— Убил! Загубил ирод окаянный голубку мою сизокрылую!

Я вздрогнула всем телом, когда над ухом истошно, пугающе завопила баба.

— Жива? — Тот же голос, но уже без истерики и надрыва. — За дохтуром посылайте. Кузьмич, где ты, черт глухой? Беги за дохтуром! Аннушка наша, кажись, жива.

Грудь сдавило, словно плиту каменную на меня положили. Я закашлялась, тело пронзила острая боль, и я постаралась перекатиться на бок и подтянуть ноги к животу. В этой позе мне всегда становилось лучше.

Но вот незадача. Тело словно сковано. Такие же ощущения, я помню, были, когда для съемок на меня корсет надевали. Но сейчас я в дачном кооперативе «Актер» в городском округе Истра, заслуженная артистка СССР на заслуженном отдыхе. Голова закружилась, и я присела на кресло. Помощница по хозяйству вышла полить цветы. Кто смеет нарушать всеобщий покой? Надо будет председательше выговор сделать.

Между тем старуха, судя по шепелявому шепоту, по-детски ворковала возле меня:

— Красавица ненаглядная, потерпи малость, придет дохтур, даст порошков, и полегчает тебе.

Мне, как заслуженному работнику культуры, «дохтур» резал слух.

Я приоткрыла глаза и открыла было рот, чтобы сделать внушение, да тут же и обмерла. Что за место? Я лежу на полу в заставленной антикварными вещами гостиной. Этажерка, канделябр, вся обстановка выдержана в стиле помещичьей усадьбы. Единственное, что относилось к мещанству, — обои в мелкий цветочек. Надо бы перекрасить в пастельные тона, тогда и картины в массивных рамах станут активно работать как элемент декора.

Стоп! Но это не моя дача! И стук копыт лошадей, раздающихся с улицы, — у нас в дачном поселке лошадей сроду не водилось.

А старуха эта, что называет меня красавицей, наглухо повязала на голове черный платок и сама какая-то… деревенская.

Но больше всего мне досаждал корсет. Судя по всему, это все же он.

— Развяжи, — я смогла выдавить лишь одно слово.

Лучше бы не просила. Одним броском, невзирая на мои завывания от боли, старуха перевернула меня на живот и начала копаться за спиной.

Уткнувшись носом в пыльный ковер на полу, я не знала, что и думать. А когда старуха справилась с корсетом, вместе с воздухом рванули воспоминания.

Память показала меня маленькой девочкой, вокруг куча нянек, все приветливо улыбаются, соперничают за мое внимание, а я вредничаю, пытаюсь от них сбежать. Надоели.

Затем я постарше, рядом худая высокая женщина в чопорном платье учит меня, как держать приборы. Постепенно в моей жизни появляются и другие, обучают меня манерам, языкам, кажется французскому и английскому. Но ни в какую школу я не хожу, обучение происходит дома.

Мелькнуло лицо бабки, что сейчас кудахчет надо мной, она, утирая платочком глаза, издали крестит меня.

Дальше я подросток, вместе с остальными детьми подглядываю в щелочку двери за гостями на балу. Балы несколько раз в год проходят в нашем доме. Дамы роскошно одеты, свет свечей гаснет на фоне украшений гостей. Играют музыканты, дамы и кавалеры чинно танцуют, другие, прикрыв лицо веерами, разглядывают гостей, сплетничают, столы ломятся от яств. И я ловлю себя на мысли, что самым заветным моим желанием является попасть туда, к ним.

И вот моя мечта исполниляется! После долгой подготовки я с матушкой и отцом отправляюсь в гости к Воронцовым. Мой первый бал! Я самая красивая. Все взгляды прикованы исключительно ко мне, женщины перешептываются: «Какая завидная невеста», мужчины склоняются в поклоне, и тут я вижу его! Красавец, гусар, скандально известный в обществе, а оттого особо манящий — Серж Богатов.

Мы с Сержем в церкви. Обряд венчания, но из гостей только его друг и та самая старуха. Она горестно плачет.

На пороге моего дома мы с Сержем падаем в ноги моему отцу и сообщаем о своем тайном венчании, просим прощения и благословения. Отец хмурится, за его спиной матушка в слезах. И вместо благословения он кричит, что лишает меня приданого, выгоняет из дома и запрещает там появляться.

Серж крепко закладывает, снял дом, но не появляется в нем. А когда приходит, грубо меня отталкивает. А как же все его слова о вечной любви и обожании? Я плачу все дни напролет.

И последнее, что помню: Серж возвращается домой поутру, смотрит сквозь меня стеклянным глазами и сообщает, что проиграл все, что у него было. Следом хватает пистоль, стреляет в меня, а затем бросается по лестнице в свой кабинет. Теряя сознание, я слышу выстрел.

О боги — Станиславский и Немирович-Данченко! Вы послали мне возможность вновь выйти на сцену жизни? Самое заветное желание, что может лелеять в своей душе актриса на пенсии. Неважно, как такое возможно и долго ли продлится этот чарующий сон. Я сыграю свою лучшую роль!

— Луша… — Имя всплыло из воспоминаний. — Доложи, что происходит!

— Ирод в тебя, ненаглядную, стрелял, да корсет тебя уберег. А потом поднялся к себе в кабинет, и того.

Она смотрела с опаской, выжидая мою реакцию.

— Говори как есть.

— Плакать станешь, голубица моя?

Вот еще, если бы не ломота в грудине, я бы в пляс пустилась. Обняла бы старуху и закружила. Счастье-то какое! Окунуться в гущу событий! В меня стреляли, приключения только начинаются! Я даже мечтать о таком не могла!

— Обещаю.

— Пустил пулю себе Серж в голову. Насмерть, — опустила голову старуха.

— В таком случае, нужно вызвать службу эвакуации умерших да заняться похоронами. Поручаю это тебе.

Старуха приоткрыла рот от удивления.

— Так ведь на то деньги требуются.

— Ну, возьми. Где они у нас хранятся?

В памяти, пришедшей ко мне вместе с глотком воздуха, никаких подробностей на этот счет не было. А кстати, чья это память?

И предвидя ее следующий вопрос, я сказала:

— Сколько можно мне на полу лежать? Помоги подняться и… — Я осмотрела комнату. — Вон в то кресло меня усади.

Едва я уселась, держась за нещадно болящую грудь, послышался стук копыт на улице, и стих он у нашего дома. По дорожке, шурша, будто она из гравия, кто-то прошел и, войдя в дом, громко позвал:

— Есть кто?

Мужской голос. Я кинула вопросительный взгляд на старуху. Она понимающе кивнула и зашаркала ко входу. Вскоре в комнату вошли два красавца-гусара. Яркая форма, кителя, перекинутые через плечо, тонкие усики над верхней губой. Рослые, статные мужчины.

— Анна Сергеевна, нас уже поставили в известность. Выражаем вам глубочайшие соболезнования.

А? Залюбовавшись на гостей, я не сразу уловила суть разговора. Ах, этот… Мне до него и дела нет. Сломал дурочке жизнь, да еще посмел стрелять в нее. Я бы его тело вообще на помойку выкинула, жаль, нельзя.

Так что я опустила глаза, уронила голову на грудь и залилась слезами. Умеем, практикуем, а тут и случай подходящий подвернулся.

Красавцы в один прыжок оказались у моих ног. Упали на правое колено — какая сцена! сплошное любование! — и наперебой принялись меня утешать.

Из их слов я почерпнула главное: расходы на похороны командир приказать взять на их… где они служат? Полк? Да мне, собственно, и неважно. Главное — расходов и забот мне меньше.

Поревев для порядка пару минут, я потянула руку за любезно протянутым мне платком, да так и застыла в изумлении. Ладонь узкая, белоснежная, совершенно детская. Подарки богов продолжаются? Да как такое возможно? Впрочем, я подумаю об этом позже.

Взяла платок и промокнула глаза.

— Господа, я так несчастна!

Нейтральные фразы. Никакой конкретики. Им пока хватит, а я подумаю, как вести себя в дальнейшем.

— Анна Сергеевна! Остаться с вами?

— Нет, я хочу побыть одна.

Кроме того, мне нужно все хорошенько обдумать.

— Серж запятнал свою честь, стрелявши в вас… Вскоре приедет наш полковой доктор, осмотрит вас… — Слово взял другой гусар. Говорил он заикаясь и, судя по бегающим глазкам, что-то явно пытался скрыть. — Анна Сергеевна, позор упадет на всех нас. А это… лучше бы стреляться.

— Чего вы хотите?

Так они объясняться могут до вечера. А у меня дела намечены.

— Не рассказывайте никому о том, что Серж в вас стрелял. Прошу!

— Я могла бы согласиться, но после его смерти мне какое-то время придется самой себя обеспечивать… — Я опустила глаза и тяжело вздохнула.

— Деньги не проблема. Мы привезем завтра утром. Слово чести! — положили они правые руки на грудь.

— Мне так жаль, что Серж не подумал о чести полка в ту страшную минуту. Но я обещаю: если ваш доктор осмотрит мои раны бесплатно и если ваших извинений, тех, что вы обещались привезти завтра, будет достаточно для поддержания мной привычной жизни какое-то время, я никому не расскажу об этом жутком происшествии.

Я говорила медленно, печальным голосом, низко склонив голову. Господа должны понимать, что меня в большей мере волнует их честь. А деньги? Даже неприлично такое вслух произносить.

— Тело Сержа заберем вскорости.

— Благодарю вас.

На этом господа ушли, и все мы, как мне показалось, остались довольны результатом.

— Луша, принеси мне попить и зеркало.

Хорошие новости заглушили боль в грудине, и я страстно мечтала увидеть свое новое лицо.

Хотя, если быть честной, для хорошей актрисы, а я, несомненно, таковой являюсь, внешность не играет особой роли. Талант и годы обучений — вот что важно. А этого у меня с избытком.

В ожидании старухи я собой восхищалась и себе рукоплескала. Мысленно, конечно. Час как пришла в себя в Серебряном веке, а уже столько проблем решила. Вот она, смекалка женщины, прожившей жизнь, куда со мной местным тягаться.

Планы на будущее я представляла четко. Первое: во что бы то ни стало помириться с семьей. Да, сглупила, с кем не бывает. Я все же не чужая им. Пусть накажут, согласна, заслужила. Но главное — воссоединиться со своими. Папá у меня купец второй гильдии, весьма состоятельный человек. Владеет мануфактурой в Нарве, имеет долю в каменоломнях Финляндии, а столицу сейчас активно одевают в гранит. Еще пара лет, и батюшка перейдет в первую гильдию, а это уже миллионы. Непростительно терять связь с такой семьей.

Второе: сидеть на шее у родителей не по мне. Я пойду служить в театр. Насколько я помнила, полноценных курсов театрального мастерства в Российской империи как таковых не существовало. Да, на сцене блистали звезды, но, пардон, надо же кому-то выступать. Их я и за коллег не считаю. Нет у них основательного, базового образования, нет моего опыта, я все же актриса сотен ролей, тысяч масок.

Ну а потом — слава! Сначала в империи, затем передо мной распахнет двери весь мир. Позор застрелившего мужа и тайное венчание, вопреки всему, сыграют мне на руку. Придадут этакий флер таинственности. Застрелился от избытка чувств, не смог любить сильнее, жутко ревновал ко всем. Чем не леденящая душу история? Публика такое любит.

Ну а потом… Горячие романы, брак, а может, и не один. Возможность удивлять, восхищать, ловить завистливые взгляды… Быть музой поэтов и художников! Высшее блаженство.

Вошедшая старуха подала мне небольшое зеркало, из тех, что носят с собой в сумочках, а из него на меня смотрела прехорошенькая молодая женщина. Длинные русые волосы собраны вокруг головы. Чистейшая белоснежная кожа. Слегка вздернутый носик и алые пухлые губки. Краше и представить невозможно.

— Аннушка, надо бы одежду заказать.

Да! Мне непременно нужен новый гардероб. Но вначале следует пройтись по салонам, посмотреть, что входит в моду. А то я потрачусь, а буду выглядеть мещанкой. Мода столь быстротечна, а, просиживая дома, я совершенно упустила этот момент. Вернее, не я, а та милочка, чьи воспоминания и тело мне достались.

— Завтра привезут деньги, похожу по магазинам, пригляжусь к нарядам, тогда и закажу. Пока подожду.

— Так в траур следует незамедлительно облачиться, — огорошила меня старуха.

Траур? Это черные скромные одежды на три года? Не хочу!

— С трауром я, пожалуй, повременю.

— Да как же так? Али сразу в монастырь надумала?

Совсем бабка умом тронулась? Какой монастырь?! Заживо себя, такую красивую и талантливую, хоронить? Нет, ее понять можно. Она же не знакома со мной. Помнит ту дурочку, что повелась на сладкие речи смазливого гусара. А как впоследствии выяснилось, он надумал поправить свое положение — и денежное, и в обществе — за ее счет. А отец возьми, да выгони обоих. Отсюда и охлаждение в отношениях, и загулы, и стрельба. Дурной человек. Ну и хватит о нем.

— Ни о каком монастыре и не думай. Завтра же упаду в ноги папеньке, слезами горючими вымолю его прощение.

Старуха долго на меня смотрела, словно изучала.

— Так ведь не простит Сергей Никитич. Ужо сколь к нему хаживала.

— Пустое с тобой спорить, — махнула я на нее рукой.

Ее слова только расстраивали, а для моей тонкой душевной организации это вредно.

— Как доктор от гусар придет, проведи ко мне.

Приказала я и прикрыла глаза. Утомилась, надо отдохнуть.

Затем поднялся шум — приехали за телом покойного. Топали сапогами по лестнице, меня звали проститься с ним. Вот еще. Покойников я всегда сторонилась. А этот мне и вовсе чужой.

Я сослалась на недомогание и не пошла. Пусть сами хоронят, без меня. Сколько им потребуется на подготовку дней? Вот именно столько я и буду соблюдать постельный режим.

К семье, правда, нужно сходить, покаяться. С другой стороны, за три дня ничего не изменится. А я здоровее стану.

Позвала Лушу, попросила помочь раздеться и легла отдыхать. Грудь все же болела. Додумался же? Стрелять в собственную жену! Но ничего, деньгами его сослуживцы заплатят за этот проступок.

Не успела я задремать, как пришел доктор. Пожилой мужчина невысокого роста в штатском. Единственное, что указывало на его принадлежность к армии, это прямая спина, грудь колесом, развернутые плечи и гордо поднятый подбородок.

— Соболезную, Анна Сергеевна. Невосполнимая утрата коснулась нас всех, — вместо приветствия обратился он ко мне с порога.

— Вы совершенно правы, — поддержала я беседу.

И, шмыгнув носом, приложила к сухим глазам платочек того красавца гусара. Оставила у себя как воспоминание о приятной встрече.

Доктор внимательно посмотрел на платочек — ах да, на нем вышиты инициалы «АВ», — но ничего не сказал.

Затем долго и дотошно осматривал меня, просил перевернуться, щупал шею и грудную клетку.

— Великое изобретение — женский корсет. Словно кираса, защитил вас, сударыня. Китовый ус и саблей не всегда перебить можно.

— Да, но все равно я испытываю невыносимые мучения. Полную грудь воздуха набрать не могу.

— Анна Сергеевна, это ушиб. Пройдет через пару недель. Ребра целы, кровью вы не харкаете, следовательно, легкие не повреждены. Спаслись чудом. Но хорошо бы вам на воды съездить, поддержать здоровье.

А ведь это мысль! Нет, пока не устрою дела с семьей и театром, ни о каких водах и речи быть не может. А уж потом, возможно, даже зимой. А зимой их посещают? Память услужливо подсказала, что нет. Зимой весь свет веселится на балах в столице. Ну, значит, следующим летом.

Доктор перед уходом оставил мазь, натирать мне грудь, и порошки на тот случай, если появится кашель. Обещал зайти через день.

Луша заботливо намазала меня ух какой вонючей и липкой мазью. Укутала в теплую шаль, напоила теплым травяным чаем, и я отдалась в руки Морфею.

Наутро боль усилилась, и у меня отпала нужда имитировать недомогание. Я лежала, и слезы злости на Сержа катились из глаз. Сколько это со мной продлится? Жаль, ох как жаль терять каждый день из этой прекрасной жизни. Мне бы не болеть, а порхать и завоевывать сердца! Вместо этого я корчусь от боли.

Еще и гусары с деньгами никак не являлись. Да, я знаю, что визиты раньше полудня не приняты, этикет. Но мне же интересно, в какую сумму они оценят мое молчание. Да и свои деньги лучше хранить при себе, а не у чужих.

Съедаемая болью и волнением, я загоняла старуху. Принести ведро отхожее, выглянуть в окно — гусары не едут? Отвары поднести. Посидеть рядом, намазать грудь мазью. Обезболивающего, к сожалению, нет. Луша, как мне подсказала память, оказалась моей кормилицей. Ее оставили в доме в качестве благодарности на несложных работах. А влюбившись в Сержа, я уговорами и слезами заставила ее присутствовать на венчании. Оттого ее и выгнали вместе со мной.

Вот с улицы послышался долгожданный стук копыт, затем шаги в садике и наконец голоса в доме. Вчерашние красавцы присели возле моего ложа на предварительно выставленных стульях и затянули разговор о погоде. Скучно, господа. А вот сплетни оживили и потешили меня. Суздальцевы сговорились с Мильчентовыми о помолвке. Смогли все же свою деву с лошадиным лицом пристроить в добрые руки.

Старший сын Нифонтовых Павлуша, который, помнится, оказывал мне знаки внимания, стрелялся на дуэли с Петром Сальцом. Убил последнего, был посажен в Петропавловскую крепость под арест, ждет высылки на Кавказ в качестве наказания.

Княжна Парамонова сбежала с сыном князя Мирлова. Помню обоих. Страшненькие, тихие, подобралась пара. Тайно обвенчались, вернулись, и родители их приняли. Простили и благословили. Но здесь все понятно. Все же они равны друг другу по статусу. Потерпели бы год-два и устроили обычную свадьбу. Эх, молодежь, все им невтерпеж.

Мой брак, безусловно, оказался неравным. Гусар в обществе воспринимали пренебрежительно: гуляки, драчуны, скандалисты. На роль мужей для дев высшего общества, к коему относилась я, они никак не пригодны. Оттого папенька воспринял мое замужество как оскорбление.

Ну и главная новость столицы — проигрыш в карты и самоубийство моего мужа. Ее обсуждали все, начиная с извозчиков и заканчивая высшим светом. Еще не улегся шум со дня нашего венчания: две недели всего минуло, а тут в продолжение такое…

У маменьки наверняка еще предыдущие слезы не высохли, и вот новое потрясение. Ну до чего дурная дева до меня в этом теле пребывала. Сама бы ее по щекам отхлестала за такие проделки. Натворила дел, опозорилась перед всем светом, а мне предстоит восстанавливать репутацию.

— Анна Сергеевна, похороны Сержа состоятся завтра, без отпевания, конечно… — гости наконец перешли к конкретике. — Вышлем за вами карету.

— Не стоит, господа. Мне бесконечно жаль, но состояние моего здоровья резко ухудшилось. Если вчера я еще могла вставать, то сегодня боли усилились. Не присылайте карету. Как поправлюсь, сама к Сержу на кладбище съезжу.

Гусары согласились со мной, что не следует утружать мой организм сильнее. Столько потрясений! Хватило бы на десятерых!

Ну и наконец перешли к главному: деньги. Один из них дал мне огромный по размерам конверт, но на ощупь словно пустой. Может, там просто крупные ассигнации? Второй же протянул бумагу.

— В ту злополучную ночь Серж выиграл, да расписка упала на пол, оттого он про нее позабыл и не поставил на кон в итоге.

Я взяла лист бумаги, на котором значилось, что обладатель сей расписки, Серж Богатов, отныне становится новым владельцем усадьбы под городом Семеновском в Нижегородской губернии. К усадьбе прилагается деревня с тридцатью душами, два надела земли и лес. Ниже подпись и вчерашняя дата.

Нижегородская губерния — это вообще в России? Да шучу я. Давала там спектакли. Тридцать душ, это, я так понимаю, крепостные. Весьма скромное обладание. И к чему мне оно? Вовек я не собиралась прозябать в такой глуши. Наоборот, использовать свою великолепную жизнь на полную катушку.

Я покрутила расписку в руках и отложила. Выбросить всегда успею. Сколько меня ждет впереди подобных подарков от страстных почитателей моего таланта? Без счета! Поэтому пусть останется как предвестник моей роскошной и богатой жизни.

— Благодарю вас, господа, — произнесла я и слегка прикрыла глаза.

Разговор закончен, я в страшном недомогании, пусть идут.

И гусары правильно отреагировали на мое поведение. Поднялись, засуетились, обещали навещать и поддерживать, за сим удалились. Наконец-то. При них неудобно было вскрывать конверт с деньгами. Я все же придерживалась принятого в обществе мнения, что деньги — это такая пошлость. Главное — честь.

Дрожащими руками я открыла конверт и вытащила оттуда… одну сторублевую ассигнацию. Всего?! Проверила тщательнее — пусто.

Безобразие! Во столько вы, господа, оцениваете честь своего полка? Смешно!

Вечные бессребреники, только и способны на то, чтобы дурить головы молодым барышням! Ну а командир куда смотрел? Я рассчитывала на сумму никак не меньше пары тысяч. Сто рублей! Просто издевка! Насмешка!

Мне даже платье приличного не справить, не говоря уже про шляпку, сумочку, веер, парасоль. Форменное безобразие!

Злость, кипящая во мне, способствовала выздоровлению. Отныне я могла рассчитывать только на себя.

А как было бы славно набрать номер одного из ценителей моего таланта. Ласково поинтересоваться его новостями, вздохнуть, что со временем стали реже встречаться, а потом на его закономерный вопрос, не нуждаюсь ли я в чем, как бы нехотя или, наоборот, в шутливой, игровой форме поделиться своей проблемой. И понесутся неведомые помощники, начнут звонить кому надо, говорить правильные слова, восхвалять мой талант и просить отдать должное, заслуженное, что полагается актрисе.

Я поднялась с постели на третий день. Следует признать, еще и слова Луши здорово меня подстегнули. Оказывается, Серж снял этот дом на месяц. Сейчас шла третья неделя. Уже приходили от хозяина и спрашивали про оплату. На мой вопрос «сколько?» старуха виновато отвела взгляд.

— Триста пятьдесят рублей просили.

Безобразие, откуда такую цену выдумали? Грабеж средь бела дня в столице Российской империи!

— В другой раз придут, скажи, что продлевать не будем. Доживем положенное и съедем.

Этот вопрос решили. Осталось понять, куда мы съезжаем. Здесь Луша права. Я, то есть та, что наворотила делов, через день ходила к родным, плакала и умоляла сжалиться над ней и ее выбором. Но в ответ получало неизменное: «Нет! Возвращайся откуда пришла».

Утром я решительно приказала готовить мне туалет. Оделась, Луша тщательно причесала мне волосы. Я надела перчатки, без них из дома выходить не принято. Прихватила парасоль и задумалась. Чего-то мне не хватает…

Ну конечно! Украшения! Только вот влюбленная дурочка все свои драгоценности отдала мужу. Разве так можно? От мужчин следует принимать подарки, а уж никак не дарить. Дарить следует внимание, улыбки, взгляд...

Вот скажите мне, почему ее голову забили различными науками, языками, а элементарных вещей туда не вложили? Еще и обвиняют после этого. Прямо сказать, немного непорядочно это.

Вот вернусь, перерою вещи покойного в надежде, что позабыл он о какой-нибудь заначке, припрятал, да отвлекся на другое.

А сейчас вперед, вымаливать прощение. Пешая прогулка пойдет мне на пользу, на дворе середина июля, но, учитывая расположение Петербурга, удушливой жары ждать не приходится, скорее под дождь бы не угодить.

— Аннушка, меня-то подожди! — окликнула Луша уже в дверях.

Ах, я совершенно упустила из вида, что молодой деве, впрочем как и возрастной, невозможно появиться на улице одной. Примут за гулящую. Из дома следует выходить либо в сопровождении служанки, либо старшего мужчины.

Мысленно я поставила себе заметку вечером вернуться к памяти и внимательно изучить все нюансы, чтобы впредь не попадать впросак. Мне предстоит большая работа по возвращению себе доброго имени. Глупости остались в прошлом. В чужом прошлом.

Погода на улице стояла чудесная, после ночного дождя влага испарилась, а вот свежесть осталась. Дышать полной грудью у меня по-прежнему не получалось, еще и корсет причинял страдания, но до чего приятно гулять по Петербургу, когда нет выхлопных газов от автомобилей и автобусов! Определенно, этот город сам по себе дарит исцеление.

Вот только туфли… Узкие, закрытые, с неудобной колодкой, словно на одну ногу. Дом, в котором я жила, находился на окраине, а родной дом в центре. Путь не близкий, но и денег на извозчика лишних нет.

Но когда боль заглушила жадность, я сдалась, и, заплатив два рубля, мы с Лушей добрались до родного гнезда. Бабка тут же начала причитать и плакать. А я хозяйским жестом потянула ручку двери, и тут на пороге мне преградил путь Степан. Он служил у нас дворецким.

— Простите, барышня, не велено пускать, — с поклоном, но вместе с тем твердо заявил он.

— Батюшку позови, поговорить нам надобно.

— Сергей Никитич строго-настрого наказали не допускать вас до него.

С этим я согласна. Папá обладал крутым нравом. А вот матушка…

— Тогда Елизавету Петровну зови, — не отступала я.

— Так ведь нет их. Уехали в загородное имение под Петергофом.

Как я могла забыть? Действительно, летом мы перебирались либо туда, либо в Гатчину. Правда, в Петергофе у нас собственное имение, а вот в Гатчине приходилось снимать.

Воспоминания нахлынули полноводной рекой: зеленые пригорки, южный берег Финского залива, влиятельные соседи рядом, с детьми которых я, собственно, и выросла.

Это все определенно следует вернуть.

— Анна Сергеевна, голубушка, прошу, уходите. Как прознает ваш батюшка, что вы порог переступали, так исполнит угрозу — прогонит меня. А куда старику податься?

Только о себе и думает. А мне вот через неделю вообще станет негде жить.

— Уйду. Подскажи, как мне его будто бы невзначай увидеть, поговорить.

Слуги, вопреки расхожему мнению, посвящены во все планы хозяев.

— В любое время у него в конторе.

Нет, срочно, первым делом мне следует изучить память. Папá действительно дома дел не вел. У него для этого существовала торговая компания. В здании компании размещались клерки, и там же он собственной персоной принимал себе подобных. Бывало, выезжал на переговоры, не без этого. Но секретарь четко знал время его появления.

Кроме того, прогнать дочь в слезах на глазах работников он постесняется. Честь превыше всего. Ни один скандал не должен быть виден посторонним. А мне, актрисе, все нипочем. Что же касается репутации… Простите, но падать ниже мне уже некуда. Разве что взять лопату и углубить дно.

На сегодняшний день я достаточно перенесла унижений. Постояв перед закрытыми дверями родительского дома, решила возвращаться домой.

Но не смогла пройти мимо кондитерской Вайсмана. Лучшее пирожные во всей столице. Мне они просто необходимы для скорейшего выздоровления. Я зашла и купила, не глядя, на десять рублей. Дорого, но память подсовывала воспоминания о неземном блаженстве вкуса. А деньги? Не стоит преувеличивать их важность. Главное — удовольствие от жизни.

Луша только тяжело вздохнула и покачала головой, когда я расплатилась и подхватила коробку пирожных, перевязанную розовой лентой.

Сил на пешую прогулку не осталось, и пришлось расщедриться на извозчика. Деньги таяли на глазах. Срочно! Немедленно искать, что можно продать, и уже завтра идти к папá, а после в театр. Настало время.

Все негативные воспоминания унесло сладкой ароматной волной, когда, едва вернувшись, я приказала подать себе чай с пирожными. Высшее блаженство. А то все каша да каша. Надо бы Луше выговор сделать: негоже меня так кормить. Питание должно быть разнообразным, сочетать правильные пропорции белков, жиров и углеводов. А не одни злаки.

— Вот ты, Аннушка, на пирожные потратила целое состояние, а я на эти деньги могла бы неделю тебя вкусно потчевать. Колбасы ливерной прикупила бы или кровяной. Суп жирный приготовила.

Луша не смолчала и попрекнула меня деньгами. Глупая старуха. Для настроения не нужна мне ее ливерная колбаса. Хочу одних пирожных со взбитыми сливками.

— Будут у нас деньги. Вот сейчас поднимусь в покои Сержа и, увидишь, непременно их найду.

Противная! У меня только улучшилось настроение, и надо же было ей сунуться со своей колбасой. Обустроюсь и найму другую служанку. Лушу, конечно, не прогоню, куда она на старости лет пойдет. Но общения с ней буду избегать. Скучная старуха, привязанная к простым человеческим желаниям, как, например, вкусно поесть. А надо думать о высоком! Жить эмоциями и чувствами. Порхать по жизни, удивляя и восхищая всех вокруг. Вот как надо!

Я фыркнула и поднялась в кабинет Сержа. А там… бурые капли повсюду, и запах такой неприятный, и воздух спертый… Ой, нет. Не нужно мне самой ручки белые марать.

Спустилась, приказала помочь меня раздеть, да и прилегла отдохнуть на кровать. А на поиски сокровищ отправила старуху. Пусть бурчит подальше от меня.

Пока тело блаженно принимало передышку, голова работала с утроенной силой. Я обратилась к воспоминаниям и тщательно подмечала даже самые мелкие детали этикета. Я должна ничем не выделяться из местных, не глазеть по сторонам, чувствовать себя уверенно и спокойно при разговоре… да хоть с самим государем императором. А для этого я должна вспомнить.

И еще. Мне нужен список всех театров столицы, с их характеристиками. Попутно с примирением мне следует делать шаги к своей мечте, главной цели в новой жизни. Легко не будет, просто не может такого быть. Жизнь театра я прекрасно знаю изнутри. Постоянные войны за главные роли среди ведущих актрис. Но мне с моим багажом будет проще. Некоторые капканы я с успехом обойду.

Ранжирование театров не представляло сложности, следовало заполучить место непременно в труппе Императорских театров. Они подчинялись непосредственно императорскому двору, содержались за его счет и имели покровительство со стороны монарших особ. То, что нужно!

Эрмитажный театр — верх почета любой актрисе оказаться в его труппе. Но конкуренция там… Всякий норовит пристроить свою фаворитку или фаворита. Военным действиям на этой сцене наверняка позавидует любой военачальник. Может, не стоит мне без поддержки и рекомендаций идти напрямую туда? Отказ больно ударит по моему самолюбию.

Следующий по значимости — театр русской драмы. Пусть рангом слегка пониже, но драма — это мое предназначение! Ах, как великолепно я умею ее играть. Может, с него начать?

Театр русской оперы и балета, пожалуй, мне не подойдет, я не танцующая и не поющая актриса. Снялась в паре водевилей в свое время и поняла — не мое.

Театр французской музыкально-драматической труппы, ну не знаю… Языком я владею в полной мере, но, опять же, музыка… Подумаю.

В Малом театре давали французские и русские оперетты. Даже время тратить на него не следует. Равно как и на Большой Каменный театр. Здесь давали итальянскую оперу, руководил театром приглашенный итальянец. Он, в свою очередь, выписывал актеров из Италии. Пусть поют на русской земле для всеобщего удовольствия.

Балетный оставлю Ксешинской и Павловой. Им прославлять русский балет. Да и не одной же мне блистать на сцене. В театральной среде подруги могут сыграть важную роль.

На этом, собственно, все. Частных театров с размахом, труппой, репертуаром и успехом не существовало априори. Правда, во многих богатых домах ставили представления в так называемых домашних театрах. Но корпоративы и частные выступления я буду посещать, когда обрету славу. Пока эти варианты я совершенно не рассматривала. А повторить судьбу жены графа Шереметева не настроена.

Вернувшая вскоре Луша принесла кучу исписанных листов.

— А деньги? Драгоценности? — отложила я бумаги в сторону.

— Так ведь промотал все. Своего-то у него отродясь не водилось. А я недоглядела, просмотрела, как ты ему все свои драгоценности отдала.

— Ну, хорошо. А может, из личных вещей есть что продать? Одежду, оружие?

— Все вынесли вместе с телом.

Крохоборы! Ну ничего, я еще что-нибудь непременно придумаю. А пока почитаю письма.

И едва взгляд заскользил по строчкам, как волосы на голове встали дыбом. Это были любовные послания от некой Мари. В них она весьма откровенно описывала свои чувства, воспоминания о прошедших свиданиях. Но худшим было то, что она рассказывала, как подрастает их дочь!

У этого, простите, козла, на стороне была любовница и дочь? Жаль застрелился. Новая я устроила бы ему грандиозный спектакль!

— Негодяй, подлец! — Я орала и рвала доказательства измены на мелкие кусочки.

Загубил молоденькой дурочке жизнь, а сам не отказался от привычной жизни, продолжая встречаться с любовницей.

Это в высшей мере бесчестно! Нельзя, невообразимо обманывать того, кто заведомо слабее тебя. Со мной все предельно ясно, но в данном случае вся вина лежит на нем. И даже не думайте меня переубеждать!

Я, то есть та, что натворила дел, воспитывалась в атмосфере высшего света. Ей и близко было невдомек, что есть предательство и обман. Сущий ребенок. Как он посмел загубить ее жизнь? Животное!

На шум прибежала испуганная Луша и пустилась в слезы:

— Так и знала, что горюшко черное накроет тебя. Господь лишь отсрочил срок.

— Да какое горюшко? О чем ты? Вот! Письма! — Я сгребла в охапку то, что от них осталось, и швырнула в старуху. Будто она была виновата.

— Любовница ему писала! Ребенок у них, понимаешь? Да я его после этого ненавижу! И ноги моей на его могиле не будет.

Старуха отвела взгляд. А ну-ка? Что скрывает?

— Так ведь я говорила тебе о том. Только энтот поклялся, что порвал с ней, а ты и поверила.

О боги — Станиславский и Немирович-Данченко! За что?

Следом пришла мысль: а кто еще знал про любовницу? Сослуживцы? И молчали, покрывали подлеца. Значит, разделили с ним позор. На порог больше не пущу. Поганое ведро на голову надену.

Наверняка еще кто-то знал. Эта, как ее там… Мари держала ли язык за зубами? Небось в открытую смеялась надо мной. Напрасно. Отомщу и забуду навек!

Злость! Вот что поднималось внутри смертоносной волной. Знакомо. Когда меня обуревали такие эмоции, даже режиссеры прятались по углам. Ух, страшна я в гневе. Сама себя боюсь, потому как, не подумав, дел могу наворотить…

Я вспомнила, затихла, но это лишь внешнее проявление. Меня ждут серьезные перемены, и эта ярость только на руку. Когда внутри вот так клокочет, исполнение роли выходит феерично!

— Принеси зеркало!

— Бить будешь? — с опаской отозвалась Луша.

— Не буду. Неси.

Я передумала. Воссоединение с семьей один день и подождать может. В таком состоянии я сыграю одну из своих лучших ролей и уже завтра буду принята в труппу Императорского театра.

Луша боязливо протянула мне зеркало. Итак, начнем!

Эмоции, которые выражало мое прежнее лицо, я знала в полной мере. Как изобразить гнев, страдания, смертельный страх, да вообще все. Могла бровью повести, и мужчина из несговорчивого, упрямого превращался в ласкового котенка.

Сейчас у меня другое лицо. Несомненно, эмоции неодинаково отражаются на разных лицах. И у меня есть остаток вечера и ночь, чтобы научить свое лицо остро, правильно выражать свои желания.

Все, понятное дело, я не успею, на то нужно много больше времени. Но все мне завтра и не потребуются. Как построить свою речь, я уже продумала. Нужно быть веселой, яркой, запоминающейся. Поменьше говорить языком, больше глазами. И просить, чтоб мне дали показать свое умение. Много времени не потребуется. Пять минут вполне хватит, чтобы захватить внимание художественного руководителя театра. А дальше он позабудет обо всем и будет просить лишь об одном: чтобы моя игра не останавливалась.

