Алешка и Тимоха уверенно осваиваются в прошлом. И не важно что один из них дворянин и помещик, а второй его крепостной. Они из будущего. Большой город их не пугает и побольше видели. Но хлопоты всё равно есть. Но это не повод забыть про свои потребности и удовольствия.
Глава 1
— Душа моя, Полина! Ты ли это, али мне привиделось⁈ — воскликнул я. — Вроде же недавно расстались… Я уж думал — нескоро снова свидимся. Ан нет — сама пожаловала, да ещё без предупреждения!
— Да вот… к кровиночке своей родимой в гости приехала, — жеманно протянула Полина.
— Но ты ведь, насколько помнится, не собиралась в Москву, — говорю я, чувствуя, как внутри накатывает волна раздражения.
— Передумала… Так что, пустишь в дом или так и будем на пороге стоять? — ни капли не смутившись, спросила наглая сестрица.
— Не пущу, — решительно отказываю я. — Ты, вижу, жить у меня собралась? А я тебя звал? У меня и места-то нет. И так впятером в этой халупе обитаем… Передохнуть с дороги можешь, чаю выпить — пожалуйста. А так… извини…
— Это что ж, ты родную кровь и не пустишь? — удивилась Ирэн.
А Полина тут же изобразила то ли сердечный приступ, то ли смертельную обиду, а может, и то и другое разом: она охнула, театрально схватилась за сердце и на миг прикрыла глаза, словно решая, падать ли в обморок или пока повременить.
— Не пущу! — решительно повторил я. — Мы ведь и раньше-то близки не были: всего-то пару недель пообщались. С чего бы мне малознакомых в дом запускать?
— Как ты можешь! — обида в голосе Полины лязгнула холодной сталью. — Мне жить негде! А квартирка нынче — ой как дорога. Всё занято, понимаешь⁈ Коронация же! Даже задорого — и то не сыщешь угла!
— Да как же так?.. Не по-людски ведь это — сестра она тебе… — прошептала Ирэн с искренним недоумением, всё ещё надеясь, что я вот-вот расчувствуюсь и пущу бедную родственницу пожить.
— Заходи, Ирэн. Расскажу тебе всё как есть, — прошу я. — А ты, Полина, будь добра — черкани записку, где остановишься. Глядишь, и помогу чем смогу. Но жить за мой счёт — уволь.
— Знаешь… давай в другой раз поговорим, — вдруг выдала Ирэн. — Мне сейчас вот Полину пристроить надо. А ты, уж верно, найдёшь себе на этот вечер занятие поинтересней.
Голос её звенел откровенной издёвкой.
Ах вот как?.. Да и ладно. Баба с возу — кобыле легче. Вот ещё — уговаривать! Хотя, надо признать… по папиросным делам с ней переговорить всё же стоило бы.
По дороге я уже успел выяснить, что виноват, якобы, Иван Иванович. Понравилась ему моя идея, вот он, узнав, что Ирэн едет в Москву, и предложил ей дельце на паях: мол, деньги его, а хлопоты — на ней.
Первоначально версия казалась вполне правдоподобной. Но теперь, когда объявилась Полина, я начал сомневаться. Уж не приложила ли к этому делу свои липкие пальчики моя сестрица?
М-да… А я, честно сказать, уже мысленно настроился на тёплый вечер с приятной вдовой. А тут такой облом… Ну, ничего. Кстати, адресок, где Ирэн обитает, у меня имеется. Думаю, и Полину мою там же приютят.
— Наглая какая баба! По морде мне дала за то, что не пускал. «Засеку до смерти!» — прям так и угрожала! Лёш… барин, это что ж такое делается⁈ — обида Тимохи была самой что ни на есть искренней.
— А ты в следующий раз вообще калитку не открывай. А если что — зови околоточного, — советую я, сбрасывая камзол и переодеваясь во что попроще. — Слушай, а кликни-ка Володю. Чё там у него вчера стряслось?
— Вроде сказал — с радости пил. Мол, заплатили хорошо. Да только, думаю, врёт.
— С чего такие мысли? — насторожился я. Тимоха ведь — тип кручёный, да ещё и таксист, а они, как известно, всё про всех знают.
— Руку отшиб он где-то. Виду не показывает, но я заметил — больно ему в плече, — торопливо принялся пояснять ара. — Опять же — одёжка на нём подрана. Кафтан-то он сменил, но я углядеть успел.
— Чего изволите, Алексей Алексеевич? — спросил Владимир, явившись пред мои очи. — Вещи я свои собираю. Вижу, тесно у вас стало, да и надобности во мне, полагаю, боле нет. А ежели занятия изволите продолжить, так я со всей охотой…
— За это отдельное спасибо, — поблагодарил я. — Хотел спросить — может, помощь тебе какая нужна? Вижу, подрался вчера? Ну так это понятно — работа у тебя такая…
— Зорок вы, барин. Да пустяки то! Денег дали за работу — и ладно… Только ведь дали и отставку… Ироду этому я ничего не сказал, а вам врать совестно.
— О как! Не того побил, что ли? — поинтересовался я, сразу смекнув, что «ирод» — это Тимоха.
— Того. И мало ещё дал! Да только бил я его по своим делам, — глухо отозвался Владимир. — Клиентов же бить дозволено лишь коли не платят али порядки нарушают. А тут — встретил своего однополчанина… и что-то во мне взыграло.
Мало-помалу подробности я из него всё же вытянул.
Оказалось, бывший его товарищ, который в отставку ещё не вышел, а напротив — недавно получил чин подпрапорщика, при встрече начал задираться… Ну и нарвался.
Для ясности стоит упомянуть, что в этом году провели реформу, и Владимир, будучи фельдфебелем, уже не считался обладателем высшего звания среди унтер-офицеров. Теперь есть и повыше — подпрапорщики. Так что формальный повод задрать нос у бывшего однополчанина имелся.
Только вот Владимир-то выбыл по ранению — и, ясное дело, подобная насмешка ему явно была не по нутру.
А служили они оба в Костромском девятнадцатом пехотном. Стало быть, сейчас этот самый полк и стоит в столице в оцеплении — вот «встреча» и случилась.
— Потому и уйти мне придётся из кабака, — горестно вздохнул Владимир, завершив свой рассказ. — Мстить станет, я его знаю. И дружков приведёт, а я тут один… Решил Бога не гневить и схорониться от греха подальше. А после коронации, как полк наш из столицы выведут, вернусь на прежнее место. Уговор у нас на тот счёт уже есть.
— Ну, смотри. Если что, можешь и у меня в доме переждать, — щедро предложил я.
— Не надобно, барин, — покачал головой Владимир. — Я с Москвы съеду, а там уж — ищи-свищи меня в поле.
Только я собрался сказать, что «вольному — воля», как раздался громкий стук в калитку.
— Тимоха, глянь, кто там. Только не открывай, слышь? — распоряжаюсь я. — Что-то мне подсказывает, кто это может быть…
Но оказалось, не угадал.
— Лёш, там квартальный! Владимира ищут! — сообщила встревоженная Тимохина голова, появившись в дверном проёме.
— Ох, подвёл я тебя, Алексей Алексеевич… — запричитал Владимир. — Ну да ничего, я тихонько огородом — да на другую улицу!.. Бывай, барин, спасибо за участие да за хлеб-соль.
Сказав это, он выскочил из комнаты, схватил по пути два узелка и стрелой метнулся в огород — благо, там и впрямь был выход на другую улицу.
— Тимоха, иди с ним. Проверь, нет ли там засады, — пришла мне в голову умная мысль.
Я же направился к калитке, хоть и имел, пожалуй, полное право вообще никого к себе не пускать. Но к чему ссориться с квартальным, который за нашим районом приглядывает да жуликов гоняет? Полезный, в общем, человечек.
— Что так громко-то, Олег Борисыч? Сплю я. С утра вот по делам ездил, да не выспался, — сделал я невозмутимый вид и зевнул во весь рот.
С квартальным было двое сопровождающих: какой-то усатый хрен — вроде я его уже видел в полицейском участке… Частный пристав он, во! А с ним — подпрапорщик. Судя по разбитой морде, воинским знакам и… да чёрт с ними, с воинскими знаками: в них я плаваю и точно сказать, что передо мной унтер-офицер Костромского пехотного — не возьмусь. Впрочем, и первых двух примет вполне достаточно, чтобы признать в военном обидчика Владимира.
Как и говорил Тимоха, искали Володю. Пока что — для сопровождения в полицейский участок по жалобе подпрапорщика Архонцева.
— Это что у тебя? Морда разбита? Драться небось любишь. На что жалуешься — на фингал да нос опухший? Стыдно, право… — откровенно хамлю я подпрапорщику. — Про вашу ссору я тоже в курсе. И про то, как ты подавальщиц в трактире, где служит Владимир, за задницы хватал, — тоже знаю. Поступок, конечно, не из благородных… Впрочем, чего ещё от черни ожидать?
— Да что ж такое, Олег Борисович! — взвился военный. — Неужто вы и вправду будете слушать всякую чушь, что этот увечный успел наплести молодому да глупому? Предлагаю не тянуть и препроводить его в участок для разбору!
— Меня в участок? — я округлил глаза и сделал максимально придурковатое лицо. — Да ты сдурел, что ли?
— Сударь, он про Владимира… того самого, что у вас проживает, — поморщился пристав.
Видно было, что он уже всё про меня понял: и что я вовсе не дурак, и что в данный момент просто откровенно издеваюсь над заявителем.
— Проживал, было дело, — не стал отпираться я. — Пока в имении был, пришлось охрану нанять. Там ведь, знаете ли, без неё никак нельзя: сразу тати налетят и обчистят подчистую. А то и вовсе жизни лишат. А теперь и тут дом бросить страшно — глядишь, и его обнесут.
Я нарочно пустился в пространные рассуждения, чтобы потянуть время и дать возможность Владимиру скрыться.
— И всё же, позвольте войти, — продолжал настаивать полицейский чин.
— Да уехал он утром, — пожал я плечами и краем глаза заметил, как Тимоха, возвращаясь с огорода, едва заметно мне кивнул: мол, всё путём.
— Но если мне, благородному человеку, не верят, то извольте, проходите… Вон дом, вот ворота… Хоть колодец проверьте, хоть в сарай загляните. Вдруг он там скрывается? — продолжил я, состроив обиженную мину.
Впрочем, думаю, проницательный Олег Борисович и в этот раз мне не поверил.
— Прошу прощения — служба, — сказал он напоследок, зажимая в ладони полтину серебром, которую Тимоха по моему приказу успел ему сунуть.
Все грязноватые дела, вроде взяток и подношений, у меня есть кому улаживать: пронырливый ара с этим справляется на пять с плюсом, и моя дворянская честь не страдает!
— Втравил-таки в блудняк нас, чёрт нерусский, — сетует Тимоха уже после того, как незваные гости убрались.
— Почему нерусский? — недоумённо спрашиваю я.
— Так мордва же он. Наполовину, — поясняет товарищ. — Али не знал?
— Ну, ничего. Обошлось же, — примирительно говорю я.
Но оказалось — нет, ибо в калитку опять загрохотали.
Иду, раздражённый, открывать сам, вместо того чтобы, как всегда, отправить ару.
И опять — военные. Молодой, тощенький корнет и поручик постарше — лет тридцати: здоровенный, как лось, да только еле стоявший на ногах. И с ними снова этот чёртов подпрапорщик!
— Сударь! Сударь! Мы пришли вам сказать!.. — голос у корнета срывается на фальцет: вне всяких сомнений, он был нетрезв, как и его товарищ.
— Я вызываю тебя, скотина, на… — перебил его басом лось-поручик, отчего у меня ёкнуло сердце.
Реально Тимоха прав — как есть блудняк!
Но договорить, куда именно он меня намерен вызвать, поручик не успел: неловко раскорячившись, он рухнул на задницу и осоловело уставился на окружающих.
Окружающие, впрочем, его взгляд отзеркалили — с тем же растерянным недоумением.
— Игорь, ты как? Вставай, — тощий товарищ попытался поднять упавшего.
— Да он спит! — ахнул я присмотревшись. Ведь Игорь и впрямь уснул и от тряски просыпаться не желал. — А чего вам, господа, от меня надобно?
По глазам подпрапорщика вижу: он так и хочет сказать: вызвать, мол, тебя на дуэль… да только не может. Дворянина он на дуэль вызвать не вправе. Игорь — благородный и отважный — спит, а тощенький третий и вовсе оказался откровенным трусом.
— М-м-м… хотели повидать Кольцова… Это унтер из нашего полка. Бывший, — промямлил щуплый корнет, так и не решившись произнести страшные слова.
Страшные, конечно, для него самого — ибо этого дрища я всерьёз не воспринимал.
— А-а… — кивнул я с пониманием. — Дак он не вернулся. И где теперь искать — не ведаю.
Я покосился на распластавшегося поручика.
— А вот что с твоим другом делать?.. Место у нас, конечно, тихое, но вот так оставить его — совершенно немыслимо. Был у нас случай: приказчик из оружейной лавки, тоже пьяный, задремал у забора. Так, представьте себе, его кто-то обоссал! Ладно бы собака… Так нет! Карманы при том подчистую вывернули. Значит, человек был.
— А ведь это же позор какой-то, — добавил я, глядя на корнета с укором. — Такого благородного господина вот так оставить… Непорядок.
Случай, к слову, и вправду был. И точно не пёс там шарился — человека нашли потом, с ворованным. А место у моих ворот, надо признаться, не шибко освещённое. К тому же уже начинало смеркаться.
— А… нельзя ли у вас… — замялся корнет, но тут же сдал назад: — Хотя я, пожалуй, пролётку поищу.
Так и не решился, бедняга, прямо попросить у меня приютить поручика-алкаша.
Пролётку нашли быстро, а вот торговались — долго. Кучер явно не горел желанием везти пьяную тушу, которая к тому же себя не контролировала. Но рубль — вещь великая. А когда подключились ещё два лихача, стало и вовсе весело: в восемь рук, с пыхтением и руганью, они кое-как втащили Игоря в транспортное средство. Как будут его оттуда выгружать — то уж не моя забота.
А я тем временем ловко перехватываю подпрапорщика за рукав и, глядя тому прямо в глаза, зловеще шепчу:
— Ты, я гляжу, дурень, совсем с ума спятил? Ещё раз узнаю, что ты мне пакости строишь — пристрелю, как собаку…
— Видишь вот эту вещицу? Этот американский пистолетик сам барон Мишин мне подарил, — добавляю я, демонстративно вертя в руках «пугалку». — Убить, может, не убьёт… а вот яйца отстрелит — на раз.
Про барона Мишина упомянул, разумеется, не просто так. Я — дворянин. Поди проверь — какие у меня связи. Может, и с самим государем за одним столом сиживал!
Глава 2
Володя, конечно, сукин сын — но это мой сукин сын, и что заступился за него, я ни капли не жалел. А что косяки порет… так, пардон, у кого их не бывает?
Даже если объявится позже — в хлебе-соли ему не откажу. Другое дело, что жить у меня уже, считай, негде. Разве что на второй этаж его определить: площадь там приличная. Только вот беда — с утеплением я ещё не закончил.
— Там эта… Лизавета для тебя расстаралась — торт удумала испечь, — сообщает Тимоха, собирая манатки для переселения в свою каморку.
— Ну-ну, посмотрим, что за торт. Небось простой пирог с вареньем. А чего ты ворчишь-то? Вроде баба ладная — порядок кругом…
— А чего ж мне не ворчать? Я — в каморке, а они там… У них, между прочим, места больше, чем у тебя в покоях.
— Так ведь зима не за горами. У нас она, знаешь ли, поболе полугода длится, а морозец и под тридцатку прихватить может. Машин нынче нет, так что, уж поверь, сейчас холоднее, чем в будущем. Нет, если ты наверх рвёшься…
— Да знаю я, не тупой. Прав ты, конечно: тут печка за стенкой, а там как ещё выйдет — неизвестно. Да и как тебя одного оставить? Я, считай, твоя последняя линия охраны!
— Ой, не смеши. С такой-то охраной… — я зевнул во весь рот. — Чёрт, недоспал, что ли? Разбудишь, как тортик будет готов.
— Там ещё пироги завели — сейчас на кухню придут, греметь начнут. Ничего, я прослежу, чтоб тебя не будили.
Тимоха мою язвительность насчёт своей охранной функции пропустил мимо ушей.
Подремать мне, разумеется, толком не дали, ведь готовка — дело не только шумное, но ещё и очень ароматное. Не знаю, как там должен пахнуть тортик, а вот сдобные пироги из своих покоев я учуял сразу.
Выхожу в добром расположении духа и тут же натыкаюсь на конфликт: Лизавета лупит Тимоху, да ещё и с каким-то вдохновенным остервенением. Тому, конечно, не привыкать — терпит. А раз терпит — значит, виноват-таки, цыганская морда!
Хотя, может, и не цыганская… но что-то в нём определённо намешано. Может, от жидов что досталось? К тому же управляет всем этим хитровымешанным набором мозг прошаренного армянина. Поди угадай, чего он ещё утворит.
— Не убей мне конюха, Лизавета, — добродушно замечаю я, наблюдая эту сцену, прислонившись к дверному косяку. — Он, между прочим, денег стоит.
— Вперёд барина пирог унёс! — пышет возмущением кухарка, отдуваясь. — Только что за спиной маячил, всё тёрся да юлозил, как кот мартовский, — и глянь! Нет одного пирога!
— Так чего ты его с кухни не гонишь, раз трётся рядом?
— Я думала он в дурном смысле тёрся, а он… пирог утащил! С малиной!
От такой простоты нравов я заржал в голос и тут же передумал наказывать воришку. Во-первых, пироги с малиной мне не особо заходят. Да и досталось тому уже изрядно, так что почти целиком сожранный трофей Тимоха, считай, честно заработал — своими боками и утратой Лизаветиной веры в чистоту… тьфу ты, в похотливые намерения конюха.
— Такого я от тебя не ожидал! Жаль, пороть тебя некому. Нанять, что ли, палача какого? — стращаю я товарища, когда мы остались наедине. — Зачем ты ей мешал-то там?
— Я следил! — обиженно буркнул Тимоха.
— Думаешь, отравит? А на кой ей это?
— Да нет… просто, ну, всякое бывает… антисанитария там, мухи какие… — замялся он. — Но вроде ничего. Чистоплотная девка. Только рука уж больно тяжёлая.
Он выразительно потёр ушибленный бок и поморщился.
— Барин, снедать будете? С пылу с жару, и водица с самовару! — торжественно, не дожидаясь разрешения, вносит на подносе пироги кухарка. — С визигой есть, с курой, мясные, с капустой…
Баба она бойкая: и стихи знает, и спеть может, и сплясать — не зря прежде гостей в кабаках развлекала.
— С малиной вот только нет, — добавляет Лиза, ставя поднос на стол. — Сделать могу, да уже позже.
При этих словах она глянула на Тимоху с таким гневом, что иной бы от страха ежа родил. Но аре на такие взгляды обычно плевать.
— Вкусные? — интересуется Тимоха, наблюдая, как я ем уже четвёртый подряд пирожок.
— Ага. Тебе не предлагаю — ты свой уже слопал.
— Ой, он самый маленький был… Да и с малиной я, если честно, не очень…
— Твои проблемы. Кстати, щи вчерашние ещё есть, — напоминаю я равнодушно.
— А торта кусочек дашь?.. — не унимается ара, глядя на меня глазами голодной собаки.
— Лизавета! Когда торт будет⁈ Пирогами уже сыт, — кричу я в сторону кухни.
Но Лизавета, видно, отлучилась — то ли до ветру вышла, то ли к маменьке поднялась.
— Метнись-ка, кабанчиком, глянь, что там на кухне, — даю команду Тимохе.
— Да стоят коржи, пропитываются. Ещё крем она взбила, безе там какое-то… И надпись шоколадом будет, — докладывает проныра, оживлённый в предвкушении столь изысканного лакомства.
— Ух ты… — впечатлился я. — Жаль только, чай у нас дрянной. Надо будет получше прикупить. Кстати, давал я тебе команду поискать комбучу. Нашёл?
— Чайный гриб? Неа. Нигде нет, и слыхом не слыхивали про такой.
Тут в ворота застучали — да так громко и требовательно, что сразу стало ясно: незваные гости уверены, что им тут непременно будут рады.
— Тимоха! — мотнул я головой.
— Черти какие… — вернулся он минут через пять, когда я уже дегустировал, как выяснилось, вполне приличный тортик. — Еле ушли.
— Кто?
— Офицерики. Один уже был у нас давеча, и ещё трое незнакомых — все уже пьянющие. И это с утра-то⁈ Сказал им, что тебя нет.
— И правильно сделал! Меня нет ни для кого. Вот, Лизавета, как надо! — учу я прислугу.
И в самом деле — зачем мне бухать с офицерами? Ни пользы, ни смысла. Сплошной отток бюджета и времени. Да и понравиться ещё им ходить — потом не отвадишь. С другой стороны, коронация закончится — разъедутся, поди.
— Ну, режь себе кусок — заслужил! — великодушно разрешаю я, и тут же одёргиваю: — Э… куда такой ломоть? Жопа слипнется! И розочку не трожь — она для антуражу!
Молодец, Лизавета. Пожалуй, такую вкуснятину, да ещё и красиво изукрашенную, не стыдно и гостям подать.
Матрёна у меня, конечно, кухарка тоже искусная, но больше по деревенским кушаньям. А тут — прямо барское лакомство!
После обеда идем прошвырнуться по городу. Карету запрягать смысла нет: визит мы никому официально не наносим, да и Тимохе с лошадьми возиться не очень хочется. Так что идём по ещё летний Москве пешком, без спешки.
Вдруг слышу за спиной знакомый, слегка заплетающийся голос.
— А-а, вот ты где! Господа! Алексей, к которому мы в гости намеревались наведаться, сам здесь прогуливается!
Оборачиваюсь и вижу пьяненького поручика Геннадия Марьина. Помнится, непутёвый местами Сёма нас когда-то знакомил. Геннадий, конечно, знает, где я живу, да и Лизавету мою знает — вместе ведь бухали в отдельной комнате трактира, когда я со своей… пусть пока кухаркой, и познакомился.
— А я тут! — говорю я, изображая радость от встречи. — Не застали, стало быть, меня дома? Какая жалость…
— А эту морду я видел, — бесцеремонно тычет в живот Тимохи один из спутников Марьина. — Он нам и сказал, что барина нет.
Военных было трое. Интересно, куда делся четвёртый? Ведь приходили-то вчетвером…
— Так он сразу и побежал меня известить, — ловко выкручиваюсь я. — Мол, гости дорогие пожаловали. Я свою прислугу вышколил!
— Ну так пойдём уже к тебе, — вмешивается другой спутник Геннадия, целый ротмистр, довольно смазливый на лицо. — Что мы всё по трактирам да по трактирам?
— Рад бы, господа, — вздыхаю я, — да встреча у меня нынче назначена.
— С кем же?
— Дела амурные, — туманно поясняю я. — Не прийти никак нельзя: опозорю фамилию.
Фамилию мою они, к счастью, точно не знают. А то бы, чего доброго, расхохотались, отпустив что-нибудь вроде: «Голожоповых, дескать, трудно опозорить…»
— Да что же ты, братец… — начал было формулировать мысль Марьин, но не успел.
— Лешенька! Ты ли это, дружок? — раздалось вдруг из проезжающей мимо кареты.
Поворачиваю голову — и оп! Ещё одна вдова. Та самая… с внушительным декольте. Как же её… Ирина Родионовна! Клик! Точно, мадам Клик.
Вот ведь штука… снова Ирина. Везёт мне на вдовушек с этим именем. Хотя последняя из них, помнится, предпочитала именоваться Ирэной.
С мадам Клик мы познакомились на вечере у госпожи Хитро. Потом была бурная ночь, которая, судя по всему, произвела на даму за тридцать весьма благоприятное впечатление. После того раза мадам я больше не навещал.
И вот — столкнулись в большом городе, да ещё и в самый подходящий момент.
— Ох и хороша! Теперь понимаю тебя, Лёшка, — ахнул Гена, мгновенно признав мой повод не бухать с ними за вполне весомый.
Два других офицера, может, и были не согласны, но среагировать не успели, ибо оба были пьяны-с. Хотя нет — один всё же буркнул:
— Что есть, то есть… хороша!
— Ирочка, иду! — громко откликнулся я, даже не подумав добавлять «Родионовна».
— Всё, господа, прощайте, — махнул я рукой офицерам. — Тимоха, на облучок!
Зачем Тимоху с собой тащу? Так эти черти мигом бы прицепились и потребовали пустить их со слугой ко мне в дом бухать. Ну их к лешему.
Марьин ещё что-то крикнул мне вслед, опомнившись, — не иначе как денег хотел занять. Ну или выпросить на продолжение попойки.
— Что же ты, Лешенька, ко мне дорогу-то совсем забыл? — мягко укоряет Ирина, обвив меня руками за шею, совершенно при этом не стесняясь своей служанки.
Той самой… секс-бомбы. На неё я, конечно, только облизываюсь — зато с Иришкой сегодня намерен оторваться по полной.
— Да я всего второй день как из имения воротился, — оправдываюсь я. — Сама знаешь: урожай год кормит. Староста у меня нынче выкупился, пришлось нового искать, да хозяйством заниматься — не до визитов было.
А вообще, признаться, остался у меня после той ночи с вдовой неприятный осадок. Когда она, прощаясь, сунула мне в руки ассигнацию — сотню. Будто я жигало какой. Человеку из будущего в теле Алёшки такое было решительно не по нутру. Да и самому Алёшке, думаю, стало бы неловко.
— А ты не говорил, что знаком с Бобчинским, — замечает Ира уже в пути.
— Не знаю никаких Бобчинских! — отбрехиваюсь я.
— Ну там, с тобой был… — настаивает она.
— А… этот твой кавалер, что оказался таким болваном, что променял тебя на Мари? — с трудом припоминаю я.
Лесть, как и следовало ожидать, зашла. Правда, служанка при этом еле слышно фыркнула.
Ехать было недолго, так что особо разгорячиться я не успел — держал себя в руках. Вдовушку лапал в меру и одновременно при этом раздевал глазами сексапильную служанку.
Потом было кино, вино и домино… Шучу, кино и домино не было. Хотя последнее надо будет внедрить — отличное развлечение!
У вдовы решил остаться на ночь. Во-первых, вино оказалось коварным. Во-вторых, Ирина меня просто так всё равно бы не отпустила.
Тимоха тоже остался — для него в покоях слуг выделили место. Ну и что вы думаете? Скотина этот не упустил случая воспользоваться моментом! Та самая аппетитная служаночка, на которую я глаз положил… провела ночь с этим смазливым дамским угодником.
О чём Тимоха наутро, широко зевая, с нескрываемым самодовольством и поведал, когда мы не спеша шли по утренней Москве.
Можно, конечно, и лихача было поймать… да только возле дома мадам Клик такое раздолье лавок, что пройти мимо — просто грех. И это тебе не те лавчонки с церковными да ученическими принадлежностями, что у нас на Никольской. Нет, тут — самые настоящие салоны! К примеру, «Салон мадам Гри».
Вот только что оттуда. Закупился знатно. Взял шёлковый халат, модный зонт, ширму с восточной росписью — поставлю в покоях, чтобы кровать отгородить. А то неловко выходит: гостей зовёшь, а у тебя и кровать, и стол в одной комнате — не комильфо.
Благовония арабские прикупил — иногда запах перебить надобно. Ещё ковёр взял — недорогой, вроде кавказский. Положу у постели: надоело в тапках по студёному полу ходить.
В других лавках тоже нашлось, чем поживиться. Китайский чай в добрых жестяных коробках — нужен? Нужен! Я его даже открыл и понюхал, не стесняясь. Пряностей набрал — ванили, корицы и прочего ароматного. Прихватил фрукты в сиропе да сухофрукты. Кофе тоже взял — в зёрнах, разумеется.
Денег в этот раз вдова мне не предлагала — вместо этого подарила перстенёк. И я, памятуя наставления господ офицеров, что такие вещи брать вовсе не зазорно, подарок принял. Так что тратился нынче из своего кармана.
— Ох, хорошо, что вы вернулись! — обрадовалась нам Лизавета.
— А куда мы денемся? — отшучиваюсь я и тут же настораживаюсь. — Всё ли ладно в доме?
— В доме-то ладно, да вас гость дожидается! — огорошила она меня.
— А зачем ты гостей в дом пускаешь? Не велено же было, — строжусь я.
— Да он в карете на улице вас ждёт. А кабы в дом попросился — и пустила бы. Как такому человеку отказать-то? — искренне удивляется Лизавета.
В калитку раздался вежливый, почти учтивый стук. Значит, тот, кто караулил меня в карете, уже заприметил наше возвращение.
Не думаю, что это корнет Марьин или ротмистр Бобчинский: стук слишком тихий, да и сами алкаши, поди, ещё спят. Так что калитку открываю лично — и сразу понимаю: такому человеку отказать в гостеприимстве действительно никак нельзя.
Глава 3
Карету без гербов, тёмную, казённую, я уже приметил на улице, неподалёку от моего двора, а теперь вот разглядывал её пассажира.
Передо мной стоял фельдъегерь Императорского Двора. Тёмно-зелёный мундир фельдъегерского корпуса я узнал сразу — доводилось видеть такой в прошлый приезд в Москву. Красный воротник и обшлага, узкие белые штаны, латунные пуговицы блестят на солнце как… хм… как новенький пятак.
Мужчина был уже не молод — лет под сорок, а то и больше. Взгляд острый, цепкий, без излишнего высокомерия.
— Господину Голозадову Алексею Алексеевичу, по повелению Министерства Императорского двора, — раздался слегка скрипучий голос.
Он протянул мне конверт. Красная печать с двуглавым орлом, плотная бумага — на вид чуть шероховатая. Имя выведено от руки, уверенной, безукоризненной каллиграфией.
На мгновение во дворе стало тихо. Даже лошадь, которую за каким-то фигом вывели во двор, уловив торжественность момента, перестала переступать копытами.
Беру бумагу обеими руками, едва не поклонившись — как какой-нибудь азиат, честное слово.
— По Высочайшему повелению. Требуется немедленный ответ, — коротко пояснил служивый, и мне пришлось читать.
Фельдъегерь остался стоять. Не сел. Даже не облокотился. Ждал по стойке смирно. Вот что значит военная выправка.
А дальше — уже лично про меня:
Господину Голозадову А. А., дворянину… дозволяется присутствие при торжественных коронационных церемониях и приёмах, согласно установленному порядку.
Твою ж мать! Честь-то какая!
Разве что мундир придётся покупать новый — сшить на заказ за несколько дней нереально. Тем более сейчас, когда портные и прочая обслуга заняты похлеще, чем певцы и артисты на новогодних ёлках в будущем. Дни у них год кормят.
— Непременно буду! — торжественно гаркнул я, со всей юношеской прытью.
— Принято, — фельдъегерь едва заметно улыбнулся уголками губ и добавил: — В собор вам не надобно, но в процессиях просят быть. Возможно, отдельно позовут и на приёмы.
Стою, вытираю лоб, который успел вспотеть.
— Зачем Мальчика вывели? — вдруг раздался голос Тимохи, обращённый к Лизавете, грубо вырвав меня из прострации. — Барин, чё там? Кто это? Не на дуэль, надеюсь, вызов?
— На коронацию вот зовут, — недоуменно развел руками я, признавая, что чего-то не понимаю в этой жизни.
Ахание Лизаветы за спиной, роняющей таз с бельём, матерок Тимохи и кучка яблок, некстати высыпавшаяся во двор из-под ног Мальчика, ясно дали понять: важность момента оценили все. А конь, кажется, разволновался больше других и обгадился с чувств.
— Там приглашённых тысяч десять, сказывают. В собор только две с половиной тысячи влезет, а тебя туда и не пригласили. Хотя… чего вообще зовут? Чинов и заслуг у тебя нет. Странно, — Тимоха в комнате тщательно перечитал приглашение. Впрочем, я тоже — раза два, не меньше: уж больно лестная бумага, приятно даже в руках держать.
— Стихи мои, думаю, кому-то на глаза попались. Завязывать надо с рифмоплётством! — вслух озвучил я свои мысли.
— Ты чего? Полно же ещё стихов! Да я каждый день вспоминаю строчки — то песню, то шутку, — возмутился ара.
— Видел я, что ты записал в последний раз: «Мимо тёщиного дома я без шуток не хожу…» — ворчу я. — Всё у нас слишком разноплановое. Спалимся. Вернее, я спалюсь — весь позор мне. Ты-то кто? Конюх! Кстати, чего Мальчика во двор вывели?
— Тесновато им вдвоём там… лягается, сука кровожадная. Ну ничего, я ему хвост-то накручу, — плотоядно пообещал Тимоха. — А похабные стишки, между прочим, славы могут принести куда больше, чем обычные. Я, например, припомнил переделку на «Евгения Онегина»:
Или вот:
Вот похабник! Ещё и смотрит на меня, ожидая одобрения.
— Он ещё не написал, а ты уже переделал? — насмешливо хмыкаю я.
— Ну… мы же сами читали…
— Там отдельные главы пока. Первая только. А вторая — ещё неизвестно, — напомнил я.
— Ты хоть помоги ему, что ли, — ворчит Тимоха. — Ладно, пригодится потом. А что с коронацией-то? Мундир где брать?
— Чёрный нужен, — подтверждаю я. — Только с наградами да знаками отличия напряг. Голый мундир получится.
— Чистые погоны — чистая совесть, — ухмыльнулся ара, припомнив старую шутку про ефрейтора.
— С ширмой-то совсем другой вид, — хвалит мою последнюю покупку домработница, заходя в комнату.
Поставил этот предмет мебели. И в самом деле: когда койки не видно, живёт тут уже не какой-нибудь лежебока, а, скажем, учёный человек. На столе, который сейчас сервирует Лиза, стоят и чернильница, и перья. И бумага лежит — на случай, если какая умная мысль в голову придёт. Не только стихи, а вообще.
Обедаю один. Тимоха чего-то перехватил и теперь, как и обещал, воспитывает Мальчика — учит вести себя прилично в приличном обществе.
— Барин, если не побрезгуете… — вдруг говорит девушка. — Мундир от батюшки моего остался, выходной. Вы с ним одной фигуры. Может, изволите примерить? В лавках сейчас всё равно ничего приличного не найти.
Неожиданно. И очень кстати.
Соглашаюсь, и мне приносят вполне добротный мундир. Сидит он на мне, может, и не идеально, зато новый — и, главное, черного цвета.
— Ну как? — спрашивает Лизавета.
— Впору почти. Сколько просишь?
— Да что вы! Папы нет — пусть хоть мундир его на коронации побывает!
— Ну, отдам потом. Будет нужда — продать сможешь, — принимаю подношение я.
Вернулся Тимоха, возбуждённый воспитанием животного.
— Нормальный пиджак. Рукава длинноваты, но подшить чуток можно. Хотя и так сойдёт. Мальчик вот совсем офигел: я сначала думал — съел чего не того, ан нет… по-большому ходит исправно, запаха дурного нет…
— Ты совсем уже здесь ассимилировался. Заканчивай про говно лошадиное — я, между прочим, ем!
— Разве что из пасти запах… — не унимается ара.
— Стресс у него, — объясняю я. — Думаешь, у лошадей его не бывает? Вот и нервный. Массаж какой сделай или просто поговори ласково.
— Точно! Стресс! Надо с ним на поклон головы поработать! — Тимоха от избытка чувств даже сжал мой рукав и потряс его, не иначе как в благодарность за совет и участие.
— Нафига поклоны головы? — удивляюсь я.
— Снижает уровень беспокойства лошади: опущенная голова — признак расслабления и доверия. Пойду… стресс снимать.
Как, однако, у людей всё проще. Бухнул — и выкинул лишние мысли из головы, никакого тебе стресса. А тем, кто не бухает, тяжело, конечно: ходят все с запорами да с мордой перекошенной.
Однако мой товарищ, похоже, всерьёз вжился в роль конюха. Неужели и мне это грозит? Механизм переноса сознания мне неизвестен — вдруг в какой-то момент меня просто поглотит могучая личность Голозадова…
А вот хрен вам! Я по-прежнему ощущаю себя Германом Карловичем — предпринимателем из будущего.
Впрочем, поговорить с какой-нибудь умной головой насчёт этого приглашения всё-таки надо. И я, плюнув на занятого Тимоху, отправляюсь в Императорский университет, надеясь застать там кого-нибудь из важных персон.
На самом деле странно, что меня вообще пригласили как поэта. За стихи сейчас не зовут — за них наказывают. Пушкин — сам Пушкин — в ссылке!
В конце июля император приезжал в университет, и после декабристов там устроили такую чистку, что никому мало не показалось. Чёрт его знает, как всё происходило на самом деле, но нашли тетрадь студента Полежаева с неподцензурными стихами, и без долгих разговоров определили юношу в солдаты.
А тут — меня зовут на коронацию…
Может, я, конечно, чей-нибудь тайный бастард, и меня… Хотя нет, дурь.
Из-за стихов приглашён — это почти наверняка. А вот остального я не понимаю. Ни истории толком не знаю, ни того, зван был ли на коронацию опальный Пушкин.
На улице вовсю наводят порядок и чистоту. Наша улица и раньше была далеко не трущобами, а теперь и вовсе стала торжественной, нарядной. По такой уже не побежишь фривольным полугалопом, уподобляясь отцу Фёдору, — тут положено шествовать с достоинством. Чем я, собственно, и занимаюсь.
Военных много. Оп-па… а вот и поручик Марьин с двумя солдатами и старшим патруля — вроде майором. А это, как никак, восьмой чин по Табели о рангах.
Марьин, который, судя по всему, трезвый, важно кивает мне, после чего что-то вполголоса говорит майору. Седой, крепкий дядя стоит посреди улицы, словно дуб, всем своим видом подтверждая старую истину: чем больше в армии дубов, тем крепче оборона.
Выслушав, майор делает удивлённое лицо и решительно шагает в мою сторону.
Проверка документов? С чего бы это вдруг? Марьин вообще-то мой корефан.
— Сударь… Алексей… говорят, вы написали про Бородино? — строгим, но уважительным голосом спрашивает военный.
— Да, пришли такие строчки в голову, — отвечаю я и приветствую вояку лёгким поклоном.
Разумеется, сочиняли мы их с Тимохой вместе… пардон, вспоминали. Но опубликована поэма, конечно, от моего имени.
— А можете зачесть? Хотелось бы услышать от вас…
Вряд ли это проверка. Да и строки я помню наизусть.
Дочитал до конца, ни разу не сбившись. Правда, от старания ничего не забыть читал медленно — зато вышло красиво и неожиданно торжественно.
— От души! Откуда это в таком молодом человеке… — с чувством, жаром и пылкостью, более свойственной юным, произнёс майор, энергично тряся мою руку.
— Ах, каков талант! Позвольте… юноша, как ваше имя?
Оборачиваюсь на женский голос и вижу золочёный, богатый экипаж с лакеями, одетыми даже получше меня, и даму лет сорока — в пышной шляпке и дорогом платье, отделанном золотым шитьём и камнями.
— Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, — шепнул мне в ухо Марьин, поняв, что тётку я не узнал.
Честно говоря, что Орлова, что Козлова — для меня сейчас разницы никакой. В московской знати я не разбираюсь. Ясно одно: дама влиятельная и очень богатая.
— Алексей Голозадов… — представляюсь я. — Помещик Костромской губернии, сирота, вольный слушатель Императорского Московского университета. Имею тягу к поэзии и домик тут, на Никольской.
И, склонившись в поклоне, добавляю:
— Анна Алексеевна, для меня большая честь познакомиться с вами.
— Ну, полноте… — улыбается дама. — Вы молоды, вам, верно, куда приятнее общество дерзких барышень. Хотя и мы, старушки, кое-что ещё можем. Я даю бал в честь коронации государя и хочу пригласить вас. Гостей будет много — больше тысячи уже в списках, тех, кто обещался быть… Тем более, вижу, особых чинов у вас нет: на саму коронацию вам не попасть, а вот отметить её…
— Вообще-то меня пригласили и на коронацию, — спокойно перебиваю я. — Лично фельдъегерь сегодня заходил.
Достаю из-за пазухи письмо-приглашение. И тут вижу округлившиеся лица у всех вокруг. А парочка гнедых из экипажа графини отреагировала по-своему — ровно так же, как давеча Мальчик, щедро добавив работы дворникам на каменной Никольской.
На лошадей моё, или императорское, приглашение, как выяснилось, действует железно.
Глава 4
— Очень и весьма… — только и смог выдавить майор.
— Иго-го, — подала голос одна из лошадей графини.
— Алексей, браво! — воскликнула Орлова. — А вы не так прост, как можно было подумать. — Это большая честь. Знаю многих, которые вам позавидуют. Но мое приглашение в силе… Трогай!
Карета с дамой умчалась, унося облако дорогих благовоний… Остальные ароматы остались, но мы с военными не гордые — отошли на пару шагов и беседуем.
— Богатая особа, — с одобрением заметил поручик. — Такое знакомство, Лёша, штука полезная. Даже и не думай пренебрегать.
— Ген, спасибо, что подсказал, кто это, — благодарю я. — А то я по своей дикости и дремучести в столице почти никого и не знаю.
— Зато на коронацию приглашён, — хмыкнул майор. — А это уже… ого-го!
— Иго-го, — поддержал майора конь, которым правил совсем молодой парёнек, судя по всему, из купеческих. В сословиях я уже начинаю разбираться.
В Императорском университете, на кафедре русской словесности, как назло, никого не оказалось. Вообще дверь наглухо закрыта. Идти на свой факультет нравственности и политики смысла нет: кроме декана я там никого не знаю.
И вот у кого мне спросить совета?
Покрутился немного и потопал было назад, но у самого выхода столкнулся со своим корешем — Гришей Благословским, студентом второго курса и секретарём общества любителей русской словесности. И вид у моего приятеля был, мягко говоря, неважный.
Не скажу, что грязен или неопрятен — и даже не с похмелья, но общий облик какой-то поникший. В руках — свёрнутый тубус, пара пачек рукописных листов и ещё какая-то картонка, заботливо замотанная в тряпицу.
— Здоров, Григорий! — пытаюсь я обнять студента, но лишь пугаю.
Он вздрагивает, поднимает несчастные, выцветшие глаза, роняет тубус и только после этого наконец узнаёт меня — своего знакомца, который, к слову, и угостить может. Было же дело: сидели мы с ним да с Козловым в кабаке.
— О! Алексей… а ты что так рано на учёбу? — бормочет он. — Занятий-то ещё нет… коронация…
Голос у него такой тихий и убитый, что я тут же решаю выпытать подробности его дурного самочувствия.
— Ты не торопишься? — спрашиваю участливо. — Словесность, к слову, закрыта. Я только оттуда. Что за манера — кафедру закрывать в будний день?
— Чёрт! Точно! — хлопает он себя по лбу. — Каченовский же сегодня к градоначальнику записан… Ох, дела мои тяжкие, грехи мои невымоленные…
И без того поникший студентик вянет ещё больше — хотя, казалось бы, больше уж некуда.
— Что с тобой, Гриша? Ты ж не влюбился, надеюсь? Что, барышня не отвечает взаимностью? — допытываюсь я.
— Ах, кабы барышня… — простонал Гриша. — Не спал третий день. Я вообще не сплю — долги-с… Проигрался я в пух и прах. Вот продаю… Один хороший художник… Маме писал, в подарок…
— Гри-и-иш-ш-ш! Подожди меня, вместе пойдём! — из экипажа вываливается наш собутыльник Козлов, нагруженный тоже без меры — аж четыре связки книг в руках. Тяжёлые, поди. — Езжай, братец, сам донесу, — отпускает он извозчика.
— Саша! — трагично взывает к нему Благословский. — Михаил Трофимович сегодня не на кафедре! Всё! Хоть стреляйся. Никто нам хорошей цены не даст ни за твою Британику, ни за мою картину.
— Да ты что⁈.. Привет, Алексей, — тянет руку Козлов, с явным облегчением опуская книги прямо на мощённую булыжником улицу. — Придётся родителям говорить… эх…
— А, ну да — тебя-то выкупят, а вот меня… — мрачно тянет Гриша. — Хоть в петлю лезь. Лёш, а тебе картина часом не нужна? Семьдесят серебром. Такие сейчас и по сотне, и по две продают. Небольшая, конечно, но приличная… Каченовский отметил — а может, и сам бы купил!
— Да ты, брат, очумел так играть! — поразился я. — Больше двух сотен ассигнациями продул?
— Я ещё вовремя остановился. Вон Сашка — полторы сотни серебром!
— Врёт он, — тут же сдал лудомана приятель. — Просто больше в долг не дали.
— Кстати, купи Британику, — жалобно посмотрел на меня Козлов. — Свежая. Двадцать томов. Сам лично брал. Родители не в курсе, потому и продаю.
— Та-а-к… давайте в кабак какой-нибудь зайдём, — предлагаю я. — Там и расскажете всё по порядку.
