там, как ни странно, низина, неподалеку бежит ручей, он ее в свое время и вымыл, и это при том, что река у нас течет на запад. Рельеф сложился вот так, тут ничего не попишешь, зато и копать в низине сподручнее, потому туда все канавы и сводили. Встретила меня картина, которой на стройках не бывает, работяги сидели довольные, улыбались, а Хорг почти не орал.

— О! Принимай работу, заказчик! — мастер расплылся и повел рукой в сторону готового объекта. — Мне староста все уши проел, чтоб к твоему возвращению колодец стоял! А чего тут копать-то? Вот, сделали, стенки камнем выложили, всё как положено!

Указывал он на аккуратный колодец диаметром около метра. Кладка ровная, камешек к камешку, хоть сейчас ведро опускай, одна беда, дерево, в котором сидит мой жилец, у основания расходится метра на два, в такую скважину у него даже начинка не пролезет, про ствол промолчу. Я устало вздохнул, полюбовался колодцем и обернулся в сторону лагеря, откуда долетали обрывки сигналов.

— Ну что… сойдет же? — уверенности в голосе Хорга поубавилось.

Отвечать я не стал, молча взял его за рукав и неторопливо повел в обход частокола. Работяги переглянулись, побросали инструмент и потянулись следом, такое шествие пропускать нельзя. У поворота, откуда лагерь открывался целиком, я остановился и показал рукой на выгребную яму, в которой самозабвенно резвился вековой дуб, запуская щупальца на всю доступную глубину.

Хорг внимательно посмотрел на это дело, почесал затылок, смерил взглядом ствол от корней до кроны и набрал побольше воздуха.

— Хрен ли встали, дебилы⁈ — грянуло над округой так, что на стене обернулась стража. — Копать! А если не успеете, сами пойдете яму наполнять, пока не выкопаете!

Лопаты нашлись у всех, даже у тех, у кого их отродясь не водилось. Рёв Хорга еще катился над низиной, а бригада уже неслась обратно к неказистому маленькому колодцу, и по дороге к ней прибивались новые люди, кто с киркой, кто с ведром, а один дедок притащил грабли и всем своим видом требовал фронт работ.

Молва разлетелась по деревне быстрее любого горна, да и дуб теперь видно чуть ли не с каждого конца нашего населенного пункта, крона торчит над частоколом и мерно покачивается в такт трапезе. Реклама убойная, такую ни один глашатай не отработает, и уже через считанные минуты там, где по чертежу значились коллекторы, мелькала без малого сотня лопат.

О деньгах, что характерно, никто даже не заикнулся, все-таки момент для нашей деревни, не побоюсь этого слова, исторический. Мотивацию народу заменял вид из-за частокола, и мотивация эта выходила железная: всем разом захотелось, чтобы к переезду гостя его новое жилье стояло готовым, желательно подальше от собственных сараев.

Мне бы в этой суете полагалось руководить, но я взобрался на кучу вынутой земли и в основном наблюдал со стороны. Сил после лесного перехода осталось на донышке, и тратить их надо с умом, а спать все равно нельзя, работу следует провернуть как можно быстрее, и желательно сразу заложить готовый цикл производства.

Производства чего? А вот тут будем надеяться, что того, что надо. Из всей кучи вариантов я голосую за производство селитры. Если всё пойдет совсем неудачно, то в худшем случае мы получим производство шикарных удобрений, ну а если я полностью ошибся в расчетах, то хотя бы выкопаем самую глубокую яму в истории здешних мест, тоже достижение.

Народ тем временем взялся за дело с энтузиазмом, которого хватило бы на три деревни, и с организованностью, которой не хватило бы и на курятник. Копали все, копали везде, а вот куда копали, вопрос оставался открытым. Одна артель бодро углубляла подводящую канаву, которую углублять никто не просил, вторая затеяла яму в стороне, где земля помягче, и на резонный вопрос, отчего именно там, честно ответила, что тут лопата легче идет. Логика мощная, не поспоришь, с таким подходом яма получится где угодно, кроме нужного места.

Отдельные энтузиасты пошли еще дальше, двое забрались в свежий колодец, решив, что раз дыра уже есть, надо просто сделать ее глубже, и какое-то время оттуда летела земля вперемешку с бодрым сопением. Потом сопение стихло, а на смену ему из глубины поднялась ругань, и колодец разносил ее по округе не хуже печной трубы.

— Тут камень! — гудела дыра голосом старшего энтузиаста. — Здоровый, зараза, не обойти!

— А ты по краю его, по краю! — советовал сверху напарник, свесившись в дыру по пояс.

— Сам ты по краю! Тут края нет, тут камень один!

— Ну так расшатай!

— Чем⁈ Я тут развернуться не могу, у меня лопата и колени, и все это в одном месте!

Хорг подлетел на шум, заглянул вниз, высказался о происхождении обоих, об их родителях высказываться не стал, видимо, поберег голос, и велел доставать. Доставали энтузиаста всем миром, на веревке, и наверх он вылез красный и непобежденный, заявив, что еще бы чуть-чуть, и камень бы поддался. Охотно верю, вот только толку от этой победы вышло бы немного, скважина в метр шириной моему жильцу разве что на один жгут, и то по локоть, а он у нас существо солидное, ему простор нужен.

Смотреть на это можно было долго, земля летела во все стороны, ямы множились, и при таких темпах к вечеру мы рисковали получить не очистные сооружения, а укрепрайон полного профиля. Так что я сполз со своей кучи, взял у ближайшего мужика моток шнура, прихватил из инструментальной телеги охапку мерных жердей и молча направился на середину площадки. Разметка дело небыстрое, зато благодарное, у ямы появятся углы, а у людей смысл.

— Замерли все! — грянул Хорг, углядев мои перемещения. Народ замер кто в чем был, один так и остался стоять с полной лопатой на весу, и земля с нее тихонько сыпалась ему на сапог.

Мастер подошел, понаблюдал, как я вбиваю первый колышек, и озадаченно поскреб бороду.

— А чего тут размечать-то? — протянул он почти обиженно. — Яма и яма, ей глубина нужна, а не красота. Вон, копаем же со всех сторон!

Я мотнул головой и размотал шнур дальше.

— Вот именно, что со всех. А надо с нужных.

Спорить Хорг не стал, крыть было нечем, вокруг как раз доставали из земли второго энтузиаста. Я же неторопливо, можно даже сказать лениво, принялся обрисовывать, как вижу наши будущие очистные. Яма будет одна, зато правильная, прямоугольная, шесть метров в длину, три в ширину, пять в глубину. Посередине оставляем гряду, над ней глубина выйдет метра три с половиной, может четыре, по месту посмотрим, а вот дальние края берем на все пять или даже глубже. В кладку гряды закладываем ровные пазы друг напротив друга, чтобы по ним ходил щит.

— Полозья, что ли? — прищурился Хорг. — Как на воротах наших?

— Ровно такая же система, — подтвердил я. — щит поставим.

— А щит-то там зачем? Воду держать?

— Потом узнаешь. Ты копай давай.

Мастер пожевал губы, покосился на крону за частоколом и уточнять не стал, сообразил, что ответ ему, возможно, не понравится. А задумка на самом деле простая. Канализацию мы делим надвое, в подводящей канаве ставим задвижки, и какое-то время все деревенское добро течет только в одну половину ямы, где сидит наш новый работник.

Ему сыплется угощение, он радуется, кашеварит, перемалывает, и отходы исчезают, но что-то после его готовки обязательно останется, какой-то остаток, ради которого, собственно, весь этот банкет и затевается. А в нужный момент мы переводим задвижки, поток уходит во вторую половину, следом поднимается щит, и жилец сам, без уговоров и рычагов, переползает туда, где кормят.

Щит за ним опускается, а из освободившейся половины мужики спокойно выгребают созревшее добро на поля. Никого тревожить и перетаскивать не придется, гнилоход доволен, деревня с удобрением, и даже запаха нет, с этим гнилоход справляется отменно. Учитывая сколько пахучего угощения за время нашего странствия он успел утащить в дупло, от него должно было разить на километр, но вместо этого воздух вокруг вполне себе свежий.

Мерить пришлось по науке, жерди у нас нарезаны по эталону, по два метра каждая, сам в свое время вводил стандарт и сам же теперь им наслаждаюсь, глубину в пять метров изволь отмерять как две жерди с половинкой. Половинку торжественно отпилили на месте, и дедок с граблями лично заверил, что глаз у него алмаз и пилили честно. Разметка легла без единой заминки, шнуры натянулись, колышки встали по углам, и вся стихийная копка наконец собралась в одном месте.

Дальше народ было уже не удержать, к яме подтянулись работяги со всех концов, половина деревенских строек встала сама собой, и даже с моей стройки бригада снялась в полном составе, о чем мне сообщили с некоторой опаской. Да пусть копают, святое дело, стройка подождет.

Землю далеко носить не стали, отвалы росли тут же, по краям, пригодятся и на обратную засыпку, и на обваловку, чтобы дождевая вода в яму не бежала. А виновник всеобщего трудового подъема сидел себе в лагерной яме, шевелил кроной и наслаждался жизнью, даже отсюда было видно, до чего ему хорошо.

На частоколе в течение дня дежурила уже другая публика. Пацанята расселись по стене рядком и наблюдали за гостем, свесив ноги, у них там шел свой ученый спор, достанет он щупальцем до стены или не достанет, и ставки, судя по азарту, принимались настоящие.

Внизу у ямы спор шел посерьезнее, один из землекопов углядел, куда именно дуб запускает жгуты, и забеспокоился, а ну как ему у нас понравится и он после ям за частокол примется. Сосед его успокоил со знанием дела, мол, не примется, бревна у нас свежие, невкусные, это тебе любой гнилоход скажет. Правда спокойнее первому не стало, и остаток дня он копал с удвоенной скоростью.

Копали в две смены, с обедом прямо у края, бабы приносили котелки и хлеб, и мужики хлебали стоя, не выпуская лопат, потому что очередь в яму расписалась плотнее, чем к колодцу в засуху. Внизу одновременно помещалось человек двадцать, остальные таскали и подавали, уставших меняли без всякой команды, и дно уходило вниз с каждым часом всё заметнее.

Грунт, спасибо низине, шел мягкий, без валунов, единственный приличный камень на всю округу достался, похоже, тем двоим в колодце, и они, кстати, до сих пор поглядывали на него недобро.

Со стенками решать пришлось быстро, опалубки у нас после больших заливок осталось предостаточно, щиты ровные, колья заготовлены, и по-хорошему стены следовало бы отлить из бетона, на века. Вот только бетону нужно время, выдержка, уход, а времени у нас нет, все-таки нужник в лагере не бездонный, запасы там конечные.

Потому решили примерно по той же схеме, что и с колодцем: прочность тут нужна не крепостная, кладка справится, а кладка это скорость. Гранит, которого у столба силы лежат целые горы, но взяли самую малость, намолотили мелкой крошки в раствор, пусть работает. Остальное закрыл обычный камень, его натаскали тачками с другого берега, и ряды пошли один за другим. Хорг носился по периметру и лично гонял каждого, кто вел ряд на глазок, а я только успевал проверять углы да пазы под будущий щит.

Пока мы возились с кладкой, из лагеря долетали новости, и новости эти радовали. Гость управился с солдатскими ямами подчистую, вылизал до сухого песочка и взялся за выгребные ямы господ рыцарей, а те, к несчастью благородных, расположились на противоположном конце лагеря.

Кратчайший маршрут к мечте пролегал ровнехонько через середину этого лагеря, а как гнилоход относится к маршрутам, объяснять уже никому не требовалось. Подробностей нам с земли видно не было, зато их видел Мульб, и к вечеру деревня знала все: и как шатры складывали на бегу, и как интендант уводил телегу с овсом наперерез судьбе. Господа рыцари, по тем же рассказам, остались без удобств и теперь бегают в поле, посверкивая гербами. Насчет гербов, подозреваю, приукрасили, но проверять никто не рвался.

Пол заливали уже вечером, и тут работяги справились сами, замес шел бодро, тачки катались по сходням без заторов. Я разве что помог провибрировать, прошелся с рогом вдоль свежей заливки, чтобы масса улеглась поплотнее, и на этом мое участие кончилось. Сильно разгоняться все равно нельзя, пол у нас идет с уклоном от серединной гряды к дальним стенкам, переусердствуешь, и весь бетон стечет в нижние углы, будет вместо очистных сооружений горка для зимних забав.

Дальше они справятся и без меня, кладку есть кому доводить, уклоны выставлены, Хорг бдит. Означает ли это, что мне можно пойти поспать? Конечно же нет. Кто вообще в этой деревне спит? А, точно, все спят, кроме меня…

Пока мужики ковырялись, я заглянул на свой участок, и встретила меня до неприличия мирная картина. Три телеги стояли ровно там, где их поставили, рядом, привалившись к колесу, спал мужик из обоза, и спал качественно, с душой. Вокруг никакого беспорядка, пчелы спокойно занимались своими делами, медоноски кружили над участком и деловито обнюхивали все подряд, от котлов до сохнущего кирпича, пчеловоины несли караул по углам телег и, соответственно, охраняли.

Ну а принцесса выбралась на крышку своей корзинки и сидела там, распустив крылышки, наслаждалась солнечными лучиками. Идиллия продержалась до момента, пока она меня не заметила. Крылышки сложились, особа нырнула внутрь, и крышка захлопнулась с таким стуком, что дежурный у колеса всхрапнул и переложил голову на другое плечо.

Ну да, конечно, обиделась, другого я и не ожидал. А то, что я за эти двое суток чуть не сдох, никого особо не волнует, подумаешь, мелочи какие, у нас тут обида, дело государственной важности.

— Да ладно тебе, — подошел я к корзинке. — Давай завтра пообижаешься, а? Сегодня как-нибудь без этого обойдемся, у меня сил нет по всем правилам мириться.

Вежливо постучал костяшкой по крышке, но ответа, ожидаемо, не последовало, внутри даже крыльями не шелохнули, выдержка у особы отменная. Я оглянулся на пчел в поисках поддержки, и показалось, что они мне пожали плечами. Плеч у них нет, пожимать нечем, но суть донесли исчерпывающе: сами не понимаем, дружище, сами не понимаем.

И ведь главное, поди угадай, в чем провинился. Всё же наоборот было устроено ради их безопасности, обоз отдельно, чудовище отдельно, и между ними я, красивый. Сам подставился, между прочим, рубахой шикарной пожертвовал, у меня их не так много, чтобы скармливать каждому встречному дереву, и где теперь такую купить, вопрос без ответа. По всем расчетам мне тут полагается благодарность, ну или хотя бы нейтралитет, а вместо этого сижу перед закрытой крышкой и веду переговоры с корзинкой. Со стороны, надеюсь, этого никто не видит.

— Слушай, ну давай тогда о деле, — сменил я тактику. — Надо же обсудить, куда вас расселять. Сама видишь, у меня на участке шумно, народ толчется, котлы гремят, ходят все кому не лень. Но есть одно место, поприятнее моего. Тихое, теплое, а насчет охраны там вообще без вопросов. Обсудим?

На самом деле я давно определился, где их поселю, еще на подходе к деревне все решил. Но обсудить-то надо, положено так, а то потом выяснится, что решили без нее, и к первой обиде добавится вторая, посерьезнее, и зимовать мне тогда с двумя обидами сразу.

Корзинка хранила молчание, только крышка, по-моему, села еще плотнее. Ладно, запишем как согласие, возражений ведь не поступало. Я растолкал дежурного, тот подорвался и спросонья отрапортовал, что происшествий не было, кивнул ему на переднюю телегу, кликнул с участка Сурика, и втроем мы покатили пчелиное хозяйство в нужную мне сторону.

Потащили мы их в обход деревни, дорога там длиннее, зато ровнее, и груженым телегам это важнее. Шли неспешно, колесики поскрипывали, пчелы сидели по своим местам смирно, будто каждый день переезжают, и только медоноски время от времени снимались с бортов, облетали окрестности дозором и возвращались на места. Со стены на нашу процессию косились стражники, и во взглядах их читалась сложная внутренняя работа, устав про такое молчит, а спросить неловко. Один все же не выдержал и помахал рукой, и я до сих пор не уверен, здоровался он или прощался.

Сурик всю дорогу шел позади, придерживал на поворотах плиты воска и о чем-то напряженно размышлял, а на втором повороте вопрос все-таки прорвался: можно ли будет из обрезков налепить формочек. Формочки для него мера всего на свете, и если из материала нельзя налепить формочек, то непонятно, зачем такой материал вообще существует. Пообещал ему выделить обрезков, когда будут, и парень дальше катил уже вдохновленный.

— Слушай, а народ-то как отреагировал? — полюбопытствовал я у дежурного, пока мы одолевали пологий подъем. Мужик этот шел с обозом от самого улья, а по прибытии его оставили при пчелах до моего возвращения, так что картину он застал целиком.

— Ну как… — мужик поправил хват на оглоблях и задумался. — Половина до сих пор не верит.

— А вторая половина?

— А вторая надеется, что брешут.

— Богатый выбор, — оценил я. — А староста что?

— А что староста? — пожал тот плечами, — В деревню не пустил. Велел к тебе на участок тащить, там, говорит, ждать и следить за пчелами. А я ему говорю, как я за ними услежу, они же делают чего хотят.

— И чего они делали?

— Да ничего не делали, — пожал плечами мужик. — Тебя ждали.

— Ну вот видишь, — подытожил я. — Проблем нет, следить одно удовольствие.

Мужик покивал без особой уверенности, и остаток пути мы проделали молча, если не считать скрипа колес и мерного гудения над головой.

Столб силы встретил нас желтоватым светом из-под колпака и двумя гвардейцами, которые при виде такого обоза подобрались и на всякий случай сделали лица еще каменнее обычного. Ну, наверное, под шлемами все-таки не видать.

Понимаю ребят, к ним по расписанию ходят мастера с кабелем, а тут три телеги меда и воска под пчелиным конвоем, и как это оформлять в докладе, науке неизвестно.

Я подкатил переднюю телегу поближе к тумбе, отряхнул ладони и повернулся к корзинке.

— Ваше высочество, — начал я торжественно и сразу засомневался. — Или как там у вас положено… светлость? Благородие? Не силен в титулах, уж простите, образование не то. В любом случае, принимайте: вот ваши новые хоромы. Будут дорабатываться и достраиваться, отделку обсудим в дальнейшем, когда перестанете обижаться.

Из корзинки не донеслось ни звука, что меня уже нисколько не удивило, так что крышку я приоткрыл сам. Изнутри в нее тут же вцепились лапки, все, сколько их там есть, и потянули обратно с завидным упорством. Силы, впрочем, оказались неравны, тут уж извините, ваше высочество, я слишком устал для всего этого, и церемонию открытия объявляю состоявшейся.

Столб, справедливости ради, пришлось немного доработать прямо по месту. Колпак у меня там конусом, наполовину из плетня, наполовину из бетона, штука вышла тяжелая, пчелы такую каждый раз на выход поднимать не будут, у них лапки. Да и воздух внутрь должен как-то поступать, жильцы все-таки дышат. Так что я выложил по кромке тумбы кирпичи, проставками, и между камнем и колпаком появилась щель в ладонь, чем не вентиляция, а заодно и парадный вход. Дождя можно не бояться, колпак шире самого колодца, вода скатится по конусу и до нутра не доберется.

Оставалось переложить приданое, и вот тут я совершил ошибку, обратился к караулу.

— Мужики, подсобите с медом? Вдвоем сподручнее.

— Не положено, — отозвался ближний, даже не повернув головы. — Караул.

— Так я ж не отойти прошу, а подойти. Груз к охраняемому объекту, все по службе.

— Не положено.

— Понял, — вздохнул я. — А если я у Кральда спрошу?

Гвардейцы переглянулись, и в этом коротком обмене взглядами уместился целый разговор, с разбором и оргвыводами. Ближний вздохнул еще тяжелее моего, снял шлем, сунул его напарнику и шагнул к тумбе. Колпак он удержал одной рукой, пока я подбивал проставки, установили все как полагается, а потом и вовсе сняли эту крышку и взялись перекладывать добро вниз, в колодец. Плиты воска ложились вдоль стенки, медовые кубики штабелем к ним, и латные перчатки для такой работы подошли на удивление славно, мед к ним не липнет.

Сердце голема на дне встретило нас ровным глухим гулом, Основа расходилась от него теплыми волнами, и даже наверху, у кромки, под ложечкой начинало приятно вибрировать. Лучшее жилье в округе, я считаю: тепло, сухо, свет дармовой, а караул попробуй еще где найди. Мне бы кто такие хоромы выделил.

Перегружать еще довольно много, да и какую-то часть стоит оставить себе, так что следом внутрь отправилась корзинка с принцессой, опустил я ее аккуратно, на самое ровное место, между сердцем и стенкой. Пару мгновений ничего не происходило, а затем крышка приоткрылась, уже сама, без моей помощи. Хозяйка выбралась наполовину, огляделась по сторонам с видимым недоверием, и недоверие это таяло на глазах.

Взгляд ее прошелся по кладке, скользнул по штабелю с медом и уперся в здоровенное сердце голема. Фасетки в желтоватом свете переливались, крылышки медленно расправлялись, и наконец она подняла голову, посмотрела на меня и коротко прошелестела крыльями.

Перевод я получил в следующую же секунду. Пчелохорги дружно снялись с телег, и вниз потянулась цепочка грузчиков, кубик за кубиком, плитка за плиткой, да так слаженно, что мы с гвардейцем застыли над колодцем с очередной ношей в руках и почувствовали себя лишними на этом празднике. Добро утекало вниз без нашего участия, и было решено больше не мешать, человеческая смена окончена. Мы вернули колпак на проставки, гвардеец забрал у напарника шлем и встал обратно на пост, а пчелы уже текли под кромкой стройной вереницей, перетаскивая свои пожитки к себе домой.

Я постоял еще немного, послушал, как под колпаком обживается гул, теперь к нему добавилось хозяйственное жужжание, и звук у столба стал заметно веселее. Со стены за новосельем следило десятка два голов, так что к утру Мульб, не сомневаюсь, доложит деревне подробности, и в его пересказе я как минимум женился, причем с приданым в три телеги. Спорить бесполезно, у Мульба не забалуешь.

Крышка корзинки, к слову, для меня за все новоселье так и не открылась. Но когда я уже уходил, из щели под колпаком отчетливо шелестнуло вслед. Будем считать это прогрессом.

Заноза из свежего частокола засела глубоко, и Корш ковырял ее ногтем уже третий заход, не столько ради самой занозы, сколько ради образа. Все-таки он же просто помятый мужичок, который отработал день лопатой, забрался на стену и отдыхает, а что бревна тут смолистые и цепучие, так это дело житейское. Народу на кромке к вечеру собралось десятка два, расселись кто по бревнам, кто на рельсы, и глазели все в одну сторону, на лагерь, где ужинало дерево.

Рядом устроились трое пацанят, и спор у них шел ученый, по накалу давно обогнавший диспуты столичных школяров.

— А я говорю, достанет! — младший вскочил и чуть не улетел со стены, сосед ухватил его за штаны и вернул на место. — Вон докуда жгут тянул, сам видел!

— До ямы тянул, — старший даже головы не повернул, следил за кроной. — Стена дальше, не достанет.

— А ты померил, что ли?

— Мне мерить не надо, у меня глаз, — старший сплюнул вниз по-взрослому. — Яма вон где, а стена вон где.

— У него глаз! А чего тогда в шапку ничего не кладешь, раз глаз?

Заклад, а это аж два рыболовных крючка и деревянная свистулька, лежал в шапке у третьего пацана, самого запасливого, и держал тот шапку двумя руками, переживая за сохранность сильнее обоих спорщиков разом. Старший помедлил, но честь оказалась дороже, снял с пояса ножик в берестяных ножнах, сделанный из ржавого обломанного гвоздя, опустил туда же, и спор перешел в ту стадию, откуда с миром уже не расходятся.

Корш, к слову, померил почти сразу, на глаз, с запасом на полный замах жгута, и ответ знал точно, до локтя. Мужичку после лопаты знать такое не положено, вот он и молчал, отметив только, что старший ставит правильно и торгуется грамотно, из такого выйдет толк.

Из-за пазухи он вытащил заранее припасенную гладкую щепку в ладонь длиной и обломок уголька к ней. За тридцать лет службы Корш не записал для себя ни строчки, всегда составлял отчеты сразу в чистовую. Голова держала архивы, от которых в столице ломятся шкафы, и не подводила ни разу. А сегодня вот понадобилось записывать… Голова, глотавшая годовые отчеты целых провинций, за один здешний день переполнилась и запросила бумаги, только бумаги у землекопа не водится и пришлось использовать щепку.

Забрался он сюда с простой целью, посидеть в тишине и разложить наконец день по папкам. День раскладываться не желал, топорщился и трещал по швам, и начинать пришлось издалека, с того, до чего все эти дни не доходили руки, стройка отнимала их целиком.

Со стройкой, кстати, у Корша обнаружилось открытие из неудобных: ходит он туда давно не только ради дела, а больше по собственному желанию. Платят щедро, кормят от пуза, и движение по здешней карьерной лестнице вышло такое, что за пару дней он поднялся примерно на столько же, на сколько на службе за тридцать лет. И это не говоря уже об ускоренном продвижении в его Пути, Основа здесь отзывается куда охотнее, а порядка на стройке оказалось куда больше, чем во всем государственном аппарате вместе взятом.

Вчера его поставили начальником производства блоков, и Корш, принимая под начало замесные короба и шестерых мужиков, поймал себя на самой настоящей гордости и на легком недоумении от нее же. На работу он теперь приходит первым, и пусть главная его задача вычислить преступника, от рассвета до заката голова занята другим, как перестроить подачу песка и куда девать простой у сушильных рядов. Пометка об этом в деле уже лежит, а толку от нее пока никакого.

Сейчас же начал он со вчерашнего дня, с телег, мед привезли прямо к его замесам, так как в деревню это добро, судя по всему, не пустили. Обозники рассказывали наперебой, слушать их нарочно даже не требовалось, все оседало в памяти само. Из рассказов выходило, что мастер где-то в дальних лесах изловил гнилохода и ведет домой, причем здоровенного.

— Здоровый, говоришь? — уточнили у обозника на замесе.

— С дом! — тот оглядел слушателей и решился. — Да не, с два дома!

— Ну-ну, — покивал скептик с лопатой. — А рога есть?

Корш тогда разложил услышанное, не отрываясь от короба: гнилоход лег в слухи, но поближе к бреду, размер с вековой дуб отправился в бред без лишних сомнений, приукрашивают, дело дорожное. Система работала тридцать лет и повода сомневаться в себе не давала ни разу.

Вот только все равно первыми систему подвели пчелы, и подошел к телегам Корш сам, из чистого любопытства, положено же любопытному мужичку поглазеть на диковину, о которой гудит вся округа. Пчел он так-то видал, недалеко от столицы есть небольшая рощица, где традиционно собирают мед, и особыми они не бывают, пчела и пчела.

А вот эти все-таки оказались особыми. С бортов поднялись судя по всему караульные, здоровенные хищные монстры неприличных размеров. Они зависли на уровне глаз, зажужжали и недвусмысленно повели жалами, а жала на них видно без всякого прищура. Корш отступил на три шага раньше, чем сообразил, что отступает, и пункт про особых пчел пришлось вынимать из бреда и перекладывать в факты.

Дальше он наблюдал издали, и усиленно размышлял к чему это это дело пришить. Караул у телег периодически сменялся, одна здоровенная пчела все время держалась в воздухе и наблюдала за округой, остальные держали позиции на самих телегах.

Сектора были поделены без единой прорехи, залетную осу перехватили на дальнем подходе, и Корша неожиданно кольнуло теплом: служба у насекомых поставлена лучше, чем в армейском лагере по соседству. Записать такое в отчет нельзя, даже размытыми формулировками.

Рядом с этим наблюдением просился второй лист, три телеги светящегося меда и воска, целое состояние по любым меркам, стояли под открытым небом под надзором одного сторожа, и сторож этот совершенно бесстыдно дрых. Никто при этом даже не примеривался украсть, люди вокруг ходят и никому нет никакого дела до этих сокровищ.

Днем Корш стоял на замесе, как обычно, когда со стороны лагеря донесся концерт: рог, следом второй, но уже с другим коленом, звон сигнального колокольчика, и снова первый рог, уже по второму кругу. Обещанный гнилоход, стало быть, дошел, чем бы он там ни оказался. Глаз задергался сразу, и вовсе не на чудовище, чудовища Корш пока не видел, глаз дергался из-за горниста, который перебирал сигналы по списку в надежде, что какой-нибудь да подойдет.

Бригада побросала лопаты и рванула смотреть, и Корш побежал со всеми, в толпе ему самое место. Дальше он стоял в передних рядах зевак и ловил себя на том, что оценивает не угрозу, а качество паники, угрозы, по совести говоря, не было никакой, дерево пришло к нужнику и больше его ничего не заинтересовало.