Мимика «деревянная», но я раз за разом меняла выражение лица и тщательно запоминала ощущения. В этом и состоит главное мастерство актрисы.

Роли я помнила наизусть, с этим проблем не возникнет.

Промучившись до позднего вечера, я устало откинулась на подушки. Я готова.

После помылась, расчесала волосы, а на ночь заплела их в косу, чтобы не спутались. Осталось дотерпеть до утра и дать своему таланту вырваться наружу.

Утром я сделала гимнастику для лица. Повторила перед зеркалом эмоции и осталась довольна собой. Затем прикрыла глаза и, ухватив воспоминание о похождениях мужа, начала терпеливо, скрупулезно поднимать свой боевой дух. И когда почувствовала, что он достаточно боевой, приказала Луше помогать мне одеться.

Затем вновь траты на извозчика. Стертые ноги после вчерашнего болели. Да и не могу я, будущая звезда, явиться в театр пешком.

Доехала до театра русской драмы, расплатилась и, приказав Луше прекратить охать и интересоваться, зачем мы здесь, дернула двери. Не парадные, конечно. Кто их днем будет держать открытыми? Обошла здание, нашла дверь для актеров и вошла внутрь.

В нос ударил до боли знакомый запах ветхих тканей, мебели, лака, дерева. Мое! Как я скучала по нему! Лучший в мире аромат! Запах славы, почитания и денег.

— Госпожа, вы к кому? — преградил мне путь здоровенный детина.

— К директору театра.

— Как вас представить Антону Вильгельмовичу?

Признаться, я даже не надеялась на такое везение. Летом труппа находится в отпусках. Застать кого-то в театре невообразимая удача. И она явно на моей стороне.

— Анна Сергеевна Лисицына, — не задумываясь, я назвала девичью фамилию.

Надо будет продумать и вернуть ее себе по документам. Я не намерена прославлять фамилию изменщика.

Охранник подал знак другому, и тот торопливо ушел. В ожидании я уже праздновала победу. Мне повезло застать директора на рабочем месте. Сейчас он пригласит меня к себе, начнет неторопливую беседу, станет восхвалять и возвеличивать свой театр. Я буду восхищенно ему рукоплескать и расточать комплименты его умному руководству, недюжему таланту. Буду подчеркивать, что процветание театра русской драмы лишь его заслуга. Единоличная.

Расположу его себе, и когда перейдем к сути моего визита, мне останется только ярче, мощнее его хвалить.

Вернулся второй и произнес короткое:

— Не велено пускать.

— Вы ничего не перепутали?

Первой моей реакцией было недоумение.

— Пропустите, я сама объяснюсь с Антоном Вильгельмовичем. Вы, должно быть, что-то не так передали.

— Все так, барышня. Про вас вся столица судачит, никак невозможно вас перепутать. — с сарказмом и явной издевкой ответил тот, что ходил к директору. Затем переглянулся с первым, и оба громко заржали.

Смешно? Ну я сейчас вам устрою!

Я сощурила глаза, чуть растянула губы в полуулыбке и начала говорить медленно, вкрадчиво, с каждой новой фразой все сильнее повышая голос.

— Вы-то, небось, удельные крепостные? — уперев руки в бока, я сделала крошечный шаг вперед. — Сами себе не принадлежите, равно как и дети ваши. — Я сделала следующий шаг. — А я купеческая дочь от рождения! Принадлежу к высшему свету! — топнула я ногой. — Размолвка с семьей случилась? Да ваше ли это псово дело? Вы и такие, как вы, — пыль у меня под ногами. Как рассорилась, так и обратно вернусь. Кровь не водица! Но я уже запомнила ваши мерзкие рожи и, поверьте, такого унижения вам не спущу. Биты будете. Обещаю! А еще отправитесь куда-нибудь на задворки империи. Да хоть к моему батюшке в финские каменоломни. Так и знайте!

Последнюю фразу вместе с вылетевшими, пардон, слюнями я выкрикнула им в лицо. И они струхнули. Попятились, переглянулись и низко, в пол поклонились, шепча при этом слова извинения.

Заметьте, и это я без репетиции выдала, импровизировала! Ах, я и правда великая актриса!

— Браво, сударыня! Вы великолепны! Даже я, признаться, несколько напуган вашими угрозами.

Я обернулась на голос. В приступе ярости и не заметила, как в небольшой холл вошел господин в прекрасно сшитом летнем костюме, с тростью в одной руке и шляпой в другой. Он изобразил аплодисменты и чуть склонил голову в приветствии:

— Эрнест Дмитриевич Немолявич. Секретарь комиссии Императорского кабинета в части театров, — произнес он на французском.

Мое внимание молниеносно перенеслось на этого приятного господина. Зачем мне директор, если я могу получить протекцию и, возможно, рекомендации от человека с более высоким рангом.

— Анна Сергеевна Лисицына, — представилась я тоже по-французски, присела в реверансе, впрочем, не очень глубоком. Я по статусу выше его.

По глазам видела, что он прекрасно знает, с кем имеет дело, но ответил поклоном. Благородный человек! С таким приятно иметь дело.

На этом Эрнест Дмитриевич решил, что знакомство закончено, но я посчитала, что оно только началось, и поэтому с обворожительной улыбкой преградила ему путь.

— Эрнест Дмитриевич, не откажите выступить рефери в моем споре с Марией Петровной… впрочем, неважно. Как вы считаете, что более наполняет и восхищает душу — драма или балет?

Морщинка между его бровей разом разгладилась. Он думал, я буду просить о помощи? Непременно буду, но вначале следует его расположить к себе.

И секретарь уверенно шагнул в умело расставленный мной капкан. Он начал с того, что милостью Его императорского величества нам предоставлена возможность погрузиться в мир искусства. Разнообразить свои серые будни, прожить вместе с героями спектаклей множество жизней, прочувствовать их страхи и триумфы. В общем, говорил секретарь самозабвенно, по всей видимости, он искренне горел театром.

Затем я осторожно подвела его к вопросу лучшей сцены столицы, лучшей актрисы, и вот когда он полностью расслабился и потерял контроль над ситуацией, смело заявила:

— Позвольте и мне стать частью этого восхитительного мира. — И, не давая ему опомниться, стала предлагать посмотреть меня на сцене. Сцепив руки на груди и напуская на лицо моляще-просящее выражение.

— Анна Сергеевна, я уже имел честь видеть вас в гневе. И признаться, меня поразила глубина чувств, масштаб, с которым вы выговаривали охране. Но, видите ли, ваш неоспоримый талант не играет ровно никакой роли на фоне происходящего.

Ну вот, опять он про сплетни в Петербурге. Хорошо же все начиналось. Зачем он дурное вспомнил?

— Эрнест Дмитриевич, люди пошумят и забудут, к тому же окончательного решения от семьи я не получила и после этого визита намерена направиться напрямую к папá. Смею вас заверить, уже до конца недели мы с семьей воссоединимся.

Я говорила четко, уверенно, это не пустые обещания, это, можно сказать, свершившийся факт. Осталась сущая формальность — разговор с родителем.

Но, судя по лицу секретаря, он не разделял моего оптимизма.

— Анна Сергеевна, видите ли… Императорский театр стоит на незыблемых принципах, таких как уважение, честь, склонение перед монаршей семьей. Наши театры посещают лучшие люди империи, и при этом с семьями. Нередки случаи визита и высочайших особ. Приняв вас в труппу, мы таким образом поддержим вас и выступим против основ самодержавия. Уверяю вас, разразится грандиозный скандал, вплоть до закрытия театров. А этого допустить никак не возможно.

— Но я могу выступать в гриме…

Не сдаваться! Я уверена, что это не окончательный отказ.

— Сударыня, разве можно скрыть маской сам факт пребывания вас в труппе? — усмехнулся он.

Здесь соглашусь. Актерская среда питается сплетнями как никакая другая. Живет ими.

— Мой вам совет: воссоединитесь с семьей, начинайте посещать балы и светские приемы. А уже ближе к зиме приходите наниматься в труппу.

Немолявич протянул мне свою визитку. Ну, что я говорила! Мне выписали аванс! Дело за малым — помириться с папá.

— А уж если этого не случится, лучшим будет для вас покинуть столицу, ибо здесь вы не сможете вести привычную вам жизнь. И прошу меня простить за столь резкое высказывание, — поклонился он.

И, обогнув меня, скрылся за спинами охранников.

О боги — Станиславский и Немирович-Данченко! Я твердо убеждена, что во всей этой истории, случившейся со мной, не обошлось без вашего вмешательства! Я чувствую ваши подсказки на каждом шагу.

От осуществления заветной мечты меня отделяет совсем немного: сложный разговор с родителем и полгода времени. Но что такое полгода по сравнению с тем обожанием публики, которое мне уготовано?

Что же касается отца. Я прошла путь к славе один раз, и он далеко не всегда был усыпан цветами. Поэтому к сложностям я готова, главное, у меня есть цель и даже первый покровитель.

С отцом до того говорила глупая девчонка. Ну что она могла ему сказать? Какие доводы привести? Совсем другое дело я, прожившая жизнь. Положа руку на сердце, я считаю, что такого безобразия спускать юной девушке нельзя. И в этом я целиком и полностью на стороне отца. Только вот сейчас в ее теле я, поэтому свою сердечную позицию отложу до лучших времен.

Засунув в корсет, ближе к сердцу, заветную карточку — мой пропуск в мир искусства, я направилась к отцу. До обеда еще есть время, боги за меня, и не буду предугадывать события, но что-то мне подсказывает, что эту ночь я проведу в родном доме. В роскоши, к которой привыкла.

Секретарь отца поднялся из-за стола при моем появлении.

— Анна Сергеевна, вам бы не следовало…

— Федор, — я прервала его на полуслове, — папá у себя? Один?

Я решительно взялась за ручку двери и одарила его величественным взглядом.

— Да, один, проходите… — обреченно выдохнул он.

То-то же, а то моду взяли учить меня, что делать. Я к родному отцу иду, не к чужому дядьке.

Отец сидел за столом и просматривал бумаги. Крепко сбитый еще молодой мужчина, правда, голова вся в серебре, и это выдавало его возраст.

— Доброго дня, папá, — произнесла я по-французски и склонила голову в реверансе.

Он поднял взгляд от бумаг, нарочито внимательно меня осмотрел и наконец пригласил присесть.

Совершенно спокойный, уравновешенный мужчина. Чернильницами не кидается, а что вид усталый, то это объяснимо большой нагрузкой в работе. Уверена, у нас получится конструктивный разговор двух взрослых людей.

— Я слышал новость, что твой муж застрелился. Но это ничего не меняет.

А мужчина-то конкретный! Не стал ходить вокруг да около. Мне импонируют такие.

— Папá, за эти две недели я поумнела. Сейчас перед тобой не та девочка, что болтала глупости и играла в саду. Перед тобой взрослая женщина, резко возмужавшая за столь короткий срок. У меня изменились приоритеты, и то, что раньше я считала пустяком, само собой разумеющимся, данностью мне по рождению, сейчас для меня высшая ценность. Не стану перекладывать вину за содеянное на кого-либо. Вся она целиком и полностью лежит на мне. Признаю и горячо раскаиваюсь. Ах, как бы мне хотелось со своими сегодняшними знаниями вернуться на три недели назад. Все бы за это отдала. Одно твое слово — и я покорно, с опущенной головой приму любое наказание, ибо заслужила и вынесу его с честью, чему ты меня и учил. Молю только об одном: дай мне шанс исправить свою ошибку. Позволь доказать, что я в полной мере осознала, что натворила. Не прогоняй меня, папá.

Говорила я уверенно. Не торопилась, четко проговаривала каждое слово, делала паузы в нужных местах. И, надо отдать должное, отец, откинувшись на спинку кресла и сцепив руки в замок на животе, ни разу меня не прервал. Выслушал со всем вниманием.

— Сейчас я вправду вижу перед собой взрослого человека.

Внутри я начала очень осторожно разворачиваться, чтобы пуститься в пляс.

— Твои слова ничего не решают. Второй шанс я тебе не предоставлю. Как взрослая женщина, ты должна понимать, что твой поступок отразился на всей нашей семье. Прими я тебя обратно, мои компаньоны посчитают меня чересчур мягкосердечным, покладистым. Мое сотрудничество с ними здорово осложнится. А я этого не хочу. У меня семья, дети. Кроме того, ты подумала о братьях и сестрах? Кто согласится породниться с нами после твоей выходки? Порог нашего дома перестанут переступать, и общество для нас отныне окажется закрытым. Возможно, я и сгущаю краски, но этому научила меня жизнь. Лучше слегка перестраховаться, чем выпустить контроль из рук.

Жизнь покидала меня по капле при его словах. Причем я прекрасно видела, что отец не угрожает. Он проговаривает уже свершившийся факт. Спокойно, без крика и оскорблений, он уже все решил. И изменить, повернуть вспять невозможно. Нет такой силы во всем мире.

Бесполезно приводить доводы, биться в ногах, резать вены. Не поможет. Я молчала, и лишь хрустальные слезы катились из глаз. Я оплакивала себя и свою мечту.

— Позволь дать тебе совет: уезжай отсюда навсегда. Найди себе мужа, устройся, заведи семью и никогда не напоминай ни мне, ни маме о себе. Я надеюсь на твое благоразумие. Либо уходи в монастырь. Возможно, это будет даже лучшим решением для тебя. Но не ищи больше встречи со мной. Ты вынудишь меня к более решительным действиям, и, Бог свидетель, я их выполню.

Отец молчал, я беззвучно плакала, но он не гнал меня. Еще минуту. Останусь, побуду живой, потому что после того, как выйду на улицу, жизнь для меня закончится.

Отец потянулся к сейфу, достал оттуда пачку ассигнаций и положил на стол ближе ко мне.

— Уходи.

После разговора с отцом я умерла. Осталась биологическая оболочка, которую, словно куклу, таскала за собой Луша. Внутри меня ничего не осталось.

Боги! Зачем вы подарили мне новую юную жизнь и так жестоко отобрали все остальное? Вам ли не знать, что единственное мое самое страстное желание — театр.

Да и не умею я ничего другого. Кофе сварить могу, яичницу пожарить. А тот же суп или каша для меня недосягаемы в умении. С тех пор как ко мне пришла слава, в доме всегда жили помощницы. Готовка, уборка, поддержание моего гардероба — все на них. Отдельный человек занимался моим расписанием и лишь подсказывал: «Сегодня выступление в театре, завтра вылетаем на съемки в Одессу».

Для чего я здесь? В самом роскошном периоде Российской империи, среди выдающейся плеяды живописцев, поэтов, скульпторов, музыкантов? А я осталась за бортом этой блестящей жизни.

Как я устроюсь в этом мире, если совершенно ничего не умею? Ни кабачки выращивать, ни изобретать что-то полезное для общества.

Я пролежала поленом несколько дней. Луша не отходила от меня. Все что-то требовала: то поесть, то обтереться влажным полотенцем. Даже откуда-то принесла мои любимые пирожные. Но я при виде их горестно разрыдалась. Отныне и навеки такая еда не для меня. Все это нужно забыть, отказаться от нарядов и общения с образованными людьми. Впредь мой удел — простые сарафаны, потому что дешевые, и такая же простая еда. Все кончено!

Но это не было концом, а лишь его началом. Потому что в один из дней я услышала суету в доме.

Луша отчаянно кого-то выпроваживала, а та, другая, проявляла настойчивость, и все чаще я слышала в их перебранке свое имя.

Подозрение черной змеей шевельнулось внутри. Но я должна проверить, и если это она… Горько поплатится за то, что посмела явиться ко мне.

Я села на кровати, голову слегка кружило, но ярость и тренированные эмоции взяли верх. Я накинула домашний халат и поспешила на шум.

Открывшаяся картина лишила меня рассудка. На пороге моего дома стояла молодая черноволосая женщина в наряде по моде, в изящной шляпке с вуалью, точеная фигура. И рядом с ней ребенок, девочка. Эта профурсетка имела наглость раз за разом требовать встречи со мной.

— Позовите Анну Сергеевну. Я сама с ней поговорю. Ничего передавать не надо, — долдонила она.

А моя Луша стеной стояла и не пропускала нахалку.

— Ты! Блудница! Дрянь подзаборная! Как посмела ты явиться ко мне! После того, что вы сделали с моей жизнью на пару с этим кобелем. Берегись! Живой ты отсюда не уйдешь!

Завизжав, я в один миг оказалась перед любовницей и вцепилась руками в ее гладко уложенные волосы.

Уколы от шпилек даже не почувствовала. Вот кто мне сейчас заплатит за все. Двумя руками я таскала орущую от боли любовницу своего мужа из угла в угол. Хорошо бы вырвать у нее все волосы, чтобы не красовалась, не портила жизнь другим. Каторги я не боялась, я уже ничего не боялась. Мертвых не напугать.

Ребенок только мешал. Выродок, она рвала на мне подол халата, кусалась, гадина, била кулачками и что-то гневно кричала.

Я оттолкнула мелкую и, согнув ногу, начала наносить удары ее матери. За волосы наклонила ее и целилась коленом в лицо. Сломать нос в щепки, разбить губы, ослепить ее навек!

Когда та в бессилии упала на пол, я решила добить, задушить и потянулась окровавленными руками к горлу, но проклятая старуха меня оттащила.

— Отпусти, убью! — орала я на нее.

— Не надобно того. Наказала и хватит. Не бери, горлица, грех на душу, — причитала Луша и тащила меня все дальше от поверженного врага.

Девчонка продолжала меня колотить и даже плевать. Я оттолкнула ее ногой. Она оглянулась и кинулась к бездвижно лежащей матери.

Наши с Лушей силы оказались неравны, и, несмотря на мое неистовство, она увела меня в спальню, окатила водой из кувшина и уложила на кровать.

— Не губи себя, девонька.

— Какая я тебе девонька… после брака-то…

— Так не прикоснулся к тебе энтот… Как батюшка вас выгнал, так он и отвернулся от тебя.

Хорошо это или плохо? Да какая мне сейчас разница!

Главное — я отомстила змее. Это ведь была она? Ну а кто еще может нанести мне визит? Отныне я изгой общества. Надеюсь, гадина долго не сможет показываться на люди. Пластики же еще не существует.

Холодная водица подействовала, и я села на кровати, пытаясь собрать мысли в кучу. Меня давным-давно, в другой жизни, учили: если жизнь дала трещину или вовсе катится в пропасть, вот как у меня сейчас, не следует погружаться в отчаяние еще глубже. Самое действенное в этот момент — правило одного дня. Мне нужно прожить только этот день. Завтра наступит другой, и я буду о нем думать. Завтра.

Утрированно, конечно, но я подошла к проблеме взвешенно и с холодной головой. Оставаться в столице не следует. Здесь каждый камень напоминает о позоре, да и любой может меня унизить, оскорбить. Кроме того, жизнь в столице мне не по карману. Папа дал пачку денег, но с сегодняшнего дня я буду бережливой хозяйкой. Почти все умеют экономить, и я научусь. Будет новая грань моего таланта.

Уеду в Нижний, там у меня имение. Жить есть где. Крепостные будут носить мне еду. Они ведь для этого предназначены? Сейчас лето, поправлю пошатнувшиеся нервы, успокоюсь и непременно найду решение. Люди везде живут. Я знаю французский и английский языки, обучена правилам этикета. Могу давать уроки. Уже неплохо! Я стойкая, меня не сломить.

И только я продумала план, как взгляд упал на карточку, что подарил секретарь императорских театров. И я горько разрыдалась.

Утром пришла Луша.

— Не узнаю я тебя, ягодка ненаглядная.

Старуха присела рядом с кроватью и не отчитывала, скорее умоляла меня о разъяснениях.

— Будто подменили тебя, раньше кроткая была, все пела и танцевала, глаз радовала, а сейчас будто чужая кто в тебе.

Не хватало мне еще со старухой объясняться.

— Натворила делов, вот разом и повзрослела. Ты лучше делом займись, — перевела я разговор. — Аренда дома на днях закончится. Будем собираться и съезжать.

— Куда же? — всплеснула старуха руками.

— Серж в ту злополучную ночь выиграл имение под Нижним Новгородом. Под городом Семёновском деревня, тридцать душ крепостных. Туда и поедем. Кстати, поищи, расписка где-то здесь у меня завалялась.

Старуха враз переменилась в лице. Обрадовалась, раскудахталась, нашла расписку, разгладила ее бережно руками и протянула мне:

— Она?

— Да. Иди собирайся. И узнай, на чем нам туда добраться.

— Все сделаю, любимица моя. А ты пока отдыхай, ненаглядная. Уезжаем, значит… Слава Богу.

Перекрестившись на иконы, что стояли на полочке, старуха вышла. Вот и хорошо. Устала я от ее опеки, и ладно бы по делу, а то все причитает, крестится и ревет. Не конструктивно.

Спустя примерно час сияющая старуха заглянула и отчиталась о том, что пошла узнавать все про предстоящую дорогу.

— Кузьмича-то заберем с собой?

Я вспомнила, что это бородатый столетний старик, что отпросился у моего отца и последовал за Лушей. Любовь у них или какая родня, я не вникала.

— Заберем. Своих не бросаем!

Старость нужно уважать. Раз он проявил смелость и ушел за мной, значит, я впредь в ответе за Лушу и за него.

— Вот и славно. Втроем всяко веселее будет. Ты не думай, Кузьмич рукастый. Он обузой не станет, — чересчур весело откликнулась старуха и поспешно ушла.

Ну а я повздыхала, перевернулась на другой бок, да и заснула. Я сейчас на руководящей должности. Мне силы нужны.

Когда проснулась, увидела рядом с собой Лушу в состоянии побитой собаки. Голова опущена, вздыхает, от прежнего веселья и следа не осталось. Ну что опять стряслось? Поспать не дадут.

— Говори.

— Пополнение у нас.

— Какое еще пополнение? Хватит загадок, рассказывай все подробно.

— Ругаться станешь.

— Тогда молчи.

Вот ведь послали боги помощницу.

— А как тут молчать, если пополнение у нас.

Нет, я ее сейчас ударю. Шутка, конечно. Но я начинала закипать.

— Луша, мне сейчас не до расшаркиваний. Сама знаешь, в каком… в общем, мою ситуацию. Прошу, не добавляй мне проблем, — закончила я мягко и даже погладила старуху по морщинистой руке.

— Так они сами… того… добавились.

— Хватит говорить загадками! — прикрикнула я на нее.

Луша вместо того, чтобы начать бодро мне рапортовать, встала, подошла к иконам и начала читать молитву. Совсем старуха умом тронулась. Сдается мне, легко с ней не будет в дальнейшем.

Вернувшись на свое место, она разгладила подол черного платья, глубоко вздохнула и начала:

— Распрощалась, значит, я с тобой, ненаглядная моя, и пошла до извозчика узнавать, как нам в Семёновск тот добраться. Он послал меня к ямщикам, что меж городами ездиют. Так вот дошла до них. А уже они и рассказали, что добираться до Новгорода больше тысячи верст. Вначале на Москву, а там уже напрямки. Но можно и по воде, правда, дорога займет несколько недель, но ежели пожелаешь, я все узнаю.

— Ой, нет. Давай с ямщиками. Сколько возьмут за проезд?

— Нас четверо, знать-то, целую кибитку и займем…

— Нас трое.

Странная старуха, то заговаривается, то нет.

— Пополнение у нас. Я же тебе говорила.

Ну вот опять.

— А ну рассказывай, что за пополнение?

— Все по порядку. Узнала я, значит, в дороге они останавливают на почтовых дворах на ночь для отдыха. А утром снова в путь. Обещали, что дней за десять доберемся. А там от Новгорода до Семёновска этого рукой подать.

Нет, старуха не двинулась умом. Она явно меня забалтывает. Чую подвох всем нутром.

— Ну а как узнала, я домой воротилась.

Старуха стала говорить медленнее, опустив голову и тщательно избегая встречаться со мной взглядом.

— Захожу, значит, в садик наш и вижу, на крыльце дитя сидит, а рядом саквояж.

— Что еще за дитя? Уж не вчерашний ли это выродок?

У меня волосы встали дыбом. Я подскочила и начала нащупывать халат. Сейчас я им устрою! Добью и со спокойной совестью уеду в свое имение.

— На дите вины нет. Господь нам то заповедовал.

Угадала. Любовница подсунула свою дочь мне. Совсем берега попутала? Я ведь не поленюсь, узнаю ее адрес и вытряхну душу поганую из тела.

— А кто виноват в том, что меня обманули? Влюбили в себя и рассорили с семьей? Скажи-ка мне.

— Как бы то ни было, на дите вины нет. Вот, тебе передали, — Луша протянула мне конверт.

Я торопливо вытащила из него письмо. Я хорошо помню этот почерк.

«Анна Сергеевна!

Бог свидетель, но мне на кого больше рассчитывать. После кончины Сержа мы с Лизонькой остались без средств к существованию. И мне понадобиться время, чтобы устроить свою жизнь и встретить подходящего мужчину. А после того, что вы вчера учинили… Но я клянусь, не стану доносить на вас в полицию.

А взамен позаботитесь о моей дочери. И чтобы окупить ваши расходы, прилагаю рубиновый браслет.

Обещаю, как только устрою свою жизнь, тотчас заберу Лизоньку к себе».

ААААА! Убью тварь!

Я засуетилась, села на постели, намереваясь пойти восстанавливать справедливость.

— Что в письме написано? — остановила меня Луша.

Я почти орала, когда перечитывала ей письмо.

— Отказалась, значит. Дай-ка мне бумажку. Пригодится.

Я швырнула ей на колени письмо и вспомнила про браслет. Как же могла позабыть? Вот что бешенство со мной делает. Но едва взглянула на украшение, завыла словно раненый зверь. Это мой браслет. Я с ним ушла из дома, а потом в приступе любви отдала этому прохиндею.

Ну сейчас… сейчас… малявка вылетит из моего дома и впредь дорогу позабудет.

— Ты куда собралась? — невинным голосом остановила меня старуха.

— А то ты не знаешь? Пойду этого кукушонка гнать прочь.

— Погоди горячиться. Присядь и припомни свои обещания, — не моргнув глазом, осадила меня Луша.

И тут я вспомнила, как та, другая, обливалась слезами, просила ее присутствовать на венчании, обещала горы золотые и все, что старуха только не попросит. И вот пришел срок платить по счетам. Глупая молодая курица! Никогда не следует давать открытых обещаний. И что мне сейчас с этим делать?

Я послушно вернулась на кровать в ожидании. Впрочем, я уже догадывалась, о чем пойдет речь.

— Дитё ни в чем не виновато. И если послал ее Господь к нам, кто мы такие, чтобы оттолкнуть? Много ли ребенок съедает? Не обеднеем. А за ее спасение нас Боженька отблагодарит. Ты не серчай, Аннушка, но Лизоньку я прошу тебя оставить подле нас.

— Я с ней возиться не буду! — сдавая позиции, я поставила ультиматум.

— А со мной и не надо возиться. Я взрослая. Меня всему мама научила.

Белокурая малявка стояла в дверях, руки в боки и нагло при этом притоптывала ножкой.

— Как ты посмела подслушивать?! — от души рявкнула я на нее.

— Сами виноваты. Орали на весь дом.

— Даже не смей мне выговаривать. Лукерье ты обязана всем, в том числе и тем, что жива до сих пор.

— У тебя бы поднялась рука избить меня, ребенка, так же, как мою маму?

Признаться, я несколько опешила от столь рассудительных речей малявки. В той своей блестящей жизни детей у меня не было. Актерская жизнь ой как непроста. И главный выбор состоит в том, уходить со сцены ради детей или нет. Год-полтора для нас огромный срок. В спину дышат молодые, наглые, готовые на все, чтобы занять твое место. Того и гляди, вернуться будет некуда. Поэтому для себя я выбор сделала в пользу карьеры.

И надо же такому случиться, в новой жизни карьеру у меня отобрали и всучили чужого, вражеского ребенка. Где справедливость? Боги, я к вам взываю!

Следом пришел если не испуг, то недоумение. Как с этой девочкой строить отношения? Сюсюкать мне противно. Говорить как со взрослой? Но она же ребенок.

— Сколько тебе лет? — Ничего не придумав, я перешла к нейтральным вопросам.

— Мне пять, а тебе?

— Не «тебе», а «вам». Разве тебя этому не учили?

— Так сколько? — пропустив нравоучение мимо, Лиза склонила голову набок и прищурилась. Изучает.

— Женщин о их возрасте спрашивать неприлично.

А я тоже умею не отвечать на вопросы.

И дальше, чтобы показать, кто в доме главный, я начала рассказывать про свои планы.

— Итак, слушай меня, девочка, внимательно и запоминай, повторять не стану. Сегодня и завтра мы усиленно собираемся, а послезавтра выезжаем в городок Семёновск, что под Нижним Новгородом. Там у меня имение, и мы будем в нем жить. Пока это все, что тебе следует знать. А сейчас иди.

Малявка открыла было рот, но Луша зашикала на нее и указала на выход. Каково же было мое удивление, когда Лиза беспрекословно повернулась и ушла.

— Поручаю тебе заниматься ребенком. И пусть мне не досаждает, — приказала я Луше.

— Не будет, вот увидишь, она смышленая, забавная…

— Ну хватит. Иди, собирайся в дорогу.

Не хватало мне еще выслушивать, какой удивительный ребенок родила любовница от моего мужа.

Я откинулась на подушки, пытаясь собрать разрозненные мысли в кучу. Новая жизнь, крах еще не начавшейся карьеры, позор и, по сути, изгнание из общества и столицы. Мало? Так мне еще вручили на поруки дочь любовницы покойного мужа.

А вот если задуматься… Месяца два лицо у нее будет заживать. Сколько этой профурсетке понадобится времени, чтобы найти себе нового мужика? Месяц? Больше?

Может, напрасно я так расстраиваюсь? К зиме, я думаю, она устроит свою жизнь и заберет дочь обратно. Полгода? Да не вопрос! Луша за нее просила, следовательно, Луша и будет с ней возиться эти полгода.

Я же это время потрачу на свое восстановление. Буду гулять по собственному лесу, собирать грибы, правда, я в них не разбираюсь, но это же не повод их не собирать? Принесу домой лукошко, и пусть Луша перебирает.

Ягоды. Попрошу показать мне съедобные и буду наслаждаться экологически чистым продуктом из собственного, я подчеркиваю, леса.

Может, там и река или озеро обнаружится? Вот и будет мне отдых на водах, как доктор советовал.

Потрачусь только на дорогу. Потом меня мои крестьяне будут кормить. Все забываю спросить у Луши, сколько мне папа денег отвалил. Но судя по внушительной пачке — никак не меньше тысячи. Для столицы сумма так себе. А для деревни — да я буду самой богатой помещицей в округе!

Вместе со здоровьем ко мне вернется возможность строить планы на будущее, и глядишь, к лету я начну их осуществлять.

И если бы кто-то мне в тот момент сообщил, что впереди меня ждет главная роль, совершенно не связанная со сценой, я бы наверняка его ударила. Стулом, например.

Наутро следующего дня позавтракали, причем ребенка я с собой за стол не пустила. Много чести. Луша изначально отказывалась со мной вместе трапезничать, поэтому так уж само вышло, что я отдельно и они втроем отдельно.

Затем подъехало местное «такси», чтобы доставить нас до ямщика, который и повезет сначала в Москву, затем уже в Нижний.

Я плакала, никого не стесняясь, пока тряслась на мостовых Петербурга, покидая столицу. Все мои надежды, планы катились горькими слезами по щекам. Я провожала взглядом сквозь поволоку слез каждый дом… Воспоминания роем проносились в голове: прощайте, лучшие кофейни, кондитерские, галантерейные магазины и самые прекрасные швейные мастерские.

Боги, за что?! В деревне хорошо встречать старость, а мне, полной жизни, талантов и жизненных планов, прямая дорога в шумный город, ураган жизни, веселья, интриг и страсти. Но вместо этого…

Надо отдать должное Луше. Она целиком и полностью взвалила на себя все заботы, связанные с дорогой. Сама торговалась о стоимости, понужала возниц. При этом каким-то неведомым образом успевала отвечать на бесчисленные вопросы ребенка: «А это что? А почему?» и так далее.

Сделав пересадку, мы выехали за город. Пейзаж сменился с городского на сельский, повсюду поля, деревни, редкие молодые леса, потому что еще в эпоху Петра Первого все вырубили для строительства кораблей и выгонки дегтя, основного экспортного товара той поры.

Мчались мы быстро, каждая яма или колдобина отзывалась болью, не до слез мне стало. Не выпасть бы на ходу, ремней безопасности здесь не предусмотрено. А ребенку все нипочем.

— Смотри! — восторженно крутила она головой во все стороны, показывала пальцем на все подряд.

Вскоре у меня заболела шея, и я перестала реагировать на ее вопли.

— Змей-Горыныч! — вскрикнула она в какой-то момент, и я, естественно, повернула голову в изумлении.

Откуда? Но увидела лишь поле с насаждениями, а за ним опушку леса. Провела меня малявка.

— Купилась! — радостно воскликнула она и чуть не выпала на очередной кочке. Благо Луша вовремя ее подхватила.

— Если будешь обманывать, получится как в сказке про мальчика и волков. Плохо тебе будет, — сказала я, чтобы приструнить ее.

— Расскажи сказку! Что стало с мальчиком? Волки — это те, которые злые, или те, что добрые?

Вместо того чтобы испугаться, сделать соответствующие выводы, девочка, напротив, заинтересовалась моими словами. Почему она все воспринимает не так, как нужно? И как мне к этому привыкнуть? Сменить стиль общения? Хотелось, конечно, вообще с ней не разговаривать, но она как липкие почки тополя: один палец освободишь — за другой цепляется.

— Ну расскажи…

Еще и панибратски ко мне обращалась. Я ей кто, подруга?

— Попроси вежливо.

В конце концов я поняла, что от нее так просто не избавиться, поэтому решила выторговать для себя уважение.

— Анна Сергеевна, пожалуйста, расскажите мне сказку про мальчика и волков, — сложив ладони перед грудью, попросила девочка.

У меня от удивления приподнялись брови. Воспитанная? И имя мое знает. А до того пренебрегала правилами, потому что ей и так все доставалось? Запомню. И кто только научил малявку подобным манипуляциям. Актриса от рождения.

На вежливую просьбу пришлось рассказать сказку.

— А какие вы еще сказки знаете?

Вот прилипла. И хочется оттолкнуть ее, накричать, но она ведет себя крайне достойно. Если сейчас я ее оттолкну, получится, что я вроде как не права. Ребенок вежливо просит, а я как Баба-Яга.

— Про Колобка рассказать?

— Это который от всех убежал?

Только этого мне не хватало. Она еще придираться будет?

— А про Чио-Чио Сан сказку знаешь?

Глаза мелкой вспыхнули интересом.

Ну а что, театральные постановки это ведь тоже в какой-то мере сказки. Вот я и расскажу, только конец от себя перепишу, чтобы не травмировать дитя.

На третий день поездки я поймала себя на мысли, что мне приятно пересказывать сюжеты спектаклей. А на шестой я уже рассказывала их в лицах. И что интересно, до обеда едва успевала закончить одну историю, а вторую уже перед остановкой на ночлег. Дни пролетали незаметно, и дорога не казалась такой утомительной, и даже кочки и выбоины перестали мне досаждать. Вот она, великая силы театра!

Когда мы подъезжали к Семёновску, Луша начала истово креститься и причитать:

— Господи помилуй! Убереги от вражьего глаза, от преступников, спаси и сохрани голубку мою Аннушку, дитя невинное Лизавету, Кузьмича и меня грешную.

Бубнит и крестится, а сама зыркает с тревогой по сторонам.

— Ты это чего?

Всю дорогу ехала, сказки мои слушала, хвалила, а здесь того и гляди в панику ударится.

— Гиблый край, гиблый город, одни староверы кругом. — Она осенила меня крестом, девочку и себя. Кузьмич крестился сам.

Я порылась в собственной памяти. Перед глазами встала знаменитая картина с боярыней Морозовой в санях. И что-то там про Аввакума, сожгли или иначе как умертвили, не помню. Еще раскол, во! Раскольниками их назвал Никон из-за того, что крестились двумя пальцами. Но там наверняка конфликт не в этом состоял.