— Ага, только помоги с книгами, а? Тяжелы нынче знания! — просит Козлов.
Тяжелы?.. Не то слово. Одна связка — как гиря. А их, между прочим, четыре! Сколько они весом-то?
— Книги кожаные, не в картоне, поэтому связка в пять томов почти на пуд тянет, — признаётся Сашка.
— Чаю и к нему заедок, — командую я половому, усаживаясь за не сильно-то чистый стол.
Место, прямо скажем, не из приличных. Интересно, сколько бы ему Летучая поставила? Впрочем, и так видно: по утрам народу мало, а вечерами, должно быть, шум, гам и пьянство. Но веселье нам сейчас ни к чему. Я слушаю товарищей и между делом разглядываю небольшую картину.
Британику, за которую просят полторы сотни серебром, брать не хочется, а вот картина… картина мне знакома.
— Это Воробьёв, что ли? — наугад спрашиваю я.
— Он!
А ведь видел я эту небольшую, полуметровую картину — в галерее, в Питере. В своём будущем, разумеется.
— А это что, тоже он? — разглядываю вторую, на картоне.
— Он. «Иерусалим ночью» называется. Обе по семьдесят отдам.
— Хорошо, — киваю я. — Беру. Но только нашу Неву. Зачем мне Иерусалим? Да и не холст это, а картон — дешевле ему быть положено.
— А Британику? — заглядывает мне в глаза Козлов. В принципе, и её я могу купить, деньги в кармане есть — те, что с выкупа за бывшего старосту остались. Ещё не тратил. Да и так малёхо было. А скоро овёс мой продастся. Цену только собью — есть Сашке что продать, помимо Британики.
— Дома есть полное собрание, — вру я.
— Так это шестое издание! — оживляется он. — А у тебя какое?
— Третье, — так же уверенно продолжаю я.
— Не сильно и старое, конечно… но тридцать лет прошло! У тебя восемнадцать томов или ты два потом докупал, уже в этом веке?
— Э-э-э… родители покупали, — пожимаю плечами. — Я их не считал.
Он вздыхает и сдаётся:
— Ладно… скину тебе пять рублей.
— Тебе в скупке сколько давали? — насмешливо спрашиваю я. — Рублей семьдесят хоть предлагали?
— Восемьдесят, — покраснел Козлов. — Но сам понимаешь… это сразу. А если выставлять на продажу — хоть три сотни ставь: продадут, уверен. Только ждать недели две не могу. Да и три года назад за неё в Эдинбурге тридцать два фунта отдали…
Короче, новьё в Англии стоит на наши деньги рублей двести серебром. А тут, выходит, и впрямь скидку даёт неплохую: если привезти сюда — будет на сотню, а то и на две дороже. И ерунда, что слегка б/у. Хотя этот Козлов мог её зачитать до дыр.
— Сам почём брал? — уловив нестыковку в доводах Козлова, спрашиваю я. Во мне вдруг проснулся пусть и бывший, но всё-таки опытный коммерсант.
Вопрос пришёлся в точку — мой визави заметно вздрогнул.
— В карты он выиграл. За сто сорок ставили. Два года назад, — сдал кореша Гриша, заметно приободрившись от мысли, что в ближайшее время вешаться ему не придётся.
— Ты что, ещё и заработать на мне хочешь? — возмутился я.
— Мне сто пятьдесят надо, — упрямо твердит Козлов.
— И десятки своей даже нет? Ой, не верю.
— Нет, — отвечает за приятеля Благословский. — Под ноль мы вчера проигрались. Ещё и перстень Сашка сдал за десятку, и запонки за двадцать. А ведь за семьдесят они браны были!
— Иди ты! Так можно же выкупить! — предлагаю я.
— Я и хотел, — разводит руками Сашка. — Думал — отыграю в другом месте, а там, вишь… в долг поиграть дали, а выиграть — нет, — честно признаётся он.
— Тогда такое предложение: перстень я для себя выкупаю, и запонки тоже, и долг твой возвращаю… За Британику. И по три рубля на пожрать каждому — на первое время.
— Благодетель ты наш! — друзья, а вид у них сейчас дружеский, кинулись ко мне с объятиями, чуть не уронив со стола самовар.
Ну, хоть руки не целуют.
Я, конечно, не альтруист, и Британика эта, хоть мне и не нужна, но могу выставить её на продажу и отбить расходы. Ну и перстень с запонками я видел — стоят они своих денег. А уж за тридцать рублей серебром даже выгодно. Коммерс во мне не умрёт, по-видимому, никогда.
Но сначала ловим извозчика: надо отвезти книгу и картину ко мне… И ещё дело имеется. Нужно взять с собой одного бравого парня — на случай, если при расчёте с игровыми нас вдруг вздумают нахлобучить. Я, правда, о таких случаях здесь не слыхал, но вполне допускаю… И взять хочу не Тимоху, как можно было бы ожидать, а Геннадия Марьина. Выпрошу его на пару часиков у майора. Патруль — поручик, майор и двое солдат — всё там же, на перекрёстке Никольской.
— Неожиданно, — произнес майор, вытирая лоб платком с золотым шитьём. Поди, подарок жены или дочки. — Карточный долг, вестимо, дело святое… И Геннадий, знаю, вам помочь будет рад. А вот что за ухари тут играют, — добавил он с живым интересом, — мне и самому взглянуть охота. Вы погодите: через полчаса наша смена закончится, так мы все вчетвером с вами и сходим.
— Благодарствуем! Уж в долгу не останемся, — сметливый Козлов мгновенно понял мою задумку и одобрил её безоговорочно.
— С автора «Бородино» денег не возьмём! — майор даже слегка поклонился в мою сторону. — Почту за честь помочь!
А Марьин и тем более двое солдат с типичными рязанскими физиономиями, если и имели своё мнение, то высказывать его не посмели. Тут и в зубы за такое прилететь может.
Я, впрочем, подмигнул служивым: мол, всё будет путём — отблагодарю. И решимость помочь молодому поэту тут же проступила на их лицах, когда мы уже тряслись в моей карете куда-то на самую окраину Москвы.
Уместились с трудом. Нет, шесть человек в карете — нормально. Хорошую карету мой батюшка купил, даже продавать жаль. А я уже решился.
Но вот один солдат всё-таки не влез — потому как без своего талисмана, Тимохи, ехать я не пожелал. Попортят ещё мне Мальчика. А он и без того нервный. Это я про коня.
Впрочем, местечко для солдата нашлось рядом с кучером: в тесноте, да не в обиде. Ара, конечно, мог и возмутиться, да кто станет думать о крепостных? Пусть ещё спасибо скажет, что я его не порю, как иных.
Едем недолго по меркам будущей Москвы, где в пробках будут стоять часами. Помню, бывало приспичит тебе… а стоишь на Большой Якиманской, и куда? Если один в салоне, ещё ничего — какая-нибудь тара найдется, а если пассажир рядом?
Сейчас таких проблем нет, да и нравы проще. Нас вот какой-то алкаш около кабака едва не облил струёй, и, получив в зубы от солдата, упал отдыхать.
Наконец подъезжаем к игорному заведению.
— Нам бы в салон, — заискивающе говорит Козлов вышибале.
Тот, впрочем, спорить с целой кучей людей в форме и не пытался, и лишь молча указал рукой на проход из залы. Нас повели наверх.
Второй этаж встретил узкими коридорами и чередой дверей. Козлов и Благословский, дрожащий как осиновый лист, подвели нас к самой дальней.
— А… вот и должник наш пожаловал, — раздалось, как только мы вошли внутрь. — А ты говорил: спину сломать, спину… Верить надо людям!
В довольно просторном кабинете нас встретили недружелюбно, хотя и с улыбками на лицах. У… жульё.
Силовую поддержку в виде местного омона мы пока оставили за дверью — это Аристарх Петрович, так звать майора, нам посоветовал. Мол, войдут они сразу по сигналу. Сигнал — три зелёных гудка. Шучу. Гриша крикнет «караул» или я — «ко мне». Если нужны будут. Но, может, и так всё ровно пройдёт.
В игровой комнате я сразу выделил двоих довольно приличного вида картёжников, явно из благородных, и крупье. Шпилят тут в штосс, поэтому без крупье никак нельзя, а тот, вижу, опытный.
Хотя стоп. Вон тот дядя в углу с тяжёлым взглядом мне неприятен. Взгляд у него… проницательный и угрожающий. Такие много знают, но обычно лишнего не говорят, зато, если надо, дырку сделают — и к гадалке не ходи.
Глава 5
— Это кто к нам ещё такой красивый пожаловал⁈ — прогнусавил один, криво ухмыляясь, и, приметив за моей спиной Гришу с Сашкой, протянул: — А вы, господа, чай, отыграться надумали?
Это он меня, что ли, «красивым» обозвал? Да что он себе позволяет⁈
— Ты кто таков, гнида? Обзовись, — вырвалась у меня фраза явно не из этого века.
Видно, сказался опыт подобных разборок на заре моей коммерческой деятельности — в начале нулевых, когда на московском складе, где-то на Каширке, «партнёры» перехватывали мой товар, а я стоял без охраны, и всё решалось не тем, что скажешь, а тем, как скажешь.
К тому же пистолетик в кармане и военные за дверью уверенности добавляли. Да, из своего дерринджера я пока никого не убил — и, слава богу, — но ведь из похожей штуки однажды Линкольна уложат.
Мой наглый вызов без ответа не остался. Один из игроков — а может, и катал, уж больно рожи бандитские, — тот самый, что обхаял меня «красивым», медленно поднялся во весь свой немалый рост.
Стул скрипнул, отъезжая назад, а мужик, набычившись — а может, просто насупившись: морды-то почти не видно из-за бороды, — тяжело и размеренно двинулся ко мне. Заросший весь, косматый — чисто медведь.
Вытаскиваю пистоль… Одного не учёл: это чудо инженерной мысли не требует ни пороховой полки, ни долгих приготовлений — взвёл курок, и всё. Слишком просто для здешнего люда и слишком маленький он, чтобы поверили, что настоящий, никто не испугался короче.
Стреляю в кувшин на полке у стены.
Выстрел негромкий, но плотный — словно в ладоши хлопнули. Кувшин разлетается вдребезги, звякнув черепками об пол. Насупившийся медведь передо мной удивлённо вскидывает морду и замирает.
— Тебе, быдло, яйца отстрелить, чтобы ты дворянина уважать научился? — говорю. — Тебя кто сюда пустил?
Голос, слава богу, твёрдый. Без предательского петуха.
— Я пришёл сюда играть. А может, и по иным делам, — продолжаю, стараясь говорить грозно. — И это не значит, что всякое отребье может меня расспрашивать и зубоскалить. Я вопрос задал. Кто ты таков? Беглый каторжник? Холоп? Али кто ещё?
— Да я тебя… в бараний рог!
— Вижу, на каторгу всё ж таки хочешь? Сядь и жопу прижми. Считаю до двух. Уже раз…
Жопу здоровяк не прижал, но мой злобный и, главное, уверенный тон заставил его… попятиться.
И снова сказался прошлый опыт разборок: очко тогда играло — будь здоров, но лицо я всегда старался держать каменным. Это моё покерфейсное… тьфу, иностранщина, каменное лицо не раз выручало в самых разных ситуациях. Выручило и сейчас.
— Так вот. Хотите играть — играйте. Мне до карт дела нет. Я пришёл выкупить заложенное и вернуть долг господ Козлова и… Богословского.
— Благословский я, — поспешно поправил меня не слишком умный, но осмелевший Григорий. Видно, моя уверенность и военные за дверью его приободрили.
А вот более бывалый, а может, просто более трусливый, Козлов стоял молча. Но и за чужую спину не прятался.
— Так вы, стало быть, не играть изволите? — подал наконец голос тот самый, которого я сразу определил как самого опасного. — А пошто ж тогда людям мешаете?
Очень хотелось ответить ему чем-нибудь вроде: «глохни, падла», а потом из автомата… нет, лучше из огнемёта — тра-та-та, тра-та-та.
Смахнув это заманчивое видение, я натянул самую слащавую улыбку и ответил:
— Да кто ж вам мешает? Играйте, господа хорошие. Только зачем благородных людей допрашивать? И кто же долг-то примет?
— Так Парамону и должны… — опять полез в разговор простодырый Гриша.
Ему тоже захотелось сказать ту самую фразу… про «падлу». Правда, уже без всякого «тра-та-та».
— Что ж, дело это, конечно, правильное, — тихо произнёс угрюмый. — Самое что ни на есть правильное. Только вошёл ты, господин, неправильно. И время даденное уже вышло… Им ведь сказано было.
После этих слов мои азартные приятели сразу потерялись в лицах, сделавшись похожими на лики страстотерпцев на иконах в моей церкви.
— Хочешь спросить за то, как я сюда вошёл? — опять попёр из меня блатной жаргон. — Ты меня, дворянина, с собой не равняй. Я на коронацию приглашён. А ты кто таков? Какого роду? Подлого сословия, вижу? Учить меня вздумал?.. Дела делаем или нет?
Угрюмый неожиданно лениво потянулся и растянул рот в улыбке. От этой улыбки не только у меня в животе неприятно заныло — у многих игроков глаз дёрнулся. Сразу стало ясно: авторитет у этого дяди здесь немалый.
Кафтан на нём — расшитый бисером, под ним рубаха чистая, на шее цепь из жёлтого металла… Хотя какой, к чёрту, «жёлтый металл»? Золото это. Настоящее.
— А делаем, коли тебя на коронации ждут. Надеюсь, не солгал, — произнёс он, всё так же улыбаясь. — Михей, расписки и цацки сюда!
Прямо за моей спиной вдруг открылась неприметная дверка. Больших усилий стоило не дёрнуться, но шаг в сторону я всё-таки сделал.
Такой же бандитского вида мужик вынес столик и шкатулку и поставил прямо передо мной. Открыл.
Ага… Вижу козловские цацки и две расписки. Читаю. Да, всё так: Козлов, студент — сто восемьдесят (взято тридцать золотыми изделиями) и Богословский — семьдесят серебром.
— Слышь, а тут написано «Богословский», — поворачиваюсь я к Грише. — Может, и не твоя это расписка? Ты ж, вроде, Благословский. Выходит, никому и не должен?
И правда: кто писал, почерк имел корявый — да ещё и ошибся.
— Михей? — не поднимаясь из кресла, глухо протянул Парамон.
— Э… да… так роспись же его! — заторопился тот. — Парамон, ты ж меня знаешь!
Пока шла эта благородная беседа, сиречь разборка, игра в зале совсем стихла. Даже крупье вытянулся и замер, приняв стойку смирно.
— Ладно, давай с другим долгом… Посчитай, — достаю я из кармана деньги — те самые, за которые выкупился Иван-староста. — Всё верно?
— Если по три с полтиной, то верно… Принять? — поникший Михей повернул к хозяину такое же страстотерпецкое лицо, какое недавно было у моих приятелей. Чует — прилетит ему за ошибку.
— Пожалуй, так. Долг закрыт, — заметно подобрел Парамон.
Оно и понятно: деньги получать всегда приятно, особенно когда они, почитай, из воздуха — от азартных лопушков. Кто именно платит, неважно. Пусть хоть этот борзый молодой дворянин. Платит — значит, всё в порядке.
— Вот и славненько, — радуюсь я. — Половина дела сделана.
Сгребаю запонки и перстень к себе.
— За перстень и запонки, считай, тоже по три с полтиной серебром, — останавливает меня Парамон. — И сам понимаешь: уже не тридцать рубликов. Сто будет стоить их выкупить.
— Ничего они не стоят. В расписке долг студента Козлова — сто восемьдесят серебром. Я выдал шестьсот тридцать, рубль в рубль. Долг закрыт. Твой Михей, или как его там, спросил — ты ответил: «пожалуй». Значит, закрыт полностью. А стало быть, золотишко — моё.
— Ты что, скотина, всю сумму взял⁈ — взревел Парамон, мгновенно утратив благодушие. — Знаешь же, как у нас дела делается!
— Орать потом на своего слугу будешь, — спокойно перебил я. — Давай решим, что с этой распиской делать. В печь? Фамилия не та, роспись сомнительная… да кто докажет, что она его? В суд разве что идти. А там вам спины батогами распишут — сами знаете.
Тут я показательно вздохнул:
— Эх, Михей… Ни фамилию толком записать, ни посчитать как следует, ни деньги принять. И как тебя только терпят?
Михей, поняв, что с фамилией вышел косяк, совсем растерялся и позволил закрыть не часть долга, а весь. Вот только жаль мне его не было. Вопрос в другом — что теперь делать с этой бумагой?
Звать майора и Марьина с солдатами? План такой у меня имелся с самого начала: если начнётся заваруха — заходят, если нет — и слава богу. За труды я служивых всё равно покормлю. Майор, кстати, против этого не возражал. Геннадию же за силовое решение конфликта я обещал тридцать рублей, а если всё выйдет миром, то и десяти ассигнациями хватит. Да по рублику солдатам.
Вот только тридцатка — это не две с половиной сотни. Стоит ли упираться и давить дальше?
— Плати семьдесят. Раз уж успел выкупить второй долг, пусть так и будет, — быстро взял себя в руки Парамон.
И от этого я испугался его ещё больше. Такие выдержанные, умеющие загнать ярость внутрь и думать головой, по-настоящему опасны.
Но деньги… хотя стоп. Вот я идиот! Выходит, я сейчас стараюсь для Гриши. А мне это зачем? Ну ладно, простят ему долг — так он и денег у меня брать не станет… но и картину… картину, которую я видел в будущем в петербургском музее, тоже заберёт. Раз уж семьдесят ему теперь не нужны!
Чуть было не тупанул. Хорошо, вовремя сообразил: закрыть долг сейчас — для меня самое верное решение. А деньги, которые я мог бы вернуть в споре, всё равно были бы Гришины, не мои.
— Твоя взяла. Тем более, сам говоришь, по времени вышло лишь небольшое опоздание. Считай, — вытаскиваю из другого кармана заранее отсчитанную сумму. — Ну что, расходимся краями?
— Угу… забавно изъясняешься, мил человек, — прищурился Парамон. — С виду чудак, а твёрдость в голосе есть. И стреляешь, не раздумывая. Не резон мне с тобой задираться. Краями — так краями. Только сюда больше играть не приходи… кувшины жалко.
И уже теряя интерес к моей персоне, напоследок спросил:
— А что за игрушку в кармане носишь?
— Чёрт его знает… дерринджер какой-то. Барон Мишин подарил. Зван был как-то к нему…
— Мишин? — Парамон заметно изменился в лице. — Кто ж его не знает… Прощения просим, ежели что не так.
— Слыхал, стреляли вроде? Только будто и не за дверью вовсе, — шагнул майор навстречу, едва мы вышли в коридор. — Всё ли ладно прошло?
Не за дверью? Ясно, что мой пистолетик тих голосом, как невинная девица. Вот майору и почудилось, что где-то на улице пальнули. А может, и вовсе шампанское откупорили.
— Всё, — отвечаю. — С залогом заминка вышла: взяли за тридцать, а выкупить за сто норовили. Но разобрались…
— И мою фамилию, между прочим, неправильно написали, — буркнул Гриша. — Лёш, а чего мы им вообще деньги отдали?
— Я свои деньги отдал, — отрезал я. — Зачем мне с этим Парамоном ссориться? Морда у него лютая, да и хватит с меня. Как и хотели: деньги взяли, расписку в печь. И впредь туда не суйтесь. Не хочется мне с такими дел больше иметь.
— Гм… может, тогда спрыснем тут, в трактире? — подкрутил ус Марьин.
— Господин поручик, какой трактир? — укоризненно воскликнул я. — В ресторацию вас приглашаю! В «Яр». Слыхали о таком? А коли черепахи вам не по вкусу, то можно и в «Саратов».
— Это который «Саратов»? У Дубровина? — оживился Аристарх Петрович.
Гена говорил, что выпить он не дурак, а тут ещё и жены в Москве нет — командировочный ведь. Да и майор, как выяснилось, ещё молод: тридцать пять лет вчера только стукнуло. Чем не повод бухать два дня подряд?
— Он самый. Бывал я там, — киваю.
— Ну… разве что без нижних чинов, — майор, вижу, согласен, но пить с солдатами не рвётся.
Поручик — белая кость, ещё куда ни шло. Мы, гражданские штафирки, — тоже ладно, да и дворяне к тому же. А я так и вовсе спонсор. Но солдаты… Это уже перебор.
Без слов даю по рублику серебром каждому служивому, и в «Саратов» нас Тимоха везёт уже без попутчика на козлах. Да и нам с майором вдвоём на заднем сиденье кареты куда как удобнее.
— Извольте, лучшее место! — учтиво рассыпается половой «Саратова», явно рассчитывая на мзду. — Вечером-с у нас цыганский хор петь будет, а пока вот гусельник людей веселит.
Веселит? У меня аж зубы сводит от его музыки. А он, собака, ещё и подвывает что-то неразборчивое и жалостливое.
Заказываем, делая упор на водочку. Для мальчишек — вино. Не шампанское, конечно: в Москве оно сейчас дорогое. Ну, и для закуски на столе тоже место находится.
Выпили. Сначала за «Бородино», потом за меня, потом за московское студенчество… А чего? Плачу-то я, вот и уважили.
— Нет, так дело не пойдёт! — решительно поднимаюсь я. — Убью скотину… что он инструмент мучает?
Иду в музыкальный угол, уже рассчитывая дать гусельнику в зубы… Ну, или полтину серебром — чтобы хоть часик отдохнул. И он, и мы.
Глава 6
— Эх, хорошо-о! — всхлипнул один из посетителей кабака и метко стрельнул монеткой в сторону гусляра. — Давай «Кубышкинскую» ещё раз, голубчик!
Дядя из благородных — лет под полста, а то и больше. Одет ладно, на пальцах — три перстня, и каждый, если приглядеться, будет подороже того козловского, что теперь красуется у меня на пальце.
Но морда испитая.
Слушать треньканье, а тем паче завывания артиста совсем нет желания. Но и тупой наезд не по мне. Хотя нас пятеро… можно было бы и «аргументировать».
Но нет. Не тот случай. Надо бы поизящнее.
Решение, как мне показалось, удачное, пришло в голову быстро.
— Не помешаю, сударь? Позвольте представиться — помещик Костромской губернии, Алексей Алексеевич.
— У вас там своя компания, так что… не позволю, — неприветливо процедил дядя и залпом осушил рюмку. — Ступай к своим.
— И что, весь стол ваш? — спрашиваю я, чувствуя, что начинаю заводиться. — А я, может, желаю сидеть тут.
От расписок и прочих приключений я ещё толком не отошёл — всего-то пару стопок пропустил.
— Да зачем я тебе со своими бедами? — вдруг смягчился он, но глаза остались мутные, тяжёлые. — Ты парень, вижу, молодой… девкам, небось, нравишься, подолы им задираешь… А то и к замужним похаживаешь?
Вот тут тон его изменился. Сначала жалоба, будто плакаться собрался, а потом — наезд. Чую, что не просто к словцу он про замужних упомянул. Не шутка это, а вполне конкретная претензия.
Ага… так у любителя «Кубышкинской» душевная драма. Рогат, что ли, дядя?
— Молод-то молод, да чинами не вышел. И беден. А барышни таких, как ты, выбирают. Нам же, молодым, страдать сердечной раной, да надеяться, что повезёт в любви, — немного театрально произнёс я.
— А ещё так бывает, что не знает баба сама чего ей надобно — дурь в голове. Сегодня один мил, завтра — без другого жить не может! Курва, одним словом! — поддержал беседу под завывания гусляра мужик, не выказывая больше злобной обиды на молодёжь, а значит, и на меня.
— Да самое главное даже не в этом, — продолжаю и я жаловаться, будто о чём-то своём, наболевшем. — Не знает и не знает. Вестимо — бабы дуры. Бог с ней. Да ведь иным словно мёдом намазано — дай помучить отроков. Кривляется, язвит, душу выматывает…
Я досадливо махнул рукой.
— Ну да ничего! Пройдут годы — и никому её ужимки да подлости не будут интересны. Разве что кошку заведёт. А то и слова сказать некому будет на старости.
— Не только отроков, парень! — оживился дядя, придвигаясь ко мне поближе. — Как, говоришь, тебя? Алексей? А ведь мои предки тоже из Костромы! Полозков я, Александр Владимирович, помещик Вологодской губернии. Вишь, молод ты, а жизнь уже понял.
— Пришлось, — глухо сказал я, пряча довольную улыбку от того, что нашёл ключик к буке.
— Давай выпьем за знакомство! — уже почти сиял тот. — Эх, хорошо поёт, с чувством!
И он опять швырнул пятак гусляру.
Пятак… да на него сейчас можно поужинать, причём с мясом.
— А мне не по сердцу, — честно признался я. — Думал было, в рыло ему дать… Да раз хороший человек, почти земляк, заслушался… потерплю уж. Уважу.
— Эй! — тут же рявкнул Александр, махнув рукой в сторону гусляра. — Умолкни-ка, братец, и ступай с глаз долой!
Тут бы и уйти мне, так как хитромудрый план мой сработал, к тому же и друзья призывно машут с нашего стола. Но Полозков, признав во мне родственную душу, уже начал рассказывать о своих великих предках.
А были они у него из старомосковских бояр. Особенно он гордился Иваном Васильевичем Полозковым — приближённым Ивана Грозного. Были ещё Нефёд Фёдорович — воевода, боровшийся с отрядами Степана Разина, и Александр Семёнович — любимый дёнщик Петра I, впоследствии пожалованный в придворный чин гофмаршала.
Но самое главное — родня он Головиным. Этот род не такой древний, как полозковский, но при Петре Первом силу набрал. Да и сейчас уважаем.
Самого его ещё ребёнком записали в лейб-гвардии Преображенский полк. К восемнадцати он уже числился поручиком и почти сразу вышел в отставку, фактически не прослужив ни дня.
Впрочем, в 1792 году он снова поступил на службу тем же поручиком в Нарвский мушкетёрский полк. Прошёл с ним польскую кампанию, воевал в Литве и на Волыни и к 1799-му дослужился до капитана. А несколькими годами спустя, по болезни и собственному прошению, по Высочайшему указу окончательно вышел в отставку.
Из Польши, как тогда нередко бывало, привёз Александр Владимирович себе жену — Терезию, польку, с которой познакомился во время стоянки полка в одном из литовских фольварков. Отец её был врачом, мать — дочерью польского шляхтича.
Я так и понял, что слово «курва» у него не просто так вырвалось.
Как дальше поведал мой собеседник, «курва» эта, несмотря на свои сорок с лишком, завела себе молодого любовника и щедро осыпала его деньгами, радуясь чужой молодости.
Застукал их мой новый знакомец самолично. Но не бить же смертным боем дворянку — мать четверых детей! Вот и пьёт бедолага уже вторую неделю. Жена — в поместье. А он — здесь, по кабакам.
Развестись нынче трудновато, да и станет она всё отрицать, ибо упряма и своевольна. Адюльтер докажи ещё…
Тьфу ты, опять французщина в голову лезет. Будто нельзя сказать проще, по-русски: прелюбодеяние.
Однако мысль о том, что супруга скоро будет менее интересна мужчинам, моего собеседника заметно приободрила. И вот бывают же такие подлецы, кому деньги важнее всего — ни стыда, ни совести. Это я, разумеется, про молодого альфонса.
Но самое интересное и важное было не в том, что Полозков воевал — и в польскую кампанию, и в ополчении двенадцатого года, — а в том, что службу завершил в 1-й гвардейской пехотной дивизии. Той самой, где бригадой командовал ни много ни мало — нынешний император Николай!
Личное знакомство с государем — это вам не в тапки… кхм… гадить.
Вот потому мой новый знакомый и получил приглашение на коронацию: как представитель одной из старых московских фамилий и как человек, государю известный. Будет и в церкви, и, возможно, в Малом зале. Хотя последнего я наверняка не знаю.
Он, оказывается, и к графине Орловой-Чесменской приглашён. Но идти куда-либо — даже на коронацию — не имеет ни малейшего желания: интерес к жизни, говорит, утрачен.
— А я вот думаю пойти. То — честь немалая. Императора я почитаю, — благоговейно произнёс я и опрокинул уже третью стопку в компании родовитого дворянина.
Достаю конверт с приглашением.
— Удивил… А чем же ты, милостивый государь, столь прославился?
— Лёш, горячее принесли. Ты как, идёшь? — сунулся было ко мне Благословский, нарушив торжественность момента.
— А пожалуй, полезно будет мне тебя с собой взять! — оживился вдруг Полозков. Вопрос о моих заслугах мигом был забыт и в его ясной, но уже порядком хмельной голове родилась какая-то идея.
— Приду сейчас, Гриша, — киваю корешу, чтобы тот не стоял над душой, и, повернувшись к Полозкову, отвечаю:
— Неловко мне вас, Александр Владимирович, затруднять. Да и приглашения у нас разные.
— Коронация утром — в Успенском соборе. Само венчание на царство тебе не увидеть, туда не всякого пустят. Парад и без меня посмотришь. А вот на вечерний приём к государю… — он прищурился. — У меня два приглашения. Возьму!
— А можно так? — заволновался я от мысли о скорой встрече с Николаем Первым.
— Почему нет? Возьму с собой родственника. Могут же у нас оказаться связи родственные — раз предки мои из Костромы. Могу жену взять, могу дочь, сына… а могу и племянника. Скажем, тебя. Как твоя фамилия?
— Го-ло-за-дов, — тяжело вздохнув, признался я.
— Голозадов? — растянул рот в улыбке Александр Владимирович и, заметив, как я насупился, поспешно добавил: — Так мы и впрямь родня, только дальняя. Матушка твоя, царство ей небесное, мне дальней родственницей приходилась. Сироткой она рано осталась… Жила у нас в Агафонове несколько лет, пока её дядька с войны не воротился. Смутно помню, но вроде и играли детьми мы вместе…
Он на миг задумался.
— А потом уж слыхал, что нашу фамилию — Полозкова — она сменила на вот такую… на твою, прости, Алексей, не больно благозвучную. Судьба, брат…
Дядька тряхнул головой, будто отгоняя воспоминания, и продолжил:
— Только ты не думай, что мы там с государем келейно за столом сидеть станем. На приёме народу — под тысячу душ. Может, и не взглянет он на нас. Зато связи каковы! Опять же, и отношение к тебе будет совсем иное. Соглашайся!
— А отчего ж нет? — пожал я плечами. — Связей я не ищу и важнее, чем есть на самом деле, казаться не намерен. Но государя вблизи увидеть любопытно. Так что благодарю за приглашение. Адрес вам оставить? Чтобы выехать вместе на приём?
— Пожалуй, запиши… — кивнул он. — А я тебе свой дам. Заезжай перед коронацией.
Черкнув несколько строк и вновь задумавшись о визитной карточке (хотя, что в ней писать? Что Голозадов — порядочный человек?), я направился к друзьям, которые без меня уже изрядно нарезались.
Хотели было меня упрекнуть за долгое отсутствие, однако весьма кстати на сцену вышла розовощёкая, пышная певица в пёстром сарафане — и все разом притихли.
Мощная народная песня захлестнула наше питейное заведение, так что даже майор, человек суровый, украдкой смахнул слезу. Моё отсутствие было мгновенно забыто и запито.
Товарищи мои продолжили бухать, а меня вдруг потянуло домой. Помечтать о том, как я поеду в Кремль. Приём ведь там будет… надеюсь?
Плачу за стол и тепло прощаюсь со всеми. Александр, уже порядком пошатываясь, ушёл раньше — надеюсь, сему достойному мужу приснятся хорошие сны. Я тоже выбираюсь на улицу.
Карета стоит не у самого трактира, а отчего-то дальше, у какого-то пустыря. Странно: возле питейного заведения места полно, да и несколько пролёток лихачей дежурят — караулят богатых подвыпивших посетителей. Думаю, Полозков на одном из таких «такси» и укатил.
Иду и тихо матерюсь. Дождя не было давно, а грязь всё равно держится, и сапоги мои уже заляпаны. Тем более справедливо будет, если Тимоха их почистит. Собака… Чего это он так далеко отъехал?
Подойдя к карете, я понял причину.
Конюх мой — а очень надеюсь, что это именно он, а не какой иной проходимец, — развлекался внутри с какой-то молодкой.
Почему молодкой? Да голос-то звонкий, девичий:
— Ну же… шибче… ещё…
Вот ведь пройдоха! Карету мою, значит, в ход пустил. Потом пусть вылизывает до блеска — лично проверю.
То, что он какую-нибудь посудомойку уговорил, для меня не новость. Родословной у Тимохи, в отличие от меня, никакой, а вот успех у женского пола имеется. За что — ума не приложу. Тем более сейчас слышу явные претензии:
— Эх… ну ты чего?.. Рано!
Мешать я не собирался — раз уж начали, пусть доведут дело до конца. Но, судя по воцарившейся тишине, финал уже состоялся.
Тарабаню в дверцу своей кареты. Вот ведь дожил!
— Падла, я тебе всю спину исполосую! Батогами! Чего там заперся? А ну, открывай! — кричу я.
Как ни старался не заржать — не вышло, ибо внутри начался настоящий кипиш: карета заходила ходуном, тем же звонким голоском кто-то запричитал, дверца с противоположной стороны распахнулась, и светлая фигурка метнулась в темнеющий переулок.
Я высунулся поглядеть.
А ничего так девка досталась Тимохе. Шустрая, и, по первому впечатлению, ненасытная.
Тимоха же, уверен, не испугался — голос мой он знает.
— Вовремя ты пришёл, Леша. Уже и не знал, что делать — заездила она меня. Спас, друг!
Тимоха открыл дверцу с моей стороны и лениво выбрался на свет божий, хотя сумерки уже заметно сгущались.
Вот ведь хамло! Мало того что батогов не испугался — так ещё и рад мне. Причем искренне. Ну не прохвост ли?
— Скотина ты… И как я теперь внутри поеду? — тоскливо произнёс я, понимая, что гнобить единственного надёжного товарища не могу, будь он и в полной моей власти. Воспитание советское, чтоб его.
— Так мы ж сзади… Садись на переднюю лавку, а я потом приберусь!.. Ой, чё-то Мальчик опять нервничает… Показать бы кому — заволновался вдруг ловелас и конопас.
Глава 7
А по сути — и «тридвараз» ещё! Да, может, в карете спереди и чисто, но липкий запах секса… Всё настроение испортил, паразит.
— Кто это был? — спрашиваю Тимоху. Не то чтобы из любопытства — просто молча ехать скучно.
— А я знаю! — самодовольно заявляет кучер.
Ещё раз скотина! Даже знакомиться не стал.
Перед самой коронацией, которая в этом мире назначена на 29-е августа, решил заехать к своему почти родственнику Полозкову. Я ведь на него рассчитываю, а он, может статься, уже с горя пулю себе в лоб пустил — или, что вероятнее, сидит и лыка не вяжет. А нам, между прочим, с утра на коронацию.
Однако!
По адресу, указанному Александром Владимировичем, стоял не дом… скорее, дворец. Не императорский, конечно, но и не простая московская «усадебка».
А дядя не беден…
Я, к сожалению, ничего толком про него не нарыл. Гербовник у меня есть — да толку? Там данные древние, да и то только по родословной: кто на ком женился и кто как перед царём отличился. А вот сколько у него душ, какие имения, какие доходы — не узнаешь. И где это добывать — представляю смутно.
Нет, наверняка в каких-нибудь архивах при казённой палате или в Дворянском Собрании всё это имеется. Но доступ туда — не для всякого праздного барина, который вдруг решил поинтересоваться, насколько состоятельна его родня. Тут либо чин нужен, либо уважительная причина, либо кошелёк потолще.
Самый надёжный способ разузнать о состоянии нынче — слухи и сплетни. Но тут нужны знакомства. А у меня их пока немного.
Участок возле полозковского дома был сплошь засажен благородными породами: липы, могучие дубы, каштаны. И видно, что за ними ухаживают. Кое-где, у самого крыльца, виднеются вязы, ну и клён — он сейчас моден.
«Там, где клён шумит…» — сразу пришли в голову строки песни. Записать бы!
Простые берёзки, впрочем, тоже имеются — немного, как и разные плодовые, вроде груш и яблонь. Но это уже с другой стороны двухэтажного дома.
Фу, всего два этажа, скажете вы. Какой же это дворец?
Два-то два… но дом каменный, красивый и размерами не маленький, а наверху ещё и что-то вроде полукруглой башенки есть — из тех, где в сказках принцессы сидят в ожидании принца.
И главное ведь не просто коробка — четыре стены, а вычурность имеется: каменные колонны, вымощенные мрамором дорожки. Изящных высоких окон с полукругом наверху я насчитал штук пятнадцать на каждом этаже и ещё три — над крыльцом. Там же большая лоджия с растениями — нечто вроде зимнего сада. Есть и балконцы в каждом крыле по краям. Чем не дворец?
В таком доме и привратник, поди, имеется.
Да, стоит будка прямо у ворот — меня заметили сразу. Не бог весть какая карета, но всё же карета, а значит, скорее всего, дворянин прибыл. Тем более что после некоторых усилий и денежных вложений моё транспортное средство стало выглядеть почти как новое.
Ворота открываются, и ко мне бежит слуга — пронырливый молодой парень с хитрой мордой. Чую, они с Тимохой — два сапога пара.
Выглядываю из кареты и вижу, как мнение проныры о госте меняется: маска радушия медленно сползает с лица. Я молод, без мундира, да и карета вблизи… нет, в тыкву не превратилась, но её истинное, поношенное состояние стало куда заметнее.
— Доложи Александру Владимировичу, что помещик Голозадов с визитом… Примет ли? — нисколько не смущаясь столь очевидной перемены настроения, спрашиваю я. А чего — бедность, как говорится, не порок.
— Не знаю уж… Болен был отец наш родной… но доложу, — отвечает слуга, показывая, что вышколен на совесть. Нравится ему гость или нет — порядок есть порядок, и он ему, видно, следует.
Надо записать привратнику в плюс, что от моей фамилии тот морду не состроил. Голозадов и Голозадов. Мало ли в Москве… гм… Голозадовых. Может, по его разумению, я как раз и приехал помощи просить — чтобы, так сказать, зад прикрыть.
Возвращался привратник уже с иной физиономией — и бегом! Туда он шагал, не торопясь, будто одолжение делает, скотина, а обратно летит, чтобы, не дай бог, не задержать меня сверх приличного. И выражение такое, что видно: ради меня теперь на всё готов — велят землю есть, будет есть; прикажут ноги мыть — и это исполнит. Нехило его там, видно, проинструктировали.
Подбежал и согнулся в почтительном поклоне.
— Извольте, сударь, к самому крыльцу подъезжать. Обыкновенно кареты ставят вон там, у боковой линии, — он рукой показал куда-то в сторону, — однако ж для вас, Алексей Алексеевич, велено сделать исключение. Барин весьма обрадованы вашему прибытию. Не извольте беспокоиться о лошадях — всё будет в полном порядке. Прикажете ли овса задать?
Вот ведь как запел.
— Это тебе мой Тимоха скажет. Тимоха! Правь к крыльцу! — разводить политесы со слугами я не собираюсь.
Оставив кучера и карету на попечение местных — а выбежала ещё парочка: сухонький дедок да бойкая девка, — я направился в дом, немного переживая, как бы мой герой-любовник не решил и здесь проявить инициативу. Ещё не хватало мне скандала в чужом доме!
Тогда уж точно розги будут! Найду ката в Москве — не велика забота. А то, глядишь, и у самого Полозкова одолжу — в таких домах, небось, всё предусмотрено.
Полозков, который вопреки моим ожиданиям трезв, как стёклышко, встречает меня в гостиной. Окидывает мой парадный пиджак, задерживается на Козловском перстне и неодобрительно хмыкает — слишком уж скромен наряд для человека, которому завтра с ним на коронацию идти.
— Рад, рад… Обед как раз поспел! Хоть не один нынче трапезничать буду. Клотильда! Проводи господина в столовую, я сейчас — захвачу кое-что из кабинета.
И скрылся, не дожидаясь моего согласия.
— Je vous en prie, monsieur… aujourd’hui nous avons de la soupe de poisson, — шкворчит Клотильда, делая реверанс, отчего перья на её чепце чуть взлетают.
Насколько я понял, смысл фразы прост: «Прошу вас, сударь, сегодня к обеду уха».
Проверяют, черти, насколько я французский разумею, что ли?
Я-то, признаться, никак. А вот Лешенька, чьё тело я нынче занимаю, в гимназии Костромской был первым учеником по этому предмету. Французов после войны и в провинции хватало.
— L’Assomption est passée; je puis donc goûter aussi bien le poisson que la viande. Dites-moi, votre cuisinier est-il d’un véritable talent? J’étais dernièrement chez le traiteur Yar; monsieur Tranquille Yar voulut nous faire prendre du bœuf pour de la tortue. Comme si nous ignorions ici le véritable goût de la tortue, — жалуюсь я, с самым невинным видом.
На нашем могучем это звучит примерно так: «Успенский пост закончился, так что я могу и рыбу, и мясо вкусить. А хорош ли ваш повар? А то был недавно в трактире Яра — так там господин Транквиль Яр пытался за черепаху говядину выдать. Будто мы тут черепах не пробовали».
Клотильда даже остановилась на миг по пути в столовую, и в глазах её мелькнуло удивление. Но она быстро овладела собой и продолжила дальше щебетать на своём.
Я отвечал, отпускал комплименты, острил, хвастался. Думаю, экзамен сдал на отлично!
Через некоторое время в столовую входит хозяин — в руках журналы и газеты.
— Что же ты, Лёша, поскромничал, что такие стихи пишешь… про амуры разные да про Бородино. А вот это вот…
И он, не заглядывая в периодику, зачитывает по памяти:
…
Ну да. Этот стих близок к его нынешнему душевному состоянию и зашёл, похоже, не хуже «Бородино».
А каков Полозков! И стихи мои нашёл, и даже выучил. Как узнал-то про них?
— Я у твоих друзей поспрашивал, уж не взыщи. Хотел удостовериться, тот ли ты самый Голозадов, за кого себя выдаешь. Длинный который и худой студентик сказал — ты поэт и новая знаменитость! Мол, за стихи тебя и пригласили на коронацию.
— Благословский, — понимающе кивнул я. — Может, и за стихи. В мои годы, да не служа, трудно выделиться чем-то иным. Впрочем, стихи занятием постыдным я не считаю.
— Что ты! Теперь это модно. А у тебя ещё и душевно входит.
— А я ведь, Александр Владимирович, к вам не с пустыми руками. Подарок у меня имеется.
Достаю листок бумаги с нетленными, надеюсь, строчками.
— Вам первому прочту. В вашем теперешнем положении, думаю, будет в самый раз.
Эти строки, вроде как Лермонтова, вспомнил лично я, не Тимоха. Его я даже не известил об этом.
Жаль, короткое оно и прилепить не к чему, потому пусть и прозвучит здесь впервые. Хотя, может, там дальше ещё что-то было… но вытянуть из памяти продолжение не в моих силах. Тем не менее, уже решил, что Тимохе скажу — мол, сам придумал! Поверит аль нет?
Лермонтова, как и Пушкина, в нынешнем времени я прочел всего, из того что опубликовано — не хочется попасться на плагиате, так что в «своём» авторстве уверен!
Александр Владимирович, услышав стих, задумался. Мы уже успели сесть за стол, который медленно, но верно начал обрастать блюдами, а хозяин всё молчал.
Затянувшейся паузе позавидовал бы и МХАТ. Весь, с актёрами и суфлёрами. Станиславский с Немировичем-Данченко в гробу бы перевернулись — если бы уже родились и, соответственно, успели умереть.
О! Вспомнил гениальную рекламу… гм… изделий резинового назначения. Нет, не ту, где продавец в ларьке заявляет: «Всё лучшее — на х**». Другую.
«Здесь никто не похоронен, потому что никто не родился. А никто не родился благодаря нашему изделию».
Запишу. Хотя и первый слоган тоже пригодится.
А что? Даже Пушкин пописывал откровенно непристойные стишки — в основном в альбомах друзей. Благородной даме от иных слов делалось дурно, а господа гусары хохотали до икоты и требовали продолжения. Главное — знать, кому и что читать.
— Как хорошо и легко стало на душе… С утра, признаться, хотел выпить, да удержался. Но завтра… завтра вместе выпьем. Такой подарок! Ай, удружил! Как это ты так тонко попал… Хотя у вас, у молодых, в сердечных делах тоже ведь страдания случаются, — с чувством произнёс Полозков. — Вот уж гениально… А я ведь, стыдно сказать, стишки за баловство почитал. Даже из поэтов никого толком не знаю.
— Из новых Пушкина читайте — это наш русский гений. Не хуже Байрона прославится, вот увидите, — советую я. — А я, конечно, выпью за ваше здоровье. И пусть жизнь впредь только радует.
Всё-таки удобно жить, зная будущее. Главное не перепутать, кто из гениев уже родился, а кто ещё только собирается.