Паника при этом удалась на славу, лагерь выложился весь. Под ближней телегой поместились двое, третий сунулся следом, не поместился и заметался между укрытиями, выбирая понадежнее. Кашевар встал у котла с поварешкой наперевес и всем видом сообщал, что обед сдаст только вместе с жизнью.

Отпрыски знатных родов, пострадавшая сторона и, можно сказать, заказчики нынешнего дознания, носились между шатрами и требовали от слуг одновременно коней и доспехи, а слуги подавали не то и не тем.

Собственно, где-то в лагере все носились, а вот в голове Корша шла настоящая баталия. Лист, где гнилоход значился бредом, на глазах целиком переехал в факты, вместе с вековым дубом, а следом скрипнула вся полка: если про размер не соврали, что еще из слухов окажется правдой? Пока Корш придерживал эту полку, из-за спин долетело свежее, вернулся мастер. Пацан на пригорке махал лагерю рукой и кричал, что зверь пока не его, он просто прикидывает, как его приобрести. Толпа вокруг совершенно бесстыдно ржала и передавала дальше, а Корш запоминал дословно, такие формулировки украшают любое дело.

Долго наблюдать за чудовищем не вышло, у частокола взревел Хорг, бригада снялась копать в полном составе, и Корш пошел со всеми, взялся за лопату и уже в яме сообразил, что копает бесплатно. Причем копал он даже не ради маскировки, а добровольно, впервые за всю жизнь, и пометку об этом сделал с легким беспокойством, надо будет на досуге разобраться, что это с ним происходит.

Сама копка первое время шла стихийно, и для пути Порядка это была пытка чистой воды. Но потом появился Рей, и Корш впервые увидел главного подозреваемого вблизи.

Увидел и не поверил… По бумагам ожидался ловкач, из тех, что трижды продадут одну лошадь и им еще должны останутся, а с кучи вынутой земли сполз шатающийся от усталости пацан, подобрал шнурок, специально отмеренные палочки и побрел размечать площадку.

Дальше на глазах у Корша хаос собрался в порядок. Легла разметка, следом встали колышки, и сотня лопат съехалась с окраин в один правильный прямоугольник, а путь Порядка, дергавший глаз с самого полудня, впервые за день замолчал, довольный. Корш поймал себя на удовольствии от работы подозреваемого и одернул, в деле такому не место.

Вблизи читалось многое, руки у пацана рабочие, мозоли от инструмента, не от карт и не от ножа. Сотня взрослых мужиков слушалась его без единого окрика, орал за него Хорг, а власть при этом оставалась пацанья, и загадку эту Корш отложил на потом.

Отдельный деликатес путь получил от мерных жердей. Нарезаны по эталону, одна к одной, половинку отпиливали прилюдно, под присмотром дедка с граблями, и выходит, что деревня живет по единому стандарту мер. В половине королевских контор эталона нет, там до сих пор меряют локтями писарей, у кого какой отрос.

Старый клубок тем временем трещал по всем ниткам. Версия с приезда лежала простая, вор плюс староста-скупщик, подобные цепочки он щелкал, не выходя из кареты, только вор по всем законам ремесла прячется и сидит тише воды. Этот собрал вокруг себя деревню, сотню лопат и ходячий дуб в придачу, и прятаться не собирался даже для приличия.

К заливке пола народу набежало столько, что мест не хватило, Корш с парой десятков мужиков остался не у дел, вот и пришел сюда. Но стоило забраться и устроиться на краю баллистной вагонетки, как под стеной заскрипело, и в обход деревни потянулась процессия: три телеги, знакомый мед, поверх колонны парами шел пчелиный конвой, а стражники на стене мялись, не зная как на это реагировать, ведь пчелы выглядят опасными, но пока не нападают.

Записи опять отложились, и Корш неспешно двинулся по стене следом, благо шла процессия небыстро. Привела она к столбу силы. Столб этот сам по себе тема для отдельной кипы папок, и Корш до сих пор старательно обходил эту тему стороной, есть вещи, к которым лучше подступаться выспавшись.

Дальше он смотрел со стены и не отрывался. Мастер коротко переговорил с караулом, и настоящий живой латный гвардеец на посту взял, и принялся таскать мед. Вот это для дознавателя стало самым жирным куском за день. Власть всегда имеет источник, чин или деньги, других пока не придумали. Бывает еще страх, только страх видно издалека, а у столба им и не пахло. У пацана на виду ни чина, ни денег, Корш смотрел во все глаза, и тем не менее гвардия ворочала для него медовые кубики.

Окончательно добила Корша крышка. Мастер взялся за корзинку на передней телеге, крышка уперлась, изнутри за нее цеплялись и тянули обратно, причем тянули всерьез, а пацан по-хозяйски отодрал ее и еще что-то втолковывал внутрь.

В этот раз кольнуло уже лично, Корша-то от этих телег отогнали жужжанием на дальних подступах, а этому можно все, и жала сидят по местам. Пчелы, выходит, различают своих, и главный подозреваемый проходит у пчел по разряду чуть ли не родственников. Куда подшивать показания пчел, Корша на службе не учили.

Единственное пригодное для бумаги нарушение за весь день все-таки нашлось: самовольное заселение насекомых в охраняемый объект короны. Сформулировал, полюбовался и понял, как эта строка будет смотреться в деле, писано пьяным, читано дурным. Да и принадлежит ли в этой деревне хоть что-то короне, вопрос теперь спорный.

На этом запасы дня закончились. Уголек он опробовал тут же, вывел свои сокращения: «дерево. ходит.» Посмотрел на запись, подумал и понял, что за такую записку в дознание сдадут его самого, причем свои же и с облегчением.

Черновик отчета в голове складываться тоже отказывался. «Объект, условно именуемый деревом, самостоятельно передвигается и состоит на довольствии…» Каждая формулировка стояла криво, глаз начинал дергаться уже на собственных фразах, а кривых документов путь Порядка не пропускает, хоть чужих, хоть своих. Отчет откладывался, и с этим пришлось смириться.

Оставалась пересборка дела, и ее Корш провел ответственно. Рея из подозреваемых он не вычеркнул, улики никуда не делись, деньги у пацана водятся, и дом заложен ровно после шума с рыцарями. А вот мотив пришлось пересматривать целиком…

Наживу здесь девать некуда, мыло у мастера уходит дороже фамильных перстней, и если перстни все-таки взял он, то взял не ради денег, а из интереса, из какого приобретают вековой дуб для чистки выгребных ям. Этому парню важнее всего стройка, остальной мир идет довеском. Больной, судя по всему. Корш ухмыльнулся и одергивать себя не стал, таких больных он, пожалуй, уважает.

Следом прицел сам собой сместился в лагерь, к слишком ровному виночерпию господ рыцарей. Наливает без единой ошибки, улыбается без единой трещины, и к этому человеку Корш еще вернется, пометка лежит с первого вечера и никуда не денется.

А для остального пришлось заводить новую папку, пятую по счету и вторую безымянную, соседку Мульбовой. Имя ей Корш подбирать не стал, рано, сперва надо понять, о чем она. Одно ясно уже сейчас: папка не только про парня, а скорее про деревню целиком, и ложиться в нее будут факты, которым все равно никто не поверит.

Пока он возился с фасовкой, стемнело почти до звезд. Дерево в дальней яме трудилось над ужином и явно наслаждалось, крона мерно ходила в такт этому занятию. Зеваки потянулись со стены по домам, и пацанята ушли еще раньше, так и не разрешив свой спор, заклад остался у запасливого. На краю лагеря, на пригорке, спал подозреваемый, рядом привалился здоровяк, а под боком у обоих устроилась свинья. Свинья наконец получила давно заслуженную пометку: состоит при подозреваемом постоянно, назначение не установлено.

Корш смотрел на спящего и думал, что этого парня не берет, похоже, вообще ничего на свете. Закуй такого в кандалы, он похвалит ковку и ляжет на другой бок. С такими подозреваемыми Корш за тридцать лет не работал ни разу, и, если совсем честно, работа нравилась ему все больше.

Напоследок взгляд зацепился за командующего, к этому карьеристу у Корша тоже накопилось вопросов на отдельные страницы отчета, найдется в них место и походным расходам. Только сейчас командующий стоял у своего шатра и смотрел, причем не на гнилохода, тот его как раз больше не занимал. Стоял столбом, у глаза дергалась жилка, это Корш разглядел даже со стены, такое он ни с чем не спутает, руки мелко дрожали. Командующий смотрел вслед убегающему писарю и только начинал осознавать, что отчет об этом всём придется писать самостоятельно…

Открыл глаза, увидел над собой светлое небо, а вот сообразить, где я вообще нахожусь и что происходит, вышло далеко не сразу. Под затылком мерно поднимался и опускался теплый бок, свинка обстоятельно сопела, рядом обнаружился Больд, ванну здоровяк так и не отстегнул, она висела у него за спиной, а сам он привалился к ней поудобнее и спал со всей ответственностью.

Вроде бы всё мирно, каждый на своем месте, и тем не менее что-то из привычной картины мира выбивалось. Проснулся, потому что выспался? Это факт, выспался отменно, давно со мной такого не случалось… Только не давало покоя ощущение, что подвох где-то рядом.

Полежал я еще немного, поразмышлял о разном, мозг никуда идти пока не хотел, и я выделил ему пару минут заслуженного покоя, когда еще такие выпадут.

А потом до меня все-таки дошло, и подскочил я так, что свинка обиженно хрюкнула и завозилась. Тишина! Ни стука тебе, ни движения вокруг, и это прямо посреди дня! Дожили, называется, тишина теперь пугает меня сильнее всего на свете. Это же кем надо быть, чтобы постоянный шум и грохот выглядели нормальной жизнью, а вот стоит звукам стихнуть, как внутри просыпается настоящая паника.

Нормальные люди от грохота просыпаются, я, выходит, теперь просыпаюсь от тишины, и что-то мне подсказывает, что обратно эту настройку уже не перекрутить.

Первым делом окинул взглядом лагерь солдат, и зрелище это немного удивило. Этой ночью там, судя по всему, не спали, а спасали пожитки. Уцелевшие шатры сложили и перенесли подальше, склад разобрали до последнего мешочка.

Скарб лежит на телегах, только вот уходить никто не уходит, приказа-то не было. Стоят собранные, на всякий случай, ведь если гнилоход опять отправится искать себе пропитание, все хозяйство можно будет быстро убрать с его маршрута. Здравый подход, одобряю, быстро учатся ребята.

Следом взгляд зацепился за пчел, вернее, за столб силы, над которым вовсю сновали медоноски. Вчерашнее переселение вышло экстренным и, можно сказать, временным. Вообще странно, что они не заняли столб сами и пришлось их туда везти, хотя кто знает, может, королева перед дорогой настрого запретила занимать чужие постройки без разрешения хозяина.

В любом случае сам колодец на полноценный улей не тянет, внизу у сердца спрячется принцесса, вокруг нее поместятся медоноски. Пчелохорги засядут где-нибудь наверху, и на этом, пожалуй, все. Воска с медом там битком, свободного места нет, и живут они сейчас как в муравейнике.

Пчеловоины вон снаружи сидят, и вовсе не из дозорных соображений, просто бойцы такого калибра протискиваются внутрь впритык. Правда, к этому утру им уже слепили из воска отдельные площадки, и устроены они вполне удобно, сверху козырьки, дождь не страшен, в общем, о своих там заботятся как надо. Мне даже стало слегка стыдно, у пчел каждый боец за одну ночь получил по личной веранде с навесом, а у меня Больд спит на голой земле в обнимку с ванной.

Так вот, пчелы — это, конечно, интересно и важно, только до меня наконец начало доходить, отчего вокруг такое умиротворение.

— Больд… — Я толкнул здоровяка в плечо, подождал, потолкал еще. — Больд! — пришлось прибавить голоса.

— Да не сплю я, — пробасил он после добрых пяти минут расталкивания. — Просто отвлекся немного, задумался.

— Это хорошо. А вот тебе новость: гнилоход доел! — указал я на дуб возле вычищенной выгребной ямы.

И действительно, щупальца он втянул все до единого, стоит теперь ровно и только подрагивает потихоньку. Переваривает, стало быть, перемешивает содержимое и измельчает то, что не развалилось само. Всё вкусное и полезное при этом уходит в него без остатка.

Об устройстве этого красавца я за дорогу передумал немало, наблюдений набралось достаточно, и вывод напрашивается простой — пищеварение у него попросту вывернуто наружу. Кожа выделяет слизь, слизь расщепляет все мертвое до состояния жижи, а дальше та же кожа впитывает готовое. Расти он при этом особо не растет, значит, все съеденное уходит в энергию, на передвижение и на дальнейшее переваривание всего сущего.

Взять хотя бы навозную кучу за любым сараем: пока она преет, над ней висит едкий дух, от которого слезятся глаза, и дух этот, если я хоть что-то помню из прошлого мира, называется аммиаком. Там его разводили в пузырьках и совали под нос упавшим в обморок, поднимало любого.

Так вот, вонь над кучей означает ровно одно: самое ценное из нее прямо сейчас улетает в небо. В навозе полно азота, при гниении он сбивается в этот летучий дух и испаряется, оттого перепревшая куча месяц от месяца и слабеет, удобрение из нее выходит вполсилы.

А теперь принюхаемся к воздуху возле гнилохода… свежесть, хоть беседку рядом ставь. Ну ладно, какие-то неприятные моменты все равно просачиваются, но учитывая сколько всего он в себя собрал — вонять должно куда круче. Получается, у него не улетает ничего, слизь перехватывает едкий дух еще на месте, вяжет его в себе и возвращает в дело.

В земле перегнившую жижу доедает невидимая мелочь вроде грибков, и после ее трудов в перегное заводятся соли, а соли эти я в прошлой жизни встречал как раз по строительной части — белесый налет, которым цветут кирпичные стены старых хлевов, где за кладкой годами копится навоз. Налет зовется селитрой, и когда-то ее ровно так и добывали, закладывали особые кучи и годами их выдерживали, а после соскребали созревшее добро и вываривали из него соль.

Если гнилоход проворачивает всю эту работу сам, только в сотни раз быстрее и без потерь, то остаток от его готовки будет по этой соли богаче любой выдержанной кучи, и это уже не удобрение получается, а стратегический запас. Пока это только догадки, в химии с участием Основы я не силен, но выглядит всё недалеко от более привычных процессов из прошлой жизни. Надеюсь, что всё так как я предполагаю, не зря же закладывал эту яму с прицелом на производство. Но отсутствие запахов действительно очень даже радует, хороший знак.

Кстати, что-то же после его кухни должно и оставаться, тот же ил, все-таки гребет он его исправно, а целиком песок не съешь, сколько ни старайся. Куда деваются излишки, я пока не подглядел, но если они понемногу выдавливаются наружу через корешки, то земля после проползания гнилохода должна становиться удобренной и жирной, хоть разбивай грядки прямо по его следу.

— Ну стоит и стоит, пусть стоит… — одобрил новость Больд, и глаза его поехали закрываться обратно.

Двухдневный переход, похоже, не прошел для здоровяка бесследно, утомился бедолага, и оно логично, при такой силище внутри организму положено больше жрать и больше спать. Я вот тоже уже не такой тощий, как пару месяцев назад, но все равно мельче него в разы, и сна мне требуется всего ничего.

— Так он же доел! — возмутился я.

— Ну покушал и хорошо, — невозмутимо протянул он и потрепал свинку по загривку. — Да, свинка? Мы-то с тобой тоже покушали.

— А вы-то когда успели?

— Так Дагна принесла, — пожал Больд плечами. — Пришла, попыталась нас утащить, но я объяснил, что ванна с нами пойдет. Вот она и принесла ужин сюда. И свинку накормила…

— Сердечно рад за вас, — только тут я сообразил, что сам-то ничего не жрал и организм, судя по ощущениям, давно переваривает сам себя.

Пошел ли я после этого есть? Ага, как же. Подхватил свинку за задние лапы, та удивленно взвизгнула, но на передние поднялась исправно, и покатили мы в обход гнилохода и деревни, в сторону коллекторов. Планы на утро скромные, посмотреть, встал ли бетон, и хотя бы попить. Солнце, кстати, забралось уже высоко, и выходило, что провалялся я с вечера до середины дня. Рекорд, буду гордиться.

С водичкой, правда, вышла заминка: когда мы обходили гнилохода, тот вдруг качнулся и повел жгутами в нашу сторону, точнее, в сторону пригорка за нашими спинами, там же осталась ванна, вот ее содержимое он и почуял. Сердце екнуло, Больд ведь дрыхнет рядом с ней без задних ног, но жадность в этот раз не победила, добра в дупле у гнилохода и без того сверх меры, еще перерабатывать и перерабатывать. Жгуты втянулись, туша замерла, и я уже почти выдохнул, да взгляд тут же уперся в ближайший загончик с баранами.

Загонов у нас по деревне раскидано порядочно, и еще один небольшой поставили в лесу, а всего баранов набирается под сотню, и что с этим стадом делать, решительно непонятно. Сейчас же вопрос встал ребром, вокруг загонов аккуратно сложены целые горы сена, а рядом такие же горы того, что от сена получается после переработки. И сложно ли угадать, куда двинется гнилоход, когда переварит все, что натаскал себе в дупло?

— Срочно! — выкрикнул я, еще только вкатываясь со свинкой на стройплощадку.

— Рей, а мы всё доделали! — Хорг от гордости даже подбоченился. — Смотри, бетон уже вставать начал. Гля как получилось-то!

— Срочно, говорю! Навоз! Бараний! — речь выходила сбивчивой, бег со свинкой вместо тачки удовольствие сомнительное, да и спотыкалась она по дороге пару раз, всё проснуться никак не могла.

— Да чего ты так спешишь-то? — лениво откликнулся кто-то из мужиков. — Такую работу сделали, умотались все…

— А у тебя возле дома яма есть, да? — повернулся я к нему.

— Ну у всех есть, и что… Эта-то побольше будет, вон какая вышла.

— Побольше, это точно. — махнул рукой в сторону коллекторов, — Теперь смотри, гнилоход прямо сейчас стоит около двух вычищенных ям, в которые старательно трудилась целая армия. Он их выскреб за день. Как думаешь, твою яму он не осилит? Вместе с домом?

Мужик оглянулся на торчащую за лагерем крону и спорить резко передумал.

— А ну носить говно! — скомандовал он, ухватил тачку и первым покатил к загонам. — Чего встали⁈ Засадим его в яму, чтоб не вылез!

— А может, стенки еще повыше поднять? — предложил кто-то вдогонку. — Чтоб уж наверняка, а?

А ведь мысль дельная, стенки и правда стоит нарастить, выше уровня земли их можно гнать уже кирпичом. И крышу над ямой ставить обязательно, все-таки лишняя вода нам ни к чему, ее и так набежит предостаточно. Канавы, кстати, тоже сперва следует закрыть от дождевой воды, без этого никак. И все это надо делать разом, вот в чем беда!

Голова идет кругом, задач я набрал столько, что впору раздавать, а я с этим делом не тороплюсь, и это уже диагноз. Найти бы кого-нибудь, чтобы ходил за мной по пятам и вовремя одергивал это одержимое молодое тело, голова-то у него работает, но несет ее без остановки.

Мужики тем временем потянулись к загонам вереницей, тачка за тачкой, и угощение поехало в новый дом. Уль встал у въезда и на каждую тачку делал пометку в своей дощечке, учет у него не останавливается даже там, где учитывать особо и нечего. Сваливать я велел пока в один угол, а сам отошел к краю ямы и принялся прокручивать в голове варианты, как спустить туда самого жильца. И желательно ведь заодно освободить его от дерева: дом у него теперь будет каменный, казенный, но сперва предстоит переселение.

Обмозговать такое в одиночку тяжело, и на совещание собрались все светлейшие умы деревни: Хорг никуда и не уходил, подтянулся Уль, а следом подошел незнакомый сухонький мужичок и пристроился слушать.

— О, привет, — махнул я ему. — А ты кто?

— Я Корш, — пожал плечами тот. — Начальник производства блоков.

— Даже так? — удивился я. Пока меня носило по лесам, у нас, оказывается, завелись начальники производств. — А чего тогда блоки не лепишь?

— Так обед у нас, — рассудил Корш. — А мне интересно, как вы будете это дерево сюда сажать. Есть идеи?

— Любопытство у нас не возбраняется, — одобрительно кивнул я и вздохнул. — Идеи есть, но пока, признаться, склоняюсь к тому, чтобы Больд чихнул в ближайшее дупло и выдул нашего жильца прямо в яму.

Умы ненадолго притихли, зато дальше замысел принялись развивать сообща, реплики летели даже от проходящих мимо мужиков с тачками.

— А чего мудрить-то? — бросил один, не сбавляя хода. — Расколоть бревнышко топорами да вытащить его оттуда, всех делов!

— Пробовал уже, — отозвался я. — Топор у него в трухе вязнет намертво, а хозяин даже жевать не бросает. Ну а если за раскалывание возьмется Больд, вытаскивать оттуда станет уже нечего.

— Тогда известью его! — предложил встречный, кативший обратно пустую тачку. — Сыпануть в дупло, сам и выскочит!

— Ага, а помнишь, чем с известью в прошлый раз кончилось? — охладил его сосед по веренице. — Ошметки потом по всей стене собирали.

— Мне он целый нужен, работник все-таки, — осадил я мечтателей. — Желательно в одном экземпляре, а не по всей округе.

— Обвязать веревками да всей деревней и стянуть! — подключился еще один. — Народу-то сколько!

— Веревки он в труху пускает быстрее, чем ты их вязать будешь, — отмахнулся я. — Проверено на собственных волокушах, до сих пор жалко.

— Мужики, так у старосты же перца мешочек есть! — этот шел с полной тачкой, но ради такого даже остановился. — Мульб, говорит, сам видел… Сыпанем в дупло, гнилоход прочихается и наружу выпрыгнет!

— Дорогое выйдет чихание, — подметил Уль, не поднимая глаз от дощечки.

— И староста потом чихнет так, что всем нам тут не поздоровится, — поддержали от кучи, и мужики загоготали.

— А пусть Больд его в охапку возьмет да в яму и поставит, чего он ванну зря таскает?

— Раздавит…

— А если водой залить? Река-то рядом, ведрами натаскаем, он и вылезет… — в общем, идеи сыпались одна хуже другой, но всё же это куда лучше, чем ничего.

Хорг во всеобщем веселье не участвовал, стоял над ямой и хмуро смотрел вниз.

— Уронить-то мы его уроним, хоть подпилим, хоть подтолкнем, — прогудел он. — А ведь пол он тогда проломит. Не застыл еще бетон, чтоб такие удары держать…

— Значит, ронять нельзя, — согласился я, и из всего этого бредового обсуждения сама собой начала вырисовываться мысль. — А мы и не будем ронять. Мы установим сходни. Уложим бревна от края до самого дна, и по ним гнилоход сползет вниз со всем своим хозяйством, когда захочет дотянуться до угощения.

— Два с половиной хорга, — прикинул глубину Корш и покачал головой. — Маловато. Он дотянется щупальцами прямо с края, я ж видел, они у него порядка трех хоргов в длину.

— Верно… — я задумался, глаз у мужичка оказался наметан на зависть. — Но в таком случае мы накроем кучу ванной, вокруг разбросаем приманку, а самое вкусное окажется под ней. Мелочь он с края повыуживает, распробует, а дальше упрется: ванну щупальцами не обхватить. Придется сползать самому. Бревна возьмем потолще, вес они выдержат, вот только после первого же прохода сходни обратятся в труху, и останется наш жилец ровно там, где нам надо. Наверх дороги больше нет, а вместе со своим бревном ему из ямы уже не вылезти!

— А что, должно сработать, — почесал репу Хорг и развернулся к народу. — Мужики! А ну за бревнами! Все, хватит рассиживаться, бегом!

С бревнами мужики управились шустро, я оглянуться не успел, а к яме уже волокли стволы один другого толще и укладывали от кромки до дна. Уложенное перехватили пеньковой веревкой и стянули в единое полотно, чтобы дорожка не разъехалась раньше времени, а под нижние концы подсунули подкладки, все-таки пол у нас едва схватился, и оставлять в нем вмятины от такой тяжести никакого желания нет.

С полом мы вообще постарались, понизу камень, поверху бетонная стяжка, затерли ее гладко, и гладкость эта не для красоты, с ровного созревшее добро соскребается одним движением. Дно вдобавок пошло с хитрецой, дальний угол взят чуть глубже остальных, вся жижа со временем стечет туда, и черпать ее можно будет из одного места, ведерками да лопатами, без беготни по всей яме.

Скос получился крутоват, пешком по такому лучше не разгуливать, зато ползком в самый раз, а наш будущий жилец других способов передвижения и не признает.

Отошел я, оглядел сходни целиком и снова заметил Корша. Мужичок стоял чуть в стороне, сложив руки на груди, улыбался и смотрел, и по всему выходило, что зрелище ему нравится.

— А у тебя обед, часом, не затянулся? — поинтересовался я.

— Так процесс налажен, — пожал он плечами. — Хожу поглядываю, чтобы не расслаблялись. Вон, кстати, крайнее бревно плохо перевязали. Узел слабый, натяжка не та, съедет в сторону и напугает тебе гнилохода.

Подергал я крайний ствол, и ведь правда, узел вялый, под нагрузкой бревно запросто уйдет вбок. А дорога нам нужна прочная, без единого сюрприза, я за поход насмотрелся, как этот увалень прощупывает корешками каждый следующий шаг, прежде чем перенести вес.

Осторожность у него в природе, и если настил под ним хоть раз шевельнется, он развернется и останется квартировать у армейских ям, или вообще в деревню рванет и его зарубит староста, будет очень грустно. Кивком поблагодарил Корша, а про себя отметил, что сотрудник нам достался стоящий и должность начальника получил заслуженно. Узел перевязал сам, затянул на совесть, теперь эта дорога выдержит любую проверку.

Внизу тем временем сформировали кучку, самое духовитое сгребли в середину и хорошенько поворошили вилами, чтобы аромат не залеживался. Туда же выскребли из ванны остатки медвежьих гостинцев, для нашего работника это, насколько я успел изучить его вкусы, лакомство из лучших. Сверху кучу накрыли ванной, опускал ее, понятно, Больд, и расставался он с посудиной так трогательно, что напоследок даже подровнял ее, чтоб стояла красиво. Под кромкой оставили щель в пару пальцев, пусть запах гуляет по округе, а по дну вокруг раскидали мелочи на затравку. Всё, стол накрыт, гостя ждем.

Ну и встали мы ждать, стоим, хлопаем глазами, а ничего не происходит, дерево как стояло у лагерной ямы, так и стоит, только подрагивает мерно, переваривает армейские харчи. Постояли еще, результат прежний, гнилоход стоит, мы стоим, из всей нашей засады делом заняты одни мухи.

Кто-то из баб принес перекусить, и, несмотря на здешние ароматы, аппетит оказался сильнее, умял я свое мигом, и мужики отказываться не стали, им подобные запахи давно не помеха. Больд, оставшись без ноши, потоптался, повздыхал и прилег на отвале, свинка дремала у моих ног, и за судьбу производства эта парочка переживала меньше всех.

Сходил лишний раз по сходням, проверил, ничего не болтается, бревна легли вровень, лишних ступенек нет, ползи не хочу. Навоз воняет ровно так, как ему и положено, по этой части претензий тоже никаких. Все по уму, должно сработать.

Сам себе могу признаться, поход этот не только затянулся, но уже и надоедать начал потихоньку. С другой стороны, если выводы мои верны и работает он так, как я рассчитал, то вложенные силы окупятся с лихвой, такое производство станет прорывом для всей деревни, а то и не для нее одной.

Только прорыв прорывом, а виновник будущих достижений все так же стоял и вибрировал. Глядел я на эту дрожь, и родилась идея, а что, если засунуть ему в дупло рог и повибрировать как следует? Сам червяк жиденький, тряска ему нипочем, а вот труха вполне может осыпаться, глядишь, и освободим жильца от дерева. Идею припрятал на потом, сперва пусть заедет в яму, остальное приложится.

Раз уж выдалась свободная минутка, а то и целый часик, поднял я взгляд и посмотрел на свой участок, как там обстоят дела. Несколько дней деревенской жизни прошли мимо меня, а деревня, между прочим, никуда не делась, все работают, процессы крутятся отлаженно, чуть ли не лучше, чем при мне. Дом и вовсе растет в небывалом темпе, первый этаж почти готов, столбы каркаса стоят, и бригада собирает опалубку под перемычки, а то и под пол второго этажа, отсюда толком не разберешь.

Ко второму водяному колесу за это время подцепили вторую бочку побольше прежней, и даже отсюда видно несколько роликов под разную скорость вращения, выточил их явно Рект, больше некому. Думают мужики, шевелятся, улучшают хозяйство сами, и порой выходит у них здорово.