А вот память Анны дала много больше информации. Преступники, враги государя императора, сосланные подальше от крупных городов. Многих сожгли заживо, и протопопа Аввакума в том числе.

Боярыню Морозову, магнатку, богатейшую и влиятельнейшую особу в империи, бросили в яму и заморили голодом до смерти.

А спор вышел из-того, что раскол они учинили. Не захотели поддержать истинную веру, и вместе с ней и государя императора.

Отношение к ним в обществе однозначное: преступники.

Вот ведь угораздило меня к ним угодить…

— С чего ты взяла, что именно староверы?

Дорога к моему поместью лежала через город, и когда мы проезжали через него, я никак не могла взять в толк, откуда Луша сделала подобные выводы.

— Да ты на баб ихних посмотри, вишь, как платки повязывают?

Ну, посмотрела, платок, как и у самой старухи, закрывает всю волосистую часть головы. Хоть убей, не вижу различий.

— Видишь, они булавку под подбородком закалывают, узлов не признают. То верный знак.

И вправду, если Луша завязывала платок узлом, то эти закалывали булавками.

— И ни одной церкви у них. Беспоповцы это, вот те крест.

Из памяти всплыло, что при расколе власти убили всех попов-раскольников. И рукополагать новых стало некому, от наших священников они помощь не принимали. Поэтому обряды у них производят избранные наставники из общины, а из таинств остались только крещение и исповедь. Вся их сила в общине, это закрытый для чужих круг людей. Посуда делится на чистую и грязную, в дом чужих не пускают, замуж выходят и женятся только на своих. Еду для себя выращивают сами, чужую, грязную не покупают. Такой вот народ.

— Хватит бубнить. У нас своя усадьба, захотим, так вовсе с ними общаться не будем. Не паникуй раньше времени, — осадила я трясущуюся от страха старуху.

Выехали из Семёновска, миновали поле, и тут же перед нами открылась моя усадьба. Ворота наглухо закрыты, за ними насыпная дорожка к прехорошенькому особняку, который я тотчас окрестила «Большой театр», очень похож, только в миниатюре. Те же колонны на входе, антаблементы, архитрав, аттик. Все такое прекрасное, величественное, что я с первого взгляда влюбилась в свой новый дом.

Кузьмич открыл ворота, и мы подъехали к крыльцу. Хорошо-то как! Птички порхают, ветер отгоняет назойливую мошкару, солнце светит, воздух лишен ужасной желтой пыли, наполнен ароматов цветов и трав. И самое главное, эта невыносимая тряска наконец закончилась.

«Я танцевать хочу…»

Я почувствовала, что дома. Осознание пришло сразу и бесповоротно.

Ямщик дождался, пока Кузьмич с Лушей сгрузят наши узлы, и уехал. Но тут из-за угла дома выглянул бородатый мужик с выставленной вперед рогатиной.

— А ну пошли отсюда! — грозно закричал он на нас.

— Господи помилуй! Отступник! — Луша в один прыжок спряталась за мою спину.

— Как ты с хозяйкой разговариваешь?

Поняв, что за свой прекрасный дом следует побороться, я сделала решительный шаг к отступнику.

— Так Овчинниковы наши хозяева… — ответил мужик растерянно.

— Были Овчинниковы, да проиграли имение в карты. Вот документ!

Я достала расписку и помахала у него перед носом.

— Ну, ежели документ… — Он опустил он рогатину и почесал затылок. — Тогда я сейчас двери вам открою. Парадные-то заперты, мы с Матреной черными пользуемся.

«Свят, свят, свят…» — шептала за моей спиной Луша. Кузьмич от незнания, что делать, просто переминался с ноги на ногу.

Мужик ходил долго, Кузьмич успел все пожитки перетащить на крыльцо, а ребенок обежал лужайку под чутким наблюдением Луши. И вот наконец заскрежетал ключ в замке, и створки распахнулись, приглашая нас войти в дом.

Я шагнула первая и зажмурилась от увиденного. Стены обшиты тканью в мелкий цветочек, мебель стоит накрытая тканью, картины с изображением пейзажей и сцен охоты на стенах, полы крашеные, деревянные, уютно поскрипывают при каждом шаге. Дом и внутри меня не разочаровал.

Навстречу вышла престарелая полноватая женщина в платке, повязанном как у Луши, и тот же мужик.

— Добро пожаловать, хозяйка! — поклонились оба мне в пояс. — Я Матрена, а это Михайло. Дворовые мы.

Дворовыми называли безземельных крепостных крестьян, приписанных к дому. Уборщица, кухарка, истопник, нянька — все они относились к этой категории людей.

— Здравствуйте, меня зовут Анна Сергеевна Лисицына. Эту усадьбу выиграл в карты мой муж перед тем, как застрелиться. И сейчас я ее владелица.

У Матрены от испуга расширились глаза, она прикрыла ладонью рот и скользнула взглядом по моему цветастому платью. Траур носить я решительно отказалась.

— Со мной приехала прислуга: Лукерья и Кузьмич. С ними девочка — Лиза. Много ли прислуги в доме?

Не дав Матрене задать вопросы относительно ребенка, я сама начала их задавать.

— Так это, мы вдвоем. Я дом держу в чистоте, Михайло в остальном помогает.

— Вот и хорошо. Сейчас будете жить с Лушей и Кузьмичем. Матрена, покажи мне дом, выберу себе покои. И ставь воду греть, хочу с дороги помыться. Постой, а может, у меня баня есть?

— Как не быть. За домом, там где скотник. Скотник по одну руку, — вытянула Матрена левую, — а баня по другую.

— Значит, пусть Михайло баню затопит.

— А с ключом, барыня, что делать прикажите?

— С каким ключом? — не поняла я вопроса Матрены.

— Ну енти то, — кивнула она неопределенно, но я интуитивно уловила, что речь про раскольников, — воду из колодца не пьют, только стирают в ней да убирают, а пьют ключевую воду. Ближайший ключ в аккурат на вашей земле. Так что с ними делать?

— А прежние хозяева что?

— Дозволяли брать сколько угодно.

Дзынь, в голове сработал звоночек. Если отступники пользуются моим ключом, следовательно, они становятся мне обязаны. Чем? Деньгами или услугами, я подумаю об этом позже. Сейчас главное — зафиксировать сам факт.

— Я тоже дозволяю им пользоваться своим ключом. Так и передай.

Я кивнула и пошла хозяйкой осматривать свое имение.

Усадьба, конечно, не новая. Сопровождавшая меня Матрена с виноватым видом докладывала, что кровля немного подтекает, практически по всему периметру крыши. И по фасаду трещина пошла. Они с Михайло за ней следят, подмазывают, чтобы дальше не ползла, только толку оттого немного. В хозяйских покоях надо бы полы перестелить, чтобы не скрипели, и много всего прочего.

— Об этом потом. Составь список и подай.

Я не завхоз, только с дороги, устала, а она разом на меня весь негатив выливает. Зачем мне это? Пусть скажет… не знаю, кто этим должен заниматься? Не барыня же?

— А как составить? Мы же неграмотные? — совершенно искренне удивилась Матрена.

— Значит, так. Все хозяйственные вопросы я буду принимать у тебя после завтрака, скажем, по понедельникам.

Сегодня вторник, значит, на неделю освобожусь от пустой суеты.

— Спасибо, барыня, — поклонилась Матрена в пояс.

Порядок. С этим решили.

— А с продуктами как быть? Готовить вам из чего?

— А до этого из чего готовили?

— Когда хозяева приезжали, посылали меня в Семёновск, я там и покупала.

— А мои крестьяне? Те, что в деревне, разве не приносят продукты?

Матрена смотрела на меня непонимающим взглядом.

— Землицу вашу обрабатывают, оброк платят, а про продукты старые хозяева речи не вели.

— Тогда так. Сегодня и завтра возьми деньги у Луши и купи что нужно. А потом я вникну в дела и скажу, как будем жить.

— Ага, поняла, барыня. А вы к нам на лето, как прежние хозяева?

— Навсегда. Сменила душную столицу на чистый воздух. По состоянию здоровья, доктор прописал.

Матрена как-то странно на меня посмотрела. Все я прекрасно знаю, знать не живет в деревне круглогодично. Усадьбы используют лишь летом. Осенью возвращаются в города. Но не буду же я прислуге объяснять, что утратила честь и меня выгнали из столицы.

Апартаменты я выбрала себе на втором этаже в хозяйском крыле. Приказала больше никого сюда не селить, чтобы не нарушать мой покой. По всей видимости, ранее эти комнаты занимала женщина — светлая обивка и картины с кошечками и щенками на стенах, рюши на окнах.

— Как давно здесь делали уборку?

Вся мебель закрыта чехлами, но это не означает, что пыли нет.

— В прошлом годе.

— Сейчас я пойду гулять вокруг дома, а ты вынеси мне чай на крыльцо. Поставь там стол и кресло. Потом принимайтесь с Лушей за уборку, начинайте с моих покоев. Постарайтесь до вечера успеть хотя бы со спальней. Чтобы я после бани отдохнула.

Сложно управлять имением, но я справилась. Вот отдохну и наведу здесь порядок.

В этот день мне больше не досаждали с проблемами. А на следующий день примчался в повозке мужик, одет в косоворотку, черные штаны, заправленные в сапоги, черный пиджак. На голове фуражка, а борода в форме лопаты доходит до пояса.

Напугал шумом и своим видом Лизу, она беззаботно носилась по лужайке перед домом. Он практически ворвался на крыльцо и с ходу накинулся на меня:

— Это вы новая хозяйка?

— Здравствуйте, любезный. С кем имею честь?

— Игнатий Харитонов, городской голова Семёновска. А вы кто такая?

Ничего себе разговорчики начались.

— С какой стати вы врываетесь в мое имение и требуете отчет?

Я смотрела на него снизу вверх дерзко, с вызовом. А как поставишь себя при первой встрече, так и будут к тебе относиться. А я им не ровня! Пусть даже без репутации.

— С такой, что отвечаю перед общиной за спокойствие в городе и его окрестностях. И должен все знать про каждого. А вы явились, никому не представились, захватили усадьбу Овчинниковых. Как это понимать?

— Вы факты не переиначивайте, отсебятину не добавляйте. Я законная владелица усадьбы. А то, что к вам в управу не пришла, так собиралась. Или вам не донесли, что я только вчера приехала?

— Люди мне все рассказали. Но по правилам следует вначале зарегистрировать свое право, а уж затем поселяться.

— Да вы меня совсем не слышите? — Я стукнула ладошкой по столу. — Я приехала вчера из столицы. Когда мне было до вас идти?

— Сегодня, барыня, жду вас сегодня с разрешительными бумагами. Не то не посмотрю, что вы… барыня.

Видимо, не нашел голова других слов. Повернулся и был таков.

Однако, строго у них тут все поставлено. Но это и к лучшему, никаких разбойников, беглых каторжников. А с самими старообрядцами можно свести общение к минимуму.

Едва пыль от повозки улеглась, как я увидела бредущую по насыпной дороге к крыльцу здоровенную собаку. Русская псовая борзая. Размером с маленькую корову, но до чего умная порода. Я знала, что с ними охотятся на диких животных. Так вот на охоте борзая сама выбирает, как и на кого будет охотиться. Ей лишь дают команду. Выслеживает, загоняет, умерщвляет. Команда «фас» не для этой породы. А с людьми совершенно ласковая и тихая. Никакой агрессии.

Эта собака имела жалкий вид. Брела и хромала на все четыре лапы. Голова опущена, тоща, как марля в один слой. Шерсть спутана, вся забита семенами, колтуны с мой кулак. Несчастное животное. По всей видимости, отбилась от стаи и по какой-то причине не нашла дороги домой.

Собака остановилась у крыльца и с молитвенным взором подняла на меня глаза. А в них вся скорбь этого мира.

— Иди ко мне, моя хорошая, поднимайся.

Собака, не знаю, мальчик или девочка, покорно легла возле моих ног и тяжело вздохнула.

— Матрена! Немедленно подай молока в плошке. И гребень, и ножницы, и чистые тряпки, и лекарства неси.

Я собачница со стажем. Мужья менялись, а вот лучшие создания жили у меня всегда. Многое я знаю и умею ухаживать за ними, потому что попадались строптивицы, что доверяли уход только мне.

Собака оказалась неимоверно умной. Она терпеливо позволила вытащить колючки из лап. Смирно лежала, пока я выстригала из шерсти колтуны и репьи, потому что расчесать или достать их не представлялось возможным.

Хлопоты мне принесла Лиза. Увидев собаку, она сбежала от Луши и постоянно крутилась рядом со мной, предлагая помощь.

«Дай подержу, дай мне отрезать вот эту шишечку. А зачем ты ей лапы жиром смазала и в тряпку обернула? А можно одну лапу я также сделаю?»

В итоге я поручила ей гладить собаку и успокаивать, хотя, признаться честно, та в этом и не нуждалась. Мне вообще показалось, что всю процедуру она проспала.

Естественно, в этот день я в Семёновск не пошла. У меня собака! Мне не до чиновников. На ночь забрала ее к себе, устроила ей лежанку у своей кровати. Кто сказал, что собаку в дом нельзя пускать? Вот и Матрена на полуслове замолчала.

Утром вместе вышли во двор. Я — пить чай на крыльце, а собака гулять. Прошла по территории и легла у моих ног. Признала хозяйку. Я радовалась не меньше ее. У меня вновь появилась отрада, отдушина, лучший друг. Вот поправится, мы с ней в лес пойдем гулять. Она станет прыгать вокруг меня, гонять птиц, а я смотреть на нее и получать радостные эмоции.

После обеда я все же собрала бумаги, взяла немного денег, пригласила с собой Матрену, она все же она из местных, и уже хотела выходить оформляться, да тут за мной потянулась Лиза, и, понятное дело, Луша крестилась, но никак свою любимицу, то есть меня, не соглашалась отпускать одну к раскольникам. Видя это все, засуетилась и собака, надо бы ей имя придумать. За вечерним чаем этим займусь.

В итоге собрались всей толпой.

Идти пришлось пешком, потому что повозки и брички мне от прежних хозяев достались, а вот лошади — нет. Это верх неприличия мне — идти своими ногами, но ничего не поделаешь, свободных денег пока нет. Луша сказала, что папá выдал мне тысячу рублей, из которых триста ушло на переезд. Продукты дешевые, но боюсь, что до следующего лета мы все деньги потратим. А если я придумаю бизнес? Такое нельзя исключить. И где брать на него средства? Но и лошади, конечно, нужны.

Едва вышли из ворот усадьбы, как навстречу нам попалась женщина с коромыслом и двумя пустыми ведрами. Луша покрепче притянула к себе Лизу, а правой рукой перекрестилась.

— Перестань показывать свою особенность. Нам и так здесь непросто придется. Не нарывайся, иди ровно, — одернула я ее.

В попутном направлении заметила еще одну женщину, но та уже тяжело переставляла ноги и согнулась под тяжестью ноши: двух полных ведер воды.

— Матрена, это они из моего родника воду носят?

— Барыня, да вы же сами разрешили, — забеспокоившись, напомнила она. Будто такой факт я могла забыть.

По расстоянию здесь метров триста, но вы представьте: сходить туда и обратно, да еще с тяжеленными ведрами. Мало никому не покажется. И, что характерно, мужчин среди них нет. Удобно устроились. На тяжелую работу баб посылать.

Мы благополучно дошли до городской управы. А по дороге я пыталась рассмотреть местную архитектуру. Дома все как под копирку: огромные, под двускатной крышей. Оконца высоко и маленькие, двери небольшие, заходя в дом, кланяться приходится. Другие, напротив, массивные, двойные и, судя по всему, ведут в сарай. Ни одной отдельно стоящей постройки я не разглядела, все спрятали под одной крышей. А промежутки между домами закрыты глухим забором, даже не видно, что у них растет.

Не информативно.

Едва зашли в городок, как местные собаки ополчились на мою. Гавкают, нападают, пришлось отгонять от моей красавицы дворовых псов да орать во все горло, чтобы держали собак на привязи. Господам пройти нельзя!

Ну а в управе я учинила скандал.

— Почему вы, городской голова, не следите за порядком на улицах? Меня с прислугой чуть на мелкие куски не разорвали!

— То не вас, а собаку. Кстати, почему вы завели ее в управу? — поднялся со своего места Игнатий Харитонов.

— А что, надо было бросить на улице? Чтобы ее загрызли? — я продолжала выказывать свои претензии.

— Собаке место на улице!

— Вы же сами требовали, чтобы я незамедлительно пришла, а сейчас к собаке придираетесь? А может, это я вам не нравлюсь? Так знайте: мой отец купец второй гильдии в столице, и стоит мне ему сообщить, немедленно сюда ринутся толпы проверяющих. Мало вам не покажется!

Надеюсь, местные не знают про мой позор. А проверок они боятся, потому что изгнанники, вот этим я и воспользовалась.

Крыть голове Семёновска было нечем, и он, сопя, быстро открыл амбарную книгу, вписал данные из моего паспорта из расписки и вернул мне обратно документы.

— И передайте всем, что я разрешила брать воду из своего родника, — через плечо обронила я при выходе.

Хотелось пройтись по местным лавкам, познакомиться с ассортиментом… Но местные собаки.

К радости Луши, мы торопливо повернули к дому. Все это время Матрёна и Луша усиленно прятались за моей спиной и только визжали при очередном нападении собак.

Лизу старухи таскали на руках попеременно, и только мы с моей собакой шли словно две барыни.

И тут навстречу нам двое мужиков, обливаясь потом, тащат тяжеленный, судя по красным лицам, сундук. Поднимут за две ручки, пронесут метров десять, и ставят на землю. А сами пот с лица утирают.

— Да кто же в наше время такую тяжесть на руках таскает? — Все еще будучи взбудоражена потасовкой с местным главой, я не смогла удержаться, чтобы не ругнуть и этих. — Колеса прикрутите на узкую сторону и везите.

Мужики открыли рты. Посмотрели на меня, на сундук.

— Куда?

Нет, все же темный они народ. Что может быть удобнее чемодана на колесах? А сундук его прототип. Я подошла и показала, куда следует колеса крепить, да добавила, чтобы не от телеги ставили, а маленькие, примерно с крупное яблоко.

Мужики переглянулись и, сняв кепки, уставились на то место, куда я указала.

— И женщинам своим тачки под воду сделайте. Чтобы бочку небольшую поставила и катила. А не на себе воду тащила.

Не дожидаясь, когда они отомрут, я повернулась и пошла в сторону своей усадьбы.

— Матрена, а чем в целом живет Семёновск? На чем люди деньги зарабатывают? Свое хозяйство, это понятно, а зимой? — на обратной дороге, когда страсти поутихли, обратилась я к служанке за разъяснениями.

— Знамо чем: ложки да всякую утварь из дерева расписывают. Хохломская роспись, может, слыхали?

Я остановилась на месте. Та самая? Знаменитая на весь мир?

— Постой, а почему хохломская, а не семёновская?

Логичный вопрос.

— Этим-то в люди нельзя, вот и продают свои товары в соседней Хохломе. Оттуда и название.

Не совсем понятно. Если торговать нельзя, то почему в Хохломе можно?

— Так не сами же продают, а сдают тамошним.

Я вообще с таким положением вещей не согласна. Вот если представить, что я, например, звезда и прима театра, а дирекция возьмет и не напишет мое имя на афише, и тогда что, вся слава достается театру, а я так, побоку? Несправедливо. Но со старообрядцами, конечно, несколько другой случай.

— Только расписывают или сами еще вырезают?

— Расписывают. Ложки да доски для них все окрестные деревни готовят да сдают им по три-пять рублей за тысячу.

Так-так-так, запахло деньгами. Как бы мне в эту схему встроиться? Хотя… ради пяти рублей столько забот? Это же договорись, порешай возникающие вопросы, еще и, небось, доставлять меня заставят. Нет, мелковато для меня. Надо придумать другую идею, а эти пусть своими ложками промышляют.

Следующую неделю, а может, дней десять, я отдыхала от трудов праведных. У Манюни окончательно зажили лапы, и мы с удовольствием с ней ходили гулять в лес.

Я в какой-то момент поняла, что обилие людей рядом раздражает. Мне время от времени требуется тишина и покой. Запираться в покоях не помогло, потому что понятия «не беспокоить барыню по пустякам» здесь не существовало.

«Может, козу прикупим? Молоко ребеночку полезно и собачке вашей».

А что такого? По делу же?

Поэтому я звала с собой Маню, и мы шли в мой лес. Благо здесь лес особенный, никакого бурелома, поваленных деревьев, даже сухих веток нет. На мой вопрос «неужели убирают?» Матрена пояснила, что рубить хозяйские деревья в лесу запрещено, а топить избы надо. Вот поэтому собирают все, что упало на землю, и тащат домой.

Мне такой подход понравился: и лес чистый, как с картинки, и крестьянам хорошо.

Вскоре мне наскучило гулять. И тут я вспомнила, что так и не прошлась по лавкам Семёновска, не посмотрела, чем там торгуют. И тут меня осенила мысль. А вдруг у них чего-то нет и им нельзя это покупать в других местах?

Кто мне запретит покупать эту диковинку? Открою лавку и буду продавать от своего имени? Вот она, моя первая денежная идея!

Я враз приободрилась. Воистину говорят, если человек талантлив, то он талантлив во всем! Похвалила себя и, воодушевившись планами, объявила всем, что после обеда иду в город. Причем одна.

Собаку брать не буду, потому что хватило опыта прошлого визита, да и с Манюней ни в одну лавку не пустят.

Старухи меня доконали своим неприкрытым позиционированием православия в стане старообрядцев. Про нас и без того всем все понятно. К чему прилюдно креститься и охать? Гнев на себя обращать?

Но и одной идти нельзя. Пришлось пригласить с собой Лизу. По истечении времени она показала себя сносно. Да, активная, но на то она и ребенок. Границы дозволенного ей известны, и она старается их не нарушать. Возможно, если бы я нашла ее на дороге и не знала родителей, то могла по-матерински тепло к ней относиться. Но увы…

Отбившись от назойливых старух и привязав собаку к балясине крыльца, в тень, направились мы с Лизой в город.

Я шла, погрузившись в свои мысли, только крепко держала девочку за руку, все же дорога, тут и конные проезжают, и повозки. Пусть редко, но несчастные случаи случаются в самый неожиданный момент. Мне такого не надо.

— Смотри, твоя тележка! — отвлекла меня от раздумий Лиза, и я подняла глаза.

Навстречу, весело болтая, шли две женщины, а за собой тащили именно тележки на крошечных колесиках с привязанными веревками бочками.

Точно моя подсказка! Молодцы старообрядцы. Много облегчили жизнь своим женщинам. А дальше и вовсе случилось невообразимое. Поравнявшись со мной, женщины замолчали, а потом поздоровались и слегка поклонились. Это при том, в прошлые разы все они предпочитали отворачиваться. Вот что слово живое с людьми делает!

Я, естественно, кивнула в ответ. Мне не по чину раскланиваться с простолюдинами, но в любой ситуации следует быть вежливой.

К моему огорчению, не все женщины перешли на тележки, многие по-прежнему несли воду на коромысле. Почему? Это же так тяжело. Неужели эти двое не всем сообщили? А сами подглядеть не могли? Или это старообрядческое упрямство? Дескать, от иноверцев мы ничего не возьмем. Глупо.

Придя в город, я начала чинно заходить в каждую встречающуюся на пути лавку. И уже на третьей мне стало скучно. Одна еда. Хлеб, зерно, овощи… Ни тебе галантереи, ни тканей. Может, и вправду жителям это не интересно? Город свой не покидают, для чего наряжаться?

Выйдя из лавки, я подумала: пойти огорчаться дальше или купить себе и ребенку по сладкому калачу. Можно было и пирожных, но их мы нигде не встретили. Купим, да домой возвращаться пора. Мне бы поговорить с кем, почему у них тканей нет. Может, им не продают? Тогда вопрос с моим бизнесом решился бы легко!

Но додумать мысль я не успела, потому что малявка резко дернула к стене дома.

— Лошади понесли… — испуганно показывала она пальцем на стремительно приближающуюся повозку.

Лошади и правда неслись во всю прыть. А расстояние метров сто, совсем рядом.

Нет, ну вы только посмотрите? О каком порядке может идти речь в этом городе? Куда только смотрит возница? Вот я ему сейчас задам. Пригляделась, а возницы и нет. Обезумевшие лошади мчали, не разбирая дороги, и были предоставлены сами себе.

Немногочисленный народ только успевал уворачиваться от них в разные стороны.

— Смотри… — Лиза дернула меня за руку и показала на дорогу.

Маленький ребенок сидел прямо посередине улицы, спиной к летящей опасности. Опустив голову, перебирал крошечными пальчиками камни на земле. До смерти ему оставалось секунд семь.

Насмерть затопчут! Мысль мелькнула в голове. Я до сих пор не знаю, что меня сподвигло на поступок, не сказать, что я сильно люблю детей. Вероятно, искренность Лизы на меня повлияла.

— Замри!

Одним рывком я откинула ее к стене, а сама кинулась к ребенку.

Меня этому трюку научили на съемках. Мы долго репетировали, чтобы получилось с одной стороны красочно, с другой безопасно. Падать следует не плашмя, а кувыркаясь. Тогда сцена выходит особенно эффектной, а повреждения минимальные.

Вот я и кинулась под копыта лошадей, подхватила ребенка, прижала его к себе, лицо уткнула в него и принялась кувыркаться.

Ребенок заплакал, когда мы с ним влетели в стену дома на противоположной стороне улицы. Грязные, пыльные, но живые.

— Ну, ты дурная!

Надо мной склонилась Лиза, а в ее взгляде читалось восхищение.

Откуда ни возьмись подскочила баба и ну на меня орать, чтобы не смела к ребенку погаными руками прикасаться. Вот прямо так и орала, пока не подошли другие и не наорали на нее в ответ, что я спасла ее дитя, а она дура — надо следить за малышом.

Шум, гам. Мне помогли подняться, плачущего ребенка отдали матери. Меня благодарили и суровые мужики, и их жены.

И тут, растолкав всех, появился еще один мужик. Без кепки, пиджака и босой.

— Век за тебя молиться буду.

Он упал передо мной на колени и лбом коснулся земли.

А вокруг шепоток: «Сына Карпа спасла».

— Пожалуйста, — кивнула я и осмотрела себя. По сравнению со стоящими рядом я словно из помойки вылезла. — Помогите платье от пыли отряхнуть.

— Пойдем в дом. Там с платьем жена поможет и зашьет.

Поднявшись с колен, босой мужчина показал на дом напротив нас. Не тот, в котором лавка, а чуть ближе к окраине, откуда мы пришли.

— Пойдем, — я приняла его приглашение.

Мое платье действительно имело жалкий вид. Не на улице же приводить себя в порядок.

И снова шепоток прошел между людьми: «Чужую в дом позвал».

Пожалуй, они ничем не лучше моей Луши.

Подхватив Лизу за руку, я под шепотки зашагала в сторону, куда указывал мужик. Он обогнал меня и лично открыл дверь.

За дверью, уже под крышей, два шага — и ступени на крыльцо, а слева еще одна дверь, но уже в дом. Справа же ровными рядами лежат дрова, рядом с балки свисают аккуратно свернутые мотки разномастных веревок. В углу стоят лопаты, грабли, и все чистые, без единого комка земли. Образцовый порядок! Вот мне бы такой.

В доме простые деревянные стены, такие же полы, но все украшено домоткаными половиками. На окнах белоснежные, с вышивкой занавески. Помещение дома общее, но углы отделены шторами, от потолка до пола. И повсюду стерильная чистота. Полы, к примеру, выскоблены до бежевого цвета. Не то что почерневшие мои.

В красном углу — иконы. Но не такие, как у нас. Потемневшие от времени, с восьмиконечным крестом, многие с металлическими окладами.

— Чужая она.

Пока я разглядывала дом старообрядцев — когда еще такая возможность представится? — злобная баба успокоила спасенного мной ребенка, которого она не выпускала из рук, и стала шипеть на мужа.

— Пошла на свою половину. С тобой после разговор будет.

Даже мне не понравился тон, каким были брошены слова, и не хотелось думать, что ее ожидает.

— Дочерей позови, — кинул вдогонку ей мужчина. — Присаживайтесь. Вы мои гости, я обязан вам жизнью единственного сына, — пригласил он нас за стол.

— Я в грязи…

Лавки у стола накрыты половиками, ну как я на них сяду?

— То не переживай. Дочери сейчас принесут тебе одежду, помоют, раны обработают. Ты присаживайся.

И действительно, не успел он договорить, как появились шесть девочек. Старшей навскидку лет двенадцать, а самая младшая как Лиза.

— На стол накройте, — коротко приказал им Карп.

Как вовремя, пить хотелось безбожно. Но вот что странно. Карп сел напротив, и перед ним поставили добротную глиняную посуду, тарелки, кружки без единой щербинки, еще и с замысловатым рисунком. А перед нами — темную, старую и совершенно некрасивую. Разве так встречают дорогих гостей?

Девочки между тем выставили тарелки с пирогами, два кувшина и замерли, не делая попытки сесть за стол.

— Нагрейте воды помыться нашей спасительнице. Принесите полотенец, да одежду у матери новую возьмите.

— Может, просто мою выхлопать?

Не хотелось надевать одежду этой злой бабы.

— Дочери посмотрят, если можно выхлопать, так и сделают, а если нет или зашить не удастся…. Не побрезгуй.

И так он искренне не то чтобы сказал, а скорее попросил, что я сдалась.

— Видишь, как живем. Бог одних дочерей посылал, и наконец родили мы сына — Савву. Да не досмотрела Мавра за ним, и быть беде, кабы не ты. Как звать тебя?

— Анна Сергеевна Лисицына. У меня усадьба здесь неподалеку. А девочку зовут Лиза.

Я представила малявку, потому что она сидела тихо, словно истукан, только зыркала по сторонам, наблюдая за дочерьми Карпа.

— А я, значица, Карп. А скажи, не ты ли та боярыня, что отругала нашего голову Игнатия Харитонова, а потом еще мужикам про колеса и тележки подсказала?

Моя слава набирает обороты!

— Да, это я. Что касается Игнатия, он сам неправ. Примчался ко мне, начал выговаривать. А я с дороги… Уставшая, одним словом.

— Ты не серчай на него. Ему ответ перед нашим наставником держать, — совершенно искренне, по-свойски пояснил хозяин.

Одна из дочерей, та, что осталась возле стола, налила мне прохладного кваса, а Лизе молока. Я в один глоток осушила кружку и попросила еще. Пить хотелось.

— Люди сказывали, ты разрешила нам воду брать из своего родника?

— Мне не жалко, пользуйтесь. Я знаю, что у вас свои порядки, а коли мы сейчас соседи, стало быть, надо помогать друг другу.

— Верно говоришь. Надо помогать… — задумчиво произнес хозяин.

— Дядя Карп, отец меня за веревкой послал, — за спиной раздался мальчишеский звонкий голос.

— Акулина, подай веревку.

Девочка, что стояла у стола, торопливо вышла.

— Ладно ты с колесами придумала. Удивила всю нашу общину. Это что же, в столице все сундуки сейчас на колесах возят?

— Нет, это моя придумка. Ну, согласись, везти легче, чем нести.

— Спору нет. Ты к нам на лето?

— Навсегда. Ну или пока здоровье не поправлю. В столице я хвораю, доктор отправил в деревню, на свежий воздух, и здесь все прошло.

— А почему к нам? — задал неудобный вопрос Карп.

— Так получилось… — я опустила глаза.

Врать ему не хотелось, а правда… Кто такое может рассказать первому встречному? Вот и я не смогла.

И вновь примчался пацан, судя по голосу, попросил лопату. Вернувшаяся было Акулина вновь по приказу отца вышла.

— Ну коли навсегда, знай: мой дом всегда открыт для тебя. И если что надобно, спрашивай, ни в чем тебе отказа не будет.

Может, и неприлично при первом знакомстве слишком много болтать, но Карп искренне предложил помощь, и я обратилась с расспросами.

Вскоре выяснилось, что украшения старообрядцев попросту не интересуют. Не принято их надевать. С тканями то же самое. Никаких шелков и батистовых платочков. Одежда должна быть добротная и простая.

— То есть если, допустим, я открою магазин с тканями, их покупать не будут?

— Мы у тебя и хлеб покупать не будем. Вера не велит.

Полное фиаско. Права Луша — старообрядцы живут своим миром и чужих в него не пускают.

Темы для разговора иссякли, к тому же одежда давно уже меня дожидалась. Дочери Карпа помогли в женском углу, за шторкой, переодеться, молча обтерли меня влажными тряпками, а мое платье оставили.

— Завяжите в узел, дома его зашьют и постирают.

— Батюшка наказал нам это сделать. Мы принесем, как управимся, — настаивали девочки.

Кто я такая, чтобы вмешиваться в их уклад? Вот и не стала. Поблагодарила, и, попрощавшись, мы с малявкой направились домой.

На прощание Карп поклонился и повторил, что он в долгу передо мной и двери его дома всегда открыты для меня. Я в ответ пригласила его с семьей к себе:

— Приходите, дочери погуляют в лесу, поиграют.

— Некогда им играть, да и ни к чему это баловство.

Вот и весь разговор.

Только на улице Лиза отмерла, и к ней вернулась привычная болтовня.

— Ты видела? Они как в услужении у отца.

— Конечно, видела, но это их уклад жизни и их дело. Поэтому просто смотрим со стороны и не вмешиваемся.

— Карп этот, наверное, у них в почете, все к нему за помощью идут, — намекая на приход мальчишек, продолжала Лиза.

— Это они приходили на нас посмотреть, — усмехнулась я.

Так за разговорами и дошли до дома, благо неспешным шагом это с полчаса по времени.

Зашли мы в ворота, и я заметила необычное оживление у крыльца. Двое молодых мужчин спрыгнули с лошадей и кинулись к моей Манюне. На шум выбежала Матрена, и один из мужчин начал натурально орать и замахиваться на нее руками.

— А ну-ка пошли вон из моего дома и с моей земли!

Оставшееся расстояния я преодолела бегом. Возмущению моему не было предела. Невесть кто смеют в моем доме замахиваться на моих слуг!

— Ты посмотри, простая баба, а замашки как у барыни! — обернулся на мой окрик тот, что замахнулся, благо не ударил старуху.

Причем говорил это своему приятелю со смешком и по-французски.

— А я и есть барыня! — Я встала перед ним, гордо уперев руки в боки, и ответила тоже на французском.

Лица обоих удивленно вытянулись, и, пока они подбирали слова, я заметила, что моя Манюня рвется с привязи. Подошла и отвязала ее, а она… с размаху кинулась на грудь того, кто только что замахивался на Матрену. Это что, хозяин ее, получается?

— Кто вы такие и как посмели шуметь в моей усадьбе? — возмущалась я, не обращая внимание на поведение собаки.

Манюня облизала лицо мужчины, затем второго и кинулась ко мне на грудь.

— Позвольте представиться: Алексей Мартынович Невольский, купец третий гильдии из Москвы. А это Тимофей Сергеевич Волынский, купец третий гильдии из Москвы. Хозяин имения неподалеку и мой товарищ. Это моя собака Белла, отбилась от стаи на прогулке, я уже смирился с ее погибелью. А проезжал мимо и увидел ее привязанной, посему пришел за ответом.

За двоих ответил тот, что размахивал руками.

— Анна Сергеевна Лисицына. Хозяйка этой усадьбы, — представилась я в ответ. — Собака пришла ко мне сама, израненная, вся в колтунах. Я ее вычесала, вылечила, и с тех пор она живет у меня. А привязана оттого, что я в Семёновск ходила, а там собаки, и я, чтобы она за мной не увязалась да не разодрали ее там, привязала.

— Прошу нас простить за резкость, но не сразу опознали в вас хозяйку, — мазнув по мне взглядом, извинился Алексей Мартынович.

Ну конечно, я же в одежде старообрядцев. Вот и Луша, выбежавшая на шум, уставилась на меня немигающим взглядом.

— Прощаю, если это все, забирайте собаку и уезжайте. У меня дела. — Я повернулась и ушла к себе в покои.