— В этом на коронацию пойдёшь? — деловито осведомился Александр Владимирович после первой перемены блюд. А прислуживали нам двоим аж четверо слуг.
— Угу. Не ожидал приглашения, а вы сами знаете — нынче трудно в короткий срок справный костюм пошить. Да и не богат я — всего полтораста душ имею.
— У меня три с половиной сотни… Но это всё пустое, не в деньгах дело. А твоему затруднению я помочь могу. Только уж не обижай отказом. Мы с тобой одной комплекции — я ещё в прошлый раз это приметил. Ну, разве что руки у тебя чуть покороче моих… да это пустяк. Портной у меня при доме имеется.
— Помилуйте, да удобно ли? Приживалой быть не желаю! — неожиданно заупрямился я.
Хотя почему неожиданно? К редким, слава Богу, закидонам Алексея Алексеевича пора бы уже привыкнуть. Видно, в нём взыграло дворянское самолюбие.
— А мне удобно такой стих брать просто так? — насупился в ответ Полозков. — Не обижай!
Пришлось уступить.
И через несколько минуту я уже стоял перед зеркалом — одетый с ног до головы. Я и не знал, что на коронацию, если приличного мундира нет, надлежит являться в придворном церемониальном костюме.
На мне: кафтан — чёрный бархатный, приталенный, до колен. По бортам, воротнику и обшлагам — густое золотое шитьё тончайшей работы, не чрезмерное, но без сомнений дорогое. Белый шёлковый жилет, также расшитый мелким золотом. Позорные, на мой взгляд, короткие штаны до колен — в тон кафтану, застёгивающиеся у колена на маленькие позолоченные пуговицы, и белые чулки.
Я уже почти привык к здешней странной моде, хотя одобрения во мне она по-прежнему не вызывает.
Образ завершали башмаки — чёрные, с невысоким каблуком и крупными позолоченными пряжками. Башмаки оказались мне чуть велики, и Александр порывался заменить их — вернее, приказать слугам подобрать что-нибудь иное. Но я не дал. Подложу бумагу в носок — и всего делов-то!
А… ещё перчатки протягивают — белые. Чёрт с ними, такие почти и у меня есть, но не стану обижать хозяина. Кто его знает — может, всё это вообще куплено специально для меня, а не его собственный гардероб.
«Не обижать» пришлось дважды, так как, вижу, мне несут…
Глава 8
…шпагу!
Как я про этот атрибут дворянина забыл⁈
Шпага, как вижу, придворная — лёгкая, с изящным эфесом. Не оружие, а скорее символ дворянского достоинства.
— Перстень у тебя есть… Табакерку бы для солидности, — задумчиво разглядывает меня Александр.
— Табакерки нынче уже не в моде, — авторитетно заявляю я и, подойдя к своему старому сюртуку, который в этот момент держит слуга (да сколько же у него слуг-то⁈), достаю портсигар.
Золочёный, новенький — успел сделать в мастерской ювелира подарок. С утра забрал пять штук — правда, по совершенно несусветной цене за скорость изготовления.
— Любопытно… Твоя задумка? — спросил Александр, открывая портсигар и доставая цилиндрик. Понюхал, повертел — и сам сообразил, как пользоваться.
— Очень удобно курить, к примеру, на ходу — не надо с трубкой возиться, — принялся расписывать преимущества я.
— И на вкус хорош, — признал хозяин, выпуская первую струю дыма.
— Это смесь. Такую можно и в трубку набить, но каждый раз возиться… да и одинаковой не выйдет. Я свою придумку «Дымок» назвал. Не погнушайтесь принять в подарок сию вещицу. А «Дымка» потом отдельно пришлю.
— Хм… подходящее название, — благосклонно кивнул хозяин. — Чего меж друзьями чиниться? Конечно, приму.
— Господин… прибыли ваша супруга. Через пару минут в доме будут, — неслышно, словно тень, возник тот самый старик, что карету принимал.
Так! А в лавке кто? Тьфу… Тимоха там что, один на один с этой молодкой остался?
— Вот же… Сказывал ведь, чтоб не показывалась здесь. Есть у нас ещё домик в Москве… Так нет же — в родовое припёрлась! — почти выругался Полозков. — Пойдём, Лёш, стихи ей зачту твои. И не разойтись ведь нам никак — архимандрит наш Афанасий больно лют на такие дела. Имение-то моё — Агафоновка, под Сергиевым Посадом.
— Знаком я с тем владыкою, — задумчиво отвечаю. — Суров он весьма и в решениях непреклонен. На мою двоюродную сестру епитимью наложил — так та, на что уж баба хитрая да наглая, сразу присмирела. Кому охота до отлучения от церкви дело доводить?
— Неужто лично знаешь? — удивился Александр.
— Довелось. Проезжал я как-то мимо да попал на приём к его высокопреподобию. Оказалось, знал он про меня — ему епископ наш, Костромской и Галичский, владыка Самуил, сказывал. Я ведь храм летом у себя в селе поставил… В общем, пообщались, икону ему подарил, да он сестрицу мою и представил. Не виделись мы с ней очень давно.
— Честь немалая. Со здоровьем у него не очень, редко принимает, — серьёзно заметил Полозков.
Тут послышались голоса, и во дворец — а вернее, в приёмную залу — вошла неверная супруга.
Женщина средних лет, довольно миловидная, только накрашена, как и многие нынче, дурно: белил на ней столько, что и возраста не разглядеть. Зато ожерелье, перстни, серьги и прочие побрякушки — в изобилии.
— Сказал же — сюда ни ногой! Как осмелилась⁈ — зло рявкнул на неё Александр.
— У меня здесь вещи! — почти взвизгнула тётка и, уставившись на красивого меня (а я ещё не переоделся в своё старое), хищно облизнула полные губы.
Трудности моего нового друга я понимал. В гимназии нас учили на совесть, и я помнил, что для развода — а возможен он только через духовный суд — причин немного. Прелюбодеяние, конечно, в их числе, да только нужны веские доказательства: письма, свидетели. Признание, наконец.
Тётка дурой не выглядит, чтобы в чём-то сознаваться. Пожалуй, и зацепить её больше нечем. Разве что если пропадёт лет этак на пять — таких разводят. Но о криминале я не думаю.
Кстати, о криминале: тяжкое преступление, вроде покушения на мужа, тоже входит в перечень причин. Как и постриг в монахини или перемена веры.
Есть ещё неспособность к супружеской жизни — но это для бездетных. А у Полозкова трое уже взрослых детей и один малолетний сын, который ныне обучается в Первом кадетском корпусе в Санкт-Петербурге. Старший служит на Кавказе, одна дочь замужем, вторая — тоже вроде как сосватана была. Помолвку, как оказалось, недавно расторгли по инициативе невесты. Жених — сын старого приятеля Полозкова, а дочь, видно, к матери тяготеет.
Кстати, девице лет этак под девятнадцать, и она тоже прибыла с маман. Странно: младшая в шестнадцать выскочила, а эта всё ещё в девках сидит. Что так? С виду — ничего, розанчик такой. Да только уже проступают мамины черты — не во внешности даже, а в склочном характере: губки поджаты, взгляд колючий, надменный.
— Папенька! Управляющий, которого ты назначил, просто скотина! Денег нам совсем не выделяет!
— И тебе? Тебя я почти не ограничивал, только приданое немного урезал.
— Ага, немного! — сварливо пропищала дочь. — Хвостовку обещал дать! Али забыл⁈
— А ты могла бы, доча, про шашни своей матери раньше рассказать. Знала ведь и молчала, — сдержанно, но зло попенял ей Полозков. — Вот, к примеру, Алексей Алексеевич, сродник мой в седьмом колене, в свои-то годы уже приглашён на коронацию императора! Сам всего достиг, а ты всех женихов разогнала да живёшь как сорняк, — стал распаляться Александр.
— Так я заберу свои вещи? — холодно прервала мужа супруга.
— Твоих там только приданое. От него пара туфелек как раз и осталась да серёжки серебряные — фамильные ваши. Я тебя голой взял, если помнишь.
— Ты об этом пожалеешь! Приползёшь ещё… — в запале крикнула тётка, совершенно меня не стесняясь.
Про родственные связи мы с Полозковым уже выяснили. Да, мама моя была троюродной сестрой Александра — а может, и дальше, из какой-то захудалой ветви. Осиротела рано, выскочила замуж, чтобы не жить приживалкой, родила меня… ну а дальше вы знаете.
По нынешним временам считают колена. Первое — родители, второе — родные братья и сёстры, третье — дяди и тёти, четвёртое и шестое — двоюродные и троюродные братья и сёстры, пятое и седьмое — их дети соответственно. То есть я формально — седьмое колено. Как говорится, «седьмая вода на киселе».
Кстати, браки до четвёртого колена церковью запрещены. А вот седьмое — это уже почти и не родня вовсе: на именины не зовут, на крестины — тоже, но в родословной, для порядка, где-то числится.
Впрочем, поскольку моя маман давно исчезла из поля зрения Полозковых, родня из неё выходит сомнительная. Но Александр произнёс про «седьмое колено» с особым нажимом — мол, род у нас крепкий: даже дальняя ветвь — ого-го! А ты, доченька, — слабое звено. Если не сказать — оторви да выбрось.
— Пожалею? Убирайся вон!
И тут Александр зачёл мои стихи по памяти. А ведь пробежал их глазами всего раз!
— Ты, ты… — зашлась супруга, подбирая слова. — Тысячу рублей в год положил? Да я на модистку больше трачу!
— У тебя, душа моя, свой капитал имеется. И с него тебе сколько идёт, напомни? Пять тысяч! Мало, да? И дочке столько же выделяется!
— Мой капитал не трожь! И дочку не трожь!
— Да чёрт с тобой, забирай, что хочешь, — психанул Александр, и взгляд его упал на бутылку вина, стоящую на столе.
«Стоп, стоп! Не надо нам ни стрессов, ни бухалова», — напрягся я.
— Александр Владимирович, представьте меня своей дочери, сделайте одолжение, — чинно прошу я.
А что? До четвёртого колена жениться категорически нельзя, пятое–седьмое — с разрешения церкви, а восьмому уже дозволено без ограничений. Почему бы и не проявить интерес? Тем более я вовсе не Полозков, а древний род Голозадовых. Нам, между прочим, двести с лишним лет! С шестнадцатого века род ведём.
— Вот ещё! — вздёрнула носик девушка. — За мной графы да бароны ухаживают!
Фыркнув, она заторопилась вслед за маменькой по лестнице наверх. Та же с решимостью отправилась за своими вещами — пока муж не передумал.
— Не дурна у меня Аннушка — это да. Но не надобна тебе такая жена. Эх, упустил я старшую дочь — вся в маму пошла, и поют на один голос, — потрепал меня за плечо Александр.
О как! Вроде отказал, но имя назвал — как это понимать? Впрочем, не будем разглагольствовать на скользкие темы, тем более нам есть что обсудить.
— Имение неплохое, сто тысяч в год приносит — вот и бесятся. Раньше половину с него прожигали, а теперь урезал я их, — пояснил Полозков.
Это вот опять к чему? Заманивает?
— Дай-ка ещё один «Дымок» попробую. Тот, что с голубой полоской, — просит Александр.
— То больше дамский. Не так крепок, зато аромат тоньше, — пояснил я, радуясь смене темы. — Вот хочу привилегию себе оформить, а то один ухарь — (я Серебрякова имел в виду… а может, и ухарша, если Ирэн соврала и это её затея), — уже взялись за мою придумку. Да такого скверного качества товар делает, что душа болит. Идею испохабил.
Но, похоже, Александр меня не слушал — лишь нервно затягивался папироской, глядя куда-то мимо меня, в сторону пустого дверного проёма.
Тем не менее, чтобы отвлечь его от тяжёлых раздумий, продолжаю:
— Денег пока в обрез, но скоро пойдёт копеечка: с овса моего да с крестьян, что на оброке. Тогда и оформлю сразу две привилегии — на способ очистки нефти да на «Дымок». Решил на три года взять. Хотя, по уму если рассудить, на нефть — вернее, на способ очистки — хорошо бы лет на десять. Да где ж взять полторы тысячи лишних?
Минут через десять потянулись вниз слуги — с нарядами, шкатулками и прочим скарбом. Денег на супругу Полозков не жалел — это было видно.
К тому времени Александр Владимирович уже вернул себе привычную уверенность и реагировал на происходящее с иронией — без прежней злобы и видимых страданий.
Поболит, поболит — да и пройдёт. Надо бы ему бабу… да помоложе. Или, напротив, поопытнее? Из тех, кого я знаю, вдова Ирэн подошла бы как нельзя лучше. Но та — акула с зубками.
Наконец шумные гостьи — а вернее, всё ещё хозяйки дома — отбыли.
— Есть у меня, Алексей, в Гороховском переулке домик. Так себе, пустячок, но уютный. Там и будут они жить, покуда в Москве, — пояснил Полозков и с видимым удовлетворением добавил: — А ведь моя-то теперь на приём не попадёт… К Чесменской, может статься, по старой памяти и позовут, а официально — ни-ни. Без меня ей ныне везде путь заказан.
— А дорогой дом-то? Там, верно, и слуги имеются? Тут у вас, я гляжу, людей немало. Расходы, стало быть, изрядные, — полюбопытствовал я.
— То крепостные, — махнул рукой Полозков. — Жалованье им плачу небольшое. А домик я на рождение младшенькой купил. Вот она у меня умница и скромница. Да выдал уже замуж — за хорошего человека.
Голос его на этих словах заметно смягчился.
— Здесь как раз ремонт шёл, а жить-то в Москве, когда приезжали, где-нибудь надобно было, вот и приобрёл по случаю у одного разорившегося купца. Дом каменный, в два этажа с мезонином, парадная лестница, комнат с десяток, кабинет, да во дворе — всё, что полагается, имеется. Двенадцать тысяч серебром отдал.
— Ну, мне о таких расходах только мечтать, — усмехнулся я.
— Эх, братец, не в деньгах счастье, поверь, — горестно вздохнул мой старший товарищ. — Было бы оно в серебре — я бы ныне счастливейшим человеком почитался.
— Господин, там кучер нашего гостя… — в парадную залу, где мы сидели, снова вошёл уже не раз виденный мною старик, который, как я понял, здесь за управляющего.
«Опять⁈ Убью гада! И совесть мучить не будет!» — всполошился я про себя.
Неужто этот кровопийца вновь отличился? Не карета ли уже трещит по швам от его усердия?
Глава 9
— Провалился он в яму… в сарае, что за конюшней. И за каким лешим его туда понесло? — взволнованно докладывает мажордом, всплескивая руками.
Идём во двор — в эту чёртову сарайку — и застаём картину спасения Тимохи из-под провалившегося пола. Сарай, как выяснилось, служит тут складом для всякой сельхозрухляди.
— Ты гляди, как уцепился! Истинный воин! — хохочет Александр.
Мой крепостной раскинул руки и ноги, как паук, — лишь бы не сползти вниз. Сидит он, а точнее висит, в узкой, но глубокой яме. Говорят, прежде тут был колодец, потом сарай поверх него водрузили. Сам колодец прикрыли досками — и ладно. Свои знают, чужие не ходят.
Только вот никто не предполагал, что сюда наведается мой неугомонный кучер. Причём, судя по обстоятельствам, не один.
Морда у Тимохи встревоженная, глаза бегают. И что характерно — штаны приспущены.
Ну всё ясно. Уговорил, значит, какую-нибудь местную красотку и повёл в сарай «на сеновал», романтик хренов. Чего им, собакам, бояться? На дуэль за покушение на честь не вызовут — сословие не то. Да и совестливый барин батогами воспитывать не станет.
Достали, конечно, лиходея. Тот первым делом штаны натянул, да только срам его уже успели разглядеть все, кому не лень.
Вокруг сарая собралась небольшая компания крепостных; даже кухарка выбежала из дома с ухватом в руках. Для них это, пожалуй, событие дня: не каждый день кучер барина проваливается в колодец при столь компрометирующих обстоятельствах.
Я только рукой махнул. Разбираться буду потом.
Прощаюсь с Полозковым. Тот меня инструктирует напоследок:
— Завтра с утра и днём тебя не тревожу — парад, приготовления и прочее. Но к пяти будь добр у меня. И без этого своего ухаря… — он кивнул в сторону моего незадачливого конюха. — На моей карете поедем.
Сказано было тоном, не терпящим возражений.
Едем домой. Погода шепчет, настроение у меня — тоже: пребываю в приятном предвкушении завтрашнего события. Один только Тимоха что-то скис.
— Ну и кто она? — нарушил я его горестное молчание.
Слуга мой всё ещё переживает позор: как же — вытаскивали его из ямы при всём честном народе, да ещё в неподобающем виде. А паузу я выдержал нарочно — думал, может, сам повинится.
— Кто она? Ты про кого⁈ — натурально изумился Тимоха.
Вот ведь артист. Ещё и невинность изображает.
— Я по нужде пошёл в сарай, барин. С Марфой-то я тут познакомился… ничего такая бабёнка, обещала… — он замялся. — Да тут у меня клапан придавило, я и сделал своё дело за сараем. Вижу — в сарае стопка бумаги лежит. Думаю, бумагой как-то цивильнее будет, хоть и лопух с собой имелся. Ну и полез за ней… а тут пол и провалился! Кто ж так строит? Еле растопырился, чтобы вниз не ухнуть.
Я посмотрел на него с подозрением.
— Так ты по нужде туда попёрся? А я-то думал…
— Не-е-ет! По нужде, барин! — горячо подтвердил он.
— Чёрт с тобой — верю. Дело житейское. Только зачем тебе бумага-то? Раз лопух был. Моя задница, между прочим, хоть и дворянская, никакой бумаги не требует — ей и лопух сойдёт. А тебе, гляжу, подавай изыски: небось ещё в четыре слоя да с ароматом? — хохочу я, представив сначала падение в колодец, а потом — крушение морального авторитета моего слуги.
— Одичали тут! — ворчит Тимоха. — Бумаги нет, всё мхом да лопухами обходятся. А культурному человеку как быть?
— Положим, бумагу сделать можно, — продолжаю я уже всерьёз. — Видел в лавке тонкую китайскую, рисовую — мягкая, вроде. Сложить в несколько слоёв да ароматом каким-нибудь сбрызнуть. Дорого, конечно, выйдет. Но как подарок, скажем… Хотя за такой подарок могут и шпагой проткнуть.
— И то верно, — соглашается Тимоха. — Рановато ещё для таких изобретений.
— Ты вот послушай, какой я стих сочинил. Сам! — вру я без зазрения совести и зачитываю то самое четверостишие, которым уже успел порадовать Полозкова.
— Пойдёт. Хотя, конечно, не Пушкин, — нахальный слуга не оценил моей гениальности. — А я вот вспомнил романс: «Не уходи, побудь со мною».
— Это из кинофильма, что ли?
— А чёрт его знает! Вспомнил — и всё. Причём целиком. Понимаешь, эта фря Марфа говорит, что ей другой уже люб. А я как выдал — да с выражением…
— Что за самоуправство? — перебиваю. — Зачем зачёл?
— Не ссы, Лёха. Я сказал, будто это барин мой недавно сочинил. Ты, мол, автор, а я просто запомнил. И добавил, что она первая, кто его слышит.
— И что — всё равно отшила?
— Мне как раз в туалет приспичило, сказывал уже. А потом… потом уже после такого позора только и остаётся…
— Застрелиться, что ли?
— Нет, других баб искать.
Тимоха меня не разочаровал. И так долго он за свой конфуз переживал.
— Ну, может, и сгодится твой романс. Надо будет все фильмы прошерстить заново, — соглашаюсь я. — Вот ещё хорошая песня есть: «Ваше благородие, госпожа разлука…» из «Белого солнца пустыни». Но то больше для господ офицеров.
— Факт! На наш век, Лёшка, песен хватит. Они вместо стихов замечательно идут. Куплет зачитал — и всё, девица твоя. Правда, голос нужен. А ты вот говорил, что на фортепьяно умеешь…
— Это было ещё в начальной школе. Потом родители уже не могли меня заставить. Руки, небось, ничего и не вспомнят за столько лет — не смогу…
— А ты всё ж попробуй, — советует Тимоха и мечтательно тянет: — Эх, мне бы гитару… да шестиструнку.
— Ты бард, что ли? А я думаю, откуда столько песен знаешь? Десятка три уже мне накидал. Не все, конечно, сгодятся. Кто тут будет петь «Я играю на гармошке» или «Мурку»?
— Я вообще армянских больше знаю, — насупился Тимоха.
— Тормози! Тпру! — заорал я.
— Чё не так? — заволновался певец.
— Вон, — показываю на вывеску салона музыкальных инструментов с надписью «Музыкальные инструменты и ноты».
Дверь в заведение тяжеленная, дубовая. И зачем такую ставить в магазине… пардон, в салоне? Чтобы какой-нибудь дохлый скрипач внутрь не пробрался? Или чтобы покупатель ещё на входе доказал серьёзность своих намерений?
У нас намерения были серьёзные. Я навалился плечом, и дверь нехотя поддалась.
Захожу первым, Тимоха — следом.
— Ай! — взвыл певец, получив дубовым аргументом по стратегически важному месту.
Из полумрака на нас смотрел усатый мастер — он же, по всей видимости, и продавец. Почему мастер? Так это не просто салон, а ещё и мастерская. В глубине виднелся массивный стол, на нём стружки, инструменты и гитара с треснувшей декой, над которой велась хирургическая операция. Пахло лаком и свежим деревом.
Мастер окинул нас внимательным взглядом.
— Чего изволите, сударь? — произнёс он негромко.
У окна стояло фортепиано — выставлено так, чтобы любой посетитель мог «попробовать звук». Рядом — стул, на котором уже устроился молодой дворянин, аккуратно, почти благоговейно перелистывающий ноты. На стоявшем рядом большом столе ноты лежали вперемешку со струнами.
Ассортимент, надо признать, впечатлял. По стенам — мандолины, арфы, скрипки, виолончели, духовые инструменты. Одних семиструнок я насчитал дюжины две, не меньше.
И она…
Тимоха увидел её раньше меня. Изящная, с узким грифом, светлой декой и тонким орнаментом по розетке. Гитара висела чуть в стороне от прочих — вещь не для простых офицеров, а для «знатока».
Почём заломят, интересно?
— Сколько эта? — спрашиваю у мастера, кивая на единственную шестиструнку.
— Сорок рублей, сударь. Недавно из Вены товар прибыл. От нового мастера, но звук самолично проверял — отменный.
Уф… и всего-то?
Я уже почти облегчённо выдохнул, как скотина-мастер невозмутимо добавил:
— Серебром.
«Дорого», — решил я в первый момент, но, глянув на застывшего Тимоху, который тоже понял, что это слишком много для баловства… передумал. Себя-то я частенько балую, а его — нет. А он не виноват, что в крепостного попал.
— Попробуй давай, — буркнул я слуге и, уже громче, для продавца добавил: — Не извольте беспокоиться, умеет он. А в случае чего — заплачу.
С этими словами вытаскиваю остатки денег за выкуп старосты и демонстративно кладу на ноты сто сорок рубликов ассигнациями.
— Тяжела больно, стоя трудно играть, — заметил Тимоха, взяв гитару, и, увидев стул, уселся на него.
Аккуратно перебрал струны, попробовал звучание, но под бдительным взглядом мастера ничего менять в настройке не решился.
И вдруг — вполне прилично, даже уверенно — заиграл. Не виртуозно, конечно, но для первого захода неожиданно достойно.
Я уже собрался было похвалить ару, как тот дурным голосом заголосил:
— Не уходи, побудь со мною,
Здесь так отрадно, так светло…
— Слышь ты, скотина певучая, — процедил я, — голоса у тебя нет. Просто играй!
Тимоха обиженно замолк и перешёл к другой мелодии. Пальцы его всё увереннее перебирали струны.
Молодой дворянин у фортепьяно оторвался от нот и повернул голову.
— А неплохо… для холопа, — произнёс он. — Нет, играет дурно, видно, перерыв был большой. Но музыка красивая. И играет правильно — двумя руками одновременно работает.
— А что за песня? — спросил я у Тимохи, уже внутренне решив, что инструмент мы берём.
— «Девушка с гор», — коротко ответил ара, не отрываясь от гитары.
Я понимающе кивнул, хотя название мне ровным счётом ни о чём не говорило.
— А эта? — спросил я, когда он перешёл к следующей мелодии.
— «Келе, келе», — выдал он ещё одно загадочное название.
Я повернулся к мастеру.
— Возьму. За сто тридцать, — произнёс я деловым тоном. — Вишь, тяжела она для моего музыканта.
Сошлись на ста тридцати пяти. А на пятёрку взяли струны, ноты и футляр — солидный, с латунными защёлками.
— Думал, не раскошелишься, — буркнул Тимоха, когда мы уже въехали во двор.
— Жалко стало тебя, засранца. Видел, какими глазами ты на неё смотрел, — отмахнулся я.
Дома ждал обед, но я был сыт. Велел лишь на кухне накормить кучера: в гостях его, оказывается, даже не «остограммили».
Иду к себе в комнату, аккуратно раскладываю сюртук, перчатки и прочее — завтра надо быть безупречным. Едва успел стянуть сапоги, как со двора раздались первые осторожные переборы струн: Тимоха, выходит, даже обедать не стал. Ну и дела!
Вечером после бани ко мне приехала сестрица. Распаренный и пребывающий в благодушном настроении, гнать её я не стал.
— Хорошо у тебя тут… богато, — оглядела комнату Полина.
— Да ничего особенного. Вот у Полозкова был я утром… там домина так домина. А знаешь ли ты, что он мне сродник в седьмом колене?
— Да неужто⁈ — удивилась она. — Не ведала. Только говоришь ты неправильно.
— А как надо?
— Это ты ему сродник в седьмом колене, а не он тебе, — с лёгкой назидательностью заметила Полина. — Родство от себя считают. А как же так вышло?
— По маме, — пояснил я. — Ты тут ни при чём. Троюродная сестра она ему…
— Ах вот как… — протянула сестра. — А отчего же…
— Сироткой она рано осталась. Не захотела приживалкой жить у богатых родственников. Да и у папы, слава Богу, Голозадовка имелась — взял её без приданого.
— Удивил… Так тебя потому и на коронацию пригласили? Хотя… Полозковы — те да, старая московская знать… а ты всё ж не самый близкий родственник.
— Стоп. А ты откуда знаешь про приглашение? — уставился я на неё.
Если моя Лизавета стучит — выгоню без жалости. Хоть я и не делал из этого тайны, даже, наоборот, похвалялся. Но до Полины-то как новость дошла?
— Да уже, почитай, все твои соседи о том ведают. Я нынче в лавку, тут неподалёку, заходила — там и слыхала, — ответила Полина, тем меня и успокоив.
— Думаю, за стихи позвали… да и на приём к императору завтра вечером попаду — Полозков меня как родню с собой берёт.
Полина всплеснула руками.
— Да что ты говоришь⁈ А супруга его как же?
— Ой, там всё непросто у них. Даже вместе не живут. Да я в то не вмешиваюсь, — не стал я выкладывать всё, что знал. Мало ли как моя ушлая сестрица этой информацией распорядится.
— Ох ты, Господи… На приём к самому государю! Даже страшно стало, — запричитала Полина.
— Да. Будет там человек пятьсот, а то и тысяча. В храм на коронацию, правда, не попаду, зато на прочие торжества приглашён… Так что всё это не слухи.
Я спохватился и вопросительно посмотрел на Полину.
— А ты зачем пожаловала? С чем приехала? Что надобно?
— Денег, братец, у тебя попросить хотела.
— Откуда? Вон гитару Тимохе купил — недешёвую. Да у друзей кое-что выкупил… «Британику», к примеру. В карты мои приятели проигрались — не мог не помочь. Живопись ещё приобрёл, — кивнул я на картину, висящую на стене.
— Мазня, — раздражённо бросила Полина, не оценив пейзаж.
Много она понимает. В музее в моё время висела — значит, точно не мазня. Просто обиделась, что я ей отказал.
— Мазня так мазня, — пожал я плечами. — А на что тебе деньги? У тебя же средства водятся, я знаю. Все тебе должны…
— Зачем кучеру вещь такую покупать? — не унималась сестра. — Мне и нужно-то всего семь сотен серебром.
— С ума сошла? Знаешь же, что овёс ещё не продан, да и треть выручки отдавать… да хоть бы и в долг. А если с тобой что случится — мне на что год жить? К тому же и свои задумки имеются! А насчёт зря не зря — послушай… ты послушай, как он, стервец, на ней играет!
В этот самый миг Тимоха у себя в конуре заиграл.
И правда — выходит у него всё лучше и лучше. Уже без прежней осторожности, без робости. Видать, руки к гитаре привыкают. А может, и гитара к рукам.
Глава 10
— Ай, расстроил ты меня, братец… право, и не ведаю, что нынче делать…
— Что-то же делала до того, как мы свиделись, — резонно заметил я. — На что тебе деньги-то?
— А ежели скажу — дашь? — с надеждой спросила сестра.
— Смотря что за статья расходов, — буркнул я.
Полина поморщилась, но всё же снизошла до пояснений:
— Есть у меня знакомая, вдова небогатая. Желает она продать деревеньку под Москвой. Душ всего десять, земли — сто пятьдесят десятин, от тракта в стороне, однако ж своя землица. Я вот поглядела на тебя… да и решилась. Довольно мне людям добро делать — пора и о себе подумать.
— Добро? — не понял я. — Это какое же?
— Помогаю… кому нужда, кому денег не хватает…
— В рост, поди? — усмехнулся я.
— А хоть бы и в рост! — вспыхнула Полина, и глаза её сердито блеснули. — Осуждаешь?
— Да на что тебе имение? Да ещё в глуши, почитай. С тоски там взвоешь!
— У тебя же не взвыла, — парировала она.
— Сравнила. У меня не хуторок какой, а село. Дворянка опять же проживает — я про Анну Пелетину. Священник имеется. Собеседники найдутся, даром что провинция…
Меня вдруг осенило.
— Постой… Долг под залог того хутора, что ли?
— Кто сказал? — остро глянула на меня Полина.
— А ты сама рассуди, — предложил я, пожав плечами.
На самом деле, что врать, — сходу я не сообразил. Но ещё в имении Тимоха, по моей негласной отмашке, прошерстил её вещи. Расписок там оказалось тьма-тьмущая. Не под залог имений — нет, всё больше по мелочи, но в таком количестве, что оборотам моей сестрицы позавидовала бы и старуха-процентщица из романа Достоевского.
Деньги нынче можно положить и под пять процентов — и жить себе безбедно, а она — судя по бумагам — брала в несколько раз больше. И всё это у неё именовалось — «делать людям добро».
— Ирка! Волчица! А мне клялась, что с тобой и не виделась! Вот и верь после этого людям!
Полина мигом вычислила наиболее вероятный источник утечки. И то, что не угадала, — немудрено. Не так уж много крепостных найдётся столь ловких, как мой Тимоха, да ещё и грамотных настолько, чтобы долговую расписку не только прочесть, но и вникнуть в её смысл.
— Нет, не Ирэн! — поспешно, с каким-то почти юношеским жаром, вступился я за даму сердца — пусть и не первой свежести. — Она тут ни при чём!
Вступился, разумеется, с расчётом, что Полина этому не поверит. Иначе пришлось бы объяснять, откуда мне известны подробности её «благотворительной» деятельности.
— Да вот… тысячу серебром доплатить надобно, сверх того, что она мне должна. Кое-что у меня имеется… думала, ты добавишь.
— Ладно, дело, в общем, стоящее. Деньги у меня есть. Не мои, правда, — Анны Пелетиной, что у меня живёт. Сунула перед самым отъездом… Там как раз на твоё имение наберётся. Только поеду с тобой сам — погляжу, не обманут ли. Может, деревенька того не стоит. А живёшь ты где нынче?
— А где ж мне, сиротке, жить? Родная кровь не пу… — осеклась на полуслове Полина.
Хотела было пустить слезу — дескать, какой я бессердечный, бедняжку в свой дом не пустил. Но вовремя сообразила, что ругать меня ей не с руки — ещё обижусь, и на лету переобулась:
— У знакомой живу. Дом там большой, да мне много не надобно… Ты не тревожься, до зимы могу прожить спокойно. А там уж что-нибудь придумаю, — закончила она уже веселее.
— После коронации займёмся твоей покупкой, — обещаю на прощание.
Я не столько имение посмотреть, как подстраховать бабу хочу. Хоть и вредная, хоть и с норовом, а всё ж родня. Что в рост даёт — то грех небольшой, многие так живут. А вот взыскивать, требовать, по судам таскаться у дворян нынче считается признаком дурного тона.
Наконец настал день коронации. Встал я рано. Лиза, если и расстроилась, что я надел не фрак её батюшки, то виду не подала. Тем более что девицу я взял с собой — пусть хоть из окна кареты на торжество поглядит.
Дом оставили на бабку. Хотя какая она бабка… В моём времени ей бы до пенсии ещё пахать и пахать пришлось.
Ехали в карете, обгоняя людские потоки. Народ всё больше пешком шествовал. Все нарядные, лица светлые, настроение у публики приподнятое. Всё же не каждый год Император на царство венчается!
Правда, двигались мы так медленно, что я вскоре пожалел, что тоже не отправился пешком — добрался бы быстрее. Зато было время поразмыслить: куда меня пристроят, к кому определят, что говорить и как кланяться. Порядков-то я не знаю.
Москва будто звенела. Колокольный звон плыл по городу непрерывно — от монастыря к монастырю, и казалось, даже камни мостовой дрожат от медного гула. Столица принарядилась: фасады убраны зеленью, ленты, флаги, арки — праздник чувствовался повсюду.
Толпы народа неспешно стекались к Кремлю. На площади перед ним загодя поставили помосты, воздвигли трибуны, протянули полотнища и гирлянды.
Накануне через Красную площадь прошла процессия регалий — зрелище, говорят, вышло эффектное. Я не ходил. А вот Лиза бегала смотреть и вернулась под сильным впечатлением.
Потому и взял её с собой. В Кремль, разумеется, не пустят, но парад они с Тимохой увидят. Да, глядишь, и угощение какое перепадёт.
Подумав про угощение, я сразу же вспомнил другую коронацию — через семьдесят лет, на Ходынском поле. Тогда тоже обещали угощение. А кончилось всё сотнями, если не тысячами, задавленных в пыли и грязи.
— Будут халяву какую давать — в толпу не лезь. Ходынку помнишь? — напутствую я Тимоху и иду к воротам.
Проверка строгая, но шпагу не изымают — положено являться при оружии. У ворот идёт разделение по рангам. Мне объясняют, что дозволено и что не дозволено, указывают, в какую сторону следовать.
Место моё — в боковой части собора, среди дворян и чиновников среднего ранга. Ну, и офицеров там много — все при орденах, по большей части герои недавней войны. Совсем уж бесполезных тут не наблюдалось. Приглашение на коронацию — своего рода знак качества. И мне, человеку уже вполне взрослому, вдруг стало лестно, будто школьнику за пятёрку на уроке.
Приехал я рано, к восьми часам. Начало лишь через два часа. И хорошо, что ни вечером, ни утром я не предался излишествам — ни малой, ни большой нужды не ощущалось. Хотя места для подобных дел предусмотрены. Продумано всё.
— Кривошеин Константин Фёдорович, — не гнушается первым подать руку какой-то флотский офицер лет тридцати. В их чинах я пока, признаться, плаваю (простите за каламбур). — Папа мой в соборе. А я вот здесь.
— Голозадов Алексей Алексеевич, помещик Костромской губернии, — представляюсь я тоже полным именем. Раз уж у собеседника фамилия не из благозвучных, значит, насмешек в свой адрес опасаться не стоит. — А какой чин у вашего батюшки?
— Действительный статский советник, — скромно сообщает флотский.
— Генерал, стало быть, — перевожу я четвёртый класс Табели о рангах на более понятный мне военный язык.
— Был. А ныне в отставке… с правом ношения мундира.
— Позвольте, так это ваш батюшка служил вице-губернатором Оренбургской губернии? — вмешался в разговор Пётр, с которым я познакомился чуть ранее.
Тоже помещик. Тоже прибыл в столицу с роднёй — только не с отцом, а с матушкой. Лет ему, кажется, даже меньше, чем мне.
Пётр заинтересовал меня ещё перед Кремлём. Кроме довольно миловидной матушки, на празднике были и две его сестрицы. Я проходил — видел. Даже глазками друг в друга стрельнули. Хорошенькие розанчики, право слово.
— Это дело давнее, — отозвался Константин. — Потом батюшка в Министерстве внутренних дел служил. А вы откуда знаете? Простите… как вас величать?
Пётр, представившись, чуть смущаясь, поведал, что сам он родом из Оренбурга и об отце Константина наслышан много — и всё доброе. Мол, воевал с Суворовым, выслужил наследственное дворянство и прочее.
Вижу, флотскому приятно.
Тут наконец началось основное торжество, и всё наше внимание переключилось на вход императора с супругой в собор.
Возложение короны и миропомазание, разумеется, мы не увидим, но хор слышно прекрасно — видно, стоим в месте удачном. Ну или певцы горло дерут от усердия.
Пока в соборе совершались таинства, скрытые от посторонних глаз, разговор в нашей небольшой компании возобновился.
Косте, как выяснилось, уже тридцать шесть. Служит во флоте двадцать лет — с юных лет в море. И на Чёрном служил, и ныне на Балтике. Капитан второго ранга — по сухопутному, выходит, целый подполковник. И при всём том не гнушается с нами, гражданскими штафирками, общаться. Верно понимает: совсем уж безродных на коронацию не зовут. Да и мой прикид он похвалил — сдержанно, по-офицерски. Столичный человек видит, что вещи на мне добротные и стоят, должно быть, недёшево.
Ныне он служит в Гвардейском экипаже, который несёт и караульную службу при императорском дворце. Правда, в почётный караул на коронации не попал, ибо больше по снабжению, да и государя, по его словам, видел всего раз пять.
Но поди-ка ты! Повоевал и в русско-шведскую, и с Наполеоном. Герой, одним словом.
Пётр слушал капитана с открытым ртом. Я же старался держаться солиднее.
Император, уже венчанный на царство, явился народу лишь к часу пополудни. И тут всё разом взорвалось: крики «ура», салюты, колокольный звон — гул пошёл такой, что разговоры сами собой смолкли.
Под конец церемонии втроём намечаем на завтра совместную гулянку. Я, как почти москвич, вызываюсь «замкадышам» показать Белокаменную и… снова посетить трактир Яр. Место, как по мне, вполне приличное — удивлю новых приятелей черепаховым супом.
На том и расстались — ведь у каждого свои планы. Я вот парады смотреть не стану и по Москве разгуливать не намерен: в шесть за мной заедет Полозков, а к семи нам надо быть на вечернем приёме в Кремле.
Костя, к слову, весьма сожалел, что туда ему не попасть. Батюшка его зван, а он — нет. И капитан второго ранга вмиг сделался просто сыном действительного статского советника.
И тут я окончательно понял, насколько Полозков крут. У него не просто место в соборе и приглашение на вечерний приём — у него на последнем торжестве «плюс один» предусмотрен.
Пусть там и будет под тысячу человек… но ведь это со всей империи. Да ещё иностранные гости, послы, разная высочайшая публика.
Нет, крут он, как ни крути (опять каламбурчик получился). И не просто богат, а из старого московского рода. Если быть точным, в родстве с Головиными.
— Молодец, что пить не стал, — заметил Александр Владимирович, когда я садился в его карету. — Был на обеде — такая скука… Может, вечерний приём повеселее выйдет.
— А где он будет? И будут ли танцы? — поинтересовался я. В Кремле я в своё время бывал не раз, правда, в составе экскурсий, но общее устройство дворца представлял.
— В Тронном зале. Сколько народу соберётся — не знаю. А на обеде было человек триста, если не четыреста! Эх, молодёжь… всё бы вам танцы! — усмехнулся Полозков.
Ну конечно, для Грановитой палаты и три сотни — уже немало. Там, если память не изменяет, площадь всего-то с полтысячи квадратных метров, не больше.
Цифра, впрочем, понятная. Императорская семья и родня — человек десять. Ну, двадцать. Ближайшая знать, сановники — ещё с восемьдесят. Остальные — приглашённые дворяне, генералы, дипломаты и прочая высочайшая публика — ещё сотни две. Вот тебе и триста. Ну, и четыреста при желании тоже впихнуть можно.
Только что за радость в таком обеде? Сидишь, общаешься с соседями по столу. А если попадётся человек хоть и по чину достойный, да по разговору скучнейший?
Другое дело — танцы. Тут хоть движение есть. А танцую я, признаться, хорошо. Этому Лёшку ещё в гимназии обучили как следует.
— Митрополит Филарет лично благословил трапезу, — рассказывал в дороге Александр Владимирович. — Что любопытно: сперва пригласили дипломатов. Но весь дипломатический корпус оставался лишь до молитвы и до того мгновения, когда государь поднял бокал, после чего откланялся. Келейно, считай, посидели! Но я успел переговорить с Анной Дисброй… Это супруга их посланника. У меня ведь из Америки груз идёт… Стоп! Тут, Лёш, дальше пешком придётся. Дай-ка ещё раз тебя огляжу… Неплох, неплох! Эх, где мои младые годы!
Жена посла Соединённых Штатов? Вот это уже любопытно. А что у него за дела в Америке? Торгует? И ведь ни словом прежде не обмолвился! Всякую чушь на уши вешал, а о действительно интересном — молчал. Но расспрашивать некогда.
Глава 11
Тронный зал, кстати, и правда оказался с троном — даже с тремя. Для императора, для императрицы и для Марии Фёдоровны — вдовствующей императрицы. Причём императорский выглядел как-то основательнее и заметно красивше остальных. Под ногами у каждого — подушечки на специальных подставках, чтобы, значит, их величествам было куда ноги ставить.
Народу в зале — тьма.
Первый танец — полонез. Им по традиции открывают вечер. Но перед этим, разумеется, толкают речи. Мы, немного запоздав, услышали далеко не всё.
Впрочем, думаю, потеряли немного. Ну что там такого могут сказать?
— В смежных залах будет ужин, — шепнул мне Александр. — Там же после начнутся и танцы. Так что, друг мой, не зевай: присматривай себе барышень.
В тронный зал нас пустили без проблем, хотя приглашения проверяли весьма тщательно. Но дежурный офицер на входе лично знал Полозкова — они поздоровались, как старые приятели. Так что, думаю, прошли мы с некоторым облегчением.
А что? Время пока непуганое, террористов ещё нет. Вон и у императорской четы — всего два охранника.
И, к слову, никакой это не Тронный зал — просто старая кремлёвская палата. Трон сюда поставили специально для церемонии. Хотя могу ошибаться.
Я глазею по сторонам на роскошь, а Александр Владимирович, пока тянется официальная часть, успевает разыскать обер-церемониймейстера и сообщает… что мне уже подобрали отличную пару на полонез.
Хм… Наверняка дали кого-нибудь из «остатка». Но вид делаю польщённо-радостный и благодарю. Надеюсь, со стороны это выглядит искренне.
Впрочем, у распорядителя толчётся человек пять офицеров — разной комплекции и званий. Очевидно, резерв на случай, если кавалеров вдруг не хватит.
— Можешь уже сейчас приглашать, если кого приметишь. Только учти: у многих танцевальные карточки уже расписаны, — опять поучает меня Полозков.
Карточки?
А… это он, наверное, бальные книжки так называет. Такие маленькие книжечки есть почти у всех дам. У кого-то они болтаются на тонкой ленточке у веера, у кого-то прикреплены к запястью, а у некоторых спрятаны прямо в перчатке. Тут уж кто как приспособился.
Казалось бы, при такой толпе — как вообще можно танцевать?
Но, во-первых, рядом есть ещё большие палаты, где тоже будут танцы. А во-вторых… большинство гостей пришло на приём вовсе не ради мазурок и вальсов, а пообщаться, обсудить новости и прочие светские дела. Молодёжи же, которая действительно рвалась танцевать, как я позже узнал, было всего сотни две — из примерно восьмисот гостей.
Но полонез — другое дело. Первый танец танцуют все. Он как раз идеально подходит для тесных помещений: пары двигаются торжественной процессией по периметру зала. Выглядит это очень величественно — как раз в духе коронации.
Полозков сказал, что сразу после полонеза уйдёт в какой-то Теремной дворец — в Золотой то ли зал, то ли палату. Чёрт их разберёт с этими кремлёвскими названиями…
Наш же зал квадратный. Своды опираются на стены и на один массивный центральный столп, который, как я понимаю, и будет мешать танцам. Думаю, при полонезе нам придётся его торжественно огибать.
Электричества, понятное дело, нет, но в зале всё равно светло — тысячи свечей горят на люстрах и в бра на стенах.
Сейчас идёт представление сословий и дипломатических корпусов. И что интересно: отходят гости, пятясь назад, чтобы, не дай бог, не повернуться к царственным особам, пардон, пятой точкой. Умора!
Подход — поклон — отход. Вроде всё происходит быстро, но людей много. И я понимаю, что эта процедура затянется надолго.