Радуюсь такому искренне, без меня работа не встает, а это лучшая похвала всему, что мы тут наворотили. Не устану повторять, пусть лучше мы построим сорок коллекторов, чем снова возводить укрепления и готовиться к очередной войне. Особенно глядя на войско, которое в случае чего придет к нам на помощь, у них с гнилоходом счет один-ноль не в их пользу, а ведь гнилоход на них даже не нападал.

Посидели мы так еще, и мужики один за другим потянулись к прежним трудовым подвигам, кто канаву рыть, кто на бараки, бригада с моего дома вернулась к своим обязанностям, а на участке вовсю шлепали блоки и выставляли свежие ряды на сушку. Мне бы тоже пора делом заняться, сидеть и ждать вообще не про меня, в обеих жизнях этому так и не научился. С другой стороны, все последние дни прошли на ногах, я вел через лес нашего гиганта и толком не спал, про еду вспоминал через раз, так что право посидеть спокойно заслужил по-настоящему, и пусть кто-нибудь попробует упрекнуть.

Да и компания подобралась душевная. Уль на волосянке нынче не занят, она после недавнего бурного всплеска урожайности, по его словам, устала, волосков дается меньше, и следить там пока незачем. Хорг тоже пару раз отходил глянуть, как его остолопы, он их сам так зовет, справляются с канавой, и возвращался довольный, выводят по прямой, метки и уровни выставлены, копается все как надо. Ну а на заливку он пойдет самолично, без его присмотра бетон в канаву ложиться откажется.

— А я, кстати, слышал, к нам дознаватель скоро приедет, — ляпнул вдруг один из мужиков.

— Это откуда ж ты слышал? — не поверил сосед.

— Да вышел давеча за ограду баранов покормить, а там рыцари гуляют, промеж себя трещат. — оживился он, найдя слушателя, — Один возьми да ляпни про дознавателя. Я прислушался, прошел за ними немного, а им хоть бы что, я ж для них вроде говорящего куста. Вот и услышал, едет сюда какой-то дознаватель из столицы.

— А чего ему у нас делать, он дурак, что ли? — удивился тот.

— Дурак не дурак, а понял я так, что вызвали его по Рееву душу. — важно подметил рассказчик, — Вояки наши тупоголовые и постарались.

Все дружно повернулись на меня, а я что, я сижу, котлетку кушаю, у меня все хорошо.

— А чего не так-то? — пожал я плечами.

— Ну как же, дознаватель столичный, полномочия особые, — мужик со значением поднял палец. — Захочет, в кандалы закует и в столицу увезет, и никто ему не указ.

— Да срать я на него хотел, — отмахнулся я и потянулся за второй котлеткой. — всё равно не виноват ни в чем. Ну разве что раньше у Торба мясо таскал…

— У Рюшки моей пирожок стиснул, помню, — подметил один из них.

— Ой, всё, — махнул я рукой.

— Пусть только сунется сюда со своими кандалами, — хмуро пробасил Хорг. — Шею хрустну, а кандалы в жопу затолкаю, чтоб по дороге не потерял.

Мужики грохнули, и понеслось, каждый выдумывал кару пострашнее. Один предлагал закатать столичного в опалубку, перемычкам лишнее армирование не повредит, а голову оставить торчать, пусть разговаривает с прохожими. Второй советовал определить его на постой к Мульбу, через два вечера сам во всем сознается и в столицу пешком уйдет, лишь бы не слушать. Третий выдумывать ничего не стал, предложил просто познакомить дознавателя с Больдом, поздороваются за руку, и поедет гость домой, а кандалы свои повезет обратно одним комочком.

И только один из мужиков не смеялся, сидел себе тихо и задумчиво смотрел на гнилохода.

Рагдар стоял у окна башни и смотрел, как ветер таскает дым над городом. Трубы во всю чадят, кузни загружены работой, да и ночи уже бывают холодные. Сизые полосы сползали с крыш, цеплялись за черепицу соседей и растекались над улицами мутной пеленой, и даже свежий ветер с реки не успевал вычищать это варево. Северан топил печи, варил похлебку на тысячи ртов и коптил небо, город перегружен, но все равно стоит, а за одно это его уже можно уважать.

Кабинет лорда сидел на самой верхушке башни, и гостей это обстоятельство огорчало не меньше крутой лестницы. Внизу, в замке, имелся зал для приемов, с высокими окнами и помостом под кресло, только Рагдар спускался туда считанные разы в год, когда протокол не оставлял выбора.

Предшественник его этот зал любил, восседал на резном троне, принимал гостей пышно, с музыкой и перечислением заслуг, и каждым приемом показывал своим людям, у кого здесь власть. Рагдару подтверждать власть ни к чему, да и не нужна она ему вовсе, это он понял давно, еще в те годы, когда таскал копье в первой шеренге. Власть либо есть, и тогда ее незачем выкрикивать с помоста, либо ее нет, и тогда хоть обвешайся тронами.

Ну а лестницу он держал вместо сита. Нога после давнего сражения срослась как срослась, вся переломана, короче второй на два пальца и в колене не гнется, ступени с ней приходится брать боком, зато и подниматься к нему по десять раз на дню охотников мало. Посетитель, пока доползет до верха, остывает и половину глупостей оставляет на площадках, дешево и работает.

Одеваться по-господски Рагдар так и не выучился. Нарядные камзолы с кружевами лежали в сундуке для торжеств, а носил он облегченную походную броню, кожу с железными пластинами, вытертую до белизны на сгибах, и меч за поясом сидел не для красоты, рукоять за столько лет притерлась к ладони лучше всякой перчатки. Снаряжение стояло всегда собранным, сумки уложены, хоть сейчас труби поход, вот только в походы ему больше не положено, по должности лорду место в замке, за бумагами. Обидно устроено, всю жизнь дрался, чтобы дослужиться до права больше не драться, а теперь этого права даром не надо.

Он провел ладонью по лысой голове, пальцы прокатились по старым рубцам, и снова уставился вниз. Хмурым его считали все, кто видел хоть раз, повод он давал исправно, но сегодня стоял и вовсе чернее тучи.

Взгляд сполз с плотной городской застройки за стену, через ров, туда, где расползлось палаточное море. Лагерь беженцев разросся за эти недели так, что края его с башни уже не видно, серое полотно тянулось до самого горизонта, и что делать с этой прорвой народа, внятного ответа не имелось ни у канцелярии, ни у него самого.

Вернее, ответ имелся, просто не самый приятный, расселять обратно по деревням, и по-доброму уже не выйдет, кто пригрелся у дармовой каши, того с места не сдвинешь. Земли зачищены, зверье выбито ценой серьезных потерь, а куда армия не дошла, там твари разбежались сами, потянулись за своими хозяевами или вернулись в лес. Возвращаться можно и нужно, лето закончилось, зерно собрано хорошо если наполовину, и каждый день простоя жрет запасы, которых и так впритык.

Пока в лагере стоят очереди, а стража спуску не дает никому, невзирая на кошельки, город живет. Ослабь хватку на неделю, и он сожрет себя сам, без всякого зверья. Дисциплина, остальное приложится, этому его тоже научила первая шеренга, строй держит не храбрость, а порядок.

На карнизе за окном возились галки, старая сгоняла молодую с нагретого камня, молодая орала, но подвинулась. Вот, пожалуйста, расселение прошло успешно, и никакой канцелярии не понадобилось.

В дверь стукнули, и гвардеец ввел в кабинет мужичка. Тощий, бледный до серости, под глазами мешки, будто человек месяц провалялся в горячке и поднялся только чтоб дойти до нужника. Собственно, почти так оно и было.

— Так и не скажешь, что поправился, — Рагдар отвернулся от окна.

Мужичок скупо ухмыльнулся, на большее лицо у него пока не работало.

— Как разговаривать смог, сразу пришел, мой лорд, — он слегка поклонился, и даже поклон этот вышел с расчетом, чтобы не повело.

— Я все понимаю. Разрыв связи со зверем вашему брату дается нелегко, — вздохнул лорд и кивнул на лавку у стола. — Сядь. В ногах у тебя сейчас правды нет никакой.

Варг пролежал у лекаря не одну неделю, смотрел остекленевшими глазами в потолок, глотал, что вливали, и не отзывался ни на имя, ни на боль. Орла своего он потерял далеко за границей королевства, перед самой волной его отправили разведать, как обстоят дела на севере, птица ушла за лес, а потом всё, хозяина сложило на месте.

— Рассказывай, — Рагдар опустился на стул напротив и вытянул негнущуюся ногу вдоль стола. — Что видел твой орел?

— В том и беда, мой лорд, что ничего, — варг сложил руки на коленях, иначе они начинали жить отдельно. — Летел долго, дни и дни. На севере монстров стало меньше, мигрировали, тропы стоят пустые. Жил тоже не видать, снялись все известные племена, стойбища брошены. Я такого не упомню, чтобы разом все.

— Куда они мигрировали, мы уже знаем, — обронил Рагдар. — Досюда.

— Да, выходит, так… — согласился варг и на секунду прикрыл глаза. — Только дальше хуже, мой лорд. Чем дальше на север, тем глуше. Нет там буйства живности, ни зверья, ни птичьего гомона, лес стоит и молчит. Не мертвый, нет, деревья живые, вода живая, а все, что бегает и летает, оттуда убралось. Будто бы лес готовится к чему-то плохому и лишних попросил на выход.

— Этот процесс идет не первый год, — кивнул Рагдар. — Ты и раньше докладывал, что в глубоком лесу зреет непонятное.

— Зрело, мой лорд. А теперь, сдается мне, созрело, — варг вздохнул и потер лицо ладонями. — Мне оборвали связь, причем я даже не понял, как. Будто разорвали нить Основы, которая соединяет меня со зверем, а ее нельзя разорвать, мой лорд, она не снаружи, она внутри сидит… — он запнулся, пальцы мелко задрожали. — Он будто бы… залетел в пустоту. Словно исчез воздух. Не удар, просто было небо, и не стало ничего.

Он еще пытался подобрать слова, разводил ладони, показывая размер этой пустоты, начинал заново и снова бросал на полуслове. Голос садился, дрожь с пальцев переползла на плечи, и смотреть на это было тяжело даже Рагдару, а он на своем веку насмотрелся всякого.

— Так, всё, хватит, — лорд поднял ладонь. — Наговорился, вижу. Иди отдыхать.

— Но я же еще не…

— Это приказ, если что, а приказы у меня обсуждать не принято, — Рагдар повел подбородком на его трясущиеся руки. — Ты мне нужен живой и с ясной головой, а не вот это вот. Кухне скажешь, что от меня, пусть кормят, пока не лопнешь. Окрепнешь, тогда и договорим, разговоров у нас с тобой впереди много.

Варг поднялся, поклонился уже увереннее, а у самой двери задержался.

— Мой лорд… Орла жалко. Восемь лет вместе летали.

— Знаю, — кивнул Рагдар. — Переживешь и выучишь нового. А не переживешь, значит, я в тебе ошибался.

Мужичок хмыкнул, на сей раз почти живым голосом, и дверь за ним закрылась.

— Лекаря ко мне, — бросил Рагдар гвардейцу в коридор. — Того, что варга выхаживал. Пусть прихватит записи и по дороге подумает, какие зелья нужны, чтобы к холодам поставить человека на ноги. Если таких зелий нет, пусть думает вдвое усерднее.

Гвардеец ушел передавать, а лорд подошел к огромному столу у дальней стены, где лежала развернутая карта его земель, прижатая по углам камнями. Северан с кольцом стен, Кальва с притоками, дальше ниточки трактов и россыпь деревень, у каждой пометка углем. Несколько деревень перечеркнуто крест-накрест, и смотреть туда не хотелось, ведь по тем краем прошло особо жестокое племя.

Твари, что не щадят никого, и после них не уцелело ни одной постройки, ни одного погреба, судьбе тамошних людей не позавидуешь, уцелели только те, кто успел сбежать в первые же часы. Многие деревни отмечены фигурками, мол, вернуться можно, восстановление целесообразно, стены стоят, колодцы целы. Жилы шли племенами, широкой полосой, у каждого племени свой норов, и границы у беды получились рваными, кому-то повезло, кому-то нет.

Но среди всех этих пометок один объект выделялся ярче всех прочих. Порог, деревня на отшибе, у самого леса, соседи вокруг кто перечеркнут, кто едва дышит, а эта, судя по докладам, целехонька. Мало того, по тем же докладам она умудрилась за это время еще и прирасти, стенами, людьми и такими затеями, что у Кральда в письмах начинают спотыкаться формулировки. Есть те, кто выстоял высокой ценой, есть те, кто сидит в бедственном положении и ждет помощи, а есть вот это, и как это назвать, Рагдар пока не решил.

— Пиши приказ, — буркнул он, не оборачиваясь.

В углу кабинета ожил писарь, все это время тихо сидевший с пером наготове, зашуршал бумагами и придвинул чернильницу. Парню едва стукнуло двадцать, а пишет он лучше всех, кого Рагдар держал за эти годы, буквы кладет ровно и скоро, хоть указ ему диктуй, хоть письмо в столицу.

Волосы вот только у парня почти сплошь седые, и это в его-то возрасте. Рагдар значения такому не придавал, мало ли, но факт про себя отметил давно: седеют молодыми обычно на войне, насмотрелся, а этот ничего опаснее пера в руках не держал. Загадка, и не сказать, что лорд рвался ее разгадывать.

— Отряду егерей выдвинуться на север, — ровно продиктовал он. — Задача: пройти лесом настолько далеко, насколько возможно. В бой не вступать, себя не обнаруживать. Разведать обстановку, вернуться и доложить. Возвращение считать главной частью задачи. Сроки не ставлю, но загулявших взгрею лично. Последнее не пиши.

Перо дернулось, вымарало полстроки и побежало дальше. Егеря у него люди штучные, отряд невелик, зато каждый стоит десятка, бойцы сильные и живучие, каких поискать, звериные тропы читают как с листа, а для разведки лучше и не придумаешь, вот и настал их черед.

Одна беда, засидевшийся боец начинает искать подвиг, а подвигов там никому не надо, надо тихо дойти и так же тихо унести увиденное домой. Ничего, приказы понимать они умеют, за это он их и кормит. Пойдут через Порог, деревня стоит воротами в лес, дальше сами. Лес молчит, и пора наконец узнать, о чем.

Перо выскребло последние буквы, Рагдар придавил печать в теплый воск и передал бумагу посыльному, а мальчишку было слышно потом до третьей площадки, так он сыпал по ступеням. Молодость, ей и лестница нипочем.

Лорд повел взглядом по кипе бумаг в углу стола, и настроение, которое к похоронным новостям с севера отнеслось спокойно теперь ощутимо просело. Да, новости велят готовиться к плохому, возможно, к новому вызову, но и в тылу дела никуда не делись, здесь и сейчас тоже тяжело, и эта тяжесть, в отличие от северной, расписана по листочкам.

— Давай, что у тебя, — Рагдар подозвал жестом представителя канцелярии, который смирно ждал у стены со своей стопкой.

Сверху оказалась сводка по лагерю. Северан набит, очереди на раздачах по полдня, баб с детьми определяют под крыши первыми как и приказано, но все равно случаются задержки. Дармовая каша идет строго по счету, котлы считаны, черпаки записаны… Ниже доклад о драке за место в очереди, двое сцепились, а третий, как выяснилось, за медяк придерживал места желающим и вел очереди счет. Прочитал лорд это без особого внимания, не новость уже, и не последняя.

— Зачинщикам по пять плетей обоим, — распорядился он. — Счетовода туда же, и медяки его в котел. Развели торговлю воздухом.

— Слушаюсь, — канцеляр черкнул на полях. — Дальше по лагерю, мой лорд… Люди маются без дела, участились кражи по мелочи, у костров брожение…

— Загрузить работой, — отрезал Рагдар. — Сидячий мужик дуреет, занятой не успевает.

— Но, мой лорд, казна пустеет, — канцеляр замялся. — Да и какую работу им сейчас подобрать? Мастерские по вашему приказу и так загружены, кузни день и ночь куют инструмент, и мастера уже начинают роптать, что из-за казенного заказа они не могут заработать…

— Я спущусь в город, и посмотрим, как они роптать начнут, — глухо пробасил лорд.

В груди сама собой качнулась вверх волна Основы, столешница под его ладонью скрипнула, а у писаря в углу поехала по доске чернильница, и тот молча прижал ее локтем вместе с листами. Рагдар постоял, выдохнул и осадил бурю обратно, дело для него не новое, хоть и муторное. Наглых торгашей и всех, кто греет руки на чужой беде, он не любит еще крепче, и с годами эта нелюбовь только настаивается.

— Сейчас не время для заработка, — продолжил он ровнее. — Пусть стража доходчиво донесет эту мысль до каждой мастерской. Кто со слов не поймет, тому растолкуют в холодной, там сговорчивость отрастает быстро. Дальше пиши указ. Коллегии строителей города принять на себя восстановление деревень.

Он подошел к карте и ткнул пальцем в три деревни по очереди.

— Вот здесь, здесь и здесь к зиме должны стоять жилища. По докладам разрушения там не критичные, стены есть, крыш нет. Людей пора расселять обратно. Работать будут сами, под началом мастеров коллегии, нечего им в лагере киснуть.

— Но господин, казна… — канцеляр прижал стопку к груди, как щит.

— Выделить из резервов, по минимальной ставке, — кивнул лорд. — Это их дома, пусть сами и восстанавливают, мастерам платим, работягам паек. Провизией на дорогу обеспечить, обязательный налог на этот год урезать вполовину, пусть обживаются. По сожженным подворьям списать вовсе, там брать нечего и не с кого.

Канцеляр строчил, поджав губы, и по губам этим читалась вся скорбь казначейства. Рагдар и сам все понимал не хуже, в казне дыра, денег в его землях стало заметно меньше, и считать приходится не то что каждый золотой, серебряки и те наперечет. Край богатый, лес рядом и кормит, и одевает, да только беспокойный, и все золото края испокон уходило на одно и то же, на безопасность. Особенно у деревень ближе к лесу, там частокол съедает больше, чем приносит поле, и так было всегда, сколько он себя помнит.

Лорд взял из стопки следующую бумагу, но и там ничего нового. Статистика: цены ползут вверх, обозы с юга тянутся, подвоз идет. Написано складно, а читается просто, торговцы придерживают товар по амбарам, набивают цену сами и ждут зимы, чтобы продать втридорога.

— Начальника стражи ко мне, — велел он, не отрываясь от бумаги.

Начальник явился скоро, немолодой, из бывших десятников, и удивить его в этом городе давно ничем не выходило. Ему Рагдар бумагу даже показывать не стал, обошелся устно.

— По амбарам пройдись. Запасы держать не возбраняется, но не выше положенного, нормы ты знаешь. — бросил он, — Всё, что сверху, пусть выкладывают на прилавок по фиксированной цене, роспись возьмешь в канцелярии. Начнут вопить про убытки, напомни, чьи разъезды стерегут их обозы на тракте и чья стража отгоняет ворье от их лавок. Поддержку им оказали, пусть имеют совесть. А не имеют, так я одолжу.

— Сделаем, — отозвался тот, козырнул и загрохотал вниз по лестнице, у этого, в отличие от посыльного, каждый шаг звучал как удар тарана.

Письмо из столицы Рагдар узнал издалека, по гладкой белой бумаге с вензелями по кромке. Корона в самых учтивых выражениях напоминала о недоимках за минувший год и выражала уверенность, что временные трудности северных земель не помешают исполнению обязательств перед троном. Война войной, а подати по расписанию.

Ответа не просили, больше интересуют деньги. Он перечитал строку про уверенность, покатал желваки и отложил лист на отдельный угол стола, не к прочитанным и не к срочным. Ответ зрел давно, не хватало подходящих слов, но ничего, может писарь сможет сформулировать так, чтобы без совсем уж грубых ругательств.

Дальше шли выплатные листы по павшим гвардейцам, вдовьи и сиротские. Эти бумаги он читал целиком, от первой строки до последней, каждое имя и каждую цифру. Не листал, не передавал канцелярии на сверку, читал сам и подписывал сам, без слез или слов, и в кабинете на это время делалось тихо, даже перо в углу переставало шуршать.

Следом письмо с нытьем казначея, мол, канцелярия жжет свечи горами, склад пустеет, а свечники заломили новую цену и просят ее утвердить, ссылаясь на дорогой воск. Рагдар черкнул поперек листа — канцелярии урезать норму вдвое и переселить под навес, там светлее и факелы можно жечь, свечникам в цене отказать. Пусть теперь ноют друг на друга, а казна отдохнет.

Прошения о помиловании и приговоры на подпись ушли фоном, глаз выхватывал имя и вину, рука ставила росчерк, тут у него все отработано до скуки.

Ладонь потянулась за следующей стопкой, по пути задела один из пакетов, и тот отозвался… Легким светом сквозь обертку и теплом в руку, будто под бумагой дышали угли. Рагдар замер, поморгал, нахмурился, а рука уже тянулась обратно сама. Он поддел печать канцелярии, развернул обертку, внутри обнаружился берестяной тубус, и из его щелей сверкнуло так, что отсвет добрался до высокого закопченного потолка и обвел тенью каждую балку.

— Это что? — тяжелый взгляд уперся в канцеляра.

А тот стоял и подрагивал, не в силах оторвать глаз от светящейся бересты.

— Это Кральд передал, господин! — голос у него сорвался. — Скорее, бросьте! Это же неизвестный артефакт! Активировать протокол!

Крикнуть он успел один раз, зато от души. В кабинет ворвалась стража с оружием наперевес, следом двое втащили ведро с разогретым воском, а из-за их спин вынырнул слуга с длинными щипцами и потянулся выхватить тубус у лорда из рук. Рагдар молча потянул его на себя. Щипцы клацнули впустую, слуга подался вперед и уперся, тягаться с лордом ему до сих пор не доводилось, и начинать, судя по лицу, не хотелось.

— Чего скачете, дебилы? — буркнул Рагдар.

Путь он раскрыл спокойно, без замаха, и по кабинету прокатилась тяжесть, стены налились свинцом, воздух загустел, у ближних стражников подкосило ноги, а воск в ведре пошел мелкой рябью. В этой тяжести лорд неторопливо вытряхнул из тубуса лист и развернул. Бумага почуяла рядом чужую Основу и вспыхнула еще ярче, стоявшие ближе ощутили кожей жар, кто-то попятился, и на лице Рагдара случилось редчайшее явление: одному из стражников показалось, что господин слегка улыбнулся. Показалось, конечно, о чем тут вообще говорить, но запомнили этот миг все присутствующие.

Он мазнул взглядом по строчкам, зацепился за что-то, нахмурился и вчитался повнимательнее. Почерк корявый, буквы к концу листа мельчали и слова жались друг к другу, а последним пунктам места и вовсе не досталось.

— Что?.. — брови сошлись еще плотнее, он повернул бумагу боком, поскольку текст уехал на поля и пошел не в том направлении, огибая по пути восковую печать. — Куст?

— Что, простите? — осторожно поинтересовался из-за спины стражника канцеляр.

— Говорю, почему вы не вручили мне письмо в руки, а я сам нашел его в этой куче? — Рагдар опустил лист.

— Так оно… пришло с пометкой о возмещении ущерба, — замялся тот. — Несколько дней назад… По регламенту возмещения идут третьей очередью…

— От Кральда. Третьей очередью, — раздельно повторил лорд и посмотрел на канцеляра так, что у того затряслись коленки. — Так какого хрена?

Ответа не последовало, канцеляр открывал рот, закрывал и в итоге просто поклонился пониже, авось пронесет.

Рагдар вернулся к листу. Артефакты, насыщенные Основой, он держал в руках всю жизнь, от рунных клинков до охранных камней, но бумагу такую видел впервые. Сила сидела не в листе, а в самих буквах, в каждой цифре, узел в глубине держал заряд ровно и без утечки, и от всего документа складывалось диковинное ощущение, будто его заверила сама вселенная, и каждая буква здесь верна, хоть проверяй, хоть сразу верь.

И это при том, что содержание… Он повел пальцем по строчкам. Кирпичи пересчитаны до штуки, тридцать восемь таких, двести одиннадцать сяких, отдельно треснувшие, отдельно разбросанные. Простой рунного артефакта расписан посуточно. Работы меряны какими-то человекоднями, слово корявое, зато понятное с первого раза, столичным крючкотворам такое и не снилось.

И венцом всего куст. Какой-то там помятый куст, посадка нового и услуги травника по приживлению, по прейскуранту травника. Надо же, и его впихнуть не забыли, канцелярия его величества обрыдается.

Главное же пряталось в шапке, и вот тут Рагдар прочитал дважды, уже с удовольствием. Претензии направлены не ему, а короне, ущерб числится за ее славным воинством, с лорда только заверение и передача по назначению. А это с дырявой казной выходит сплошной плюс, вон и недоимки им подавай, подати по расписанию, в такой-то ситуации. Что ж, у короны теперь тоже есть расписание.

Он помотал головой, отгоняя лишнее, и повернулся к писарю.

— Пиши указ. — грянул голос Лорда так, что всем присутствующим снова пришлось съежиться, — Куст обыкновенный, одна штука, взять под охрану. Выставить круглосуточный караул, при угрозе кусту выслать отряд на оборону.

Перо сорвалось с места и с готовностью зашоркало по бумаге, выводя про куст и караул, на что лорд закатил глаза.

— Да чего ты записываешь? Шучу я!

Седой писарь коротко поклонился, зачеркнул написанное и вытащил чистую бумажку.

— Слушаюсь, господин… — проговорил он дрожащим голосом и на всякий случай замер с пером на весу, выясняя по лицу лорда, закончились шутки или следующая строка тоже из этих.

Рагдар выудил из ящика личную печать и уже потянулся к свече, но свеча к его удивлению не понадобилась, ведь стоило поднести восковую палочку к листу, и она потекла сама, собралась в ровное пятнышко, осталось только вдавить оттиск. Печать легла рядом с Реевой, а Реева светилась изнутри янтарным светом, и рядом с ней лордова смотрелась тускловато, чего уж скрывать. Ниже уже стояли оттиски старосты и Кральда, весь положенный ряд в сборе, бумага готова в дорогу.

— Теперь письмо в столицу, набело сразу, — он заложил руки за спину и прошелся вдоль стола, насколько позволяла нога. — Пиши. Его величеству, государю и повелителю, опоре трона и защитнику королевства, милостивейшему покровителю северных земель, и дальше по полному титулованию, ничего не пропускай, у нас с его величеством переписка торжественная. От Рагдара, лорда Северана, властителя северных земель, хранителя лесных рубежей, и прочая, и прочая, мои тоже выпиши все до единого, раз пошел такой обмен любезностями.

Перо неслось по бумаге, только шелест стоял.

— Дальше. Во исполнение долга перед троном направляю опись ущерба, причиненного доблестной армией его величества имуществу подданных короны в деревне Порог, заверенную по всей форме. Прошу возмещения по всем пунктам включительно… — Рагдар покосился на лист и повернул его боком. — Включая пункт, вынесенный за поля листа по причине нехватки места. Подлинность документа корона может проверить незамедлительно, возложив на него ладонь, для этой проверки не потребны ни писари, ни поверенные. И приписку. Означенные суммы покорнейше прошу учесть при исчислении недоимок, о коих мне любезно напомнили письмом сего месяца, ведь радение о казне его величества не позволяет мне оставить встречные обязательства короны без внимания.

— Это же… — протянул писать. — Не шутка ведь, да, господин?

— Какая нахрен шутка, я что, шутник по-твоему? — гаркнул Рагдар, и тот сразу вернулся к записям, но улыбку скрыть не смог.

— … без внимания, — закончил писарь, и в голосе у него мелькнуло что-то подозрительно похожее на удовольствие. Растет парень.

— К письму подшить остальные претензии, — Рагдар кивнул канцеляру на тощую стопку в углу, которая копилась с самого прохода армии, а такого добра набралось достаточно. Мельник с восточного тракта требовал за разобранный на гать забор, две деревни насчитали потраву лугов, чей-то двор недосчитался свиньи, которую позже опознали в солдатском котле, правда, уже по запаху. Стряпчие оформили все честь по чести, только против описи из Порога их бумажки выглядели сиротами при богатой родне. Ничего, в столице разберут, теперь у короны есть полный список, за что она должна его землям, и часть этого списка светится.

Канцеляр с поклонами сгреб бумаги и утек вниз, собирать пакет к утреннему гонцу, стража унесла свое ведро, воск в нем так и застыл нетронутым горбом, слуга со щипцами испарился первым и тише всех. Реева опись осталась лежать на столе, ей в пакет уходить утром, а до утра она пристроена к делу, и дело нашлось само.

Рагдар тихо сел за стол, подтянул к себе северные сводки и показания варга, собранные лекарем сразу после пробуждения, и те обрывки, что записали со слов горячечного бреда за минувшие недели. Свечу зажигать не стал, света от накладной хватало на добрую половину кабинета, если находиться рядом. Вот и экономия, казначею будет приятно. Тьма с севера и свет из Порога сошлись на одном столе, и, чует старая нога, соседствовать им теперь долго.