На самом деле я до слез расстроилась предстоящей разлукой с Маней, уж больно умная и ласковая собака, поэтому торопилась побыстрее пережить тяжелый момент. Пусть убираются восвояси, а я пойду пореву от расставания. Забирают голубушку мою, свет очей и подругу. Навсегда забирают.

Ревела я страстно, самозабвенно, с воем и причитаниями. Только Господь послал утешение и тут же отобрал.

Да еще и с дальнейшей судьбой по-прежнему нет ясности. А какая хорошая затея была с магазином? И что сейчас? Деньги имеют свойство заканчиваться, пусть не сейчас, но через полгода. А дальше что я буду делать? Катастрофа!

Ревела, лежа на кровати, прогнала всех, кто приходил со словами утешения. Они мне не помогут, только глупостей наговорят, а я натура тонкая и сейчас переживаю страшное горе — потерю любимой собаки. Кто через это проходил, поймут.

Наревевшись вволю, я пошла гулять в лес. Но и здесь все мне напоминало о Манюне. Как она стремительно уносилась вдаль и пропадала из вида, чтобы через несколько минут так же стремительно вернуться. Как грациозно она прыгала метра на три, она вообще передвигалась в лесу только галопом. Как вздымалась ее шерсть, какими оттенками переливалась на солнце.

Красавица моя. Деревенские собаки дурные, глупые, а моя ненаглядная совершенно другая. Была.

Вернулась я домой, аппетита не было, но домашние в голос уговаривали перекусить. Я поела чуть, после чего ушла к себе, напилась травок успокоительных, что принесла Луша, и, еще раз всплакнув, уснула.

Каково же было мое удивление, когда утром, по привычке выйдя с чашкой чая на крыльцо, я увидела перед ним стаю борзых во главе с моей Маней. Они стояли, весело размахивая роскошными хвостами, и улыбались мне своей собачьей улыбкой. Я точно вам говорю. Я различаю это.

— Любимки мои! Зайки сладкие! Бегите ко мне обниматься!

Слезы хлынули из глаз, я еле успела чашку поставить на столик, распахнула объятья, присела и с размаху очутилась в гуще хвостатых-волосатых питомцев.

Моя Манюня повизгивала, облизывала лицо и слегка прикусывала руки от избытка чувств после расставания. Остальные просто ласкались, лизали и усиленно махали хвостами.

Выбежавшая Луша с Лизой замерли в дверях.

— Эка невидаль, — покачала головой старуха.

— А можно мне одну собаку? — нашлась Лиза.

— Боюсь, что скоро за ними примчится хозяин. И вновь заберет к себе.

Так и вышло. Правда, до того мы с красавцами в количестве восьми штук успели вволю поноситься по лесу. Затем их напоили молоком, и мы устроились на крыльце. Я, как истинная барыня, попивала чай, а собаки, развалившись у моих ног, сопели и подрыгивали длинными лапами.

— Анна Сергеевна! Мое почтение.

Алексей Мартынович прискакал один, в наспех надетой одежде, волосы растрепаны. Но едва увидев своих собак, на подъезде к дому начал улыбаться. А спешивался совершенно счастливый. Одернул жилет, пригладил рукой волосы и поклонился мне.

Возраст его я определила между двадцатью и тридцатью. Очень моложаво выглядит, но уже купец. Поэтому точнее определить возраст я не смогла.

Собаки повскакивали с мест и кинулись к нему «здороваться».

— Здравствуйте, Алексей Мартынович! Пока вы не начали меня обвинять в очередном похищении, сообщаю: собаки сами пришли. Я утром встала, вышла на крыльцо испить чаю, а они стоят у ступеней.

— Что вы, сударыня, и мыслей не было винить вас. Михайло, псарь, утром, как водится, выпустил их погулять, они через загон перемахнули и в лес. Шум поднялся, собаки же целое состояние стоят. Помчались по их следу, да куда нам. И только позже я сообразил, что Белла к вам их повела.

— Присаживайтесь, чаю попейте, а потом и поедете в обратную дорогу.

Я пригласила его к столу. Приказала подать чаю, меду, в общем, накрыть как полагается.

— Алексей Мартынович, вы представились купцом третьей гильдии, позвольте поинтересоваться, какими товарами торгуете?

Раз уж нас свели собаки, следует поближе познакомиться. А вдруг я нащупаю какую денежную жилу? Мне сейчас это крайне важно.

— Колониальными товарами. Привожу чай из Китая.

М-да. Этот бизнес мне не подходит. Кому в Семёновске чай продавать? Все пьют травяные сборы или морковный чай.

— Вы сами за ним ездите? — светски спросила я, не молчать же за столом.

— Да. Но не сразу в Китай. Вначале на севера, там покупаю металл. После чего отвожу его охотникам в Сибирь и вымениваю на шкурки животных. А вот уже с ними направляюсь в Китай и обмениваю шкурки на чай.

— Это сколько времени поездка занимает? — искренне удивилась я.

— Девять месяцев. Лето провожу в Москве и у друзей, а едва осень, отправляюсь в дорогу.

— А собаки? — У меня возник резонный вопрос.

— Это моя боль и тревога. В Москве им плохо. Михайло их, конечно, в лес вывозит, но в остальное время они заперты в псарне. Воля им настает только летом, когда мы выбираемся за город, — печально вздохнул Невольский.

— А зачем завели?

— Это наследство от покойного батюшки. Сам я не в состоянии купить таких собак. Да и люблю их всей душой. Честные и верные, не чета многим людям.

С этим я целиком и полностью согласилась.

— И что же сейчас? Обратно в Москву.

— К сожалению. Собаки это чувствуют и сбегают…

Еще бы. Кому охота в четырех стенах сидеть.

— А вы откуда?

Вот и начались неприятные вопросы.

— Вдова. По состоянию здоровья не могу жить в городе. Доктор посоветовал именно этот климат. И здесь я почувствовала себя лучше.

Алексей Мартынович мельком глянул на мой цветной, а не траурный наряд, но промолчал.

— Постойте, охота же разрешена с осени?

Внезапно меня осенила догадка. Дело в том, что во всей империи существует закон. Пока зверье вынашивает потомство, а это с весны до поздней осени, охота категорически запрещалась.

— Анна Сергеевна, вы совершенно правы.

— Тогда получается, что вы держите охотничьих собак и не выходите с ними на охоту? Это как иметь бальное платье и не посещать балы. Скажите — зачем?

И тут выяснилось, что эта поездка в Китай для Алексея Мартыновича последняя, он наладил схему и сейчас едет со своим поверенным, чтобы лично его всему обучить и перезнакомить с людьми. Именно по этой причине он не продает собак, надеется со следующего года жить полной жизнью и использовать их по назначению.

— А дорого ли стоят ваши собаки? — поинтересовалась я просто, чтобы расширить свой кругозор.

— Белла четыреста рублей, остальные чуть дешевле.

Полтысячи? Это же целое состояние!

Я другими глазами оценила стаю. Несколько тысяч сопели у моих ног. А что, если заняться разведением борзых? Питание — можно договориться с Карпом, чтобы через него покупать потроха. Что там еще надо?..

Содержание… Да у меня этаж свободен. Пусть живут.

Загвоздка состояла лишь в том, где взять собак на разведение. На покупку у меня денег не хватит. Да и от одной пары много ли щенков? Вот если брать десяток… А что? У меня идеальные условия для их содержания. Найму псаря, пусть ухаживает. Сама же буду следить за всем остальным. Не думаю, что много сложностей. Когда сука потечет, просто изолирую ее с нужным псом, и пусть занимаются потомством. Роды принять? А псарь на что?

Таким образом, осталось только раздобыть две-три тысячи рублей и научиться разбираться в породе.

Чай мы допили, разговоры закончили, и вскоре Алексей Мартынович, привлекая собак улюлюканьем, уехал. Собаки послушно убежали за ним следом.

А я потеряла покой. Этот занятие показалось мне простым и доступным в усадьбе. Правда, оставался вопрос, кому продавать щенков? Наверняка потребуется репутация, моя, и родословная на собак. Это тоже следует тщательно обдумать. Зато у меня появилась пища для размышления.

А на утро следующего дня все повторилось. У крыльца меня встречали радостные борзые в количестве восьми штук.

Все повторилось как накануне. Мы прекрасно провели время, с той лишь разницей, что сегодня за нами увязалась маленькая Лиза. Она канючила и обещала вести себя хорошо, согласилась на все мои требования, лишь бы составить нам компанию в лесу.

А там они носились, позабыв обо всем. Лиза громко смеялась, валилась на спину, и собаки облизывали ее лицо, чем вызывали новый всплеск восторга.

— А давай попросим одну собачку себе? Вон их сколько… — на обратной дороге Лиза предложила дерзкий план.

— Это не просто собаки, а особая порода и стоят дороже приличного платья. Вот ты бы могла одну собаку подарить?

— Нет.

— У нас непременно будут свои собаки, я все устрою.

Я сказала «у нас» и задумалась.

Выходит, я уже не держу зла на Лизу? Она не без изъяна, со своим характером и с ребяческим азартом. Но она меня приняла сразу, приловчилась к общению со мной, полностью приняла правила игры и не нарушала их. Я только сейчас это поняла. А оказывается, внутри я уже считаю ее… Кем? Дочерью? Младшей сестрой? Скорее, последнее. Хм… А что же делать, когда ближе к зиме мать ее заберет? Опять сопли на кулак наматывать? Ну как я позволила себе приблизить ее? И что сейчас с этим делать?

— Лиза, а вот скажи мне, о чем вы с мамой договорились, когда она тебя ко мне отправила?

Малявка пожала плечами и повторила: маме нужно устроить свою жизнь, и тогда она ее заберет к себе обратно.

— Ну, хорошо. А как она тебя заберет, если мы уехали из Петербурга?

Лицо Лизы вытянулось, видимо, она, как и я, не предусмотрела такой вариант.

— Ты адрес свой знаешь?

— Нет, только где мама работает.

Уже неплохо.

— И где же?

— В мастерской у какой-то француженки. Там от дома вот так пройти, потом через двор и перейти улицу, — показывала девочка маршрут руками.

А мне вот интересно, есть в столице адресное бюро? Может, гусары знают, но как называется их полк?

Кроме того, мамаша может переехать, и тогда ее даже дочь не найдет, если мы и вернемся в столицу.

— И как мы будем меня возвращать?

— Придумаем, время есть. Луша прихватила конверт с письмом, может, там адрес имеется. В любом случае, устройство личной жизни дело не быстрое. Думаю, до следующего лета время у нас есть.

А на входе в дом, переминаясь с ноги на ногу, меня ожидал Карп. В руках у него был узел, по всей видимости, с моим нарядом.

— Здравствуй, Карп. Заходи. Чай пить будешь?

— Это все твои? — он показал глазами на собак.

— Соседские, им скучно взаперти, вот второй день ко мне и прибегают. Позже хозяин явится, заберет их.

— Я вот тебе платье принес. Чистое и заштопанное. Да безделиц разных…

Я прямо на столе развернула узелок. Сверху действительно лежало мое платье, а под ним деревянные ложки разных мастей с огненными рисунками на черном фоне. Кто единожды увидит хохломскую роспись, вовек ни с чем не спутает. Словно Жар-птица опустилась на рисунок и раскрасила его золотым, красным, желтым. Плавные линии, сказочные цветы распустились на черном фоне, листья, петушок приоткрыл клюв, чтобы закукарекать. И рисунок непростой, замысловатый. Сколько ни смотри, все новые детали подмечаешь.

— Это ты сам расписывал? Мне очень нравится. Сегодня же буду кашу есть твоей ложкой. — Я покрутила в руках несколько и выбрала поменьше. — А матрешки расписываешь?

— Что за невидаль такая? — подался вперед Карп.

Пока я объясняла принцип национальной игрушки, задумалась: ее ведь наверняка уже где-то выпускают, как бы хуже староверам не сделать. Обвинят их в воровстве идеи.

— Матрешка, она у Москвы. А ты свою, семёновскую изобрети. И назло всем назови Семёнкой. Мальчика нарисуй.

— Что-то я никак не соображу, для чего такая тонкая работа? Кто ее покупать станет?

Карп разволновался. Стащил с головы шапку, почесал затылок, вновь надел шапку.

— Это сувенир для богатых. Сказку про смерть Кощееву помнишь? Игла в яйце, яйцо в утке и так далее. Нужно расписать Семёнку по разному: то он с косой, вроде как на покос собрался. А внутри с топором — домашними делами занимается. Дальше с кружкой в руках, за столом сидит, значит. И самый маленький с закрытыми глазами, в нижней рубахе. То ночь наступила, уработался Семёнка и спать лег.

— Так ведь и со свечей можно, будто в храме стоит? — подхватил мою задумку Карп.

— Конечно. Нарядный, светло улыбается, праздник у него.

— Этак можно и про пахаря, и про пекаря рассказать, — воодушевился Карп.

— И про них тоже.

— Да только кому они в Хохломе нужны. Ложки и те плохо брать стали, — внезапно вспомнил и поник Карп.

— В Хохломе, может, и никому, а вот в Москве на ярмарках-выставках с руками оборвут.

— Разве ты не знаешь, что нельзя нам торговать там? — отвернул Карп лицо в сторону.

— Вам-то, может, и нельзя, а мне можно! — Мысль осенила меня мгновенно. — Поедем вместе, покажем товар лицом да заключим договор с местными купцами. По цене и объемам ты будешь решение принимать, а я лишь впишу все и подпишу. Таким образом, возьму на себя обязательства. Затем вернемся домой и в управе подпишем второй договор, между тобой и мной. Я сейчас местная, со мной можно.

Именно на такое выражение лица Карпа я и рассчитывала, когда, пританцовывая от радости, закончила говорить. Шапка сползла на бок, настолько усиленно он гонял мысли в голове. Рот слегка приоткрылся, а глаза смотрят на меня как в первый раз.

— Так мы это…

— В гонении? А мне-то что. Сколько мне будешь платить за посредничество? Десять процентов осилишь?

Глаза его еще сильнее округлились.

— Десятую часть. Продам на сто рублей, десять моих, а с тысячи мне уже сто рублей причитаться будет.

— То немного, хохломские боле берут. Только боязно мне… Вдруг чего?

— Ты намекаешь, вдруг я обману? Слово даю! А ты вот что. Иди и у своих старейшин спроси совет. Если понадобится мне перед ними ответ держать, я приду и расскажу, как тебе рассказала. Конечно, возникнут дополнительные детали. Но ты подумай, мы же можем и ложки твои в Москве продавать.

— И доски Савелия? — почесал он за ухом и не заметил, как шапка вовсе упала с головы.

— И доски, — подтвердила я.

— И ладьи Валаама, знать, туда же…

Карп быстро сообразил открывшеюся им всем перспективу и уже только перечислял, кто и что расписывает. А я лишь подбадривала его.

Моя голова работала много быстрее языка. С момента изгнания из столицы мысли были заняты только тем, как обустроить свою жизнь. Я все время вспоминала, на чем поднялись соотечественники, но все их достижения не могли в чистом виде применяться здесь.

Вот взять холодильник. Прекрасное изобретение, а как получить электричество? Я даже на словах объяснить не смогу, откуда оно берется. Из розетки?

Или самолет. Величайшее достижение. А как устроен, за счет чего летает, как набирает высоту и приземляется? Не знаю.

То же самое в отношении компьютеров, автомобилей, сотовых телефонов. Одним словом, всего прогрессивного из того, прежнего мира.

Поэтому, когда я вспомнила про матрешку, мысль стремительно рванула вперед, предлагая варианты осуществления задуманного. И главное, Карп, в отличие от остальных староверов, хоть и разделял людей на своих и чужих, выслушал и проникся моим предложением.

— Карп, ты пойми. Сотрудничество со мной не требует от тебя отступления от тех правил, которых ты придерживаешься. Тебе не нужно менять веру. А это главное, насколько я понимаю?

— Да, — охотно согласился он.

— Я лишь помогу тебе заработать. Приданое дочерям справишь, скотину прикупишь, может, приспособления какие для возделывания земли. Деньги в этом случае никак не идут в разрез с твоими жизненными принципами и установками.

На этом я сделала особый акцент, чтобы подчеркнуть, что мы с ним если и будем сотрудничать, то только в коммерческой части. Все остальное останется как и прежде.

Но Карп оказался далеко не глупым. Он, судя по глубокой задумчивости, уже просчитывал цепочку взаимодействия.

— А купеческое свидетельство у тебя есть?

— А на что Игнатий Харитонов? Пойду к нему, пусть оформляет.

— А когда ярмарки эти в Москве? Нам же подготовить товар надобно.

— Не знаю. Но сегодня приедет хозяин собак, он как раз купец из Москвы, у него и спрошу.

— Годится. Я тогда, може, пойду?

Я видела, что ответы на главные вопросы он получил. Сейчас отправится со своими советоваться.

— Иди с Богом. И приходи снова, как решение примешь. Да и просто так захаживай, по-соседски.

Карп ушел, а я не могла найти себе место. Кружила по двору и обдумывала план. В конце концов, если Карп не согласится ехать, я могу перекупить товар и сама его отвезти в Москву. Только вот хватит ли на эту затею денег? В успехе торговли я ничуть не сомневалась.

Собаки послушно следовали за мной, за ними Лиза, а с крыльца за нами наблюдала Луша.

В очередной мой проход мимо она остановила меня.

— Не ведись с этими.

Глупая баба.

— Отчего это?

— От веры отступили и от тебя отступят, — перекрестилась она.

— У нас будут чисто деловые отношения, заверенные договором. И вообще, кто позволил тебе подслушивать, а потом еще указывать мне, как поступать?

Прогнала ее, отругала, потому что размышлять старуха мешала.

Полету мысли помешал приезд Алексея Мартыновича. Собаки, поскуливая, окружили его и радостно приветствовали. По всей видимости, их вполне устраивал заведенный порядок.

— Анна Сергеевна. Мое почтение, — поклонился гость.

Сегодня он был одет в аккуратно застегнутый сюртук, никаких признаков спешки или волнения. Волосы слегка растрепаны, но то от верховой езды. Он прекрасно знал, где его собаки, и ничуть не беспокоился о них.

— Доброго дня, Алексей Мартынович. Все ваши на месте.

— Примите в знак благодарности пустячок, — протянул он мне жестяную квадратную банку с надписью «чай».

— Премного благодарна.

Ура! У меня появится возможность пить чай, а не ароматные травы. Хотелось бы, конечно, кофе, но чай тоже сгодится.

Устроились мы на крыльце, созерцая, как Лиза бегает по двору в окружении собак.

— У вас прекрасная дочь.

— Спасибо.

Объяснять ему происхождение Лизы я не сочла нужным, пусть думает что хочет. Хотя мог бы сопоставить наш возраст, но это лишний раз доказывает узость мышления мужчин.

— Анна Сергеевна, не сочтите за излишнее любопытство. А правда ли, что вы всю зиму собрались провести здесь в имении?

— Да.

Еще и с памятью у Алексея Мартыновича не очень. Я же только вчера ему сообщила об этом. Удивительно, как с такими мозгами он бизнес ведет?

— Я вижу, что мои собаки в восторге от вас и возможности вольготно пребывать за городом.

Ах вот оно что! Молодой купец о чем-то желает поговорить. Уж не о передержке ли для своих собак? Правду говорят: деньги идут к деньгам.

Возникла долгая пауза. Гость теребил рукав, достал часы на цепочке, посмотрел время, убрал их в специальный карман. Собирается с мыслями? Поскорее бы уже. Притомилась я за день. Мне бы полежать. А тут гости один за другим.

— Анна Сергеевна, не сочтите за дерзость мое предложение: оставить собак с вами до следующего лета. За плату, разумеется, и с псарем. Он возьмет на себя все заботы. А по весне я вернусь и заберу их к Тимофею Сергеевичу, — чересчур поспешно выпалил Алексей Мартынович свой план, сопроводив его заверениями.

— Ваше предложение застало меня врасплох, — я прижала ладони к щекам, изображая испуг и замешательство. — Мне, право, нужно подумать. Это все же целый год. Животным потребуется теплое место для проживания, еда. А как быть в случае… ну, если появятся щенки?

Следует показать, насколько огромные хлопоты он на меня пытается возложить.

— Конечно-конечно, уверяю вас, все заботы возьмет на себя псарь. Я могу оплатить постройку псарни либо пригнать мужиков, чтобы построили. Поверьте, от вас ничего не потребуется, разве что, как и сейчас, наслаждаться компанией великолепных животных.

— А о какой сумме идет речь? — перешла я к главному.

С собаками я точно справлюсь. Но если есть возможности заработать при этом….

— Триста рублей, кормежка за мой счет и один щенок, если за время пребывания народится потомство.

— Два щенка. Мальчик и девочка.

Если я передумаю с разведением, попросту продам. Да хоть ему же. Ловко придумала?

— Я согласен.

Я перевела взгляд на Алексея Мартыновича. Ничего не понимаю, неужели он может так запросто оставить мне на год целое состояние? Будь я на его месте, ни за что бы не приняла столь скоропалительного решения. Но, может, здесь так принято? В конце концов, это первая моя сделка, я не знаю их… правил делового оборота.

— Алексей Мартынович, откуда такая спешка?

— Видите ли, Анна Сергеевна, я уже неделю назад должен был выехать. Меня ожидает караван в Москве, и если я не поспею в оговоренные сроки, то путешествие мое сильно осложнится. Придется самому, за свой счет, нанимать отряд охраны на год, а это немыслимые расходы, их не покроет выручка от продажи чая. Но и не ехать я не могу, потому как должен передать дела приказчику. А собаки постоянно убегают к вам.

— Алексей Мартынович, будьте столь любезны, подскажите, когда проводятся ярмарки, выставки в Москве?

Я вспомнила про важные для себя сведения и, чтобы вновь не забыть, резко сменила разговор.

— А какое отношение ярмарки имеют к нашей договоренности? — несколько холодно спросил Алексей Мартынович.

Говорю, же не гибкий ум у мужчин.

— Совершенно никакого.

Я улыбнулась ему самой приветливой улыбкой. Объяснять ничего не собиралась, пусть принимает меня такой, какая есть.

— В таком случае… Ярмарки проходят практически постоянно, но особо масштабные устраивают осенью, едва дороги встанут, и весной. Выставки… я, право, не владею информацией. Слышал, что в Манеже последние месяцы организовывают нечто грандиозное. Послушайте, я же могу вам отписать письмом? Дам адрес Тимофея Сергеевича. Он остается в Москве, в отличие от меня. Накажу ему, и он ответит на все ваши вопросы.

— Буду вам много признательна. Собак нужно брать под расписку? Вы ее оформите? Заверять в городской управе будем?

— Расписку? Возможно, вы и правы, но не думаю, что нам следует ее оформлять по всем правилам. Я вижу, что собаки выбрали вас, а их не обманешь. Я доверяю их чутью.

Далее мы обсудили детали. Выяснилось, что Алексей Мартынович уезжает завтра поутру, поэтому сегодня вернется с псарем и со всеми аксессуарами для собак. Мы составим расписку, он передаст мне деньги за содержание и отдельно на питание питомцев.

Мы ударили по рукам. Алексей Мартынович перед отъездом посоветовал придержать Беллу.

— Она вожачка стаи. Если остановите ее, вся стая останется на месте.

Полезное знание. Я накинула на шею собаки полотенце, свернутое жгутом, и уговаривала ее потерпеть. Дескать, твой хозяин скоро вернется. К моему удивлению, действительно, вся стая не двинулась с места и не помчалась вслед за Алексеем Мартыновичем.

А когда пыль от копыт его коня улеглась, я позвала собак прилечь. В свои покои, разумеется.

Несмотря на усталость, я в жизни так много не придумывала схем, не хвалила себя и не любовалась собой. Как лихо я дела обстряпала! Староверы через пару дней откликнутся, с них я планирую получить первый существенный доход, а там, глядишь, еще что-нибудь придумаю. Не так уж сложно, оказывается, дела вести. Всего-то следует смекалку применить. Воистину говорят, если человек талантлив, он талантлив во всем!

Я успела даже вздремнуть до приезда Алексея Мартыновича, а потом закружилось. Поводки, ошейники, именные миски у каждой собаки. Благо ко всему прилагался специально обученный человек, Михайло. Псарь неопределенного возраста, может, ему сорок лет, а может, шестьдесят — настолько густая неухоженная борода скрывала черты лица. Хотя нет, глубоких морщин у него все же не видать, значит, сравнительно молодой. Одет был Михайло в растоптанные лапти, привязанные к ногам на веревочках, темные штаны из грубой мешковины, рубаху и нечто по виду напоминающее телогрейку. В руках он сжимал узел, видимо, со своим личным добром.

— Собак разместите на втором этаже, в одном крыле я живу, выберите место в другом. Да и сами там поселяйтесь.

Первым делом, как заботливая хозяйка, я определила место проживание. Опять же, никакой сложности.

Затем мы оформили расписку, я попросила лишь вписать, что весь уход и забота ложится на плечи псаря. Я предоставляю место для проживания, место выгула и прокорм. Это я продумала на случай, если кто из собак, не приведи Господи, помрет.

Затем получила триста рублей, плюс сто с запасом на пропитание, и начались слезные прощания Алексея Мартыновича с собаками. Он подходил к каждой, гладил и объяснял, что у него просто нет другого выхода. Просил их быть покладистыми и не доставлять хлопот хозяйке. Клятвенно обещал, что в начале лета приедет за ними и более они не расстанутся.

Я наблюдала за ним и собаками и ловила себя на мысли, что все они прекрасно понимают. Оттого и вздыхают так тяжело, и прижимаются к его ногам худосочным телом, зарывают длинные морды в его руки и, кажется, даже плачут.

Очень трогательная сцена прощания получилась.

— Оставьте свой московский адрес. Я буду вам писать про собак. А как вернетесь, разом все письма и прочитаете.

Мне было Алексея Мартыновича жаль, оттого и предложила я такое решение, хотя в договоренностях такого не было. Но я великодушна!

— Весьма признателен.

Алексей Мартынович на клочке бумаги написал адрес, при помощи переносной чернильницы и пера. А потом уехал.

Мы же с Михаилом пошли знакомить его с прислугой, выносить ценные вещи из будущей псарни, в общем, обживать будущий дом для собак.

А утром, едва я выпустила собак на прогулку, они вслед за Беллой стремительно вырвались за ворота и умчались в ту сторону, куда вчера уехал Алексей Мартынович. Да с такой скоростью, что я и ахнуть не успела. Вот тебе и послушные собаки. И где я их буду искать? Караул!

Я перепугалась настолько, что ни с того ни с сего начала заикаться:

— П-позовите М-михея, б-бегом, с-срочно!

Куда эти дурынды умчались? А если их перехватит кто по пути? Собаки стоят целое состояние, а они добродушные, без сомнения последуют за добрым словом и ласковой речью.

Да зачем я только ввязалась в эту авантюру?! Из-за трехсот рублей я могу получить иск, а возможно, тюремный срок. Божечки! Заберите у меня этих собак! Кто-нибудь!

— Ускакали окаянные? — слишком медленно, на мой взгляд, и вальяжно вышел на крыльцо Михей.

— Т-ты з-знал?

— Соскучились они по барину, вот и рванули к нему. Да вы не переживайте так. Сейчас возьму ошейник да поводок. Прицеплю Белку, остальные за ней хвостами ходят. А ей на месте не сидится.

— И часто она убегает?

Псарь только махнул рукой. А вскоре отправился за беглецами.

— Аннушка, прикажи Мотьку пороть. Сил моих больше нет.

Я еще от побега собак не оправилась, как появилась Луша со странной просьбой.

— За что пороть? На что у тебя сил нет?

— Все она не так делает. Вот посуду следует помыть, ополоснуть в чистой воде, да сухим полотенцем обтереть. А она что?

— Что?

— Вымоет, ополоснет и на полотенце переворачивает. Не вытирает! Говорит, так высохнет.

— Ну и что такого?

— Неправильно это. Но откуда тебе знать, а уж я-то знаю. Или вот, она вначале пыль вытирает, а потом метет пол. А надо же наоборот: вначале пол вымести, а потом пыль убрать. А ее учу как надо, а она наперекор мне по-своему делает. Сил моих больше нет. Прошу, накажи ее.

Луша и прежде подходила ко мне с жалобами, да мне все не до того было. У меня то Карп, то собаки эти… Кроме того, неужели две взрослые женщины не могут договориться? Видимо, все же надо вмешиваться во все самой.

— Пойдем разбираться.

Я кинула взгляд на ворота усадьбы в надежде увидеть забегающих собак, но тщетно. Умчались бесследно.

Вслед за старухой дошла до кухни, где за столом перебирала крупу Матрена.

— Расскажите мне, кто чем по дому занимается.

Вот до чего они меня довели? Приходится интересоваться жизнью прислуги. В то время как я могла бы чай попить на крыльце, подумать о вечном…

— Так всем занимаемся. С утра, значит, первое воды натаскать… — начала охотно рассказывать Мотя.

— Стоп. Кто на кухне готовит, а кто уборкой дома занимается?

— Барыня, так говорю же вам: обе мы и занимаемся, — отодвинула от себя крупу Мотя и с непониманием уставилась на меня.

— Значит, с сегодняшнего дня устанавливаю новые правила. Мотя, ты эту неделю прикреплена к кухне. А ты, Луша, уборку на себя берешь. Со следующей недели меняетесь местами. Понятно?

Ну как их еще развести, чтобы не подрались? Других мыслей у меня нет.

— Кроме того, нужно проверить мою одежду, подготовить к осени и зиме. То же самое с обувью.

— Так ведь нет у тебя, ягодка, ничего, — скосив глаза на Матрену, огорошила меня Луша.

Вот это поворот! Скоро осень, а там и до зимы рукой подать, и в чем я буду гулять?

— Пойдем со мной, — кивнула я Луше. — Матрена, завари мне чай из коробки, что вчера сосед подарил. Половинку чайной ложки на кружку воды. И залить кипятком, да не крутым, а как вскипит, пусть постоит минут пять, тогда и заваривай.

На крыльце, понизив голос и озираясь по сторонам, чтобы нас никто не подслушал, Луша мне поведала, что сбежала я в одном платье. Это уж потом родители прислали два чемодана с одеждой и обувью. Но все летнее, теплого вообще ничего нет.

— И ты молчала? — накинулась я было на старуху, да вовремя осеклась.

Нет на ней вины. Во всем я виновата, вернее та, что была до меня.

— Прости, — погладила я ее по плечу. — А вот как думаешь, от прежних хозяев здесь осталось что? Я почему спрашиваю — они же все убранство оставили, так, может, и одежда есть? Распороть, перелицевать, подогнать по мне, и вопрос решен.

— Еще как есть, я когда прибиралась, много чего видела.

— И молчала?

Ну что ты будешь делать! Как жаловаться на Мотю, так она все подмечает, а об одежде умолчала.

— А когда тебя застать-то? Ты то с отступниками, то с собаками, — обиженно отвернулась Луша.

Только этого мне не хватало. Обиды посыпались явно из-за того, что я начала удаляться от нее. Память подсовывала картинки, что раньше я ей свои детские секреты открывала, делилась сокровенным, взять то же венчание. Сейчас, понятное дело, я отстранилась, некогда мне лентами играть, к следующему лету деньги закончатся, и как мы будем жить?

— Луша, пожалуйста, не устраивай мне сцен. Ты должна понимать, в какой ситуации я оказалась, да еще тебя с собой на дно утянула. Я молниеносно повзрослела, и все мысли мои заняты только будущим: где взять деньги для жизни.

— Говорила я тебе…

— Если ты про монастырь, то забудь. И вслух отныне не произноси. Новая полоса жизни у нас с тобой началась. И началась она с крутых перемен. Но я терплю, и ты терпи, за черной полосой всегда следует белая.

Как могла, я успокоила старуху и отправила. Сама села пить чай и ждать псаря с собаками.

Они вернулись часа через два, когда паника уже лишила меня разума. Понятное дело, что на ум приходили только жуткие сцены. Что собаки убежали за хозяином в Москву, например. Или вообще сгинули бесследно.

Но вернулись и слава Богу. Впереди шел Михайло и вел на поводке Беллу, а за ними шли остальные. Все восемь собак. Я выдохнула тревогу и даже прослезилась от столь благополучного разрешения вопроса. Но на будущее твердо решила — Беллу водить на прогулку на поводке. Да, ей не понравится, и носиться она не сможет, но зато я буду совершенно спокойна.

А после обеда пришел Карп и сообщил, что община выступила против сотрудничества со мной.

Не может быть! Я почувствовала, как желудок сжался в спазме, предвкушая голодную смерть. Ну что за день такой? Еще вчера я возлежала на ложе, устланном лавровыми ветвями, и на то были основания, а сегодня за один только день все рухнуло. Все мои планы. Собаки показали свой характер, да если бы я знала про это, ни за что бы не ввязалась в сомнительную авантюру. А теперь почти на год я потеряю покой из-за них.

А Карп… Ну я же видела, как горели его глаза, и была уверена, что наша сделка свершилась, осталась только чистая формальность: оформить ее на бумаге. Но вот он стоит передо мной и заявляет, что всему конец. А что я буду кушать следующим летом?

— Присаживайся, расскажи подробнее, почему община отказалась сотрудничать? Ты им все пересказал? Ничего не перепутал?

— Не дошло до подробного пересказа. Едва я поднялся с места, назвал твое имя и предложил через тебя вести торговлю, как Игнатий Харитонов меня оборвал на полуслове, и… в общем, с ним все согласились.

Хм… Что городской голова Семёновска такого сказал? Чем меня опорочил? Мы и встречались-то всего два раза.

Карп стушевался, поправил ремень, смахнул с рукава пыль и наконец ответил:

— Ты молодая женщина, в нашей общине с вашим полом делов не принято иметь. Кроме того, ты чужая, не нашего круга.

— А хохломские?

— Они мужчины.

Дискриминация в чистом виде. Хоть в учебники пример заноси, для будущих поколений.

— Карп, ну вот мы же с тобой поладили. И опять же, доступ к роднику я вам не перекрыла и про колесики подсказала. Это, безусловно, мелочи, но именно из них складывается, как по кирпичику, взаимодействие, выстраиваются отношения.

— Ты уж прости, но община приняла решение, — разгладил он штаны на коленях и собрался было встать, чтобы уйти.

— Подожди, пожалуйста. Ответь на вопрос, а вот своих дочерей ты на какие деньги учить будешь?

— Зачем учить? — неподдельно удивился Карп. — Я сам безграмотный и ничего, дело знаю. И отец мой так жил, и не потребовалась ему наука. Детей рожать и в доме убираться грамота не нужна.

Вот сейчас я вижу старообрядца во всей его красе.

— В Петербурге строят железную дорогу, в физике открыли закон воздействия теплового тока, начали применять анестезию при операциях, а сколько географических открытий… Мир вокруг стремительно меняется, а вы живете обособленно, словно в лесу. Не следите за новостями, не участвуете в событиях. А вот как дойдет строительство железной дороги до Семёновска, к нам хлынут поток людей, привезут свои новинки, неужели не захотите ими пользоваться?

— Это какие, например? — прищурился Карп.

— Газовые фонари, к примеру, чтобы ночью на улицах было так же светло, как днем.

— Ночью надо молиться или спать. Нечего по улицам шастать. — Карп даже секунды ни размышлял.

— А если одна из твоих дочерей окажется новой Софьей Ковалевской и двинет всю науку вперед?

Здесь я, конечно, лукавила, потому что ни староверов, ни евреев в университеты не принимали. Но можно было перейти в православие, для евреев — сменить фамилию, и тогда двери для них распахнутся.

— Не окажется. Дома она только лавки двигать будет.

— Да ты пойми, один такой человек из вашей общины на века прославит Семёновск и всех вас.

— Не надо нам того. И точка.

— Хорошо. А богослужебные книги вы как читаете? — решила я зайти с другой стороны.

— На то у нас есть Игнатий Харитонов. Он и читать, и писать обучен. А мы только слушаем.

— И никогда тебе не хотелось самому прикоснуться к этим строкам? Прочесть своими глазами, что Господь заповедовал? Прикоснуться к нему через это.