— Вон твоя партнёрша, — Полозков кивает на… Амалию. — Она, правда, уже сосватана за Свиньина, но это пока, тсс… секрет. Сразу после коронации свадьба.
Моя старая знакомая выглядела ослепительно. В роскошном, должно быть, бальном платье, с красивым гарнитуром: ожерелье, серьги, браслеты на руках.
Её-то каким ветром сюда занесло? Хотя, если мне не изменяет память, папенька её — статский советник, а таких среди приглашённых немало.
— Вы? — удивилась Амалия, разглядывая меня во всём моём великолепии.
— Я же обещал к коронации вернуться! — якобы искренне недоумеваю я. — Сразу к статскому советнику Льву Васильевичу — просить вашей руки.
— Ха! Папеньке дали действительного статского советника — это раз! И я вас больше не люблю — это два! А ещё я скоро выхожу замуж — это три.
«Три» прозвучало куда грустнее, чем «раз» и «два». И понятно почему: Свиньина — жениха Амалии, которому удивительным образом подходила его собственная фамилия, я уже успел лицезреть.
Зато дядя богат и знатен. Кстати, вон же он — крутится неподалёку.
— Вы разбили мне сердце, — пафосно произнёс я, самым бесстыдным образом пожирая взглядом бюст и пухлые губки Амалии.
А чего? Если друг Марьина, со слов Евстигнея, имел с ней секс, то чем я хуже?
Хмыканье и последовавшее за ним молчание, вне всяких сомнений, было торжествующим.
Объявили построение на полонез. Император встал в пару с какой-то иностранной гостьей, а его супруга — с одним из сановников. Далее пары шли по строгому порядку: великие князья, иностранные послы, высшая знать, гвардейские генералы и прочие.
Полонез — это не столько танец, сколько процессия. Пары идут, обходят зал, встречаются «голова к голове», вынуждены останавливаться и даже пятиться назад из-за замкнутого маршрута и переполнения.
Сильно мешает проклятый столб посреди зала, а разговорам пар — громкая музыка оркестра.
— Ну и когда свадьба? — первым нарушил я молчание.
— Через неделю. И не здесь, а в столице. Жить будем тоже там, — охотно отозвалась Амалия.
— И что, совсем-совсем ничего от ваших чувств ко мне не осталось? — пытаюсь дальше разговорить партнёршу.
— Ты сейчас выглядишь интереснее, чем в прошлый раз… А как сюда попал? Стихи? Очень сомнительно.
— Я с дядюшкой. Так, дальняя родня. Жена его не смогла приехать, вот он и взял меня. Из старых родов, родня Головиным…
— Головиным? И ты, получается?..
— Я — нет. Мне и дядька-то в седьмом колене родня, а уж Головины… Но сюда я всё же попал — и уже не зря. Надеюсь, на прощание сорвать твой поцелуй…
Наш разговор постепенно приобретал игривый оттенок.
Наконец танец заканчивается. Там ещё что-то по плану… но я уже увлёк Амалию через Святые сени — по сути, вестибюль — в коридор.
Народу тут тоже хватает: все ходят туда-сюда, туда-сюда… Ноги бы им вырвать.
Тем не менее поговорить можно свободно. Болтаем, пьём вино — оно тут же стоит на столах. На прочие развлечения и всю эту культурную программу нам уже решительно наплевать.
Вижу: нравлюсь я Амалии. Но как… как сделать шаг, чтобы стать ещё ближе?
— Боюсь, мой муж будет негоден, — Амалия уже почти пьяна, и язык у неё заметно развязался. — С трудом удалось его попробовать.
Попробовать? Это что, уже было?.. Э-э-э… Да похоже, девушка беременна, раз решила сблизиться с будущим мужем ещё до свадьбы. Хитро придумано: попробуй потом докажи, что ребёнок не от законного супруга.
— Ну, лишь бы дети были. А они часто рождаются раньше срока, — осторожно намекаю я.
— Вот и я боюсь, что у меня тоже… раньше срока будет, — тихо отвечает Амалия. — Мне кажется, после той ночи с женихом я уже непраздна. Ах, хоть бы папенька не узнал…
— До срока и до срока, главное, чтобы малыш здоровый был, — говорю я, недоумевая, как будущая мать может столько пить?
Впрочем, о вреде алкоголя, как и табака, сейчас почти ничего не знают. Более того, немного портвейна или мадеры врачи могли даже рекомендовать при слабости — и даме в положении тоже.
— До срока… а будет… здоровенький, я уверена. Зато буду жить в столице. А это приёмы, балы, гвардейцы… — Амалия украдкой бросила взгляд в сторону бравого усача с орденами.
Меня при этом она тоже не забывает — время от времени поглаживает… в разных местах. И будь тут местечко поукромнее, уверен, мне бы удалось её уговорить.
Ой, чую, скоро в скотоводстве случится чудо: свинья с рогами, как у оленя. Но то уж не моя забота.
Неожиданно моя рука, шаря по стене, нащупала потайную дверь!
За ней оказалась небольшая полутёмная комнатка — метров десять квадратных, с маленьким окошком. Не сговариваясь, подходим к нему… и видим тронный зал. Сверху!
Вот это да. Значит, отсюда за нами и наблюдают, пока мы там чинно танцуем. Те, у кого зрение хорошее… И у меня, к счастью, как раз такое — даже декольте у дам разглядеть можно.
Я провёл пальцем по губам Амалии, слегка их касаясь. Ласка для неё, похоже, непривычная, но она мгновенно включилась в игру — и, не раздумывая, лизнула мой палец кончиком языка.
Я притянул девицу к себе и впился поцелуем в губы, одновременно сжимая под платьем её ягодицы, безжалостно сминая и ткань, и всё, что под ней. Амалия тихо застонала…
И тут позади раздалось осторожное покашливание.
Оборачиваюсь — и вижу пацана лет семи, в белой рубашке и узких штанах. Мы в этой комнатке, оказывается, не одни! Вот так поворот. А из-за полумрака сразу его и не заметили.
Амалия, вспыхнув, исчезла в одно мгновение — выскользнула из комнатки, на ходу поправляя лиф, куда я тоже пытался забраться.
— Ты чего тут? Потерялся? — рассеянно пробормотал я, неожиданно смутившись.
— Сбежал… Поругался с Карлом Карловичем. Уж очень он строг и зол сегодня. А эту комнату мне Иван Иванович показал. Сначала я смотрел праздник в оконце, а потом скучно стало — и я уснул, — рассказывает малец.
А тут и диванчик имеется, и небольшой столик с закусками. Не сам же парень их принёс. Значит, о том, что он сбежал, кому надо известно — хотя бы этому злому Карлу Карловичу.
Что за пацан — не знаю, но видно, что непростой. И со мной не тушуется.
Значит, надо делать ноги — и побыстрее!
— А что за тётя? С которой вы обнимались?
— Что, понравилась?
— Красивая, — равнодушно заметил пацан.
— Разбила моё сердце и убежала. Теперь вот замуж выходит — за старого и толстого. А я ей уже не люб, — неожиданно признался я.
— Карл Карлович злится, когда я о дамах спрашиваю. А Иван Иванович обещался научить меня делать им комплименты.
— Самое главное знаешь что? Оригинальность и поэтичность. Можно сказать: «Мне нравятся ваши глаза». А можно поэтичнее: «Вам очень идёт этот цвет платья — он делает ваши небесные глаза бездонными, как два озера…»
— Здорово! — воодушевился пацан. — А ещё?
— Подмечай детали. Вот, например, засмеялась она — а ты ей: «Я люблю, когда вы смеётесь. Ваш смех похож на журчание ручейка».
— Эх, запомнить бы… А как вас зовут, сударь?
— Алексей Алексеевич, — улыбнулся я, польщённый похвалой. — А тебя?
— Я Александр…
— Полностью, брат. Не стесняйся. У меня, знаешь ли, фамилия тоже не самая благозвучная — Голозадов я. Но нашему роду больше двухсот лет! А твоя фамилия какая?
— Романов…
В голове судорожно заметались мысли… Это что… а что, если… он — наследник короны? Странно, что он один. Хотя, если убежал от воспитателя… А столик с яствами откуда?
«Валим отсюда, бро!» — трубит голос в голове.
— Мне пора… Пойду утешу своё разбитое сердце. Тут, знаешь ли, красавиц хватает, — подмигнул я пацану.
— Стой! А скажи комплимент для мамы.
— Для мамы? Хм… Можно так: «Ваш голос нежный и ласковый — даже когда вы на меня сердитесь». А можно и лучше: «Когда вы входите в комнату, сразу становится светлее — будто солнышко выглянуло из-за туч».
Для мамы — даже если она и императрица — последнее будет самое то.
Убежал я из потайной комнаты вовремя: уже из коридора увидел, как туда вбежали толстяк и парочка гвардейцев.
«Ну, нашли наконец Сашку», — усмехнулся я про себя.
После бала, на котором мне больше ничего не обломилось, я, раздраконенный Амалией, поехал к Ирэн. А что — вариант проверенный. К счастью, она не спала: только что вернулась из гостей и была слегка навеселе. Увидев меня и вспомнив наш недавний не самый приятный разговор об авторских правах на «Дымок», женщина заметно напряглась.
Но как расслабить ещё молодую и привлекательную вдову, я уже знал.
Уже ближе к двенадцати в дверь неожиданно постучали. Ирэн снимает небольшой номер — то ли в гостевом двухэтажном доме, то ли в какой-то гостинице. Так, пустячок: две комнаты, да за ширмой тазик для умывания. И я, между прочим, мылся в этом тазике, не особенно задумываясь, кто потом будет выносить воду. Может, тут и слуг-то нет.
— Ой, что было! Ой, что было! — услышал я знакомый голос Полины. — Подожди, я за ширмочку на минутку.
Тут ещё и горшок стоит — так что понятно, зачем ей сюда приспичило.
— Ты? — неверяще спросила сестра, когда я, прикрывая свои достоинства, попытался одеться по-солдатски.
Но сорока пяти секунд для моей новой одежды, конечно, не хватило.
— Ты же говорила, что не видишься с ним! — гневно бросила Полина вдове.
— Не виноватая я, он сам пришёл, — точно по канону ответила та.
Глава 12
— Брешешь! Знаю я тебя, — пригвоздила позором подругу сестра.
Ой, как ладно, что я предусмотрительно запасся средствами предосторожности! Хотя… нет их уже. Наверное, и правда лучше пойди домой.
Она её, видите ли, знает… Интересно, сколько ещё мужчин знают эту знойную вдовушку?
Дома меня встретили как родного: к столу подали и оладушки, и кашу гречневую, и кваску. Кругом чистота и порядок. И во дворе всё путём: карета вычищена до блеска, Мальчик стоит у себя в сарае и лениво перебирает копытами.
— Дозволь, барин, сегодня нам в город… — начал Тимоха, войдя ко мне в комнату и теребя в руках картуз.
Лиза маячила за его спиной, но помалкивала. Для неё запрета выходить нет — она не крепостная. Но я всё равно видел: девушке почему-то важно, чтобы и Тимоху я отпустил.
Молчу и разглядываю две лампы, которые мне притащили, пока я отсутствовал. Обе — шикарные. Основание, куда лить керосин, фарфоровое, в виде уточки, расписанной кистью. Сами лампы — позолоченная бронза. У одной колпак стеклянный, тоже с узором; у другой — в виде китайской крыши, сложенной из цветных кусочков стекла.
Отлично вышло. Такую вещь хоть кому подарить нестыдно.
— Да идите вы, лешие, куда хотите. Хоть посплю, — барственно отпускаю я.
Ночью ведь я толком не выспался… Тем более вечером в Яр идти, а всякие торжественные мероприятия мне и даром не нужны.
Сытый и довольный жизнью, я задремал и проснулся от яростной долбёжки в ворота.
Чёрт! Своих-то я отпустил. А Лизкина маман не из тех, кто пулей к калитке понесётся: пока сообразит, пока встанет, пока спустится со второго этажа… Так что открывать, выходит, придётся мне.
Ох, грехи мои тяжкие… Лень-то как. Впрочем, разбудили меня, пожалуй, вовремя — судя по солнцу, уже вечереет.
Открываю калитку — и вижу того самого посыльного, что приносил мне приглашение на коронацию. И в руках у него — опять конверт!
Что-то зачастили по мою скромную душу царские курьеры. Хорошо, хоть Мальчик этого не видит, а то снова нагадил бы от избытка чувств.
— До свидания, милейший! — крикнул я вслед посыльному.
Тот, простившись лишь коротким кивком головы, уже сел в знакомую мне карету, которая почти сразу тронулась с места.
Хм… ещё одно приглашение? И ведь вправду — конверт точь-в-точь близнец давешнего, только текст немного другой.
Оказалось, меня приглашают в Кремль, к определённому часу, который, как назло, почти совпадает со временем встречи с моими новыми знакомыми.
И главное — часа три всего осталось!
В спешке собираюсь. Пока помылся, побрился — а это здесь не так просто, — пока снова облачился в свою вчерашнюю парадную одежду…
Ещё надо подняться к больной и сказать, что вечером меня не будет. Мои гаврики, хоть и обещали не задерживаться, пока так и не появились.
Впрочем, они предупреждены: вернуться надо вовремя, чтобы не оставить пожилую женщину одну на хозяйстве…
Еду в трактир «Яр». Не ко времени встречи, а пораньше — ведь потом мне ещё в Кремль.
Там отдаю записку для моих новых друзей и рубль официанту за услугу. Дома её написал: дескать, извиняюсь — срочно дёрнули в Кремль по какой-то надобности. Мол, без меня там ничего провести не могут.
Короче, чуток поважничал и слегка приукрасил действительность.
А приглашён я был в Чудов монастырь, которого в моём времени уже не существовало. Сейчас постройки его больше напоминают небольшой кремлёвский дворец: белокаменные корпуса в два-три этажа, узкие высокие окна, тихий внутренний двор. Посреди всего этого возвышается храм, а вокруг — кельи, служебные палаты и разные канцелярские комнаты.
Нашу карету почему-то повели не на парадную площадь, а куда-то во внутренние дворы. Там, в малой приёмной, меня встретил расфуфыренный, высокий и довольно мощный старик, который, судя по всему, служил здесь кем-то вроде секретаря.
Хоть флигель-адъютант и привёз приглашение всего за три часа до назначенной встречи, старик всё равно попенял мне, что прибыл не загодя. Мол, император уже обо мне осведомлялся.
От этой новости у меня аж в горле пересохло.
Нет, я, конечно, подозревал, что захотят мои стихи послушать… но чтобы вот так, запросто — наедине, да ещё в личных покоях императора! А в Москве он, как выяснилось, именно в этом дворце и живёт, когда приезжает из столицы.
Хотя, если подумать… доставили меня сюда тайно, без всякой публичности. О моём визите знает только этот старик. Даже посыльный, вполне возможно, был не в курсе. Ну сунули человеку письмо — а что там внутри?
И понятно, почему отправили того же самого: раз уже у меня бывал — значит, дорогу знает.
— Интересно, что от меня хочет наш надежа-царь? — вслух недоумевал я.
— А ты часом не юродивый ли будешь? — подозрительно прищурился старик.
Я на мгновение растерялся, не зная, как ответить на такое откровенное оскорбление. А потом сообразил: не оскорбить меня служка хотел, а и вправду за дурачка принял. А такого пропустишь — потом, чего доброго, и голова с плеч полетит. Во всяком случае, должности своей он точно лишится.
— Я здоров… хотя, как говорит один мой знакомый доктор: был бы у больного кошелёк потолще — а хворь он всегда сыщет.
— Хе-хе-хе… — посмеялся старик, чем немало озадачил бравых гвардейцев, стоявших тут же в приёмной на посту. Видать, нечасто он смеётся.
— Ты-то молод, чего тебе… — покачал головой царский служка. — Я вот в молодые годы силён был, ровно бык. Всё мечтал разбогатеть, думал — здоровым-то завсегда буду. А вышло иначе: здоровье ни за какие деньги не купишь…
— Как спросил бы на моём месте тот же самый доктор: кто вам сказал такую глупость⁈ — продолжаю юморить я. Не иначе, на нервяке.
Как ни странно, шутку из будущего здесь поняли и оценили: заржали все, в том числе и гвардейцы.
От этого шума кабинетная дверь приоткрылась, и оттуда показалось удивлённое лицо… императора всея Руси.
Тут бы остановиться и перестать смеяться, но попробуй-ка сделай это по приказу!
Отвешиваю почтительный поклон императору, заодно пряча остатки улыбки.
Тот по-простому кивнул мне, приглашая войти.
— Шпагу положено сдать! — заступил мне дорогу один из гвардейцев.
— Да я ведь тоже без шпаги, — улыбнулся Николай, отчего окончательно стал похож на самого обычного человека.
Захожу, стараясь не глазеть на убранство помещения. А посмотреть здесь было на что — в таких местах мне бывать ещё не доводилось. Но сейчас всё внимание — на императора.
Николай в мундире Преображенского полка: без короны, без орденов. Высокий, подтянутый, со светлыми, холодными глазами, которые, казалось, видят тебя насквозь. Подошёл он близко, почти в упор, давя меня взглядом.
Что он прочитал на простодушной Лёшкиной физиономии — бог знает. Но предложил присесть, указав на кресло, а сам направился к своему рабочему столу.
Пока он шёл, у меня появилось несколько секунд осмотреть кабинет.
Тёмные полированные столы из карельской берёзы, высокий письменный стол у окна, тяжёлые зелёные портьеры. В углу — икона с лампадой, обязательный атрибут. На столе — бумаги, песочница, перья, сургуч.
И главное — тишина здесь почти монастырская. Вот почему он и услышал наше ржание.
Пауза затянулась. Император смотрит на меня внимательно — оценивающе, почти испытующе. И молчит. Я, естественно, тоже. Вообще не представляю, как себя вести с такой важной персоной.
— Я ничего о вас не знаю, Алексей Алексеевич, — наконец произносит он.
Давлю в себе ответную любезность — вроде: я тоже о вас почти ничего толком не помню, — и отвечаю с кривой улыбкой:
— Спрашивайте, э-э… государь.
Судорожно пытаюсь припомнить правильную форму обращения к царской особе. Но, как назло, всё, что знал о придворном этикете, вылетело из головы. Ещё этот внимательный взгляд… Будто проверяет.
— Из какой губернии?
— Из Костромской, государь.
— Служите?
— Нет, государь. Хозяйствую в своём небольшом имении…
— Знаю, что вчера на церемонию вы прибыли с господином Полозковым, который приходится вам дальним родственником. Так ли?
— Так точно, государь.
— А вы неразговорчивы, даром что поэт, — усмехается Николай.
— Робею, — признаюсь я.
— Смешно. Как с поэтом я с вами встречаться не планировал. Хотя стихи ваши весьма недурны… Впрочем, из поэтов придворные рекомендовали мне только Пушкина. Он, кстати, скоро прибудет.
— Александр Сергеевич — поэт необыкновенного дара. Его, уверен, будут помнить веками, — охотно соглашаюсь я с выбором самодержца.
— А нас с вами? — прищурился государь.
— Шутите? Вас-то, конечно, будут помнить. Меня… сомневаюсь.
— Не скромничайте… Некоторые ваши вещи вполне достойны народной памяти. Как мне известно, вы собираетесь поступать в Императорский университет и уже приняты в Общество русской словесности. Но это всё, что мне удалось узнать о вас за полдня. Расскажите о себе подробнее.
Откашлявшись, я вкратце изложил свою, не слишком благочестивую, биографию.
— Пьянствовали, говорите, после смерти матушки… — произнёс император после короткой паузы. — Не одобряю. Впрочем, и не осуждаю. Хорошо, что не стали себя приукрашивать — этого я не люблю. А отчего, позвольте узнать, выбрали факультет нравственных и политических наук? Да ещё политическую экономию и статистику?
— Нравится мне это, государь, — простодушно ответил я. — А стихи… разве ж на них проживёшь?
— Мой сын вчера рассказал о вас… Кстати, вы поняли, что познакомились с наследником престола?
— Только после того, как он назвал свою фамилию. До того — нет, не признал.
— Вот как… А между тем вы вчера удивили Александру Фёдоровну. Наследник сказал ей очень тёплые слова — и она была этим тронута. Я распорядился осторожно разузнать, откуда он мог это услышать… Оказалось — вы ему подсказали.
— Я в воспитании детей строг, — продолжил Николай, не получив от меня никакой реакции. — Но доброе слово матери — дело правильное. За это благодарю.
Уф… похоже, нагоняя за то, что я влез в воспитание царского отпрыска, не последует. А то по суровому выражению лица Николая этого сразу и не поймёшь. Даже дышать стало легче.
— У меня, как вы знаете, ещё три дочери. Старшей, Марии, недавно исполнилось семь лет. Девочка очень любит петь… Хочу вас испытать. Сумеете сочинить слова для песни — чтобы она могла её исполнить?
По-моему, у Николая детей было больше. Остальные, наверное, просто ещё не родились.
Предложение меня озадачило. Я-то готовился в очередной раз торжественно прочесть «Бородино» и откланяться. А тут… И что я ему предложу? «В лесу родилась ёлочка»?
Из детского репертуара я совершенно ничего не помнил… Впрочем, для семилетней девочки отлично подойдёт песня «Три белых коня» из кинофильма «Чародеи». Там как раз её ребёнок поёт.
Так… начало я, кажется, помню…
— Есть у меня одна песня… точнее, стихи. Но в музыке я не силён. Слова же могу написать прямо сейчас…
— Это было бы кстати, — сказал император, слегка откидываясь на спинку кресла. — А то вы так надолго задумались…
Ничего я не задумался — просто вспоминал слова!
Остыли реки, и земля остыла,
И чуть нахохлились дома.
Это в городе тепло и сыро,
А за городом — зима.
…
Петь я, конечно, не стал, но продекламировать стихи удалось довольно ладно — несмотря на то, что это всё-таки песня.
— Хм… Думаю, Марии понравится, — сдержанно похвалил самодержец.
В дверь осторожно постучали, и высокий, мощный старик заглянул в кабинет.
— Ваше императорское величество, прибыл граф…
— Пусть ждёт, — махнул рукой Николай.
После короткой паузы — его явно сбили с мысли — император продолжил:
— Так я понял, вы прибыли в Москву на учёбу. Надолго?
— Планировал, что да. Собираюсь кое-какие новинки производить. Вот, хочу патент выкупить…
— И что за новинки? — спросил император. Скорее из вежливости: ну что там мальчишка может выдумать? Да ещё и поэт…
— Лампа… на особом масле. Я его назвал керосином. Горит ярко, не коптит. Сейчас готовим патент — мой химик этим занимается. Уже сделали пару пробных экземпляров. Эффект потрясающий: вечером от одной лампы так светло, что читать можно — и свечи не нужны.
— Любопытно… Я приглашу вас ещё раз — обсудить с музыкантами мелодию к вашей песне. Возможно, у вас, как у поэта, будет своё мнение. А потом подарим её дочери. Заодно принесите и ваше изобретение — посмотрю на него… Кстати, сударь, если хотите курить — на столике табакерка и трубки. Всё новое, для моих гостей.
Ай, как удачно разговор зашёл! Прямо в тему.
— У меня, государь, ещё одна придумка имеется… «Дымок» называется, — говорю я, доставая из кармана портсигар с папиросами.
Глава 13
Курим. В моё время руководитель — да что там целой страны, даже какой-нибудь захудалой фирмочки — до такого панибратства не опустился бы. А уж по-настоящему большой человек и близко бы меня к себе не подпустил. И тем более не стал бы пробовать непроверенную фигню, которую какой-то юный выскочка нахваливает с азартом уличного торговца.
Но сейчас нравы проще, так что, расписав во всех красках достоинства своей придумки, я удостоился чести покурить с самим императором!
— Пожалуй, и впрямь удобно, — оценил изобретение Николай. — Именно своей простотой. Попробуй-ка трубку в походе набить… а тут всё уже готово. Молодец!
— Прошу принять портсигар в подарок, — окончательно наглею я. — А коробки моего «Дымка» могу вам отдельно прислать.
— Отчего же нет? Присылайте. Я распоряжусь, чтобы приняли.
Похвала приятна, хоть и не вполне заслужена. На прощание мне ещё и подарок вручают, так что остаётся только искренне благодарить.
— Раз табакерка мне теперь ни к чему, прими её за стихи. Даже если не пригодится — всё равно дарю: уж больно они мне понравились!
Табакерка оказалась шикарная. Серебряная, с камушками, а в середине крышки — миниатюрный глазурованный портрет Николая Первого. По краям — два вензеля: буква Н и под нею римская I. Уже потом я разглядел внутри крышки гравировку: «Пожаловано Его Императорским Величеством».
Сильно подозреваю, что такие табакерки у государя в кабинете стоят специально для подобных случаев. Так сказать, дежурный подарок.
Еду, а вернее, иду домой, полный впечатлений. Короткая, минут на двадцать, встреча с императором и его неожиданная просьба заметно выбили меня из колеи. Я не религиозный фанатик, и на всю эту богоизбранность власти мне плевать. А вот то, что человек такого уровня может разговаривать без надувания щёк, по-простому… вот это проняло.
Подхожу к своему участку. Темнеет. Редкие фонари, конечно, и близко не справляются с освещением всей нашей улицы, но выручают лавки: каждая подсвечивала свой клочок пространства.
Чёрт, едва увернулся! На меня, низко опустив голову, нёсся гусь. Я в деревне жил и прекрасно знаю: укус у этой отмороженной твари может оставить шрамы на всю жизнь.
Отшатываюсь в сторону, пропуская гуся мимо, и с размаха бью его носком сапога!
Сразу раздаётся свисток. Околоточный — или хрен его знает кто такой, — прёт на меня с уверенностью линкора против канонерки. В будущем я бы напрягся: ведь всякая зоошиза не дремлет, а пинок по гусю можно истолковать как угодно. При желании и до уголовки дело довести.
Я вообще живность никогда особо не любил — кроме кошек. Эти хвостатые у меня водились регулярно, бывало, и по три штуки зараз. Последнюю троицу при разводе забрала вторая жена, и это было обиднее, чем даже конфискованная ею же коллекция монет, которую я, правда, бросил собирать ещё в десятом классе.
Но моральный ущерб в виде «лучших лет жизни, потраченных на меня», как выяснилось, тоже требовал материального выражения, так что кошек я отдал без боя. Бывшая этот жест оценила и не стала терзать меня из-за участка в садоводстве, где я так и не удосужился построить дом.
Как же всё это теперь далеко…
Короче, гуси мне не друзья, и по хлебалу этот пернатый представитель фауны получил вполне заслуженно. А мой статус дворянина позволял смотреть на приближающегося грузного, но на диво шустрого дядю, если не с презрением, то уж точно без всякого трепета. Чин у него, может, и имелся — какой-нибудь коллежский регистратор, — но дворянином он точно не был.
— Извольте, сударь, пояснить причину нарушения порядка!
Я, конечно, мог бы потребовать у него документы и представления по всей форме. Мог бы и вовсе послать к чёрту — не станет же он на меня из-за гуся с саблей кидаться. Но было видно: квартальный — а это был именно он — делает мне замечание не по личному вдохновению, а исключительно ради публики. Неподалёку как раз прогуливалась компания молодых бездельников примерно моего возраста: две барышни и трое офицеров невысокого чина. Очевидно, совершали променад после коронационных торжеств.
— Помилуйте, какое же это нарушение? — возмущаюсь я. — А вот то, что гусь бегает по улице и щиплет граждан, — это уже непорядок! С этим бы вам и следовало разобраться.
Говорю нарочно громко, для всей компании, и, закончив внушение, уже собираюсь проскользнуть к себе в калитку, как вдруг слышу тонкий голосок одной из барышень:
— Фи, сударь… право, не слишком благородно — воевать с беззащитным гусем.
Но гусь, хоть птица и отважная, всё же дура. Понять, что за него сейчас самым возмутительным образом вступились, он, разумеется, не смог. Очухавшись от моего пинка, пернатый ринулся через Никольскую — и цапнул за ногу саму защитницу слабых!
Её вопль огласил окрестности. Один из корнетов, решив немедленно отомстить за поруганную честь дамы, повторил мой подвиг и с маху пнул гусака.
Гусака-то он пнул. Но при этом сам поскользнулся, рухнул и по дороге снёс ещё одного своего, не шибко ловкого товарища.
Кто вообще такие, интересно?
На Никольской, как подсчитал неугомонный Тимоха, имелось около двух десятков книжных лавок, в том числе магазины книгопродавцев Глазунова, Струкина, Душина, Телепнёва… Здесь же держали свои лавки Синодальная типография и нотно-музыкальный магазин Рейнсдорфа. Хватало и всякого церковного добра: Заиконоспасский монастырь, Николо-Греческий и прочие богоугодные заведения.
Но прямо напротив моего дома, занимая изрядный кусок улицы, стоял конюшенный двор Шереметевых. Усадьбу граф уже давненько продал Глазунову, а вот конюшни так и остались на месте. Так что эта молодёжь, скорее всего, вышла именно оттуда.
Странно. Когда мы только приехали, я ведь пытался было пристроить туда свою карету — уж больно мешалась она нам во дворе. Но подворье пустовало: ни экипажей, ни людей, кроме сторожа, который даже разговаривать об аренде не пожелал.
И вот теперь — посетители? Что им там делать? Конюшни по-прежнему пусты, карет не видно. Думаю, Шереметевы и этот участок со временем сбудут. Но раз пока не продали, значит, молодые люди вполне могут иметь отношение к этому славному и богатому роду. А с такими, пожалуй, лучше не ссориться.
— Дмитрий Николаевич! Что с вами? — загомонили все разом и, как ни странно, кинулись не к укушенной девице, а к корнету.
Корнет негромко, сквозь зубы, застонал и попытался подняться, но не смог. Дама, оставшись наедине со своей бедой, не протестовала, очевидно, прекрасно понимая, что распластавшаяся на мостовой личность куда важнее её скромной особы.
Гусём тем временем занялся квартальный. Надеюсь, уж на своей улице он как-нибудь разберётся, чья это дерзкая птица посмела напасть на самого наследника Шереметевых!
Да-да, в корнете Кавалергардского полка я узнал графа Шереметева. Видел его на приёме у императора — тогда Полозков мне и шепнул, что это один из самых богатых женихов во всей Российской империи.
— Сударь, не имею чести быть вам представленным: помещик Костромской губернии Алексей… У меня здесь домик, а слуга мой — искусный лекарь. Позвольте ему осмотреть вашу ногу?
Вру, конечно, насчёт Тимохи. Но меня оглядывают с головы до ног, и, поскольку вид у меня после императорского приёма вполне парадный, вслух возражать никто не решается — все ждут, что скажет Дмитрий.
— А! Узнал вас, господин поэт. Вчера на приёме видел — вы ещё танцевали с невестой Свиньина, — неожиданно признал меня он. — Буду весьма благодарен за помощь. Лежать тут, как эта самая свинья, — удовольствие невеликое. Я Дмитрий, корнет Кавалергардского полка. Карета у нас сломалась, а здесь у меня как раз мастерские. Да только крепостные мои, шельмы, возятся долго…
«Эта самая свинья»? Ясно, это он про жениха Амалии так сказал. Но кто успел ему про меня шепнуть? Впрочем, неважно. Теперь к моему вполне приличному внешнему виду добавилось ещё и то, что я побывал на приёме у императора. А значит, в глазах графа и его спутников вистов у меня заметно прибавилось.
При поддержке друзей — опираясь одному на плечо и цепляясь за руку другого, — Дмитрий, скача на одной ноге, вскоре добрался до моего двора вместе со всей своей свитой.
Сейчас бы только Тимоху успеть предупредить, что он, оказывается, «искусный лекарь». Пусть сделает осмотр, напустит на себя умный вид, ввернёт пару терминов — можно даже из будущего. Глядишь, и сойдусь поближе с этим богатеем. А что? У меня задумок много, у него — денег. Инвестор, как сказали бы в будущем, мне бы точно не помешал. Да мы, можно сказать, просто созданы для дружбы!
Лиза в изумлении уставилась на нашу компанию. А вот Тимохи, засранца, нигде не видать — не иначе дрыхнет у себя в каморке.
Спутниц графа пришлось оставить во дворе: места у меня немного, и пригласить всех в своё убогое жилище я не мог.
Заходим в мою комнатку. Я отодвигаю ширму и замечаю красивое покрывало, которым застелена кровать, — не иначе Лиза постаралась. Тут же зажигаю обе лампы и, чтобы было светлее, снимаю китайскую крышку с одной из них. Парни удивленно переглядываются.
А что вы думали? Да, пока беден. Зато такой штуковины сейчас не сыщется ни в одном богатом доме. Очень уж ярко светят лампы, такого нет нигде сейчас, ни в одном доме!
Усаживаем Дмитрия на кровать, и пока тот с любопытством осматривает мою комнатку, кричу Лизе, чтобы та срочно позвала Тимоху.
— Тесновато у вас во дворе. А что, не хотите ставить карету и коней у меня, через дорогу? Всё равно место там пустует. Соседи как-никак.
— Это было бы весьма кстати, раз у вас там места хватает, — благодарю я.
— Барин, звал? — появляется мой чудо-лекарь.
Я только было собрался увести его на кухоньку, дабы наскоро изложить план действий, как сообразительный товарищ опередил меня:
— Вижу, с ногой у вас беда. Позвольте-ка, гляну.
Вот сейчас молодца! Хвалю! Видать, Лизка успела шепнуть пару слов.
— Так болит? А этак? — Тимоха с видом знатока давит куда-то возле кости. — Боль нерезкая? А ну, вашбродь, сделайте-ка несколько шагов. Знаю, что больно, а проверить надобно: перелом аль нет.
— Теперь ложитесь, ваше благородие… так… Ногу надо подержать вот здесь, повыше сустава, — уже вовсю командует Тимоха.
И тут он начинает медленно вытягивать стопу. Чёрт… По Дмитрию видно: ему больно. Ишак косорукий, что творит? Наоборот, дёрнуть же надо резко… вроде. Но Тимоха, к моему удивлению, аккуратно вправляет сустав на место, и Дмитрий изумленно выдыхает:
— Щёлкнуло что-то… и будто меньше болеть стало!
— Шину надобно наложить и холод приложить. Денька два на ногу не наступать, — деловито сообщает доморощенный лекарь.
Всё нужное, как ни странно, в доме нашлось. Тимоха тем временем уже вполне освоился в роли знахаря: успел выяснить, что боль стихла, пальцы шевелятся и чувствительность на месте, после чего важно вынес свой вердикт:
— Вывих лёгкий. Идти можно, токмо мелкими шажками… Эх, жаль, рентгена нет…
— Да есть же! Лекарь этот в Богоявленском переулке живёт, — припомнил один из спутников Дмитрия, с которым я так и не познакомился. — Только, кажется, он по срамным болезням…
— Да то другой… и уехал он уже к себе в Саксонию… — на ходу переобулся Тимоха, заметив мой украдкой показанный ему кулак.
— Пётр, братец, сходи-ка, дам наших проведай. Лизоньку, кажется, этот гусь всё-таки укусил, — просит Шереметев поручика, и тот, даром что старший по званию, уносится исполнять поручение чуть ли не бегом.
А я тем временем развязываю холщовую котомку, выданную мне во дворце, и вытаскиваю табакерку. Вещь дорогущая, но продавать её я, конечно, не стану, так же, как и использовать по назначению. Хвастаться — это пожалуйста. А покурить можно и мой «Дымок».
— Позвольте взглянуть… Что это у вас за редкость?.. Портрет императора! — ахает Дмитрий. — И вензель его! Господа, да это же табакерка его императорского величества!
— Был приглашён на личную аудиенцию. О поэзии беседовали, — с гордостью сообщаю я и вижу: эта новость проняла моих гостей аж до самой печёнки.
Глава 14
Все остальные в комнате — ну, кроме Тимохи — под впечатлением. Девушки тоже тут, представились, но глаз им я не строю: понимаю, не про мою честь барышни.
Тут бы самое время похвастаться песней для императорской дочки… Но язык прикусываю. Не всё, наверное, можно рассказывать.
Зато предлагаю закурить «Дымок» — и даже с собой даю. Задумка им явно глянулась. Как, впрочем, и керосиновая лампа — уж больно яркая на фоне нынешних коптилок.
Пока вслух ничего не сказали, но я и так вижу — впечатлены. Тот же Дмитрий, богатей, такую вещицу, уверен, с радостью в подарок примет.
Напоследок продекламировал новым знакомым пару «своих» стишков — и был изрядно похвален. Особенно дамами.
Вскоре гости откланялись: карету им починили, да и торопились куда-то. А я, снедаемый любопытством, принялся выяснять, откуда у моего конюха такие познания по медицинской части.
Тимоха, как оказалось, некоторое время работал водилой на скорой — вот и нахватался. Бывало, вдвоём с врачом на вызовы выезжал: он и носилки таскал, и вывихи помогал вправлять… Один раз даже роды довелось принять.
— Как-то баба начала рожать, не успев до роддома доехать, — вспоминает он. — Эх, и насмотрелся я тогда видов…
— Ну ты даёшь! А знаешь ли, кому сегодня ногу вправлял? Один из богатейших людей России — граф Шереметев!
— Тот, в честь которого аэропорт в Москве назвали? — мгновенно сориентировался ара.
— Неизвестно. Род древний и богатый, и все как один — меценаты.
— То-то я смотрю — мне пять рублей золотом сунул! Вот прёт мне: вчера жетон коронационный из серебра урвал — тот, что в толпу бросали, а сегодня вообще золотой дали!
— А у меня — из платины! Только сейчас заметил: в шкатулке лежит под табакеркой, — хвастаюсь я.
— Да уж, какое там сравнение с моим серебряным… вот всё у нас в России сейчас так, — возмущается ара. Впрочем, больше для порядка, чем всерьёз.
Ехать в «Яр» уже поздно. Если гости, которых я туда зазвал, ещё там — то, поди, уже датые, и нагонять их мне неинтересно. Поэтому спокойно ложусь спать — с тем, чтобы утром, никуда не торопясь, выпить чаю с разным печевом от Лизаветы. Ей, к слову, жетона добыть не удалось — половчее нашлись. Оттого девица нимало расстроена.
— Тимоха, карету запрягай — поедем с визитами, — командую я.
— За лампами? Вчера вечером ювелир мальчонку присылал — ещё три штуки готовы. Ты спал, будить не стал. Только заплатить надобно, — деловито отрапортовал Тимоха.
— Ну, сначала в мастерскую, а потом к Полозкову — совет нужен, — прикидываю я планы на день.
Ювелир тут недалеко. Оно и ясно: кто станет ставить лавку в глуши.
Лампы, вернее, механические заготовки — в количестве дюжины — нам сделали в мастерской. А дальше над ними колдовал ювелир — натуральный немец. Не из знатных — обычный мастер, по какой-то надобности перебравшийся с родины в Россию.
— Видно, что Европа! — указывает Тимоха на непривычную здесь урну у входа.
— Много ты понимаешь… Жди тут, — отмахиваюсь я.
А урна и правда выбивается из здешних порядков. У нас тут проще: что не доел — под ноги, что не допил — за порог. А тут, гляди-ка — всё культурно.
Вообще-то обычных масляных ламп в московских домах хватает, но льют в них кто во что горазд — растительные масла, животный жир, китовый жир… Лампы типа Арганда уже давно известны — ещё с конца прошлого века.
Собственно, для украшения я эти штуки и брал, а вот всё остальное — уже из головы додумывал. Но главная фишка моего изобретения — керосин. Не воняет и не коптит. О чём ювелир, разумеется, и не догадывается. Впрочем, ему это и ни к чему.
— Дороже вышла ваша задумка, господин дворянин, — мастер обращается ко мне по-немецки, но Лёшкины знания, полученные в костромской гимназии, и тут пригодились.
— И сколько же? Мы ведь с вами весь расклад по цене обговорили.
— Две сделал по оговорённой цене, а вот эту… эту стыдно задёшево продавать, — невозмутимо говорит немец, вынося мой товар.
Две лампы — в виде этакого креста: внизу резервуар, по бокам — стеклянные трубки для горения. А третья — из позолоченной латуни, вся в сложном узоре: библейские сцены, фигурки людей и животных… Смотрится нарядно, даже слишком.
Пришлось раскошелиться: две — по двенадцать рублей, и одну — за тридцать. Во столько они мне обошлись. Серебром, разумеется.
Далее, не слушая намёков кучера на то, что неплохо бы где перекусить, едем к Полозкову.
Александр Владимирович встречает радушно. Да и я, признаться, рад нашему общению.
А вот Тимоха сразу полез в карету — якобы что-то чинить. Стесняется, наверное… после прошлого раза, когда опозорился.
— Не ожидал… А что же ты про встречу с наследником мне ранее не сказал? Да там же, на приёме. Я бы уже разузнал осторожно, как император отреагировал. Но теперь… теперь это лишнее. Личная табакерка да медаль… У меня таких ценностей нет. Береги их, Алексей.
Как по мне — это жетон, а не медаль. Но цену ему я понимаю. Впрочем, за совет благодарю.
Показываю лампу — ту самую, красивую и дорогую. Запас керосина у меня с собой: мой «придворный химик» гонит его постоянно — надо же накопить прежде, чем в продажу пускать.
— Ай, хорошо… и ярко горит! — одобряет Полозков. — Как назвали сию смесь? Лампы такие у меня тоже имеются — можно ли в них её заливать?
Но не всё было так просто. Фитиль, стеклянные абажуры, подачу топлива снизу — это мы с Евстигнеем трогать не стали. А вот у нынешней лампы Арганда фитиль рассчитан на густое масло. Наш же керосин жиже — может переливаться, давать нестабильное пламя и прочие радости.
Пришлось подбирать другой фитиль. Я припомнил, какой был в керосинке: плоская хлопковая лента. Пробовали было толстую — коптила. Тонкую — давала слабое, дёрганое пламя. Да и горелка… с ней тоже пришлось повозиться.
Короче, намучились мы с Евстигнеем изрядно, но своего всё-таки добились.
— Теперь по поводу встречи с императором… — переходит к главному Полозков. — Пока всё сделал правильно. Но коли вновь призовут — будь готов: трезв, одет по случаю, и подарков государю не носи помимо его канцелярии. Раз велено что принести — подай по всей форме. Научу сейчас.
Сидим, беседуем, и я спохватываюсь: надо бы и про графа Шереметева разузнать.
— Вот как? — удивляется Полозков. — Это тебе, считай, повезло, что у него напротив твоего дома каретный двор. То, что услугу оказал, — молодец. А что ничего за то не попросил — вдвойне молодец.
— А что-нибудь про графа мне расскажете? Какие у него увлечения, кто в друзьях?
— Конечно, — охотно соглашается Александр Владимирович. — Родителей у него нет: матушка родами умерла, а отец… да перед войной с французом, года за три, богу душу отдал. Воспитывался при домашнем учителе да подруге матери — тоже, между прочим, крепостной актрисе.
— Богат? Как сказать… — продолжает Полозков, хмыкнув. — Да одних душ у него полтораста тысяч. Миллиона два в год имеет, серебром. Странноприимный дом в Москве содержит… Живёт пока в Кускове, а в столице у него, кажется, Фонтанный дом, если не путаю… Слыхал ещё, за Софьей Урусовой, первой красавицей Москвы, ухаживает…
Он на мгновение умолкает, пытаясь припомнить что-нибудь ещё, и добавляет:
— Знаю, отличился Дмитрий при подавлении декабристов-бунтовщиков — и царь это отметил.
— А человек он каков? — уточняю я. — Мне показался весьма скромным.
— Так и есть, — кивает Полозков. — Любит церковное пение, да и прочими искусствами не брезгует: художников привечает, композиторов. И с Пушкиным, тем же, знакомство водит.
Он чуть усмехается:
— А друзей у него много… и кавалергарды из полка, и приживалки всякие, что деньги из него тянут. Не будь граф столь богат — давно бы по миру пошёл.
Короче, мой новый знакомец, граф Шереметев, — религиозен, скромен, всерьёз увлекается музыкой и изобразительным искусством, да ещё и ближнему помочь готов. Вот главное, что я вынес из рассказа Александра Владимировича.
— Жрать охота, аж в животе бурчит, — негромко ворчит Тимоха, который так и просидел всё это время в карете, не решаясь выйти во двор — не дай бог свидетели его давешнего конфуза найдутся.
— Меня покормили, так что терпи, — усмехаюсь я над редкой фобией приятеля.
Едем. Карета привычно громыхает, а я поглядываю в окно…
— Стой! Сбегай, купи «Ведомости»… да и ещё чего-нибудь прихвати, — завидев газетчика, засылаю гонца.
Не хватает мне здесь информации — мозг, понимаешь ли, страдает.
— Есть возможность купить кучера — надёжного и трезвого, — кричу я в окошко Тимохе, листая газету и читая объявления.
— Баб лучше, — хмуро отзывается тот.