Читал он медленно, возвращаясь и сверяя строки, и одна короткая мысль без всякой торжественности засела уже накрепко: если с севера действительно ползет то, о чем он думать пока не хочет, такие мастера скоро будут стоить дороже всей его казны. В том реестре, который не доверяют бумаге, напротив деревни Порог появилась строчка из одного слова: беречь.

Переезжать гнилоход не спешил, стоял себе у вычищенных ям, переваривал и всем видом давал понять, что такие дела наспех не делаются. Мы тоже никуда не спешили, сидели рядком у новой ямы, и мужики тем временем перебрали, кажется, все кары, какие только порождала народная фантазия. Столичному гостю с каждым кругом доставалось все изощреннее, я даже заслушался, у людей определенно талант.

— А я говорю, не надо никаких опалубок, — дожимал очередную мысль мужик с обгоревшим носом. — Отдать его Эдвину в помощники, на недельку. Пусть травки перебирает да слушает с утра до ночи, какой он дуркобес. Сам в столицу запросится, еще и коня по дороге загонит.

— Да ладно вам, мужики, — вступился я, когда обсуждение пошло по третьему кругу. — Ну едет и едет. Может, нормальный мужик окажется, посмотрит, чаю попьет и укатит себе обратно.

— Скажешь тоже, нормальный, — обиделся рассказчик, который эту тему, собственно, и притащил. — Дознаватели, Рей, нормальными не бывают. Черти они все до единого, это любой скажет.

— Точно, — поддержали сбоку. — У них глаз дурной. Он тебе в душу глянет, и ты уже сам не помнишь, виноват или нет, а сознаться тянет.

— Страшные вещи рассказываешь, — согласился я. — А вы их хоть раз живьем видели? Ну, чтобы вот прямо с дурным глазом и кандалами?

Мужики переглянулись и дружно закряхтели. Один принялся изучать носок собственного сапога, второй вспомнил, что у него котелок с утра не мыт, а рассказчик наморщил лоб, честно порылся в памяти и выдал, что свояк его кума однажды видел сборщика налогов. Сборщика мы, посовещавшись, не зачли.

— Вот и славно, — подытожил я. — Тогда вопрос, вместе с кандалами в заднице, предлагаю считать временно закрытым.

Собственно, на том и порешили, а дальше время потихоньку сделало свое дело. Зрелищ не предвиделось, гнилоход в яму не торопился, и народ начал расползаться, сперва по одному, потом целыми звеньями. Первыми снялись те, у кого смена на канаве, и уходили они без большого воодушевления, двое еще долго переругивались на ходу, кому достался сухой конец, а кому тот, что у низины, где вода сочится из стенок и лопата после каждого взмаха весит как две.

Следом потянулись остальные, кто к печам, кто на замес, один задержался, чтобы в последний раз обозвать дознавателя нехорошим словом, но без слушателей вышло уже не так вдохновенно. В итоге остался я сидеть у ямы в одиночестве, если не считать свинки, но та дрыхла в тени отвала и в общественной жизни принципиально не участвовала.

Сидел, значит, разглядывал наше хозяйство, и взгляд зацепился за выходы канав. Проемы под них заложены в кладку заранее, по одному на каждую половину ямы, с одной стороны и с другой, чтобы кормежку можно было чередовать. И вот эти проемы глазу моему резко разонравились, вернее, не сами проемы, а их ширина. Нет, с точки зрения потока все шикарно, из канавы в яму пролетит что угодно и нигде не застрянет, казалось бы, радуйся и хвали себя за предусмотрительность.

Вот только жильцом сюда едет не дождевая водичка, а червяк, уничтожитель всего сущего, и в такой проем он при желании протиснется не поморщившись. Дальше маршрут очевиден, по канавке до деревни, а там сараи, заборы, у людей добро всякое лежит. Или, того хуже, доберется до моего дома и сожрет всю мебель. То, что ни мебели, ни самого дома в готовом виде пока не существует, утешает слабо, приличный человек в таком случае обидится и на опалубку.

Нет уж, такого нам не надо, и заняться этим стоит прямо сейчас, пока жилец не заехал. Поднялся, и руки сами взялись за дело, сходил на площадку за кирпичом, прихватил раствора, закрепил у ближнего проема опалубку. Мужики с канавы подошли как-то сами собой, я даже позвать никого не успел, просто в какой-то момент рядом обнаружились двое с лопатами, следом третий подкатил бочку, и бетон замесился быстрее, чем я успел объяснить, зачем он мне вообще понадобился.

— А чего городим-то? — уточнил один, придерживая щиток, пока я выравнивал кромку.

— Оголовки. Зальем по входу с обеих сторон, а поверх выложим из кирпича решетки, — пояснил я. — Прутья часто, жижа проходит, червяк нет.

— Это чтоб не сбежал, что ли? — сообразил второй и глянул на дуб с уважением. — Дело. Такого упустишь, потом всей деревней по лесам лови.

— Да куда он денется, тут кормят, — успокоил я. — Решетка так, для душевного спокойствия. Мало ли, потянет красавца на приключения.

Оба оголовка залили гладко, придраться не к чему, даже дедок с граблями подтянулся, проследил за уровнем и заверил, что глаз у него по-прежнему алмаз. Спорить никто не рискнул, себе дороже. Кирпич на решетки я сложил рядом стопками, класть их буду по схватившемуся бетону.

Сами канавы, к слову, до деревни пока толком не дотянулись, копка идет, бетона в них нет, но заготовки имеются, и с той стороны частокола дело движется, Хорг со своих работяг глаз не спускает. С засорами тоже все продумано, если где и забьется, то прямо у решетки, а там неглубоко. Сверху останется окошко, накроем его плитой, плиты, правда, пока нет, но это дело наживное. Забьется — поднимем плиту, пошуруем палочкой, и всё проскочит дальше. В общем, на этом душа моя чуть-чуть успокоилась.

Поднял взгляд, а дерево стоит ровно там же, где и стояло, и никому до него, похоже, уже нет дела. Пацанва со стены разошлась, ставки прогорели, даже солдаты коситься перестали. Ну что ж, дерево может себе позволить, работа у него такая, стой да переваривай, а я все-таки не дерево, мне работать надо.

Больд еще раньше утопал домой отсыпаться, и заслужил, между прочим. Дагна вон кует инструмент, грохает у кузни так, что на дне коллектора вздрагивает угощение. Ну а я что, лысый? Нет, уже каким-то ежиком оброс. Так что взял я себя за шкирку и направил на склад, посмотреть, как там обстоят дела, а заодно, возможно, проверить добычу из нашего лесного похода.

Основная часть добычи, понятно, жужжит сейчас вокруг столба силы, медоноски и отсюда видны, снуют между колпаком и лугом, деловые до невозможности. И это отдельная головная боль, к зиме пчелкам кровь из носу нужен нормальный дом, временное жилье у них тесное, и терпеть его вечно никто не станет, я бы на месте принцессы уже строчил жалобы.

Еще часть добычи стоит над опустошенной выгребной ямой посреди рыцарского лагеря, вернее, посреди места, где лагерь был раньше. Шатры господа перенесли, а вот по нужде теперь ходят куда-то подальше, я как раз проводил взглядом одинокого страдальца, который брел к дальним кустикам, сохраняя остатки достоинства. Надо будет намекнуть воякам, что туалет их теперь здесь, у ямы, пусть подкармливают нашу новую живность напрямую. Ей радость, людям экономия шагов, а канавы пока не готовы, так что польза со всех сторон.

Дальше дорога пошла вдоль частокола, и деревня встречала меня вечерними звуками, где-то стучали молотки, у печей покрикивали на подручных, над крышами тянуло дымком и ужином. На моем доме бригада и не думала сворачиваться, перекликались с лесов, и от этой картины на душе стало тепло, стройка живет. Пара работяг с жердями на плечах поздоровалась кивками, руки у обоих заняты, так что и я кивнул в ответ со всей возможной солидностью.

У ворот склада обнаружились двое из стражи, один сидел на чурбачке в холодке, второй стоял, опершись на копье, и оба глядели поверх крыш, туда, где из-за частокола выглядывала крона.

— И чего он ждет, спрашивается? — вместо приветствия протянул сидящий, когда я подошел. — Яму выкопали, стол накрыли, чего еще надо…

— И вам не хворать, — усмехнулся я. — Переезд дело тонкое… — ну а что тут еще скажешь? Сам не в курсе, чего он там сидит.

— А если ему у нас не понравится и он до нас докопается? — прищурился второй. — Я в том смысле, что копать он, говорят, мастер.

— До вас не докопается, если мыться будете почаще, — обнадежил я. — Ладно, я внутрь, свое добро проверю.

— Проверяй, — милостиво разрешил сидящий и подвинул ноги. — У нас тут мышь не проскочит. Скучно даже.

Служба у них и правда не пыльная, сиди себе у входа в холодке да поглядывай. Входов у склада два, но дальний закупорен наглухо, и вскрывать его без большой нужды никто не собирается, вор туда не пролезет при всем желании. Хотя воров у нас, насколько мне известно, извели, последних торжественно сдали армии с рук на руки, а самый первый давно перевоспитался и теперь лично строит этой деревне светлое будущее.

Створки главных ворот стояли распахнутые настежь, и вентиляция, судя по всему, работает как надо, у продухов ощутимо тянет, воздух внутри держится сухой, без единого намека на затхлость. При входе все организовано по уму, заправленные лампы выстроились рядком, фитили заведены, рядом кресало. Взял первую попавшуюся, запалил и пошел смотреть, как поживают мои казематы.

А поживают они загадочно, стены местами подсвечиваются рунами, бледные контуры проступают из темноты то тут, то там, потолок тоже помаргивает, красота неописуемая, вот только осветить эта красота способна разве что саму себя, и без лампы пришлось бы двигаться на ощупь. Шаги отдаются под перекрытием гулко, воздух прохладный, и достаточно сухой.

В прошлой жизни такое сооружение назвали бы распределительным центром и обвесили бы табличками, у нас же вместо табличек засовы, а вместо охранной сигнализации двое у ворот, и работает оно ничуть не хуже. Заглянул в одну комнату, там зерно мешками, уложено с проходами, все как положено.

Посмотрел что в соседней, а там сырое мясо, и вокруг него руны сверкают особенно ярко, консервация трудится на совесть. Как именно она это проворачивает, я толком не понимаю до сих пор, но результат налицо, мясо лежит по большей части еще со штурма, времени с тех пор утекло порядочно, а выглядит оно так, будто тушу разделали вчера. Понюхал даже, свежее, но лизать не стал, воспитание не позволило.

Дальше пошли комнаты с заготовками, эти стоят запертые, чуть ли не опечатанные, и правильно, это уже стратегический запас. Если прикинуть, то же вяленое мясо вкупе с рунами консервации проживет дольше нас всех, таким добром можно будет кормить следующее поколение, и оно еще спасибо скажет, руны ведь не просто хранят, они провизию понемногу подкармливают Основой, и та со временем становится только сытнее.

С тушенкой история примерно та же, горшки рядами, мясо под жировой пробкой, герметичности со стерильностью там поменьше, чем хотелось бы, но проживет она всяко дольше сырого, а под рунами так и вовсе неприлично долго.

Следом обнаружились овощи, бочки с мочеными фруктами, и появилось это все здесь вообще не пойми откуда, закупок я не помню, обозов с фруктами тем более. Видел мешочек соли, причем увесистый, килограмм так на двадцать, целое состояние по здешним меркам. Тут уже пошли запасы деревенские, общественные вперемешку с чьей-то собственностью, и вникать, где чье, я не стал, не мое, и ладно.

А в самой последней секции отыскалась комната с надписью «Рей».

Постоял я перед дверью, поморгал. Надпись старательно выведена углем, буквы ровные, с нажимом, и получились они у автора куда симпатичнее, чем если бы я черкал. С одной стороны, польстило, персональные хоромы в главном хранилище деревни кому попало не выделяют. С другой, немножко обидно, подписать подписали, а предупредить забыли, я мимо этого склада хожу который день и знать не знаю, что у меня тут своя комнатка имеется.

Внутри оказалось неожиданно просторно, стеллажи по стенам, часть полок пустует, но и добра при этом предостаточно, причем разложено оно с умом, не сваливали абы как.

Первой мыслью, каюсь, было переехать сюда жить. А что, смысл мне ютиться под навесом, когда в доступе такой шикарный подвал, где сухо и тихо, а на входе вдобавок сторожа? Поставить печурку, и живи, главной проблемой станет дырка в перекрытии под дымоход, остальное приложится. Вот на дырке я эту мысль и отмел, потому как это и будет дырка, и совсем никакое не отверстие. Склад пусть остается складом, лишние прорехи в собственном контуре, за такое я бы сам кому угодно руки поотрывал, да и сверху со временем пойдут квартиры, кто мне даст дымить соседям в пол. Зато своя комната для хранения, и на том спасибо.

Да и посмотреть здесь есть на что. Рога зубров аккуратно сложены вдоль стены, шкуры особых зверей стопкой, медведоедова, кстати, тоже тут, хотя ее я точно помню в других местах. Лосиные рога на месте, мотки волосянки, проводок мой. Вырисовывается занятный факт, похоже, все, что я из своей собственности оставляю где-либо без присмотра, рано или поздно переносится сюда, иных объяснений не вижу. Ага, а потом ищу хожу…

Выходит, и та горка в дальнем углу, к которой я в свое время бегал за рогом, была не общей кучей, а моим личным фондом, просто теперь ему выделили целую комнату. И ведь ничего в пользу деревни не отобрали, ни рога, ни шкурки.

Но главное ждало дальше, целый стеллаж оказался сплошь завален частями ос. Тут тебе и жопы с жалами, и жопы без жал, и оторванные головы, и тушки почти целиком. Отметил еще, что рядом с этим стеллажом руны консервации мерцают заметно ярче, чем возле тех же рогов. Оно и понятно, рога и так не портятся, а тут есть чему, рункам больше работы, потребление повышенное, отсюда и свет. Ну, как минимум звучит логично.

То, что у полосатых под панцирем, всякие их кишки, мне без надобности, надо будет Эдвину передать, пусть забирает. Что он с ними сделает, пожарит или бусы себе соберет, не знаю, каждый развлекается как может.

Тут явно стоило поковыряться, так что пристроил я лампу на полку и аккуратненько, чтобы не задеть ненароком жало, принялся ворошить свое хозяйство. Первой из горы выудил лапку, и очень кстати, экземпляр попался приличный, из крупных, Больд ее не до конца размолотил.

У основания, конечно, все в трещинах, но одно колено целое. Повертел так и эдак, внутри мяско, это дело можно выковырять, и без мяска она выйдет почти невесомой. По прочности тоже неплохо, попробовал уцелевшее колено на излом, и оно прошло проверку выше всяких похвал, даже не хрустнуло. Сустав к тому же до сих пор ходит, согнул, разогнул, ни скрипа тебе, ни люфта, у нас на стройке ворота с меньшей плавностью открываются. Постукал лапкой по полке, звук плотный, хоть в оркестр сдавай. Чем-то смахивает на крабью ножку, формой, в целом.

Сама тушка осы помассивнее, повертел и ее, старательно держа руки подальше от задней части. Взял одну оторванную жопу, заглянул внутрь, и правда кишочки. Мне они ни к чему, но тухлятиной не пахнет, и на том спасибо, работать с вонючкой было бы куда печальнее.

К голове я после такой разминки полез уже вальяжно, и зря. Потянулся, задел краем лапки морду, и жвала сомкнулись. Клацнуло так, что я замер и удивленно похлопал глазами, а когда рассмотрел, присвистнул. Сомкнулись они всерьез, с таким усилием можно перекусить палку, причем довольно толстую, и лапку мою спасло только то, что легла она плашмя, на хитине остались две глубокие борозды. Я на всякий случай оглянулся, свидетелей моего позора в казематах не нашлось, а то ходила бы потом по деревне история, как мастера чуть не сожрала оторванная голова.

Вот этот момент заинтересовал меня даже больше, чем жала. Голова оторвана, хозяйка ее давно закончилась, а рефлексы, выходит, живее всех живых. Жала подождут, с ними мы можем прийти сюда с Эдвином хоть через месяц, ничего не стухнет, все будет целехонько, руны работают. А вот лапку и оторванную башку, благо отделять ничего не пришлось, я прихватил с собой, не поднося пальцы к жвалам, которые по форме как раз как кузнечные щипцы. Прихватил и пошел на свет, рассматривать добычу повнимательнее.

На улице расположился под навесами, тут все производство рядом, удобно, ходить никуда не надо. Солнце еще не село, можно изучать вдоволь.

Ну и, собственно, выводы. Третья ступень в этом деле балует, материал можно читать внимательно, не прогоняя через него Основу, достаточно сосредоточиться и не спешить. Если вкратце, лапки, как и панцири, обладают эффектом сдерживания, снаружи пульнешь импульс, а он разойдется по поверхности, и все, внутрь не проникнет ни капли.

Подозревал я это еще с драки у скалы, мой импульс тогда расплылся по полосатому боку без малейшего результата, а теперь подозрение превратилось в подтвержденный факт. Тогда как сам хитин, если подавать Основу изнутри, воздействию поддается, причем охотно.

Выделил единичку, запустил анализ, и строчки послушно развернулись перед глазами.

[Анализ материала… ]

[Анализ завершен]

[Объект: конечность осы (фрагмент)]

[Материал: хитин слоистой структуры с природной воскоподобной пропиткой]

[Вместимость Основы: средняя]

[Проводимость: высокая]

[Особое свойство: сдерживание. Внешние воздействия Основой рассеиваются по поверхности без проникновения в структуру]

[Предупреждение: Материал уязвим к термическим воздействиям. Пропускание Основы вызывает расслоение материала. Износ ускоренный, при подаче изнутри многократный]

[Рекомендация: в силовых конструкциях не применять. В пищу не употреблять]

Прочитал я это, перечитал еще пару-тройку раз и вздохнул. Ну да, а как же иначе. Хороший материал, но убогий, это прямо девиз здешней природы, вино у нас вкусное, но отравленное, пейте на здоровье, дорогие гости. Знакомая, между прочим, история, лосиный рог у меня в свое время расслоился ровно от того же, перекормил его Основой, и привет.

С другой стороны, если вчитаться, расслоение обещано только тому, кто станет гнать Основу через сам хитин, а я ее сквозь материал гонять никого не заставляю, для доставки у меня имеются способы и поинтереснее.

Дальше взялся за голову, и вот тут пришлось повозиться, устройство у нее оказалось на удивление сложным. Мышца внутри вроде как имеется, крепится где положено, вот только выглядит она совсем не как мышца, и чем дольше я в нее вглядывался, тем меньше понимал, каким образом эта конструкция вообще работает. Излома вроде тоже не вижу, но и гидравлики никакой нет. В общем, может и мышца, и когда она высохнет сразу перестанет работать, не знаю точно…

Потрогал голову в месте отрыва, ничего не случилось. Подлил капельку Основы, и жвала замкнулись, несильно, без давешнего злого щелчка, скорее прикрылись. Перестал подавать, и они тут же послушно разомкнулись.

А вот это уже очень даже интересный момент.

Посидел я над своими находками еще немного, повертел их в руках, усмехнулся и помотал головой. Кое-что я, помнится, обещал, а обещания надо выполнять. В любом случае попробовать надо, а если и не будет работать как я задумал, то придумаем что-нибудь другое, чего уж.

— Рект! — окликнул я в сторону кузни. — А ну иди сюда! Детали надо делать.

Осиная лапка у меня в руках уже мало напоминала осиную лапку, и это, я считаю, лучший комплимент моему усердию за весь вечер. Снаружи хитин остался хитином, черно-желтую расцветку никакой обработкой не смоешь, зато внутри все поменялось, где раньше сидело мяско, теперь лежит глина с проводкой, а сзади добавилась кожаная манжета с чешуйками. Повозиться пришлось изрядно, чего уж там, но результат, чует мое сердце, будет того стоить.

Ночь тем временем разошлась всерьез, звезды высыпали во все небо, а по участку догорала пара костров, мой у навеса да дежурный у дальней ямы, где караульные ждали, не соизволит ли гнилоход наконец переехать. Сам виновник ожидания чернел кроной за частоколом, все так же у армейских ям, а караульные то и дело поднимались и глядели на него с надеждой, потом усаживались обратно, прикидывая вслух, доползет он до утра или протянет еще сутки.

Деревня спала, на вышках изредка перекликалась стража, от столба силы тянулось спокойное желтоватое свечение, и даже пчелы, судя по звуку, объявили отбой. За спиной у меня мерно поскрипывала бочка протяжной линии, под лотком шуршали угли, и под эти звуки работалось на удивление ладно.

Кузня стихла лишь незадолго до полуночи, Дагна весь вечер выдавала инструмент партиями, и каждая партия объявляла о себе на всю округу, я уже и не надеялся, что она угомонится. А потом из темноты в круг света вплыл Больд, и вот на него стоило посмотреть. Здоровяк распух до состояния сдобной булки, глаз не видать, улыбку приходится угадывать, но она там есть, тут и гадать нечего. Дагна оглядела это чудо с ног до головы и вздохнула, потом собрала инструмент и повела опухшее счастье домой, а Больд плелся следом и бережно нес ее молоток, обхватив его обеими ручищами, чтобы не уронить.

— Заказы твои у наковальни! — бросила мне Дагна через плечо. — Крюк остыл, лопатка твоя тоже, забирай сам.

— Спасибо! Утром сочтемся! — крикнул я вслед.

— Фпокойной ноци! — прогудело уже издали, и я помахал в ответ.

Откуда такая опухлость, долго гадать не пришлось. К столбу силы сходил, не иначе, и как-то договорился до того, чтобы его покусали. Причем мед тут наверняка ни при чем, отбирать у своих Больд не станет, скорее просто полез обниматься с пчеловоинами, а у тех на этот счет инструкция короткая. Каждому, выходит, свое, пчелы отработали устав, Больд получил обнимашки, Дагна получила Больда. Идиллия, у семейных людей все продумано.

Ну а я вернулся к рукоделию, за которым сижу с самого вечера. Свинка дрыхла тут же, под навесом, у горки стружек, на каждый щелчок жвал она дергала ухом, но просыпаться не считала нужным, и правильно, хоть кто-то из нас двоих ведет здоровый образ жизни.

Начиналась вся эта история еще засветло, с мерок. Руку Барну отчекрыжили примерно посередине предплечья, мышцы уцелели, сгибатели работают, парень ими даже шевелит, когда задумывается, и вот на этом хозяйстве я и решил строить управление. Только хозяйство сперва следовало обмерить, так что после ужина я заявился к нему с бечевкой.

— Ты чего это удумал? — Барн следил за узелками с подозрением. — Женить меня собрался? Слышал я про такое. Сначала обмеряют, а потом хоп, и ты уже стоишь на свадьбе в новом кафтане.

— Мне обхваты твои нужны, а не свадьба, — я завязал очередной узелок. — Стой смирно.

Стоял он смирно ровно до третьего замера, дальше пошли комментарии, что пальцы у меня холодные, что бечевка колючая и что в лазарете его мерили реже, чем кормили. Пришлось пообещать, что в следующий раз приду с горячими руками, и на этой ноте откланяться.

Следующий раз наступил уже через час, и не по моей прихоти: бечевка бечевкой, а обхваты у культи гуляют, чуть выше одно, чуть ниже другое, и кожаную манжету по таким цифрам не скроишь. Вернее скроишь, но сидеть она будет как ведро на заборе. Так что во второй заход я принес глину, обмял культю мягкой лепешкой и снял слепок, а Барн всю процедуру комментировал в том духе, что теперь он у нас формочка, и требовал фирменное клеймо, как у кирпичей.

— Будет тебе клеймо, — пообещал я, упаковывая слепок. — На самом видном месте поставлю, не отмоешь.

Третий заход случился уже в сумерках, короткая примерка кожаной заготовки и пара пометок углем, где ушить. Барн вертел головой, пытался подглядеть, что я там черкаю, и выпытывал, чего ему ждать, а я темнил и отвечал, что увидит первым во всей деревне.

— Ну хоть скажи, тяжелая выйдет или легкая? — не выдержал он под конец. — Я же теперь спать не буду.

— Рабочая выйдет, — на этом я и ушел, а он остался стоять в дверях.

Жалеть его без меня найдется кому, а по мне так возвращать человека в строй надо инструментом, остальное он себе вернет сам. Завтра утром и проверим.

Дальше настала очередь лапки, и вот на этом этапе пришлось попотеть. Мяско из полой конечности само не выпадает, оно сидит плотно и держится за стенки, а выковыривать его следует с умом, иначе внутри останутся обрывки, и через пару дней протез начнет благоухать так, что Барн меня самого на него намотает. Выручили крючки для протяжки, их мне Дагна ковала еще под работу с кожей. С ними просто, подцепляешь белесую дрянь у самой стенки, проворачиваешь, и волокно выходит наружу целиком, длинным сизым жгутиком.

Там, куда крючок не доставал, я гонял палочку и отшкрябывал пока не отойдут все кусочки. Под конец промыл полость речной водой и просушил, ну и на этом подготовка закончилась, получилось довольно чисто.

С резкой вышло сложнее, хитин слоистый, нож его не режет, а скалывает, кромка выходит рваная, и каждый скол отрывает кусочек уже от моего сердца. Пилка с мелким зубом дело бы чуть подправила, но Дагна к этому моменту уже ушла. Можно было бы, конечно, подождать до утра, заказать инструмент и работать уже им, но сдается мне, что даже так идеальный срез не получить, что-то да отскочит.

Благо, вовремя вспомнил про баню для древесины и решил лапку распарить, хотя затея, будем честны, наглая. Как-никак, анализ мне черным по белому сообщал, что материал уязвим к термическим воздействиям. Потому первым в котелок над паром отправился обрезок от покрытого трещинами основания, его не жалко.

Выждал немного, вынул… Мягче! Причем заметно, нож пошел ровно и оставлял гладкий срез, а когда обрезок высох, к нему вернулись и жесткость, и звон, я для верности прогнал единичку по поверхности, рассеивает не хуже прежнего. Видимо, пар это все-таки не открытое пламя, до опасного жара ему далеко.

Дальше лапка ныряла в баню кусками, а я вырезал и подгонял, стараясь не наглеть, пару давал по чуть-чуть, лишь бы нож перестал воевать с материалом. От котелка, к слову, тянуло чем-то почти съедобным, но насчет еды система высказалась однозначно еще в прошлый раз, так что я сглотнул слюну и вернулся к работе.

Колено я отпилил и убрал в запас. Сустав там ходит плавно, переводить такое добро на первую пробу рука не поднялась, вот дорасту до подвижной кисти, тогда и пригодится. Протез и без колена выходит короткий, культя длинная, от манжеты до насадки остается всего ничего, и это мне только на руку. В обоих смыслах.

Дальше пошла начинка, и первой в дело отправилась одна из восковых плиток, я их еще при разгрузке отложил себе на кабель и прочие нужды, вот нужды и подоспели. Расплавил кусок, промазал полость изнутри в два слоя, и не ради красоты, все-таки гонять Основу сквозь сам хитин нельзя, от подачи изнутри он расслаивается, это мне тот же анализ обещал, а воск запирает материал наглухо. Забавно выходит, у лапки от природы своя воскоподобная пропитка, а я сверху добавил пчелиной.

Следом внутрь поехала набивка, остатки големовой глины вперемешку с големовой крошкой. Хитрости в ней никакой нет, глина с крошкой отвечают только за вместимость, Основе надо где-то храниться.

А вся работа пойдет по нитям волосянки, одножильные проводки у меня имеются, и я заложил их заранее, вдоль стенки, от торца до торца. Набивал плотно, трамбовал палочкой, и в итоге внутри лапки образовалась глиняная колбаса с жилами. Звучит не аппетитно, зато правдиво.

Руны легли на колбасу как обычно, накопитель уместился в торце, со стороны манжеты, там глина открыта и работать удобно, а вот второй узелок расположился примерно посередине протеза, и с рункой там пришлось повозиться.

В итоге просто вырезал в хитине крохотное окошко, шириной в палец, добрался до глины, нанес поглотитель и прикрыл вырезанной пластинкой, на зарядку она сдвигается одним пальцем. Шов виден, спорить не буду, может и некрасиво, зато функционально, а красоту наведем, когда делать станет нечего, то есть никогда. Заодно решилась и зарядка, кинем от магистрали отвод к Барнову дому, приложил проводок к окошку, и протез сосет себе Основу, пока хозяин дрыхнет. Еще бы восстановитель куда воткнуть, но узелки больно неудобно стоят, придется оставить так.

Теперь про крепление, и тут я горжусь собой отдельно. Как называется часть протеза, которая надевается на культю, я так и не вспомнил, в прошлой жизни мелькало что-то про приемную гильзу, ну а у нас пусть будет манжета. Скроил ее по слепку из мягкой кожи в два слоя, со шнуровкой, а изнутри обклеил бараньими чешуйками, и вот в них как раз главный фокус!