— Да не рви ты мне душу-то! — вспылил Карп. — За нас все решает община. Как ты не поймешь?

— Прекрасно понимаю. А дома кто у тебя хозяин?

— Я, кто же еще? — удивился он моему вопросу.

— Тогда прошу, прими мое предложение. Я буду приходить к тебе домой два раза в неделю и учить тебя и твоих дочерей читать и писать. По часу. Много времени не отниму. И денег не возьму. А наоборот, заказ тебе сделаю. Мне до следующего лета оставили восемь дорогих собак. Их кормить хорошо нужно: потроха, яйца, сыворотка. Долгий заказ, и мне важно, чтобы у собак всегда была еда, надежный продавец нужен, вот как ты. Будешь мне продавать?

— Скотину-то мы зимой режем, когда корм заканчивается… — почесал за ухом Карп. Я вообще заметила, как только он начинает думать, тут же голову чешет.

— А ты кур под зиму выведи, будешь забивать по одной раз в четыре дня, а я стану покупать. Тебе перья на перину достанутся, да грудка на суп. Рыба, пойманная в реке, тоже сгодится. Ну и, конечно, крупа, без нее каши не сваришь.

Я из кожи вон лезла, лишь бы сохранить ниточку, что связывала нас. Не дать ему уйти. Только он может за меня слово замолвить перед общиной. Но до того я сама должна показать свои добрые намерения и желание дружить с ними. Через это лежит дорога к нашему договору и моим будущим деньгам.

Карп молчал. Я рассудила это как знак нерешительности и продолжила его уговаривать.

— Давай на месяц сговоримся. Это восемь занятий. Один день буду учить вас читать и писать, а второй — считать. Если поймешь, что не надо это ни тебе, ни дочерям, обещаю, слова не скажу и никогда не вернусь к этой теме.

— На месяц можно, община не станет возражать. Да и заноситься над нами Игнатий стал. Все это понимают, только он один грамотный, оттого и терпят. А как я читать научусь, то враз его сила пропадет.

— И дочери. А это уже двойное превосходство, — подыграла я.

— Так и сговоримся. Приходи завтра ко мне после обеда. Да скажи, надобно тебе для обучения чего?

— Уголек из печи заточенный, чтобы писать, и доску деревянную, по размеру как поднос, на ней и буду писать буквы. И вам доски и угли, чтобы за мной повторять. И еще, можно я с вами Лизу свою посажу и ее тоже учить буду?

— Приводи, детям мы завсегда рады.

— Значит, завтра?

Я еле сдерживалась, чтобы не спугнуть удачу и не кинуться Карпу на шею.

— Завтра, — кивнул он, а я увидела, как сильно он заинтересовался.

И опять надежда согрела мне сердце.

Я никогда не преподавала, не передавала свой опыт студентам. Вначале отчаянно билась за свою карьеру, буквально локтями расталкивая конкуренток, затем предпочла каждую свободную минуту тратить на отдых и на получение новых впечатлений.

Но! Если сменить приоритеты и отнестись к преподаванию как к спектаклю? Выступлению на сцене? В таком случае я в какой-то мере вернусь к обожаемой профессии. Осталось только вспомнить школьную программу, потому что ничего своего я придумывать не собиралась.

С чего начну? В части писания и чтения, конечно, с изучения и запоминания букв. А затем буду давать несложные задания, для повторения. Например, написать свое имя, строчку из писания и прочее.

Что касается математики: начну с цифр, десятков, затем вычитание столбиком, сложение этим же способом, таблица умножения и деление через черточку, как в школе.

В восемь уроков я, конечно, не уложусь, но приоткрою Карпу науку, а дальше все зависит от его желания.

На следующий день я с утра порепетировала по старой привычке свое появление перед публикой и осталась довольна. Попросила сложить мне с собой постиранную одежду, что давал в свое время Карп для того, чтобы я дошла до дома, и, подхватив Лизу, направилась на свой первый урок.

Чем ближе подходила к Семёновску, тем сильнее накатывало волнение. Причем разумно обосновать его я не могла. С Карпом мы знакомы, он достаточно тепло ко мне относится. Его дочерей я вообще в расчет не беру, они тихони и слова не скажут против отца. Тогда чем вызвано мое беспокойство? Наверняка тем, что я впервые сталкиваюсь с ролью учительницы. Да, именно так. Рассудила я про себя и постаралась больше об этом не думать.

Лиза, эта по-детски неугомонная пигалица, всю дорогу засыпала меня вопросами: я правда буду учить преступников? В вопросе явно чувствовалось давление Луши на неокрепший ум.

— Они такие же люди, как и мы. Поэтому — да, буду учить.

— А ты умеешь? А скольких ты уже выучила? А как ты будешь нас учить?

— Потерпи, пожалуйста. Ты скоро сама все увидишь.

Пришли к Карпу, постучались, и тотчас к нам вышел хозяин.

— Доброго дня! Проходите в дом.

— И тебе доброго дня.

Вслед за ним прошли в дом, где возле стола нас ожидали его дочери. Они с любопытством и достаточно смело разглядывали нас с Лизой. Я отметила, что в прошлый раз девочки не проявляли внимания, а быть может, делали вид. А сейчас что-то изменилось.

— Помолимся перед тем, как начать? — остановился Карп перед иконами, поглядывая на меня.

— Обязательно! Любое дело следует начинать с молитвы, — я горячо согласилась с ним. Мы и дома так же поступали. Отличий нет.

Карп встал правее, дочери левее, мы с Лизой примкнули к дочерям. После чего Карп начал читать молитвы. И что я заметила: текст молитв практически слово в слово совпадал с нашими. Только кланялись они более почтительно, что ли, да крестились двумя пальцами. Я втайне ожидала, что молитвы будут иными, слова, обращения, покаяния, но нет. И это, надо признаться, меня успокоило. Ну какие они отступники, если нашими словами молятся нашему богу? А то, что крестятся двумя перстами, так то людское…

Мы с Лизой крестились, как привыкли, кланялись, и никто нам и слова не сказал. А когда закончили, хозяин позвал всех за стол. На этот раз он был убран, и только стопкой лежали доски и рядом, на тряпице, угольки.

— Братья и сестры во Христе! Сегодня с Божьей помощью я открою вам мир букв, которыми пользуются все люди в Российской империи. Буквы эти собраны воедино и называются алфавитом. Но для удобства запоминания Господь послал нам подсказку. Итак, начнем.

Я взяла доску и вывела на ней крупно букву «А».

— Буква «А», или иначе «Аз». Следующая буква «Б», или «Буки». Следующая «В» — «Веди». А все вместе читается: Аз Буки Веди, или, говоря современным языком, «Я знаю буквы».

Я не стала размениваться на предысторию, написание и прочее, это нам ни к чему. Главное — заинтересовать.

После чего дала время, чтобы каждый на доске написал три первые буквы алфавита.

Один Карп сидел как громом пораженный и что-то шептал.

— Карп? У тебя появились вопросы? Говори вслух, возможно, и у других возникли те же вопросы.

— Я знаю буквы, — как завороженный, произнес он вслух.

При этом что-то изменилось в его взгляде. Глаза увлажнились, а лицо просветлело, и выглядел он крайне счастливым.

— Я знаю буквы, — повторил он.

— Верно. А когда сегодня мы познакомимся со всем алфавитом, то ты сможешь сказать: «Я знаю буквы: письмо это достояние. Трудитесь усердно, земляне, как подобает разумным людям — постигайте мироздание! Несите слово убежденно: знание — дар Божий! Дерзайте, вникайте, чтобы Сущего свет постичь!» Это полный наш алфавит.

Карп внимательно меня выслушал, я говорила не торопясь, с выражением, чтобы мои слова достигли цели. И вот когда я закончила, он встал, повернулся к иконам, перекрестился и низко поклонился.

— Слава Богу!

Его примеру последовали все мы. А потом с удвоенным усердием Карп принялся выводить буквы.

Мы просидели два часа, и никто не шелохнулся, а когда закончили, я прочитала все буквы вначале на старославянском:

«Азъ буки веде. Глаголь добро есте. Живите зело, земля, и, иже како люди, мыслите нашь онъ покои. Рцы слово твердо — укъ фърътъ херъ. Цы, черве, шта ъра юсь яти».

А затем повторила на разговорном.

— На этом первый урок закончен. Но прежде чем мы разойдемся, прошу к следующему уроку каждого научиться писать имя Господа нашего Иисуса Христа и свое. Это будет вашим домашним заданием.

В образовавшейся тишине было слышно наше дыхание, но с места никто не двигался. Я про себя отметила, что моя Лиза настолько прониклась моментом, что притихла и берет пример с дочерей Карпа. Сидит не шелохнувшись и не сводит глаз с меня. Умеет, когда нужно.

Я ощущала себя как после прекрасно сыгранного спектакля. Не было аплодисментов и цветов, но восторженный блеск в глазах учеников тот же. Даже дочери хозяина смотрели на меня с благоговением, малявки, а как прониклись!

Спустя долгую минуту Карп поднялся:

— Помолимся? — ожидаемо предложил он. Так принято, любое начинание сопровождается молитвой, до и после.

Я лишь кивнула в ответ. Не хотелось нарушать волшебство момента.

После молитвы он приказал детям накрывать на стол. И пока те суетились, убирая доски и угольки, начал рассуждать вслух:

— Я думал, что чтение это непосильное, недоступное мне знание. А ты написала, и я понял. Вот хоть сейчас тебе имя Господа напишу. Не отвернулся Отец небесный от меня, открыл премудрость, поселил ее в сердце моем.

— Ты совершенно прав. Господь открыл, и ты в то же время готов был к этому, оттого и понял все с первого урока.

— Я знаю буквы!

Отныне, судя по всему, это станет любимой фразой хозяина.

— Через три дня начнем учиться математике. Я покажу, как пишутся цифры, изучим десятки, научу сложению столбиком, — анонсировала я следующую встречу.

— Нет. Давай будем читать и писать. Считать я умею.

— А умножать? А делить?

— Невелика наука, разделить каравай на всех.

Дожимать я не стала, согласилась на пока. А дальше… Посмотрим, как он мои задачки будет решать. А уж я постараюсь на славу, во что бы то ни стало заинтересую его.

После трапезы мы с Лизой засобирались домой.

— Акуляша, собери Анне с собой еды. Пирогов положи, яиц свежих, муки, да овощей с грядок пособирай. Негоже ее с пустыми руками отпускать, — остановил наши сборы Карп и обратился к старшей дочери.

Пока та с сестрами собирала все да заворачивала в тряпицу, Карп достал с полочки с иконами крохотную книжецу с надписью «Молитвослов». Открыл ее и начал искать знакомые буквы.

— Подсказать? — нагнулась я к нему.

— Я сам. Я знаю буквы.

Как мне было радостно в этот момент! Словами не передать. Мало того, что смогла донести информацию, так она еще и упала на благодатную почву. Пожалуй, именно блеск в глазах Карпа вознес меня на вершину блаженства.

Оказывается, можно получать не менее сильное наслаждение, не только играя на сцене, но и даря новое людям, обучая их, как это случилось в моем случае. Когда я осознала, что могу быть полезна, да еще и испытывать от работы удовольствие, у меня словно мир внутри перевернулся. Почему я раньше об этом не задумывалась?

Дома тоже произвела фурор, когда выставила на стол корзину с продуктами от Карпа.

— Заработала! — с гордостью ответила я на невысказанный вопрос Луши.

И тут же мне пришла в голову мысль. Скоро зима, запасов у нас не так чтобы есть. Я ранее озаботилась этим вопросом, и Мотя мне прояснила, что по осени проводят ярмарки. Цены на них самые низкие, там и следует запастись продуктами на зиму.

А что, если договориться с Карпом и со скидкой купить у него кур и козу? В счет предстоящих уроков? У нас ребенок, старухи и старики, да и собакам молоко следует давать время от времени, а покупать его никаких денег не хватит. Сделала себе в голове пометку и пошла гулять с собаками в лес.

Дабы пресечь побег, Беллу повела на длинном, метров пять, поводке. Она шагала, понуро опустив голову, в то время как остальная стая весело резвилась вокруг.

— Ты пойми меня. Я по природе человек не злой, но твоя недавняя выходка повергла меня в шок. Я перепугалась до икоты, когда вы все сбежали.

Белла умная, поэтому я решила провести профилактическую беседу.

— Воспринимай это как наказание за содеянное. Несколько дней будешь гулять на поводке, а потом я дам тебе еще один шанс. Но учти, моя дорогая, этот шанс будет последним. И только от тебя зависит, как ты им распорядишься.

Не знаю, насколько она меня поняла и осознала свое неразумное поведение, но в целом мы погуляли неплохо, прошлись уже исхоженными тропинками, насладились теплым вечером, зеленой травой, пением птиц. Покормили насекомых, без этого никак, и вернулись домой.

Я позвала к себе Лушу.

— Хочу перешить свой гардероб. Эти кружева и рюши нелепо смотрятся в деревенской глуши. Словно золотой зуб во рту нищего. Ты сможешь это сделать? Или надо искать швею?

Решение давно засело в моей голове, но мысль о его воплощении пришла только сейчас. Вернее, сегодня оно окончательно сформировалось, видимо, пришло время.

— Негоже тебе в простых платьях-то ходить. Ты не девка какая-нибудь деревенская и должна одежей показывать свой статус.

— Своей одеждой я только отталкиваю от себя людей. Здесь так никто не одевается, и я не буду. Ну так что?

— Ты прости меня, соколица, но я не возьмусь твои наряды перешивать. Ткань-то дорогая, заграничная, испортить ее боюсь.

— Тогда я соберу те платья, которые сочту нужными, да спрошу швею в городе.

— Подумай наперед, ты все же барыня, а встречают по одежке. — Старуха почти плакала, уговаривая меня одуматься.

— Подумала уже. Будет так, как я решила. Ступай.

Через три дня я вновь отправилась преподавать к Карпу. В этот раз шла торопливо, гордо подняв подбородок и предвкушая радость от процесса и общения.

Каково же было мое удивление, когда двери мне открыла Акулина, а не Карп. Так не принято. Правда, она поздоровалась и провела в дом. А там…

— Ты пошел против общины, против завета предков, чужую в доме своем принимаешь, еще и учиться у нее вздумал? Чему она тебя научит? Как тремя пальцами креститься? — орал во все горло Игнатий Харитонов — городской голова Семёновска.

А при нашем появлении обрушился на меня:

— Зачем ходишь сюда? Жена покой потеряла оттого, что ты семью разрушаешь. Нечего тебе тут делать.

— Не смей распоряжаться в моем доме, — ударил кулаком по столу Карп. — Не тебе меня судить. Собирай общинный сход. Там и поговорим, — твердо заявил он, и городской голова опрометью выскочил из дома.

— Карп! Проблемы у тебя будут?

Я только начала сближаться, дружить с ним, и этот скандал мне навредит, если не погубит все мое славное начинание.

— Неспроста Игнатий взбеленился. Ой, неспроста. Сдается мне, что кто-то ему маслица плеснул, чтобы злоба разгорелась ярче, — задумчиво почесал подбородок под густой бородой хозяин дома, поглядывая в сторону женской половины, отгороженной тканью, свисающей с потолка до пола.

«Жена покой потеряла!» — кричал в запале городской голова, откуда бы ему знать про покой, если только жена Карпа и вправду не пожаловалась. Вот темная баба.

— И что будет дальше? К чему мне готовиться?

— Так-то Игнашка прав, нельзя нам с чужими связываться. Но я сегодня же схожу до старосты, есть у меня чем ответить. А ты… Тебе ничего не будет. Если сход решит, что нам с тобой нельзя поддерживать отношения, так тому и быть.

Ничего себе! Я на такое совершенно не согласна.

— Карп, позволь мне пойти с тобой к старосте. Пусть посмотрит на меня, задаст вопросы. Я же с чистым сердцем пришла, без всякого злого умысла.

— Не, для начала я с Гордием сам поговорю. А там… Как сход решит.

Занятие в этот раз проходило без задора, что естественно. Все мысли были о том, последнее это наше занятие или сход разрешит продолжать Карпу учиться.

За весь урок мы научились писать несколько слов: Господь, отец, молитва, вера.

Домой я возвращалась совершенно разбитая. Первоначально план сотрудничества выглядел идеальным, а по мере его воплощения откуда ни возьмись возникают непредвиденные трудности. И уже второй раз мне дорогу перебегает городской глава. Странно все это.

Последующие два дня прошли в томительном ожидании. Новую дату урока не назначили, ждали ответ от старосты. И вот наконец ко мне пришел Карп. Да не один, а со старшей дочерью. Принес гостинцев, и мы сели на крыльце поговорить.

— Гордий, староста наш, решение вынес на сход. Там будут человек пятнадцать самых уважаемых людей города, к чему мнению прислушиваются. Меня послали пригласить тебя. Хотят на тебя посмотреть, поговорить с тобой, узнать, одним словом. Придешь?

— Даже не сомневайся. Приду и честно отвечу на все вопросы, мне скрывать нечего.

— Тогда завтра, после обеда. Приходи к моему дому, вместе пойдем.

После ухода Карпа я пошла обдумать наш разговор в лес. Взяла с собой собак и впервые после побега отпустила Беллу со словами:

— Я даю тебе последний шанс. Воспользуйся им правильно.

И умненькая собака поняла. Она вихрем помчалась навстречу свободе, гигантскими прыжками преодолевая расстояние. Но остановилась на границе видимости. Развернулась и рванула обратно. А вместе с ней и остальные. Невероятное зрелище! Огромные собаки грациозноо передвигаются с невероятной скоростью. Густая шерсть при этом вздымается волнами, изящные тонкие лапы при очередном прыжке поднимают высоко в воздухе, и создается впечатление не бега, а полета над землей. Их красота меня завораживала, и каждый раз я стояла и в восхищении за ними наблюдала.

Немного отвлеклась от тревоги о назначенной на завтра встречи. Так уж вышло, что от ее результатов зависело многое. Нет, я уверена, что в случае отказа смогу придумать другое занятие для себя. Только начинать придется сначала. А это силы, надежды и, возможно, вложения. Да и сам отказ больно ударит по моему самолюбию. Он будет уже вторым, первый случился, когда мне отказали от службы в театре. И всякий отказ меня немного подкашивает, правда, надо признаться, что и придает больше упорства, закаляет характер.

Ложась спать, я твердо для себя решила, что завтрашний день не конец света. Я сделаю все, что от меня зависит, а там буду смотреть по ситуации. Плохо, что я не мобильна. Мне бы поездить по соседним городам, посмотреть, чем там народ живет. Но где взять лошадь и бричку? Купить, конечно, можно, но денег в обрез. Еще и Мотя постоянно напоминает о том, что хорошо бы дом к зиме подлатать. А это расходы…

На встречу я пошла в сопровождении Луши. Одной нельзя, а малявка будет отвлекать. Луша тоже причитала, что я в самое пекло головушку свою неразумную сую, но от нее можно было отмахнуться, отгородиться от ее стенаний.

Дошла до дома Карпа, постучала, и, когда он вышел, мы направились по улице в сторону центра. Странное зрелище мы представляли. Я в нарядном столичном платье выбивалась из общей массы скромных темных одежд, у меня просто не было других платьев. Сзади семенила Луша, а рядом, заложив руки за спину, шествовал Карп.

Дошли до нужного дома, переговариваясь о новостях, Карп рассказывал, что каждый день читает молитвослов. Ему это легко дается, потому что молитвы знает наизусть, а в книжице смотрит, как эти слова написаны, и запоминает. Таким образом учится. А ведь хорошо придумал.

Когда мы подошли к нужному дому, волнение все же толкнуло меня в бок. Но так всегда случалось перед сложным спектаклем. Поэтому я постаралась не обращать на это внимание. Луше наказала оставаться на улице, сама же вошла в дом.

Внутри планировка дома напоминала дом Карпа. Одна большая комната, отгороженная тканью. Ближе к окну массивный стол, возле него лавки, на них и расположились почетные горожане.

— Мир вашему дому, — поздоровалась я, зайдя внутрь.

— С миром принимаем, — отозвался старик с совершенно белой бородой и такими же белыми волосами.

Потом все поднялись на молитву, после которой слово взял тот же старик.

— Я Гордий, староста нашей общины. Позвали мы тебя к себе, чтобы понять, кто ты? И зачем ищешь общения с нами?

Не стал он ходить вокруг да около, как это принято в столичных домах, а сразу высказал суть встречи.

— Меня зовут Анна Сергеевна Богатова, в девичестве Лисицина. Против воли родителей я сбежала и тайно обвенчалась с гусаром. Семья отвернулась от меня, и мне пришлось переехать жить сюда.

Я начала с главного, потому что начинать общение следует с правды. Но вопреки ожиданиям, никто не стал громко меня осуждать, клеймить позором и прочее. Поэтому я продолжила.

— Муж мой оказался охотником за приданым, гулякой и игроком. Но узнала я об этом после его самоубийства. Он вначале выстрелил в меня, да корсет защитил, а потом в себя. Единственное, что осталось после его смерти, это имение, в котором я сейчас проживаю. А девочка Лиза, что живет со мной, это дочь покойного мужа и его любовницы. Та вознамерилась устроить свою жизнь и переложила заботы о ребенке на меня.

Главное и самое неприятное сказано, дальше будет легче, я надеюсь.

— Правду я открыла перед вами, чтобы вы поняли: я приехала сюда жить. Возможно, навсегда. Поэтому мне необходимо общение с вами, посильная помощь и взаимодействие. Я не имею дурных намерений в отношении вас и предельно честна с вами.

— Вижу, что честна, неприкрытую правду выложила, почитай, чужим людям, — пригладил бороду Гордий. Он провел рукой по подбородку и ниже, до конца длинной густой бороды. — А чем жить думаешь? — задал он следующий вопрос.

И, что характерно, все присутствующие мужчины подтверждали его слова кивками, но никто не проронил и слова. Разговор, между тем, так и велся между мной и Гордием.

— Сейчас это главный для меня вопрос. У меня есть небольшие сбережения, плюс я взяла до следующего лета на передержку восемь породистых собак, за это мне тоже заплатили. На доход от деревни рассчитывать не приходится. Потому что моим крестьянам еле хватает урожая, чтобы себя прокормить да налог в казну заплатить. Отбирать у них последнее я не намерена.

— Складно говоришь. А зачем к нам дорогу ищешь? — вновь пригладил Гордий бороду.

Я перевела взгляд на Карпа, что сидел вместе со всеми. Лицо его не выражало никаких эмоций. И тогда я решилась.

— Прознала я, что вы свой товар сбываете в Хохломе. А что, если продавать его в Москве? Там другие деньги получатся, даже с учетом расходов на дорогу и проживание. Причем не нужно ездить туда каждый год самим. Следует показать товар лицом и заключить договор, или несколько, с московскими покупателями. И останется только поставлять товар. Про запреты в отношении вас знаю, поэтому предлагаю схему: договор заключаю я от своего имени, при этом цены, объемы, сроки, согласовываю с вами. А здесь, в Семёновске, мы с вами заключим договор между мной и вами. Я — местная, мне можно иметь с вами дела. Кроме того, я уже подсказала Карпу, какую диковинку можно вырезать и расписывать для московских покупателей. Если покажете свой товар, может, еще чего вспомню, что видела в столице.

Не успела я закончить, как подпрыгнул со своего места городской голова и завопил:

— Веры ей нет! Молодая, да еще баба, с такими мы отроду делов не имели, ибо сказано в Библии: «Весь грех от женщины».

— Но и спасение пришло от женщины! — перебила я, не дав ему договорить, и вставила свой аргумент.

— Да как ты смеешь со мной, мужиком, спорить! — заорал Игнатий пуще прежнего.

— А в чем спор? Или ты не читал Библию? — поддела я его.

— Она права. Действительно, спасение пришло через деву Марию, — вмешался староста.

Присутствующие согласно закивали, а лицо городского главы налилось кровью.

— Да откуда ей знать про торговлю, в ее-то годы, — выдвинул Игнатий следующий аргумент.

— Оттуда, что я купеческая дочь. И с рождения слушала рассказы отца о том, как он ведет дело. Считай, университет закончила. А вот не было бы у меня деловой хватки, как бы я на пустом месте заработала первые деньги? Как бы догадалась взять собак к себе в дом?

— Тю… нашла, чем хвастаться! — натужно рассмеялся городской голова мне в лицо.

— Ну, для кого двести рублей не деньги, пусть смеется, — я выше вздернула подбородок.

— Уж не на меня ли ты намекаешь?! Да как смеешь ты, я городской голова, я здесь главный! — выпалил Игнатий в запале и тут же осекся. Понял, что сболтнул лишнего, да поздно.

— Господь среди нас главный, — внес правку Гордий, пригладив в очередной раз бороду.

После его слов воцарилась тишина. Я ждала уточняющих вопросов. А остальные, по всей видимости, обдумывали свои мысли.

— А зачем взялась учить Карпа и его дочерей грамоте? — дождалась я следующего вопроса от старосты.

— Чтобы открыть им мир книг. Одно дело, когда мы слушаем пересказ, кем-то прочитанный, и совсем другое, когда сами имеем возможность прочесть. Не секрет, что, когда сам читаешь, глубже понимаешь написанное.

— Тут она права. Я молитвослов читаю, и перед глазами словно картина встает, — не без гордости вставил свое слово Карп.

А как это прозвучало: «Я читаю». Впрочем, подозреваю, что его слова служили неким хвастовством, что ли. Дескать, до недавнего времени один Игнатий умел читать, а сейчас еще и я.

— Вижу, нравится тебе читать. Это похвально, да и для общины полезно, — своеобразно похвалил Карпа староста, пригладив бороду.

И опять все, за исключением городского головы, согласно закивали. И тут произошел исторический прорыв:

— А сыновей моих можешь научить читать? — спросил Гордий.

— Могу и сыновей ваших обучить, и других детей или взрослых. Временем я располагаю. Каждый день, за исключением субботы и воскресенья, могу посвящать этому четыре часа. Это два занятия. Итого в неделю получается десять. Распределите между собой время и сообщите, когда мне приходить и куда.

Говорила я ровно, уверенно, а у самой все внутри пело и устраивало кордебалет. Пусть на бизнес со мной они с ходу не согласились, я бы тоже сто раз подумала, окажись на их месте. Но если мы начнем разговаривать, общаться, встречаться, там и до совместных проектов рукой подать.

Староста обвел всех своих взглядом, и половина присутствующих кивнула ему в знак согласия.

— Так тому и быть. Завтра приходи в это же время сюда да скажи, что тебе подготовить надобно.

— Угольки, чтобы писать буквы, и доски, на которых писать. — Я не сдержалась и ответила с легкой улыбкой.

— Ну, тогда помолимся? — первым поднялся староста, и все поднялись следом.

Я вышла первая, остальные остались в доме старосты. А на улице уже подпрыгивала в крайней стадии тревожности моя Луша.

— Жива! Я вся извелась, что там с тобой эти отступники делали?

— Пойдем. И прекрати на всю улицу орать. Нам здесь жить и следует уважать соседей. То, что они придерживаются иной веры, не делает их преступниками. Да и молятся они теми же словами, что и мы, и веруют в Господа нашего Иисуса Христа, правда, называют его Исусом, но это, скорее, от людей. А представь, если бы Серж выиграл имение на Кавказе? Там бы уже давно горцы тебя в капусту порубили за такие слова. В общем, следи за тем, что говоришь, и радуйся благожелательному расположению соседей.

Я провела в очередной, не знаю, который по счету, раз, нравоучительную беседу со старухой и бодро зашагала домой.

На вечерней прогулке с собаками, это уже вошло у нас в привычку, и животные ждали меня с нетерпением, я вспоминала в подробностях разговор со старостой. Первое, что отметила, это вольность городского главы. Не знаю, кто его поставил на эту должность, и как в Семёновске заведено, но он посмел при мне, совершенно чужом человеке, поставить себя выше старосты общины. Спровоцировала его, конечно, я, но не я начала вражду, а что из этого выйдет? Поживем — увидим. Проблемы надо решать по мере их поступления, нечего понапрасну тревожиться.

Главное состоит в том, что мне разрешили обучать членов общины грамоте. Верный знак, что не видят во мне угрозы, не считают врагом. Дальше дело за малым — продолжать налаживать отношения, а там одному Богу известно, куда повернет жизнь.

На следующий день в положенное время мы с Лизой, я взяла ее в провожатые, подходили к дому старосты. По дороге я отметила изменения в отношении ко мне. Часть прохожих останавливалась при виде меня и, доброжелательно улыбаясь, здоровались с легкими кивками. Им я отвечала тем же. А другие, напротив, отворачивали головы, плевали себе под ноги, а то и вовсе переходили на другую сторону улицы.

Вывод напрашивался только один: из-за меня община раскололось. Но я не ассигнация, чтобы всем нравиться. Поэтому плюющих я старалась не замечать, и прекрасный настрой на предстоящий урок их поведение не изменило.

Дверь в дом старосты мне открыл богатырского вида молодой мужчина.

— Доброго дня! Меня зовут Анна, Гордий вчера приглашал к себе учить сыновей, — я представилась и рассказала цель визита для приличия. Уверена, и без того люди все обо мне знали.

— Через порог не здороваются. Проходи в дом, — пошире распахнул дверь богатырь, и я, взяв за руку Лизу, зашла.

А оказавшись внутри, увидела сидящим за столом самого Гордия.

— Доброго дня, староста. Я привела с собой Лизу, вы не будете возражать, если она с нами посидит? Она тихая, мешать не станет. Не станешь ведь? — склонилась я над ней.

Мы с ней договорились обо всем накануне, но мне нужно было, чтобы она все сказала лично, показала себя воспитанным ребенком.

— Не стану, — охотно откликнулась Лиза.

— Божьи создания ни в каком деле помехой не будут. Иди ко мне, посиди со стариком, давай вместе учиться буквам станем, — с ласковой улыбкой и приговорами позвал ребенка Гордий.

Лиза дождалась моего разрешительного кивка и забралась на лавку рядом со старостой. Правда, почти сразу ей пришлось встать, потому что все собрались и перед учебой начали молиться.

И в этот раз мы крестились, кто как обучен. Я и Лиза привычной щепотью из трех пальцев, а хозяева двумя перстами, но никто и глазом не повел на это. Клали поклоны, совместно просили у Господа помощи в начинании, были единодушны в молитве.

А затем я начала по схеме обучения, проверенной на Карпе и его дочерях: Аз, Буки, Веди…

Выводила угольком буквы, проговаривала слова, что помогали их запомнить, давала время ученикам перенести буквы на свои дощечки.

Учеников оказалось четверо. Гордий ничего не писал, но крайне внимательно слушал все, что я говорила, и поглаживал бороду. Обучающиеся все как на подбор статные, широкоплечие взрослые мужчины. Самый старший Лавр, тот, что открыл мне дверь. Старался пуще остальных, даже время от времени приоткрывал рот от усердия. Но несмотря на все его старания, получалось у него заметно хуже, чем у Карпа. С другой стороны, не все дается нам от Бога. Чугунная задница вкупе со страстным желанием способны творить чудеса. А я вижу, что характер у Лавра присутствует.

А вот самый младший, Митрофан, напротив. Таких принято называть «баловень судьбы». Он с ходу едва ли не каллиграфическим почерком начал выводить буквы и без ошибок называл их, когда я задавала проверочные вопросы. Но относился к своим способностям легко, не обращая внимания на то, какой подарок ему достался от Господа. Как бы заострить его внимание на этом? Подчеркнуть, указать, каким богатством он обладает. Я придумала, как это сделать, только к концу урока.

— Братья! Сейчас вы знаете все буквы, но перед тем, как закончить урок, я дам вам домашнее задание. Все, за исключением Митрофана, к следующему уроку должны научиться писать имя Господа, свое и Гордия. А Митрофан пусть напишет молитву «Отче наш». Целиком.

Я перевела вопросительный взгляд на Гордия. Разгадал он мой замысел? Понял, почему, вопреки правилу, я выделила его младшего сына, а не старшего? И увидела в лучистых глазах старосты, что понял и разделяет мое мнение.

По окончании урока Гордий попросил присесть к нему.

— Много ты дала моим сыновьям сегодня, чем оказала уважение мне и всей общине. Впредь я даю тебе добро на подобные уроки для всей общины. Приходи завтра к моему дому в это же время, тебя проводят в нужный дом. Взамен скажи, чем тебе отплатить за науку?

Вот тут я не растерялась.

— Мне дом надо к зиме подготовить. Дерево на доски можно брать в моем лесу. Если нужен инструмент, гвозди или еще что, я дам денег на их покупку. У меня одни старики да старухи, сами мы не справимся.

Гордий пригладил бороду.

— Кому науку откроешь, тот и будет тебе помогать. А старшим над всеми я поставлю своего Лавра. Как я посмотрел, он к труду больше расположен, чем к грамоте. Но уроки продолжит посещать.

— Спаси Господи вас, Гордий! — Я встала, перекрестилась на иконы, а потом поклонилась старику.

— И тебя спаси Господи, Анна! — перекрестил он меня двумя перстами в ответ.

Я попрощалась со всеми и, взяв за руку Лизу, направилась домой. Огромный прорыв случился сегодня, и все благодаря мудрости Гордия. Как представлю, что на его месте мог оказаться Игнатий, так в дрожь бросает — с таким не договориться.

А похвала старосты ох как мне приятна. Да я сама вижу по горящим глазам, что нравится его сыновьям учиться, хотят сами читать, еще и разрешение выдал учить всю общину, а это верный признак доверия. Первый шаг к осуществлению задуманного мной.

С этого дня моя жизнь круто изменилась. У меня появилась постоянная работа, которой я посвящала три, а то и четыре часа каждый день, за исключением выходных. Дойти до Семёновска, провести урок, ответить на вопросы, проверить тут же домашнее задание, проработать ошибки, выдать новое задание. Благо с этим у меня проблем не возникало.

— Кто у нас самая почитаемая женщина?

— Феодосия Морозова!

Когда первый раз я услышала подобный ответ, долго хлопала глазами. Потом уж мне объяснили, что это та самая боярыня Морозова, которая стояла плечом к плечу с протопопом Аввакумом за веру старообрядцев. За что была гонима и закончила свою жизнь в яме. За ее веру и стойкость была канонизирована у них и по сей день почитается как святая.

— К следующему уроку напишите ее житие. Задание понятно?

Или просила описать вид из окна дома или березу, но не просто ствол и ветки, а ее годовой круг. Как выглядит зимой, какие изменения претерпевает весной, летом, осенью. Одним словом, с темами для домашнего задания у меня проблем не возникало.

Еще я упрямо продвигала математику. Считать до двадцати или ста умели практически все. Складывали и вычитали похуже. А вот с делением и умножением у большинства был огромный пробел.

Изобретать я ничего нового не стала, показала, как складывать, вычитать, умножать столбиком и делить через так называемую галочку. Советская школа плотно засела в голове.

Взамен уже через месяц мне привели в порядок дом. Починили крышу, и, к нашей радости, мы не боялись наступления дождливой осени. Кое-где в доме заменили доски на полу и лестницах. Даже выстроили загон для собак на заднем дворе, чтобы те могли резвиться вне зависимости от моего присутствия.

Незаметно дни стали холоднее. Все реже появлялось солнце на небе. Мухи и пауты стали жирные и ох какие злые, подлетят и кусок кожи отгрызают. Зверье ненасытное.

На время сбора урожая уроки пришлось прекратить по просьбе старосты. Не до того им сейчас. Таким образом, я получила передышку. А перед тем как вернуться к занятиям, попросилась к Гордию на разговор.

— Я наслышана, что вся ваша община не сидит сложа руки всю зиму. Окрестные деревни, да и вы сами, вырезаете изделия из дерева, чтобы весной отправить их в Хохлому. Я многое из ваших промыслов повидала, но все они предназначены для кухни, для стола. А почему бы вам не начать вырезать игрушки для детей? Даже в Петербурге не налажена торговля этим товаром. Есть куклы для девочек, но они скорее носят декоративный характер. Я же веду речь про развивающие игрушки для самых маленьких.

Гордий приподнял брови, пригладил бороду.

— О каких игрушках ты говоришь? Никак я в толк не возьму.