— Ну… в этой газете ничего интересного. Разве что сапожник, двадцати двух лет, и жена его — прачка… Хотя вот: три девушки пятнадцати–семнадцати лет, всякому рукоделью обучены, кошельки с вензелями вяжут… Одна на гуслях играет!.. Кстати, а ты на гитаре «Три белых коня» из фильма сможешь сбацать? Или там духовые нужны?
— На гитаре можно и «коней», и «Мурку», — отвечает Тимоха. — Духовые там — для зимнего антуража. С губной гармошкой, кстати, тоже можно. А почему спросил?
— Да царь-император попросил песню для своей дочки придумать… Я вот эту припомнил. Обещал ещё раз меня позвать — чтобы музыку подобрать.
— Так записана у нас она, давно уже… А возьми меня с собой? Я и сыграю.
— Да как ты себе это представляешь? Позвали меня одного — а я приду с крепостным? Там же на постах проверяют, и не раз.
— Ладно… подожду у Кремля. Если вдруг понадоблюсь.
— Хм… давай-ка правь к во-о-он тем рядам, — приказываю я, когда мы проезжаем мимо Китай-города. — Обновку тебе покупать будем.
Лавка, куда мы зашли, оказалась специфической. «Секонд-хенд» в будущем будет называться такой тип заведений. Ну, или комиссионка — если по-простому.
— Кафтан с дырой… да тут всё такое! — брезгливо разглядывает вещи Тимоха.
— У нас всё приличное — господа сдают, почти не ношенное. А дыра что ж… заштопать можно, — возражает продавец.
— Да? Может, его с покойника сняли? — не уступаю я, вертя кафтан в руках. — Вон дыра — аккурат там, где сердце. Саблей, что ли, ткнули? Для шпаги больно велика…
Цену сбить — дело святое. Тем более кафтан и впрямь хорош: сам бы такой носил, да не по размеру. Тимохе же — в самый раз.
— А вот сапоги добротные, не желаете ли? Кожа добрая, яловая. Не треснута, — нахваливает продавец следующий товар.
Сапоги высокие, когда-то чёрные, теперь с сероватым отливом. На сгибах, конечно, морщины, но не сквозные. Носы — самый чуток сбиты.
Тимоха берёт один, мнёт голенище, пальцем давит на подошву и со знанием дела спрашивает:
— Подошва меняна?
— А как же, — отвечает продавец. — На прошлой неделе подбили. Гляди — двойная, на гвозде.
И в самом деле — шляпки гвоздей свежие.
— Чьи были? — спрашиваю и я.
— А кто ж теперь знает? Из хорошего дома вышли, не с помойки.
Ну, не ворованные — и то хорошо.
— Смазывай салом, — напоследок даёт совет продавец. — Дольше проживут.
На что мой конюх, имевший в прошлом отношение к обуви, лишь кривит рожу. Впрочем, вскоре кривить её пришлось нам обоим…
В доме нас уже дожидалось письмо.
Глава 15
Из дворца — приглашение! На утро. Почему-то на седьмое сентября…
Странно. Я-то думал, раньше позовут. Причём приглашение не на прием к императору, а в канцелярию. То есть возможны варианты. Могут назначить другую дату. Могут выдать инструкцию: что с песней делать, кому и куда её нести. А могут и вовсе отлуп дать — мол: «Благодарствуем, сударь, но без ваших стишков обойдёмся».
И сказано — новинки с собой взять.
А какие? Керосин и лампу? Или только «Дымок»?
Обсудив это с Тимохой, который тоже ни черта не понял, решаю пока выкинуть из головы будущий визит в Кремль. А то ещё начну заранее нервничать — толку ноль, а настроение испорчу.
Перед самым визитом, получив остатки денег за месяц, Лизавета вдруг попросила у меня разрешения отлучиться — мол, к подруге надо да по лавкам пробежаться.
Отпустил, конечно. А сам, пользуясь случаем, решил проведать её матушку, Аксинью.
На втором этаже я, если честно, с момента возвращения был раза два, не больше. Там ещё и утепление-то толком не закончили… Думаю: чего зря ноги бить? Да и мой проныра-слуга туда шастает регулярно — случись что, донёс бы.
Надо признать, просторно у них тут. И вид из окна — загляденье: деревья ещё зелёные, не желтеют, глаз отдыхает. Даже как-то непривычно — тишина, покой… почти в центре Москвы.
И вот смотрю я на Аксинью… и не понимаю.
Обычно она ходит еле-еле — ногами шаркает, за спину хватается, будто сейчас развалится на части. А тут резво так передвигается, нагибается без всяких охов и ахов. Это чего она, выходит… симулировала?
Ну ладно — женщины могут там чувства разные изображать. Но зачем это старушке?
Поднялся я тихо — лестница новая, ни одна половица не скрипнула, — и она меня пока не заметила. А я увидел, как мамаша Лизы деловито собирает свои вещи в узлы.
— Это вы куда собрались? Продавать, что ли, вещи надумали? — спрашиваю прямо.
— Ой! — «больная» мамаша аж подпрыгнула на месте.
— Случилось чего? — всё так же недоумеваю я.
— Я… мы… изволите… — выдала она бессвязный набор слов… и покраснела.
— Да вы не переживайте, — примирительно говорю я. — Вижу, вам лучше стало. Я так зашёл, проведать.
И самому стало неловко: что я, в самом деле, дознаватель какой? Мало ли какие у людей дела… не всё же мне отчёты давать.
— Уехать мы с дочкой, Алексей, хотим… месяц вот доработали, — выдала тётка, выронив из рук немалый узел с вещами.
Новость меня, если не огорошила, то точно сбила с толку. Деньгами я их не обижаю, живут, вон, в хоромах — просторнее моих, да и работой особо не гружу. Хотя… варенье из крыжовника сварить велел. Но не из-за этого же, в самом деле?
И чего молчали раньше? Люди ведь не крепостные — свободные. Хочешь — работай, не хочешь — скатертью дорога… но хоть предупреди по-человечески.
А ведь работники они проверенные: к кухне претензий нет, в доме чистота, на дворе порядок. Расставаться с ними, конечно, не хочется. Может… деньжат добавить?
— Дело ваше, — говорю сдержанно. — А что-то, может, не так? Тимоха не обижал? Работы у вас по дому немного, хозяйство небольшое…
— Да тут другое, барин… — замялась Аксинья. — Малый один… ещё когда Лизка в трактире служила… ходил к ней. Ходил, ходил… да и надул ей подол…
— Ничего не понял. Замуж Лиза выйти хочет? Подол какой-то… Ребёнка, что ли, ждёт? И кто таков?
— Ждёт. Как есть — ждёт, — вздохнула тётка. — А парень он добрый — третий сын купца Корякина.
Она перекрестилась на образа в углу и продолжила, уже увереннее:
— У братьев его всё девки рождаются, вот Иван Силыч, отец его, и дал младшему добро: женись, мол. Может, хоть от тебя наследник выйдет…
— Ну, дело-то хорошее… — протянул я. — А что ж молчали? И к чему это представление с немощью?
— Звал он её уже давно — поведала Аксинья. — Да дочка только вчера согласие дала… А спину мне и вправду отпустило — как в баньке попарилась. Ты, Алексей Алексеич, уж не серчай на нас… Дочке лет немало, а с дитём — кому она потом нужна будет?
И, вздохнув, добила:
— Ты ведь её не возьмёшь… в жёны-то, да и важный стал — с самим государем видался…
Нет, логику их я понимаю. Лиза старше меня, а бабий век, как ни крути, короткий. И вроде девица хороша — пригожа, ласкова, всё при ней… а глядишь — и никого из женихов на горизонте.
Обсудили мы это с Тимохой — и сошлись на том, что так, пожалуй, для Лизы и её мамы лучше. Пусть идут без обиды: жизнь у каждого своя.
Вот только не даёт мне покоя одна мысль.
Младшей в такой семье быть — удовольствие сомнительное. Братья, небось, уже при деле, у каждого своя доля. И третьего сына, конечно, пристроят — не пропадёт. Да только живут они, как сейчас часто бывает, одним двором, тут, недалече от Москвы.
Вот к примеру уедет муж по делам — а кого слать? Самого младшего, разумеется, — и останется она в доме одна, с тремя бабами. Тут-то и начнётся настоящая дедовщина…. Тьфу ты, бабовщина. Работой её завалят по самую макушку. Ни тебе слова лишнего, ни передышки — всё на ней будет. И мамаша не спасёт.
Один плюс я для себя всё же вижу: купец первой гильдии Корякин главным образом табачным промыслом живёт, и «Дымок» свой в его лавке на Никольской я уже сбывал. Через ту же лавку и дальше дело вести можно.
А купец он не из мелких: капиталу имеет тысяч тридцать серебром, лавок табачных — с полдюжины по Москве, да ещё и прочие промыслы есть. Для моей домоправительницы партия, прямо сказать, выгодная.
Однако, несмотря на бодрые заверения Тимохи, есть у меня подозрение, что без женской руки дом наш скоро превратится в самый настоящий свинарник.
Другой барин, может, и порол бы — да к порядку приучал… да только я Тимоху бить не могу: он и так судьбой обижен. Вот если бы ему вольную дать да жалованье назначить — тогда и спрос иной был бы… Да ведь не хочет, стервец, на волю.
Брать приходящую работницу — тоже не вариант. Известное дело: язык у баб, что помело — во рту не держится. Разнесёт по всей округе, что у нас тут никакой охраны толком нет.
Воровать, может, и нечего… да только мне и любой мелочи жаль будет.
«Из деревни взять кого?» — размышлял я уже вечером, ещё раз допросив Лизу и вызвав у той слёзы облегчения от того, что обиды у меня на неё нет никакой.
Уже собираемся спать — хоть и не с рассветом в Кремль, но надо из себя человека сделать успеть — и тут слышу вежливый стук в калитку.
Посылаю Тимоху. Тот вскоре возвращается с бумагой в руках.
Ещё письмо. Два письма!
Но вид у моего товарища озадаченный.
— Сын у меня родился… пять дней назад. Да как так-то? Ей же ещё два месяца ходить оставалось!
— Да ладно тебе. Радоваться надо! — развеселился я. — Поздравляю! Ты теперь отец-герой. От кого письмо? От старосты нового?
— От него… да от попа нашего, от Германа, — Тимоха по-прежнему не в себе. — Три дочки… и вот Господь порадовал ещё одним сыном…
— Да ты не рад, я смотрю? — удивился я.
— Лёш, а чему радоваться? Недоношенный ведь родился…
— А может, по срокам приврала… ну, если ребёнок не от тебя, к примеру? — подколол я.
Тут у Тимохи выражение лица резко менется — с растерянного на вполне осмысленное.
— Тьфу ты! Так он и так не мой! — с облегчением выдаёт он.
— Слышь! Пацан-то тут при чём? Твой он уже… Чего ещё пишут?
— На вот, почитай, — протянул мне оба письма Тимоха. — Староста про урожай что-то… Башка не варит — не разобрался пока. А Герман тебе пишет: мол, меня надо назад вертать — крестить мальца.
— Ух ты, ему уже неделя. Это, выходит, как мы уехали — так через неделю и родила? — пробормотал я, пробегая глазами письмо. — Пишет: «Бог даст — выживет». Ну, Богу мы церковь отгрохали — не должен обидеть…
Я сложил бумагу и посмотрел на Тимоху:
— Только вот отпускать тебя не хочу. Лиза с мамашей послезавтра съедут… ты уедешь — и что, я тут один останусь?
— Сам не хочу, — вздохнул Тимоха. — Но общество не поймёт… И у Германа рука тяжёлая.
Он почесал затылок и осторожно предложил:
— Может, и вправду отпишемся? Мол, так и так — нужен я тут тебе позарез. Денег пошлём… врача наймут, если что…
— Нет, придётся тебе ехать — больше некому.
При ярком свете лампы я внимательно прочёл оба письмеца и куда больше меня заинтересовало второе — от старосты. Оказывается, на мой овёс, который ещё и не весь убран, уже есть покупатель — и даёт хорошие деньги!
— Овёс покупают… да прямо на корню, — сообщаю я товарищу. — Ты же знаешь: у меня людей немного, до дождей можем не управиться. И так ещё половина стояла на первое число, а тут — берут всё сразу. Правда, не по тридцать копеек за пуд, а по двадцать шесть… зато деньги вперёд. Ермолай и добро уже дал — мы с ним это дело ещё раньше обговаривали.
— Деньги тебе привезти, что ли? — насупился Тимоха. — А если меня в дороге кто подкараулит? Время нынче лихое… И сколько там выходит?
— Если на посев оставить… — прикинул я, — то, по словам Ермолая, выходит шесть тысяч двести серебром. Но это мне на них год жить.
— Это ж сколько серебра по весу? — раскрыл рот Тимоха.
— Ты что, сдурел? Вексель дадут. Бумажку привезти надо — и всё.
— А если и её отымут? — не унимается ара.
— Тьфу ты! Сейчас объясню… В векселе всё чётко прописано: кто платит — сам купец или его дом, где платить — почти всегда в Москве, срок — «по предъявлении» или через сколько-то дней…
— Тогда я зачем⁈ — восклицает Тимоха, явно ещё надеясь откосить от поездки.
— Затем, чтобы проверить, всё ли по форме. Нет у меня полного доверия к Ермолаю… да и мало ли — вдруг купец ему на лапу сунул? А тебе я верю, как родному. Так что, друг мой ситный, будешь считать сколько собрали, да бумаги смотреть… Типа ревизора. Понял?
— А я, по-твоему, знаю, как эти бумаги правильно составляются⁈ — почти взвыл мой новоиспечённый «ревизор».
— Вексель должен быть составлен по форме: подпись, печать, без исправлений… — начал я перечислять.
— Ещё и ответственность на мне! — перебивает он. — А если что не так — что будет?
— Тогда его в Москве могут не принять… или примут, но с дисконтом. Да покажу я тебе завтра образец, не кипишуй.
— Ещё и завтра ехать, — совсем сник Тимоха. — А на чём, и как? Да даже в два коня если…
— До Костромы на почтовых поедешь. Станции нынче недёшевы — под полтинник выйдет, а куда деваться… От Костромы уж сам доберёшься — и туда, и обратно.
Я махнул рукой:
— Ну ладно, чего куксишься? Не в Кремль бы мне завтра — бухнули бы сейчас. А так… вот вернёшься с векселем — тогда и отметим. И это… Шереметев, ну Дима, корнет который, должен был распорядиться, чтоб и карету, и коней наших на его дворе приняли. С утра разузнай. Мне тут, знаешь ли, не улыбается самому конями заниматься.
— Да я тебе и не доверил бы моих матушек, — буркнул Тимоха, оставляя за собой последнее слово.
Утром, на всякий случай, беру с собой выписку из родословной книги губернии — паспортов-то ещё нет — и еду в Кремль.
Но там мне верят на слово. А может, видят — одет прилично. А может, и вовсе внешность мою уже описали. Как бы там ни было, в канцелярию я прошёл, как нож в масло.
Старого Кремлёвского дворца я прежде не видел. В моё время на его месте уже стоял Большой Кремлёвский — в котором, впрочем, я тоже не бывал. Так что для меня здесь всё в новинку.
Лампу, керосин и «Дымок» у меня сразу же забрали, но выдали провожатого.
Длинный коридор — и я в комнате ожидания.
Я тут не один: кроме меня человек семь — разного вида и разной важности — сидят, каждый по своей надобности.
Но одного посетителя я узнал сразу. Да его, пожалуй, любой россиянин — в любую эпоху — узнает.
Светоч русской поэзии — частично, впрочем, мною обкраденный, — прославивший её на века. Самолично — Александр Сергеевич Пушкин!
И выглядит он лучше меня. Свежее как-то.
А я ведь слышал — в ссылке он, в имении своём. Однако ж вид у него самый что ни на есть цветущий.
Ай да Пушкин… ай да сукин сын!
Глава 16
Смотрю на поэта с неподдельным интересом и понимаю — не такой он, как на портретах. Обычный молодой повеса. Живой. И даже чересчур.
На месте не стоит — с ноги на ногу переминается, с любопытством оглядывая комнату и гостей. Глаза бегают, цепляют то одно, то другое.
На мне вот взгляд задержал, но, не признав, перевел взгляд на одну пышную молодую тётку в таком же пышном платье с декольте. На такую грех не посмотреть.
Есть же бабы в русских селениях… Тьфу, не туда заехал… среди дворянок тоже, оказывается, попадаются экземпляры. Дама просто пышет здоровьем. Кровь с молоком, как говорится. Щёки налитые, плечи широкие, всё при ней… и даже, пожалуй, с запасом. Такая, верю, и пятерых, и десятерых даже запросто родить сможет.
И, судя по выражению лица Пушкина, он с моими расчётами полностью согласен.
Разумеется, ни о каком «пропустим даму вперёд» тут и речи быть не может. Перед императором все равны… вернее, все одинаково ничтожны, пока он сам не решит, кого удостоить вниманием. Кого позвать, когда позвать и в каком порядке — это уже его, царское, дело. Остальным остаётся только стоять и ждать.
И первым удостаивается чести не дама и даже не Пушкин, а седой старец — сухой, строгий, в чёрном одеянии духовного звания. Судя по виду — кто-то из высших священников: то ли архимандрит, то ли кто ещё поважнее.
Я же всё это время наблюдаю за молодым поэтом и тихо улыбаюсь своим мыслям.
Гений. Задира. Мот. Бабник. Игрок.
Так, кажется, о нём и писали современники. И ведь ни одно из этих качеств у меня особого осуждения не вызывает.
Ну, гений — это вообще без комментариев.
Задира — значит, с характером, в обиду себя не даст.
Мот — отчего бы и нет, коли деньги водятся?
Бабник… тут, как говорится, дело житейское.
Разве что играть он мог бы, конечно, и поменьше.
Старик вышел так быстро, будто только поздороваться с государем и заглядывал. Однако ж вид у него был вполне довольный. Хотя, может, просто умеет держать фейс.
— Господа, Пушкин и Голозадов здесь? — из кабинета Николая вышел статный и важный придворный.
— Здесь, — отозвался я.
И почти одновременно со мной — Пушкин:
— Да, здесь. Я — Пушкин.
Вот же зараза… Специально ведь уточнил, чтобы ни у кого даже мысли не возникло перепутать. Нас тут двое, и кто Голозадов — поди пойми.
О поэте, конечно, многие слышали… но вот в лицо знали, думаю, далеко не все. Это вам не будущее: ни тебе интернета, ни учебников с портретами на каждой странице. Ни, тем более, газетных листков с фото автора рядом с его стихами.
Но покер-фейс я держать умею не хуже того самого священника. Опыт, знаете ли… Поигрывал и в покер.
Кстати… а играют ли в него здесь? Вот где возможность для меня поднять деньги влегкую!
Я стоял ближе к двери и успел зайти первым.
Царь был не один — рядом с ним крутилась девчонка лет… ну, на глаз — ещё ребёнок. Дочка, не иначе. Кому ещё позволено было бы перебирать бумаги на папином столе?
Впрочем, ребёнок тут же скользнул в неприметную дверь в глубине комнаты.
— Присаживайтесь, господа поэты, — произнёс Николай негромко и кивнул на ряд стульев у стены.
Пушкин недоумённо покосился на меня, явно пытаясь сообразить, откуда в их поэтическом мире взялся ещё один «собрат по перу» и почему он о нём ни сном ни духом.
Я ведь публикуюсь под псевдонимом — и, конечно, выбрал его куда благозвучнее своей родной фамилии. Нет, не Безвременский, как поначалу хотел… а нечто поизящнее, поприятнее на слух. Чтобы звучало и, что немаловажно, дамам нравилось.
— Может статься, вы и удивлены, господа… Однако ж выбрал я вас двоих за красоту… красоту слога, разумеется. И вы, Алексей, и вы, Александр — люди несомненного таланта.
Николай говорил спокойно, но стоило ему остановить на мне взгляд, как возникало непреодолимое желание вытянуться по стойке смирно.
— Кстати, песню, что вы, Алексей, дочери моей при прошлой нашей встрече преподнесли, — продолжил император, — она весьма одобрила. Так что же насчёт мелодии? Господин Верстовский готов записать её хоть сегодня.
— Есть у меня в голове мелодия, и более того, мой крепостной слуга бойко её на гитаре наиграть сможет. Прикажете — хоть сегодня представит, — ловко обошёл я тему неизвестного мне Верстовского.
Пушкин снова посмотрел на меня — уже внимательнее, пристальнее. Во взгляде мелькнуло что-то вроде благожелательного удивления. Как это так — кто-то ещё, помимо него, может слыть мастером слова? Да ещё и с императором, выходит, знаком?
— Я бы, впрочем, отметил из поэтов прежде всего Жуковского, — не тушуясь, вступил он в разговор. — Да и Батюшкина с Вяземским нельзя обойти молчанием… а уж мой парнасский брат Дельвиг…
Ясно было: перечисляет он фамилии не просто так, а в пику мне.
Мол, поэты — они вот, известные, признанные… а ты, сударь, откуда тут такой взялся?
Впрочем, я не обиделся. Наоборот — даже любопытно стало.
— Не дерзну назвать себя великим знатоком поэзии, но некоторые строки мне запали в память. «Бородино» Алексея… и ваш, Александр Сергеевич, «Кавказский пленник». Да вот недавно «Бориса Годунова» мне читали.
Говорил он просто, без напыщенности, и к нам государь, надо признать, был весьма милостив.
— «Евгений Онегин» Александра Сергеевича — поэма, думаю, на века. Читается легко, и мысли — не пустые, — вставил я свои пять копеек.
В этом времени я читал только первую главу. А в том… конечно, читал всё. Наверное… В школе, во всяком случае, должны были заставить. Письмо Татьяны к Онегину — точно помню, зубрил. И сочинение, кажется, писал… или списывал. Не суть.
— Вторая глава в следующем месяце должна выйти, — сказал Пушкин и, глянув на меня, добавил: — А мне, признаться, у Алексея Воскресенского нравится: «Я вас любил: любовь ещё, быть может…». Скажу откровенно — я бы лучше не написал, — улыбнулся обкраденный мною поэт.
Ещё как бы написал! Именно ты это и написал бы!
Стыдно, конечно. Но внешне я, к счастью, не дрогнул. Разве что самую малость порозовел — да и то это можно списать на удовольствие от похвалы.
Стырённое у Пушкина «Я вас любил» я, помнится, читал только Ольге в имении да на заседании Общества русской словесности. И опубликовано оно, точно.
И, что особенно пикантно, сам Пушкин, выходит, его слышал. И ему понравилось. Вот уж ирония судьбы: автор в восторге от собственного произведения!
Как, впрочем, и помещик-миллионщик Черепанов — тот вообще расщедрился: и денег за стих отсыпал, и перстеньком одарил.
Вообще из опубликованного у меня от силы штук пять стишков. Зато одно — отрывок про Волгу, из Некрасова — в газетах мелькало аж трижды. Больше, кажется, только «Бородино» печаталось.
А недавно Полозков ещё и мои вирши, посвящённые его жене, опубликовал:
«Я не унижусь пред тобою». Так и напечатал — с пометкой: мол, посвящается моей супруге.
— Что-то, может, новое, господа поэты, зачтёте? — добродушно предложил Николай.
К этому я был не готов. Шёл на встречу, рассчитывая только помочь с подбором мелодии к своей песне — а тут, извольте, стихи подавай. И в голове, как назло, ни одной путной строчки.
Я с надеждой глянул на Пушкина.
Тот поднялся не спеша, постоял с минуту, очевидно подбирая строки, и начал:
…
— Это… про что? — спросил я, не сразу уловив смысл.
Слова красивые, звучат мягко… но мысль ускользает.
Пушкин посмотрел на меня без тени раздражения и ответил:
— О моей любви. Амалия Ризнич… Она в прошлом году умерла. Не публиковал ещё. Да и не знаю, буду ли — не всё ныне мне позволено печатать.
— Теперь я ваш личный цензор, так что творите смело, — заявил растроганный стихом Николай. — И, кстати, столицу вам отныне посещать дозволено.
Ах да… Пушкин же в ссылке. Сильно. Мне, к слову, личного цензора не предложили.
— Благодарю, государь. Это весьма кстати — соскучился я по живой жизни, — склонил голову Пушкин, не вставая.
Я тоже решил не отмалчиваться:
— А мне Москва больше по сердцу. Кто в Москве не бывал — красоты не видал.
Беседовали недолго. Меня расспросили о планах и велели сегодня же напеть — или на гитаре наиграть — мелодию для «Трёх белых коней».
А вот Пушкину вдруг задали весьма острый вопрос: где бы он был четырнадцатого декабря?
— Возможно, оказался бы со своими друзьями, — тихо ответил Александр Сергеевич.
— Ну что ж… хвалю за честность, — неожиданно одобрил император.
Выходим мы, что называется, окрылённые.
Пушкин — тем, что с него, по сути, опала снята, а я — знакомством с его кудрявой головой.
— Право, хотел иной стих прочесть, — делится он по дороге, явно ещё под впечатлением. — На языке вертелся… Мой ответ Вяземскому — на его «Море».
— Не слыхал, — честно признаюсь я.
— Так никто и не слыхал, — усмехнулся он. — Вот извольте…
И, не сбавляя шага, на ходу начал:
— Гнусный век? — не удержался я. — Эх, Саша… — а мы с ним уже на «ты», причём по инициативе самого поэта, простого в общении, — мало ты, брат, знаешь о гнусностях. Да наша империя — одна из самых честных, — с жаром начал я, сам удивляясь, с чего вдруг взялся его переубеждать.
Пушкин посмотрел на меня внимательно — и с каким-то тихим упрямством ответил:
— Повод частный был. Тургенева англичане выдали… везли морем. Да только стих не об одном море вышел. И век наш… не из лучших. Свободы много на словах, а на деле — каждый либо давит, либо сам под гнётом ходит.
Тургенев? Это не тот ли… Нет, тот позже будет. Однофамилец, наверное…
— Вильгельму срок смягчили — до пятнадцати лет, а Пущину смертную казнь заменили вечной каторгой, — почти шёпотом добавил Пушкин, и я увидел, как он взволнован.
Вона какие мысли в его кудрявой голове бродят… Чистой воды революционер. Впрочем, время нынче такое — модно быть вольнодумцем. Или хотя бы слыть им.
Я этих настроений не разделяю. Но и переубеждать никого не собираюсь, а тем более что-либо тут менять… даже если и смогу. Плевать мне на все эти разговоры о свободе. В прежней жизни я уже наелся всяких «перемен к лучшему» — до икоты. Хочется просто жить, а не бороться за какую-то идею.
Это, конечно, рассуждения пожившего циника Германа Карловича. А молодой Пушкин ещё искренне верит в лучшее для своей страны.
— Людей, конечно, жаль, — дипломатично сказал я.
И имел в виду прежде всего тех солдат, которых погнали под пули командиры, сами толком не знавшие, чего хотят.
— Я, Алексей, рад знакомству с тобой, — вдруг широко улыбнулся Александр и по-дружески хлопнул меня по плечу. — Не пропустить ли нам по кружечке? У меня вечером визит к Соболевским, да в салон к Зинаиде Волконской звали.
— Как? Позволь… а я как раз туда и направляюсь, — остановился я. — Говорят, там можно господина Верстовского застать.
И показываю Пушкину бумагу — для этого самого композитора.
Когда мы выходили, лакей сунул мне её — мол, для музыки поезжайте туда-то и туда-то, на Тверскую.
— Вот это неожиданность! — оживился Пушкин. — А поедем вместе! Где твой слуга-балалаечник?
— Гитарист он, — поправил я и кивнул в сторону. — Вон моя карета стоит.
Пушкин оглядел её с явным скепсисом, словно сомневаясь, доедем ли мы на ней вообще хоть куда-нибудь.
— Ничего, Лёшка, бедность не порок… — протянул он с усмешкой. — Вот подлость — дело другое.
— Здравствуйте, Александр Сергеевич! — Тимоха узнал поэта и, судя по физиономии, был порядком удивлён.
— Ты что же, братец… стихи мои знаешь? — не меньше его удивился Пушкин.
— На Тверскую, к Волконской, — поспешно распорядился я, незаметно показывая Тимохе кулак, чтобы не умничал. — Дорогу, Саша, покажешь? И про хозяйку по дороге расскажи. А то я, видишь ли, в своей костромской глуши о московской знати осведомлён слабовато.
— Сам там не бывал, но друзья рассказывали, — пожал плечами Пушкин. — А хозяйка — оперная певица, композитор, княгиня! Слышал вот намедни…
К концу нашего недолгого пути я знал о княгине, кажется, уже всё. Ну, во всяком случае — всё, что знали о ней московские сплетники.
Наконец показался нужный нам дом. Да какой там дом — дворец!
Высокий особняк в классическом вкусе, с колонным портиком, каретной аркой и белыми ступенями. Он больше походил на уменьшенную копию императорского дворца, чем на частное жильё.
У входа нас остановил молодой, прилично одетый парень — по виду из прислуги или приёмных.
— Как прикажете доложить? — спросил он, явно не признав нас.
— Доложи: Александр Пушкин и Алексей Воскресенский, — опередил меня мой спутник.
Ну хоть не, прости господи, Голозадов… и то хлеб.
— Э… барин, слуга с вами? — кивнул он на деловитого Тимоху с гитарой, которого я вынужден был взять с собой.
— Со мной. Ждут нас обоих. Скажи, а Верстовский здесь?
— Изволил недавно прибыть. Пожалуйте за мной, — ответил уже не парень, а появившаяся девица — тоже из прислуги, но такая, что у Тимохи глаза сразу заблестели, как у мартовского кота.
Да и мы с Пушкиным, признаться, не остались равнодушны.
Фигура у девицы ладная, походка плавная — идёт, будто знает, что на неё смотрят.
Мы двинулись за ней следом.
Тихо продекламировал я Пушкину уже на входе в залу.
— Чьи сии строки? — тут же поинтересовался он, чуть повернув ко мне голову.
— Мои. Только что сочинил.
И ведь, что интересно, не соврал.
Смотри-ка, как на меня общество гения действует…
Глава 17
Нас встречала сама хозяйка — это я понял по тому, как повёл себя Александр: поприветствовал княгиню с безукоризненным аристократическим изяществом — лёгкий поклон, поцелуй руки и прочая церемониальная мишура, без которой, как я понимаю, в здешнем высшем обществе не обойтись.
Ручка, к слову, была в белоснежной лайковой перчатке, так что и я приложился, стараясь выглядеть максимально куртуазно.
Зинаида Волконская оказалась вовсе не древней тёткой, как я ожидал. Вполне себе… дама в расцвете сил. Лет тридцать пять — ну максимум сорок. Локоны, аккуратно уложенные в какую-то мудрёную причёску с крупными, уверен, дорогущими украшениями. Платье зелёное, с пышным лифом. И в целом — ухоженная, уверенная в себе особа. На такую и в моём времени мужики бы оборачивались. Причем без всех этих цацок и шелков.
— Сударыня, позвольте засвидетельствовать моё почтение. Я получил ваше приглашение на среду, однако счёл своим долгом явиться к столь ревностной ценительнице искусства без промедления, — витиевато поздоровался Пушкин, ловко обойдя щекотливый вопрос, отчего он припёрся ни свет ни заря.
— Ах, полноте, Александр! Вам здесь рады в любое время суток и в любой день. А вы, молодой человек… мне сказали, вы начинающий поэт, господин Воскресенский? Признаться, я знаю немногое из ваших творений, однако всё, что мне довелось слышать, оставило самое приятное впечатление.
— Я тоже рад посетить это священное для всякого литератора место, — отвечаю, стараясь изъясняться не хуже Пушкина. — Но, признаться, у меня дело к вашему гостю. Мне сказали, он ожидает меня…
— Господин Верстовский здесь с самого утра и уже познакомил меня с вашей песней… Вышло весьма и весьма мило. Его Императорское Величество изволили вчера поручить ему подобрать к ней музыку. А что за прелестный юноша с вами?
Это про кого она? Про Тимоху, что ли? Да ему под тридцатник уже — нашла юношу! И ведь видно же: мужичьё сиволапое, хоть и с инструментом в руках.
Я невольно покосился на него.
Нет, признать должен — кучер мой выглядит вполне себе ничего. Особенно после того, как в него попал Адам: бородка аккуратно подстрижена, зубы белые — интересно, чем он их чистит, одежда пусть и простая, но целая, да и взгляд не крестьянский, а какой-то… оценивающий. И манеры, гляди-ка, прорезались — и поклон отвесит, и слово нужное скажет.
И вообще, этот дамский угодник в последнее время слишком уж заботится о своей внешности. Того и гляди — душиться начнёт да серенады кухаркам под окнами петь. Вот тогда-то мы и спалимся по полной.
Впрочем, знаю: княгиня не в его вкусе.
Хотя нет… чёрт… запала, вижу, она в его армянскую душу! Этого ещё не хватало!
И сама Волконская поглядывает на моего крепостного благосклонно — не так даже, как на нас с Сашей. А Пушкин сказывал, что и муж у дамы имеется — в Коллегии иностранных дел подвизается.
Не дай бог этот сатир похотливый — я про Тимоху, конечно, — ещё полезет к такой влиятельной и крайне полезной тётке!
Всё это я думал, пока нас вели в отдельный кабинет, где уже находился ни много ни мало — инспектор музыки дирекции Московских театров!
Что? Он сам так представился. Несмотря на свой высокий статус, Верстовский оказался довольно молод — ну, может, чуть постарше нас с Пушкиным. Тёзка мой. Тоже Алексей.
После долгих приветствий, прерывающихся на сон…. шучу — на блистательную Зинаиду, мы, наконец, приступили к работе.
— Сыграй ещё раз, дружок… — попросил Алексей Тимоху.
Потом сел к столу, отбил ритм пальцами и уже через четверть часа набросал мелодию начисто! Вот талантище, несмотря на то что так молод!
А Зинаида Александровна хорошо поставленным оперным голосом спела песню! Всем понравилось, и я получил очередную порцию незаслуженных комплиментов. Тимоху же Зинаида мечтательно потрепала по макушке, выражая одобрение его музыкальным талантам… а может, и тому, с какой жадностью он на неё смотрел.
«Всё-таки выпорю шельму дома», — окончательно решаю я.
Пришёл ещё один незнакомый мне композитор, которого остальные знали как некоего Иосифа Геништу. Этот, в отличие от своего коллеги, уже солидный дядька без разрешения по-хозяйски уселся за рояль — видать, свой человек в этом доме — и княгиня исполнила романс на слова элегии Пушкина: «Погасло дневное светило».
Томно выводила княгиня своим глубоким контральто. Голос брал за душу, и я даже чуть было не начал подпевать.
В общем, время провели приятственно, и мне показалось, что меня приняли в компанию — по крайней мере, на ближайший салон позвали вполне официально. И «мальчика», сказали, могу с собой взять.
Тимоха, кстати, исполнил парочку армянских песен, но так как голосом он, по большому счёту, обделён, то и на бис его петь никто не просил.
Пушкин, разумеется, остался на обед — ещё бы не остаться в таком-то обществе — а мы с Тимохой, откланявшись, засобирались домой. Моему товарищу вечером предстояло отбыть в моё костромское имение — сына крестить.
Перед Тимохиным отъездом сдали, наконец, коней и карету соседям — те, признаться, не слишком этому обрадовались, да как откажешь, коли граф велел?
Последние наставления путешественнику… и вот я впервые в этом мире так надолго остаюсь один.
От нечего делать принимаюсь инспектировать дом. Для начала поднялся на второй этаж, который ещё не успели толком утеплить. Сейчас вот думаю — а надо ли? Кто там жить-то будет? Тимохе и в своей конуре неплохо, да и жирно ему, а новую прислугу брать я пока не планирую. Но и дом оставлять без присмотра не хочется, когда отлучаюсь по делам. Может, собаку завести?
Утром проснулся в хорошем настроении. За окном птички поют, да и вообще день обещает быть солнечным.
Не спеша затопил печку, поджарил свежие, только что принесённые яйца с салом. Продукты мне приносят торговцы. Вот и сегодня заявился бойкий малец лет десяти, осторожно катя за собой тележку. В ней под рогожкой обнаружились: высокая глиняная крынка с молоком, сыр, яйца и прочая нехитрая крестьянская снедь. Зато всё свежее, натуральное, без всякой химии. А деликатесов можно и в трактире или ресторане отведать.
Мне вообще в здешнем мире вся еда заходит. Может, это здоровый Лёшкин аппетит, а может, и правда — всё качественнее и натуральнее, чем в будущем. И главное — стоит сущие копейки.
Вот же зараза — не дал спокойно посидеть в сортире. Так тарабанил в калитку, что пришлось идти, не завершив… хм… мыслительный процесс. И всё из-за двенадцати копеек.
Сказал, чтобы больше не приходил — сам буду покупать: дойти до лавки или торговых рядов уж сумею. Не барин. Тьфу… барин, конечно, но совершенно не боюсь повседневных хлопот — жил-то последнее время один, без жены.
— Это что у вас? Точно лимон? Мелкий какой-то… — После завтрака ноги сами привели меня на рынок.
На Охотный ряд я не пошёл — есть же Верхние торговые ряды, рядом с Красной площадью. У них и названия под стать товарам — говорящие: Масляный, Зелёный, Ветчинный…
Иду не спеша, с удовольствием рассматривая то, что разложено на прилавках и в лотках коробейников. Покупателей много — несмотря на раннее утро, а может, и благодаря ему. Оно и понятно — приезжие, в основном подлого сословия. Хотя вон тот, в приличном кафтане, может и дворянином быть…
Точно! Это ж Евстигней! Тоже ходит по рядам, приценивается, даже торгуется. Я нарочно не стал конфузить товарища и подождал, пока он купит увесистый кусок сала, который бойкая баба ловко завернула ему в какую-то тряпицу.
— Стёпа! — издалека кричу я, будто только что его приметил.
Евстигней мне рад, и тут же принимается рассказывать о наших с ним совместных делах.
— А ведь, Алексей, к тебе направлялся, да по дороге свернул… купить кое-что. Бумаги на подпись несу. Составил я, Лёша, прошение о выдаче привилегии. К нему приложил точное описание изобретения и все существенные подробности… Это, можно сказать, главный пакет бумаг, — Стёпу так и распирает от новостей.
— На нас двоих? — уточняю я.
— Ну, конечно! Вернее, на твой «Дымок» тебя указал одного. Но оно может и не пройти как новшество… там, по сути, ничего нового, одна идея. А вот на керосин — выгорит, уверен.
— И куда теперь с ними?
— Надо подать прошение в столичное ведомство — в Министерство финансов, по Департаменту мануфактур и внутренней торговли. Оно, конечно, в столице сподручнее было бы, но и здесь можно. На три же года будем брать, верно?
— Нет пока, Стёпа, лишних денег, чтобы дорогую привилегию брать, — вздыхаю я. — Да и продлить ведь можно будет потом… али нет?
— Можно, я узнавал, — заверяет меня Евстигней.
Он замялся на секунду и, наклонившись ко мне ближе, смущенно произнёс:
— Лёш, мне неудобно, конечно, за твой счёт это делать… Но даю слово дворянина — всё верну! Я хоть и небогат, но долгов не держу.
— Забей, дружище, разберёмся! — успокаиваю я приятеля, которого, вижу, уже не смущают мои словечки из будущего. Привык за время нашего с ним общения.
Читаю прошение, составленное по всей форме.
Дальше шли наши фамилии и уже поставленная напротив одной из них роспись Евстигнея.
Беру прошение на «Дымок». Посмотрим, что тут Стёпа наваял.
— Отлично, братец! Ну что, давай ко мне и пойдём. Платить ведь надобно, а я таких денег с собой не ношу.
— Э… больно ты скор, — усмехнулся мой компаньон. — Дождись вердикта, а потом уж деньги неси.
— И долго ждать? — озадачился я.
— Месяца мало будет. А вот за три-четыре… Хотя, скорее, полгода.
— Тьфу! А я уж губу раскатал! — огорчился я.
— Эко ты словечки выискиваешь — «губу раскатал»… Сразу видно — поэт! — захохотал Стёпа.
Но он ошибся: дня через три моего одиночества стук в калитку снова застал меня со спущенными штанами в сортире. Чёрт, а ведь зимой не набегаешься сюда, да и сидеть долго холодно!
Опять вызывают во дворец — в канцелярию! Тот же самый посыльный, та же карета, да и лошадь та же: вон, кончик уха у неё белый. Примелькались они здесь уже — третий раз ведь наведываются.
Ну, раз надо — так приду. Правда, пехом: где сейчас носит моего Тимоху, я понятия не имею. Дай бог, уже до имения добрался.
Вызвали меня к самому начальнику канцелярии — господину Злотникову. Тот, встав, торжественно зачитывает документ:
Помимо этой бумаги для меня были приготовлены два патента! Вернее, три: по керосину-то у нас патент общий с Евстигнеем, и каждому полагался свой экземпляр.
А говорил — ждать полгода! Может, конечно, кому и так, только не мне — особе, приближённой к самому государю!
Тут я, конечно, загнул… но факт остаётся фактом: две приватные встречи с императором — это вам не баран чихнул.
Но и это было ещё не всё…
Глава 18
Мне дозволено стать поставщиком императорского двора! Новость эта требовала осмысления… и, что куда важнее, обсуждения с подельником. Тьфу, с компаньоном.
После аудиенции в канцелярии я сразу беру лихача и мчу к Стёпе. Живёт он, конечно, недалеко от Кремля, но новость хочется обсудить без промедления.
— Да быть такого не может! — уставился на меня Евстигней. — Как так быстро?
И что удивительно — его больше патенты зацепили, нежели звание «поставщик двора». Экий он практичный малый.
— Как мне пояснили, государь распорядился рассмотреть моё ходатайство немедля. Мы ещё толком заявку подать не успели, а нас уже, считай, поджидали. Стоило только объявиться — и решение тут же выписали.
— И всё равно… такое внимание… — Стёпа понизил голос. — Чтобы государь, человек, у которого дел полно, да ещё и лично… Это ведь честь! Большая честь!
— А насчёт поставщика… — Стёпа почесал затылок. — Хорошо, что такое дозволение есть, спору нет. Только ведь всё равно в Гоф-интендантскую контору обращаться придётся. Да и какой от него прок? Денег мы с этого много не поднимем, а ответственность то немалая.
— А знак «поставщик императорского двора»? Почет же, — возмутился я, едва не добавив привычное «понты».
— Какой ещё знак?.. — искренне удивился Стёпа. — Ты о чём вообще?
Да я его видел самолично в музее Московского Кремля — там, где всякие царские побрякушки и прочая историческая роскошь выставлена. Но не приведешь ведь это как аргумент. Может, и правда позже введут этот знак?..
Тогда да — выгода в основном финансовая. А сколько там керосина да «Дымка» купит двор — ещё вопрос.
— А может, нам в новое министерство положено обратиться? — размышляет вслух Евстигней. — Слыхал же: двадцать второго августа сего года Министерство Императорского двора учредили?.. Нет? Не читал? Через него, мыслю, и будут теперь все закупки для двора проходить. Только для этого в столицу надобно ехать…
Ничего я, конечно, не слышал и не читал. Министерство какое-то новое… В интересное время живём, товарищи.
— Так что же это, выходит, просто так мне в канцелярии пообещали? «Поставщик Двора Его Императорского Величества»… — передразнил я господина Злотникова.
— Такое, вроде, есть уже года два… — неуверенно сказал Стёпа. — Только я тут плохо разбираюсь, расспросить бы кого.
— Чёрт с ним, с этим знаком, — отмахнулся я. — Патент есть — значит, можно запускать производство: и керосина, и папирос… Тьфу ты, «Дымка». Давай отметим это дело?
— Можно, — оживился было мой компаньон, но тут же сник. — Только с деньгами на кабак туго. От университета жалованье лишь на следующей неделе будет.
— Да брось ты, — махнул я рукой. — Посидеть можно у меня, я нынче один живу. И с финансами я тебе подмогну.
Достаю из кармана пару десяток и несколько трёшек и кладу на заваленный всяким хламом стол.
— На развитие науки. В счёт будущих барышей, — добавил я с видом мецената, которому, в сущности, всё равно, куда пойдут эти деньги.
Стёпа посмотрел на ассигнации, потом на меня. Подумал… и, разумеется, отказываться не стал — начал спешно одеваться, будто боялся, что я в любую секунду передумаю.
Посидели у меня душевно. Евстигней даже заночевал — устроился в каморке у Тимохи, прямо в сапогах, не раздеваясь. Бельё, правда, извазюкал — но хоть не наблевал, и на том спасибо.
Уставший, но довольный, следующий вечер я встретил в одиночестве. Рабочие, наконец, закончили утепление верхнего этажа, а я самолично собрал урожай картофеля. Вышло немного, да и мелкая она — но пару мешков в погреб всё же засыпал.
Из прочего у меня в огороде редис рос да лук. Капусту трогать не стал — холодов пока нет, пусть ещё в земле посидит, жирку нагуляет. Из ягоды имелись жимолость, малина, слива — всё уже прибрано.