Я еще в прошлый раз, когда собирал костюм, подметил у них одну особенность, внутренняя сторона у них цепкая до неприличия, вся в жестких микроворсинках, прислонишь к коже, и уже не соскользнет, хоть стряхивай специально. Клей на такой поверхности не нужен, перетягивать культю до синевы тоже не надо, манжета держится за счет самой чешуи.

Надевать готовое на Барна я, понятно, пока не пробовал, зато на собственный кулак натягивал раз двадцать. Держится! К кулаку манжета прилегает совсем неплотно, и все равно сидит, а снимается с усилием и легким треском, чешуйки расстаются с кожей неохотно. За крепление я спокоен.

Самое же вкусное во всей затее — это насадки, ведь одной формы кисти на все случаи жизни не бывает, и вместо кисти у Барна будет целый арсенал. Ради него пришлось еще с вечера озадачить Ректа, и тот выточил из железного дерева быстросъемные адаптеры: посадка конусом, четверть оборота до упора, и насадка сидит намертво, четверть обратно, и она у тебя в руке. Рект собрал первую пару, провернул до сухого щелчка, просиял, наделал еще таких и ушел спать до того довольным, что даже ворчать забыл.

Первым номером в арсенале идет усиленный молот. На него пошел удачный кусок гранита с качественным ударным изломом, из ночной коллекции, которую я в свое время перетаскал под навес и берег для особого случая. Особый случай, считаю, наступил.

Обкатывал его еще до темноты, на списанном пеньке, подаешь Основу, роняешь камень под собственным весом, и удар выходит такой, будто Хорг приложился молотом со всей дури. Пенек крякнул, осел и разошелся трещинами до самой земли, от дальней ямы тут же крикнули, не начался ли переезд, и дальнейшие испытания пришлось проводить вполсилы.

Вторым номером встала рука-шпатель, с нее ведь все и началось. Насколько она Барну теперь важна, не знаю, но на ней я обкатывал быстросъем, да и штукатурить у нас найдется чего, без дела не залежится. Третьим лег на полку крюк, как без него, сумки таскать да жерди придерживать. Крюк со шпателем я забрал у наковальни уже затемно, Дагна отковала их между делом и даже не поинтересовалась зачем, у кузни лишних вопросов не задают.

Ну а четвертая… С четвертой я вожусь уже который час, и зову ее вставной челюстью.

Идея поначалу выглядела проще некуда, оторванная осиная голова лежит у меня все это время, жвала на капельку Основы отзываются исправно, сжал, разжал, чем не готовый инструмент? Прикрутить к адаптеру, подвести питание, и у Барна появится хват такой силы, что кузнечные клещи запросятся на пенсию.

Где-то в мечтах я уже даже нашел внутри головы аккуратный излом, отвечающий за сжатие, сродни ударному в граните, только на движение. Наносить изломы я пока не умею, но ради такого срисовать бы сумел, а дальше воображение рисовало самосжимающиеся захваты, всякие шагоходы и прочие механизмы без единой мышцы, хоть каталог составляй.

Ага, хренушки, нет там никакого излома, а чтобы убедиться в этом окончательно, пришлось сходить на склад за второй головой и располосовать ее на части. Пилил кропотливо, слой за слоем, разбирался, что чем крепится и что за что тянет, и ответ в итоге оказался до обидного живым, мышца всё это делает.

С виду самая обычная, сухожилия или что там такое белое от нее уходят к основаниям жвал, никаких скрытых узоров, никакой механики, а то что я раньше принял за хитроумную систему — это по ходу для пропихивания пищи дальше в рот. Ну а за кусание отвечает просто волокно, которое сжимается, если подать в него импульс Основы. Выделил единичку, и система отозвалась без промедления.

[Анализ материала… ]

[Анализ завершен]

[Объект: жевательная мышца осы (фрагмент)]

[Материал: мышечное волокно, адаптированное к прямому питанию Основой]

[Вместимость Основы: незначительная]

[Проводимость: высокая]

[Особое свойство: Скорость и сила сокращения многократно превышают показатели обычной мышечной ткани]

[Предупреждение: материал нежизнеспособен без постоянной подпитки Основой. При прекращении подачи начинается разложение, характерное для обычной мышечной ткани]

[Рекомендация: обеспечить непрерывное питание. Употребление в пищу настоятельно не рекомендуется]

Ну вот как-то так. Мышце нужно питание, причем постоянное, иначе через пару дней насадка завоняет, отсюда и вся дальнейшая возня. В саму башку, помимо приличного объема волосяночного клея, отправились опилки лиственницы и прочие наполнители из моих запасов, а непосредственно рядом с мяском теперь стоит руна консервации, чтобы мышца не тухла как можно дольше, даже если протез будет разряжен. Склад с его вечно свежим мясом подтверждает, что схема рабочая.

Только ради этой красоты к четвертой насадке пришлось проводить отдельный, параллельный контур. Выглядит это как какая-то кибернетическая штука, а на деле там всего один лишний проводок, протянутый снаружи, от накопителя в торце к самой башке, и кормит он консервацию постоянно, тонкой струйкой, на нее заряда хватит с запасом.

Первый же контур, силовой, включается только по команде. Чешуйки на манжете прилегают друг к другу неплотно, и в одном месте я этим воспользовался, разорвал линию и развел концы по соседним чешуйкам. Барн сжимает несуществующий кулак, мышцы предплечья напрягаются, манжета шевелится, чешуйки смыкают приклеенные к ним нити, и насадка получает полный поток от накопителя. Расслабил руку, чешуйки разошлись, поток оборвался, жвала открылись. Объяснять такое словами я бы никому не взялся, показать проще, но в голове схема лежит целиком и работает даже красиво.

Оставалась последняя загвоздка, и над ней я и сидел не первый час, щелкал жвалами так и эдак, примерял протез на кулак и переводил клей. Консервация штука жадная, что взяла, то держит, наружу не отдает ни капли, на то она и консервация. А мышце надо чуть-чуть, но постоянно, живые крохи. И вот как поставить руну, чтобы она этими крохами делилась?

Стоит переборщить, и челюсть сомкнется сама по себе, а ходить с вечно сжатой челюстью удовольствие ниже среднего. Ух, задачка! Спать я, понятное дело, не пойду, пока не дожму, это уже вопрос принципа, и организм о моих принципах предупрежден заранее.

Пока я в очередной раз промазывал стык и прикидывал варианты, за спиной стихло. Бочка не скрипела, производственная цепочка, стало быть, встала, а такого у нас не заведено.

— Крути, крути, нормально все! — махнул я рукой, разглядев причину остановки. — Наплывы случаются, дело рабочее. Наоборот, лучше скорость не сбавлять.

— Так подрезать бы сразу, — отозвались от станка. — А то чего, неровно же. Перерасход. Непорядок.

Крутил бочку, Корш, сухонький мужичок из новеньких, начальник производства блоков. Вечером, когда работяги начали расползаться по домам, он подошел и заявил, мол, все спать ушли, а ему поработать еще хочется, и куда прикажете девать такого человека? Правильно, к станку. Показал ему, что тут да как, от плавки воска до темпа намотки, объяснил даже, зачем вся линия нужна, а Корш схватил прямо на лету и к середине ночи мотал уже лучше меня.

И нет, это не потому что у меня руки из задницы растут. То есть из нее, конечно, но дело не в этом. Просто я вечно куда-то тороплюсь, времени ни на что нет, рука сама поддает темпа, а вместе с темпом приходят и наплывы.

А вот Корш знай себе крутит, и пусть хоть весь мир вокруг вспыхнет, он продолжит крутить ровно с той скоростью, чтобы кабель получался как можно качественнее. Порядок он любит до дрожи, псих, одним словом, но мне такие психи нравятся, я бы их коллекционировал.

Да и собеседник из него вышел толковый. Пока меняет катушку или подсыпает восковую стружку в лоток, нет-нет да и уточнит что-нибудь по моей возне, причем вопросы задает по делу, в самый техпроцесс, только успевай отвечать.

— А проводок чего снаружи пустил? — долетело от станка между витками. — Зацепится же. Неаккуратно.

— Внутри все запечатано наглухо, вскрывать дороже, — отозвался я, не отрываясь от клея. — А зацепится, починим, на то она и времянка.

— Времянка… — повторил Корш, и по голосу стало ясно, что слово это у него из ругательных.

Я бы с ним с удовольствием поговорил подробнее, мужик занятный, но вставная челюсть жрала все мое внимание без остатка. Как заставить консервацию делиться, как отмерить мышце ее долю… Хотя стоп, а зачем мне уговаривать руну, если можно пустить лишний тонюсенький волосок в обход и питать не напрямую, а сделать обрыв неподалеку? Одна нить от постоянного контура, мимо консервации, запитать прямо в стружку, а не в саму мышцу. Материал сам и станет регулятором, а если будет передозировка, можно будет приклеить проводок еще дальше…

Сказано, сделано. Уложил волосок и притер его капелькой клея, а когда схватилось, подал в контур единичку. Жвала лениво шевельнулись, а на полноценное сжатие мышце уже не хватило, все как задумано, живая и на голодном пайке. Вот теперь можно и выдохнуть, метод работает, надо только выбрать размер кабеля и место крепления, чтобы ничего не дергалось.

— Мужики тут, кстати, рассказывали, — Корш тем временем закончил с намоткой магистрального кабеля, аккуратно смотал бухту и отложил ее к остальным, после чего взялся готовить катушку с одножильным проводком. — Говорят, ты рыцаря аж топором огрел. Брешут, поди?

— Ой, да какой там огрел, — отмахнулся я, не поднимая головы. — Надо было огреть, конечно, по-хорошему. Этот упырь ни за что Сурика нашего за шкирку взял и отбросил, пацан кубарем улетел. Ну а я его с лошади сбил, чтоб тоже полетал. Да и то случайно вышло, бил-то плашмя, попугать хотел.

— О как… — мужичок помолчал. — Но все равно топором, да?

— Ну пусть скажет спасибо, что не лопатой, — пожал я плечами. — Я предлагал, между прочим.

— А Сурика он за что швырнул? Просто так?

— Вот и я о чем! — я даже горшочек с клеем отставил. — А, ты ж у нас недавно, не в курсе. Тут такая история была, ее лучше у Мульба спрашивать, он подробнее знает. Если в двух словах, какие-то пришлые обворовали благородных господ, часть добычи спрятали у меня под навесом, а их командир-дебил решил, что раз под моим навесом, значит, я и обворовал. А я в ту ночь вообще дома спал.

— А дом у тебя где? — Корш повел подбородком в сторону большой стройки, где над опалубкой торчали серые столбы каркаса. — Разве не вон он?

— Не, это только будет дом. А старый в деревне стоял, но его Больд разнес… — тут я послушал сам себя со стороны и хмыкнул, ну не рассказ, а сплошное недоразумение, причем чистая правда от первого до последнего слова. — В общем, весело у нас, сам видишь. Ты мотай, мотай, у меня не почасовая оплата. Точнее, у тебя. У меня вообще никакой нет.

— Так а мастеришь-то чего хоть? — он закончил с подготовкой, но крутить не начал, а подошел поближе и склонился над разложенным добром. — Может, подскажу чего.

— Да протез товарищу одному. Ему руку отгрызли во время штурма, ну а я обещал вернуть его в строй, — я усадил башку на адаптер и довернул до упора, а потом поднял протез повыше, к свету. — Гля, чего сможет.

Первая попавшаяся палка нашлась прямо под ногами, я поднес ее к жвалам и пустил из пальца импульс. Клацнуло, раздался сочный треск, и палка развалилась пополам, одну половинку я поймал, вторая улетела к горке стружек и разбудила свинку.

— Ровно перекусила, — Корш поднял беглянку, оглядел срез и одобрительно кивнул. — Добротная вещь выходит.

— Сам не ожидал, — гордо продемонстрировал я уцелевшую половинку. — В носу таким, конечно, не поковыряться, но… Стоп. Точно же! Надо еще руку-носоковырялку сделать… Всё, Корш, мотай, не отвлекай, у меня тут задачи стратегического масштаба.

Солома в тюфяке шуршала на каждый поворот, и за эту ночь Барн переслушал ее вдоль и поперек. Полежал на одном боку, перевалился на другой, затих на спине, следом на бок, и так по кругу, а сна во всей этой музыке набралось от силы часа на два.

И ныла ведь не столько культя, сколько рука, которой нет. Ладонь чесалась, пальцы сводило, и почесать это добро никакой возможности. Эдвин говорил, хворь известная, руки уже нет, а болеть ей никто не запрещал, тело помнит. Утешил, ничего не скажешь, раньше у Барна просто болела рука, а теперь в пустом рукаве живет привидение, и у него затекают пальцы.

Мысли спать не давали посильнее руки. Житье теперь такое, что думать про него лучше пореже, только ночью не выбирают, о чем думать. Вся жизнь вроде впереди, годами он Рея не сильно старше, а уже калека. Бьерн его держит из жалости, не иначе. Ну, или из вины, мастер с того дня смотрит виновато, хотя виноватых там не было, зверю не объяснишь, кого кусать нельзя. И поди разбери, что из этого хуже, жалость или вина, на вкус они одинаковые.

Днем оно терпимо, отвлекает то, что надо хотя бы держать лицо. Улыбается через раз, огрызается бодро, всё как раньше. На бараки ходит со всеми и пытается работать, вот именно что пытается, и сам все про это понимает. Крепеж одной рукой не завяжешь, инструмент толком не удержишь, и вся его помощь теперь такая: придержать жердь да перенести что полегче. Еще можно прикрикнуть на нерасторопных, чтобы хоть голос в работе участвовал.

А ведь жаловаться грех, и он это тоже понимает. Эдвин в лазарете чудо сотворил, рана закрылась чисто, без жара и гнили, а ведь на его памяти мужики уходили на тот свет от ран куда меньших. Живой остался, ноги на месте, и проклинать после такого судьбу глупо, это он повторяет себе каждую ночь. Помогает, честно говоря, слабо, но ночью, когда никто не видит, можно ненадолго и не держать лицо.

Рей вчера заходил трижды и все крутился вокруг культи со своими бечевками да глиной, а на вопросы отмалчивался и напускал тумана. Протез он пообещал еще у лазаретной койки, вместе со званием главного штукатура, тогда Барн посмеялся, на смех сил хватало. А вчера, если по-честному, ждал. Мерки снимает, значит взялся, а раз взялся, то может уже сегодня и принесет, с него станется.

Тут же он себя и осаживал, чуда ждать не стоит. Видел он как-то давно калеку, у того вместо ноги была палка с ремнями, и выглядело это так себе, стук да жалость на всю улицу. И ведь то нога, ей стоять положено, а руке работать. Что наработаешь палкой? Миску к себе подвинешь, и то если повезет.

Так и проворочался почти до рассвета, под утро ненадолго провалился, и разбудила его дверь, брат вернулся со смены.

Живут они вдвоем, изба скромная, комната с перегородкой да сени. Родителей Барн помнит смутно, обрывками, по малолетству много не запомнишь, и отца ему давно заменил Бьёрн, с той поры как взял к себе в подмастерья. А Гарт все эти годы в страже, и служба у него нынче не абы какая, на баллисте, аж наводчиком в расчете.

Барн этим гордится вслух и про себя, не каждому доверят целиться из такого орудия, там одних поправок на ветер знать надо десяток. Живет брат при всем при этом скромнее некуда, жалование складывает и копит на что-то, а на что, не говорит. Барн подозревает, что Гарт и сам уже забыл, просто нравится копить.

— Хозяин, принимай добычу! — брат сдернул шлем, брякнул его на лавку и развязал мешок. — Воробья утром подстрелил, пока орудие пристреливал, давай жарить.

На стол легла крупная ощипанная курица с желтым жирком под кожей.

— Видал, какой жирный попался? — Гарт горделиво подбоченился. — С одного снаряда взял.

— Где взял-то? — Барн повертел тушку здоровой рукой.

— Говорю же, подстрелил. Отъелись воробьи на казенных харчах, страх смотреть.

Спорить с наводчиком дело пустое, видно, в расчете их отдельно учат стоять на своем. Барн покачал головой и полез растапливать печь, благо угли с вечера еще жили под золой. Тут и начинается его любимая утренняя наука, всё на этом свете придумано под две руки, и печка первая. Отставить заслонку, разгрести золу, и это по очереди, одной рукой, кочергу всякий раз пристраивая к ноге. Раньше он проделывал такое не глядя и успевал думать о чем-нибудь полезном, теперь каждое движение он отсчитывает, раз, два, перехватился, три.

— Дай раздую, — Гарт уже топтался рядом.

— Сядь, — Барн даже не обернулся. — Твое дело по воробьям копьями стрелять.

Дул он долго, зола летела в лицо, лучина занялась с третьего раза. Дрова отдельная песня, охапка просит обеих рук, вот и носишь по полену, два полена, два похода. Гарт сидел на лавке, вцепившись в собственные колени, и по его лицу читалось, чего ему стоит это сидение.

С курицей вышло веселее, тушку натереть солью, а она, зараза, скользкая и ездит по столу, ловишь ее ладонью, она выворачивается, соль летит мимо. Барн прижал ее культей через рукав, культя такого обращения не одобрила, зато тушка смирилась.

Дальше ноги, их надо бы стянуть бечевкой, иначе в горшок не влезут, и тут вышел затык, узел одной рукой не вяжется, хоть ты тресни. Он, кровельщик, вязавший обвязку на коньке не глядя и в рукавицах, стоял над куриными ногами и не мог осилить простую петлю. Гарт подошел без слов, придержал пальцем перехлест, и Барн так же без слов затянул. Благодарить не стал, обойдется, а то еще зазнается.

Хлеб пошел следом, и ломать каравай без второй руки тоже представление то еще, прижимаешь его локтем к столешнице и пилишь ножом на себя, ломти выходят косые, крошки веером. Гарт покосился на эту геометрию, но смолчал, учится помаленьку.

А вот ухват Барн отдал без боя. Горшок с курицей и двумя руками не всякий ловко в печь задвинет, ронять же завтрак из гордости это уже не гордость, а дурь. Гарт орудовал с редкой торжественностью, и Барн не удержался.

— Наводчик и ухватчик. — буркнул он.

— Два ремесла, — согласился брат. — Человек я разносторонний.

Пока курица доходила, умылись друг за другом из кадки, Гарт скинул кольчугу и стал на полголовы меньше. По избе пополз такой дух, что разговаривать стало некогда. Ели молча и неторопливо, курица удалась, пальцы блестели, свежий ломоть в руке, чего тут еще желать. Гарт после смены был бледноват, жевал размеренно и глядел в стол, изредка перебрасывались парой слов.

— Соли пожалел?

— Бери да соли, вон стоит.

— И посолю.

— Кстати, — брат обглодал ножку и качнул ею в сторону частокола. — Рей этот всю ночь осиной башкой клацал. На стене слышно, клац да клац, до третьих петухов. Страшно жить в этой деревне, скажу тебе. Понимаю, почему староста ему землю там, за стеной выделил, — он усмехнулся и потянулся за добавкой. — Не знаю, правда, чего он там мудрит опять.

— Осиной башкой? — Барн отложил ломоть.

— Ну а чем еще. — усмехнулся Гарт, — Башка осиная, здоровенная, мужики днем видели. Пощелкает, поорет что-то радостное, и опять за свое. Караульные у ямы поначалу вздрагивали, к утру привыкли.

Барн дожевал через силу, вкус у курицы куда-то делся. Мерки, стало быть, мерками, а ночью Рею подвернулась игрушка позанятнее, осиная башка какая-то, и про руку-палку он забыл. Оно и понятно, у него таких затей по десятку на дню, где тут упомнить всякую мелочь. Зря ждал, получается, и обиднее всего, что сам же себе вчера наказывал не ждать.

Додумать эту мысль не дали, в дверь кто-то постучал чем-то твердым. Братья переглянулись и одинаково пожали плечами, гостей с утра не ждал ни один.

— Да сиди, ноги-то на месте, — Барн поднялся первым.

— Я спать тогда, — Гарт махнул рукой и поплелся за перегородку. — Если это Гульвин, скажи, чтоб в задницу шел. Пока не вернет мне пять медяков, больше занимать не буду! — последнее донеслось уже из кровати, и на том брат иссяк.

Барн отодвинул засов и опешил. На пороге стоял Рей, глаза красные, ночевал, похоже, на прошлой неделе, улыбка между тем во все лицо. А в руках у него желто-черная глянцевая приблуда, и на конце ее насажена осиная башка, жвала на которой шевелились сами собой.

— Хых! — Рей расцвел еще шире. — Гля че могу!

Он поднес башку к двери, жвала разошлись и сомкнулись на дверной скобе. Хрустнуло, скоба распалась надвое, и кусок дерева полетел под ноги.

— Ой… — Рей высунул руку из приблуды и почесал затылок. — Не ссы, починю. Хотя не, не буду. Ты починишь!

Возразить Барн не успел, он еще скобу разглядывал, а Рей уже развернул его за плечо, приложил свою жуть к культе и зашнуровал манжету в четыре движения, явно репетировал. По длине подошло тютелька в тютельку, вот, значит, зачем были узелки.

Изнутри к коже прильнула прохладная чешуя и сразу же мягко вцепилась в культю, будто тысяча крохотных репьев ухватилась разом. Не давит, не жмет, шнуровка едва натянута, а держится будь здоров. Культя, которая ноет от любого прикосновения, эту хватку почему-то стерпела молча, и еще Барн вдруг ощутил забытое, с этой стороны у тела снова был вес. Сидела вся эта страсть ладно, спору нет, только осиная башка на месте кисти смущала, с таким соседством еще предстояло сжиться.

— Ну? Чего встал? — Рей ткнул пальцем в осиную башку. — Сожми кулак!

— Что? — Барн моргнул. — В смысле?.. А, шутишь. Понял, — он вздохнул. — Кулака-то нет.

— Да какой шучу? Я спать хочу! Кулак сжимай, иначе не поймешь.

— Да какой кулак⁈ — злость поднялась искренняя, от самого живота. — Знаешь ведь, что нет у меня! И между прочим, очень обидно!

— А? Чего орете? — из-за перегородки вылетел Гарт, в одних подштанниках, зато с копьем наперевес. — Треск слышал, чего тут делаете? — тут взгляд его зацепился за перекушенную скобу, а следом и за братову обновку, за кусачки эти вместо руки. — Нахрена сломал?

— Да какой сломал? — Барн вскинулся и взмахнул рукой, той, что с башкой, мышцы в культе напряглись сами.

Клац!

Наконечник вместе с куском древка отделился от копья и стукнул об пол. Стало тихо, и в этой тишине все трое разглядывали казенное оружие, которое сделалось чуть короче.

— Это он, — Рей кивнул на Барна и предал товарища мгновенно. — Говорил же, кулак сожми. Вот, теперь понял?

До Барна наконец дошло. Он стоял и сжимал кулак, которого нет, разжимал его и сжимал заново, а жвала на конце руки покорно смыкались и расходились, раз за разом, без осечки. Под манжетой тянуло, мышцы ходили, и рука, какая она теперь ни есть, снова работала! Остановиться не выходило, да он не сильно и старался.

Гарт на всякий случай опустил то, что осталось от копья, и отступил к перегородке.

— Так, смотри сюда, объясняю один раз, — Рей поднял с крыльца мешок и вытряхнул его на стол. — Это насадки. Молот, крюк. Шпатель тоже тут, как обещал, главным штукатуром все-таки будешь. Носоковырятель позже принесу, не успел…

Он взялся за осиную башку, крутанул, и башка осталась у него в ладони, а из протеза выглянула гладкая деревяшка, обточенная под быструю смену. Нацепил крюк, дожал, снял, вернул башку на место и заставил Барна повторять, пока не пошло без заминки, благо хитрость там из одного движения.

— Теперь про кормежку, — Рей постучал ногтем по пластинке сбоку. — Пока она сытая, я ее напитал Основой под завязку, на первые дни хватит за глаза. Дальше заряжать будем от моей линии, дотяну ее до вашего дома и покажу, чего куда совать. В ноль лучше не гоняй, башка наполовину живая, оголодает и сдохнет, а больше тебе знать ничего и не надо.

Была там речь и про какие-то волоски, и про то, чего с протезом делать не стоит, только Барн уже поплыл, слова шли густо, а смысл за ними не поспевал. Он кивал, шевелил жвалами и от греха держал их подальше от стола.

— В общем, как-то так, — подытожил Рей и повернул к выходу. — А я спать.

Дверь за ним закрылась, братья застыли посреди комнаты и испуганно смотрели на осиную башку, а та поблескивала жвалами и, кажется, смотрела в ответ.

Дверь тут же распахнулась снова.

— А, точно! Съемник! — Рей выудил из кармана кожаную пластинку. — Дергать бесполезно, чешуйки держат как родные, оторвешь только вместе с кожей. Либо подковыриваешь их по одной, пока не сомлеешь, либо вот так.

Он подсунул пластинку под край манжеты и пошерудил по кругу, чешуйки одна за другой перецеплялись на кожу и отпускали культю, пока манжета не обмякла. После чего Рей, не дав никому опомниться, зашнуровал ее обратно.

— Днем не снимай, пусть рука прирастает. Всё, теперь точно спать.

Больше он не возвращался, со двора послышалось бодрое насвистывание.

— Ну… — Гарт подобрал наконечник, приставил его к обрубку древка и оценил остаток. — Веселый у тебя товарищ. Пойду досплю, пока он еще чего-нибудь не принес.

День после такого утра прошел не в пример прежним. На бараках Барна обступили в первую же минуту, каждому требовалось потрогать и непременно услышать клац, и Барн не жадничал. Штуку свою Рей упорно называет протезом или вставной челюстью, мужики же с ходу окрестили ее клешней, и прозвище прилипло намертво, почище чешуек. Бьёрн вышел из-за секции, глянул, хмыкнул, и за день улыбнулся больше, чем за всю прошлую неделю.

Конфуз случился один, зато громкий, Барн придержал жердь для обрешетки, задумался о своем, культя сработала по старой памяти, и жвала перерубили ее играючи, только половинки брызнули. Мужики грохнули, Бьерн жердями не попрекнул, невелика потеря, а Барн покраснел и пообещал себе впредь думать о жерди, пока держишь жердь.

Рей утром обмолвился, что дольше всего промучился не с силой, а с ее удержанием, внутри для того наворочена система из кучи волосков и какой-то изоляции, и чем крепче жмешь, тем больше волосков вступает в дело. Из объяснения Барн не запомнил ровным счетом ничего, но главное уловил и так: хочешь держать бережно, жми бережно. К обеду жвала уже брали хоть гвоздь, хоть целое бревно, не оставляя даже вмятины, а по надобности перекусывали что велят, и мужики мигом выдумали забаву, тащить ему всякий хлам на пробу.

Один из плотников покрутил в руках запасные насадки, дождался затишья и уточнил, обязательно ли для такой руки отрубать свою, или можно как-то договориться.

— Так-то я готов, — добавил мужик, — но вдруг есть варианты попроще… — Шутил он или нет, Барн так и не разобрал, лицо больно серьезное было.

Домой он возвращался в сумерках и нес новую скобу, выпрошенную у Ольда. Рей же велел, и попробуй тут не почини. Устроился у двери, зажал скобу клешней, примерил к косяку, да так и держал, пока свободная рука наживляла и загоняла клинья. Молоток стучал ровно, жвала не дрогнули ни разу, и за этим занятием его застал выспавшийся Гарт, уже в полном облачении, ему заступать на стену.

Брат постоял за спиной, понаблюдал, потом взялся за скобу и по-хозяйски подергал.

— Крепче прежней, братец. — Он задержался еще на минуту, смотрел, как Барн добивает последний клин, одна рука держит, вторая бьет, и улыбку уже не прятал.

Потом поправил на плече укороченное утренним происшествием копье и зашагал к стене. Барн клацнул ему вслед жвалами, сам же первый и усмехнулся, дурость, конечно, но хорошая, давно такой не было.

В доме ждала недоеденная утренняя курица, а в голове, пока он собирал на стол, уже строились планы на завтра. Планов набралось порядочно, и каждый теперь был на две руки.

Поднялся я удивительно легко, безо всяких толчков в плечо, выспавшийся организм за все бессонные ночи рассчитался разом и даже сдачи выдал. Дожевал на ходу половину вчерашней лепешки и двинул через деревню, глянуть, как без меня дышит хозяйство, а заодно проведать будущего работника, вдруг он как раз сегодня надумал переезжать, а торжественную встречу никто и не готовит.

Улицы встретили запустением, у колодца гремели ведром две бабы, пацанёнок катался на жирном гусе и подгонял его прутиком, и на этом население заканчивалось. Обычно в этот час здесь не протолкнуться, тачки идут потоком, из каждого двора стучит и пилится, а сегодня шагай хоть посреди улицы, никого не заденешь. Я повертел головой, странность отметил и тут же списал ее на коллекторы, наверняка Хорг опять согнал всех туда, с него станется.