— Вот, например, кубики. Они имеют шесть граней. А что мешает на каждой написать букву, при этом все буквы будут разные. Ребенка можно будет таким образом учить складывать слова. Понимаете?

— А для нашего обучения почему такие кубики не предложила? В самый раз пришлись бы.

— Слишком просто. Вам нужно учиться писать рукой, — усмехнулась я и продолжила: — Или, например, деревянную лошадку на изогнутой подставке. Посадить на нее малыша, и пусть качается вперед-назад. Или вырезать кольца разной величины, насадить их на штырек, но чтобы легко снимались. Ребенок в процессе обучения должен учиться правильно их собирать. Начиная с самого большого до самого маленького.

Я озвучивала варианты простейших игрушек. Их память моей предшественницы не знала, никогда не видела, сколько бы я ни «вспоминала». Поэтому я смело их предлагала, рассчитывая неплохо в дальнейшем на этом заработать.

— Ты вот что… Все это расскажи нашим мастерам, я для того сход позову. Сам-то я давно от дел отошел, а они мастеровые, пусть на сходе решат, надобно нам это или нет.

В конце разговора Гордий не взял на себя ответственность за всю общину. Но и не отказался от моего предложения, что я рассудила как очередной шаг к нашему сближению.

На мой взгляд, решение о сходе стало самым верным в этой ситуации.

В назначенное время я пришла в дом старосты, где уже дожидались уважаемые горожане города. Встреча получилась теплой, радостной, потому что с половиной из них я так или иначе была знакома. Кто-то через день привозил мне еду. На том и подружились. Других я обучала грамоте, их самих или их детей, жен. Да, были и такие случаи, когда женщины изъявляли желание учиться.

Вообще, изначально за мое предложение рьяно хватались все. Халява, она такая притягательная! А когда понимали, что придется трудиться, напрягаться, количество моих учеников уменьшилось в разы. Если на первом занятии я учила всю семью, то на второе оставался только старший сын. И чтобы сгруппировать таких одиночек, я из них сформировала классы. Небольшие, по пять человек, чтобы успевать за всеми приглядывать, подсказывать, направлять.

И не переставал меня поражать младший сын старосты Митрофан. Память у парня в его двадцать лет была феноменальной. В один из дней в качестве эксперимента я спела ему короткую песенку на французском, и он ее почти полностью повторил. Произносил, конечно, по-русски, без намека на характерное произношение, но сам факт меня невероятно удивил. Ему непременно надо продолжать учиться, и не у меня, а в университете. Только как такое предложить его отцу? Да и возьмут ли его в университет? Но душа болела за парня, и я продолжала искать варианты.

После молитвы староста в двух словах огласил цель встречи, и тогда я поднялась со своего места. А дальше с жаром и в лицах рассказывала, на пальцах показывала, телом изображала игрушки, которые хотела предложить вырезать мастерам.

Реакция у всех была практически одинаковой. Они поначалу не понимали, о чем я им рассказываю, а когда поняли, с жадностью стали ловить каждое слово да вставлять свои правки.

— А если куклы вырезать, да ноги-руки на канаты приделывать?

— А почему бы нет? Ваши жены могут сшить одежды для них, и получится кукла с гардеробом. Не попробуешь, не узнаешь, какой товар окажется самым ходовым!

Когда же дошла речь до продажи, пыл поугас.

— Жалко хохломским такие красоты отдавать за полцены… — с печальным вздохом произнес Карп. С ним у нас дружба продолжала крепнуть.

— Да и возьмут ли? Товар все же дорогой получится, крестьянам такой не по карману. Здесь особый покупатель нужен, — поддержал Карпа Валаам, что специализировался на расписных ладьях, но готов был сменить призвание.

Здесь уже я не выдержала.

— Гордий! Позвольте нам в качестве эксперимента партию товаров отвести в Москву на ярмарку.

После моих слов воцарилась тишина. Слышно было только недовольное сопение городского головы. Он, как и все, присутствовал, но в обсуждении участия не принимал, и чем больше нас наполняла радость и единодушие, тем более хмурым он становился.

Его семья меня не приглашала их учить, и те участники общины, с которыми он водил дружбу, тоже меня не звали. Они по-прежнему выказывали мне свое пренебрежение при каждом удобном случае, отворачивались при встрече, словно не замечая меня, и никогда не здоровались.

Я не принимала это на свой счет. Насильно мил не будешь, да и мне учеников хватает. А за их поведением пусть староста наблюдает. Не моя это забота.

Но как только речь зашла о расширении рынка сбыта, эти же люди начали вопросительно, заискивающе поглядывать на Игнатия, словно ждали от него команды. Понятное дело, что всем хотелось поднять свое материальное положение, а здесь сама удача в моем лице идет им навстречу. Но вот незадача, ранее они наплевали в колодец, и как сейчас из него пить?

— Большое ты дело нам предлагаешь, — наконец ответил за всех староста. — Ни мы, ни отцы наши никогда не бывали в Москве, да и чего греха таить, дальше Хохломы мало кто из нас выбирался. Но братья правы, с каждым годом торговать с хохломскими становится менее выгодно. Непомерную цену за свои услуги они задирают. И ты очень кстати появилась у нас со своим предложением.

На этом Гордий замолчал. Ну? Чего время тянет? По глазам вижу, что заинтересовался моим предложением. Так почему прямо не скажет? Все вокруг да около.

— Братья! — обратился он ко всем мужчинам. — Давайте вместе решать. Что община выберет, так тому и быть.

— Я согласен отвести свой товар в Москву, — первым поднял руку Карп.

— И я, — вторым поддержал мое решение Валаам.

Следом начали поднимать руки и другие, но, к моему огорчению, их было мало. А когда я их посчитала, то оказалось, что из пятнадцати присутствующих «за» проголосовали семь. Меньше половины.

Неужели я проделала такой большой путь и напрасно? Глаза начали наполняться слезами отчаянья. Все было тщетно.

Вместе с тем внутри поднималась злость на этих темных людей. Ну как они не видят, не понимают своей выгоды? Я же не для себя стараюсь, а для них! Неужели недостаточно того, что я четверть из них обучила грамоте. Доподлинно знаю, что некоторые уже и книги начали заказывать, чтобы совершенствовать свой навык чтения. А кто-то отправил первые, собственноручно написанные письма родственникам в другие селения.

Разве они не понимают своей выгоды?

Карп обвел взглядом, в котором так же читалась смесь надежды и отчаянья остальных, и опустил голову.

А следом случилось чудо: староста поднял руку! Тем самым мы получили перевес голосов и его поддержку!

— Слава Богу! — выдохнула я, смахивая слезы.

С этого памятного схода началась в Семёновске огромная работа. Мастера самолично вырезали опытные образцы новых изделий и доводили их до совершенства. Только после этого отправлялись в окрестные деревни к крестьянам, чтобы выдать тем техническое задание.

До этого работа была налажена и не менялась десятилетиями с тех пор, как старообрядцы были поселены на эту землю. Летом промыслами не занимались, все силы уходили на обработку земли, уход за домашним скотом, стройкой и ремонтом домов. Лето у нас короткое, надо успеть за это время выполнить всю работу. Кому придет в голову под осенними дождями крышу перекрывать? Или зимой дом строить? На это отведено только лето.

А зима предназначена для отдыха, забав, молитв да хождения по гостям. Но это для остальных жителей империи. Старообрядцам чужды развлечения, главное правило для них: порядок в доме и молитва. Возможно, поэтому и начали их деды расписывать ложки да ладьи. Так и повелось.

При этом сами мастера черновой работой не занимались, никакие изделия не вырезали из дерева. Их забота — художественная роспись, затем покрытие лаком, и на этом все. Так уж повелось, что наладили они отношения с крестьянами соседних деревень. Тем зимой тоже заняться нечем, вот они и поставляли мастерам заготовки. Например, мои деревенские вырезали ложки и отдавали их по три-пять копеек за тысячу штук Карпу. Вырезали всей семьей. Начиналось с того, что крестьяне покупали у хозяев в лесу деревья. Платили отработкой на барских полях. Поваленное дерево разделывали на чурки, длиной такой, чтобы удобно было перенести с места на место, и оставляли в лесу на просушку. На это уходил год или девять месяцев.

После этого заготовки разбирали по домам и там из них били баклуши. Нет, не сидели сложа руки, а раскалывали полено на тонкие заготовки, из которых уже и вырезали ложки. Работа считалась несложной, сущей безделицей, и ее поручали младшим сыновьям в семье, оттуда и появилось крылатое выражение «бить баклуши».

Ну а потом из этих тонких дощечек и вырезали ложки. Я сильно удивилась, когда узнала, что на изготовление одной уходит минут двадцать. Неужели настолько просто? Или сказывался опыт?

На последнем этапе ложки тщательно шлифовали, удаляя острые углы и неровности. После чего почти готовый столовый прибор передавали на роспись к Карпу.

Сейчас мастера отправились в деревни учить крестьян новому. Кому достались кольца для игрушек, другим лошадки, ну а Карпу выдалась самая сложная задача: следовало научить мужиков вырезать игрушку в игрушке. Рабочее название у такой забавы стало малец Семёнка, по названию города.

Я же, не теряя времени даром, обратилась в городскую управу за получением купеческого свидетельства. Без такого разрешения о торговле и речи быть не могло. И тут я столкнулась с первой трудностью. Игнатий Харитонов, изучив мои документы, паспорт и расписку о собственности, заключил:

— Коли паспорт выписан в столице, туда и следует обращаться за купеческим свидетельством. Таковы правила.

После чего вернул мне все документы.

Такой поворот явился для меня полной неожиданностью. Еще недавно мы все решили на общем сходе такое великое событие, а сегодня начались первые препоны. И сколько их еще впереди? Безучастность городского главы в отношении меня предельно ясна. Я для него представляю опасность, человек, что покусился на его власть. Научила местных читать и писать. А сейчас и того страшнее: собираюсь их в Первопрестольную вывезти. Но почему он не рад за своих? Вот что мне совершенно непонятно. Или ярость глаза застила?

Законов, понятное дело, я не знала, да и откуда? Головка моей предшественницы была занята другим. От городского головы помощи ждать не приходится. Надо искать подтверждение или опровержение его слов самой. Логичней казалось броситься в Петербург и оформить там свидетельство. Чтобы наверняка. Только вот не лежало у меня к тому сердце. Столица была для меня олицетворением несбывшихся надежд и свидетелем моего позора. Кроме того, сколько денег уйдет на поездку? В чем я поеду? Свои наряды я давно перешила в более скромные, а от корсетов и вовсе отказалась. Нечего тело травмировать. Где я буду там жить? Как искать управу? И стыдно, если встречу кого знакомых. Именно этот стыд в большей мере и останавливал меня от столичной поездки.

В соседнюю Хохлому ехать? Это тот же Семёновск, только вид сбоку. Нет. Если уж выбирать между двух зол, то я выберу ту, что лежит посередине.

Уже подходя к дому, я определилась и на следующий день направилась к Карпу, чтобы помог мне найти лошадей, повозку и провожатого до Нижнего Новгорода. Расстояние составляет семьдесят верст, засветло приеду, заночую в доходном доме. Следующий день потрачу на беготню по инстанциям, а третий день проведу в дороге домой. Уверена, что вся поездка обойдется мне не дороже двадцати рублей. Эти расходы не идут ни в какое сравнение с поездкой в столицу, как денежные, так и потраченные силы и время.

Почему к Карпу? Он близок мне по духу, и мы смотрим в одну сторону. А еще мы честны друг с другом с первой встречи.

— Никого не ищи. Вместе поедем. Позову с собой Лавра, пусть хоть раз выберется, посмотрит, как люди живут. Да и отцу затем все как есть перескажет. Ты бери кого хочешь, выезжаем завтра поутру. Жди. Заедем за тобой, — выслушав меня, с ходу принял решение Карп.

— А если у Лавра… ну, другие заботы, дела там…

— Отложит, — Карп сказал как отрезал.

Ну, что же. Ему виднее, да и надо разделять полномочия. Я в нашем деле организатор и идейный вдохновитель. Карп сподвижник и моя опора, и еще доверяю я ему, как никому другому. Поэтому сомнения в сторону, завтра едем в Нижний.

С собой возьму Лизу. Она за время житья со мной повзрослела, стала меньше шалить. Объяснение этому я находила в том, что повсюду ее за собой таскаю. А встречаюсь я со взрослыми мужиками. Малявка неглупая, вот и смекнула, где следует рот открывать, а с кем надо молчать и изображать из себя предмет мебели. Удобно мне с ней.

Дома поднялся переполох. Обе старухи словно сговорились, заголосили в голос, едва я поделилась планами. Вернее, поставила их перед фактом: завтра уезжаю на три дня.

— С отступниками? Да как же можно? — выла Луша.

— Барыня, подумали бы хорошенько, нельзя ведь им в город, а как поймают вас да накажут? — И Мотя туда же.

Вы только посмотрите, живут как кошка с собакой, вечные у них скандалы, а едва услышали про мой отъезд, как стали единодушны во мнении. Хорошие новости, надо продолжать. Это я им еще про Москву не рассказала. Вот где вселенский вой поднимется. Но поживем — увидим.

Дорога оказалась легкой, Карп вроде и направлял лошадей задорно, но не трясло нас, как по дороге из Петербурга в имение.

Добрались засветло, тут же нашли доходный дом, ближе к окраине, разместились за умеренную плату. И уже утром я, расспросив местных, подхватила Лизу и в контору гильдий узнавать, где мне получать купеческое свидетельство.

Первым мне ответил секретарь, который распределял всех посетителей по кабинетам.

— Анна Сергеевна! Свидетельство выдается по месту приписки. Вы где приписаны, в Петербурге?

— Никак нет, — растерялась я. — В Семёновске.

— Вот туда и обращайтесь. У нас вам делать нечего.

Но кто будет верить секретарю? Многое ли он знает? Вот и я усомнилась и попросилась на прием к чиновнику. Но и тот подтвердил уже услышанное мной:

— Вам следует обращаться в управу Семёновска. Следующий!

Вот те раз! Домой, то есть в доходный дом, я возвращалась в смешении чувств. С одной стороны, проблема решилась так просто, с другой возникли нехорошие подозрения в отношении городского главы. А уж не вставляет ли он мне палки в колеса, пользуясь служебным положением?

Карпа с Лавром дома не застала. Объяснение этому было простое: я сама им пообещала, что, пока не решу вопрос, не вернусь. А на все про все у меня ушло часа два. И это с учетом дороги и ожидания возле кабинета чиновника. По всей видимости, мои соседи отправились на прогулку по городу. И это правильно. К чему дома сидеть?

А вечером я им все рассказала без прикрас.

— Я передам отцу, — пообещал Лавр.

— Ох, Игнатий, не ведает, что творит, — перекрестился на икону, привезенную с собой, Карп.

А на следующий день под проливным дождем мы с трудом добрались до дома. Дороги развезло, лошади спотыкались, и дорога заняла, по моим ощущениям, в два раза больше времени.

Один день я потратила на отдых, а на следующий отправилась в городскую управу. И столкнулась со следующим препятствием со стороны городского главы.

— А где купчая на дом?

— Я его не покупала, вот расписка, — я протянула ему порядком потрепанную бумагу.

— Такую любой подделать может. Нет, я собственноручно сделаю запрос бывшим владельцам, вот прямо на следующей неделе и займусь. А при получении от них подтверждения или отказа приходите, любезная Анна Сергеевна. Там и будем решать, как следует с вами поступить. В острог ли заключить али купеческое свидетельство выдать, — не скрывая злорадства, вернул мне бумаги городской голова.

Сомнений не осталось. Игнатий Харитонов объявил мне войну в рамках своих полномочий. Разрешу я сейчас и это затруднение, он следующе придумает, и так до бесконечности. Нет, здесь следует поступать иначе. И я направилась прямиком к дому старосты.

Передала ему наш разговор, уточнила, передал ли ему Лавр результаты нашей поездки, и попросила помощи.

— Гордий, меня не покидает ощущение, что городской глава ополчился на меня. Всех законов я не знаю. Он может придумать и несуществующие, а я потрачу силы, деньги, а главное, время, сражаясь с ветряными мельницами. Прошу вас о содействии.

— Услышал я тебя, Аннушка. Иди с Богом, не печалься. Да возвращайся через день, сразу в управу и приходи.

Поблагодарила я Гордия и вернулась домой. Пора задуматься о теплой одежде. Со всеми своими деловыми проектами я совершенно об этом позабыла. А на улице уже холодно, даже в накинутом поверх платье платке.

Не найдя подходящего в старье, что осталось от прежних хозяев, я заказала пальто у Евдокии, жены Валаама, что первый поддержал Карпа на голосовании. Она на меня и мои задумки надышаться не могла. Радовалась, что сын научился читать и писать. По их меркам, на ступень выше поднялся. Также с придыханием и осторожностью она поддерживала мужа в деле расширения торговли. Мы и болтали с ней по-свойски, даже местные сплетни она с удовольствием мне сообщала. Касались они в основном того, кто на кого из молодежи глаз положил, к кому сватов заслали.

Евдокия слыла первой швеей в Семёновске. Прихожане даже разделились, кто у нее наряды заказывал, считали себя этакой привилегированной кастой. Хвалились перед соседками, если праздничный сарафан удавалось заказать у Евдокии.

— Ткани только у меня нет, — сокрушенно вздохнула я, объяснив, какое мне требуется пальто.

— У тебя нет, у меня имеется. Цвет один — черный, а вот качество различное. Пойдем, сама и выберешь, — потащила она меня на женскую половину, заставленную сундуками.

Открывала каждый и предлагала пощупать, примериться.

— А почему ты все это держишь в сундуках?

— А где же еще? — подняла удивленно брови Дуся.

— Посмотри, у тебя половину дома занимают эти здоровенные сундуки. А ты сделай шкаф открытый во всю стену, попроси Валаама приставить стремянку, да и пользуйся. Место освободится, и весь товар у тебя перед глазами будет.

Дальше последовали вопросы с ее стороны, разъяснения с моей, и в результате за работу Евдокия наотрез отказалась брать с меня деньги, а ткань отдала по закупочной цене.

Уже уходя, я поинтересовалась про зимнее: шубу, валенки, варежки, шарф.

— Иди с Богом. Будет тебе все. Я с бабоньками переговорю, не оставим тебя раздетой на зиму.

В оговоренное время я пришла в городскую управу.

— Ваши документы? — не поднимая глаз, потребовал Игнатий Харитонов.

Я подала паспорт и расписку на имение.

— Ждите.

Забрав документы, вышел он из кабинета.

Вернулся в сопровождении помощника. Выдал мне без разговоров купеческое свидетельство, попросил расписаться в журнале, и на этом процедура с моим оформлением была закончена. Чудны дела твои, Господи, а дела детей твоих…

Ура! Я готова ехать в Москву! Осталось только дождаться готовых изделий и собрать обоз.

Но моя кипучая, могучая, актерская душа не давала мне покоя. И я придумала, как обставить торговлю на ярмарке. Поеду я с Лизой, следовательно, и она станет учувствовать в представлении. Будем с ней петь и плясать, выдавать задорные частушки, перекрикивая остальных глашатаев.

С этого времени мы начали готовиться. Втайне от домашних, чтобы раньше времени не поднимать смятение в их рядах. Репетировали в моих покоях или когда выходили на прогулку в лес.

Вовремя опомнившись, я заказала одежду и на ребенка. Мамаша ее не давала о себе знать, может, оно и к лучшему. Я с некоторых пор тоже стала нуждаться в малявке, потому что одна я выходить в город не могла, а старух брать, только расстраиваться от их причитаний.

Вечером начали падать первые снежинки. На душе разом потеплело. Зиму я люблю больше остальных времен года. Тишина, чистота, светло, и можно гулять, наслаждаясь морозным воздухом и не боясь холода. А еще впереди Рождество и Новый год. Вообще, мне невообразимо повезло очутиться именно в той природной полосе, где прослеживается явная смена сезонов. Как подумаю, что попала бы в Новую Зеландию, аж тошно становится: всегда одинаковая температура. То ли дело у нас, в средней полосе! Зима, она, матушка, всю землю покрывает приличным слоем снега. Мороз щиплет за нос и щеки. А как приятно вернуться с улицы и расположиться у камина! И баня зимой совершенно чудесная.

Весной мы с нетерпением ждем ручьев, первых проталин вокруг стволов деревьев, безбрежного голубого неба. Лето радует возможностью легко одеваться, купаться, своими длинными теплыми днями. Осень для меня всегда была и остается порой перерождения, обдумывания достигнутых результатов и новых стремлений. Что касается дождей… Я их обожаю! Нет лучшей музыки для слуха, чем стук капель о стекло. Дороги развезло, обувь грязная? Сущие пустяки. Зато как пахнет после дождя…

Минуло Рождество, отгремела веселая, смелая Масленица, глубоко, с уединением и слезным покаянием прошел Великий пост. Пасху все встречали обновленные, отмытые душой, и на Фомино воскресение обоз с товаром мастеров отправился из Семёновска на ярмарку в Москву.

Крепкие и не последние люди в своем городе, мастера в дороге враз превратились в неуверенных, местами сомневающихся крестьян. Время проводили сугубо в молитве и тишине. Объяснялось это, на мой взгляд, неизвестностью, что ждала всех нас впереди. Из дома все представлялось простым и понятным: приехали, расторговались, вернулись на родную землю. Но, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

На первый ночлег остановились в почтовой станции, а там пьяные ямщики, бранная речь, табачный дым, какие-то девки визжат, сверкая юбками, ведут скабрезные разговоры и в открытую обнимаются с мужиками.

Мои братья остолбенели. Те, что постарше, отворачивались, опускали глаза, а более молодые смотрели на происходящее открыв рты.

Во все времена, несмотря на гонения, старообрядцы считались опорой трона. И неспроста. Их высоко ценили за дисциплину, отказ от табакокурения, пьянства и азартных игр. Их ставили в пример как выдающихся хозяйственников и крепких сторонников патриархального устоя. В истории знамениты династии наиболее богатых и уважаемых купцов империи: Морозовы, Рябушинские, это тоже наши, старообрядцы.

Если так и дальше пойдет, сдается мне, что с полдороги многие захотят вернуться. Надо брать дело в свои руки.

— Братья, давайте разделимся. Карп с Валаамом пойдут выбирать нам комнаты. Варух, Власий, соберите людей и займитесь лошадьми. Они больше нашего утомились, надо их распрячь, почистить, покормить да на ночлег определить. Впрочем, вас учить — только портить. Телеги с товаром лучше в одно место составить, да назначить охрану на всю ночь. Распределите между собой, кто прямо сейчас охраняет, кто после полуночи и так дальше. Мы с Лавром оправимся в трактир, договоримся о горячей воде, чтобы была возможность смыть дорожную грязь. Кроме того, следует еду на нас всех приготовить. Шевелитесь, братья, не то придется нам под открытым небом ночевать.

Я не сказала ничего нового, все это было обговорено заранее, но «выход в свет» на какое-то время ослепил моих друзей. Поэтому потребовалась короткая взбучка, нравоучительная беседа, и дело пошло. Забегали мужики, оживились, тут и женский хохот стих, и пьяные мужики разбрелись. Закрыл Господь от наших глаз это безобразие.

Это был самый тревожный и тяжелый день нашего путешествия. Каждый последующий давался легче предыдущего. Вернулись, пусть мысленно, на родную землю. Обсуждали, что по возвращении из Москвы времени на отдых не останется. Обменивались, кто что и где сажать будет, хвалились урожаями прошлых лет, молились, чтобы и в этом году Господь послал дождь и теплые дни на посевную, летом солнечные деньки днем, перемежающиеся с дождем. Сухую осень, чтобы собрать, просушить, сохранить урожай. Ну и так, по мелочи, кому дом поправить, с кем скотиной поделиться, у кого девки да парни на выданье в этот год пойдут.

Добрались до Первопрестольной столицы все с одинаковым трепетом. Мастера, понятное дело, впервые совершили такое дальнее путешествие. Странствие оказалось не таким и пугающим, как представлялось в первый день. Заминок более не случалось, все знали свое дело, и подгонять никого впредь не пришлось. По сторонам не смотрели, на безобразия внимания не обращали, глаз не поднимали.

Въезжали в Москву, понимая, что Господь помог нам преодолеть такой непростой путь. Но и мы не оплошали. А еще Гордий с общиной встали на молитву за нас, как и обещали, провожая на ярмарку.

Я смотрела на купеческую, степенную, патриархальную Москву и невольно вспоминала прошлое. Сравнивала. Нет окутавших город проводов со столбами, жутких высоток точечной застройки, испоганивших облик родного города. Но более всего мне легло на сердце отсутствие суеты.

К примеру, остановились мы обозом из двенадцати телег спросить дорогу к доходному дому, обратились к горожанину, схожему с нами обликом, и разговорились. А дорогу-то перекрыли. Но никто и голоса не подал, все пережидали и только прислушивались к нашим разговорам.

А сейчас представьте, что бы случилось в той, другой Москве, позволь мы себе подобное. Представили? Вот я и наслаждалась тихостью города и воспринимала ее как благословение, знак, что она нас приняла в свои объятия.

В итоге заселились мы в доходный дом, определили своих лошадей, телеги. Товар перетаскали на тележках с колесиками в комнаты и выкупили до утра баню доходного дома. А чем еще-то заняться? Только смывать с себя корку грязи, выпаривать тревоги и перекидываться шутками, вспоминая моменты дороги в Москву. Сейчас можно и посмеяться друг над другом. Неведомое позади.

Утром первым делом собрались в комнатах у Карпа на молитву. Она начало начал, наш щит и опора. А уже после плотно позавтракали и всем скопом, укрепив на тележках товары, отправились в Манеж. Именно там, исходя из писем Тимофея Сергеевича Волынского, моего соседа по имению и друга Алексея Мартыновича Невольского, владельца собак, проходили самые грандиозные выставки.

Туда стремились попасть заезжие из Сибири купцы и магнаты, чтобы с блеском потратить заработанные деньги и привезти домой диковину, новинку, которой ни у кого нет.

Вот на них и был наш расчет.

Что касается денег. Старообрядцы крайне бережливый народ. Поэтому каждый вез зашитое в одежды небольшое состояние. Я взяла с собой браслет, тот самый, мой, что отдала полюбовница мужа, вручая мне Лизу. Случись чего, не глядя его продам или заложу.

Закаленные дорогой, мы не крутили головами направо и налево, направлялись напрямки в Манеж. Пришли, осмотрелись, нашли организаторов, и я, держа одной рукой Лизу, а другой документы, в сопровождении Лавра, Карпа и Валаама направилась покупать нам место для торговли.

Тимофей Сергеевич, один из устроителей выставки-ярмарки, отвечающий за свободные места, внимательно осмотрел наш товар.

— В деревнях такое чудо сотворили. Надо же! А ну продайте мне лошадку, Матвейку, сына, порадую.

Задором вспыхнули глаза моих друзей, присутствующих при разговоре. Еще и торг не начался, а у нас первый покупатель появился. Хороший знак, верный! Пойдет торговля, да чего уж там, полетит!

Мы рассчитывали остаться на неделю. Ровно на семь дней. Договорились еще дома, что при любом раскладе, получится торговля или нет, выждем положенное время, а уже после этого домой вернемся.

Тимофей Сергеевич оформил нам право на торговлю, подозвал мальчишку, насколько я поняла, посыльного, и велел проводить нас до места.

Когда мы добрались до двух прилавков, я осталась с Карпом караулить товар да начинать раскладываться, а Лавр с Валаамом побежали за остальными. Чую, сейчас разговоров хватит до вечера, про то, что не успели товар выложить, как продали первую игрушку.

— Лиза, когда вернутся мужчины, наступит твоя очередь. Ты готова?

— Ой, да скорее бы уже. Всю зиму готовилась, — легко отмахнулась малявка.

Судя по тону, девочка вообще не испытывала страха перед первым выступлением. Ничего, это пройдет. По себе знаю. Каждый новый выход на сцену — это очередная порция терзаний: «А вдруг я слова забуду?», «А что, если не понравится зрителям моя игра?», «А вдруг я не смогу донести до зрителя нужные эмоции?» Лиза просто еще не испытывала ничего подобного.

И вот когда вернулись все наши, мы бережно разложили и развесили товар, я сняла с Лизы черное длинное пальто, оставив ее в расшитом красными лентами сарафане. Повязала на голову красный, по случаю Пасхи, платок, перекрестила и попросила освободить место перед нашими прилавками.

И началось!

Валенки да валенки,

Ой, да не подшиты, стареньки,

Нельзя валенки носить,

Не в чем к милому сходить.

(музыка и слова народные)

Лиза развела руки в стороны, согнула их в локтях, поставила на талию, а ногами выделывала кренделя. Крохотную ножку на пяточку, затем отвести за спину, поставить на носок и вновь выкинуть вперед.

Голос у малявки был звонкий, слегка писклявый, но она брала задором, ей и самой уже не терпелось показать всем, и в первую очередь мне, чему она научилась, как не боится любопытных глаз, насмешек, раздающихся из толпы, или откровенных издевок. Да, в нашем актерском ремесле не без этого.

Первыми обомлели мои староверы. Ах да, я же не удосужилась их предупредить о рекламной кампании. Сюрприз готовила.

В качестве поддержки я начала тихонько хлопать в ладоши, задавая тон. И вскоре наши начали поддерживать выступление Лизы. А затем и подошедшая на звонкий голос публика.

Лизе такое все больше нравилось. Она уже и головой покачивала в такт словам, и улыбалась, выставляя напоказ так некстати образовавшуюся перед самым выступлением дыру от выпавшего зуба.

По окончании песни склонилась в поясном поклоне на три стороны перед публикой, а затем представила наши товары. Покачалась на лошадке, постукала ложками и пригласила выбирать товар.

Пока зеваки суетились, я напоила ее водой, дала время отдышаться, а следом вновь отпустила «на сцену».

Следом она исполнила русскую народную: «Степь да степь кругом». Да не просто спела, а изображала из себя того самого замерзающего от холода ямщика. Завернулась в свое пальтишко, подняла воротник, и ну кривляться. А закончила, лежа на полу и полностью закрыв лицо полами пальто.

Даже у меня слезы навернулись от жалости. И не у меня одной. Над толпой зевак пронесся тяжелый вздох. Всех проняла эта история, потому что нередки в нашем климате подобные случаи.

И вновь в перерыве между выступлением Лиза подводила всех к прилавку и предлагала купить безделицу «на помин ямщика».

Выступала она весь день, с перерывом на обед, который ей принес лично Карп. Усадил на стул, гладил по голове и приговаривал:

— Ешь, голубка ненаглядная.

Что касается покупателей. Подходили к нам разные, но в основном, судя по одежде, такого же достатка, как и мы. Правда, дважды толпу расталкивали лакеи, давая дорогу вальяжно шагающим господам.

Один предстал в бобровой шубе в пол и в соболиной шапке. А ничего, что на улице плюсовая температура? Огромный живот обтягивал жилет, от петельки которого до кармашка вела якорная золотая цепь. А чтобы знали, с кем имеют дело! Пальцы-сосиски унизывали перстни с каменьями, а за спиной явно богатого господина везли тележку.

Не произнося ни слова, он показывал пальцем на товар. Приказчик отчитывал ассигнации, и покупка отправлялась в тележку.

Мы заработали на нем двести рублей, безжалостно завысив цены. А почему не завысить, если берут, не торгуясь? А нам деньги очень нужны. Но, к сожалению, заключить договор этот господин не предложил.

Другой богач был одет во все модное: клетчатая шляпа, пальто, брюки, сюртук, все в клетку. Не удивлюсь, если и носки у него будут такие же. А потому что модно и средства позволяют. Я его прозвала «Надеть все самое-самое разом». На нем мы тоже неплохо обогатились.

Но ни одного договора в этот день так и не заключили, хоть и прилично распродали свой товар.

На следующий день все повторилось. И покупали у нас отлично, и даже Лизе монетки кидали за выступление, но то, за чем мы приехали, так и не случилось. Мы не заключили ни одного договора.

А это не входило в наши планы. Регулярные поездки в Москву мы не можем себе позволить. Мы приехали с целью найти надежных покупателей и отдавать им товар под реализацию. Но между тем мы продолжали каждый день исправно торговать и молиться о ниспослании нам помощи.

И лишь в последний торговли, когда и товара-то у нас толком не осталось, я услышала:

— Анна Сергеевна? Вы ли это?

Колени предательски подогнулись. А вдруг это мужчина из прошлого? Тот, что знал меня дочерью богатого отца и кому известна моя запятнанная репутация?

Я поворачивалась к говорящему медленно, стараясь оттянуть неизбежное. А когда увидела и узнала, едва удержалась, чтобы не кинуться ему на шею.

Передо мной стоял Тимофей Сергеевич Волынский, сосед по имению, и с любопытством вглядывался в происходящее.

— Дорогой сосед! Вы ли это? Очень, очень рада нашей встрече.

Он не мог оторвать взора от очередного выступления Лизы. Она как раз собиралась «умереть» в роли ямщика.

Мы немного поболтали, я с гордостью представила товар и старообрядцев. А Тимофей Сергеевич признался, что до него дошли слухи о необычном представлении в Манеже. Вот он и пришел лично посмотреть на выступление.

— Не думал, что столь юная особа окажется купчихой, да еще будет торговать столь необычным товаром.

— Что вы, Тимофей Сергеевич, необычный товар у нас разобрали, остались лишь образцы, для заключения договора с будущим покупателем, — пошла я ва-банк и вытащила из мешков Семёнку в разных вариациях, детские игрушки и выдвинула напольную качалку-лошадку для детей. Они у нас продались первыми, несмотря на заоблачную цену в десять рублей.

Помнится, Алексей Мартынович, владелец собак, обмолвился, что и Волынский является купцом. А посему я должна, да просто обязана, заключить с ним договор.

— Премилые игрушки, жаль, что не моего профиля. Но вот эту лошадку я бы купил.

— А какой у вас профиль торговли, позвольте поинтересоваться? — Ну а вдруг…

— Лавка колониальных товаров, в настоящее время тружусь над открытием второй.

М-да. Не подходит. С другой стороны, нам никто не подойдет, потому что ни в столице, ни в Москве нет подобных магазинов.

— Ну так что, Анна Сергеевна, продадите мне опытный образец?

— Подарю, Тимофей Сергеевич, но в обмен на заключение договора. — И пока он не успел опомниться, я затараторила: — Поверьте, это вас ни к чему не обязывает. Денег авансом мне не надо. Товар отдам на реализацию. Но главное, вы будете единственным продавцом этакой невидали в Москве. Только представьте, какие горизонты перед вами открываются!

Я размахивала руками, округляла глаза, не давала ему опомниться и все повторяла про то, как здорово мы представили товар в Москве, намекая на то, что основную часть работы проделали.

— Постойте, вы осознаете все риски? Я ваши эти… игрушки сегодня впервые увидел.

— У нас не только игрушки, но и предметы утвари, вот посмотрите, какая прелестная ладья, — я схватила не глядя бадью литра на два. — В ней удобно хранить колониальные товары.

— Это какие, например? — откровенно потешался Волынский.

— Говорю же вам: колониальные. Сахар, например! — Наконец-то пришел на ум подходящий продукт.

— Вы первый раз в Москве?

— Не первый…

— Торгуете впервые?

— Ах, это… Здесь вы угадали.

— Я не угадал, я вижу. И товар распродали, а вот долгосрочных договоренностей ни с кем не оформили.

— Совершенно верно.

— И решили, что я вам в этом вопросе помогу?

— А разве нет? — я уставилась на него преданно, как мои собаки.

Он же смотрел с легкой, но добродушной усмешкой, как любящий отец на расшалившуюся дочь.

— Хорошо. Памятуя, как вы выручили Невольского с его собаками, я считаю должным ответить вам тем же.

Я захлопала в ладоши и легонько подпрыгнула на месте.

— Но на ваших же условиях. И когда вы подвезете ходовой товар?

— Он имеется дома, то есть в Семёновске. Как только вернемся, тут же отправлю партию вам.

Ур-ра! Пусть такой ценой и на таких условиях, но мы возвращаемся домой с деньгами и контрактом! Вот! Вышли на новый уровень сбыта! А кто-то в нас не верил. Так пусть сейчас локти кусает!