А… яблонька ещё есть. Висят на ней плоды — неказистые, зато вполне приличные на вкус.
Днём заглядывал квартальный надзиратель — Иван Дмитриевич. Сунул служивому в карман полтинник — за будущее усердие, так сказать. Пусть приглядывает за домом, особливо когда меня нет. Замки, конечно, имеются… да только и умельцы в городе по замкам, уверен, тоже не перевелись.
Сижу, наворачиваю жареную картошечку с репчатым лучком, запивая всё это дело тёплым квасом. Ледника-то у меня нет. Был, но при ремонте погреба весь лед растаял. А ведь, говорят, доживал до первых заморозков — считай, почти круглогодичный холодильник.
Почему не пиво или вино? Да не хочу! И так в последнее время зачастил… Вернее, не то чтобы напиваюсь — пью понемногу, но часто. А это, если подумать, ещё коварнее выходит.
Да и Лёшкины гены во мне… сопьюсь за милую душу — и глазом моргнуть не успею.
Раньше по вечерам, как стемнеет — скука смертная. А с новым керосином жизнь заиграла: светло и даже как-то веселее стало. Сижу, читаю газеты — благо в теперешней Москве их немало.
Заказал уже два десятка ламп, да со Стёпой решили прикупить ещё одну бочку белой нефти. Деньги теперь на это имеются — от пошлины-то нас освободили.
Поставщик императорского двора — это, конечно, почётно… Только вот сколько там у меня этого товара купят? Вот бы к армейским поставкам прибиться — там уж обороты другие. Конечно, можно обратиться к новым знакомым — к тому же Полозкову или богатею Мишину. Да только ломает меня: просить я не люблю.
Тут мне на глаза попадается стихотворение Пушкина в альманахе «Урания». Свежее издание — сего года.
Читаю:
Покатал в голове… Замечательно! Листаю журнальчик дальше — и вдруг: А. А. Воскресенский. «Бородино».
Вот это номер. Это как же — без моего согласия? Или тут нынче так принято? А гонорар, простите, где?
Хм… издаёт некий Михаил Погодин. И где мне его искать? Типография — это, конечно, хорошо, да только он же там не сидит круглосуточно.
Нет, я не хотел подобно Остапу Бендеру завалиться в редакцию и требовать опровержения: мол, это не он отделался легким испугом, а лошадь. Да и, честно говоря, лестно печататься в одном журнале с самим Пушкиным. Но всё же порядок есть порядок!
Отложив «Уранию», берусь за другое издание —
Книга, по сути, набита всякой статистикой, но я неожиданно увлёкся. Оказывается, по состоянию на 1826 год в Москве числится 239 383 жителя, 11 387 жилых домов, 8 688 лавок, 456 фабрик, 300 церквей, 257 трактиров и 173 общественных здания.
Ничего себе… Не город, а муравейник какой-то. И ведь всё это — без разметки на дорогах, светофоров и регулировщиков.
Впрочем, не сказать, чтобы на улицах полный хаос — городовые за порядком следят весьма исправно.
В разделе о развлечениях тоже занятно: зимние конные бега по замёрзшей Москве-реке, народные гуляния… А ещё перечислены известные рестораны и кофейни.
Вот это уже ближе к телу, как говорили Остап Бендер с Мопассаном. Где поесть, где выпить — это по-настоящему ценная информация.
Дальше читаю с особым интересом. Правда, названия некоторых улиц мне ни о чём не говорят — то ли позже их переименуют, то ли я сам в будущем столицу знал так себе. Ну да ничего. Куплю карту города — и тогда уже вдумчиво пройдусь по приглянувшимся заведениям.
Вот, к примеру, трактир «На дне»… К произведению Горького он, разумеется, никакого отношения не имеет, но всё же любопытно там побывать.
Кстати, о Горьком… А может, чем чёрт не шутит, и прозу начать писать? Прозы-то я в своё время перечитал куда больше, чем стихов. Помню многое — но ведь это всё одни сюжеты. А вот так, чтобы красиво, с душой написать, пожалуй, не выйдет. Тут талант особый нужен….
А вот, скажем, издать путеводитель по питейным заведениям — это уже идея стоящая. Или даже по всем трактирам города… Что-то вроде Мишлена, только по-нашему.
Ещё в альманахе был ряд гравированных изображений — восстановленных после пожара объектов: Оружейной палаты, дома Пашкова, университетского корпуса, Большого театра и Голицынской больницы. Интересное издание, в общем.
Так-с… что там у нас из прессы ещё осталось? Питерский журнал «Благонамеренный» за июнь.
Журнал, как следует из устава, является печатным изданием «Вольного общества любителей российской словесности, наук и художеств».
Это что ещё за общество такое? Может, вступить? Ну, нет… название какое-то больно уж подозрительное — «вольное». Это что ж выходит — что хотят, то и пишут? Без цензуры?
Впрочем, ничего предосудительного в журнале нет. Основу составляют театральные рецензии, фельетоны, статьи о быте, сведения о благотворительности и, отчасти, произведения самих членов Общества.
А вот «Московский телеграф», где, по словам Пушкина, будет печататься вторая глава «Евгения Онегина», раздобыть мне не удалось.
Там же, кажется, должен выйти и стих «Граф Нулин». Его я, признаться, вовсе не помню… Видимо, в школьную программу он не входил.
Гашу лампы и засыпаю.
Утром неожиданно просыпаюсь бодрым — энергия так и прёт. Несмотря на мелкий моросящий дождик, решаю выйти прогуляться.
Закрываю ворота на задвижку изнутри, на калитку вешаю замок — и выхожу на сырую мостовую Никольской.
Вот две девочки из благородных куда-то спешат под присмотром служанки, вот отставник-ветеран ковыляет по своим делам, вот дворник, не обращая внимания на непогоду, метёт улицу. Мимо, скрипя колёсами, проехала крестьянская подвода с сеном.
Мысли невольно возвращаются к моему имению. Как там оно? Как Тимоха?
Но возвращаться к прежней деревенской жизни не тянет — тут всё живее, веселее… хоть и хлопот больше.
Беда только одна — ухаживать за мной некому…
— И чтоб ноги твоей здесь не было! Ишь, бесстыдница — перед мужем моим хвостом вертеть удумала! Разлучить нас захотела? Да только капитал-то мой!
Немолодая, дородная и некрасивая баба, уперев руки в толстые бока, с каким-то даже наслаждением выгоняла девицу из лавки. Лавка, к слову, книжная — таких тут, на Никольской, немало.
— А расчёт-то как же, матушка? Помилуйте… не крутила я, сам он ко мне приставал! — с обидой отвечала девица, стоя ко мне спиной; возраста её я так и не разобрал.
— Вот тебе расчёт! — окрысилась та, показывая дулю, больше похожую на сжатый кулак. — Много ли ты там наработала?
— Вещи-то хоть отдайте! Не по-людски это… — всхлипнула девица, мотнув тяжёлой русой косой.
Немногочисленные, по причине раннего утра, прохожие откровенно получали удовольствие от зрелища, а пикантные подробности происходящего некоторых — вроде того купчины в синем, небогатом кафтане (не иначе как купец третьей гильдии) — и вовсе приводили в восторг.
А я наконец разглядел довольно милое личико разлучницы. Кобелиная сущность Алексея Алексеевича во мне тут же взыграла, и я, против воли, поинтересовался:
— Вижу, место потеряли? А у меня как раз вакансия — требуется кухарка-домоправительница.
— Что? Вы кто, сударь?
— Помещик и поэт Алексей Воскресенский, — представился я, не без интереса разглядывая высокую, крутобёдрую девицу.
Ясно, отчего к ней муж той толстухи подкатывал…
— Нет, сударь, — покачала она головой. — Слишком вы молоды… и взгляд у вас какой-то… хищный. Работала я уже у одного поэта — еле ноги унесла. И тот тоже не заплатил. Не везёт мне, видно, с такими господами.
— Ну что ж… неволить не стану. За пять рублей в месяц найду кого-нибудь, кто будет днём приходить да за домом приглядывать, — рассудок взрослого, пожившего человека наконец взял верх над горячностью реципиента.
Я уже было повернулся уходить, как за спиной раздалось поспешное:
— Постойте, сударь! Это вы ассигнациями платить изволите или серебром? И жить у вас, стало быть, не надобно? А я и готовить умею, и работы никакой не боюсь. Ежели обижать не станете…
— На! — на улицу вылетел узелок, и распахнувшаяся дверь книжной лавки тут же с грохотом захлопнулась.
Девица заметалась: то ли узелок свой подхватить, то ли за мной бежать. Пришлось остановиться и дать красотке шанс.
— Живу я тут, с маменькой рядом… делать всё умею… Гульнара меня зовут, — затараторила она обрадованно.
— Татарка, что ли?
— По батюшке покойному.
— А лет тебе сколько?
— Шестнадцать уж минуло!
Чёрт… ребёнок совсем. И на кой-мне такой соблазн перед глазами?
Пять рублей я предложил не случайно: Лиза, уходя, советовала одну свою знакомую — я даже подумывал её разыскать. Пять-шесть рублей серебром нынче вполне прилично для приходящей кухарки-экономки.
Часто ведь и натурой добавляют: чай, остатки со стола, старое платье, дрова на зиму… да и к праздникам какие-нибудь подарки.
Так что расценки местные я знаю — не с потолка беру.
Глава 19
Гульнара пришла даже не на следующий день, а после воскресной службы 11-го. В церковь в этот день я не пошёл, зато был там в четверг, когда праздновали Рождество Богородицы. По-нынешнему это выходной, или как тут принято говорить — «неприсутственный день».
Всенощное бдение я, понятное дело, тоже пропустил — чё я, совсем сдурел, что ли? А вот утреню с полиелеем (слово-то какое мудрёное) всё-таки посетил. И литургию отстоял тоже.
В этот день полагается ставить свечу Богородице и просить у неё заступничества. Мне такое покровительство лишним не будет, так что молился я вполне искренне. Заметил даже, как батюшка одобрительно косился в мою сторону.
А ещё купил особые «рождественские» хлеба — круглые, румяные, с выдавленными на тесте буквами «Р» и «Б». Сначала подумал — реклама булочной или инициалы какого-нибудь местного пекаря. Потом дошло: «Рождество Богородицы».
Полагалось бы в этот день семьёй обедать — да нет у меня семьи-то. Даже Тимоха — и тот укатил к своим.
Вместо родни после обеда заявились соседи и торжественно вручили мне такие же караваи с буквами «Р» и «Б». Тут, оказывается, в этот праздник принято ходить в гости, особенно навещать молодых супругов — хозяйство смотреть да советы раздавать. Короче, совать нос в чужую жизнь под благочестивым предлогом. Страна Советов, ей-богу.
Открываю ворота, предварительно глянув в щёлку в заборе. Не то чтобы я трус, но сейчас в доме один, и осторожность в таком положении — не трусость, а инстинкт самосохранения.
Тем более в городе. В деревне хоть понятно, кто идёт: поле, забор, собака заранее облает. А здесь — улица, народ, и поди разбери с первого взгляда, кто по делу пришёл, а кто со злым умыслом.
— А у вас тут мусорно. Видать, давно дом без женской руки, — раскритиковала гостья моё хозяйство.
— Так затем и хочу тебя нанять, — принимаю я справедливую критику.
— А что же вы, барин, один живёте? — интересуется девица.
— Не один. С крепостным своим. Он у меня и конюх, и кучер… да только нынче в имение по срочной надобности уехал.
Кстати, засранец и правда там засиделся. Пора бы уже возвращаться. Я даже не за вексель беспокоюсь — бумага именная, никуда не денется. За человека тревожно. Как-никак, единственный здесь надёжный товарищ.
— Так у вас и лошади имеются? Верно, в сарае, во дворе стоят?
— Нет, напротив — в каретном дворе.
— То имущество первого богатея на всей Руси, — с важностью сообщила моя будущая прислужница то, что я и так знал.
Наблюдаю за девушкой и ловлю себя на мысли, что есть в ней какая-то недосказанность. Слишком уж внимательно она осматривала мою барскую комнату. А вот второй этаж её почти не заинтересовал, хоть она туда и поднялась. И на кухню — своё, между прочим, главное рабочее место — толком даже не взглянула. А ну как посуды какой не хватает? Или печь дымит? Мужик ведь один живёт, без хозяйки, а ей тут кашеварить.
К Тимохиной комнате и вовсе подходить не стала, едва узнала, что там конюх обитает. Только носик свой поморщила.
И сама девица выглядит взрослее своих лет. Я понимаю — жизнь в нынешние времена женщин не балует. Но в городе полно ухоженных мещанок, купчих и даже простых горожанок, которые смотрятся моложе. А эта — наоборот.
— Работы, я вижу, немного, так что согласна… ежели только воли рукам давать не будете. Надоело мне мужское внимание, — заявила девушка.
И тут же, противореча собственным словам, нагнулась якобы поправить ковёр. Причём так, что её кругленький зад предстал перед моим взором во всей красе.
Это она меня сейчас соблазняет, что ли? Ну… не на того напала. Хотя, если честно, именно на того.
— Так можешь и приступать уже. Продукты есть — поди, глянь, что на обед можно приготовить. И на себя тоже готовь: не люблю есть в одиночестве.
— Ой, вы, наверное, с вином обедаете, а я девушка скромная… — Гульнара томно вздохнула и выпрямилась.
От этого движения её грудь — второй размер, а может, и третий, — сразу стала куда заметнее, чем прежде.
Не очень-то она на скромницу походит. Да и насчёт возраста, сдаётся мне, приврала. Лет ей, думаю, поболе будет, чем заявила.
Да и не в возрасте дело. Было в ней что-то… опытное, что ли. Слишком уж уверенно она отвечала, театрально вздыхала и будто невзначай показывала именно то, что хотела показать.
— Нет-нет, уж завтра… али вечером. Надобно матушке рассказать, что из лавки я ушла и вот… сразу же место хорошее сыскалось. А вы, барин, авансируйте меня хоть рублём.
Рубль — деньги небольшие, так что дал без особых раздумий. Договорились, что Гульнара придёт ко мне после пяти.
Довольная девица выпорхнула со двора, огляделась по сторонам… и вдруг шустро юркнула в пролётку к какому-то извозчику.
А вот это уже по-настоящему странно. И даже не потому, что «наши люди в булочную на такси не ездят», а потому что уверяла — живёт неподалёку, с матушкой. Чего ж тогда на извозчика тратиться?
Оторвавшись от щели в воротах, через которую наблюдал за Гульнарой, я решил не ломать над этим голову. Мало ли… может, не домой поехала. А может, знакомый какой подвезти предложил. Или вовсе незнакомый — из тех, что любят с хорошенькими девушками на улице знакомства заводить.
На рынок я всё-таки сходил. Неспешно прошёлся по овощному ряду, заглянул в мясной, прикупил всякой снеди. До рыбного тоже дошёл, но рыбу брать не стал.
Купил ещё бутылку недорогого вина — всё-таки праздник, и к обеду не помешает. Гульнара, может, и татарка, а крестик на шее я у неё видел, да и на образа крестится исправно.
Пообедал тут же, на рынке, горячими расстегаями — считай, всухомятку, без супа и нормальной еды, — после чего вернулся домой и от скуки принялся чистить пистолеты.
Попутно размышлял о керосине. Надо бы в ближайшие дни наведаться к Евстигнею — узнать, что там у него с перегонкой выходит.
Что-то компаньон про это говорил, но там, вроде, установка другая нужна. Он даже собирался к братьям Дубининым ехать — перенимать опыт.
Именно их продукцию мы сейчас и закупаем. Мы да аптеки. А что те аптеки? Мизерные объёмы. Потому в Москве такой товар пока редкость. Выходит, для нормального производства надо либо посмотреть на их «самовар», либо как-то договориться об оптовых поставках.
— Вот и я, барин! — радостно выпалила Гульнара, явившись почти на час раньше условленного времени.
Обычные подержанные часы я ещё в прошлый свой приезд купил — за двадцать рублей серебром. Без золота, без серебряного корпуса, самые простые. Ходят, правда, как им вздумается: где спешат, где отстают, так что время по ним определяю приблизительно.
Приценивался и к другим. Хорошие серебряные стоят уже рублей сорок-сто серебром, а золотые приличного качества и вовсе под сотню, а то и триста.
И ведь что интересно — уже существуют карманные часы от «Vacheron Constantin». О таком бренде я и в своём будущем наслышан был. Тонкие, изящные, с эмалью, дорогой отделкой и золотыми корпусами. Но цена… полтысячи рублей серебром!
Ну уж нет. За такие деньги часы должны не только время показывать, а ещё и по утрам будить да кофе в постель подавать. Ну или шампанское аристократам.
Кстати… а будильник уже изобрели? Что-то не слыхал. Может, самому подобный механизм соорудить да производство наладить? Тоже тема.
— Начинай с ужина, а то я сегодня толком не обедал. Утку приготовь — купил нонче её на рынке. И чего-нибудь к чаю сообрази, — отдаю я распоряжения новой работнице.
А чего? Аванс же дал — пускай отрабатывает.
На нежном личике Гульнары мелькнула едва заметная гримаска, но спорить она не стала и сразу взялась за дело. Правда, одета девица была совсем не для кухни: сарафан нарядный, ткань хорошая, рукава длинные. Но хоть платок на голову повязала — и то ладно.
Часа через два выяснилось, что готовить мне и вправду теперь будут хорошо.
— Извольте откушать, барин!
В мою комнату внесли жареную утку, чинённую, как я сразу понял по запаху, солёными груздями с луком. Выглядело кушанье отлично. Кожа у птицы вышла тёмная, лоснящаяся, а от самого блюда тянуло печным жаром, топлёным жирком и крепким грибным духом.
К утке подали гречневую кашу, кислую капусту и клюквенный взвар. Кашу, похоже, томили в печи вместе с птицей — она пропиталась соком и оказалась такой вкусной, что я мигом забыл обо всех странностях моей новой поварихи.
— Сладкое позже будет — пирог с яблоками, ужо в печи поспевает! — деловито объявила Гульнара.
— Ну, садись, поснедаем вместе, — обрадовался я такому пиршеству и, перекрестившись на икону в углу (без этого уже и за стол не сажусь — привычка!), с жадностью налёг на дичь.
На столе стояли две большие тарелки — каждому своя, чтобы можно было сразу всего наложить. И Гульнара, к моему удивлению, управлялась с вилкой и ножом весьма ловко, почти по-господски.
Это где ж она такому обучилась? В богатом доме служила да нахваталась манер у прежних хозяев, что ли?
Открываю вино и предлагаю кухарке.
— Ой, барин, мне ещё убираться, полы мести…
— Мыть их надобно, а не мести, — наставительно поправил я. — И ковры бы выбить не худо. Вынесу тебе их на улицу.
Сам же я выпил. Хм… не кислит вино, хоть и крепковато. Хорошо зашло. Пожалуй, можно и впредь такое брать.
Пока новая домработница трудилась, я валялся на кровати и предавался лени — занятию, к которому человек привыкает быстро во все времена.
Всё-таки повезло мне оказаться барином. Хотя Тимоха мой тоже не особо страдает от того, что угодил в тело крепостного. Но это уже ему со мной подфартило. Попади он к другому хозяину — давно бы уже за какую-нибудь мелочь на конюшне был высечен.
— Извольте проверить, барин. А мне домой надобно. Завтра с утреца приду, — доложила Гульнара, вытирая руки о передник.
— Да иди с богом. Вижу — потрудилась хорошо. Только рано не приходи… часиков в десять.
— А завтрак как же?
— Сегодняшними остатками позавтракаю.
Отчего так? Да вино дюже понравилось. Думаю: дай-ка допью уж бутылку до конца. А там и спаться будет крепче да подольше.
Развалившись на кровати и потягивая вино маленькими глотками, я лениво размышлял, что жизнь барина в это время, если убрать налоги, пожары, холеру и привычку благородных людей стреляться на дуэлях по любому поводу, штука весьма приятственная.
В доме пахло жареной уткой, яблочным пирогом и свежевымытыми полами. Даже непривычно как-то — ещё утром тут бардак царил, а теперь вполне уютное жилище.
Допив остатки вина, я понял, что организм настойчиво зовёт меня посетить заведение стратегического назначения во дворе.
На дворе уже стояла темень — только тусклый фонарь с улицы светит да луна немного помогает. Потому беру с собой новую лампу. С ней, между прочим, даже читать можно — настолько ярко горит. Надо бы и впрямь книжку какую в сортире оставить.
Сделав свои дела, собираюсь обратно в дом — спать уже пора. Я и так сегодня припозднился. Обычно в это время уже десятый сон досматриваю.
И тут — чу! — со стороны огорода какой-то подозрительный шум.
«Опять мальчишки, наверное, „хорька загнать“ решили», — мелькнула мысль.
Уже лазили как-то. И ведь брать у меня особо нечего — разве что кислые яблоки в саду. Забор высокий, калитка заперта… а всё равно умудрились пробраться, босоногие черти. Как-то снаружи открыли калитку, которая вообще-то только изнутри отворяется. Пришлось потом гоняться за ними по огороду с палкой.
Вообще переулок там глухой, непроходной. Люди почти не ходят. Но при желании пробраться к забору можно — хотя бы вдоль сточной канавы.
Я уже рот открыл, собираясь гаркнуть что-нибудь грозное, как вдруг услышал густой мужской шёпот:
— Еромейка, ты у ворот на улицу постой… а ты, Петруша, со мной в дом.
Похоже, это ни разу не мальчишки. Это… да меня сейчас грабить будут! А то и чего похуже. Тюкнут колуном по башке — и прощай моя новая сытая жизнь.
— Гулька сказала — один ён! Я с вами пойду. А то знаю вас: дорогое чего сховаете да мне не скажете, — донёсся из темноты ещё один голос, помоложе первого.
— Цыц, зараза! Делай, что сказано, — зло прошипел бас.
Вот тебе и утка с пирогами. Ну девка… Ну учудила! Это что же выходит — я наводчицу к себе в дом взял?
И сразу всё в голове на место встало. И то, как она комнаты разглядывала. И почему кухней почти не интересовалась. И зачем ей понадобилось выяснять, один ли я живу. И извозчик тот странный.
И что теперь делать? Пистолеты в доме, а пока их схватишь, пока взведёшь, пока перезарядишь… Да и грабителей, судя по голосам, не меньше трёх.
Сбежать? Или пересидеть тут, в сортире?
Так ведь и имущество своё жалко. Хоть дверь в дом я и запер — всегда так делаю, когда в сортир выхожу, — но хорошему вору мой замок на одну минуту работы. Влезут, как пить дать.
А главное — там деньги, вексель, пистолеты… да и вообще это мой дом. Обидно как-то отдавать всяким ночным уродам всё нажитое непосильным трудом… Хм… скорее, удачно приобретённое. Но всё равно жалко!
Деньги я, положим, припрятал надёжно — под половицей. А вот императорская шкатулка стоит на виду! А вещь эта дюже ценная. Да и кроме неё в доме есть чем поживиться: одежда, шпага, часы… те же керосиновые лампы.
Нет, кабы они все трое в дом полезли — я бы выскочил на Никольскую да поднял шум. Всё ж город, не глушь какая. Но ведь одного, сволочи, у ворот на шухере оставили.
И тут мне в голову пришла гениальная по своей простоте идея. Прямо как луч света в тёмном царстве.
Имелся у нас за домом, под навесом, где прежде лошадей держали, небольшой стожок сена. Не стал я его соседям отдавать вместе с конями — найдут уж, чем кормить их, раз хозяин велел. Думаю, с голоду мои «матушки» не помрут.
Тьфу… прилипло же это Тимохино словцо.
Пригибаясь, я тихонько подкрадываюсь к навесу. Осторожно снимаю стекло с лампы, плескаю немного керосина на сухое сено и подношу фитиль…
Полыхнуло сразу. Вот что значит качественный керосин.
Я мигом юркнул обратно за сортир и уже оттуда заорал во всю глотку:
— Пожар! Люди добрые, горим!
Сначала залаяли собаки. Потом в соседнем дворе мелькнул свет. А там уже и крики послышались. Стожок к тому времени разгорелся как следует — пламя уже и с улицы видно.
Справа от меня жил отставной военный — Пантелей Петрович, человек осторожный и семейственный. У него было три дочери на выданье. Девки, прямо скажем, так себе — я бы не польстился. Но сам военный со мной сближаться благоразумно не спешил. А ну как молодой барин одну из его «красавиц» попортит?
Надысь и жена его заходила — хлеб праздничный приносила. И тоже без дочерей. Предусмотрительные, блин.
Хотя сами они не дворяне, а из купеческих или мещанских, но достаток имеют хороший: и лавка своя, и дом крепкий, и участок немалый.
Мысль затеять пожар, как ни странно, оказалась удачной. На него в нынешние времена реагируют быстро — иначе нельзя. Не успел я толком наораться, как в ворота уже начали ломиться соседи и просто прохожие.
А я краем глаза наблюдаю, как по дальнему краю огорода промчались три здоровенные тени. Перемахнули куда-то через забор… И всё — сгинули ночные гости.
Справа вовсю надрываются соседи: жена Пантелея Петровича да его дочери визжат так, словно уже живьём горят. Боятся, что огонь на их дом перекинется.
Не боись, девки, в шутку пожар был.
Ан нет… не в шутку — вон забор между участками уже занялся… Сука, ведь взаправду сгорим же!
Но помощь подоспела вовремя. Никольская — улица оживлённая даже поздним вечером, потому народ сбежался быстро. Быстрее всех примчался Пантелей Петрович со своим слугой и багром в руках.
— Лексеич! Да что ж это такое⁈ Спалишь ведь нас к лешему! — заорал он, увидев растерянного меня, стоящего посреди двора с лампой в руках.
Глава 20
— Воры залезли, Пантелей Петрович. Они, ироды, и подожгли сено, после того, как я их спугнул.
Ну как спугнул… сидел за сортиром тише воды ниже травы. Но об этом соседу знать совершенно необязательно.
— А-а… стало быть, для отводу глаз подпалили, чтоб самим убечь, — охотно подхватил мою версию сосед. — Сразу видать — бестии бывалые. А чего они к тебе полезли? Ведали ж, что дома ты, да не один. Да и что у тебя брать-то?
Последнее он произнёс с таким простодушным недоумением, что я даже слегка оскорбился. Это что же выходит — меня тут на всей улице за нищеброда держат?
— Кое-что имеется, Пантелей Петрович, — отвечаю с достоинством. — Не сундуки с золотом, конечно, но и не пустой всё же дом.
Про императорскую шкатулку я благоразумно умолчал. Хватит уже языком трепать почём зря. Слухи здесь разносятся быстрее, чем пламя по сухому сену. В этом я только что лично убедился.
— Да как же они проведали-то? — допытывался Пантелей Петрович.
— Работницу я себе нанял. Она, видать, и навела, — вздохнул я. — А в доме я нонче один, да ещё и под хмельком был. Верно думали — спит барин, можно тихонько огреть по голове да обчистить дом. К тому ж Гульнара видела, как я вино пил.
— Хм… Татарка эта? Чернявая такая, с косой?
— Она самая. Выгнали её из лавки купца Сироткина, а я, дурень сердобольный, возьми да и приюти.
— Ой ли, Лёшка… — хитро прищурился Пантелей Петрович и погрозил мне пальцем. — Поди, приглянулась тебе девка-то. Видал я её. Ну да дело молодое, чего уж…
Он понизил голос и, покосившись на столпившихся у забора соседей, добавил:
— А Сироткина я завтра поспрошаю, откудова он этакую заразу на нашу улицу притащил. Дюже охоч он до баб. Тебе-то простительно — холостой ещё, кровь горячая. А этот ведь женатый человек!
— Так жена девку-то и выгнала, — сказал я.
— Баба у него — ух! Она и самого-то его поколачивает, — с явным удовольствием делился сплетнями Пантелей. — Сказывают, раз ухватом его так огрела, что купец потом цельную неделю картуз с головы не снимал. Синяк-то, поди, во всю плешь был.
Наконец, гомон во дворе утих, пожар залили, соседи и прочие добрые души, помогавшие тушить, разошлись по домам, а ко мне сон всё не шёл.
Я зарядил оба ствола, перепрятал шкатулку в тайник под половицей, где уже лежали деньги, запер дверь на засов — а всё равно не по себе. А ну как вернутся эти урки?
Тревожный сон подкрался незаметно. И снилась мне всякая дрянь из будущего вперемешку с настоящим.
Сперва привиделся мой старый офис. Повсюду бумажные коробки, принтеры, компьютеры. А за столом сидит… Евстигней и, щурясь, что-то считает на счётах. И ведь главное — счёты у него деревянные, старинные, а рядом вполне современный монитор светится.
Потом будто бы подхожу я к подъезду своего дома, а там наш квартальный надзиратель Олег Владимирович стоит — при сабле, в треуголке, с бакенбардами — и народ внутрь не пускает.
— Без прописки не пущать! — орёт он на какую-то перепуганную тётку с авоськами. — Сказано — указ государев!
А после и вовсе чертовщина началась. Будто сижу я ночью в своей машине прямо посреди теперешней Никольской. Дождь хлещет по лобовому стеклу, а вокруг — ни души.
И вдруг в боковое окно тихонько постучали.
Тук. Тук-тук.
Всматриваюсь в темноту, пытаясь разглядеть, кто там, но за мокрым стеклом лишь смазанные тени.
Тут дверца машины начинает судорожно дёргаться. Я рванулся, схватился за пистолет… и проснулся.
Однако утром, при солнечном свете, всё уже не казалось таким уж мрачным. Двор стоял тихий, только горелым сеном воняло, да обугленный забор мрачно напоминал о ночном происшествии.
Гульнара на работу ожидаемо не явилась. Ну да и чёрт с ней. А вот квартальный, как и положено, навестил меня с самого утра. Олег Владимирович — тот самый, что ночью мне снился.
Ему я повторил ту же версию, что и Пантелею Петровичу: воры, мол, залезли через огород со стороны переулка, подпалили сено для отводу глаз да и скрылись. Отдельно, с особым усердием, расписал наводчицу — приметы, рост, даже сарафан её нарядный припомнил.
— Будем искать… — с тоской в глазах вздохнул квартальный надзиратель.
Я сразу сообразил, что без серьёзных стимулов искать будут долго и, скорее всего, безрезультатно. Потому и сунул служивому рубль серебром.
Денег мне не жалко, а вот о защите дома теперь стоит серьёзно покумекать. Никого левого больше селить не буду — как отшептало. Только я да Тимоха.
Но ведь и без кухарки с уборщицей не обойтись? Эх… найти бы хорошую. Может, объявление дать? Или самому в газетах поискать? Остро не хватает тут кадровых агентств. Хотя кто их знает — может, и существует уже нечто похожее.
Я развернул местную прессу и принялся искать объявления. Но ничего полезного для себя так и не нашёл. Всё больше попадалось: «ищет место гувернантка», «девица, знающая французский язык и музыку», «учитель для детей благородного звания».
В одном объявлении некий отставной военный предлагал обучать юношей фехтованию и верховой езде «за умеренное вознаграждение и стол». Уж не мой ли это Владимир? — мелькнула мысль.
А вот кухарок там не было. Да и понятно: откуда у простой бабы деньги, чтобы в газету объявления давать?
На следующий день ко мне пожаловала в гости Полина. Поймала меня уже на выходе из дома. Пришла вроде как проведать братца, а на деле, чувствую, разузнать — не разбогател ли я часом. Знает ведь, что скоро за овёс деньги должны прийти.
Сидим с ней в трактире неподалёку, чай пьём. От обеда она, может, тоже не отказалась бы, но после ночного переполоха настроение у меня препаршивое, поэтому угощать никого не хочется.
— Я вот что, Лёша, попросить хотела…
— Ты, сестрица, верно, денег просить приехала? — перебил я её. — Нынче сам не шибко богат, но занять тебе займу. Не семь сотен, конечно, а пять рублей серебром дам.
— Спасибо, это очень кстати… только я не о том просить хотела.
— Да? А о чём же? — насторожился я.
И тут же мысленно обругал себя. Вот ведь язык мой — враг мой. Уже успел пообещать денег, которых у меня, между прочим, и у самого немного.
— Уехать мне надобно… по делам в Тулу…
— На богомолье, не иначе? — хмыкнул я.
— Неважно то, — уклончиво ответила Полина. — Мне бы вещи свои где оставить… да и двадцатого числа должок обещались вернуть. А поручить такое дело, кроме тебя, и некому.
Она заметила, что особого восторга её просьба у меня не вызывает, и торопливо добавила:
— Вещей у меня немного…
Ну вещи — ладно. Три узла да перина, переживу. Не ворованные же… наверное. Да почти уверен.
А вот тащиться чёрт знает куда — может, и вовсе в какие-нибудь московские трущобы, — искать там некоего Владимира Георгиевича, забирать у него двести рублей серебром да возвращать взамен заложенный обеденный сервиз на двенадцать персон мне совсем не улыбалось. Ладно ещё, если Тимоха к тому времени вернётся — тогда хоть на своей карете поедем.
И всё же заниматься ростовщичеством дворянину как-то не к лицу. Я даже не за честь свою переживаю — просто что-то внутри неприятно царапало. Будто ангел-хранитель наклонился к самому уху и тихонько прошептал: «Рискованно это, Лёшка…»
— А Ирен что ж не попросишь? — не спешу соглашаться я.
— Да в ссоре мы нонче, — кривится сестрица. — И уехала она к тому же.
— Ну, хорошо. Хоть и не по нраву мне, что ты меня в свои дела впутываешь. Привози к вечеру узлы свои… да сервиз этот. Надеюсь, не ворованный?
— Да господь с тобой, братец! Ты ж меня знаешь! — Полина перекрестилась с таким жаром, будто в церкви на исповеди стояла.
«Вот именно что знаю», — усмехнулся я про себя.
Вещи Полина привезла уже под вечер, на извозчике. Быстро перетаскали в дом узлы да перину. Прощаясь со мной, сестрица даже всплакнула.
— В октябре уж непременно вернусь… и сразу к тебе! — пообещала она, промокая глаза платочком.
Вот ведь радость-то какая. Будет кому мне нервы трепать и дальше.
А на следующий день, ближе к вечеру, наконец вернулся мой Тимоха! Да таким гоголем прибыл: кафтан новый, не тот, в котором уезжал; сапоги, сдаётся мне, тоже другие; а на голове… шляпа. Ему бы ещё трость да белые перчатки — и будет если не барин, то слуга весьма благородных господ.
Но главное — приехал он на пролётке!
Лёгкая, удобная, с местом для кучера спереди и двумя сиденьями позади. Даже тент имеется — от дождя и прочих небесных напастей. И, что особенно важно, пролётка на рессорах! Это тебе не деревенская телега, где после каждой колдобины подпрыгиваешь да зубами клацаешь.
Но и это не главное. Главное — пролётка эта наша. Как и серый в яблоках конь, важно переступавший копытами у ворот.
— Чудо как хороша кабриолетка! Ход мягкий — сам опробовал. Потому и запоздал маленько. Ну как такую вещь бросишь?
— Заходи уж, рассказывай, — хлопаю я по плечу франта, который сейчас крепостным совсем не выглядит. Дворянином, правда, тоже — больно уж мордень у Тимохи плутоватая.
Вексель он привёз — и ровно на шесть двести, как договаривались… Но оказалось, что в ходе ревизии обнаружилось, что покупатель-то меня слегка облапошил.
— Поначалу купчина в гнев кинулся, — с явным удовольствием рассказывает Тимоха. — Да я загодя с Ермолаем потолковал, расчёты сверили… ну и прижали его с двух сторон.
— И?
— А что «и»? — расплылся Тимоха в довольной улыбке. — Вот и вышел приварок сверху.
В счёт этого самого «приварка» купец и отдал пролётку с конём. Да ещё и сбрую в придачу. А хорошая сбруя — это все тридцать, а то и сорок рублей серебром.
— Лошадь под кабриолетку, он сказывал, взял за сто семьдесят серебром. Сам видишь — гнедая, сухая, с ровной рысью. Не гвардейская, конечно, красавица, но такая, что и у подъезда благородных господ остановиться не стыдно будет.
— Да куда нам ставить-то её? В сарай наш и две нынешние еле входят. Хорошо ещё граф Шереметев человек щедрый — дозволил экипаж через дорогу держать.
— Так пролётка много места не займёт, — тут же возразил Тимоха, видать, уже обдумавший этот вопрос по дороге. — Пусть во дворе стоит, а карету только для дальних поездок брать будем. Моргун — это кличка коня — смирный, не балует. Сарай же у нас тёплый, там и зимой держать можно.
— Ну и сколько ты в итоге выторговал? — решил я пока не спорить. В конце концов, одного коня при нужде и продать можно.
— А вот считай сам. Моргун со сбруей — двести десять…
В общем, если купчина не соврал, то небольшая рессорная пролётка обошлась ему примерно в двести двадцать рублей серебром. Без гербов и лишней позолоты, зато с хорошей кожей, складным верхом и мягким ходом. Ну и ещё семьдесят рублей он сверху наличными отдал.
Итого выходило не шесть двести, а все шесть семьсот.
— Можно было, конечно, ещё малость дожать, — рассуждал Тимоха. — Да с купцами так нельзя. Отношения испортить легко, а потом бегай, нового покупателя ищи. А этот, похоже, и на будущий урожай согласен.
— Я на двадцатку приоделся да полтинник в селе оставил. Сам понимаешь — расходы… Кстати, Матрёна тебе припасов передала, сказала — скучает.
— А сын-то как? — спохватился я. Спросил, впрочем, без особой тревоги. Выжил — хорошо, а нет… времена нынче такие.
— Богатырь! — расплылся Тимоха в счастливой улыбке. — В честь тебя Лёшкой нарекли. Крестили чин по чину, жаль без тебя, ну и погуляли потом на славу. Моя-то дурёха гостинцам городским дюже рада была. А я ей ещё и от своих денег отщипнул. Говорит, молока у ней мало, да кормилицу уже сыскала — теперь будет чем платить.
Тимоха с довольным видом выкладывает на стол свёрток писем.
— В общем, дела все сладил. Вот — от старосты, от Матрёны… не сама, понятно, писала. От Пелетиной ещё да от Германа записка. А я с дороги страсть как в баньку хочу.
— А нас ведь тут ограбить хотели! — сразу Тимоху я не отпускаю. Чего там письма — и так примерно ясно, кто что написал. А вот озаботить приятеля стоит. Одна голова хорошо, а две — всё ж побольше будет. Пускай тоже думает, как подобных ситуёвин впредь избежать.
— Нет, придумал ты ловко, — похвалил Тимоха, выслушав меня. — На пожар народ мигом сбежится. Да ещё и в калитку стучать не станут — сразу выломают. Только рисковал дом спалить.
— Сделано и сделано, чего уж теперь. Наводчицу, конечно, ищут, а вот ухарей тех искать толком и не станут. Да и как? Я ж их не видел. Голоса только слышал — и то шептались они так тихо, что не признаю. Так что ежели Гульнару не сыщут — а может, она и вовсе не Гульнара — то и душегубов этих никто не найдёт. Не верю я в местный сыск. Надо нам самим чего-нибудь думать.
— Эх, жаль, Владимира с нами нет. Надёжный мужик, — задумчиво почесал затылок Тимоха. — А насчёт работницы не переживай, я это на себя возьму. Знакомцы имеются, порасспрошаю насчёт хорошей кандидатуры.
Он оглядел двор, пролётку, ворота и деловито продолжил:
— А по безопасности так мыслю: один из нас завсегда ночью дома быть должен. Ну, мы и так где попало не шляемся. Улица у нас козырная — лавок много, почти при каждой сторож сидит, да и Олег Владимирович поглядывает.
Тимоха ткнул пальцем в сторону заднего двора.
— А вот с калиткой задней решать надобно. Нужна-то она нужна — помои те же вылить, к примеру, — да только хлипкая больно. Что толку с высокого забора, коли её снаружи открыть можно? Тут мастер нужен толковый.
— И проволоку колючую пустить поверх забора! — осенило вдруг меня.
— Что ты! — даже замахал руками Тимоха. — Такую, поди, ещё и не выдумали. Да и железо нынче дорогое — мигом снимут. А вот другие хитрости можно. Гвоздей острием кверху набить или ещё чего придумать… Решим!
— Ладно, ступай уж в баню, — отпускаю я товарища. — Как знал — заранее затопил.
Сам же сажусь читать письма. Перво-наперво — от старосты. Получил подробный отчёт и заодно советы, как мне дальше хозяйство вести. Ермолай настойчиво уговаривал пока не переводить крестьян на оброк: рабочих рук, мол, и без того не хватает. А овёс нынче в хорошей цене, да и земли у меня, оказывается, недурственные.
Ещё предлагал немного леса продать — к нему, дескать, уже подходили с этим вопросом. Но это мне пока не к спеху.
В общем, бывший военный с делами справлялся более-менее толково. А что купчина его сперва обсчитать хотел — так Ермолай всё ж не ушлый армянский таксист, для него подобные торговые дела в новинку.
Потом прочитал письмо от Германа. Там тоже отчёт, только уже не финансовый, а по душам. Двое в моём имении преставились: старик да младенец. Зато двое народились, один из них — Тимохин.
Дальше отец Герман расписал, как в его приходе вообще дела идут. И в конце упомянул, что молится за меня каждодневно.
О как! А я-то всё гадаю, чего это ночные тати меня на ножи не взяли… А оно вона что — батюшкины молитвы работают.
Потом взялся за письмо Пелетиной. Писано оно было собственноручно — стало быть, старуха ещё держится. Хотя почерк местами плыл: буковки то крупные, то мелкие. Не померла бы часом.
Впрочем, ничего особо важного там не оказалось.
Самое важное, как ни странно, обнаружилось в письме от Матрёны. За неё, кстати, тоже Анна писала…
Глава 21
….
Когда читал в письме свои — условно, конечно, — стихи, всё никак не мог понять, чего это Матрёна мне их переписывает. Не замечал я прежде за своей нянькой особой любви к поэзии.
Ладно… читаю дальше.
Домоправительница обстоятельно расписала хозяйские дела, предварительно пожаловавшись на всю мою дворню — начиная от бухающего сверх меры Мирона и заканчивая ленивой Катькой. Но в конце всё же успокоила: дом, дескать, в надёжных руках.
А дальше снова писала Анна уже от себя.
Запоздалое предупреждение насчёт купца, что овёс у меня купил, — мол, она с ним прежде уже имела дело, и человек он ненадежный. И опять эти стихи… не полностью, только кусок, но зачем?
А ещё ниже шла приписка.
«Подумала я, Лёшенька, крепко и решила отписать тебе деревеньку свою. Лучше тебя и не сыскать никого. Так уж будь добр, позаботься о людях моих, кои в бедствиях живут».
Это её мои вирши так торкнули, что ли? Сентиментальная старушка.
По правде сказать, нет у меня особого желания эту нищету брать. Ну да деваться некуда — придётся Ермолаю отписать указания, чтоб принимал в хозяйство. Люди там и впрямь, поди, лебеду жуют.
Вещей Тимоха привёз немного — всё больше по мелочи, но вот баночка моего любимого малинового варенья оказалась очень кстати, так как ара умудрился в дороге простыть.
Сижу теперь в его каморке, отпаиваю горячим чаем с этим самым вареньем, как родного. Лимончика бы ещё… да где ж его тут возьмёшь. Хотя, может, и есть где, у купцов заморских по заоблачной цене.
Помнится мне, этот цитрус можно и дома выращивать. Ещё когда с женой жили, у нас прямо на подоконнике лимонное деревце стояло. Даже плодоносило иногда маленькими такими лимонами — кривоватыми и кислющими, зато своими. Может, и тут получится развести? Дело-то нехитрое.
— Давай-ка до послезавтра выздоравливай, — говорю я. — Сестрица мне одно дельце подкинула: залог надо отдать да долг забрать.
— И на кой ты согласился? — буркнул Тимоха, поморщившись. — Мутная она баба, Полина твоя. Геморройно как-то всё это звучит.
— Да чего уж, — кривлюсь и я, признавая его правоту. — Сам боюсь: вляпаюсь ещё в какую-нибудь историю.
— Мне ж к соседям нашим сбегать надо, коней проведать, — заволновался вдруг больной, пытаясь встать с кровати.
— Да лежи уж, — махнул я рукой. — Заходил днём, нормально всё там. Этот граф Шереметев хоть и блаженный местами, да слуги его слушаются. Не пропадут наши лошадки.
Тимоха спорить не стал и, шмыгнув носом, опять откинулся на подушки.
— А мне ведь Пелетина деревеньку свою отписала, — похвастался я товарищу.
— В наследство или как? — оживился Тимоха и глаза его заблестели — то ли от любопытства, то ли от температуры.
— А чёрт его знает, — пожимаю плечами. — Не понял я толком. Да по-любому надо туда Ермолая засылать. А то, не ровен час, перемрут зимой пейзане.
— Это хорошо… земелька лишней не будет. У них там, правда, на всю деревню всего одна лошадь!
— А пашут как же? — удивился я.