На стене тем временем обнаружилось зрелище поинтереснее, баллистная вагонетка каталась по рельсам, на ней плотной кучкой стояли стражники, и на каждом повороте кучка дружно ойкала и хваталась друг за друга. Внизу вдоль стены вышагивал Гундар, задирал голову, хохотал в голос и отмашкой отправлял вагонетку на новый круг.

Вот тут я даже шаг придержал, хохочущего Гундара в этой деревне не видел даже Мульб, а Мульб, как известно, видел всё. Хотя погодите, вон рука у него воздух рубит, и ритм у отмашки строевой… Не хохочет он, а распекает, проштрафились ребята, вот и катает он их по стене до полного осознания. Ну точно, так и есть, служба у людей идет, а мне дальше пора.

За новыми бараками мерно и звонко стучало, Барн сидел верхом на обрешетке и загонял скобы одну за другой, причем безо всякого молотка, молоток у него рос прямо из запястья, где положено быть кисти. Бил он с оттяжкой, по две плюхи на скобу, и я невольно засмотрелся, до чего же удобно выходит, инструмент не уронишь, за пояс не совать, и в обед никто не сопрет.

Внизу у лесов нашлась и Дагна, стояла она там, судя по натоптанному пятачку, давно, смотрела на молот не отрываясь и даже рот слегка приоткрыла. Знаю я этот взгляд, сам таким на чужой ладный инструмент смотрю. Прикидывает, поди, чего бы ей такого сделать, чтобы я и ей сделал такую же. Хотя у нее такой же и есть, только в несколько раз крупнее.

В общем, деревня кое-как живет, работа потихоньку продвигается, а на душе все равно поскребывает, и никак не получается ухватить, с какой стороны. Вышел к площади, глянул поверх крыш в сторону лагеря и сразу ухватил. Гнилоход! Раньше дерево стояло смирно, еле подрагивало себе да кушало вкусняшки, а теперь крону мотает из стороны в сторону, ветки трясутся с таким размахом, что того и гляди начнут отваливаться, и труха летит с него сплошной завесой.

Побежал я туда, и вопрос с пустыми улицами закрылся по дороге сам собой, народ весь оказался здесь. Толпа стояла плотным полукругом на почтительном отдалении и завороженно наблюдала. Впереди громоздился Хорг со скрещенными на груди руками, рядом пристроился Корш и щурился, что-то прикидывая, и даже Кейн торчал в первом ряду без дела, просто стоял и смотрел. И это тревожило посильнее трясущихся веток, уж если Кейн не соображает, что предпринять, значит, дело дрянь.

— Ты-то чего стоишь? — поинтересовался я у охотника, протискиваясь вперед.

— Жду, пока ты чего-нибудь придумаешь, — невозмутимо отозвался тот. — Потом буду тебя вытаскивать.

В лагере тем временем кипела бодрая бестолковая суета, солдаты бегом оттаскивали от дерева мешки, а двое волокли к телегам котел прямо с кашей, и каша на бегу плескала им на сапоги. Еще один боец прижимал к груди ворох одежды и затравленно озирался, ребята уже усвоили, что гардероб у этой твари идет в меню сразу после нужников.

— Чего он трясется-то? — уточнил я у мужиков.

— А пес его знает, — откликнулся ближний, не отводя глаз от дерева. — С утра стоял как стоял, потом заколотило. Ему и навозу свежего поднесли, не берет.

— Может, замерз? — предположили из-за спин.

— Лето на дворе, чего ему мерзнуть.

— Так голый же стоит, кору сам с себя поободрал…

— Мужики, я понял! — ахнул кто-то слева и даже палец поднял. — Чихнуть он собирается! Вот чувствую, сейчас ка-ак чихнет!

— И чего?

— Как чего? Ты припомни, чего он в себя за неделю натаскал. Вот этим всем и обрызгает, у него ж накопилось!

Довод дошел до каждого, толпа качнулась и принялась расступаться, без давки, но шустро, задние сделались передними, а самые сообразительные сразу оказались за телегами. Хорг с места не двинулся, предположений он не высказывал, не его это жанр, только бороду жевал и мрачнел с каждым толчком земли.

А дерево уже ходило ходуном, по стволу снизу вверх катились волны, кора вспучивалась пузырями, в дуплах свистело, и в глубине нарастал ровный торжественный гул. Я подошел поближе к Хоргу, думал внимательнее рассмотрю что там происходит, дрожь отдавалась уже в пятках, и тут рвануло.

Вспышка ударила по глазам, в грудь толкнуло теплым, толпа дружно охнула и присела, а сверху еще долго сыпало трухой и кусками коры. Глаза я протер одним из первых и обнаружил, что дуба больше нет. Посреди разлапистой кучи обломков сидела, расправляя мятые крылья, огромная коричневая бабочка, и была она прекрасна.

Ладно, вру, про прекрасную я погорячился, вблизи она смахивала на обычную платяную моль, только раскормленную до размеров амбара: толстая мохнатая тушка да широченные крылья без единого узора. Окрасом она пошла ровно в ту дрянь, из которой вылезла, и красавицей такую назовет разве что другой гнилоход, и то с голодухи.

Она выбралась из завала, утвердилась на лапах и уставилась на нас, а мы уставились на нее. Долго такое молчание у наших не живет.

— Это чего ж вылупилось-то? Гнилолет?

— Сам ты гнилолет. Бабоход это!

— Какой бабоход, у нее крылья! Гнилобочка! — мужик сделал ударение на первую «о».

— Гни-ло-боч-ка, — посмаковали в задних рядах. — Ишь ты, складно.

С названием не заладилось, каждый остался при своем, и спор сам собой перекатился на то, откуда такое чудо вообще берется.

— Дерево беременное было! — воскликнул кто-то, — Говорил я вам, что оно неспроста дрожит!

— Дурень, деревья не рожают. — отрезал дед.

— А может, пчелы наши покусали? — предположил третий, — Больда вон покусали, тоже раздуло.

— Не, мужики, он нарочно. Отъелся на казенных харчах и слинять решил, пока к яме не приставили. Знаю я таких.

— Да чего гадать, — Корш поскреб бородку. — Червь набрал положенный вес и перешел на следующую ступень. У гусениц так заведено, накушался, замотался в кокон, вылез с крыльями. Дерево ему коконом и служило. Теперь полетит яйца откладывать. — Он помолчал и добавил, — Левое крыло, кстати, короче правого. На ладонь. Недокормили, видать.

Слово про яйца мне сразу не понравилось, а додумать, чем именно, я не успел. Бабочка очухалась, стряхнула с боков остатки гнили, попробовала крылья коротким взмахом, а потом махнула во всю ширь. По толпе прокатился ветер, у кого-то унесло шапку, и туша грузно оторвалась от кучи, зависнув метрах в двух над обломками. Второй взмах поднял ее выше, третий начал разворачивать, и разворачивалась она, зараза, в сторону леса, от чего моя душа все-таки не выдержала.

— Стоять! — заорал я, срывая голос. — Если ты, сволочь, решила отложить яйца, то отложишь их здесь! У нас яма готова! С кормежкой!

Тело сработало раньше головы, впрочем, у нас с ним это давно отлажено. Разбег, удар Основы в ноги, земля толкнула в пятки, и я взмыл следом за беглянкой, поймав ее за задние лапки, за обе разом. Бабочку повело, крылья замолотили вразнобой, и приземлились мы вместе, я на пятки, она брюхом в труху, а толпа взревела, как на ярмарочной борьбе.

Дальше пошло перетягивание, она молотила крыльями так, что мело на полдеревни, рвалась вверх, волокла меня бороздой по земле, а я откидывался назад всем весом и не отпускал. Мужики орали советы наперебой, хватай за крыло, зови Больда, лапки в ладонях дергались и скользили, но хватка у меня за две жизни поставлена намертво. Это же готовая машина по производству гнилоходиков, да мы с ней одной все коллекторы королевства заселим, еще и соседям возить будем!

Минуту или две мы ожесточенно перетягивали друг друга, потом до нее дошло, что улететь не выходит. Бабочка шлепнулась брюхом наземь, засучила лапами и поволоклась прочь, я поехал следом на подошвах, пальцы не разжал, тянул на себя, упирался и тянул снова. И посреди этой борьбы она вдруг вывернула башку и гаркнула человеческим голосом:

— Рей, отстань!

— Да сейчас прям! — прохрипел я и потянул сильнее. — Не отстану! Ты мне производство должна!

— Рей! — голос сорвался на визг, и забилась она как-то не по-бабочьи. — Рей, хорош уже! Проснись, падла! Выточу я тебе деталей сколько захочешь!

— А я и не сплю, — оскалился я и перехватил лапки поудобнее.

— А чего тогда глаза закрыты⁈

Вопрос оказался с подвохом, я моргнул, картинка поплыла, труха под ногами куда-то делась, толпа стихла разом, а лапки в руках сделались теплыми и подозрительно тощими. Проморгался я уже в серых предрассветных сумерках посреди собственного участка, и выяснилось, что стою я в полный рост, держу Ректа за ноги и деловито вытаскиваю его из-под навеса, причем большая часть работы уже проделана. Рект висел подо мной, обеими руками вцепившись в лежанку, смотрел снизу круглыми глазами и, что характерно, уже не храпел.

Ноги я отпустил, и Рект мигом откатился, вскочил и умчался на безопасное расстояние, аж за кострище. Свинка на весь этот переполох приподняла ухо, досматривать не стала, у нее режим.

— Нет, ну как с ним жить вообще⁈ — возмутился Рект оттуда, одергивая рубаху.

Под навесом завозились, и наружу высунулась взъерошенная голова Уля.

— Не знаю, меня он не трогает, — зевнул тот и пожал плечами. — Может, тебе просто храпеть поменьше надо?

— Да не храплю я! — возмутился токарь.

— Ага, хорошо, конечно, кто-ж спорит…

Присел я у кострища и еще немного послушал, как эти двое выясняют, кто из них громче дышит по ночам, но когда они оба поняли, что к примирению не придут, Рект недовольно поплелся к станку, успокаиваться. Способ проверенный, когда руки у него знаты, рот обычно закрыт, а после таких пробуждений тем более это первое лекарство.

Собственно, я тоже хотел бы немного успокоиться, все-таки сон получился довольно яркий и насыщенный событиями. Пошел к своему рабочему месту, повертел заготовку под будущий носоковырятель, приложил напильник, сделал пару проходов и отложил, пальцы после вчерашнего слушались через раз.

У Ректа, вон, тоже дела идут так себе, ведь с этими быстросъемами, если разобраться, мы с ним перетрудились всерьез. Токарная там от силы половина дела, конусы Рект вывел играючи, а вот замок на крутящейся заготовке не выточишь, пазы под четверть оборота доводятся только вручную, напильником, по месту, и большая часть времени ушла ровно на них. Сидел, шкрябал, подгонял до ровного хода, и вот результат, организм обиделся.

После такого умственно-физического труда проспал я, насколько понимаю, плюс-минус весь день и большую часть ночи следом. Прошлый рекорд, с вечера до середины дня, пал и даже не сопротивлялся. Сейчас навскидку часов пять утра, на улице светлеет, прохладно, деревня досматривает последние сны, и мне бы радоваться свежей голове, только в ней теперь сидит одна гнилобабочка, а ладони до сих пор помнят ту хватку.

Организм между тем прозрачно намекнул, что после таких подвигов положено питание. Трактир у нас все еще стоит запертый, хозяин как укатил в город, так и с концами, зато возле крыльца в любую рань найдутся энтузиасты с котлом, готовые за медяк-другой навалить полную миску прямо с огня.

Цена справедливая, выходит у них наваристо, вкусно, грех за такое не заплатить. Откуда мясо и почем, я не интересовался, но скорее всего староста отпускает из общественных погребов, мясо у нас после штурма общее, стало быть, и выручка расходится на деревенские нужды. Ну а медяк, что набегает сверху, оседает в карманах энтузиастов, и это по-своему тоже справедливо, предприимчивость должна кормить.

У котла этим утром заправляла тетка в чистом переднике, кажется, из тех, что раньше крутились у трактирщика на подхвате. Хозяйство поставлено серьезно, два котла, черпак, стопка мисок, и подоспел я к самому открытию.

— О, работничек! — обрадовалась она мне, как родному. — Чего накладывать? Есть каша, есть похлебка мясная, густая, ложка стоит.

— А что посоветуешь?

— С утра кашу бери, — тетка с гордостью огладила крышку второго котла. — Вот только-только сварила, как раз для самых трудолюбивых. Похлебку мужики к обеду разберут, ей спешить некуда.

Спорить с человеком, у которого в руках черпак, себе дороже, да и не хотелось. Каша оказалась рассыпчатой, с маслицем, в этой жизни я такую ел раза два, и оба по большим праздникам. Хотя праздников тут не было пока, но когда ешь такое — любой день станет праздничным.

— Крупа-то откуда? — не удержался я, отскребая дно. — Она ж у нас нынче наперечет.

— Староста расщедрился, — тетка понизила голос, но так, чтобы слышала вся улица. — Ему сегодня поставку обещали, вот он из своих и отсыпал, на черный день держал. Деревенские-то запасы еще перед штурмом подчистую выгребли, сам знаешь. Отсыпал, говорят, а лицо такое, будто зуб ему дергают. От сердца отрывал, сразу видно.

Доел я до блеска, отсыпал медяков чуть сверх уговора, сдал миску и отправился осматривать владения, раз уж поднялся раньше всей деревни.

Осмотр начался со стены, там, грохоча на стыках, неслась вагонетка, стражники стояли на ней битком, плотной кучкой, держась друг за друга, еще двое толкали ее сзади из последних сил, а внизу вдоль частокола бежал Гундар и орал так, что с ближней крыши снялись воробьи.

— … тревога у него, значит! — долетало снизу вперемешку с топотом. — Упоры! Кто упоры ставил, я спрашиваю⁈ Орудие казенное чуть со стены не спустили! Толкай давай! Круг! Еще круг!

Нет, орущий Гундар, конечно, тоже редкость, обычно ему хватает взгляда и пары слов, но, похоже, довели человека. Но судя по обрывкам, долетавшим со стены, накосячили бойцы душевно, кататься им еще долго. Хотя все равно чуть кольнуло, больно похоже на то, что было во сне…

Сама шалость сложилась из услышанного без труда. Двое весельчаков решили подшутить над сослуживцем, задремавшим на посту прямо у вагонетки: подставили упоры под колеса, а потом подняли шум, изобразив тревогу. Бедолага спросонья сработал как учили, навалился и погнал орудие на позицию, вагонетка на тормозах ехала не особо охотно, но тот был крайне настойчив и в итоге наша баллиста чуть не сошла с рельсов.

Остальная смена о шутке знала и мешать не стала, за что и стоит теперь на вагонетке полным составом, изображая боевой груз, пока весельчаки катают всех по кругу вместо заслуженного отдыха. Служба идет, наука усваивается, а мне дальше пора.

Дальше утро выдавало обычную деревенскую программу. У колодца громыхали ведром, кучка сонных баб вполголоса разбирала по косточкам какого-то бедолагу, то ли мужика, то ли козла, из контекста я так и не понял, а уточнять не рискнул. Пацан прошел мимо, погнал прутиком гусей к пруду, и я проводил его одобрительным взглядом, все-таки идет пешком, верхом ни на кого не забирается, гуси обычного размера. Реальность проверку проходит уверенно.

А потом я поднял взгляд повыше, и утро кончилось. Над частоколом, там, где все эти дни мерно покачивалась крона векового дуба, теперь висело пустое небо. Так это что получается, не приснилось⁈ Или сон был вещий?

Соображал я дальше уже на бегу, ворота открывать никого не просил, разогнался и перемахнул частокол с Основой в ногах, а часовой наверху даже бровью не повел, привык народ. Пронесся мимо вычищенных армейских ям, сквозь лагерь, между сонными часовыми и солдатами, спавшими рядами прямо под открытым небом, шатры они после знакомства с гнилоходом так и не рискнули расставить обратно. Добежал до места стоянки, а там…

А там обнаружился Эдвин, и больше ничего. Старик сидел на корточках посреди голого пятна, неспешно ковырялся в земле совочком, рыхлил грабельками край и ссыпал добычу в холщовый мешочек. Пятно, к слову, вышло приметное, чистый круг без единой травинки, все отдавлено и высосано, зато землица под ним осталась черная и жирная, хоть сей прямо сейчас.

— Хорошечно… — приговаривал старик себе под нос. — Хорошо, хорошо. Всех накормлю.

— Эдвин! — выпалил я, тормозя. — Какого хрена⁈

Он поднял голову, оглядел меня целиком, от сбитого дыхания до перекошенной физиономии, ничего интересного для себя не нашел и вернулся к работе. Ну а совочек мерно заскреб дальше.

— Эдвин! — зашел я на второй круг. — Где гнилоход⁈

— Как это где? — он даже рыхлить не бросил.

От его невозмутимого тона я схватился за голову, перед глазами пронеслись оба бессонных дня, вся эта дорога с ванной и палочками, где каждый шаг туши я выстрадал лично, а теперь на его месте сидит безмятежный дед и фасует землю по мешочкам. Выходит, он все-таки доел, а что бывает после того, как гнилоход доедает, мне этой ночью показали в подробностях.

— Он что, улетел⁈ — озвучил я самое страшное. — Почему меня не разбудили⁈ Я бы ее поймал!

— Кого? — Эдвин наконец отложил совочек.

— Гнилолета! Ну или гнилобабочку, или бабочкохода, я не знаю, как правильно! Наелся и улетел! Яйца откладывать! И где его теперь искать⁈

Старик помолчал, посмотрел на меня с прищуром, потом вздохнул так, что у его ног шелохнулся мешочек.

— Гнилолета, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Да какая, к бесам, гнилобабочка, дуркобес ты этакий⁈ Слушай, тебе бы правда отдохнуть.

— Да какой поспи! Гнилоход улетел, а я из-за него, между прочим, двое суток не спал! — я уже был готов рвать на себе волосы.

— Вот. Вижу, что не спал, — Эдвин наставительно поднял грабельки. — Хочешь, койку тебе выделю? Обещаю, дерьмом кидаться никто не будет. У меня теперь во-о-от такой перегной имеется, полежишь под пыльцой, глядишь, в себя придешь, мозги на место встанут. Ну, наверное…

Прозвучало это так, что я не разобрал, собираются меня лечить или прикапывать.

— Ты не понимаешь, Эдвин, со мной все в порядке! — я даже руками развел от такой несправедливости. — Я этого гнилохода специально из лесу вел, чтобы у нас канализация появилась, чтобы отходы перерабатывались, чтобы не воняло и зараза не разводилась! Ты-то ценность понимать должен, ты же в лазарете сидишь!

— Да всё я понимаю, всё хорошо, — Эдвин встряхнул головой, отгоняя какие-то свои мысли, и по лицу читалось, что мысли эти он оставит при себе. — Ты мне вот что объясни, откуда гнилобабочка-то взяться должна была?

— Ну как откуда, — фыркнул я. — Гнилоход наелся и перешел на следующую ступень. У гусениц же так заведено, мне объясняли, мол, накушался, замотался в кокон, вылез с крыльями. Логично же! И где теперь эту сволочь искать?

Эдвин посидел, похлопал глазами, взвесил услышанное.

— В яме своей поищи. Например, — предложил он.

— В смысле в яме?

— Ну так он, пока ты дрых, взял да пошел, — старик повел совочком в сторону коллекторов. — Залез в яму, устроился и сидит. Хорошо ему там, уходить он, судя по всему, никуда не собирается. А я вот перегной за ним подбираю, насыщенный вышел, страсть. Ваське дал попробовать, тот оценил.

— Кому дал?

— Ваське жеж. Одуванчик у меня за лазаретом растет, — пояснил Эдвин, и по его тону выходило, что странный тут все-таки я. — Теперь пойду остальных подкормлю, чего добру пропадать.

Я проследил, куда он указывал. От пятна в обход деревни уходил широкий примятый след, аккуратно огибал загоны и упирался точно туда, куда мы и рассчитывали. Голова тем временем сама прокрутила весь план — приманка разложена, ванна поверх кучи, сходни уложены и перевязаны, караульные у ямы дежурили круглые сутки, а инструкции на случай переезда я мужикам оставил еще до того, как свалился.

И получалось, что с такими инструкциями мое участие никому не понадобилось, операция прошла гладко, гость дополз по задуманной дуге, распробовал угощение и заехал в новый дом самоходом. Над коллектором, если присмотреться, и правда возвышалась знакомая крона и довольно подрагивала.

— Эммм… — протянул я. — Так это…

— Погоди-ка, — перебил Эдвин, и прищур его сделался ехидным. — И всё-таки, что ты там про гнилобабочку рассказывал?

— Да не, ничего, уже ничего, — отмахнулся я. — Просто спросонья показалось, что это логично.

— Это где-то только в твоем мире, видать, логично, — Эдвин кряхтя поднялся и отряхнул колени. — Может, все-таки в лазарет, а? Полежишь, передохнешь, случается ведь и правда надо. Я вот, знаешь, тоже не всегда в светлом разуме, иногда бывает, тоже дуркую…

Я покосился на мешочек отборной земли, собранной на завтрак одуванчику по имени Васек.

— Ну да, ну да, — покивал я. — Иногда.

Стоял я у края ямы, чесал затылок и прикидывал, что тут еще можно сделать, а прикидывалось плохо, уж больно умиротворенной выходила картина. Гнилоход устроился в правой половине со всем возможным комфортом, мерно чавкал, шевелил щупальцами и явно наслаждался новосельем, крона над ямой сыто подрагивала, и при взгляде на это хозяйство хотелось не работать, а присесть рядом и тоже что-нибудь пожевать.

Щупальца тем временем неторопливо перебирали баранью кучу, выуживали из нее самое духовитое и затягивали в дупла, так что с меню жилец определился без посторонней помощи. Угощение из-под ванны он, кстати, подъел еще ночью, а саму посудину отодвинул в уголок, и стояла она там кверху дном чистая, хоть сейчас Больду возвращай. Воспитание, приятно иметь дело с культурным существом.

Одно из щупалец между делом вытянулось над кромкой, пошарило в воздухе возле моего лаптя, будто поздоровалось, и утекло обратно. Я на всякий случай сделал полшага назад и отметил про себя, что кромка ему не преграда.

Караульные обнаружились у догоревшего костра, сидели оба помятые и полусонные, причем глаза они продирали одновременно с моим появлением, а до этого, подозреваю, глаза у них отдыхали в закрытом состоянии.

Осуждать мужиков не тянуло, утро выдалось из зябких, изо рта при каждом слове выплывает парок, роса легла холодная и сохнуть не спешит. Лето, ни для кого не секрет, закончилось, осень входит в свои права, и впереди у нас сплошные холода. Народ уже прикидывает, у кого сколько дров, а я на этот счет спокоен, у меня кровать с подогревом имеется. Шикарная теплая свинка, дров не просит, растопки не требует, и самостоятельно уйти никуда не может.

— И что, вот просто взял и пришел? — поинтересовался я у старшего, кивая на яму.

— Ну а чего, — тот пожал плечами и зевнул. — стоял себе, стоял, а потом собрался и пошел куда надо. У бревен, конечно, помучился, пока заезжал, но ничего, справился.

— А инструкции? — я даже руками развел. — Вы должны были его вести. Направлять движение, приманку подбрасывать. Мы же это проговаривали, я вам чуть ли не по шагам расписал.

— Ну да, — старший поскреб щетину и покосился на напарника. — Проговаривали, было дело. Только вышло оно… как бы тебе сказать… чуть-чуть иначе.

— Да чего ты мнешься, — второй потянулся до хруста и махнул рукой. — Мы проснулись, а он уже тут. Вот и вся инструкция.

— А разбудить меня? — я даже обиделся немного.

— Не велено, — отрезал второй. — Хорг предупредил, кто тебя по пустякам поднимет, тот сам в яму полезет.

Довод, ничего не скажешь, железный, с Хоргом в этой деревне не спорят даже гнилоходы.

Оглядел я эту сонную гвардию и тяжело вздохнул, ругаться расхотелось на середине вдоха. С другой стороны, если посмотреть под правильным углом, это же высшая похвала из возможных. Конструкцию мы продумали настолько, что участие человека не потребовалось, гость сам дошел и сам заехал, распробовав угощение по дороге, осталось повесить у входа табличку, мол, заведение обслуживает себя само.

Деревня за частоколом между тем просыпалась, со дворов потянулись первые шорохи, скрипнули чьи-то ворота, у колодца звякнула цепь, и утро понемногу набирало обороты. Ну а я стоял, смотрел на покачивающиеся ветки и соображал дальше.

Новоселу на новом месте нравится, это видно без всякого анализа. Сходни он приговорил за ночь подчистую, от бревен остались горки трухи, и обратной дороги теперь нет, с деревом наперевес по отвесной стенке не полезешь. Кирпичные решетки на оголовках новоселье пережили без единой трещинки, в проемы гость даже не совался, ему пока и без того есть чем заняться. Но пара моментов все же остается, и главный из них торчит посреди ямы вместе с ветками.

От ствола и веток жильца желательно избавить, и чем раньше, тем лучше. Механику его я за дорогу изучил неплохо, и по всему выходит, что в голой яме ему станет только вольготнее, жижа стекает по гладкому полу сама, переваривать можно всей шкурой, а не таскать добро по дуплам, стало быть, и отходы он начнет перерабатывать шустрее, и на свежую кормежку переключаться быстрее. Да и на соседнюю половину ямы вместе с деревом ему не перебраться, сам он через серединную гряду переберется без труда, а вот дуб через нее уже не перетащить, и пока на него надето дерево, вторая половина ямы для нашего работника закрыта.

Вариантов у меня, если разобраться, немного. Первый простой и грубый, засунуть в ближайшее дупло рог и завибрировать дерево до смерти, от такого обращения труха осыпется сама. Идея заманчивая, но стенки у нас схватились недавно и еще набирают крепость, кладка поверху вообще свежая, и проверять их мощной тряской пока рановато, я слишком хорошо помню, во что превращается недозревший бетон от старательной вибрации.

Второй вариант творческий, и нравится он мне куда больше. Караульные днем все равно маются бездельем, вот и запряжем, выдадим по ведру, пусть черпают из бараньей кучи что пожиже да повонючее и поливают ствол прямо по коре. Я же своими глазами видел, как щупальца соскребали кору с помеченных медведем деревьев, значит, и со своим жилищем справится, была бы шкурка вкусная.

Оближет раз, оближет другой, а там дерево без коры и с промоченной трухой развалится само, ему останется только переработать обломки. Польза выходит со всех сторон, ствол чистится, а караульным после дня с ведрами и ночью спится крепче.

Оставалась еще одна проблема, посерьезнее веток. Вот освободим мы его от дома, расселится он по яме, и вроде бы живи да радуйся, только щупальца свои он выхлестывает за кромку стенок играючи, я такие фокусы уже наблюдал. То есть гипотетически выбраться наружу наш работник сможет, и глубина тут ничего не гарантирует. Захочет ли, вопрос отдельный, скорее всего нет, кормят здесь исправно и бесплатно, но я привык надеяться на лучшее и готовиться ко всякому.

Решается это, впрочем, без героизма. Позовем Стурма, каменщик он отменный, и попросим выложить над ямой купол из кирпича, обязательно с продухами, чтобы воздух ходил, а внутри коллекторов стояла уютная для гнилохода атмосфера. Судя по его старому дому, уют этот выглядит просто, дупла работали продухами, а внутри держались темень и духота, вот и повторим.

Заодно закроется вопрос с крышей, дожди уже не за горами, и размывать запасы, добытые непосильным трудом баранов и людей, никак нельзя, это уже стратегическое сырье. Ну и пару дверей предусмотрим, обслуживать все это и выгребать созревшее через окошки неудобно, а сами двери сделаем либо вовсе не из дерева, либо пропитаем так, чтобы съедобным от них и не пахло.

Мысли эти я по горячим следам пересказал караульным, чтобы передали Хоргу, как только тот объявится, все по пунктам, от купола до дверей. Мужики закивали с редким усердием, то ли прониклись важностью момента, то ли сообразили, что чем скорее я договорю, тем скорее уйду.

Правда, на пункте про ведра усердие заметно подувяло, старший, похоже, сразу прикинул, кому эти ведра достанутся, но кивать не перестал, служба есть служба. На том и распрощались, делать тут пока нечего, в переваривании говна я все равно такой себе помощник.

До участка я добрался почти без приключений, если не считать Сурика. Парень вылетел навстречу, в глазах ужас и отчаяние, а в руках треснувшая формочка для кирпича. Видимо, не справились восстановители без подзарядки со стороны.

— Что делать? — чуть ли не плача запричитал он. — И так мало было, а теперь-то как жить дальше?

— Не ссы, боец, — похлопал его по плечу, — Новых наделаем, всё будет как надо, — на самом деле я задумал перейти на формочки из обычных материалов, деревяные, например, куда удобнее будут. Да, они сами по себе не будут заряжать заготовки и тем придется сохнуть до следующей осени, но и на этот счет есть некоторые мыслишки.