Друзьям я тут же передала суть сделки и объяснила, кто это есть. Спросила их согласие на заключение договора. Нехотя, переглядываясь и чеша затылки, они согласились. Ничего, чуть позже я донесу до них, что эта сделка лучше, чем ничего.

Следующий день мы потратили на заключение договора, перевезли и передали игрушки и товары по описи Тимофею Сергеевичу. Затем мастера пробежались по магазинам в поисках красок, кистей и лака. В Москве они значительно дешевле, чем у нас, закупились с запасом, и на следующее утро, помолившись, поехали домой.

По дороге все со мной согласились, что недальновидно ожидать большой куш с первого раза. Надо понимать, что товар у нас совершенно новый для Москвы. И при этом мы ни единой ложки не везем обратно. Пусть продали процентов восемьдесят-девяносто от первоначального объема. Но и остальное не выкинули.

К тому же Тимофей Сергеевич, можно сказать, наш сосед, знакомый, человек порядочный и не бедный. Второй магазин открывает. Нет, удачно все сложилось. Летом попробуем выкроить время на роспись еще партии товара и, даст Бог, вернемся осенью в Москву. Взбодрим, так сказать торговлю.

Долетели домой лихо и уже на подъезде осознали, что одержали огромную, в масштабах отдельно взятых семей и Семёновска в целом, победу. Торговать в Москве это поистине высочайший уровень. Даже с учетом расходов на дорогу и проживание, мастера получили солидные доходы, не чета торговле с хохломскими. Прибавьте к тому закуп материалов по более дешевым ценам. Это тоже считается. Нет, удачно съездили.

По приезде договорились, что за два дня мастера подсчитают свои барыши, а после я приду, и мы оформим договор со старостой, как представителем всей общины. После чего со мной рассчитаются.

Собаки меня обслюнявили с головы до ног от радости. Их счастье от встречи было неподдельное, живое. Жаль, что вскоре предстоит расставаться. Приедет их хозяин, а я вроде как привыкла к ним. Щеночков не уродилось, ну да и Бог с ними. Но о собаке, своей, надо подумать. Хотелось что-то крошечное, кукольно-диванное, только где это чудо взять? Да и выкладывать бешеные деньжища… Есть у меня заботы и поважнее. Попрошу у староверов щенка, его воспитаю, и будет у меня своя собака.

Луша с Матреной тоже плакали, но от счастья, что вернулась домой живой и невредимой. В общем, все были счастливы.

Через два дня, как и договаривались, я пришла к Гордию. По дороге прихватила с собой Карпа, просто для поддержки. Но новости меня оглушили.

Хохломские, не получив к установленному сроку товар от наших, поехали разбираться к Игнатию Харитонову. А он им и выложил всю правду. Оставшись без денег, хохломские затаили злобу и грозились натравить на нас всех уездные власти. Дескать, пошли против царского указа, преступили закон, ослушались и прочее.

— За этот товар мы тебе деньги отдадим. А что касается дальнейшего… Ты прости нас, но мы не пойдем против царя.

Не глядя, я забрала деньги и вернулась домой опустошенная. Почему так случилось? За что? Я же просто хочу крепко встать на ноги, не делаю ничего предосудительного. И что теперь будет со мной и моими друзьями? Мы проделали такой громадный путь, и для чего?

Я бродила по лесу в поисках ответов и никак их не находила. Да и информации для размышления у меня нет. Буду ждать проверку как приговора. До той поры я даже не представляю себе уровень угрозы. И со знанием законов у меня плохо, вернее, вообще никак.

Настроения что-либо делать не было. Есть не хотелось. Хотелось лежать все дни напролет и смотреть в потолок. Или наблюдать из окна, как ветер играет с молодой листвой. Все тлен.

Неизвестность хуже всего. Знать бы наперед решение, может, я смогла бы заставить себя думать о другом направлении деятельности. Но, опять же, появился страх. А вдруг я вновь проделаю огромную работу, а в конце выяснится, что мне нельзя было изначально за нее приниматься. Так и до монастыря рукой подать. Еще несколько неудачных проектов, и мне не на что будет жить. И перспектив никаких.

Посмотреть, что ли, доходные книги? Так это надо идти к старосте деревни. И опять не хочу.

В Семёновск я не ходила, чтобы не бередить себе душу. Там все мне до боли знакомое, повсюду родные лица. Дом Карпа, Валаама, с его гостеприимной хозяйкой Дусей. Детишки, которые благодаря мне научились читать и писать. Как я могу от них всех отказаться? Это уже невозможно. Мы обрели друг друга, а сейчас, по воле Игнатия Харитонова и обиженных хохломских купцов, вынуждены оборвать все связи. Тошно.

Ответ принес Карп через неделю. Проверка была, мне запрещено вести торговлю со староверами, а им иметь отношения со мной. Точка.

И что самое мерзкое, во всей этой ситуации наказали не столько меня, сколько их. А ведь это была моя затея изначально. Ко мне даже не приехали, не озвучили приговор. Трусы и подлецы.

Я проревела остаток дня, а потом пришло решение. Я купеческая дочь. Мой отец магнат и не последний человек в Петербурге. Что бы он сделал на моем месте? Уверена, не опустил бы рук, не сдался.

Тогда я села и написала ему письмо.

Здравствуйте, Сергей Никитич!

Обращаюсь к вам не как дочь, а как молодая, малоопытная купчиха, и прошу совета, как мне следует поступить в сложившейся ситуации.

Подробно, не упуская ни одной детали, включая поездку к чиновникам в Нижний Новгород, я описала свое положение. Рассказала, какой успех мы имели в Манеже в Москве и как трагично все закончилось. Просила только совета: как мне следует поступить? Возможно, есть законы, не мог бы он мне подсказать, с каких именно следует начать изучение вопросов. А вдруг есть совершенно законные лазейки, о которых умолчал Игнатий Харитонов?

Письмо писала два дня. Редактировала и вносила правки. Затем переписала на чистовую. Адрес отца указала рабочий, а не домашний. Тем самым подчеркивая деловую суть обращения, а не личную. После чего отправила Матрену с письмом в Семёновск. Пусть перешлет. Мне же опять оставалось только ждать.

Сколько времени мое письмо будет идти по Петербурга? Месяц? А как скоро отец его прочтет? Да и захочет ли? С другой стороны, я год не давала о себе знать, неужели ничего не ёкнет у него внутри? А ведь он любил меня, крепко, больше остальных сестер. Правда, я ответила ему черной неблагодарностью, позором.

Так и бродили мои мысли по кругу, пока не появились Тимофей Сергеевич Волынский и Алексей Мартынович Невольский. Еще одна разлука замаячила перед глазами. Ну почему все враз?

— Анна Сергеевна, простите, не дождался товара, но я оставил соответствующие распоряжения в магазине. Все примут по описи и начнут торговать в мое отсутствие.

Тимофей Сергеевич зашел с деловых разговоров, пока Алексей Мартынович буквально валялся на крыльце со своими собаками.

Они прикусывали ему руки, облизывали лицо, визжа, отбегали, делая круг по двору и с новой силой кидались к хозяину.

— Простите, Тимофей Сергеевич, не будет больше товара. Так получилось, что прибыла проверка и вынесли вердикт: мне нельзя сотрудничать с мастерами, а им со мной.

— Как жаль… Искренне вам сочувствую. Я прекрасно понимаю, каково это — лишаться устроенного дела. И если чем-то смогу помочь…

— Благодарю вас. И так много помогли, не отвернулись, несмотря на всю несуразность ситуации, пошли нам навстречу. Честь вам и хвала.

— Что новое задумаете, милости просим, — подключился к разговору Невольский. — Я открываю собственные магазины и, так как считаю себя вам обязанным, прошу обращаться за советом и помощью.

Поговорив еще немного, они забрали псаря Михайло со всеми пожитками и собак. После чего дом враз опустел.

Я сжала зубы и кулаки. Врешь! Не возьмешь! И решила на следующий день идти в Семёновск покупать себе двух лошадей.

Я купчика и дочь купца. Сложности бывают у всех. Нельзя опускать руки. За мной моя семья, Лиза, поместье, крестьяне в конце концов. Пусть у меня нет будущего в Петербурге, я здесь обустрою свое дело, добьюсь успеха, стану самодостаточна.

Со староверами не вышло, это плохо, но у меня появились двое знакомых в Москве, через которых можно или закупать, или продавать свой товар. А это уже половина дела. Да и купеческое свидетельство у меня никто не отнимет. А это тоже немаловажно. Не с пустого листа я начинаю свое дело.

Тряхнула головой, приказала затопить баню, выпарила сомнения, жалость к себе, а на следующий день, едва я собралась идти в Семёновск, как ко мне пожаловали гости.

Перед домом остановилась забрызганная грязью карета. Кусок глины, а не повозка. Из нее вышли двое мужчин. Оба хорошо одеты, костюмы из дорогой ткани, шляпы тоже не дешевые, у одного трость. Возраст того, что с тростью, я на вскидку определила за сорок, второй моложе. Но взгляд у них был такой, что я давно не встречала. Этакий крокодиловый, хищный. Вроде и улыбаются, шляпы сняли, приветствуя меня, а глаза ледяные. Ничего в них не прочитать. К таким в поле зрения угодишь, живой не вырвешься. Ногу или руку, а то и голову непременно отхватят.

Я внутренне поежилась и собралась с силами. Я на своей земле и в своем праве. Только попробуйте меня запугивать! Пожалеете, что на свет родились!

— Здравствуйте, Анна Сергеевна. Нас прислал ваш отец, Сергей Никитич Лисицын. Где мы можем поговорить?

Я едва устояла на ногах, услышав упоминание батюшки. Это, получается, он прислал мне помощь? Да, я просила, но ожидала в лучшем случает письмо с советами. Вместо этого он не просто оказал мне услугу, он заключил в любящие объятья, прислав этих двоих. Не могут же они проделать такой путь, чтобы сообщить отказ? Значит, приехали мне на выручку.

— Прошу, господа.

Я указала им на стол на веранде и приказала подать чай и закуски.

— Матвей Григорьевич Нооз, — представился тот, что с тростью.

— Иннокентий Петрович Жарехов, — поклонился более молодой его коллега.

— Анна Сергеевна! — взял слово Матвей Григорьевич. — Наша контора давно и тесно сотрудничает с вашим батюшкой. Он обратился к нам с просьбой оказать вам содействие в некоторых неразрешимых, с ваших слов, вопросах. Для этого мы с Иннокентием Петровичем и прибыли сюда. Прошу, изложите вопрос в мельчайших подробностях, и чем больше вы расскажете, тем быстрее мы решим ваше затруднение.

— А это вообще возможно? — Я даже боялась мечтать о таком.

— Царь еще в конце прошлого столетия смягчил законодательство в отношении иноверцев. Мы привезли с собой соответствующие указы, да и сами неоднократно сталкивались с подобными средневековыми трактованиями законов прошлых веков. Поверьте, сударыня, империя изменилась, — сказал Нооз и устало улыбнулся.

— Вы же с дороги, один день ничего не решает. Давайте я прикажу затопить вам баню, подготовить покои. Устраивайтесь, отдыхайте, а завтра с утра приступим, — спохватилась я, поняв, что мчали они во всю прыть, чтобы побыстрее помочь.

— Мы именно так и сделаем, но прошу, начните рассказывать.

Луше я приказала определить возницу и лошадей, отмыть и поставить на просушку карету, подготовить самые лучшие покои, протопить их, чтобы выгнать остатки сырости, и затопить баню.

Только после этого я вернулась и обнаружила на столе конверт, адресованный мне и подписанный отцом.

Руки тряслись, а на глаза наворачивались слезы, когда я читала послание:

Горячо любимая дочь!

Я совершил чудовищную ошибку, отвернувшись от тебя, но вырвать из сердца не смог. Кинулся вскоре после твоего ухода разыскивать тебя, но ты бесследно исчезла из Петербурга. А потом захлестнули дела, заботы…

Я виноват перед тобой. Я много думал, вспоминал свою жизнь и пришел к мнению, что каждый из нас имеет право на ошибку. И я не должен был тебя отталкивать. Потому что в твоем поступке есть и часть моей вины.

Прошу, возвращайся. Ты нужна маме и мне.

Оплату труда этих господ я взял на себя. Поверь, они одни из лучших, если не лучшие в Российской империи.

Жду с нетерпением. Папа.

Я подняла глаза на господ адвокатов, они делали вид, что заняты чаем. А мне предстояло ох какое непростое решение. С одной стороны, логичным казалось все бросить и вприпрыжку отправиться домой, осуществить задуманное, выйти наконец на сцену…

А что будет с моими друзьями? Сможет ли Митрофан без моей помощи получить достойное образование и служить империи? А Валаам? Вернется к росписи чаш и будет отдавать свои труды за бесценок хохломским? А как прознают в империи про мальчишку Семёнку, а через него про будни старообрядцев, если я все брошу?

Могу я так поступить?

Еще прошлой осенью — да. А сейчас — нет. Что нас ждет дальше, я пока не решила, но одно я знаю наперед: ждет нас всех дорога в Петербург.

Я бережно сложила письмо и начала с самого начала:

— Эту усадьбу выиграл в карты мой покойный муж, перед тем как застрелился. Оставшись без всякого рода перспектив, я переехала сюда…

Долго и подробно я пересказывала историю своей жизни на новом месте. С любовью в каждом слове отзывалась о старообрядцах. Со смехом поделилась, как настойчиво искала с ними отношений, как учила читать, писать. О том, какой славный Митрофан, и как я хочу, чтобы он продолжил обучение. И прочее, включая поездку в Москву.

— Анна Сергеевна, если все так и есть, как вы рассказали, то боюсь, что вас жестоко обманули.

Матвей Григорьевич и Иннокентий Петрович выслушали меня со всем вниманием. Задали несколько уточняющих вопросов и вынесли заключение.

— Людям иной веры давно разрешено свободно перемещаться по империи и вести торговлю даже в столице. Почему обманули и кто, мы выясним. По возвращении в Петербург подадим соответствующие бумаги, и сюда направят проверяющих. И в Хохлому, и в Нижний. Сдается нам, что в сговоре участвуют многие. По времени наша работа не займет больше недели.

— Что требуется от меня?

— Дать нам доверенность на ведение дел. Вот бланк.

Иннокентий Петрович достал из портфеля папку, раскрыл и протянул мне лист бумаги. Рядом поставил дорожную чернильницу и положил перо.

— Прочитайте, Анна Сергеевна, и подпишите.

После этого я отправила своих спасителей на отдых, потому что они к концу разговора с трудом ворочали языком. Сообщили, что гнали с минимальными остановками, а за последнюю ночь им удалось вздремнуть всего пару часов.

А я, подхватив Лизу, помчалась к Гордию. Он должен узнать новости первым. Сердце рвалось из груди, я то переходила на бег, то, запыхавшись, замедлялась до быстрого шага, но все равно мне показалось, что дорога заняла вечность.

Вбежала в ставший родным город, не в силах скрыть улыбку. Мое! Никогда уже не смогу вырвать из сердца этих людей, эти добротные дома, наглухо закрытые от чужого взора глухими дверями.

— Доброго дня, Аннушка! — слышалось со всех сторон.

И даже те, кто по-прежнему переходил, завидев меня, на другую сторону улицы, мне были милы. Вихрем промчалась я мимо дома Карпа. Притормозила. Да как же я ему-то не расскажу? Он непременно первым должен узнать новости. Я развернулась и заколотила в его двери. Открыла жена.

— Чего тебе?

Отношения с ней у нас так и не сложились.

— Доброго дня. Карпа позови.

— Нет его. — Она захлопнула перед моим носом дверь.

Дура ревнивая! Как перед всеми горделиво выхаживать, задрав нос, что, мол, вы-то не первыми читать научились, мой Карпуша раньше вас в грамоте преуспел, — так она горазда. А кто выучил ее мужа, тому почета нет. Чую, быть ей в очередной раз битой, когда Карп прознает про мой приход.

С этими мыслями мы с Лизой в два шага добежали до дома старосты. Двери открыл Лавр и так радушно, открыто мне улыбнулся, что аж сердце подпрыгнуло от восторга. Но тут же сник.

— Ты же знаешь, что нельзя нам с тобой никаких дел иметь.

Но двери не закрыл, топтался на пороге, опустив глаза.

— Лавр, это раньше так было. Сегодня приехали адвокаты от моего батюшки, привезли документы о том, что законы в империи поменялись и нет прежнего ужесточения против вас. Хохломские наврали. Уже завтра адвокаты примутся за дело, сегодня с дороги отдыхают. Говорят, что за неделю управятся. А еще меня отец простил и к себе в столицу зовет. А он у меня не последний человек. Так что собирайтесь, осенью вместе поедем торговать в Петербург.

На одном дыхании я выпалила все новости, потому как не могла больше таиться. Закончилось наша опала. Впереди только светлая полоса, и богатая при этом.

— Слава Спасителю! — перекрестился двумя перстами Лавр. — Не зря мы денно и нощно молимся за устроение наших дел с тобой. Не оставил Господь нас один на один с проблемами, заступников прислал. Да что мы в дверях-то стоим. Заходи в дом, порадуй отца.

И пока я протискивалась в двери, в обратном направлении выскочил младший сын Лавра и помчал по дороге. А до того он стоял и внимательно слушал наш разговор. Знаю я, куда он помчал! По своим друзьям новость светлую разносить. А те отцам донесут, и уже через час Семёновск будет поклоны Господу класть за устроение великого дела.

Гордию я передала содержание сегодняшнего дня более подробно. И как кусок грязи вместо кареты въехал в мои ворота, и как письмо от отца читала и не могла сдержать слез. А главное, передала слова адвокатов о том, что кто-то вступил в сговор против нас, но не долго им радоваться осталось.

Гордий только качал головой. Вслух не проговаривали, но оба прекрасно понимали, что первой голова покатится у городского головы.

Помолились все вместе, поели пирогов. Мне и собой их дали, ну и еще немного еды. Причем от денег Гордий решительно отказался, велел сытнее кормить наших заступников. И с тем я и вернулась домой.

Во время моего отсутствия деревня сбила с дорогих гостей столичный лоск. Завернувшись в домашние халаты, они сидели на крыльце и попивали чай. А вокруг суетилась Луша:

— Да чего вы, господа, воду-то одну хлещете? Нечто у нас и поесть нечего? Налегайте на щи с молодой крапивой, в столицах такого не подают. Яичко разбейте, да с зеленым лучком и с солью перемешайте. Еще тепленькое, курочка только снесла. — И так далее.

Завидев меня, господа несколько смутились. На что я махнула рукой, в буквальном смысле.

— Давайте немного упраздним манеры. У нас в имении это допускается.

Отдала Луше гостинцы и рассказала, что не смогла устоять и порадовала друзей хорошими новостями.

Затем гости изъявили желание еще посетить мою баню, потом чай, а перед сном я вывела их на прогулку в лес. Пусть заряжаются, им предстоит бой с местными чиновниками.

А на утро следующего дня примчались собаки. Да что ты будешь делать! Хоть приглашай Алексея Мартыновича поселиться у меня.

— Откуда такие красавцы? — оценил четвероногих друзей Иннокентий Петрович.

Я вкратце рассказала историю нашего знакомства, ну и, конечно, то, что брала их на передержку на зиму.

Собаки же активно ластились к новым людям. Обежали двор, пометили углы, прошмыгнули на кухню здороваться с прислугой, а потом разлеглись на излюбленном месте — на веранде, в ожидании хозяина.

— Нам пора, — поднялись адвокаты и, прихватив портфели, уехали решать мои затруднения.

Так продолжалось несколько дней. В один из вечеров пришел Карп и рассказал, что Игнатий Харитонов ходит чернее тучи. Старосту стороной обходит, ни с кем не здоровается. Твердит лишь, что отошли жители от истинной веры.

— Господь ему судья, — махнула я рукой.

— И то верно.

Еще через два дня адвокаты отчитались, что дело закрыто. Оказывается, нижегородские чиновники и не подозревали, что под носом у них творится. Ну или делали вид, что не замешаны. В любом случае справедливость восторжествовала, и дело с концом.

Перед отъездом господ адвокатов я написала длинное письмо отцу. В котором объяснилась, что не могу свернуть с выбранного пути, но принимаю приглашение и уже осенью прибуду в Петербург с друзьями и товаром. Намекнула, что буду рада протекции батюшки в вопросах заключения договоров. Долго думала и не стала делать приписку про обучение Митрофана. Не все сразу. Это я при личной встрече попрошу.

Заступники мои уехали, а вскоре разнеслась новость, что сняли Игнатия Харитонова с должности городского главы.

Вместо Игнатия прислали нового главу из Нижнего Новгорода. Им оказался Михаил Борисович Творцов, немолодой, в летах. Старообрядцы сплотились и выжидательно наблюдали за его действиями. Он же не стал отгораживаться от них и со второго дня отправился по домам — изучать, чем живет город и его жители. Ходил, стучался в закрытые двери, пока его не надоумили обратиться к Гордию. И после первого же разговора они поладили.

Новый глава сильно удивился, что промысел местных мастеров называется хохломским, и загорелся идеей вернуть ему настоящее название. Понять его можно. Одно дело, быть головой захудалого городка Семёновска, и совсем другое — руководить городом мастеров, товары которых известны по всей империи.

Я тоже не осталась в стороне и пришла к новому главе познакомиться.

— Анна Сергеевна Богатова.

— Очень рад, наслышан про вашу историю. Жуткое недоразумение вышло, но сейчас все будет иначе. Я лично прослежу, чтобы никто не посягал на торговые отношения мастеров. Можете на меня положиться.

Михаил Борисович услужливо поклонился, цепким взглядом разглядывая меня. Не оставалось сомнений, что он прекрасно осведомлен о положении моего батюшки и выражает уважение скорее ему, нежели мне.

В ответ я рассказала о ближайших планах: отправить товар на продажу в Москву, а осенью ехать покорять Петербург.

Новый голова поддержал наши замыслы и пообещал всестороннюю поддержку с его стороны. В чем конкретно она будет заключаться, не озвучил, но уже то, что не будет чинить препятствий, немало значит.

Игнатий Харитонов же учинил раскол. С его подачи разнесли слух, что пала истинная вера в Семёновске. Братья попрали ногами заветы отцов, преступили Божии законы, спутались с женщиной с запятнанной репутацией, изгнанной из дома и столицы. Вслед за ней отвернулись от истинной веры и служат мамоне. Породнились с миром посредством обучения чтению и даже письмами обмениваются с греховодниками. Того и гляди, праздно время начнут проводить, а это недопустимый грех для староверов.

Кто знал истинное положение вещей, только молились о возвращении Игнатию разума, но были и те, что поддержали его. Откуда-то взялся помещик, предложивший поддержавшим свои земли для проживания, где они смогут жить в чистоте и вести праведную жизнь. И к середине лета, вопреки здравому смыслу, часть горожан покинула город. Глупцы! Как они переживут зиму без урожая? Здесь ничего не собрали, да и не поспели еще плоды. А там? Что они успеют вырасти за месяц? А ведь Гордий предложил им остаться до осени, но, подстрекаемые Игнатием, они сорвались с насиженных мест в самый неподходящий момент.

Их исход пережили все с глубоким пониманием трагизма. Помолились да с новыми силами принялись за работу.

Летние месяцы у мастеров всегда отводились для работы на земле. Но этим летом все изменилось. Нужно было найти дополнительное время в сутках, чтобы подготовиться к поездке в Петербург. Такого шанса никто упускать не хотел. Не знаю, откуда в людях появилась сила, или их волю укрепила мысль, что они не загнанные на поселение, отгороженные от всего мира изгои, а право имеют.

Работали и молились, спали меньше, отговариваясь в шутку, что зимой выспятся вдоволь. Сплотились ради достижения большой цели. А вместе с ними не спали и работали за двоих и крестьяне со всех окрестных деревень. Шутка ли? За год получить двойной барыш? Ради такого и потерпеть можно.

И вот собрали осенью урожай. Пока дороги не встали, ехать в столицу невозможно, только намучаешься, вытаскивая телеги из грязи, да лошадей надсадишь. Поэтому гуляли свадьбы, молились о даровании урожаев на следующий год и ждали холодов.

По мере приближения заветного часа я все больше волновалась о судьбе Лизы. Если уж мой отец не смог меня найти, что уж говорить про мать девочки. А ведь минул год. Она наверняка места себе не находит, все глаза выревела.

Мне надлежало ехать с ребенком, извиниться и вернуть ее матери. Только вот душевных сил на это не было. Не могу я с ней расстаться. Мы поладили. Лиза бегло говорила на французском и английском языках. Потому как я не оставила свои уроки с ней, а продвинулась дальше. Обучила ее манерам, правилам, по которым живет общество. Сейчас ее не стыдно представить и в высшем свете.

Отдать такое сокровище было сродни отрезать свою руку, вырвать сердце. Тяжело до невозможности. Лиза с Митрофаном оказались двумя самыми успешными моими учениками. Но и не вернуть ее матери мне не позволяла честь.

Со вторым снегом, по примёршим дорогам отправились мы в Петербург. На этот раз я взяла с собой Лушу и Лизу. Потому как после того, как верну девочку матери, возле меня должен кто-то находиться. Ехала я всю дорогу хмурая, много молчала да смотрела по сторонам.

Почему так? Все же прекрасно складывается в моей жизни. Меня приняли обратно в семью. Дома ждут теплые объятия, радостные моменты. А мне волком выть хочется. Может, дело в том, что за все то время моей вновь обретенной жизни семьей мне стали Луша и Лиза, а сейчас предстоит прощание с одним членом семьи. Пройдет время, Лизу закружит жизнь. Вспомнит ли она когда-нибудь, как гостила у меня? Как выступала в Манеже в Москве? Как мы с ней ходили к старообрядцам? Тех же собак?

Я точно никогда не забуду ее щедрую детскую душу, и, как вопреки моей ненависти, она тянулась и смогла-таки пробиться через все преграды и влюбить меня в себя, накрепко привязать. Вот тут я крепко и задумалась о детях. Нет, нельзя повторять ошибки прошлого. Непременно нужно выйти замуж, нарожать троих-четверых детей и отдавать им свою любовь, взрослеть вместе с ними, плакать над их разбитыми коленками и радоваться первым шагам.

Решено. Следующая моя задача, после того как обустрою торговлю староверам, искать себе мужа. Но Лиза… Как с ней-то расстаться?

В Петербург я въезжала совершенно подавленная дорогой и мыслями о предстоящей разлуке. Как и договаривались заранее, мы обозом поехали сразу в родительское гнездо. Дорогу я прекрасно помнила.

Нас встретил все тот же дворецкий, низко поклонился и распахнул широко двери. Вот я и дома. А там закружилось: слезы от встречи с матерью, сестрами и братьями. Плакали они. Я лишь принимала их эмоции и отвечала в свою очередь. Чужие они мне. А вот вокруг неуверенно столпившихся братьев-староверов я ворковала и старалась им все показать, со всеми перезнакомить, просила истопить баню, приготовить лучшие покои, помочь с лошадьми и повозками.

Через час приехал отец. Слегка постаревший за время, что мы не виделись, но все еще могучий и сильный.

Вот при виде его у меня выступили слезы. Все лето мы переписывались и стали ближе друг другу. Я рассказала ему про Лизу, что по приезде буду просить разыскать ее мать. Ничего не поделать, день-два, я думаю, у нас есть.

За ужином завели разговор о планах. Я отказалась от своей части прибыли с торговли братьев. Непорядочно брать с них мзду, если и без того все дороги в империи для них открыты.

— Я предварительно нашел для вас несколько компаньонов. Предупредил, что вы уже на подъезде, и завтра вечером они прибудут к нам на переговоры. Вы как, намерены торг вести сами или сбывать товар партиями? — обратился отец к староверам.

— Сергей Никитич, некогда нам самим торговать. Дома нас ждут. Вот кабы можно было, как Анна в Москве устроила, договор заключить, так мы бы и согласны были, — ответил за всех Карп.

— Решение за вами. Но позвольте дать несколько советов. Первое, договор лучше заключить на бумаге, хотя честное слово, данное при свидетелях, тоже никто не нарушит. Но в последнее время все чаще мы стараемся заключать именно письменное соглашение. И второе. Готовьтесь к тому, что цены будут сбивать нещадно, до половины. Завышайте изначально и обговаривайте условие, что цены будут неизменными только первый год. Затем вы в праве их повысить. Со своей стороны заявляю, что все, кто прибудут завтра, люди чести и обмана не допустят.

Отец, вопреки моим опасениям, принял моих друзей сразу и безоговорочно. Принял и дал несколько полезных советов. За что все мы были ему безмерно благодарны.

А перед сном, оставшись вдвоем, я поделилась с отцом своим горюшком:

— Помогите разыскать мать Лизы. Думаю, она уже с ног сбилась в поиске дочери, и как бы мне ни хотелось поступить иначе, следует ее вернуть.

— Так ведь нет ее в Петербурге. Уже год, как укатила за границу с гусаром. Там перекинулась на другого, и как сейчас обстоят ее дела, неизвестно. Едва получив от тебя послание с историей Лизы, я озаботился этим вопросом, но найти ее не смог.

Я несказанно обрадовалась. Понимала, что по-человечески это не очень хорошо, но с другой стороны… Мать-кукушка подкинула мне, совершенно чужому человеку, ребенка и умотала устраивать личную жизнь. Вернется ли? Вспомнит про дочь?

— В таком случае, я могу продолжать о ней заботиться?

— Ты говорила, что у тебя имеется отказное письмо от матери? — почему-то спросил отец.

— Не то чтобы отказное. В нем она просила позаботиться о дочери.

— Завтра я попрошу адвокатов просветить нас относительно судьбы девочки. Возможно, мы добьемся официального опекунства над ней до момента совершеннолетия. В любом случае, ее статус должен быть узаконен, — дал самую желанную надежду отец.

Мои братья в ожидании купцов места себе не находили. Не привыкли праздно проводить время, и наутро отец, глядя на их страдания, пригласил их в свою контору.

— Занимаюсь я разным, но одно скажу, я зорко слежу за новыми технологиями и знатно продвинулся за счет них.

И попал мой батюшка в самое сердце братьев. Потому что в силу сложившегося уклада жизни не тянуло их ни к развлечениям, ни к праздности. А вот как что новое изучить да внедрить на земле или в хозяйстве, это для них слаще меда.

Естественно, я поехала с ними. Матушка в слезы:

— Пойдем по магазинам или давай швею на дом пригласим, гардероб тебе обновим.

Я лишь пожала плечами. Одета я неброско, но качественно и соответственно своей жизни в деревне. В столице я не задержусь. Зачем деньгами сорить? Да и к весне, если мы еще раз приедем, мода вновь поменяется. И времени жалко. Мне все еще надо придумать себе занятие, а где, как не в Петербурге, подглядывать за новым. Я объяснилась с матушкой и уехала со всеми в контору к отцу.

Там он рассказал про виды деятельности, упор, как и прежде, ставил на камнедобычу. И поведал про новые машины на пару, с помощью которых добывает породу. Дальше этих машин разговор и не пошел.

Карп с Лавром тщательно выспросили про механизм, порядок работы, не надеясь на результат, спросили цифры: сколько времени уходило на добычу ручным трудом и сколько сейчас. Отец, вдохновившись, что его выбор пришелся еще кому-то по душе, не таясь, открывал журналы. Показывал ровные столбцы цифр. Да и что скрывать? Старообрядцы ему не конкуренты. А помочь тем, кто хочет у себя внедрить новинки, святая обязанность.

А у меня начала свербеть в голове какая-то еще не осязаемая мысль. Бывает такое, что-то явно хочет открыться в мозге, но скрыто словно густым туманом. При этом ощущаешь это необычное. Только вот понять невозможно, что за идея.

Братья-старообрядцы бы и на карьер не глядя рванули, чтобы своими глазами увидеть паровую машину, да вот незадача, потенциальные покупатели вот-вот начнут собираться. И, горестно вздыхая, мы заторопились домой. Опечалились братья, что пришлось делать перерыв на разговоры и сон. Не то бы они прямо из конторы — да в каменоломни…

Дома меня привычно встретили Луша и Лиза. Они по-прежнему держались вместе. Малявка стеснялась находится в богатом доме, и старуха ее окормляла. Обе заняты, и мне спокойней.

А дальше начался прием. По зову отца, или с его рекомендации, прибыли пятеро купцов. И началось! Полчаса раскланивались с матушкой и отцом.

Мы с братьями скучали.

Затем дошла очередь до меня. Понятно всем, что если я нахожусь в доме отца, то я прощена и не стоит упоминать, да даже виду показывать об этом происшествии. И посыпались комплименты в мою сторону:

— Завидная невеста, небось, Сергей Никитич тысячи три крестьян отдаст за такую.

Типичные полушутки, а может, и приглядывались ко мне по-настоящему. Если у невесты отец крупный петербургский магнат, то на некоторые шалости юности можно и закрыть глаза.

— Помимо крестьян, еще и в долю возьму, — повышал ставки отец.

Взгляды купцов становились все более конкретными, задумчивыми. Они словно не со староверами торговаться пришли, а меня выбирать. Ну давай, подходи, кто смелый, я расскажу, где живу и как, с кем дружбу вожу и как вижу свою ближайшую жизнь. Никто не решился.

Мы все еще скучали с братьями. И только их вздохи говорили о том, как им чуждо это все. Болтать попусту языками не приучены. А там машины…

Наконец нас пригласили за стол. Дело двинулось. Сейчас неторопливый ужин часа на два, а уже потом перейдем к деловым разговорам. Так все и вышло.

Когда же дошло дело до переговоров, мои братья оживились. Показывали товар, рассказывали его назначение. Лиза отчаянно кружилась на деревянной лошадке. Но восторга на лицах мы не видели.

— Товар для столицы совершенно новый, но, поверьте, в Москве люди уже с ним знакомы. У нас заключен договор на торговлю там, — подталкивала я купцов к сотрудничеству.

Дело в том, что Москва считалась размеренной, патриархальной, несмело принимающей новинки. А вот Петербург гудел. Здесь била жизнь. Дуэли, скандалы, самые крупные сделки, не чета Первопрестольной.

— Коли Москва приняла эти игрушки, пожалуй, и я возьмусь за дело. Внуки пойдут, а у меня для них загодя игрушки заготовлены, — переглянувшись с товарищами, дозрел Николай Глебович Долмянцев.

Его единственного моя память показывала как давнего друга отца. Он был частым гостем у нас, и мы проводили у него много времени. Его летняя усадьба находилась рядом с нашей, и с его детьми я выросла бок о бок.

По цене сошлись быстро. Мы, как и в Москве, отдавали товар под реализацию. Поэтому Николай Глебович мало чем рисковал. А вот если дело выгорит, то он останется единственным монополистом в Петербурге. Это он отметил особо, и старообрядцы согласились на договор в течение года.

Николай Глебович сам с их товаром участвует в выставках. А вот призы и медали будут присуждаться семёновской игрушке. Затем с этим знаменем и будет расширяться торговля.

О лучшем, в случае старообрядцев, и метать невозможно. Затраты только на изготовление и доставку. Но никаких по продвижению. И даже если Николай Глебович захочет на ярмарку в Париж или Берлин вывести эти игрушки, о чем я ему позднее посоветую, на братьев эти расходы не скажутся. Лучшее решение!

Заключили письменный договор. Видели бы вы, с какой гордостью Карп и остальные самолично выводили на бумаге названия игрушек и цену. Не темные крестьяне, ставящие отпечаток пальца вместо подписи. Они умеют читать и писать. Пусть медленно и исключительно на русском, но они уже купцы. Купцы! А свидетельство-то забыли оформить!

Но тут выяснилось, что дела они будут вести от имени общины. Так постановили на сходе. И скрепил договор Лавр как представитель общины.

Расходились все неимоверно довольные. Мы покорили столицу! Осталась сущая малость — закупить лаки, краски, пощупать машины, и можно возвращаться.

Я и на следующий день увязалась со всеми. Ходить по магазинам мне не хотелось. По большому счету, у меня все есть. Пару лошадей бы, но не из столицы же их перегонять. Дома куплю.