— Известно как — на быках да на бабах, — усмехнулся Тимоха.
— Ладно, лечись давай. Ужин сам сварганю. Картоха у меня есть, пожарю.
— Слушай… — прохрипел Тимоха уже мне в спину. — Припомнил, чего хотел сказать. Привиться бы мне от оспы. Мне да семье моей.
— А уже прививают? — обернулся я.
Вот уж чего не ожидал — так это что в нынешнее время уже вакцинируют население от заразных болезней.
— А то! Кстати, ты привит ещё в двенадцатом году был. Матрёна сказывала.
— Да? — озадаченно чешу репу. — Не помню что-то. Вообще всех моих, наверное, привить надо…
— У нас младенцы… ну, те, кто был малым на двенадцатый год, почти все в селе привиты. Я тогда уже взрослый был. А взрослые и те, кто позже родился, — не привиты.
— Молодец, что разузнал. Вот ты и займёшься этим.
Тимоха открыл было рот, чтобы возразить, но я опередил:
— Что? Сам же знаешь — инициатива имеет инициатора.
— Писать вроде бы письмо в губернский оспенный комитет надо, — задумался Тимоха. — В Костроме такой есть. И с этого года император повелел средства выделять на каждую губернию.
— Во! — обрадовался я. — Вообще замечательно! Значит, и деньги свои не придётся тратить.
Утром Тимохе стало заметно получше, и я уже без особых угрызений совести отправляю его по магазинам… пардон, по лавкам да рынкам. Не барское это дело — самому по торговым рядам с корзинкой шастать.
— Пролётку возьму? — Тимоха и не думает возражать против поручения, наоборот, оживился.
— Угу, бери. И паспорт не забудь, а то опять тебя из каталажки вызволять придётся.
Мой крепостной экспедитор вернулся часа через два, успев, думаю, за это время не только по лавкам пройтись. От него явственно пахло пивом, а настроение было подозрительно приподнятым.
— С утра-то зачем пить? — недовольно посмотрел я на приятеля.
— Выпил с утра — весь день свободен! — выдал Тимоха житейскую мудрость и сам же хохотнул собственной шутке.
Юморист, блин.
— Об отдыхе и не мечтай, — обломал его я. — С тебя обед!
— О! Кстати, — спохватился Тимоха и хлопнул себя по лбу. — Я ведь кухарку нам нашёл!
— Ну… жги, — усмехаюсь. — Какой головой выбирал?
— Окстись, барин, понапраслину наводишь! — укоризненно протянул Тимоха. — Для себя же стараюсь тоже. Охота, думаешь, в свинстве жить да у печи самому стоять? Я ведь конюх, а не повар.
— Что, стара, наверное, да страшна? А если опять подошлют кого? — не верю я, хотя логика в его словах есть: свой комфорт прощелыга ценит и лишней работы на себя не возьмёт.
— Не страшна! И не стара! — возразил Тимоха. — Наоборот, молода. Четырнадцать лет всего девке, но всё умеет, так как в господских домах давно работает… Да что ты кривишься⁈ Сейчас в этом возрасте замуж выдают, а тут всего лишь жрать готовить да убираться надо будет. Зато точно не подсыл — соседская то девка. Да и глуповата она для засланного казачка.
— Кто такая?
— В конце улицы, где книжная лавка Воскобойникова, домик стоит… Да видел ты его — в два этажа из бруса. Дворянин Ежов там живёт…
— Так она дворянка? Ну та даёшь! — перебиваю я.
— Да дослушай же! — замахал руками Тимоха. — Сиротка она, мещанка, живёт в доме приживалкой. Ежов тот беден, как церковная мышь, вот и приходится девчонке с десяти лет работать. У тебя работа непритязательная, и Ежов точно против не будет — всё какая-то копейка в дом. Да и пьёт он больше, чем за детьми своими следит.
— А мы что ли миллионщики? Или трезвенники? — хмыкнул я. — Ладно, завтра приводи, посмотрю, — прерываю я рекламную кампанию.
Не с утра, а ближе к обеду Фекла предстала перед моими очами. Неказиста больно — первое впечатление. Черты лица, правда, правильные, даже миловидные, но фигуры как таковой нет. А может, просто скрыта под мешковатой одёжкой — хоть и чистой, но явно шитой-перешитой на сто раз.
— Маменька моя сродной сестрой жене Архипа Дмитриевича приходилась, — тараторит девица, потупив глазки. — Как померла она родами, так я и живу у дядюшки. Не бедую, но и вдоволь хлебушка не ем.
Вижу, что не ест, — тоща, как кошка по весне. На личико, пожалуй, ничего, но с такими телесами в это время завидной невестой ей не стать. Худосочных тут не жалуют — в почёте дамы фактурные, чтоб было за что взяться.
— Сразу нанять не могу, — говорю строго. — Для начала испытаю тебя. Что готовить умеешь?
— А что ты, барин, любишь? — наконец, подняла она на меня свои васильковые глазки.
Хм, не так уж и глупа, коль с такого вопроса начинает. Молодец, соображает.
— Суп, борщ, щи и прочее… Мясо любое, сладкое…
— Ой, как хорошо! А то у Петруниных… — Фекла осеклась и махнула рукой. — Ой, да это их дела, не моего ума… Сделаю, барин, обед вам императорский, не извольте сумлеваться!
— Был я на приёме у императора, — улыбнулся я. — Кормили скверно. Сделай лучше вкусно.
Девка хлопнула ресницами и застыла с открытым ртом, не зная верить мне или нет.
И молодец, кстати, что не стала Петруниных позорить. Те, может, и лягух ели — нынче всё французское в моде, — а она смолчала. Неболтливая прислуга дорогого стоит.
Обед для нас с Тимохой удался на славу! Первая подача была такая: ветчина, буженина, солёные грузди со сметаной, огурцы. Затем Фёкла вынесла щи с говяжьими голяшками — густые, наваристые. Объедение! Следом появилась кулебяка с рыбой, а на жаркое — утка, чинённая груздями, да пара рябчиков, подрумяненных в печи.
На сладкое на стол были поданы варенье, яблоки в сиропе и холодный вишнёвый кисель.
Разумеется, вдвоём с Тимохой мы всё это не осилили. А так как холодильника у меня нет, а ледник давно подтаял, часть еды отдали Фросе… тьфу ты, Фёкле.
Вдобавок, переглянувшись с Тимохой, я решил выдать этой малолетней чудо-поварихе премию. Полтину всего, но девчонка и этому обрадовалась.
— Завтра тоже приходи, — распорядился я. — Так же, ближе к обеду.
Утром у меня дело есть… И дёрнул же чёрт согласиться на просьбу Полины.
С утра едем с Тимохой в пролётке. Кучер мой уже не ворчит, а только ёжится от мелкого дождика, который вроде и несерьёзный, а всё равно здоровья недавно переболевшему человеку не добавит. Пролётка ведь крытая только для пассажира, а место возницы — под открытым небом.
Сервиз держу в ногах. Можно было бы и сзади приторочить, да только дороги тут такие, что после пары колдобин от него, думаю, останутся одни черепки.
Ехать оказалось далековато. Я даже успел задремать под мерное покачивание пролётки и стук колёс по разбитой дороге.
— Вот он — Солёный переулок! — гаркнул вдруг Тимоха, разбудив меня.
Место оказалось препаршивое: узкий кривой проулок с лужами, буераками и тесно, вкривь да вкось поставленными домишками. Кабы Полина толком не объяснила дорогу, так, пожалуй, и проскочили бы.
Нужный домик нашли сразу. Не самый худший здесь, кстати. По крайней мере, крыша выглядела целой. А ещё на трубе торчал резной флюгер в виде разноцветной жар-птицы — единственная красивая вещь во всей этой клоаке.
До самого дома не доехали — колёса вязли в грязи. Пришлось мне спешиться да топать пешком, наказав Тимохе сидеть на козлах безотлучно: место тут такое, что вмиг уведут наше свежеприобретённое транспортное средство вместе с конём. И глазом моргнуть не успеешь.
Стучу в калитку. Та от моего удара сама приоткрылась, жалобно скрипнув, но никто так и не выглянул.
Захожу во двор.
Чёрт… Надеюсь, тут собаки нет. Орать на весь двор: «Хозяева-а!» — как-то некомильфо, поэтому поднимаюсь на крыльцо и стучу уже в дверь.
Двор, кстати, не прибран совершенно: грязь, мусор, какое-то тряпьё мокнет под дождиком. Ну да мне-то какое дело.
На стук никто не выходит, и дверь в дом приоткрыта…
Вот это уже нехорошо. Но не держать же мне тяжёлый сервиз в руках. Осторожно захожу внутрь.
— Есть кто? Хозяева? — крикнул я из сеней вглубь дома.
И тут же наткнулся взглядом на ноги в облезлых штиблетах, торчащие из какой-то каморки.
От неожиданности я даже замер. Голова человека была внутри, лица не видно — темно.
Мёртвый, что ли?.. Не шевелится.
Или спит просто? Хотя если мужик спит в такой позе, то с ним явно не все в порядке.
По-прежнему держа в руках ношу, пинаю дядю. Нога его дёрнулась от удара, но сам он не шевельнулся. И храпа не слышно!
— Кто таков? Как попал сюда? — слышу басовитый голос позади себя.
Резво оборачиваюсь и вижу ещё одного дядю — уже в обуви поприличнее и вообще с виду вполне благообразного: сюртук на нём опрятный, морда сытая.
— Сервиз принёс, сестрица моя Полина просила, — киваю на свой груз. — А вы кто? Владимир? А это кто? — я опять пинаю лежащего.
— Для тебя, любезный, я — Владимир Георгиевич, — поджал губы дядя. — А это Прошка, слуга мой. Спит он ноне. Пьяный… Этот, что ли, сервиз-то заложенный?
Хотел было возразить — мол, не похож он на пьяного, да и запаха перегарного нет, но потом подумал: а если слуга и вправду неживой? Тогда я, получается, свидетель преступления? Нафиг-нафиг такие радости. Поэтому ответил грубее, чем собирался:
— Сервиз вот. Деньги давай, Георгиевич. У меня времени нет.
— Ишь, какой быстрый! Неси в светлицу, посмотреть надобно. Может, побилось что, а может, вообще не то привёз. А ты, стало быть, братец «Польки скупой»? — хмыкнул дядя. — Уже и тебя к ремеслу приставила, кровопийца!
— Ты, любезный, выражайся-то поаккуратнее, — нахмурился я. — Она дама всё-таки, и дворянка. К тому же сестра моя.
— А то что? На дуэль вызовешь? — насмешливо уточнил Владимир Георгиевич. — Так я тоже дворянин.
— Сам неси, — отказался я проходить в дом. — Я тебе не нанимался. И деньги поживей.
— Чёрт с тобой, иди в комнату, — буркнул хозяин, забирая у меня узел.
— Здесь обожду. Иди, смотри свой сервиз, — осторожничаю я, косясь на неподвижные ноги Прошки.
— Да тут темно…
— Дверь вот приоткрой — и ладно будет.
— Тогда жди… Только у меня трёх рублей не хватает. Уж больно много Полька-то за услуги берёт! Тридцать пять рубликов!
— Ну уж нет, — отрезал я. — Нет денег — нет сервиза. Обратно унесу.
— Я тебе унесу! Сказано — жди!
Да не понёс бы я его обратно, ясное дело. Лучше свои три целковых доложил бы и забыл об этом деле поскорее как о страшном сне. Но это дяде знать не обязательно.
Владимир Георгиевич, скрывшись в глубине дома, вскорости вынес всю сумму. Только три рубля были мелочью… Копилку разбил, что ли?
— На тебе расписочку, теперь в расчёте, — говорю я и протягиваю бумажку.
Владимир с молниеносной быстротой выхватывает расписку и рвёт её в клочья.
Выхожу на улицу довольный, что все наконец закончилось. Неприятный субъект этот Георгиевич, да ещё и труп у него в сенях валяется… Хотя, может, и сочиняю, конечно.
Выйдя за калитку, решаю отлить — благо, развесистая берёза имеется тут же, в переулке.
Уже сделав своё дело и застёгиваясь, собираюсь идти к пролётке, которая метрах в ста стоит, как в голове моей будто бомба взрывается. Страшная боль раскалывает череп, и я, очевидно, теряю сознание.
Глава 22
— А я смотрю — по башке тебе цепочкой, а потом давай шманать! — взахлёб рассказывает Тимоха. — Убёг супостат. Меня, видать, испугался.
— Как он выглядел?
— Как душегуб! Сразу видно — матёрый, — хвастается мой спаситель. Но, если честно, выручил меня Тимоха сильно.
В голове шумит.
— Кровь там есть? Глянь. Черепушку мне не раскроили? — слабо требую я.
— Ща… Да нет, вроде нормально. И кровь уже не сочится. — Тимоха хмыкнул. — Жаль, не довелось ему с моим кулаком встретиться.
— Вот ты завёз меня! Какие-то трущобы! — несправедливо наехал я на друга.
— Я? Да куда сказал, туда и приехали! — ожидаемо возмутился Тимоха. — На Солёный просил — вот тебе Солёный!
Пыхтя от недовольства, еду домой в пролётке. Размышляю — случайной ли была эта встреча? В принципе, этот Георгиевич мог кого-нибудь подговорить, чтобы меня ограбить. Он ведь точно знал, что я при деньгах буду.
А как теперь узнаешь?.. Вообще есть желание Полину больше на порог не пускать.
С такими невесёлыми мыслями добрался до нашей Никольской.
В обед пришла Фёкла и забацала самые настоящие пирожные! Такие и в местных кондитерских не везде встретишь. Я ел да нахваливал. Девчонке, вижу, приятно — аж раскраснелась.
— Ты где такому научилась?
— Я с семи лет, как маменька померла, всё при кухне. Сперва помогала, а там и сама стряпать выучилась. Куды денешься…
Это я удачно кухарку себе сыскал! Не девка, а клад. Вернее, Тимоха её сыскал… И от ары, выходит, польза бывает. Не только ест за троих да неприятности на свою задницу находит.
Постепенно быт налаживался, городская суета после коронации понемногу спадала, и я решил с утречка наведаться в Императорский университет — узнать, что там с моим обучением. Но не успел.
На пороге опять гости!
Одного вижу впервые, а вот визит второго и удивил, и порадовал.
— Алексей! Полноте скромничать! Такую песню сочинили! А мелодия… необычная, новая и весьма задорная.
В гостях у меня сидели корнет Кавалергардского полка Дмитрий да тот самый граф Шереметев. Приехал граф на карете, которая сейчас так и стоит на Никольской — даже на каретный двор загнать не велел. Говорит, что торопится и заскочил всего на пять минут — поздороваться со мной… А сам уже с полчаса чай пьёт да Фёклины пирожные нахваливает.
Фёкла сегодня ещё и хворосту нажарила. От этого лакомства на меня даже детством пахнуло — мама мне такой же готовила, когда я совсем маленьким был.
Вижу, и Шереметеву он по вкусу пришёлся. Вот ведь — аристократ и, небось, с рождения всякими заморскими яствами избалован, а уплетает хворост за обе щеки.
Ох, не сманил бы он мне работницу.
— Как услышал её, сразу задался целью узнать, кто же автор. А Пушкин возьми да и скажи — мол, его знакомец написал! И вот ведь какое дело — оказывается, и я с тобой знаком!
— Александр Сергеевич заходил к вам? Изрядный мастер, очень талантлив.
— Да, согласен. Но и у тебя таланта не меньше, — похвалил Дмитрий. — У меня, Алексей, к тебе просьба… В воскресенье собираю салон. Приезжай и ты. Будут многие знаменитости. И тебе полезно с ними познакомиться, и я с удовольствием послушаю что-нибудь новое.
Пришлось соглашаться, иначе бы он не ушёл. Так и сидел бы со своим товарищем, поедая мои сладости да нахваливая Фёклину стряпню.
Ей, кстати, за труды граф оставил десять рублей ассигнациями! Девчонка от такой щедрости аж растерялась — небось сроду не держала в руках такой суммы разом.
Гости ушли, а я задумался…
Мир этот, наверное, всё-таки немного отличается от моего. Ведь в моём будущем есть аэропорт Шереметьево, и я всегда считал, что назван он в честь рода Шереметьевых. А я знаком с графом Шереметевым. Без мягкого знака.
Впрочем, не исключено, что дурак тут исключительно я, поскольку историю в школе знал так себе.
Ладно, пора в Императорский университет.
Решительно поднимаюсь и направляюсь к выходу, но у самой калитки меня уже поджидает наш квартальный.
«По поводу пожара, не иначе», — подумал я.
И не угадал.
— Извольте уделить мне немного времени, — вежливо попросил Олег Владимирович. — Знаком ли вам Солёный переулок?
— Заезжал давеча к Владимиру Георгиевичу. Сестра просила отвезти ему кое-что. Вон и по голове там получил, уже на обратном пути, — макушка до сих пор не зажила. Лютое место этот Солёный переулок, порядка никакого! Хотя и у нас тут всякое случается, сами знаете… Кстати, а поджигателей не нашли?
— Ищем-с… Найдём, не извольте беспокоиться, — сухо ответил квартальный.
— Так, а что с Владимир Георгиевичем? Отчего вы о нём спросили? — перевёл разговор я, усмехнувшись про себя, что поджигателя и искать не надо — вот он, перед ним стоит. Только признаваться в этом я, разумеется, не собираюсь.
— Обокрали его. Вот и проверяем всех, кто в тот день у него бывал. И соседей его тоже опрашиваем.
— Гм… Уж не думаете ли вы, что…
— Нет-нет, что вы, сударь! Ни в коем разе. Порядок такой — надлежит расспросить всех, кто мог что-либо видеть или слышать, — тон квартального оставался вежливым, а вот глаза говорили обратное.
— А позвольте узнать, как вы вообще на меня вышли? Адреса своего я никому не оставлял.
— Уж того не ведаю. Может, сами представились, может, кто из соседей указал. Моё дело маленькое: велено вопрос задать — я и спрашиваю. Да скажу вам по большому секрету: в нашем участке имеется особое предписание вам препоны не чинить, а при случае даже содействовать. Бумага такая третьего дня пришла.
Он оглянулся по сторонам и, понизив голос, продолжил:
— Нет, я знаю, сударь, что вы и у государя на приёме бывали, да и граф Шереметев нынче к вам заезжал… Однако ж на моей памяти подобное распоряжение впервые. Обычно наоборот пишут: дескать, присмотреть надобно за неблагонадёжным человеком. А тут — содействовать…
Короче, заболтал он меня, и я рассказал всё как было, за исключением того факта, что деньги, которые мне вернули, были дадены под проценты. Долг да долг — что такого? А вот давать деньги в рост среди дворян считается занятием не слишком благородным. Могут потом и руки не подать.
Не то чтобы я сильно переживал по этому поводу, но с волками жить — по-волчьи выть. Раз уж решил крутиться в здешнем обществе, придётся соблюдать даже неписаные правила.
Императорский университет встретил меня не прежним безлюдьем, а студенческой суетой. После коронации начало занятий на моём отделении немного сдвинули, и я почему-то решил, что времени ещё предостаточно. Как выяснилось — зря.
— Занятия уже идут, хотя всем сейчас не до них, — сообщил мой приятель Григорий, с которым я столкнулся в коридоре. — Вся Москва только о коронации и говорит.
— Чёрт, а я и не знал! — искренне огорчился я. — А где тут деканат? Хоть расписание на завтра посмотреть.
— Да ничего ты не пропустил. Половина студентов ещё не приехала, некоторые экзамены досдают. Мы всего неделю как учимся.
— Как там Козлов поживает? Не играет боле? — из вежливости спросил я.
— Откуда мне знать? Не было же собраний общества. Вернее, без тебя один раз в августе только собирались.
— Что-то барышень не видно, — рассеянно заметил я, оглядывая сплошь мужской поток студентов.
— Так у нас не Франция какая. Женщины учатся тому, чему им и положено.
— А во Франции разве… — туплю я.
— Нет, конечно. Это было бы смешно, — перебивает меня Гриша. — Но публичные лекции некоторые особы там посещают. Сказывал мне один знакомый, который во французской стороне учился… Там ещё история одна презабавная приключилась…
— Во французской стороне, на чужой планете, предстоит учиться мне в университете… — пробормотал я себе под нос, неожиданно вспомнив песню из будущего. — Гриша, перо есть? Записать надо.
— Вот как ты стихи сочиняешь? И ловко же! Эх, мне бы твой талант! — позавидовал приятель, наблюдая, как я торопливо вывожу строчки на бумаге.
Надо же… А ведь почти всю песню вспомнил. И главное — подходит она для нынешнего времёни!
В деканате я узнал, что по уставу 1804 года отделение нравственных и политических наук включало восемь кафедр: богословия; толкования Священного Писания и церковной истории; умозрительной и практической философии; естественного, политического и народного права; гражданского и уголовного судопроизводства Российской империи; прав древних и современных народов; всемирной истории, статистики и географии; дипломатики и политической экономии.
Вот на последней мне и предстояло учиться.
Хотя только что мне предложили перевестись на всемирную историю, статистику и географию! И предложил это сам декан.
— С Каченовским договорюсь, не извольте беспокоиться, — неверно истолковал он мои затруднения.
А они были! С чего меня вообще записали на политическую экономию? Мне статистика куда ближе. Волюнтаристским решением Каченовского меня определили не туда!
Но, поразмыслив, я решил оставить всё как есть. Статистика — это хорошо, однако на дипломатике и политической экономии мне будет проще. Всё-таки в экономике я хоть что-то понимаю. Правда, тамошнего декана Бекетова совсем не знаю. Ну да не беда.
— Нет уж, пусть что будет, — вежливо отказываюсь я.
На кафедре Бекетова соединялись вещи, которые для моего времени кажутся совершенно несовместимыми. Политическая экономия — про деньги, налоги, торговлю. И дипломатика, которая, несмотря на своё название, к послам отношения почти не имела. Это наука о грамотах, указах, договорах и прочих письменных свидетельствах власти и права.
Чему там будут учить? Читать старые грамоты, указы и договоры. Уметь отличать подлинный документ от подделки. Различать формы государственных и частных документов. Знать, как устроены печати, подписи, формулы, даты и титулы.
Если подумать, не самая бесполезная наука. Особенно сейчас, когда купчие, ревизские сказки, вольные и прочие бумаги запросто могут решить судьбу человека.
Читаю учебный план дальше… Политическая экономия.
Однако ж и тут много занятного!
Источники народного богатства, земледелие, ремёсла, фабрики, торговля. Налоги и государственные доходы. Деньги, кредит, цены, население и труд. А ещё — роль государства в хозяйстве, идеи Смита, физиократов и камералистов.
Наконец-то предмет, который может пригодиться в моих делах.
Домой возвращаюсь пешком и решаю заглянуть в табачную лавку — проверить продажи своего «Дымка». И вдруг прямо на пороге сталкиваюсь с Черепановым. Тем самым богатеем, что купил у меня стихотворение «Я вас любил: любовь ещё, быть может…».
— Валерий Алексеевич! Какими судьбами? — приветствую я помещика с искренней улыбкой.
— Ба! Сам Воскресенский! Вот удача! Искал же тебя, да адреса никто в университете не знает, — Черепанов тоже лучится радушием.
— Так я тут, на Никольской, и проживаю. Может, в гости заедешь? Если время есть, конечно.
— Времени у меня, братец, с избытком. Пойдём лучше в трактире посидим, да я расскажу, зачем тебя искал.
Трактиров на нашей улице меньше, чем книжных лавок, но всё же хватает. Выбрали мы не самый лучший, зато самый близкий. У Черепанова и пролетка имеется, но кучера, разумеется, за господский стол не зовут.
— Любезный! Щей суточных, закусок посвежее… Да что нынче имеется?
Заказываю и я. Хоть и сыт, а сидеть просто так как-то неловко.
— Пелагеюшка, моя суженая, дала согласие на брак, и третьего октября я закачу пир на всю Москву, — мой собеседник светится от радости. — Гостей человек триста будет! Дом у моей будущей супруги большой, поместимся… Но есть у неё одна просьба: хочет, чтобы человек, который такие замечательные строки сочинил и нас, можно сказать, свёл, непременно пришёл на свадьбу. Хоть на один денек. А гулять мы три дня будем!
— Да отчего же не прийти! Буду. И с подарком явлюсь. Не стихи… лампу керосиновую для вас сделаю. Такую, что и в супружеской спальне поставить не стыдно будет.
— Вот и славно! А как ты лампу назвал-то? — заинтересовался Черепанов. — Первый раз слышу.
С удовольствием рассказываю про нашу с Евстигнеем придумку и про то, что привилегия уже имеется.
И тут получаю неожиданное предложение…
Глава 23
А предложил мне Валерий Алексеевич продать привилегию за хорошие деньги: мол, производство он запустит сам.
Неожиданно…
— А конкретные условия? Да и зачем тебе это? — не спешу соглашаться я.
— Есть у меня один заводик. Как раз масляные лампы делает.
— Предложение хорошее, но… Привилегия не на одного меня оформлена — это раз. Во-вторых, мне её от самого императора пожаловали. Некрасиво выйдет, если я такой подарок продам.
— Ну да, ну да… — задумчиво протянул Черепанов. — А коли долю вам выделить? Вы с товарищем своим входите в дело привилегией, я — производством. А прибыль делим. Ну и с товарищем своим поговори, это правильно. Без него ведь никак.
На том и расстались.
После сытного обеда едем с Тимохой в купеческий дом за деньгами.
Вексель, который я везу с собой, штука удобная, спору нет. Бумажка лёгкая, в карман помещается, а стоит шесть тысяч двести серебром! Вези её хоть из Костромы, хоть с края света — не надо никаких сундуков, мешков с монетой и охраны. Хотя… охрана, конечно, никогда не помешает.
Но всё равно — это тебе не мешки с серебром на телегу грузить. Мой крепостной, помнится, уже прикидывал, сколько это будет по весу. Я тогда даже присвистнул.
Плательщиком по бумаге значился торговый дом купца Лыкова — того самого, что мой овёс на корню скупил. Контора его помещалась не абы где, а в добротном двухэтажном доме на задворках Гостиного двора. Низ дама — каменный, лабазный, верх — жилой, с резными наличниками и геранью в окошках. Видно было, что дела у Лыкова идут справно.
— Тут жди, — велю Тимохе.
— Может, с тобой? — предлагает ара. Вижу, любопытно ему.
— Не-а, тут давай, — киваю я на пролётку. — И Моргуна стереги. А то отвернёшься — уведут вместе с упряжью наше средство передвижения.
— Кто у меня уведёт? Я бы привязал надёжно, — буркнул мой конюх, но с козел не слез, а лишь поглубже натянул на голову свою новую шляпу.
На нижнем этаже пахло, как и положено лабазу: мешковиной, пылью, чем-то мучным и сладковатым. Запах, впрочем, был не раздражающий, так что морду я не кривлю. Тем более встретили меня тут со всем почтением.
За высокой конторкой сидел приказчик — молодой, шустрый, с чернильным пятном на пальце и плутоватыми, как у моего ары, глазами.
— Чего изволите, сударь?
— По векселю получить… Вот, — кладу бумагу на конторку. — Голозадов я. На предъявителя.
Сказал так, будто проделывал подобное раз сто. Мол, дело привычное, не в первый раз за деньгами захожу. И фамилии своей сейчас почему-то не стесняюсь.
Плутоватый взял вексель двумя пальцами, поднёс сперва к глазам, потом к окну, повертел так и эдак, поскрёб ногтем печать. Затем сличил бумагу с какой-то книгой, пошевелил губами, будто что-то подсчитывал, и наконец крикнул куда-то вглубь:
— Савелий Кузьмич! По костромскому овсу господин пожаловали-с!
Из задней двери выплыл, должно быть, сам хозяин конторы. Не Лыков, скорее всего, а доверенный его — степенный дядька в синем сюртуке, с окладистой бородой и брюшком, выдающим человека, который за столом сидит куда больше, чем на возу.
Лицо у него было печальное. Ну а фигли веселиться? Деньги, поди, жалко отдавать.
— Всё в аккурате, выдадим честь по чести, не извольте сумлеваться, — наконец вынес вердикт дядя.
— Бумага, вижу, наша, рука, вижу, наша, — пробасил он, ещё раз глянув на вексель. — Шесть тысяч двести серебром. Только вот случай какой смешной… серебром-то у нас в кассе нынче не хватит. Сумма то немалая. Хотя для нас и привычная.
Ну ещё бы. Признаться, что денег нет, — для купца как-то несолидно. Поэтому и «случай смешной».
— Коронация, сами знаете, — всё в монете разошлось, — оправдывается он. — Ассигнациями примете? По нынешнему лажу пересчитаем, конечно. Вот и документ официальный, — купец кивнул на бумагу под стеклом.
И затих. Ждёт, что я скажу. Приказчик, тот самый хитрован, тоже молчит у конторки и с невинным видом рассматривает потолок. Чего он там не видел? Скорее всего, просто делает вид, будто ему вовсе не интересно, о чём тут глаголют.
Что-то тут нечисто… Ага. Вот оно что… «По лажу пересчитаем» — это значит, на разнице между серебром и бумагой у меня и ущипнут малую толику в свою пользу. Старый как мир фокус. Бывший коммерсант во мне тут же навострил уши.
— Лаж лажу рознь, уважаемый, — отвечаю ласково, но твёрдо. — В векселе что писано? Серебром. Стало быть, и считать извольте так, чтобы я на ассигнациях ни копейки не потерял. А коли по-писаному не выходит — так я серебра лучше дождусь. Время терпит, мне спешить некуда.
Спешить мне, положим, было куда, но дядьке об этом знать незачем.
Купчина глянул на меня уже повнимательнее — без прежней снисходительной важности и равнодушия. А приказчик так и вовсе мордой погрустнел: ясно, ему бы с этого пересчёта что-то перепало. Тут даже не сумма важна, а обороты. Закон больших чисел в действии: с каждого рубля по копейке ущипни — вроде пустяк, а с моих шести тысяч двухсот уже шестьдесят два рубля наберётся.
Но, видно, оба поняли, что молодой барин в торговых делах не совсем лопух.
— Эва как… — улыбаясь, крякнул Савелий Кузьмич. — А по виду и не скажешь… Ну, будь по-вашему — давайте серебром и распишемся. Часть монетой, часть мелким ассигнатом, без всякого лажа. Сколь унесёте-то?
И то верно. Шесть тысяч серебром — это пуда полтора весу, не меньше, а может и вообще центнер!. На горбу столько не утащишь, а на извозчике по худому переулку везти — самому ворам подарок делать.
Только не видел дядя, что я на своей пролётке прикатил и что за кучера у меня отважный Тимоха. А то бы глупых вопросов не задавал.
— Тысячу монетой давайте. Столько будет? — предлагаю я. — Остальное — крупным ассигнатом. И расписку мне, что вексель погашен полностью.
— Можем полуимпериалами… Двести штук как раз найдётся, — неожиданно предложил золото купец. — А там лаж три процента…
Неплохо! Это не пуд серебра тащить, а всего-то кило с небольшим. На том, короче, и сошлись.
Приказчик долго скрипел пером, выводя погасительную надпись, потом шлёпнул печать и наконец отсчитал мне толстую пачку белых бумажек — никаких тебе разноцветных синеньких да красненьких ассигнаций: всё, что выше двадцати пяти рублей, нынче на белой бумаге печатают. А золотишко мне вынесли в холщовом мешке — тяжёлом, увесистом, приятно оттягивающем руку.
— С почином, сударь, — поклонился главный, и приказчик следом, спопугайничав, тоже согнулся в поклоне.
И уже совсем благодушно Савелий Кузьмич добавил напоследок:
— На тот год овёс-то на продажу будет? Лыков Пётр Игнатьич сказывал, добрый у вас овёс, чистый. И цену мы хорошую даём! Имейте в виду.
— Будет, отчего ж не быть, — степенно и важно отвечаю я, хотя из-за молодости наверняка смотрюсь смешно. — Только уж в другой раз вы меня не обсчитывайте, как нынче чуть не вышло. А то ведь у меня человек дотошный есть — всё пересчитает.
— Господь с вами! — всплеснул руками дядька с таким искренним возмущением, что я едва не поверил. — Недоразумение вышло, по приказчиковой неграмотности!
Ну-ну. По неграмотности. Знаем мы эту неграмотность: она завсегда в хозяйскую пользу считает.
Да я даже не осуждаю. Здесь не обман, а так… хитрость торгашеская. Сам, бывало, в прежней жизни на разнице курсов, скидках да округлениях так делал.
Выхожу на улицу, прижимая локтем драгоценную ношу, а внутри — пусть и постыдно дворянину в том сознаваться — приятно греет душу купеческая радость от живых денег. Это тебе не утешительная крестьянская присказка: «будет день — будет пища». Это вот оно, настоящее: в мешочке звенит, в кармане шуршит. Кстати, проверить бы ещё раз карман… Да на месте всё!
— Ну как? Вижу, с уловом? А чё мешок маленький? — Тимоха аж привстал на козлах.
— Порядок. Трогай, да поживее, — командую я, забираясь в пролётку. — И гляди по сторонам. У меня тут золота прилично, не считая бумаг. Не хватало ещё во второй раз по башке схлопотать.
— Цел вексель-то был? Не подделка? — деловито спрашивает мой «ревизор», явно гордясь причастностью к большим деньгам.
— Цел. Твоими, между прочим, трудами цел, — не пожалел я доброго слова для товарища. — Кабы ты Ермолая да купчину не прижал, ходить бы мне сейчас без пролётки и без этой вот тяжести.
Тимоха расцвёл от похвалы и бодро щёлкнул вожжами. Моргун тут же взял с места ходкой рысью.
А ничего так лошадка!
Ха-ха-ха. Настроение у меня было приподнятое. Мешочек с золотишком приятно толкался в бок на каждой колдобине, и даже скверные московские дороги сейчас совсем не раздражали.
Ну, теперь год прожить есть на что. А там, глядишь, и «Дымок» с керосином копеечку приносить станут. Так-с… надо бы прикинуть, сколько себе на жизнь оставить, а остальное, пожалуй, под проценты положить.
— Ничего так денюжки, почти всё двухсотрублёвыми выдали! А полуимпериалы вообще красота. Дай один? — Тимоха, уже дома, не отказал себе в удовольствии пощупать деньгу.
— По три шестьдесят хотели серебро в ассигнации пересчитать. Формально курс такой есть, но он для пошлин, а не для честного расчёта по векселю. А по торговому лажу выходит три семьдесят два…
Вертя в пальцах полуимпериал, я с удовольствием рассказываю товарищу об удачной сделке:
— Тысячу выдали золотом с трёхпроцентным лажем, а за остаток насчитали девятнадцать тысяч двести тридцать два рубля сорок копеек ассигнациями. Купчина мне поначалу пытался подсунуть документ: «О считании серебряного рубля при приёме в пошлину в 1826 году в 3 рубля 60 копеек ассигнациями». Ха! Думали, юнца провинциального надуть можно. Но я-то плавал — знаю!
— Вот чего у тебя не отнять, так это нюха на деньги, — польстил мне Тимоха и тут же опять спросил: — Так дашь пять рублей золотом?
— Да бери. Только зачем тебе?
— Есть тут одна молодка бойкая, грудастая… На кривой козе не подъехать, а вот если полуимпериалом одарю… Сто пудов даст! Такая красивая… — мечтательно протянул ара.
Это он о монете или о девке? Да шут с ним.
— Тьфу! А я думал, на дело какое. Хотя как там у Трахтенберга было?..
— Что про@бано и про@уячено, то на дело потрачено, — с удовольствием припомнил Тимоха. — Может, в ресторацию сходим?
— Наша новая прислуга готовит так, что никакого ресторана не надо, — лениво отвечаю я.
— Блин… Деньги-то заныкать надо куда-нибудь. Фёкла — девка вроде надёжная, да мало ли. Такой соблазн, — Тимоха озадачился тем же вопросом, что и я, ещё по дороге домой.
— Да в банк надо класть! Точнее, как оно там… в Московскую сохранную казну при Опекунском совете. Пять процентов всего, конечно… Подумаю. А пока беги за вином — отпразднуем!
Пока Тимоха бегал, я успел пополнить свой тайник под полом золотишком и бумагами. На расходы оставил немного ассигнаций, ну и, повинуясь инстинктам, горсть полуимпериалов кинул в кошель. Они и вправду красивые, заразы.
Глава 24
— Слушай, а чего ты мне окрошку всё время на квасе готовишь? — спросил я Фёклу за обедом.
— Так вы ж сами, барин, её просите, — растерялась прислуга. — А коли иного изволите, так скажите. Я всё приготовлю.
— Да я про другое. Вот если, к примеру, на кефире сделать — ничуть не хуже выйдет.
— На чём? — не поняла Фёкла. — Ты научи, благодетель! Я способная, всё на лету схвачу.
Тимоха, тоже наворачивавший окрошку, выразительно постучал ложкой себе по лбу.
— Ну ты и дурень, Лёшка, — заявил он, когда Фёкла ушла на кухню.
— Сам дурень. Ты ешь на чём хочешь, а я на кефире желаю, — огрызнулся я.
— Так нет его ещё у нас! — пояснил ара. — На Кавказе, может, и делают, а в Россию только через много лет завезут. Тут разве что простокваша в ходу.
— А-а-а… Вот оно что, — протянул я, задумчиво глядя в тарелку.
На том разговор и закончился. Но кефир этот у меня из головы не шёл весь день. Всё прикидывал, отчего простое кислое молоко со временем станет таким популярным и нельзя ли мне разбогатеть на нём немного раньше остальных.
К полуночи мысль окончательно созрела и потребовала немедленных действий.
— Тимоха… Тимоха, проснись, — растолкал я его среди ночи.
— Чё такое? Пожар? — ара с трудом разлепил глаза и тревожно огляделся по сторонам.
— Из чего кефир делают? Ну, эти грибки или бактерии где берут?
— Тебе обязательно надо было именно ночью это узнать? — Тимоха широко зевнул. — Грибки там такие… комочки беловатые. Похожи на размокшее пшено или на мелкий творог. Их из старой закваски оставляют, а потом в молоко кладут — и они там растут. Я как-то у знакомых карачаевский кефир пил. Настоящий, прямо из бурдюка.
— А-а-а… Я уснуть не могу. Засел в голове этот кефир. Он сильно от магазинного отличается? И вообще, как выглядит?
— На вид — жидкая простокваша, — сонно пробормотал ара. — А на вкус кислее, резче, язык щиплет. Выпьешь чашку — вроде молоко молоком, а в голове сразу теплеет. Градус там есть, и пузырьки тоже.
Тимоха перевернулся на другой бок и натянул одеяло до самой макушки.
— Газированный… Вот подходящее слово. Всё, давай завтра поговорим, — промычал он из-под одеяла и сразу же захрапел.
Наутро Тимоха принялся наводить красоту: тщательно выбрился и даже подровнял торчавший на лбу чуб.
— Куда это ты лыжи навострил? — с подозрением спросил я.
— Золотишко тратить, — хитро подмигнул каналья.
— Тьфу на тебя! Женатый человек, дети дома, жена только родила… Грех ведь! Вот возьму да отцу Герману расскажу. Он тебя за такое по головке не погладит.
— Не согрешишь — не покаешься, — ничуть не смутился находчивый Тимоха.
— Барин, чего изволите на обед? — заглянула в комнату Фёкла.
— Щи вчерашние остались? Вот их и подавай. А на второе приготовь что-нибудь из картошки.
— Ох и любитель же вы, барин, этих чёртовых яблок, — укоризненно покачала головой кухарка.
— А пока панапе сооруди мне на перекус. Помнишь, я тебе объяснял?
— Канапе — на «ка», — заржал пребывавший в прекрасном настроении Тимоха. — А на «пэ» совсем другое слово начинается. Чему тебя только в гимназии учили?
— Иди отсюда, грамотей. Ты вообще нигде не учился, — проворчал я.
— Балуете вы его, — осмелилась заметить Фёкла.
Вижу, наши с Тимохой отношения решительно не укладываются у неё в хорошенькой головке. И неудивительно: барин с дворовым за одним столом сидит, терпит его дерзости, да ещё позволяет с собой пререкаться!
Аккурат к обеду пожаловал Стёпа. И весьма кстати: давно пора было обсудить предложение Валерия Алексеевича.
Беседуем с ним за столом. Картофель мой друг и компаньон не особенно жаловал, зато канапе пришлись ему по вкусу. Впрочем, и других закусок кухарка наставила с избытком. Прислуга у меня не ленивая и стол старается всякий раз разнообразить. А после того как я отблагодарил Фёклу рублём, она и вовсе принялась едва ли не мысли мои угадывать — лишь бы барину угодить.
— Продать? — Степан сперва даже не сообразил, о чём речь, а сообразив, глянул на меня так, будто я предложил снять последние штаны и выставить их на торги. — Алексей, вы уж простите, но решение это… гм… неразумное.
Мой товарищ от избытка чувств даже перешёл на «вы» — настолько потрясла его новость.
— Да не менжуйся ты, Стёпа. Говори как есть, даже если хочешь сказать, что я дурак.
— Так я ж не про тебя, братец, а про намерение твоё, — отозвался он, пропустив моё странное словцо мимо ушей. — Привилегию продать — всё одно что мельницу соседу отдать, а после самому у него муку покупать. Разовый барыш получишь — это верно. Может статься, и немалый. Только потом будешь смотреть, как чужой человек на твоём же деле состояние наживает.
— А если этот чужой человек даст мне сразу десять тысяч серебром?
Стёпа призадумался. Видно было, что он живо представил себе эту гору серебра. Однако сдался не сразу.
— Десять тысяч — деньги большие, — признал он наконец. — Только ежели дело вправду пойдёт, это не цена привилегии, а плата за твою поспешность. Кто тебе десять даст, тот наверняка надеется двадцать взять. А коли так, можно устроить, чтобы эти двадцать к нам пришли, а не к нему.
— Устроить? Это как?
— Компанию учредить!
— Компанию? — усмехнулся я. — Весёлую?
— Торговую, — сухо уточнил Стёпа, укоризненно посмотрев на меня. — На паях. Ты вносишь привилегию, саму идею и всё, без чего дело не заведётся. Я беру на себя устройство мастерской: найм людей, покупку материалов, счета и надзор, чтобы не воровали и не портили. Валерий Алексеевич, коли понадобится, вносит капитал и берёт на себя сбыт. А прибыль делим по паям — как в договоре пропишем.
— И сколько же ты намерен мне паёв отвесить за мою идею?
— Не больше половины, — твёрдо заявил компаньон. — А лучше так: тебе четыре пая из десяти — за привилегию и саму идею. Мне два — за чертежи, труды и управление. Остальные четыре — тому, кто даст деньги, предоставит заводик и возьмёт на себя сбыт. А ежели потребного капитала не хватит, недостающую сумму вкладчик сможет дать товариществу взаймы, с возвратом из первых прибылей, не трогая твоей доли.
— Хитро. Но привилегия-то у нас с тобой общая. Не могу я себе взять больше.
— Не хитро, а справедливо, — не согласился Стёпа. — Деньги сыскать — невелика премудрость. А второй такой привилегии нигде не сыщешь. Кабы ты императору не угодил, ничего бы у нас не было, нешто я не понимаю?.. И как вообще тебе эта идея в голову пришла? До сих пор дивлюсь: вроде простая вещь, а никто прежде не догадался очищенным нефтяным маслом для освещения пользоваться!
— Да как-как… Надоели мне эти коптилки вместо нормальных ламп.
Я налил себе чаю и задумался. Стёпа между тем вошёл во вкус.
— И ещё одно условие надобно прописать: никто без общего согласия способа не меняет, мастеров на сторону не переманивает и копий с чертежей не снимает. А ежели кто из товарищества выйдет, тот секрета с собой не уносит. Коли нарушит уговор — пусть неустойку платит. И немалую. Такую, чтобы прежде крепко подумал.
— Это ты где таких премудростей нахватался? — удивился я деловой хватке товарища.
— У купцов, — пожал плечами Стёпа. — Они народ простой: Бога через слово поминают, а как до денег дело дойдёт — готовы ближнему горло перегрызть.
— Стало быть, пишем не «продажа привилегии», а «договор товарищества»?
— Именно. «Составили товарищество на паях для производства и продажи…» — Стёпа на миг задумался. — Ну, а дальше — как своё изделие именовать изволишь. «Алексей Алексеевич вносит принадлежащую ему привилегию и способ производства, Валерий Алексеевич — капитал и заводское помещение, господин Евстигней Урядов…» — тут он кашлянул, — «труды, надзор и управление».
— Господин Евстигней? — Я не удержался от смешка. — Ты уже господином заделался? Ну да, дворянин, спору нет, только работаешь, насколько я знаю, на других.
— В договоре, Алексей, всякий человек должен выглядеть прилично, — невозмутимо пояснил он. — Даже если сапоги себе чистит сам.
— Ладно, господин Урядов. А кто главным будет?
— Ты — владелец привилегии. Валерий Алексеевич — человек денежный. А я — тот, кто своим умом не даст вам обоим разориться.