Сурик поднял взгляд, увидел искреннюю уверенность на моем лице, сам просиял и умчался по своим кирпичным делам, ну а у навесов меня снова перехватили уже всерьез. Тетка, которая заправляет всей варкой, стояла среди горшков и корыт с таким лицом, что стало ясно, отвертеться не выйдет.

Заготовки, надо отдать должное, у нее вышли образцовые. Ядро чистое, вываренное как следует, разложено по корытам ровными пластами, и объемы такие, что мое давнее баловство на печурке рядом с этим смотрится детским куличиком. Растет производство, и растет без меня, что радует отдельно.

— Вот, гляди, — тетка двинулась вдоль рядка, тыкая пальцем по горшкам. — Это цветочная, на цветке с огорода Больда, как ты учил. Вот сюда пенницу добавили, как ты просил, и тоже четвертинку цветочка на ведро. А вот этот горшочек вообще жир для пережира, лосиный, кажется, гуще я в жизни не видала.

Партии подобрались одна к одной, какая посерее, какая посветлее, а одна вышла белая целиком, хоть сейчас на прилавок. В общем, богатство, и богатства этого столько, что впору не варкой заниматься, а ходить вокруг и гордиться.

— Всё, налюбовался? Работай! — тетка уперла руки в бока, и стало понятно, что экскурсия окончена.

— Сейчас буду, — пообещал я, но первым делом свернул к складу, задумка требовала кое-каких припасов.

У ворот склада несла службу знакомая парочка, один по обыкновению грел чурбачок, второй подпирал плечом копье.

— Ну чего, заехал твой постоялец? — полюбопытствовал сидящий вместо приветствия.

— Заехал, обживается, — отчитался я. — Просил передать, что всем доволен. В гости звал, заглядывайте обязательно, обещал обнять. А если не зайдете, то гостинцев передать просил, завтра занесу, если не пропустишь.

— Ишь ты, вежливый какой, — одобрил тот и подвинул ноги. — Ладно, проходи.

Внутри я запалил лампу и двинул к себе в комнату. Восковые плитки лежали стопкой на месте, отломил от крайней кусочек с ноготь и сунул за пазуху, не растает, температура плавления у этого чуда серьезная. Обычный воск плывет уже на шестидесяти, но пчелы у нас, как известно, обычного не держат.

У стены дожидались своего часа мешки с орехами кузнеца, которые бойцы Кральда непосильным трудом натаскали из леса, по деревьям, если верить рассказам Мульба, лазали не хуже белок. Но мне почему-то кажется, что просто потрясли немного, и орехи сами осыпались…

Прошелся я по мешкам взглядом, прикинул объем и пока просто отметил, до орехов очередь дойдет уже совсем скоро. А ведь еще бочки со смолой, вон, стоят… Ладно, только зря расстраиваю себя своим же богатством. На том и вышел, кивнув страже, что добро на месте и мышь действительно не проскочила.

Дальше начался день большой варки, и первой пошла детская партия. Ядро с пенницей распустили на слабом жару, тетка мешала, я подливал воду по глотку и следил, чтобы масса нигде не прикипела, а она при этом успевала гонять остальных мыловаров, у нее под началом, по-моему, даже огонь в печурке горит по стойке смирно.

На пробе младший из мыловаров взбил в бадейке горсть, и пена поднялась плотной шапкой, стоит себе и не думает опадать, а грязь с рук снимает до розовой кожи. Для детского мыла лучше не придумаешь, отмоется даже то, что въелось за лето, и никакого тебе крика, пена мягкая, даже глаза не ест. Проверял не на себе, конечно, но уж очень интересно было.

Цветочную партию прогнали следом, эта наука отработана до мелочей, капелька меда на замес, и в глубине брусков позже проступят теплые светящиеся прожилки. Раньше за такое меня были готовы носить на руках, а теперь мыловары зевают, подумаешь, мыло светится, обычное дело. Быстро же народ разбаловался.

Ну а на закуску осталась изюминка, ради которой все и затевалось, мыло с медом и воском. Чистый лосиный жир подтопили отдельно, туда ушли пара лепестков и капля меда, а вот дальше обычный порядок не работает, и пришлось выкручиваться.

Восковую крошку я настрогал ножом и грел в черепке на самом злом жару, причем плавиться она начала нескоро, масса в котле такого жара не видела и близко. Выходит, вливать воск надо уже расплавленным, тонкой струйкой, и вымешивать сразу, пока не застыл, а за температурой следить в оба, зазеваешься, и получишь кусок с восковыми комками, перегреешь, испортишь весь замес.

Главное в этом деле не переборщить, и тут я опирался не на догадки. В прошлой жизни воск в мыло действительно добавляли, малыми долями, и мыло от этого становилось живучим, тратилось медленнее и не раскисало в мыльнице. Как поведет себя здешний воск наука пока молчит, но если пчелиное хозяйство и тут выдаст класс, удивляться я не стану.

Замешивали мы эту красоту вдвоем, я лил, тетка гоняла лопаткой широкими мазками, и воск застывал в массе светлыми разводами. Первые два пробных крохотных замеса, правда, получились не полосатыми, а пятнистыми, рука не сразу поймала темп, зато дальше приноровились, лей ровнее, мешай шире, и рисунок лег как задумано.

Бруски в итоге все-таки вышли полосатые, таких у нас еще не бывало, а когда партия остыла и я поднес ладонь с Основой, прожилки в глубине зажглись не теплым медовым светом, а ярко-оранжевым, будто внутри раздули угольки. Сверху все это накрывает цветочный дух, и оторвать взгляд от такого куска решительно невозможно.

Проверять обновку постирушками можно неделю, а можно не выпендриваться и потратить единичку, благо система в оценках еще не ошибалась. Единичка ушла в брусок, и перед глазами послушно развернулись строчки.

[Анализ объекта… ]

[Анализ завершен]

[Объект: мыло особой рецептуры]

[Материалы: омыленный жир громового лося, мед и воск особых пчел, цветочная вытяжка]

[Вместимость Основы: средняя]

[Проводимость: низкая]

[Особое свойство: самовосстановление структуры. Расход материала при использовании многократно снижен]

[Особое свойство: глубокая очистка. Остаточные разряды Основы выжигают загрязнения, застарелые пятна и болезнетворные микроорганизмы с обрабатываемой поверхности]

[Особое свойство: стойкий аромат, остаточное свечение и легкое искрение]

[Рекомендация: в пищу не употреблять]

Громовой лось, значит… Красиво система обозвала рогатых зверюг, что во время штурма чистили нам ворота молниями, я их про себя звал стреляющими, но громовой, спорить нечего, звучит солиднее. Рекомендацию я оценил отдельно, это уже третий анализ подряд, который заканчивается просьбой не тащить объект в рот, и мне все интереснее, что система обо мне думает.

Читать про свойства хорошо, а проверять, уже зная теорию, куда лучше. Так что я отломил от пробного бруска краешек и пошел к бадье мыть руки. А вот дальше стало по-настоящему занятно, пока трешь, по коже пробегает легкое искрение, зеленоватые микромолнии щелкают между пальцами, выжигают всякую заразу и отстреливают пятна поштучно, смолу с ладони сняло за два прохода, а ее у меня даже щелок брал с боем.

Сполоснул, присмотрелся, руки чистые до скрипа, и даже после того, как высохли, на коже осталась россыпь мелких блесток, на солнце они тихонько поигрывали.

— Вот это, простите, охренеть, — подытожил я, разглядывая собственные ладони.

— И не говори, — тетка рядом мыла руки уже по третьему кругу и останавливаться не собиралась.

Потом она вытерла ладони о передник, взяла печатку, которую я оставлял мыловарам еще на заре производства, и задумчиво повертела ее в пальцах.

— Слушай, а может, новую печатку под такое вырезать? — прищурилась она. — Отдельную. Молнию туда, или искорку какую. Больно уж просится.

— Не, — отмахнулся я. — Эту начали ставить, эта пусть и стоит, клеймо должно быть одно, хоть на простом куске, хоть на этаком. Лучше вот что, формуйте эту партию помельче, оно почти не тратится, так что и малого куска хватит надолго. А как закончите, несите старосте, пусть распределяет, как деревне выгоднее.

— Да это понятно, — тетка убрала печатку и вдруг усмехнулась. — Я ж чего, я похвалить хотела. Думала, за пенницу хвалить буду, детки с таким мылом сами мыться запросятся, а это для матерей дорогого стоит. А теперь выходит, что за это вот, — она кивнула на полосатые бруски, — хвалить уже просто обязана. Так что считай, похвалила.

Дальше началась фасовка, и обошлись там уже без меня, всё упаковали и торжественно понесли старосте. Ну а я сидел на чурбачке у навеса, провожал процессию взглядом и был доволен собой до неприличия, продукт получился такой, что за него действительно не стыдно, этаким и лорда одаривать можно.

Единственная ложка дегтя нашлась тут же, под боком. Жиротопные котлы стояли холодные, и я, грешным делом, решил, что мыловары устроили себе выходной, хотя мы его вроде не объявляли.

— Так это, жир кончился, — развел руками работник, когда я уточнил. — Всё, второй день стоим.

А вот это уже обидно. Хожу тут, планы строю, довольный, а собственное производство, оказывается, стоит вторые сутки, и никто мне даже словом не обмолвился.

Впрочем, не зря же я утром приметил орехи, ох не зря. Усмехнулся своим мыслям и отправился исправлять ошибку, благо решение уже лежало на складе, расфасованное по мешкам.

— Ну что, пора работать, — разбудил свинку, хотя некоторое время она еще пыталась притворяться или спящей или дохлой. Но у меня не забалуешь! Раз уж приняли в деревню, так будь добра пахать как остальные.

Жалко, конечно, ноги никак не хотят работать и постоянно приходится за ней следить. Женщины жалеют бедную животину, подкармливают иногда, кто-то может подойти за ухом почесать. Да и я, чего уж, тоже стараюсь ухаживать за скотиной, досталось ей все-таки, а восстановятся ли конечности еще неизвестно.

Хотел уже окатить тележку водой, но та сразу изобразила готовность к работе, бодро подскочила на передние лапки и стала перебирать копытцами, мол, хозяин, чего сразу воду-то, вон не сплю давно. Вот, совсем другое дело. Взял за задние лапы, поднял, и поковыляли мы прямиком на склад.

А вот там уже оказалось, что колеса все-таки надежнее… Один-то мешок с горем пополам погрузить удалось, а под вторым ножки начали подгибаться и дрожать. С третьим экспериментировать уже не стал, ограничились одним и поковыляли к кузне. Вот только там Дагна даже не сразу обратила на нас внимание, пришлось дернуть за хвост-пружинку и посигналить ей бодрым «хрю».

— Ты чего такого куешь хоть? — поинтересовался я. Водяной молот долбил со всей дури и без остановки, женщина только успевала подавать заготовки и закидывать их поочередно в огонь. Воздуходувка жужжит, уголь летит в топку, и даже как-то неловко было прерывать этот процесс.

— Староста заказал, — буркнула она через плечо, не прерывая удара. — Канавы копать нечем. Если что-то очень срочное и ненадолго, то давай, остальное после.

— Ненадолго, — заверил я. — Даже меньше, чем ненадолго. Мне бы орехи расколоть.

Молот завис в верхней точке, Дагна опустила его мимо заготовки, обернулась и пару секунд просто молчала.

— Так, я уточню, — она вытерла лоб рукавицей. — Ты предлагаешь остановить кузню… ради колки орехов?

— Ну так орехи-то кузнеца, — развел я руками. — Кому их колоть, если не кузнецу? Всё сходится.

— Эх… — Дагна оперлась на молот и покачала головой, взгляд ее при этом уперся в мою тачку, и что-то в нем щелкнуло. — Слушай, а ты же Барну протез сделал.

— Ну да.

— Вот его и попроси, а? Я не из вредности, если что. Не получится, приходи, отложу лопаты и наколю хоть весь мешок. Но Барн-то чего сидит?

— В смысле Барн? — не сообразил я. — Он-то тут чем поможет?

— Приехали, — Дагна закатила глаза. — Ты же сам видел, что эта осиная башка умеет. Я вон специально ходила смотреть, как он скобы шлепает. Посмотрела, позавидовала, между прочим. Пусть орехи тебе и пощелкает, ему радость, тебе быстро.

В голове щелкнуло уже у меня, да так, что я чуть тачку не выпустил. А ведь и правда, лучшего орехокола, чем Барнова клешня, в деревне не найти, и почему эта мысль не пришла мне самому, вопрос к моей голове отдельный. Видимо, протез для меня так и остался рукой Барна, а не инструментом, и это, к слову, лучший отзыв о работе, какой мастер может получить.

— Дагна, ты гений, — сообщил я и развернул тачку так быстро, что она удивленно хрюкнула и чуть не споткнулась.

— Знаю, — донеслось уже сквозь звон, молот вернулся к лопатам на той же ноте.

До бараков я добирался дольше задуманного, у колодца пришлось сбавить ход, там какой-то мужик давал представление, мол, свежие слухи от Мульба. Слушателей набралось с десяток, и из обрывков выходило, что гнилохода этой ночью я лично вел через деревню под уздцы, напевал ему колыбельную, а у ямы зачитал вслух уговор, где зверь обязуется трудиться на совесть, а деревня кормить его до отвала.

— А в яму-то он чего полез? — усомнился кто-то из слушателей.

— Так, говорит, ему прописку пообещали! — мужик всплеснул руками от такой непонятливости. — Вон, у мастера спросите, врать не будет!

Десяток голов повернулся ко мне, и отпираться стало поздно.

— Всё так и было, — подтвердил я самым серьезным тоном. — Только колыбельную не я ему пел, а он мне.

Народ загудел, обсуждая свежую подробность, а мужик благодарно кивнул, теперь у истории вырастет продолжение, и завтра в нем, подозреваю, гнилоход будет петь уже дуэтом со свинкой.

На бараках стучало во все молотки, и Барн нашелся наверху, сидел на обрешетке и работал так, что впору начинать завидовать. Клешня прихватывала жердь и держала намертво, здоровая рука наживляла крепеж, и получалось у него ловчее, чем у многих с двумя руками. Внизу пара мужиков вязала жерди в пачки и подавала наверх, конвейер этот работал без единой запинки.

— Барн! — окликнул я снизу. — Спускайся, у меня для тебя миссия стратегического масштаба! — очень уж нравится мне это слово, никак не избавлюсь. Да и зачем?

Спустился он мигом, только леса скрипнули, и, судя по лицу, миссий стратегического масштаба ему давно не поручали.

— Опа, — Барн вытер лоб предплечьем. — Давай.

— Если в двух словах, то держи, — сунул ему орех кузнеца.

Парень повертел орех в здоровой руке, взвесил и попытался вернуть.

— Не, спасибо, конечно, — протянул он с сомнением. — Только это же орех кузнеца. Вкусный, наверное, как говорят, но его вон молотом бахать надо, кузня в той стороне, не перепутаешь.

— Во-первых, молот у тебя имеется, причем всегда с собой, — я кивнул на сумку с насадками у лесов. — Во-вторых, я вообще-то думал, что ты его кусачками возьмешь. Давай уже, мне самому интересно, выйдет или нет. Если сломается, я тебе башку шершня насажу, чтоб точно работало.

Против «самому интересно» Барн не устоял, аргументы такого калибра здесь уважают. Уселся на чурбак, повертел протезом, примеряясь, и пристроил орех между жвал, поглубже, к самому основанию. Вокруг, понятно, тут же образовались зрители, работа на бараках чудесным образом дошла до перекура у всех разом.

Барн выдохнул и напряг культю. Короткий импульс, вспышка, и орех с сочным треском разлетелся на две аккуратные половинки, только тонкая струйка дыма поднялась от скорлупы. Внутри, под скорлупой лежала плотная жирная мякоть, маслянисто блестела и пахла так, что у зрителей дружно набежала слюна.

— Ух ты ж, — выдохнул кто-то за плечом. — А ну еще!

— Э, руки! — отодвинул я от горки самого шустрого, успевшего примериться к мякоти пальцем. — Сырье не трогаем. Что из него выйдет, узнаете первыми, вы же все равно мимо ходите чаще, чем работаете.

— Еще так еще… — Барн деловито заложил второй, следом третий, и дело пошло под одобрительный гул.

Четвертый орех Барн расщелкнул уже с напускной ленцой бывалого мастера, а вот на пятом жвала сомкнулись вяло, добыча выскользнула и осталась целой. Заряд просел, и удивляться тут нечему, странно скорее, что его хватило до этого дня.

— Ты его заряжал вообще? — не удержался я.

— А где? — Барн пожал плечами без всякой обиды. — Линии-то нет пока. Вот и пользуюсь по минимуму, на скобы хватает, и ладно.

Кольнуло меня это «по минимуму» ощутимо, обещал ведь дотянуть отвод до его дома и закрутился. Взял я протез, сдвинул пластинку на боковом окошке, влил пару единичек и неторопливо прогнал их по всем рунам, от накопителя до отдельного контура на башке. Консервация, к счастью, все это время сидела сытая, мышца живая, а отвод в списке дел переехал на самый верх… Ну ладно, почти на самый.

— О, вот теперь чую! — Барн сжал и разжал жвала, прислушиваясь к ощущениям. — Аж бодрит!

Дальше работа пошла потоком, Барн вошел в ритм и щелкал без остановок, только успевай подкладывать. Мужики понаблюдали немного, но сверху выглянул Бьерн, сухо напомнил про обрешетку, и перекур рассосался сам собой.

Мешок мы перещелкали примерно за час. Барн под конец действовал на полном автоматизме, пальцы здоровой руки подкидывали следующий орех, жвала ловили, тюк, и половинки летели в общую горку. Ну а я пристроился рядом со щепкой-выскребалкой и перекладывал мякоть из скорлупы в чистую тряпицу, узел набирался увесистый, а маслянистый дух стоял такой, что шустрого зеваку пришлось отгонять повторно.

— А с ними дальше чего? — не выдержал под конец Барн.

— Масло давить, — отозвался я, завязывая тряпицу. — А из масла мыло варить, особое.

— А-а, — кивнул он с пониманием. — Ну тогда ладно. А то я уж понадеялся, что вкусное… Кстати, когда там носоковырятель?

— В работе, — успокоил я, и это чистая правда, как минимум сам регулярно проверяю, под каким углом палец будет входить в нос наиболее оптимально.

Домой я уходил с полным узлом и созревшим планом. Пусть уже вечереет, но следующим пунктом идет давка масла, и как ее устроить, я в целом уже представляю, короб с клином да кувалда сверху, уж клиновой пресс на коленке мы соберем, не проблема.

Или параллельно, или сразу после проверки камышбетонных блоков, создания лесопилки, разработки новой системы производства кирпичей и много чего еще… Ничего, надо только взяться, а там уж разберемся как-нибудь. Главное без дела не сидеть, остальное приложится.

Для наблюдения Вельт давно присмотрел густой островок зарослей на опушке, по грудь высотой, с просветом прямо на лагерь. Взгляд неспешно шел вдоль рядов, от солдатских костров к господской стороне, и у шатров задержался. Их перенесли на новое место совсем недавно, после знакомства с гнилоходом, и ставили, судя по кривым оттяжкам, в большой спешке. А сквозь ткань, если знать, куда смотреть, едва заметно подсвечивались метки. Вельт пересчитал их одну за другой, все на месте, никто никуда не делся.

Охотник присутствовал при допросе трактирщика от первого слова до последнего, стоял у двери и слушал своими ушами. После той ночи жалости к этой компании в нем не осталось даже на донышке, так что сбежать у них не выйдет, тут можно не сомневаться. В колчане ждут своего часа особые стрелы, Реева работа, и лежат они отдельно от остальных. Решит кто-то скрыться от справедливого правосудия, что ж, сам виноват, стрелы отправятся искать свою цель при первом же подозрительном движении, и никакие уловки не помогут. Он на эту работу вызвался сам, и отговаривать его, помнится, никто не стал.

Наблюдает он уже не первый день, а ночей набралось и того больше. Спит мало, да много и не надо, практик его уровня может обходиться без сна долго, а короткой дремы вполсилы хватает, чтобы к рассвету быть свежим. По ночам Вельт обходит окрестности, смотрит, как обстоят дела вокруг деревни, читает свежие следы у опушки. Да и спокойнее ночью, если уж на то пошло, никто не орет и не лезет с разговорами.

За все это время его не заметил ни один человек, и гордиться тут, откровенно говоря, нечем. Рыцари не привыкли смотреть в лес и видеть там настоящую опасность, они привыкли ходить по балам и выискивать опасность в себе подобных. Может, в столице оно так и устроено, спорить Вельт не станет, но здесь не столица. Здесь опасность приходит из чащи, а в чащу из всего лагеря смотрят разве что кони.

Караулы у них выставлены для порядка, часовые скучают лицом к дороге, а господская прислуга и после переезда шатров ходит по нужде в дальние кусты, ничему людей жизнь не учит. Солдаты и вовсе спят рядами под открытым небом, палатки после гнилохода ставить обратно так никто пока не рискнул. Пройди Вельт этот лагерь насквозь, от котлов до знамени, никто бы и ухом не повел, а котел, кстати, можно было бы и вынести, для проверки бдительности. Рею подарить, например, он посуде всегда очень радуется.

Торчать всю ночь возле этих утырков смысла нет никакого, метки свое дело знают. Так что Вельт выбрался из зарослей, размял затекшую спину и подался в обход, глянуть, как там деревня, а заодно, глядишь, и перекусить, у котлов под утро наливают и охотникам.

Начать решил с участка, и гнилоход обнаружился именно там, где ему и положено, в новой яме у коллекторов. Крона возвышалась над отвалами и мерно покачивалась, внизу похрустывало и чавкало, кушает днем и ночью, такая теперь у зверя служба.

Правда одно щупальце все же вылезло из ямы, протянулось подальше и схватило шапку у дремавшего неподалеку караульного. Тот пропажи и не заметил, а щупальце довольно, стянуло себе немного гарнира в дополнение к десерту.

Вельт постоял, посмотрел и в который раз попробовал понять, к чему было столько стараний ради настолько специфического существа. Не понял и в этот раз. Но Рей старался, двое суток вел эту дуру через лес и работу проделал большую, тут ничего не скажешь, посочувствовать остается разве что тем, кому довелось заниматься этим вместе с ним.

Сам паренек спал тут же, на участке, под навесом, и досматривал, судя по разбросанным рукам, какой-то явно героический сон. Из-под навеса тем временем, недовольно похрюкивая, выбралась свинка, на всех четырех ногах, спокойно отошла в сторонку, сделала свои маленькие дела и той же сонной походкой, покачиваясь, побрела обратно. У навеса потопталась, примерилась и залезла Рею под бок, досыпать.

Вельт усмехнулся в темноте, ведь Рей действительно уверен, что задние ноги у нее отнялись. Ага, отнялись, гуляет она так с первой же ночи в деревне, ничего у нее не парализовано, просто ей нравится внимание. А что, кормят с рук и чешут за ухом, а сверх того еще и катают, взяв за задние лапы, чем не райская жизнь. Умнейшая зверюга, и лес ей теперь даром не нужен.

Дальше маршрут повел вдоль канав, и тут стоит признать, канализация у них растет прямо на глазах. Вдоль дворов тянутся ровные бетонные русла, у частокола чернеют свежие раскопки, и вся эта паутина день за днем сползается к коллекторам, где ждет едок. Вельт в устройство не вникал, у него от Реевых объяснений начинает ныть где-то за ухом, но суть уловил давно, все дерьмо деревни однажды само потечет к яме, а оттуда уже будет выходить удобрение. Звучит как сказка для огородников, но у этих ведь и правда получится.

В самой деревне даже ночью не спится до конца, то тут, то там теплятся окна, у печей возятся бабы, со стороны бараков постукивает, кто-то дотесывает свое и после заката. Оно и понятно, скоро холода, и строители со своими затеями управляются как раз вовремя. Затея с бараками вообще вышла толковая, совсем скоро у каждого в деревне будет крыша над головой, причем теплая, а по нынешним временам это дорогого стоит.

В рабочие секции Вельт уже заглядывал, первых там расселили. Бабы взялись за обустройство наравне с мужиками, вяжут койки из жердей да таскают солому тюками, и стройка с такой подмогой заметно ускорилась. Молодцы, чего тут еще добавить. Сами секции набивают плотно, в десяток с лишним шагов длины и три ширины влезает двадцать с небольшим человек, печки уже топятся, пусть пока и вполсилы. Целая волна беженцев, если прикинуть, уже перебралась под крышу, а недели две назад эти же люди ночевали под телегами.

Семейные бараки поставили отдельно, в самых тихих уголках деревни, и внутри они разделены перегородками на клетушки. Койки там стоят пореже, в основном под низкой стороной ската, между секциями оставлен проход, в котором разойдутся двое не сильно крупных людей. Убранство простое, но печка есть, сготовить нехитрое можно, а большую часть дня народ все равно проводит на улице, при деле.

Вельт как-то заглянул в такую клетушку и в глубине души даже прикинул, не перебраться ли самому, до того ладно все устроено. Прикинул и одернул себя, тесно ему там, соседей он не любит и живет, как и Кейн, особняком, в своем доме. И жениться не спешит, куда торопиться. Жизнь у практика длинная и насыщенная, если, конечно, не встретится зверь посерьезнее, так что еще лет двадцать можно смело считать себя слишком молодым для всего этого, а уж потом задумываться, потихоньку.

На подходе к деревне ужин пришлось отложить, у дальнего края поля, в стороне от участка, мелькнуло движение, причем такое, что порядочному человеку посреди ночи изображать незачем. Мимо подобного Вельту пройти не позволяет профессиональный долг, ну и любопытство, чего уж.

Он пригнулся, ушел с открытого места и пошел на странность, сберегая каждый шорох. Вскоре догадка подтвердилась, впереди скользила одинокая фигура, без единого звука, зато в полный рост, и спокойно направлялась в сторону дороги на город. Вельт отпустил ее шагов на пятьдесят и пристроился следом.

Кого ведет, он разобрал быстро, кто-то из новичков, пришедших недавно с обозом из города. Имени Вельт не запомнил, а вот лицо примелькалось, мужичок работает у Рея, и его вроде бы поставили начальником какого-то там производства. И ведь не в первый раз Вельт на него косится, было в этом человеке что-то, что цепляло глаз безо всякой на то причины.

Шел новичок так, что залюбуешься, ни следа за собой, ни сломанной травинки, ступает уверенно, и каждый шаг ложится куда надо. Как раз это Вельта и кольнуло, а следом проснулся азарт, преследовать такого одно удовольствие, чуть отвлекся — и след потерян. Работяги так не двигаются… Рей вон тоже практик, а ломится через кусты как медведь, и это учитывая его скромные габариты. А здесь обычный с виду мужичок в возрасте, и стелется на зависть особой кошке.

Вышли на дорогу, миновали поворот, дальше потянулся мост. Мужичок перебрался через него без единого скрипа, а уж на что гнилье, там каждое бревно поет под ногой. Изредка он оборачивался, причем ровно в те моменты, когда стоило, обычные воришки так не умеют, у них голова дергается от каждого шороха. Любопытство к этому времени разгорелось нешуточное, и оставалось одно, вести дальше. Разок Вельт отвлекся, проверил метки, в лагере без движения, воры никуда не денутся, спят себе. Вернулся вниманием к дороге и прибавил шагу.

За мостом мужичок сошел с колеи, встал в придорожные заросли и замер. Ждать мужичок явно умел, стоял без движения так долго, что Вельт успел обустроить себе лежку напротив, перебрать в голове все объяснения и половину отбросить. А потом издалека, со стороны города, накатил грохот колес.

Стрела легла на тетиву сама, из особого запаса, и Вельт помянул Рея добрым словом, с такими в колчане ночные встречи переживаются спокойнее. Наметил себе два отхода, вдоль реки и через ельник, смотря кто покажется на дороге, и затих.

Карета вылетела из-за перелеска на полном ходу, четверка коней высекала копытами искры из камней, за колесами клубилась пыль, на бортах мотались фонари, и сквозь грохот отчетливо звенела решетка, которой забрано заднее окно. Клетка на колесах, под будущего пассажира. Такого гостя в деревне ждали которую неделю, а он вон когда пожаловал, посреди ночи, в час, когда приличные люди не ездят. Зрелище, надо признать, завораживало.

Мужичок выломился из кустов и замахал руками, только карета сбавила не сразу, и он продолжал махать, стоя посреди колеи и загораживая дорогу собой. Кучер заорал, натянул вожжи, и кони замерли в каких-то шагах от человека. Вельт к этому моменту успел решить, что мужичка сейчас раздавят.

Дверцы распахнулись раньше, чем осела пыль, наружу вылетели четыре темные фигуры в плащах и шляпах, кучер спрыгнул следом, вскинул кнут для замаха да так и застыл, свет фонаря выхватил лицо ночного гостя.