Дорога на отцовские каменоломни предстояла на несколько дней. Два туда, сколько там, неизвестно, и два обратно. Но оно того стоило. Потому что когда мы осматривали машины в деле, я поняла, что эти механизмы можно применять и в сельском хозяйстве. Российская империя являлась аграрной страной, механизмы только появились в столице. А что, если их продавать у нас? Механизировать молотилки, прессы, заменить прочие механизмы на машины. Это же будет прорыв в хозяйстве! Несомненно, велика разница в молотьбе ручным способом и машинным. На сколько увеличится производительность труда, раза в три? А это в три раза больше свободного времени, для осуществления других работ.

Заинтересованным лицам не придется ехать в Петербург для покупки, у нас это сделать будет гораздо удобнее. Считай, середина пути. Да и земли у нас под Нижним огромные. Начнем с окрестных деревень, помещиков, а дальше машины сами себя продавать начнут.

Знаний у меня нет, и специалистов нет. Но есть папа. Его капиталы, работники. Откроем представительство, я встану у руля, работы не боюсь. За зиму научусь, а весной мы пустим первое подобие пресса. Крестьянам тоже выгодно. Высвободившееся время они потратят на игрушки. Промышленная революция в отдельно взятом городе!

Тем временем Карп с Лавром уже задавали вполне конкретные вопросы: «Согласится ли Сергей Никитич под слово общины через себя закупить для них механизм?»

— Конечно! Слово общины крепче банковских векселей, — сказал отец, а сам на меня поглядывает. И читается в его взгляде гордость. Правильных людей я ему привела.

А позднее я пришла к отцу со своими мыслями. Выложила по наитию, как есть. Да, ничего не понимаю, но нутром чую, дело выгорит. Нужны только грамотные помощники.

— Вот и пришел тот час, когда ребенок мне подсказывает, куда расширяться дальше, — похвалил меня довольный отец.

А в словах читалось достоинство. Я не просила денег, отказалась от похода по магазинам, а на технику «запала». И как предприниматель, отец это прекрасно видел. И поддерживал.

А дальше моя жизнь и мой бизнес покатились как отлично работающий механизм. Все же есть большая разница — начинать дело одной, без опыта и знаний. И совсем другое — под началом опытного наставника, коим для меня стал отец.

Первым делом он приехал с командой специалистов к нам в Семёновск. Зима, снег по колено, но ничего его не остановило. Разместились у меня в усадьбе.

Отец прошелся по дому, заложив руки за спину, разглядывал стены, обстановку, выглядывал из окон во двор и наконец заключил:

— Добрый дом.

Еще бы! Благодаря братьям я привела его в такой порядок, что и столичных гостей не стыдно поселить.

Дальше мы вместе отправились к Гордию. Он по случаю нашего прихода накрыл богатый сытный стол. Несмотря на то, что скотину еще не резали, он повелел зарезать и зажарить для нас поросенка. А это особый знак уважения.

Разговор начали осторожно, будто прощупывали друг друга.

— Спаси Господи, Сергей Никитич, за дочь вашу, Аннушку. Много она добра нам принесла! — поклонился отцу Гордий, а я растрогалась до влажных глаз от такой похвалы.

— И вас, Гордий, спаси Господи, что не оставили дочь мою одну. Обогрели своей любовью, приняли как родную. Мне-то вот лукавый глаза закрыл, — отвел взгляд отец.

Помолчали, поели. За столом были только мужчины и мы с Лизой.

Адвокаты отца нашли законы, по которым, если мать не появляется в течение года, по высочайшему повелению можно оформить опекунство над ребенком на неродного человека. Написали ходатайство, приложили письмо матери, да отправили запрос в ведомство, предупредив, что дело это не быстрое, но наверняка надежное. Посему мы вернулись домой вместе.

— Предложила мне дочь открыть здесь, в Семёновске, филиал по продаже машин. Приехал лично во всем убедиться, — продолжал между тем неторопливую беседу отец.

— Богоугодное дело! Мне сын сказывал про те машины, — поддакнул Гордий.

Приглядывались друг к другу, прощупывали настроение, расположение. Я их прекрасно понимала. Предприниматель из меня слабый. Пока. Отец готов в меня, что называется, вложиться, но он должен знать, с кем имеет дело. Может, задурили мою молодую голову старообрядцы? Такого исключать нельзя.

— Думаю на дочкиной земле торговлю организовать.

— Можно и там, а если пожелаете, мы и в городе достойное место найдем. Думаю, городской голова не станет чинить препятствий.

Да я уверена, что он свою управу для такого масштабного проекта, не задумываясь, отдаст.

— Император расширяет сеть железных дорог. И одна из них до Нижнего Новгорода будет проложена. Я все продумал, взвесил и изъявил желание поучаствовать в этом проекте. Даст Бог, не через десять лет соединятся Петербург и Нижний, а года через два.

Вот это новость! Вот это поистине царский подарок! Будь у нас железнодорожное сообщение, мы же в два раза, в десять больше продавать станем. И в Петербург проще будет отправлять семёновские промыслы. Ну, батюшка! Ну, уважил!

К окончанию обеда напряжение в общение спало, и отец с Гордием приступили к обсуждению деталей.

На следующий день посетили городского голову, и он с готовностью предложил на выбор несколько свободных домов на центральной площади под будущую торговлю. Эти дома остались после исхода братьев, которые ушли по зову Игнатия Харитонова.

Помощники отца обследовали все постройки и выбрали две. С запасом. И закрутилось дело. Пока оформляли документацию, пришли первые механизмы. Пришлось немного перестроить дома, но тут братья помогли. Совершенно бескорыстно.

А уже весной запустили первый пресс. Семена для этого собирали всем городом, потому что новое вырастет ближе к осени. Но результат испытаний всех поразил.

Летом я не сидела сложа руки. Каждое утро собиралась и ездила по соседям. Лично вела рекламную кампанию. Благо в империи считалось хорошим тоном лето проводить в своих усадьбах. Заодно и перезнакомилась со всеми.

Мне во многом помог тот факт, что в деревнях, в отличие от города, заняться совершенно нечем. Бадминтон? Да надоел он всем уже. Поэтому вылазку ко мне в контору многие воспринимали как возможность развеяться.

Опять же, я разрушила стереотипы о нелюдимых староверах. Сама дочь купца второй гильдии из Петербурга, а веду с ними и на их земле торговлю. Виданое ли дело? По этой ли причине ехали в Семёновск или просто от скуки, но нам любая активность на руку.

Механизмы не покупали. Просто глазели да гуляли по городу. Местные вовремя спохватились и начали свои промыслы выставлять. И покупали их, к всеобщей радости.

Первая волна спроса накрыла нас зимой. Зеваки разъехались по городам и стали делиться новостями. И вот тогда слух о торговле машинами достиг нужных ушей, и пусть почти через полтора года, но к нам потянулись реальные покупатели. А за ними и другие.

Надо признаться, большие деньги меня ошеломили, и не будь у меня на них планов, неизвестно, как бы я себя повела. Но! Население Семёновска неизменно увеличивалось, а учить подрастающее поколение у меня не оставалось времени.

Поэтому выписали учителей из Нижнего Новгорода.

Следом открыли лечебницу, родильный дом, а уже через год сбылась моя мечта: у нас открылся филиал столичного университета. Понятное дело, что ученые мужи отказывались ехать в глухомань. Но с подачи отца мы продавили заочную форму обучения. С той лишь разницей, что не студенты ездили в вуз, а преподаватели приезжали к нам. Звонкая монета творит чудеса во все времена.

Только вот время шло, а женихи у меня не появлялись. Вернее, достойных не было. Сватались купцы разной масти и проходимцы в надежде быстро обогатиться за счет молодой богатой дурочки. Но разве можно их всерьез воспринимать?

Отец уже не просто намекал, он слезно просил приехать в Петербург и походить по балам, присмотреть, так сказать, товар лицом. Вот еще! Мне некогда, у меня бизнес и дети. Да и столица эта… Плохие воспоминания у меня о ней остались. Найди я себе там мужа, это же переезжать придется? На такое я не согласна. Но замуж охота.

И вот приехал к нам как-то сразу после Рождества купец, да вы не поверите, из далекого Иркутска, ссыльный край, территория вечной зимы. Белой или зеленой, в зависимости от времени года.

В бобровой шубе до пят, на всех пальцах перстни дорогие, шапка из чернобурки с длинным хвостом сбоку. Смешно приехал: приковылял весь такой нарядный на простой бричке, со староверами. Потому что у его кареты ось сломалась. И чтобы не околеть на дороге, а еще и под вечер, когда время людское меняется на время волчье, он и согласился на помощь проезжавших мимо Валаама с Евдокией. Те из Нижнего возвращались. Пожалели страдальца, да и довезли до Семёновска.

По дороге, понятное дело, расспросили, зачем он к нам пожаловал, а как узнали про интерес к моим механизмам, так сразу у моей конторы и высадили со словами:

— Кланяйся, барин, от нас Анне Сергеевне.

Усмехнулись и уехали. Это братья так над всеми приезжими шутят, развлекаться изволят. В нашем мире по пальцам можно пересчитать купчих. В основном делами заправляют мужчины. А женщина, она домашняя, хранительница очага. И уж никто не ожидал, что в «Компании купца С.Н. Лисицына», как значилось на приветственной табличке, заправляет его дочь.

Вот и иркутский купец, отворив дверь конторы, с порога потребовал встречи с купцом Лисицыным.

Я к тому времени проверяла доходные книги и окидывала взглядом запасы. Поршней надо завтра заказать побольше. Да сообщить отцу, что жалуются на них. Быстро из строя выходят. Пусть напишет поставщикам претензию. Чтобы пересмотрели процесс производства. Может, руда некачественная или работники пьяными выплавляли?

— Сергей Никитич в Петербурге. Я за него, — привычно откликнулась я на просьбу подать батюшку.

— Вы?! — окинул он меня презрительным взглядом. — А когда хозяин вернется? — не унимался окоченевший купец.

— Ничего на этот счет не сообщал, — пожала я плечами. — Да вы скажите, за чем к нам пожаловали, я уверена, что смогу разрешить ваш вопрос.

— Разрешить, пожалуй, сможешь, — плотоядно окинул мою фигуру мужлан. — Сама-то замужем?

Нет, вы слыхали? С порога, и сразу интересоваться моей личной жизнью. Ну, нахал! Одевалась я по-прежнему неброско, но качественно. Может, поэтому он принял меня за обслугу? Впрочем, не он первый.

— Вы невесту выбирать приехали?

— Невеста у меня есть. Это я так… — спохватился, надо признаться вовремя, заезжий купец.

Не по нраву мне скабрезные намеки и липкие взгляды. Стоит прикрикнуть, и набегут из подсобки братья, выкинут его на холод, и после этого ни в один дом его на ночлег не возьмут. И в гостиницу тоже не примут.

— Вы, господин, если по делу, то задавайте вопросы. Рабочий день закончен, мне контору закрывать надо. Или вы погреться заскочили? — не удержавшись, съехидничала я.

— Погреться я найду где! — оскорбился незнакомец, гордо тряхнув головой.

А вот я бы на его месте не была настолько уверена.

— А жена хозяина, как ее… — пощелкал пальцами незнакомец. — Анна Сергеевна, вспомнил. Может, она кого дельного для разговора подскажет?

— Я и есть Анна Сергеевна. — Я выпрямила спину, вздернула подбородок, враз преобразившись.

— Ты? То есть вы? — немало удивился незнакомец, но все же вновь мазнул взглядом по моему телу. Вот неугомонный. — Вам просили кланяться, — не сообразив ничего другого, выпалил он.

— И кто же, позвольте поинтересоваться?

Ну правда, вдруг у него рекомендательное письмо имеется. Другой разговор будет. Хотя… если письмо, то с него обычно и начинают.

— Я не спросил, — совсем стушевался незнакомец.

Общение медленно скатывалось в никуда.

— Анна Сергеевна, не складывается разговор. Давайте я выйду на улицу, затем вернусь, и начнем будто в первый раз? — неожиданно развеселил меня незнакомец.

Это что-то новенькое. Занятный тип. Отчего же не повеселиться? Рабочий день закончился.

— Давайте, — улыбнулась я ему, в предвкушении спектакля для меня одной.

И ведь правда, вышел, потоптался на морозе и распахнул дверь:

— Анна Сергеевна! Голубушка! Вы ли это? Ах да, чтобы не забыть, вам просили кланяться, и не спрашивайте меня кто, я так продрог на морозе, что даже имени своих спасителей не спросил, — широко развел руки в стороны незнакомец. Стянул с головы шапку и, не давая мне вставить слово, продолжил: — Позвольте представиться, купец второй гильдии Николай Всеволодович Курбатов. Прибыл к вам из Иркутска. Да по дороге ось сломалась, благо добрые люди меня среди леса подобрали.

Он прищелкнул каблуками, склонил голову, а потом лихо тряхнул копной густых волос.

Хорош. Видом статен, в глазах полыхает задорный огонек, и с чувством юмора у него порядок. Так бы кинулась в омут черных глаз с головой. Но вот незадача, про невесту я четко слышала. Ну почему такой приятный во всех отношениях мужчина — и помолвлен?

— Анна Сергеевна Лисицына. Купчиха третьей гильдии, — представилась я в ответ, не скрывая улыбки, настроение враз преобразилось.

— Анна Сергеевна, покуда супруг ваш в отъезде, не смогли бы вы разрешить мой вопрос? Подсказать, с кем можно деловой разговор вести?

Игра продолжала набирать интерес для меня. Супруга? А интересно складывается: у него невеста, у меня муж. Ни о каких отношениях речи быть не может. Но кто запретит мне развлечься? Папа помрет со смеху, когда расскажу ему эту историю. Но чтобы она случилась…

— Иван Сергеевич, голубчик, не сочтите за труд, подите к нам, — повернулась к подсобке и подозвала «отвлекающего».

Ивана Сергеевича привез папа в свое время из Петербурга. Плохо технарю там жилось из-за специфического склада ума. Дело в том, что он боготворил машины, возвеличивал, с каждой разговаривал, некоторым давал имена, раскланивался с ними. А вот людей сторонился, не умел выстроить разговор и уж тем более отношения, отчего слыл сумасшедшим механиком. И так бы и сгинул, да вовремя папенька открыл филиал в Семёновске. Здесь Иван Сергеевич почувствовал почву под ногами, с головой окунулся в любимое занятие. Что касается старообрядцев, для них честь в человеке — его трудолюбие. И приняли они технаря как родного, без оглядки на его странности.

Именно его я и позвала, чтобы приступить к осуществлению коварного плана.

— Анна Сергеевна, звали? — появился Иван Сергеевич в лучшем своем виде.

Волосы всклокочены, дужка очков с одного уха упала, сами очки сползли к носу, но технарю не приходило в голову их поправить. На щеке след машинного масла, да и на одежде характерные пятна.

— Пока мой супруг в отъезде, не соблаговолите ли вы рассказать Николаю Глебовичу про наши уникальные, прекрасные во всех смыслах механизмы?

Все! Маховик запущен.

Уверена, что про супруга Иван Сергеевич и не услышал, а вот что касается механизмов… Его оттащить от купца будет сложно, в ближайшие день-два. Будет тому показывать, требовать, чтобы положил руку на рычаг, потом на другой, и прислушивался к тому, о чем молчит механизм. А уж если что скрипнет, восторгу технаря не будет предела: «Она ответила!»

Сама же я подозвала Михея, одного из сыновей Гордия. Он помогал в магазине, а заодно набирался премудрости, чтобы свое дело в будущем запустить.

— Дорогой мой, сообщи кому следует, будто я не дочь Сергея Никитича, а его супруга.

Лицо молодого мужчины вытянулось от удивления. Ну не привыкшие они к интригам, что поделать?

— Так надо для дела. Видишь господина? Для него и следует немного умолчать о правде.

Я показала глазами на купца, которого уже тащил к первой «красавице» Иван Сергеевич. Врать для староверов грех, а умолчать — это завсегда пожалуйста.

Остальное сами додумают. Братья уже прониклись моими «талантами» в продвижении товаров, поэтому принимали все мои странности еще со времен поездки в Москву как само собой разумеющееся. Главное — дело продвигается, торговля расширяется.

Я дождалась возвращения Михея и попросила его позаботиться о карете купца, лошадях и людях, с ним прибывших. В лесу их один на один с волками оставлять против Божьих законов.

— Я поеду домой, а ты присмотри за нашим гостем, часа через два, не раньше, отведи его в гостиницу. — Я оставила последнее указание и направилась одеваться.

Дорога хоть и занимала десять минут, но ехать в бричке без обогрева, да в трескучий мороз, то еще удовольствие.

Михайло меня дожидался, лошадку укрыл дерюгой, заглядывал уже в двери.

Я надела валенки до колен, овечьей полушубок с капюшоном, сверху замоталась шалью и, перекрестившись на иконы, отбыла.

Наутро я с нетерпением ожидала продолжения истории, и Иван Сергеевич не подвел.

Около одиннадцати часов приоткрылась дверь конторы, и в нее просунул голову вчерашний купец. Словно ученик, опаздывающий на урок.

— А Ивана Сергеевича нет? — громким шепотом обратился он ко мне.

— Здесь он. Позвать? — Для наглядности я даже повернулась в сторону подсобки.

— Не надо, умоляю, я понял, что совершил ошибку. Мне следовало обратиться к вам, — перешагнув наконец порог, сдался Николай Всеволодович.

Я не удержалась и одарила его улыбкой победителя.

— Что так? Не увлек вас Иван Сергеевич рассказами о машинах?

Все, язвить больше не буду, до заключения сделки по крайней мере.

— Вы знали?

— Да об этом все знают, — я пожала плечами. — Рассказывайте, по какой нужде вы к нам прибыли? Чаю хотите? — я пошла на попятную, пожалев Ивана Сергеевича, да и «хорошего» помаленьку.

— Благодарю. Хотя нет, хочу, — внезапно передумал купец.

— Михей, голубчик, подай нам чаю, — позвала я помощника.

Николаю Всеволодовичу предложила снять шубу да присаживаться за стол для чаев и переговоров. Народа в магазине нет, можно и поболтать.

За чаем и скорее дружеской, чем деловой беседой красавец купец и объяснил цель своего приезда. Дошли до него слухи о необычайной производительности, что дают мои механизмы. И чтобы лично убедиться во всем, он и предпринял долгий путь.

Основной его доход происходил от добычи руд и драгоценных камней. Работа тяжелая для людей, но не за людей беспокоился Николай Всеволодович, а волновала его в первую очередь возможность существенно повысить доход. Раза в два, а то и три, как, по слухам, обещали ему те, кто уже обзавелся полезными механизмами.

— Это действительно так. Вот у моего… у одного моего знакомого ровно такие же механизмы успешно работают в каменоломнях Финляндии. Он поставляет камень в столицу. — Я едва не проговорилась про бизнес батюшки.

— Не соврали, значит? — У купца загорелись глаза.

— Я вам больше скажу. Если вы купите у меня свыше десяти машин, то я отправлю с вами Ивана Сергеевича, и он на месте наладит работу наилучшим образом.

При упоминании техника на лице Николая Всеволодовича проступил испуг. Этак я машины не продам, поэтому поторопилась заверить, что Иван Сергеевич умеет быть молчаливым, если его просить об этом.

— А вот, скажем, куплю я у вас машины, а они к лету работать перестанут, что тогда?

Предметный разговор все больше вселял надежду на вероятность сделки. Да, далеко поставлять запасные части и обслуживать, но, может, именно благодаря Николаю Всеволодовичу удастся расширить бизнес на территорию Сибири. А это совершенно другие деньги. Там, глядишь, и я во вторую гильдию перейду, а это даст большие перспективы в плане устроения социальных заведений в Семёновске.

— При покупке я, вернее наше предприятие, выдает гарантию. В случае поломки на место выезжают мастера. Правда, Иркутск это так далеко…

— Я могу компенсировать расходы.

Я отвлеклась, чтобы остудить пыл Ивана Сергеевича. Он, завидев вчерашнего своего знакомого, нетерпеливо расхаживал неподалеку, всем своим видом демонстрируя готовность к продолжению диалога.

— Иван Сергеевич, полноте. Вы вчера достаточно рассказали нашему гостю, и на том достаточно. Идите к себе.

Облегченный вздох вырвался из груди купца, но он цепким взглядом проводил механика, уныло опустившего плечи и удалившегося в свои помещения.

А мы между тем продолжили переговоры, но, к моему величайшему огорчению, Николай Всеволодович не делал решительного шага. Я уже уточнила, чем он будет платить в случае заключения сделки.

— Банковскими векселями, конечно же, — охотно пояснил собеседник, но дальше разговоров дело не шло.

Что странно: дополнительных вопросов он больше не задавал и решение не озвучивал.

Единственное, добавил, как бы невзначай, что неплохо было бы дождаться возвращения Сергея Никитича из столицы.

— Воля ваша. — Я встала, показывая, что на этом разговор окончен.

После его ухода я позвала Михея, чтобы расспросить его про поведение Николая Всеволодовича.

— Карету ему по частям привезли уже заполночь. Лошадей разместили. Дворовых его тоже.

В человеколюбии братьев я ничуть не сомневалась.

— А сам он? Что за человек?

Вот тут-то и выяснилось, что гость проявил немалое упорство в сборе сведений обо мне. С утра даже сходил к городскому голове, да тот оказался в отъезде по делам. Но в гостинице, в ресторане, даже у братьев, что привезли его карету — буквально у всех спрашивал относительно меня и моего мужа.

С другой стороны, сделка намечается крупная, а он ничего не знает про нас. Я наверняка бы стала действовать так же.

На следующий день он вновь явился. Поблагодарил за помощь с каретой и лошадьми и вновь поинтересовался, не давал ли мой муж вестей о себе.

— Будь я на его месте, поостерегся бы оставлять надолго столь привлекательную молодую жену, — откинув непослушные волосы изящным жестом руки, попытался сразить меня своей улыбкой Николай Всеволодович.

— Что же, по-вашему, все молодые женщины легкомысленны? — Я не собиралась жеманничать в вопросе своей чести.

— Уж точно не вы. В этом я имел честь убедиться лично, — прижал ладонь к груди и коротко поклонился он.

Другое дело!

— Анна Сергеевна! Мою карету обещают чинить еще дней десять, может быть, супруг ваш успеет прибыть в этот срок?

— Правильно ли я понимаю, что со мной вы ни при каких обстоятельствах не согласитесь подписать договор?

Было обидно. Я уже настроилась покорять Сибирь. А из-за одного женоненавистника все летит псу под хвост.

— Нет, что вы, Анна Сергеевна, в вас-то я как раз не сомневаюсь, а вот в вашем супруге…

Так-с. Что-то он все же вызнал, надо срочно и мне узнать.

— Ваше право, Николай Всеволодович. Простите, мне нужно просмотреть доходные книги.

Под благовидным предлогом я выпроводила Николая Всеволодовича в метель. А сама позвала Михея, чтобы узнать новости, и они меня рассмешили.

Оказывается, гость не оставил своих попыток разузнать факты про моего супруга. И вот здесь случилась незадача. Все в голос его уверяли о наличии такового, а когда заходила речь о его описании, каждый говорил разное. Со слов одних выходило, что супруг мой чуть старше меня, другие утверждали, что значительно старше. Сходились все в одном — человек он крайне порядочный и трудолюбивый.

Николай Всеволодович под разными предлогами заходил ко мне в магазин каждый день. Разговоры вел о разном: хороша ли охота в наших лесах, неужели и впрямь семёновские игрушки торгуют в самом Петербурге? Про сделку не упоминал.

Но и про мужа моего перестал сыпать вопросами. Я уже почти смирилась, что сделки не будет, еще пару дней — и карету его починят. Но тут вернулся городской голова.

И надо же такому случиться, что привез Михаил Борисович грандиозную новость и перво-наперво направился ко мне, как к хозяйке крупнейшей компании.

— Анна Сергеевна! Ваш батюшка сдержал слово. Железная дорога уже подбирается к Нижнему. Даст Бог, к весне закончат.

Голова радостно влетел в магазин ровно в тот момент, когда я пила чай в компании Николая Всеволодовича.

— Это же доставка у меня сократится в разы! — выпалила я на радостях, забыв про легенду.

— У вас с супругом, должно быть, — услышал главное Николай Всеволодович.

— Каким супругом? — округлил глаза городской голова. Он замер на месте, сняв один рукав шубы и переводя взгляд с меня на купца.

Его-то никто не предупредил…

— Ну как же, с Сергеем Никитичем Лисициным, — ухватился за слово Николай Всеволодович.

— Позвольте вас познакомить… — начала я, чтобы отвлечь обоих, да не успела.

— Так-то не супруг. Многие так думают, прочтя вывеску. Батюшка это нашей Анны Сергеевны.

Голова легко скинул шубу и, потирая ладони, устремился к столу с горячим чаем.

— Я так и думал! — победоносно провозгласил Николай Всеволодович. — Позвольте представиться, Николай Всеволодович Курбатов, купец второй гильдии, — почтительно поклонился гений детектива.

— Михаил Борисович Творцов, городской голова, — не менее почтительно раскланялся в ответ разрушитель легенд.

Затем мы стали пить чай втроем, обсуждая прекрасную во всех отношениях новость. А Николай Всеволодович на протяжении всего разговора красноречиво улыбался.

Михаил Борисович вскоре ушел, а купец остался.

— И для чего же вы разыграли весь этот спектакль, Анна Сергеевна, позвольте узнать?

— С ваших слов выходит, что мне следует оправдываться?

Лучшая защита это, как известно, нападение.

— Ну, я бы не отказался от объяснений, для чего вы мне лгали? — без тени улыбки впился Николай Всеволодович в меня глазами.

— Вы сами себе напридумывали невесть чего, я всего лишь подыграла.

Меня обидели обвинения во лжи, и ответ вырвался чуть жестче, чем следовало.

— Раз так, прощайте! — Николай Всеволодович схватил шубу, натянул второпях шапку и выбежал на улицу.

А через два дня уехал, так и не заключив договор. И за это время ни разу не пришел, оставив меня без приятной компании.

Как нелепо все вышло. А может, и правильно. Если я свободна в выборе, то, увы, он помолвлен. Удивительно другое: в такие лета, с такой внешностью, да с такими капиталами — как ему удалось так долго избегать женитьбы?

Планы по покорению Сибири отошли на второй план, а тоска почему-то появилась. На работе я временами посматривала на стул, на котором сиживал Николай Всеволодович. Вспоминала наши разговоры. Он внес живую струю в мою рутинную жизнь. Так мало побыл, а, посмотрите, я вспоминаю и вспоминаю.

Ну, ничего. Выстроят дорогу, съезжу в Петербург. Мне там ничего не нужно, просто погощу дома, погуляю, развеюсь.

А через месяц пришло письмо от батюшки.

Здравствуй, дочь!

Что у тебя приключилось? Прибыл ко мне некто Николай Всеволодович Курбатов. Представился купцом второй гильдии из Иркутска. Рассказал, что приезжал к тебе, да вышло недопонимание, много расспрашивал о тебе и уехал, так ничего не объяснив. Стоит ли мне высылать к тебе Нооза с Жареховым?

Это как следует понимать? Зачем Николай Всеволодович разыскал отца? Только напугал своим появлением родителя. Вот неугомонный.

Я сразу отписала отцу, передала без прикрас обстоятельства этого нелепого знакомства, что волноваться не стоит и уж тем более не нужно посылать ко мне адвокатов.

Весну мы ждали с нетерпением, в преддверии пуска железной дороги. Братья собрали очередную партию товаров. Торговля в Петербурге с каждым годом все больше и больше радовала и мотивировала их на новые успехи.

В последние холодные дни, когда дорога еще не превратилась в безобразное непроходимое месиво, внезапно приехал Николай Всеволодович. И сразу ко мне. Застал врасплох, ведь никто не успел предупредить о его приезде.

Распахнул дверь, и я потеряла дар речи. Уже и не думала его увидеть.

— Анна Сергеевна! Я к вам.

Он улыбался своей умопомрачительной улыбкой, а сам в глаза заглядывал, внимательно наблюдая, как меня переполняют эмоции.

А я возьми да припомни ему:

— Вы, сударь, по какому праву нарушили покой моего отца?

— Хотел лично познакомиться с вашей семьей. Есть на то причины.

— Это какие же?

— Анна Сергеевна! Вы ни с кем не помолвлены?

Я впервые не нашлась, что ответить, зато не оплошала Лиза, она увязалась в тот день со мной.

— Снова замуж зовут? — по-французски обратилась ко мне она, въедливо рассмотрев купца с головы до ног.

Лиза превращалась в долговязого подростка, с непропорционально длинными руками и ногами, на язык стала острее, подчас язвительнее. Но на мою любовь к ней это никоим образом не влияло. Отец расстарался, и мы оформили на нее опекунство. Я дала ей свою фамилию и с полным правом считала своей дочерью.

— Николай Всеволодович, познакомьтесь — моя дочь Елизавета.

Ну что, купец! Готов сделать предложение женщине «с прицепом»?

— Да это же прекрасно! Как говорила моя бабка: дети — верный признак плодовитости. Анна Сергеевна, выходите за меня замуж!

Вообще, так не принято делать предложение руки и сердца. Совершенно против всех правил. Но и я никак не вписываюсь во все эти правила.

— А как же ваша невеста? Помнится, при первой встрече вы о ней упоминали?

— Заплатил отступные, объяснился. Я человек чести.

Аргументы для отказа закончились. Судя по всему, Николай Всеволодович сродни мне, с легкой сумасшедшинкой в голове. Это хорошо, мы точно поладим. Надо соглашаться.

И я согласилась.

За время подготовки торжеств, а их пришлось в разное время проводить в разных частях империи, что только не произошло у нас с Николаем Всеволодовичем.

Начиная с того, что я первым делом кинулась не обхаживать будущую родню в Иркутске, а развивать там свой бизнес. Все против приличий. Город и без того принял меня недружелюбно. Понаехали! Что, в столице не могла себе жениха приглядеть? Здесь и самим мало.

Будущий муж хохотал и хлопал в ладоши: «Я такую искал повсюду, а нашел у староверов!»

Я купила дом на центральной улице и стала искать работников, чтобы снесли да на его месте построили мне торговый магазин. Местные словно сговорились, и никто не брался за работу. У одних очередь, силы других переброшены на строительство Транссибирской железной дороги, да еще дом тот оказался как-то связан с родней бывшей невесты моего жениха. Вот ведь не повезло им.

— Анна Сергеевна! Вам помочь или не мешать? — подтрунивал время от времени надо мной жених.

После мытарств на помощь пришли местные старообрядцы. Наши живут повсюду. Они делегацией пришли ко мне и с недоверием стали беседовать. Правда ли я из славного города Семёновска? И что, местный староста позволил мне, женщине, вести в их городе дела?

— Гордий-то? Да я лично его сыновей грамоте учила. А один из них остался в магазине на правах управляющего, пока я здесь. Пытаюсь наладить дело, но постоянно спотыкаюсь о разные препятствия.

Вызнали они все и удалились. А на следующий день вернулись и сообщили, что помогут мне общиной. Взамен просят помочь выучить детей грамоте. Ударили по рукам, и дело пошло.

Но тут местное православное начальство «наехало» на моего жениха:

— Привез старообрядку, она тут свои законы смеет устанавливать, попирает законы Божии. Не видать вам венчания в храме.

Что бы вы понимали уровень угрозы: без венчания, общепринятого акта провозглашения нас мужем и женой, ни о каком совместном проживании речи быть не может.

Как вариант — устроить торжество в другом месте. Но как вывезти на несколько дней многочисленную родню жениха? При том, что они настаивали на обряде в кафедральном соборе, попечителями которого много лет являлись.

Пришлось решать вопрос через столицу. И опять нашлась работа папенькиным адвокатам.

Жених поначалу осторожно намекал оформить наши отношения, потому как его законной супруге будет легче развернуть бизнес на его земле, нежели невесте. Но меж тем активно боролся за мои права. Он дошел до владыки и открыто заявил, что если церковники напрямую будут вмешиваться в его личную гражданскую жизнь, то он ответит тем же.

— Демидовы переехали жить в Италию. Все деньги туда перевезли. В империи лишь управляющих оставили. И я последую их примеру!

Наряду с давлением из столицы ему удалось добиться разрешения на венчание в соборе.

Хороший он у меня. Пробивной и железобетонный.

А как мужественно он закрывал глаза на мои поездки в Семёновск и обратно? Представьте себе: ссыльный край, до Петербурга далеко, до Бога и того дольше, а здесь закон суров. Закон людей.

И никак мы не могли договориться о будущем. Где будем жить, растить детей? Ведь им потребуется образование. Что с этим делать?

— Анна Сергеевна, рано или поздно нам придется переехать в Петербург.

— Николай Всеволодович, это вовсе не обязательно. Выпишем учителей сюда.

Я по-прежнему не желала возвращаться в Петербург. Скучно там. Здесь жизнь кипит, перспективы открываются глобальные. Китай совсем рядом. А это уже выход на международную торговлю.

Не по годам повзрослевшая Лиза повсюду меня сопровождала. Не считая приставленных женихом двух молчаливых мужиков. Вроде как провожатые, но глаз у них суровый. Как глянут, у любого пропадало желание мне под ноги плевать.

Девочке надоели сюсюканья Луши, не интересно с ней — повзрослела. А я была не против ее компании. Мне расширяться надо, кого, как не своих, на важные должности ставить. Пять-семь лет пролетят — и не заметишь. К тому времени подрастет доморощенная управляющая. Удобно.

Помощь, признание подоспела откуда не ждали. Еще в первые дни, проехав по Иркутску, я отметила отсутствие больниц для неимущих. Вернее, они были, но туда люди не шли, потому что принимали там коновалы, и могло случиться так, что больной пришел с нарывом на ноге, а ногу тут же и отрезали. Без наркоза, естественно.

— Николай Всеволодович, вы даже родильный дом не построили? А где школы, больницы? Кто, если не вы, возьмете на себя финансирование?

Пока он присматривал место, я выписала первых врачей и учителей из Семёновска. Он ближе Петербурга, да и народ там не избалованный и меня хорошо знают. Первая лечебница открылась при рудниках жениха, вторая в городе.

Простой люд проникся уважением к нашим персонам. Даже на лесных дорогах, если случалось недопонимание с лесным братом, стоило назвать мое имя, и обоз пропускали без лишних слов.

И все это мы успели сотворить до свадьбы. А впереди целая жизнь.

На венчание пригласили всех. Папа приехал с матушкой и младшими моими братьями и сестрами. Вслед за ним, в знак уважения, подтянулись его друзья с семьями. Всего три столичных семейства, но они представляли собой огромный капитал империи, а это ценилось прежде всего.

Приехали также и братья: Лавр, Карп, Валаам. Привезли подарки, сделанные своими руками, рулоны ткани, бочки провианта. И задружились с местными старообрядцами.

Я накануне вернулась со стройки. Братья работали без нареканий, но мне нужно было все видеть своими глазами, чтобы вовремя сообразить: стоит ли отодвинуть простенок или, к примеру, увеличить печь для более комфортной работы в сибирские морозы. Лучше я на этапе строительства все поправлю, чем через год перестраивать здание.

— Анна Сергеевна, вы только завтра венчание не пропустите, — хохотал за ужином вот уже совсем скоро как муж.

На ночь перед свадьбой я с женщинами переехала в доходный дом. Что за суеверия? Год как жила в доме жениха, а последнюю ночь, видишь ли, нельзя! С другой стороны, потерпеть недолго осталось, а там…

Свадьба своей пышностью поразила даже столичных гостей. Начиная с того, что гостей собралось под тысячу. Помимо моих, съехались компаньоны жениха, и все с семьями, я уже не говорю про прислугу, которую неизменно брали с собой.

Иркутские доходные дома за те две недели сделали годовую выручку. Равно как и магазины, лавки, рынки, ремесленники.

Когда мы стояли перед алтарем и священник читал слова молитвы, я вспоминала ту, прежнюю свою жизнь. Блестящую, роскошную, успешную, и сравнивала с этой. И, несмотря на все пережитое, эта жизнь мне нравилась гораздо больше.

А театр… Будет у меня домашний театр! И там я буду блистать, как и прежде!