— Г-господин Коршеван? — опешил кучер, и четверка застыла у него за спиной. — Но…

— Отставить, — тихо рыкнул мужичок. — Рано. Разворачивайтесь и ждите указаний.

— Простите, но вы же сами приказывали выдвигаться к этому дню, — замялся кучер, опуская кнут. — Прибыть посреди ночи, все как велено…

— Всё верно, только весть отправить не было возможности. Планы меняются, расследование затянулось, я вынужден продлить внедрение, чтобы разобраться в деталях. — сухо отчеканил тот.

— Так дело же простое, — подал голос один из четверки. — Я бумаги тоже читал, вор очевиден, осталось задержать и оформить…

— Значит, вот так ты теперь говоришь со старшим по званию? — совершенно спокойно поинтересовался Коршеван, и четверку вытянуло по струнке раньше, чем он договорил. — Отправляйтесь в Северан и продолжайте делать вид, что у вас там дела. Расследованием займусь я. Понадобится задержание, пришлю письмо или гонца, до этого момента за старшего группы остается Лоран. Приказ понятен?

— Понятен, господин Коршеван! — гаркнули ему вразнобой, а кучер все же решился, — Только вам следует знать, министерство и знатные рода отправили уже не один десяток гневных писем. Требуют ускорить расследование и как можно скорее доставить обвиняемого в столицу.

— Увы, быстро не получится, — Коршеван развел руками, и вышло у него до того буднично, будто речь шла о запоздавшем обозе с репой. — Слишком многое еще необходимо изучить. Все, отправляйтесь в город.

Он кивнул своим людям, развернулся и зашагал по дороге обратно, в сторону деревни.

— А то Рей на днях блоки обещал начать укладывать… — долетело уже совсем тихо, подчиненные такого точно не расслышали. — Страсть как интересно…

Обратно он шел не скрываясь, обычным шагом, и у Вельта на глазах будто сменил одежду, не тронув ни единой нитки. Возле лежки охотника мужичок вдруг придержал шаг, постоял, глядя куда-то в темноту между стволами, подумал о чем-то своем, хмыкнул и двинулся дальше, к деревне. Вельт лежал не дыша и провожал его одними глазами, а между лопаток неторопливо полз холодок.

Сам он остался на месте и еще долго смотрел, как карета особого дознавателя неловко разворачивается на узкой дороге, цепляя кусты на обочине, как ругается вполголоса кучер и как вся эта грохочущая клетка послушно укатывает в сторону города. Зато в голове одна за другой вставали на место занозы последних дней, и вопросы, что копились с прихода обоза, получали ответы. Утром надо зайти к старосте и доложить, что Герда была в целом права. Вот только чтоб настолько…

До дома я в тот вечер так и не дошел, ноги сами свернули к мастерской Ольда, и дальше мы с плотником уже не останавливались, только под конец пришлось запалить лампу, сумерки по осени падают быстро. Народ его к этому часу разошелся по домам, работали вдвоем, без зрителей и советчиков, а щепы во дворе быстро набралось по щиколотку. Теперь я ходил вокруг готовой конструкции, покачивал клин, дергал за все, что дергалось, и старательно выискивал, к чему бы придраться, а придраться оказалось не к чему.

— Спасибо, Ольд, правда неплохо получилось, — кивнул я, закончив осмотр.

Устроено все просто, стоит колода в добрый обхват, посередине у нее вырублен сквозной проем. В проеме стоят две гладко строганые доски, между ними ляжет мешочек с ореховой мякотью, а в оставшуюся щель сверху заходит клин. Дальше все упирается в колотушку, лупишь по клину, тот лезет глубже и поджимает доски, доски давят мешочек, и масло стекает по прорезанному внизу желобку в подставленную посуду. Ломаться тут нечему, чинить нечего, эта колода еще внуков наших переживет, такие вещи я уважаю особенно. Когда всё просто, и при этом еще и работает.

Заправлять пока не стали, мякоть сперва надо дотолочь до кашицы и прогреть, да и тару под это дело собрать не мешает. Зато сам механизм вот он, готов и даже чуть проверен, клин мы вогнали вхолостую, вошел он мягко, без единого закусывания, и доски сошлись так, что зажатая между ними щепка хрустнула и расплющилась начисто.

Собрали, между прочим, за один вечер, а закладывался я на пару дней возни с перерывами на другие задачи. В общем, быстро и вполне себе даже неплохо, утром будет чем развлекаться. Зрители, подозреваю, явятся сами, у нас с этим отлажено.

— Неплохо-то неплохо, тут спорить не буду, — недовольно буркнул Ольд и смахнул с колоды невидимую стружку. — Понимаю, дел у тебя предостаточно, да и такие штуки быстро не делаются. Но напомнить должен, ты вроде как лесопилку хотел поставить. Помнишь ведь?

— Да до сих пор хочу, — обреченно вздохнул я. — Надо, сделаю обязательно. Ты хочешь туда заведующим?

— Не-не-не! — замотал он головой так резво, что чуть лампу не задул. — Сам пили как хочешь, меня только доски интересуют! Я ж плотник, столяр, мне что надо? Доски. А много досок надо вдвойне! Чтоб самому не строгать, а просто работать с уже готовым материалом! У меня вон двое с утра до заката над ямой пилой машут, нижний к вечеру белый весь, из опилок одни глаза выглядывают. И это на один мой заказ, а тебе на стройку их сколько понадобится?

— Будет тебе лесопилка, ты только колес побольше сделай, — усмехнулся я. — И появится тогда не только она.

Жернова на речную тягу давно просятся, да и вообще, крутящейся силы много не бывает, была бы она, а куда пристроить всегда найдется. Ольд спорить не стал, хмыкнул с пониманием и на прощание огладил колоду, с деревом он всегда прощается дольше, чем с заказчиком.

Доски с клином я увязал в охапку, колоду где катил, а где кантовал с боку на бок, и отдыхал по дороге чаще, чем двигался. Улицы в такой час стоят пустые, звать на подмогу некого, так что представление досталось одним заборам, и то повезло им, что стемнело. К ночи пресс все же занял место под навесом, и рабочий день на этом объявил себя закрытым.

Улегся я рядом, тачка моя отозвалась сонным похрюкиванием и тут же засопела дальше. Казалось бы, время позднее, за день набегался от души, под боком сопит теплая свинка, спи себе да спи. А мысли все равно путаются, цепляются одна за другую и расходиться по местам не желают.

Вот стоит почти готовый каркас дома, серые столбы даже в темноте угадываются легко, хоть завтра начинай ставить блоки. Сами блоки я разглядывал, признаться, не особо внимательно, прошелся вдоль сушильных рядов, пощупал пару штук и успокоился. Сохнут ровно и не гниют, а крошиться в руках даже не думают, добротный материал, что уж там. Рун бы в них добавить, я прощупывал, по узлу на блок точно имеется, есть где разгуляться, хоть восстановители сажай, хоть целую сеть на весь дом собирай.

А еще гнилоход этот… Почему не воняет над ямой? Мозг цепляется за эту вот загадку который день, и если поначалу я записывал ее в сплошные плюсы, то сейчас закрадываются сомнения. Куда пропадает мой аммиак? Доходит до селитры или застревает где-то на полдороге? Любая навозная куча по этой части старается на всю округу, у нас же над ямой дыши не хочу, а чудес задаром, насколько я помню, не раздают.

Объяснений у меня выстраивается три, и одно другого краше. Первое — слизь перехватывает летучий дух и гонит его дальше по цепочке, до солей. Окислитель из нее, судя по бревнам сходней, знатный, целые стволы за ночь до трухи разобрала, и если все идет по этой дорожке, на дне потихоньку зреет селитра, а я зря себе ночь порчу.

Второе уже не такое приятное, возможно слизь этот азот вяжет и оставляет себе, ей ведь тоже надо из чего-то строить собственную тушу. Выйдет обидно, богатство уйдет в работника, мне достанется пустышка, и предъявить претензию некому, с природы не спросишь.

Ну и третье, самое противное, с ее-то силой пережечь аммиак до чистого азота недолго, а чистый азот не пахнет и уходит в небо незаметно, вроде и чисто вокруг, и культурно, а ограбление тем временем идет полным ходом. Вдобавок нельзя исключать, что кухня эта варится на Основе по собственным рецептам, и бродит там вещество, какому в моей родной химии даже названия не придумали, тут гадать бесполезно.

Проверяется это просто, способ ровно один, дождаться, пока жижа в дальнем углу дойдет до кондиции, зачерпнуть ведерко и попробовать выварить из нее соль, вода да зола, ничего хитрого. Раньше туда лезть смысла нет, недозревшая жижа ничего не покажет, а жильца от обеда отвлекать незачем.

В мыслях о химии сознание все-таки поплыло, и организм наконец согласился немного вздремнуть. К счастью, в этот раз гнилоход во сне не стал обращаться молью, и даже пчелы не танцевали вальс, просто провалился я в темноту и открыл глаза сразу, едва полоска горизонта окрасилась в серый.

Полежал я еще немного, послушал сопение под боком и признал неизбежное, вставать придется волевым решением, само оно по осени уже не встается. Воздух за ночь выстыл до пара изо рта, из относительно теплого угла между свинкой и стенкой навеса выбираться не хотелось до безобразия, но распорядок есть распорядок, и организм его знает не хуже меня.

Выполз, потянулся до хруста и погонял кровь приседаниями до первого тепла в теле, свинка на всю эту физкультуру приоткрыла один глаз, оценила и захрапела дальше, у нее по утрам собственная программа, называется досыпание.

К речке спустился с куском нашего обычного хозяйственного мыла, без искр и переливов, зато грязь оно снимает исправно. Вода обожгла с первого шага и сон вышибла со второго, но пока терпимо, на коже она хотя бы не замерзает, а через месяц-другой эти водные процедуры придется пересматривать в сторону тазика у огня.

Пока плескался и отфыркивался, смотрел на каркас будущего дома, за ночь он никуда не делся и на фоне светлеющего неба выглядел даже серьезнее. Где-то там, за второй перегородкой, у меня встанет печь с баком, от бака пойдет труба, а на трубе повиснет лейка с дырочками, крутнул вентиль, и льется тебе горячая вода на макушку, сколько пожелаешь. Момент этот у меня продуман давно, до последней заклепки, так что мечталось предметно, можно сказать, с чертежами, и главное в этой мечте то, что сбудется она уже совсем скоро.

После купания принялся за подготовку. Колоду выставил основательно, подбил под низ пару плах, покачал всем весом, никуда не гуляет, стоит намертво. Прогнал еще раз вхолостую, клин заходит ровно, доски сжимаются дружно, без перекоса, потюкал и с одной стороны и с другой, посмотрел, как сходится щель, и в целом остался доволен. По дороге успел сбегать к кузне и выпросить у Дагны ударный молот, своим я пока так и не обзавелся, все руки не доходят заказать, а колотушкой такие дела не делаются.

Народ тем временем начал подтягиваться на участок, и раньше всех явился наш начальник блочного производства. Явился и, к моему удивлению, первым делом двинулся не к замесным коробам, а по механизмам.

Обошел водяное колесо кругом, присел у стоек и промазал каждую, чтобы ни единого скрипа, потом прощупал пальцами ремни по всей длине, не пошла ли где ворса, и добрался даже до роликов натяжителя, про которые я сам вспоминаю в лучшем случае через раз. Полная ревизия, узел за узлом, и все это до того, как пришел первый его работник.

— Поскрипывало вчера, — пояснил он, поймав мой взгляд, и вытер руки ветошью. — Теперь не будет.

Прозвучало это совершенно буднично, и добавить к такому докладу оказалось нечего. Дотошный нам достался начальник, такого не наняли, а будто по особому заказу прислали, и я лишний раз порадовался собственному кадровому чутью. Ладно, начальником его сделал Уль, но Уля-то я пристроил, значит и заслуга вполне засчитывается.

Так вот, пресс… В моем мире такими прессами били масло сотни лет, льняное и конопляное по деревням шло именно с клина и кувалды.

На юге тем же способом давили оливку, и маслобойня при мельнице считалась делом настолько обычным, что ее никто и не замечал. Потом клин потеснил винт, за винтом пришла гидравлика, а сама колода дожила до музеев в рабочем состоянии, и если уж схема пережила у нас пару тысяч лет, то и здесь как-нибудь не подведет.

Мыловары начали подтягиваться чуть позже, и подтягивались они вразвалку, безработица на производстве успела войти во вкус. Вот с них я и начал, реквизировал оба котла, маленький и большой, и по лицам сразу стало видно, что возражения напрашиваются сами, тетка уже набрала воздуха на длинную речь.

— Во-первых, котлы так-то мои, — опередил я ее. — А во-вторых, жира у вас все равно не густо, и я как раз собираюсь этот момент исправить. Так что считайте это вкладом в общее дело.

Воздух тетка выпустила мимо речи, крыть тут нечем. Котлы я оттер песочком до блеска и отмыл дочиста, в нашем деле грязь ни к чему, да и жир в них сидел старый, животный, а я хочу получить чистый продукт, без чужих ароматов. Высушил у огня, заодно проверил на прессе желобок, пустил по нему струйку воды, и стеклась она ровно в одну точку, прямо над подставленным котелком. Приятно, когда все работает еще до начала работы.

Зрителей к этому часу набралось порядочно, народ по дороге на свои объекты притормаживал у навеса и пристраивался поудобнее, интересно же, чего Рей опять придумал. Ну а я знай себе готовил давку, взял тряпицу поплотнее, свернул мешочком, набил ореховой мякотью потуже и уже примерился укладывать между досок, да постоял, покрутил его в руках и вспомнил, что делается это не так. Сам же вчера себе проговаривал, сырая цельная мякоть маслом не поделится, ее сперва довести надо. Высыпал обратно, вздохнул и пошел по технологии.

А технология нехитрая, мякоть растер в корыте до однородной кашицы, кашицу прогрел в котелке на малом огне, помешивая и не давая поджариться, теплая масса отдает масло охотнее, это как минимум логично, жир-то жиже когда теплый. По навесу пополз густой ореховый дух, зрители зашевелились и подтянулись ближе, кто-то громко сглотнул.

— Это едят вообще? — полюбопытствовали из толпы.

— Это работают, — отрезал я и снова набил мешочек, теперь уже теплой кашицей.

Уложил его между досок, вставил клин и взялся за молот. Клин под ударами полез вглубь, доски пошли сжиматься, колода отзывалась глухим гулом, но держала без единого треска, а вот нагрузка по звуку чувствовалась серьезная, такую голыми руками не создашь, если ты не Больд. Забил до упора, отступил на шаг и уставился на желобок. Вот только он все так же стоял сухой…

Постоял, подождал, масло ведь могло просто не успеть продавиться сквозь тряпку, теоретически я знаю, что делать, а вот на практике таким прессом не давил ни разу, и практика, судя по желобку, об этом догадывается. Из зрителей вперед выбрался дед, кряхтя сунулся под колоду и вдруг оживился.

— О! Капнуло! — объявил он на весь навес, подобрал каплю пальцем, растер и понюхал. — Идет дело, идет, чую… Только не кажется тебе, что маловато?

— Да сам вижу, — отмахнулся я.

Капля за все старания, откровенно говоря, результат обидный, и я мысленно перебрал, что могло пойти не так. Мог не догреть, тепло из кашицы выходит быстро, а холодная она жадничает. Мог не дотереть, крупные частички держат масло в себе, сколько ни дави. Или вообще положил мало, потому давления достаточного догнать не вышло…

В общем, вытащил клин, раздвинул доски, развернул мешочек и все переворошил, растер повторно, уже без ленцы, прогрел чуть посильнее, но без фанатизма, перегреешь и попортишь весь вкус дела. Набил, разумеется, куда плотнее, чтобы уж точно второй раз впустую не долбиться.

При повторной забивке капли пошли бодрее, желобок наконец заблестел, и по нему поползла первая тонкая струйка. Дальше пошла отладка, я пробовал и так и этак, выворачивал мешок с повторной перетиркой, менял толщину закладки, и где-то на четвертом заходе нащупал самый рабочий порядок. Тереть надо мельче и греть ровнее, а клин гнать частыми короткими ударами, не давая маслу передышки, и вот тогда потекло по-настоящему, струйкой, только успевай подбивать да поглядывать, чтобы котелок не перелился.

Котелок, кстати, наполнился почти до краев быстрее, чем я рассчитывал. Остановили процесс, и тут выяснилось, что самое сложное в этой конструкции вовсе не давка, а вытаскивание забитого клина, засел он так, что руками даже не шевелился. Но на этот случай Ольд предусмотрел в колоде сквозное окошко, вставляешь в него брусок, пару раз прикладываешь молотом с обратной стороны, и клин смирно выходит сам. Золотой все-таки мужик, продумал даже то, о чем я спросить забыл.

Перелили масло в большой котел, зарядили свежий мешочек и продолжили. Мыловарок я еще в середине первого захода отправил на склад за оставшимися мешками орехов, и вернулись они где-то через час, причем с прибавкой сверх заказа. Мешки ехали на тачке, а между тетками, подхваченный под обе руки, шагал недоумевающий Барн, и с бараков вслед процессии еще долго летел голос Бьерна, что-то там про обрешетку и про то, где теперь искать его жерди.

— Я вообще-то работал! — заявил Барн, когда его подвели и усадили рядом с мешками.

— А я вообще-то только мешки просил принести, — развел я руками.

— Ну а нам сказали, ты орехи колоть собрался, — пробасили в ответ и с грохотом опустили мешки у чурбака. — Вот и прихватили колольщика, чего два раза ходить.

— Человек я подневольный, — вздохнул Барн, устраиваясь поудобнее и растирая культю. — Против них не попрешь, сам видишь, какие кадры.

Тут не поспоришь, против наших мыловарок Барн смотрелся тростинкой, и сопротивление его закончилось, толком не начавшись. Я на всякий случай подкинул в протез единичку, чтобы клешня не сдулась на середине мешка, и работа завертелась. Барн щелкал без остановок, мыловарки только успевали выгребать и растирать мякоть из-под клешни, а я хозяйничал у пресса, и вся эта цепочка встала на ритм сама.

Зрители еще немного потоптались, но зрелище быстро стало однообразным, а у половины разом вспомнились собственные объекты, стоило мне пару раз посмотреть на самых свободных с прицелом.

К обеду мы выжали из трех мешков два полных ведра масла, и на этой цифре орехи закончились. Отработанного Барна тетки лично отконвоировали обратно на бараки и сдали Бьерну из рук в руки, так что жерди вернулись к законному хозяину, а я остался подводить итоги. Масло вышло не самое чистое, со взвесью и мутью, но оно все равно куда чище того сырья, из которого мы варили раньше, тут даже сравнивать неловко.

Жмых, разумеется, давили повторно, как без этого, только чуда не случилось. Дави его хоть десять раз, каждый заход капает скупее прежнего, а добра в отжимках все равно остается неприлично много, и тут ничего не поделать, здешние технологии далеки от совершенства, мы над этим работаем, но процесс небыстрый. Ничего, доберемся когда-нибудь и до гидравлического пресса, такой можно собрать хоть на Основе, хоть на чистой механике, задача решаемая. Просто попозже, пока и без него есть чем заняться.

Ну а пока меня дожидалась сама добыча. Масло лежало в ведре ровным янтарным слоем, с теплым желтоватым отливом, на свету оно словно подсвечивалось изнутри, и пахло от него так, что рука сама тянулась за хлебом, которого у меня с собой даже не было. Такое грех не рассмотреть поближе, и уж тем более грех не воспользоваться анализом, так что единичку я не пожалел, и система отозвалась без промедления.

[Анализ объекта… ]

[Анализ завершен]

[Объект: масло ореха кузнеца]

[Материал: растительный жир, насыщенный Основой]

[Вместимость Основы: средняя]

[Проводимость: низкая]

[Особое свойство: повышенная проникающая способность. Состав проникает в структуру обрабатываемого материала и удерживается в ней длительное время]

[Особое свойство: повышенная жаропрочность. Состав переносит сильный нагрев без возгорания и распада]

[Рекомендация: употребление в пищу допустимо]

[Основа 24/30]

Выводы из прочитанного сложились быстро. Жаропрочность мне сегодня будет очень к месту, она, собственно, и подтверждает мою главную задумку, теперь ее вполне реально провернуть. Насчет проникаемости пока сомневаюсь, куда ее пристроить, с ходу не соображу, ну да посмотрим. Отдельно отмечу рекомендацию, впервые на моей памяти система разрешила тащить продукт в рот, до сих пор она только запрещала, и я даже растерялся от такого доверия.

Стояли мы над этими двумя ведрами всей мыловарней и откровенно любовались, а тетка почесала затылок и повздыхала над результатом.

— Объем все равно маловат, — подытожила она наконец. — Хотя чего я ворчу, это всяко богаче твоей первой капли.

Тут у навесов и объявилась Дагна, на ходу разглядывая какую-то бесформенную железяку и прикидывая куда бы к ней пристроить молоток.

— Я чего зашла… Ты у меня молот с утра брал, — напомнила она и протянула ладонь. — Может, вернешь уже? Без него работать не всегда удобно.

— Вон он, у колоды стоит, — указал я.

Ладонь Дагна опустила, двинулась за инструментом, но на полпути притормозила.

— А это у вас что? — кивнула она на ведра.

— Масло, из ореха кузнеца надавили, — не без гордости отчитался я. — Теперь вот думаю, как с ним быть.

— В смысле, как быть? — Дагна даже удивилась. — Все же давно решено.

Подхватила ведро и понесла в сторону кузни, буднично так, по-хозяйски, я и возразить не успел. Правда, далеко уйти у нее не вышло, дорогу перегородила тетка, а перегораживать ей есть чем, наша старшая мыловарка выше Дагны на голову, если не на две, и шире раза в два, так что дорога перекрылась вся целиком, вместе с обочинами.

— Ну-ка поставь, — пробасила тетка. — Это для мыла.

— Какое еще сейчас мыло? — не поняла Дагна.

— Мы его для мыла давили, между прочим, всё утро. — возмущенно повторила та.

— А ты мне вот что скажи, орехи какие были? — прищурилась женщина-кузнец.

— Ну… орехи кузнеца, — тетка на всякий случай оглянулась на меня.

— Так я кузнец, — пожала плечами Дагна. — Мои орехи, выходит. А из моих орехов и масло мое.

И ведь это моя же вчерашняя логика, я сам у кузни доказывал, что орехи кузнеца положено колоть кузнецу. Вернулась, зараза, окрепла по дороге и теперь работает против меня. Дагна тем временем шагнула в обход, тетка сместилась следом, и решительные лица обеих намекали, что балаган пора останавливать, добром он не кончится.

Про проникаемость система намекала не зря, вот что еще стало понятно. В кузнечном деле у масла давняя и почетная дорога, закалка. Сунешь раскаленную сталь в воду, и вода сдирает жар слишком резко, металл ведет, по кромке расползаются трещины, а масло остужает мягче и без рывков, закалка на нем ложится ровнее.

В моем мире кузнецы за хорошее закалочное масло держались крепче, чем за наковальню, а здешнее вдобавок и жаропрочное, от раскаленной железки не вспыхнет, такое ценится вдвойне. Ну и главное, проникает оно, судя о всему, где-то на уровне Основы, а значит, есть шанс, что особое свойство вплавится прямо в изделие, и вот это уже пахнет не мылом, а целым направлением.

— Так, стоп, — вклинился я, пока ведро не стало переходящим призом. — Дагна кругом права, в кузне маслу применение найдется, и польза выйдет немалая. Давайте отольем ей полведра, нам на варку и оставшегося хватит. Только уговор, на всякие лопаты не переводи.

— А чем тебе лопаты не угодили? — тут же возмутилась Дагна. — Инструмент нынче важнее оружия.

— Уела, — признал я. — Тогда переводи. Только имей в виду, ореха придется наковырять заново, запасы мы сегодня подчистили до дна.

Отлили ей полведра в чистую бадейку, и к кузне Дагна уходила такая довольная, что чуть не забыла молот, за которым приходила, пришлось окликать. На варку осталось ровно ведро, для первого эксперимента в самый раз, ну а мутный остаток со дна мы отставили отстаиваться, пригодится еще.

Ведро тетка забирала недовольно, ворчание висело над навесом еще долго, но несла она его при этом с особой бережностью, прижав к себе, и переливала в большой котел до того аккуратно, что мимо не ушло ни капли. Уважает продукт, а ворчание у нее отдельно от работы.

Отличия от варки на животном жире вылезли почти сразу, масса даже со всем нашим жмыхом выходит заметно чище, да и пена на ней стоит мельче и спокойнее. Дальше настал час моей задумки. Воск в этот раз я решил не пускать полосами, в прошлой партии он застывал в брусках светлыми разводами, а расплавить сразу вместе с жиром и варить уже из готовой смеси. Цветок при этом не понадобится вовсе, у нас и так два сорта пахнут одинаково, плодить третий с тем же духом смысла нет, а у ореха свой особенный аромат, и я бы не взялся утверждать, что он хуже цветочного, он просто другой.

Разогрели масло, я кинул туда пару ложек восковой крошки и приготовился ждать. Температуру плавления этого воска мы знаем, а вот термометра у нас нет и не предвидится, так что ориентир простой, ждем, пока кусочки не начнут расходиться пятнами.

И на этом этапе ореховая жаропрочность сыграла в полный рост, жар под котлом развели такой, что животный жир давно бы чадил на всю округу, а этому хоть бы что, даже не потемнело. Пятна наконец поплыли, и мы быстренько перемешали массу до полной однородности.

Дальше пошел обычный техпроцесс варки мыла из растительного жира, это мы проходили не раз, щелок свое дело знает. Единственное, без воска такое мыло вышло бы жидким и хлипким, до нормальной формовки его в любом случае пришлось бы чем-то доводить, а мы позаботились об этом заранее, и размешалось оно в котле так, что лучше не придумаешь.

По итогу сырья получилось где-то на сотню кусков. Туда же пошла капелька меда, раз уж воск в дело зашел, пусть и остальное пчелиное семейство поучаствует, ну и самая малость жира громового лося, для огонька. Запах над навесом стоял восхитительный, и возражений по этому пункту не нашлось ни у кого.

Вторая единичка отправилась в ближайший кусок, и система выдала отчет.

[Анализ объекта… ]

[Анализ завершен]

[Объект: мыло особой рецептуры, ореховое]

[Материалы: омыленное масло ореха кузнеца, воск особых пчел, мед, жир громового лося]

[Вместимость Основы: средняя]

[Особое свойство: глубокая очистка. Состав удаляет с обрабатываемой поверхности любые загрязнения]

[Особое свойство: защитный слой. После применения на коже формируется пленка, отталкивающая загрязнения в течение нескольких часов. Слой физически не ощущается]

[Особое свойство: содержание особого воска на высоком уровне. Расход материала при использовании многократно снижен]

[Рекомендация: в пищу употреблять с осторожностью]

[Основа 28/30]

Стояли и молчали мы над этими строчками дольше, чем над ведрами. Это ведь не просто маслянистые руки после помывки будут, это самая настоящая защита, и чтобы теперь испачкаться, придется постараться.

Мыло тем временем застывало полупрозрачным, и где-то в толще брусков изредка вспыхивали крохотные искорки, гасли и проступали в другом месте, будто мыло потихоньку дышит.

— А вот этот кусок, — выбрал я брусок поровнее, — старосте отнесу сам.

Завернул его в чистую тряпицу и зашагал в деревню, такие новости положено доставлять лично. Только у дома старосты меня ждала запертая дверь, я лишь успел разглядеть в дальнем конце улицы знакомую прямую спину, хозяин дома уходил куда-то быстрым шагом, и догонять его с моими новостями было уже поздновато.

— А что стряслось-то? — поинтересовался я у мужика, глазевшего вслед старосте от соседнего забора.

— Ты чего, не в курсе, что ли? — удивился тот.

— Да я мыло варил, не до новостей было.

— Так обоз из города пришел! — как-то особенно радостно воскликнул он, — Староста встречать двинул.

— Обоз это хорошо, — задумался я. — Надеюсь, там мои тряпки лежат.

— Тряпки его лежат! — мужик гоготнул и хлопнул себя по колену. — Да там торговцы приехали, и народу следом идет тьма, говорят! Все, парень, похоже, у нас снова будут ярмарочные дни!

К северным воротам я уже не шел, а бежал, и, судя по попутчикам, не я один. А от ворот открывался вид, от которого хотелось присесть, по дороге до самого горизонта тянулась нескончаемая вереница людей и повозок, между телегами шли пешие с узлами на плечах, и конца этому потоку не просматривалось даже примерно. Сотни людей, если не больше.

— И чем же их всех кормить? — протянул кто-то рядом со мной.

— Чем кормить, найдем, — хохотнул я.

— А делать-то они что тут будут? — не унимался тот. — Просто жить?

Отвечать я не стал, только рассмеялся и еще раз окинул взглядом дорогу до горизонта. Вот уж что-что, а работу мы им точно найдем.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.