— Самоуверенно.
— Зато правда.
Я откинулся на спинку стула и впервые за весь разговор признал: Стёпа, пожалуй, прав. Продать привилегию приятно лишь в день расчёта. А вот иметь дело, постоянно приносящее деньги, куда надёжнее. И выгоднее.
— Хорошо, — согласился я. — Продавать не станем. Учредим компанию. Но учти, Стёпа: если ты меня обманешь, я тебя не просто выгоню…
— Знаю, — перебил меня он. — Ты сперва простишь, потом… ещё раз простишь, а после придумаешь что-нибудь такое, что лучше бы сразу выгнал.
— Вот видишь, как хорошо ты меня понимаешь.
Сидим дальше — обсуждаем, что требуется для производства нашего керосина.
— Тут, Лёш, затруднение в том, что заводик Валерия Алексеевича лампы делает, а не нефть варит, — рассудительно заметил Стёпа. — Но коли при нём устроить перегонную, тогда мы не только лампы продавать станем, но и то, чем их… гм… кормить надобно.
— То есть масло тоже будет наше?
— А как же! Иначе лампу купят у нас один раз, а масло к ней станут брать у других. Дурак так торгует: ложку продал, а кашу сосед пусть варит.
«Медный куб, змеевик, бочка-холодильник, печь, приёмные сосуды, бочки для сырой нефти и очищенного масла», — старательно записываю я.
Тут в комнату кубарем влетел Тимоха. Вид у него был взволнованный, а на скуле красовалась свежая ссадина.
Однако ара всё же соображал, где находится. Стёпа хоть и свой в доску, и беден, как церковная мышь, но всё-таки дворянин. А Тимоха — всего лишь мой крепостной. Поэтому начал он не по-свойски, а вполне почтительно:
— Барин, ещё пять рублей надобно! Золотом. И непременно сейчас!
— Ты там совсем ошалел? — возмутился я такой наглой и беспардонной просьбе. — Графиню какую охаживаешь, что ли?
— Да не на то деньги нужны! На пристани подлекарь один объявился, с Кавказа приехал. И у него с собой… Ты не поверишь: молоко кислое, горское. Прямо в бурдюке!
— Так… Подробнее. Что за лекарь и с чего ты взял, что это именно то, что нам нужно?
— Да пробовал я!
— И он вот так запросто тебе дал? — засомневался я, решив про себя, что, видно, полуимпериала Тимохиной красотке всё-таки оказалось мало.
— Вот видишь? — ара ткнул пальцем в ссадину на скуле. — Синяк будет. А всё потому, что мы с ним спина к спине против двух портовых в кабаке дрались! После он меня подлечил и дал глотнуть.
— Чтобы портовые лекаря били? Да ещё, поди, офицера? Гонишь. Сознавайся, — процедил я, не веря ни единому слову.
— Не офицер он и не дворянин. Подлекарь, при отставном докторе служил. А его зазноба с моей знакома… Вот и сидели мы все в кабаке. Да долго рассказывать! — взмолился Тимоха.
— О чём он толкует? — осторожно осведомился Стёпа, не зная всей подоплёки.
О чём, о чём… Рассказать ему про кефир, что ли? В конце концов, я пока не собирался налаживать производство этого напитка. Хотелось всего лишь добыть закваску, посмотреть, приживётся ли она на здешнем молоке, да заказать Фёкле нормальную окрошку — такую, какую я любил ещё в своей прежней жизни.
Хотя, если напиток и вправду хранится дольше молока, а закваска сама себя размножает… Тут можно подумать и о барышах.
В голове мигом зазвучали базарные зазывалки:
— Подходи, честной народ! Не брага, не квас, не простокваша! Питьё горское, для живота полезное, для духа бодрящее!
Или так:
— Для господ, купцов, чиновников и всех, кому минеральные воды не по карману!
Оставалось придумать название посолиднее. Скажем, «Чудо-напиток кавказских долгожителей». Или «Голозадовская простокваша».
Нет, последнее, пожалуй, звучит так, будто эту простоквашу не покупать следует, а наоборот — за версту обходить.
Глава 25
— Довелось нам со слугой один молочный напиток попробовать… Не здешний. Дюже полезным он мне показался. Как называется — не скажу, но ещё раз отведать не откажусь, — небрежно сообщил я, словно речь шла всего лишь о барской прихоти.
— А вот я, глазастый да везучий, сей нектар и обнаружил! — подхватил Тимоха.
Сообразил, что всей правды Стёпе знать пока необязательно, но интерес наш как-то объяснить надо. Тупых армян я, кстати, вообще не встречал. Народ ушлый, цепкий, и временами наглый до невозможности. Но своего ару, если что, я на место поставлю. Нет, не выпорю — вольную ему в зубы и пинка под зад. Он почему-то свободы больше всего боится.
— Ну что, поехали выкупать. Запрягай пролётку, — распорядился я.
— А можно мне с вами? — попросился Стёпа.
— Отчего нет? Поехали, — согласился я.
— Пять рублей за кислое молоко? — удивлялся Евстигней уже по дороге на пристань.
— Не за молоко, — поправил я. — За бурдюк. Вернее, за то, что в нём живёт.
— Живёт? А что там? — Стёпа сразу подобрался.
— А вот это ты сам и выяснишь, учёная голова. — Я повернулся к кучеру: — Тимоха, твой новый приятель с бурдюком не уйдёт?
— Нет. До пристани рукой подать, — уверенно заявил тот, забираясь на козлы. — Вначале через Красную, потом вниз, к реке…
— Через Красную нынче народу как грязи ходит.
— Моргун грязи не боится! Значит, где пролезем, там и поедем.
— Вот этого я и опасаюсь.
Пролётка мягко качнулась, Моргун переступил с ноги на ногу, и мы наконец выкатились с Никольской. До Москвы-реки отсюда и впрямь было недалеко — верста с небольшим, если держать путь к Москворецкому мосту и пристани у Зарядья. Пешком — четверть часа, а на своей пролётке и вовсе пустяк. Кабы не толчея, конечно: военные, торговцы, зеваки да вся эта коронационная суета, после которой Москва ещё не успела прийти в себя.
Стёпа, однако, на город не смотрел. Он впился глазами в Тимохину спину, будто хотел прожечь в ней дырку, и засыпал кучера вопросами. Слава богу, мучил не меня. А Тимоха завсегда найдёт чего соврать!
— Ты сказал, в бурдюке? — спросил Стёпа у Тимохиной спины.
— В бурдюке, — подтвердила спина. — Кожаный такой. Вонючий.
— Козий? Овечий?
— Да откуда ж я знаю? Я его не доил.
— Я про бурдюк спрашиваю, дурья твоя башка.
— А-а… Ну, кожа тёмная, затёртая. На боку шов, горлышко перевязано.
— А молоко? Коровье, козье?
— На коровье похоже. Белое, густое, только вкус другой, без сладости, — попытался описать напиток Тимоха.
— Ты временами дурень дурнем, — попенял ему Стёпа. — Ничего толком объяснить не умеешь.
— Кислое оно, — обиделся ара. — Но не поганое. Пахнет резко, а пьётся хорошо. Язык щиплет, и в животе тепло становится.
— Щиплет… — Стёпа задумался. — Стало быть, играет. Тут, верно, не одно простое скисание. Коли бурдюк старый да его дочиста не моют…
— Он так и сказал! — оживился Тимоха, окончательно выдавая все секреты. — Мол, бурдюк мыть нельзя, а то вся сила уйдёт.
— Вот оно что! — Евстигней даже хлопнул себя по колену. — Стало быть, сила не в самом молоке, а в закваске. Либо в стенках бурдюка, либо в сгустках, либо в остатках прежнего напитка.
— Мне бы только понять, — вмешался в разговор я, придерживаясь за борт, когда пролётку качнуло на булыжнике, — можно ли эту силу пересадить в другой сосуд. Покупать каждый раз вонючий кожаный мешок за пять рублей — удовольствие сомнительное.
Заодно пребольно ткнул Тимоху кулаком в спину, чтоб лишнего не болтал. Стёпа не я — умный, зараза. С полуслова ухватил самую суть.
— Я мыслю, что нельзя всю силу сразу в новый сосуд переносить, — быстро сообразил этот умник. — Часть надобно в старом оставить, а частью свежее молоко заквасить. И поглядеть, что выйдет.
Тимоха хмыкнул и подстегнул коня. Моргун прибавил шагу, и вскоре воздух начал меняться. К пыли и лошадиному поту примешалась речная сырость, потянуло рыбой, смолой, мокрыми досками, кожей, навозом и какой-то ещё кислятиной. Сразу становилось ясно: здесь не только бурдюк с горским молоком — здесь вообще всё что угодно можно купить, коли знать, к кому подойти.
— Там он, — Тимоха кивнул вперёд. — За амбаром кабак. Подлекарь возле него и ошивается. Только ты, барин, деньгами-то не свети. Как дворянина увидит — цену вдвое заломит.
— Поэтому и будешь с ним сам говорить.
— А ты?
— А я изображу человека, который случайно мимо ехал, и вообще брезгует кислым молоком.
— У тебя выйдет, — серьёзно заметил Стёпа. — Лицо уже подходящее.
— Да иди ты! — оскорбился я.
— Вот амбар, вон кабак, а вон он — мужик! — Тимоха притормозил пролётку.
— А пальма где? — буркнул я, вспомнив неподражаемого Савелия Крамарова из «Джентльменов удачи».
— Да вон же она! — первым заметил Стёпа. — Экая диковина… Для кого только привезли? Финиковая, должно быть. Или из близкого рода. Молодая ещё.
Пальма и вправду имелась. Только не роскошная громадина, какие я видел во время своих поездок к морю, а невысокое деревце в кадке — тонкий ствол, сверху пучок жёстких перистых листьев. Но посреди теперешней Москвы и такое смотрелось настоящим чудом.
— Так, ты иди торгуйся за бурдюк, а мы со Стёпой пока пальму разглядим да по ряду пройдёмся, — распорядился я.
«Торговым рядом» это место называлось, пожалуй, только из уважения к торговле. Вдоль амбарной стены тянулись как попало поставленные доски, бочки, ящики, мешки и тюки. Над частью товара провисали рваные навесы. Продавцы одновременно зазывали покупателей, стерегли добро и ругались друг с другом. Некоторые уже мирно спали. Пьяные, должно быть. Кабак-то вон, рядом.
Зато товар здесь попадался куда занимательнее, чем у нас на Никольской. Рядом с мешками рязанской муки лежал свёрнутый восточный ковёр. На перевёрнутой бочке красовались сафьяновые туфли, медные кофейники с длинными носами и несколько фесок неприлично красного цвета. Чуть поодаль продавались чубуки, ремни и какие-то пахучие порошки в крохотных коробочках.
Отдельный столик отвели под съестное. Там имелись корица, перец, сушёные лимоны, миндаль, изюм и липкие восточные сладости, вокруг которых уже кружили три осы и босоногий малец с такой подозрительно честной физиономией, что я машинально проверил карманы.
За столиком сидел смуглый бородатый человек в старом армяке, наброшенном поверх явно не московского халата. Поглядывал он на нас снисходительно, словно заранее знал: без покупки мы отсюда не уйдём.
Пальма стояла чуть в стороне — то ли как товар, то ли как приманка. Кадка под ней была тяжёлая, дубовая, стянутая железным обручем. Землю прикрыли влажным мхом, а тонкий ствол обмотали тряпицей — наверняка чтобы не повредить в дороге. Видно, берегли деревце как умели: не слишком изящно, зато довезли живым.
— Это откуда? — спросил я у бородача, кивая на пальму.
— Издалёка, барин, — расплылся тот в щербатой улыбке. — Из тёплых земель. Для хорошего дома вещь. В оранжерею поставить — гости ахнут.
— Гости у меня и без пальмы ахают, — буркнул я.
Стёпа уже наклонился к кадке и едва не сунул нос в жёсткие листья.
— Не трогай, господин хороший, — озабоченно, но вежливо попросил продавец. — Лист обломишь — платить будешь как за целое дерево.
— А оно живое? — спросил Евстигней.
— Было бы мёртвое — я бы его как веник продавал.
Логика была железная. Почти университетская.
Я обошёл кадку кругом. Пальма мне была совершенно не нужна. Ни оранжереи у меня не имелось, ни свободного места, ни малейшего понятия, как эту южную фигню содержать московской зимой.
— Почём? — спросил я.
Стёпа выпрямился и посмотрел на меня с удивлением.
— Восемь рублей, барин.
— За веник в кадке?
— Живой веник, — невозмутимо напомнил торговец. — И издалёка.
Сошлись на пяти. Почему так дёшево — не знаю. Возможно, пальма уже успела надоесть хозяину: поди ещё найди дурака, который её купит.
У меня же серебра в карманах хватало, и через минуту я стал обладателем растения, глядя на которое уже начинал подозревать, что дурака бородач всё-таки нашёл.
Тащу кадку к пролётке, по дороге с трудом отбиваясь от предложений купить ещё что-нибудь. Например, вон те сафьяновые туфли, в которых, по словам продавца, ходил какой-то чрезвычайно важный человек… Кто именно — я уже не услышал.
Вот ещё! Не хватало чужую обувь донашивать, пусть даже и после турецкого султана.
— Лексей Лексееич! За четыре серебром сторговался! — возле пролётки объявился довольный Тимоха, обеими руками прижимая к животу увесистый бурдюк.
— Рупь сдачи гони, — сразу потребовал я. Эту шельму я знаю: промолчишь — решит, что остаток ему за труды положен.
Пока Тимоха с обиженным видом лез за деньгами, Стёпа уже перехватил покупку. Развязал горлышко, понюхал, поморщился и даже осторожно хлебнул.
— Чудно… Весьма чудно, — пробормотал он, прислушиваясь к ощущениям. — Слушай, Алексей, отдай бурдюк мне, а? Не испорчу, только несколько опытов проведу.
— Подлекарь сказал, молоко туда постоянно подливать надобно, — важно сообщил Тимоха.
Наверняка соврал. Подлекарь, может, так и говорил, но ара и без него прекрасно знал, что с закваской делать.
— А не испоганишь? — с сомнением спросил я Стёпу. — Всё-таки четыре рубля плачено.
— Коли испоганю — возмещу, — степенно пообещал Евстигней. Потом подумал, почесал затылок и добавил: — Только не сразу.
Не дожидаясь моего согласия, Стёпа завладел добычей и тут же про нас забыл. Он нюхал, щурился, осторожно наклонял бурдюк и наблюдал, как густой напиток медленно стекает по стенкам. Потом поднял его и потряс возле самого уха.
— Слышишь? — повернулся он ко мне.
— Чего?
— Шипит.
— Это он от страха, — ехидно подсказал Тимоха. — Понял, к кому попал.
Я отнял у Стёпы бурдюк. Ещё немного — и он прямо на пристани начал бы его препарировать. А народ на нас и без того уже косился.
Кадку с пальмой мы кое-как водрузили на задок пролётки. Моргун повернул голову, покосился на дерево одним глазом и выразительно фыркнул. Похоже, он, как и все остальные, считал эту покупку дурью. Я, кстати, уже начинал с ним соглашаться.
Кадка встала криво, жёсткие листья торчали над бортом, словно перья на шапке какого-нибудь турецкого паши, отчего вся наша пролётка приобрела подозрительно восточный вид. Для полной картины не хватало только барабана, злобного янычара и Тимохи в красной феске.
Впрочем, на смуглой морде Тимохи феска и вправду смотрелась бы на удивление естественно.
— А феску-то не взяли, барин? — словно прочитав мои мысли, спросил кучер.
— Чтобы ты в ней по Москве щеголял? Нет уж. Мне и пальмы хватает.
— А зря. Я в феске имел бы вид…
— Имел бы. Идиотский! Да правь уже!
Бурдюк я решил Степе отдать, а пальму он брать категорически отказался. Сказал, тепло ей нужно, а у него в комнате всяко бывает, да и вообще, осень уже в разгаре.
Пальму я сперва велел поставить у себя в комнате, ближе к окну. Смотрелась она там странно, но важно. По здравому размышлению начал прикидывать, а нельзя ли пристроить её, например, в университете, куда я завтра собираюсь на занятия. Там всё-таки люди учёные, окна большие, света много и печи топят исправно. А главное — если и загубят, то хотя бы по-научному. Дескать, опыт по выращиванию фиников в условиях русской зимы не удался.
— Помрёт она тут, барин, — пискнула Фёкла, входя в комнату с чаем.
— Кто помрёт? — не понял я.
— Да пальма ваша.
Я посмотрел на растение, потом на Фёклу.
— С чего бы? Поливать буду. Тепло тут.
— Солнца ей много надобно, — уверенно объяснила девка, ставя поднос на стол. — А воды не особо. Раз в пять дней, а то и реже. И у самой печи держать нельзя — корни запреют.
— А ты откуда знаешь? — удивился я.
Фёкла смутилась, но ответила бодро:
— У купцов Бобриных такая же была. В оранжерее ихней стояла, — охотно объяснила Фёкла. — Я у них почитай цельный год служила. Садовник велел её к свету поворачивать да водой попусту не заливать. А потом Платон Петрович проторговался и прислугу распустил… Ну и мне расчёт дали.
— В оранжерее, значит?
— Ага. Это вроде дома такого, токмо стеклянного…
— Да знаю я, что такое оранжерея, — перебил я. — Смотри-ка, нахваталась всего.
— Так я, барин, не совсем бестолковая, — зарделась Фёкла. — Коли покажут, я живо научусь. У нас там садовник старый был, Семён Ильич. Всё ворчал, что господа цветы покупать горазды, а как за ними ходить — думать не желают. Говорил, пальма — не герань, её ведром не поят.
— Вот как?
Я снова посмотрел на кадку.
— Значит, будем ей стеклянный дом искать.
Фёкла оживилась:
— А можно, барин, я за ней пригляжу? Я хорошо помню, как Семён Ильич за пальмой ходил. Землю рукой щупал, листья оглядывал, тряпицей их от пыли протирал. Да и на двор её пока выносить можно, коли день тёплый.
— Можно, — разрешил я. — Только если помрёт, всем скажу, что это ты её сгубила.
Фёкла испуганно раскрыла рот.
— Шучу, дурёха. Если помрёт, скажу, что виноват Тимоха. Он для такого дела лучше подходит.
Девка прыснула в кулак и тут же покраснела от собственной смелости.
Глава 26
Утром в понедельник собираюсь в университет и заодно обдумываю свои дальнейшие жизненные планы.
— Барин, а мне что нынче делать? — появился в комнате Тимоха, почёсывая себя сразу в нескольких местах.
Раз обращается официально, значит, Фёкла уже пришла.
— Ну, коней наших у соседей проведай… Днём ещё печник явится — последи за ним, чтобы чего не украл, — рассеянно перечисляю я, продолжая думать о своём. Больше никаких срочных дел вроде не припоминается.
— Вот видишь, Феклуша, барин мне всякой работы задал, — слышу приглушённый голос Тимохи за дверью. — Никак, голубушка, не могу с тобой на рынок сходить.
— И да! — кричу я вдогонку. — Возьми нашу пролётку и езжай за продуктами. Купи всякого, да с запасом. Картошки особенно бери побольше. Сам знаешь: нам и трёх мешков мало будет, и десяти. Едим мы её исправно.
От Никольской до университета рукой подать. Вышел к Воскресенским воротам, обогнул Манежную площадь — название, разумеется, из будущего, хотя сам Манеж уже стоит, — поднялся на Моховую, и вот оно, здание университета.
Пешком четверть часа, если не зевать по сторонам. А я, разумеется, зевал. Москва ещё не успела стать для меня привычной: то на хорошенькую барышню загляжусь, то богатый экипаж провожу взглядом, то остановлюсь у лавки поглазеть на товар. Но даже с этими задержками добрался сильно загодя до начала занятий.
Во двор университета меня пропустил угрюмый привратник. Сначала смерил привычным подозрительным взглядом — не праздный ли шалопай забрёл поглазеть на учёный люд, — но неожиданно признал и даже кивнул по-доброму. Не первый раз я здесь появляюсь и всякий раз служивых копеечкой прикармливаю.
Я тоже кивнул ему как можно солиднее и прошёл во двор.
Там было почти пусто. Лишь у дальнего крыла двое студентов о чём-то спорили, размахивая руками, да местный служитель лениво сметал с дорожки первые опавшие листья.
День обещал быть тёплым. Солнце уже поднялось и приятно припекало спину, а в густой зелени деревьев кое-где проступала ранняя позолота.
Один сухой лист сорвался с ветки, покружился в тёплом воздухе и лёг прямо на мой сапог. Я посмотрел на него, потом на залитый солнцем двор… и тут-то меня накрыло стихами.
А всё из-за осени.
Первыми на ум почему-то пришли строчки из песни «ДДТ».
Не Пушкин, конечно, но по-моему тоже неплохо. И ведь не записана она у нас с Тимохой!
Кстати, и у Пушкина про осень есть. И точно ещё не написано. Болдинская осень у поэта случится лет через пять, наверное, если я правильно помню со школы.
От волнения достаю карандаш и бумагу, присаживаюсь на низкую каменную тумбу под раскидистым дубом недалеко от крыльца — благо она сухая.
Так-с… Как же там начиналось? Октябрь… что-то там… Уж наступил!
Торопливо записываю, пока не забыл, и заодно бормочу строки себе под нос — так вспоминается легче. Слуховая память у меня вообще лучше прочих работает. А эти строки в наше время каждый школьник зубрил.
Чёрт, октябрь-то ещё не наступил. Ну, пусть будет сентябрь.
Зачёркиваю «октябрь», пишу «сентябрь» и тут же разом вспоминаются все остальные строки:
Или не так? Подумав, зачеркиваю и пишу:
И отдаленные седой зимы угрозы…
— Да, Алексей, так значительно лучше, — слышу знакомый голос за спиной и чуть не роняю карандаш от испуга.
Пока я увлёкся стихами, сзади неслышно подошёл Мерзляков, профессор русской словесности. Дядька он был дородный, круглолицый, с двумя подбородками и редкими волосами, аккуратно зачёсанными назад. Тёмный сюртук застёгнут на все пуговицы, белый платок туго обмотан вокруг шеи. С виду важный и даже строгий, но глаза добрые и чуть насмешливые.
Я поспешно спрятал листок за спину, будто меня застали не за творчеством, а за кражей… Чёрт, а ведь за ней и застали!
— Алексей Фёдорович, меня так и кондратий хватит! — с укором сказал я. — Эко вы бесшумно ходите.
— Вы человек молодой, здоровый, рано вам ещё кондрашку поминать, — добродушно отозвался профессор. — А стихи хороши… Признаться, даже я ощутил волнение в груди. Жаль, что учиться вы будете не у нас.
— Господин профессор, честь то великая, да только не по мне сие поприще.
— Как это — не по вам? — Мерзляков даже обиделся. — Сударь мой, вы только что, сидя на каменной тумбе, без всякого приготовления набросали строки, от которых у старого человека сердце дрогнуло. И после сего уверяете, будто словесность вам не по душе?
— Так ведь это случайность… Порыв души. Осень виновата. Погоды-то какие стоят! А воздух? Его, кажется, ложкой черпать можно. У нас, молодых, мыслей да мечтаний много, только руки за ними не всегда поспевают.
— У иных и к старости ничего не поспевает, — сухо заметил профессор.
Я вздохнул. Обижать хорошего человека не хотелось. Да и опасно это — ссориться с профессором, который уже видел, как я записываю будущего Пушкина. Но идти в словесники… Нет уж. Не моё это. Хотя жизнь меня туда уже не первый раз пихает.
— Алексей Фёдорович, вы уж не почтите за неблагодарность, — начал я осторожно. — Словесность мне интересна. Очень даже. Но заняться хочу иными делами.
— Какими же?
— В делах государственных потрудиться, например. В дипломатии, статистике, хозяйственных расчётах. Мне ближе то, где надобно сравнить, сосчитать, понять выгоду и ущерб: движение торговли, число душ, хлебные цены, доходы губерний… Да и с иностранцами разговаривать тоже не худо бы научиться.
Мерзляков смотрел на меня пристально, и я вдруг понял, что говорю сущую правду. Что было даже странно, ибо в последнее время врать мне приходилось изрядно.
— Статистика? — почти презрительно переспросил он. — Сухая, чёрствая наука!
— Сухая, коли одни цифры видеть. А ежели за ними люди? Вот, к примеру, отчего в одной губернии хлеб дешёв, а в другой дорог. Или где фабрику надобно построить, где дорогу проложить, а где, может, пристань устроить… Это ведь тоже, простите, своего рода словесность, только без рифмы.
— Красиво сказано. — Широкое лицо Мерзлякова заметно подобрело.
— Глупо, может быть, — признался я. — Но мне так привычнее и проще. Стихи — они сами приходят. А служба сама не придёт, ей учиться надобно.
— Стало быть, желаете быть человеком полезным обществу?
— Желал бы быть богатым, здоровым и чтобы меня никто не трогал, — честно признался я. — Но раз уж так нельзя, попробую быть просто полезным.
Профессор негромко рассмеялся и покачал головой.
— Опасный вы молодой человек, Алексей.
— Чем же? — удивился я.
— Тем, что говорите глупости, а в них вдруг обнаруживается смысл. Хорошо, не стану более тянуть вас на словесное отделение. Но листок сей всё же покажите.
— Алексей Фёдорович…
— Покажите, покажите. Я не украду. В отличие от некоторых. — Он выразительно посмотрел на бумагу у меня в руках.
Мне сразу стало жарко. Понятно, что профессор имел в виду каких-то литературных мошенников, а не меня. Но совесть, зараза, всё равно зашевелилась.
— Да я ведь только для себя…
— Все так говорят, пока их не напечатают.
— Вот этого мне как раз и не надобно!
— Не надобно? — оживился Мерзляков. — А вот это уже особенно любопытно.
— Так ведь не дописано ещё! А показывать часть работы не принято — музу спугнуть можно, — ловко отмазался я.
Но отвертеться всё равно не получилось. Мерзляков протянул руку, и листок пришлось отдать.
Профессор прочёл набросок и даже почмокал толстыми губами от удовольствия.
И вот теперь вопрос: публиковать этот кусок или нет? Вдохновение уже прошло, память начала сбоить, а дописывать отсебятину к Пушкину — занятие опасное. Ещё испорчу хорошую вещь.
С другой стороны, Мерзляков стихи уже видел. Значит, печатать их надо непременно. А то пройдёт лет семь, Пушкин напишет своё, профессор прочтёт и скажет, что где-то это уже встречал. Неудобно получится. И мне, и будущему гению русской словесности.
Хотя Пушкину, пожалуй, будет особенно неудобно: попробуй докажи, что это я украл у него, а не он у меня.
Только мы собрались войти в П-образное здание университета, как от ворот донёсся истошный крик Тимохи:
— Алексей Алексеевич! Барин! Письмо вам!
Бдительный привратник заступил моему крепостному дорогу и внутрь не пускал. Что, в общем-то, понятно: вид у Тимохи был порядком плутоватый.
— Пропусти его, — повелительно махнул рукой Мерзляков.
Профессора послушались без возражений, и мой расторопный слуга тут же подбежал к нам.
— Что там срочного? — протянул я руку за конвертом.
— Да ты никак письмо распечатал, негодяй! — возмущённо заметил профессор, разглядев сорванную печать.
— Алексей Фёдорович, он у меня за секретаря, — заступился я за Тимоху, разворачивая бумагу. — В его обязанности входит письма разбирать. Если, конечно, они не из императорского дворца.
— Вот потеха! Стало быть, тебе и государь император письма шлёт? И холопу твоему заодно? — раздался рядом насмешливый бас одного из студентов, коих во дворе становилось всё больше.
— Напрасно остришь, Миша, — вмешался высокий светловолосый юноша с чуть заметной немецкой выправкой. — Я видел этого господина на приёме у княгини Волконской. А слуга его, между прочим, отлично музицирует на гитаре.
Он почтительно поклонился Мерзлякову:
— Доброе утро, господин профессор.
После чего повернулся ко мне:
— Алексей Алексеевич, моё почтение. Не знаю, изволите ли помнить: барон Александр Карлович фон Штакельберг. Нас представляли друг другу у княгини Волконской.
— Как же, помню. Рад вас видеть, — рассеянно кивнул я, пытаясь вникнуть в смысл письма.
Помнил его я в первую очередь из-за отчества, которое совпадало с моим в прошлом теле. А письмецо было нерадостное.
Ну при чём тут я⁈ Имя-то её, а не моё!
Но ниже, к сожалению, имелось и объяснение.
Если перевести с сухого казённого языка на человеческий, выходило следующее: сестрица давала деньги под залог, брала за это непомерный процент, а капитал… капитал якобы получала от меня.
То есть я теперь ещё и соучастник?
Вообще-то деньги я обещал ей для покупки имения. Это совсем другое дело. И расписок никаких между нами не было. Но ведь я, дурак, ездил отдавать залог и забирать причитавшиеся сестре суммы… Истолковать такое можно по-разному. При желании — и как участие в её делах.
К тому же полиция ко мне уже являлась. Правда, тогда по поводу кражи, но в полицейских донесениях я успел отметиться.
Полине предписывалось до окончания разбирательства из Тулы не выезжать, а бумаги по делу уже передали в губернское правление.
— Что-нибудь неприятное? — участливо спросил Мерзляков, заметив мою расстроенную физиономию.
— Сам ничего не пойму… Недавно отыскал сестру свою, троюродную, а она, извольте видеть, угодила под следствие. Деньги давала под залог да проценты брала непомерные…
И сам не заметил, как выложил профессору почти всё. Умолчал только о том, что о делишках Полины был в курсе.
— Не горячитесь, Лёша. Ехать в Тулу вам пока незачем, — принялся успокаивать меня Мерзляков. — Напишите объяснение. Краткое, ясное и без лишних чувств. А ещё лучше — поручите сие человеку, сведущему в приказном слоге.
— А что писать-то?
— Одну лишь правду. Что денег именно для ростовщических оборотов вы не давали, поручений сестре не делали, расписок не подписывали и закладов принимать не велели. Всё. Чем объяснение короче, тем меньше в нём найдётся слов, которые можно обратить против вас.
— Не посоветуете ли кого-нибудь? — Я с надеждой посмотрел на профессора.
— Есть у меня в Туле родня…
Глава 27
Так неожиданно несимпатичный мне поначалу человек оказал услугу. Вернее, ещё только окажет, но, надеюсь, слово у него крепкое.
Первый учебный день получился скомканным. Сначала перед нами — а в зале собралось человек восемьдесят, и это только первый курс нашего отделения, — полчаса распинались два важных дяди. Основная мысль: какие мы везучие, что сумели попасть к ним на обучение.
Зато удалось узнать множество полезных вещей. Например, что отделением нравственных и политических наук заведует декан Лев Алексеевич Цветаев, а политическую экономию и дипломатику ведёт седой старик Христиан Августович фон Шлёцер.
— С сего года обязательным является ношение единой формы, — вещал декан с кафедры.
Тут, оказывается, тоже есть различия. Казённых студентов оденут от университета, то есть за казённый же счёт, а нам, своекоштным, извольте самим идти к портному и платить из своего кармана.
Кстати, те, кто на казённом коште, живут прямо здесь, на Моховой. На последнем этаже, под крышей, у них комнаты, а следит за порядком дядька Черномор. Шучу! Инспектор казённых студентов господин Черныш.
Ещё выяснил, что в университете богатая библиотека — порядка тридцати тысяч томов. Занятий не сказать чтобы много: обычно два-три в день, а в самые плотные дни — до пяти часов.
Особенно озадачили меня предстоящие обновки, причём всё такое вычурное, что без записки и не упомнишь. Ну каково вам? Вот полный список.
Синий однобортный мундир с пуговицами красной меди, малиновыми воротником и обшлагами. На воротнике — две узкие петлицы из золотого галуна. Сам воротник застёгивается наглухо, по-военному, а по борту идут девять пуговиц.
Что ещё? Синие панталоны навыпуск с малиновым кантом. Летом, говорят, дозволяется носить белые, но до лета ещё дожить надо.
К мундиру полагались также шпага без темляка — эта, слава богу, у меня уже есть, — и треугольная шляпа…
Чёрт, а цвет шляпы-то я и не записал.
— Чёрная шляпа, милостивый государь, — подсказал мне портной неподалёку от Императорского университета. — Пятьдесят рубликов ассигнациями за всё будет, коли из хорошего сукна. За три дня управлюсь.
Мужик, что интересно, молодой, но рожа какая-то крестьянская. А поди ж ты: и своё дело знает, и университетскую форму уже изучил, хотя обязательное её ношение ввели только с этого года. Шустрый!
Сторговался я с ним на сорока пяти рублях, оставил задаток и пошёл домой, на Никольскую. По дороге ещё надобно было заглянуть в книжную лавку и купить учебники.
Их, как я понял, никто мне выдавать не собирался. Не гимназия, чай. Велели иметь при себе тетради, бумагу, чернила… ну и уши. По политической экономии особенно советовали достать Шлёцеровы «Начальные основания государственного хозяйства» — причём с таким видом, будто книга сама должна отыскать достойного студента, а не студент купить её в лавке.
Всё остальное предстояло записывать с лекций, переписывать у старших товарищей и, если хватит наглости, просить в университетской библиотеке.
— Вот же учёные люди! — ворчу я себе под нос по дороге. — Мундир — купи, панталоны — купи, шляпу — купи, шпагу повесь. Сорок пять рублей вынь да положь — и это ещё после торга. А учебники, оказывается, покупать необязательно: слушай профессора и записывай. То есть бумагу только успевай переводить!
Причём из учебников назвали одного лишь Шлёцера — по политической экономии. По праву сказали: «Будет объявлено позже». По богословию и вовсе: «Имеется в библиотеке».
И что именно там имеется — одна книга на всех или несколько экземпляров, — не уточнили. Как не уточнили и того, выдают ли их на дом.
Я решил не мелочиться и купить всё необходимое. В книжной лавке тоже прекрасно знали, что надобно студенту, и разорили меня не хуже портного.
Взял Шлёцера — второе издание, двадцать первого года. Первое стоило на рубль дешевле, но тут уж решил не экономить. Раз учиться, так по последнему слову науки!
Ещё прикупил латинский словарь и какое-то рекомендованное руководство по российскому судопроизводству. Книженция толстенная и стоит соответственно, но взял — я нынче богатый.
Приобрёл и прочие мелочи: чернила, перья, карандаши, пачку хорошей бумаги да тетрадей на все лекции.
— Алексей Алексеевич? — внезапно окликнули меня от соседнего прилавка.
Обернулся и увидел своего однокурсника. Того самого парня, с которым я сидел рядом на первом занятии. Круглолицый, русый, с открытым лицом и смешной привычкой при разговоре всё время держаться за пуговицу на сюртуке. Будто оторвать хочет. А, пожалуй, и оторвёт — упорный!
— Пётр Медведев, — торопливо напомнил он. — Мы нынче в зале рядом сидели. Вы ещё изволили про казённых тихонько заметить: счастливые, мол, люди — бедны, зато одеты.
— Был грех, — признался я. — Не отрекаюсь. А вы тоже пришли разоряться? Может, уже на «ты» перейдём?
— С удовольствием, — согласился Медведев. — А сюда я пришёл поглядеть, нельзя ли разориться не окончательно.
Он вздохнул и покосился на стопку моих покупок.
— Ты, я вижу, решил брать университет приступом.
— Решил, что, коли уж идти в науку, надобно вооружиться не одной лишь шпагой. Шлёцер, бумага, чернила, словарь… Вот ещё руководство по российскому судопроизводству хочу купить. Видел? Очень советуют.
Пётр осторожно взял книгу и прочёл название.
— Мне такое тоже советовали. Только я пока не решился. Цена кусается.
— Сколько, узнавал?
— Три рубля ассигнациями.
— Это ещё не кусается. Зато своё: не надо всякий раз искать, всегда под рукой будет. И не так уж дорого за такую книгу. Тут листов, поди, двести! И печать разборчивая.
Медведев улыбнулся, но как-то невесело.
— Кому как. Мне лишние траты нынче ни к чему. У матушки моей всего десять дворов да двести десятин пахотной земли. Земли вроде и немало, а доход — год на год не приходится. То хлеб не уродится, то дожди всё зальют, то скупщик обманет. А тут мундир, панталоны, шляпа, книги — всё изволь купить. Хорошо хоть шпага имеется.
— Ты разве не казённокоштный?
— Нет, своекоштный. Маменька сказала: «Петруша, дворянину нынче без учения никуда. Или учись, или всю жизнь будешь чужие прошения переписывать». Вот я и пошёл учиться. Только портной сегодня запросил с меня сорок рублей за мундир. Еле сторговался до тридцати шести.
— Сорок? Это ты, брат, дёшево отделался. С меня пятьдесят взять хотели.
— Так ты, верно, сукно получше выбрал.
— Я всегда сперва выбираю получше, потом торгуюсь и всё равно плачу столько же. Но сегодня повезло — пять рублей скинули. Выходит, торгуюсь я лучше тебя!
Пётр на этот раз рассмеялся уже искренне.
— А я вот думаю, не взять ли сукно попроще. Главное, чтобы воротник был малиновый да пуговицы на месте. Кто там в швы заглядывать станет? Профессор?
— Профессор, может, и не станет. А вот другие студенты могут. Сам знаешь, какие люди бывают.
— Вот этого я и опасаюсь, — признался Медведев. — Тут публика всякая: бароны, князья, сенаторские дети. Один нынче так на меня посмотрел, будто я с сохой в аудиторию заявился.
— А ты что?
— А я и вправду почти что от сохи, — спокойно ответил Пётр. — Но не стыжусь этого.
Парень нравился мне всё больше.
— Пётр… э-э…
— Андреевич, — подсказал он.
— Вот что, Пётр Андреевич: бери Шлёцера. Без руководства по праву первое время проживёшь, а политическая экономия нам с тобой пригодится.
— Отчего именно она?
— Потому что право научит, как взыскать с человека долг, а политическая экономия — откуда у него вообще могут взяться деньги. И что важнее?
Медведев задумался.
— Складно сказано. Только у нашего деревенского мужика денег отродясь нет.
— Вот именно. Значит, надобно понять почему.
— Интересно, профессор Шлёцер так же понятно толкует? — Пётр кивнул на выбранную мной книгу.
— Не знаю. Надеюсь, хотя бы не скучнее. Иначе я зря за неё деньги отдал.
Пётр снял с полки второе издание, повертел его в руках, вздохнул и поставил обратно.
— Первое на рубль дешевле.
— Вот первое и бери. За шестнадцать лет наука далеко убежать не успела.
— А сам ты второе взял.
— Меня рубль нынче не разорит. Хотя, может, я не богаче, а просто глупее.
— Что богаче — верю, — безо всякой зависти сказал Пётр. — А что глупее — нет. Видел я, как ты нынче с профессором Мерзляковым беседовал. Будто давным-давно вы знакомы.
— С Мерзляковым? Да я просто рифмы записывал, что на ум пришли, а он возьми да загляни.
— Рифмы? А какие?
— Так… осень навеяла.
Пётр, похоже, ничего не понял, но расспрашивать не стал. Хорошее, кстати, качество для будущего чиновника: не понял — молчи. Вдруг ещё ляпнешь чего-нибудь не то.
— А ты отчего на нравственно-политическое отделение пошёл? — поинтересовался я. — В суд метишь? В канцелярию? Или в дипломаты?
— На службу хочу, — просто ответил он. — Куда возьмут. Маменька надеется, что чин получу, жалованье, место. Может, после в губернии пристроюсь. С нашим имением далеко не уедешь. Десять дворов — невелико богатство. Живём не голодно, но каждую копейку считаем.
— Зато двести десятин пахоты.
— Пахоты много, а рук мало. Под крестьянской запашкой десятин семьдесят, столько же — под господской. Остальное под паром держим. У нас барщина, не оброк.
— У меня тоже барщина. Только вот думаю переводить мужиков на оброк. Хотя, может, и зря… Овёс нынче уродился на славу.
Взял он всё-таки первое издание, две тетради вместо шести, связку перьев, маленькую чернильницу и бумагу, похуже моей. На латинский словарь смотрел долго — как голодный на пирог.
— Словарь бери у меня, когда понадобится, — предложил я.
— Неловко то, Алексей.
— Отчего же? Ты мне потом растолкуешь то, что я просплю на богословии.
— На богословии спать грешно, — Пётр перекрестился, но глаза у него при этом смеялись. Значит, не такой уж он святоша.
— Вот и будешь меня будить, чтобы я грешил поменьше.
— Договорились. А руководство по праву я, пожалуй, пока в библиотеке посмотрю. Говорят, там тридцать тысяч томов.
— Мысль здравая. Только книга может оказаться ветхой, залистанной и без нужных страниц.
— Старшие студенты, говорят, свои тетради продают. Сам нынче слышал.
— Продают? — удивился я.
— Или дают переписать. За чай, свечи… иногда за дружбу.
— А что, дружба нынче дешевле свечей?
— Смотря с кем дружить.
Сказал он это с такой серьёзностью, что я невольно рассмеялся.
— Ладно, Пётр Андреевич. Пойдём рассчитываться, пока лавочник не сообразил, что мы оба можем обойтись половиной этого добра.
— Ты можешь. А мне надобно выглядеть прилежным. Маменька на моё учение последние надежды возлагает.
Тут я поймал себя на мысли, что с таким товарищем учиться будет, пожалуй, не скучно. Кстати, где он вообще живёт?
— У родни, — ответил на мой вопрос новый знакомый. — Маменькина сестра замужем за полковником. Когда венчались, он ещё поручиком был. Мне в их доме комнатку выделили под самой крышей. Сейчас пирожком перекушу да отправлюсь — мне отсюда меньше часа ходу.
— Так пойдём ко мне? — предложил я. — Мой домишко всего в трёх домах отсюда. Кухарка, поди, уже что-нибудь приготовила. Пообедаем.
— Я, признаться, перед людьми богатыми да знатными робею, — немного замялся Пётр. — А ты, вижу, человек простой, без чванства, хоть и при деньгах. Пойдём. А после и я тебя при случае угощу.
Насчёт богатых и знатных Пётр как в воду глядел. Дома меня, оказывается, дожидался граф Дмитрий Шереметев.
Глава 28
Сидел он не в доме, а в карете у ворот, что меня даже слегка уязвило. Значит, в гости заехал, а войти побрезговал. Впрочем, может, человек благовоспитанный и просто не хотел ставить хозяина в неловкое положение внезапным визитом.
Да чего я голову ломаю? Сейчас и спрошу.
— Только подъехал. Веришь или нет, и трёх минут не стоим. Отправил к тебе лакея… А вон он, кстати, из дома выходит.
Лакей в сопровождении моего конюха и вправду направлялся к нам. Тимоха, увидев меня, заметно расслабился: как вести себя со столь важным господином, он явно не знал. В дом приглашать? Там тесно, небогато, всё устроено без затей — ещё примет граф такое гостеприимство за неуважение. Не приглашать — пожалуй, ещё хуже будет.
Так что радость Тимохи была вполне понятна. Вот только я и сам пока не представлял, что делать.
Графская карета была ладная, тёмная, без лишнего золота, но такая представительная, что Пётр рядом со мной невольно подобрался и вытянулся по стойке смирно.
— Дмитрий Николаевич, ваш визит для меня большая честь, — почтительно склонил голову я. — Позвольте представить моего товарища по учёбе, Петра Андреевича Медведева. Он тоже студент отделения нравственных и политических наук.
Пётр поклонился так старательно, будто был на приеме у императора.
— Очень рад, — сказал Шереметев и, надо отдать ему должное, без малейшей насмешки. — Господа студенты нынче в Москве люди весьма необходимые. Все говорят о службе, пользе государству, просвещении… и никто, разумеется, не желает скучать.
— Мы пока больше тратимся, чем просвещаемся, — честно признался я. — Один мундир чего стоит.
Граф рассмеялся.
— Вот как? Уже успели познакомиться с университетскими расходами?
— Познакомились и чуть не породнились, — кивнул я. — Портной потребовал пятьдесят рублей ассигнациями, потом, правда, смилостивился до сорока пяти. Книготорговец тоже оказался человеком учёным — знает, шельмец, как вытянуть деньги из будущего полезного члена общества.
— Занятно ты, Алексей, изъясняешься, — с улыбкой заметил Шереметев. — Сразу видно весёлого человека: вроде и о затруднениях толкуешь, а вроде и шутишь. Хотя сорок пять рублей за хороший мундир — весьма недорого. Особенно теперь, в коронационные дни.
Ну еще бы, блин! Тебе-то с какого паркуа знать дорого или нет? Откуда ты вообще цены знаешь?
Пётр тихо кашлянул. Видимо, хотел что-то сказать, но перед графом решимости не хватало.
— Пётр Андреевич тоже сегодня воевал с портным, — пришёл я ему на помощь. — И победил! Получше меня. Сорок запросили, на тридцать шесть сошлись.
— Поздравляю, — с усмешкой сказал Шереметев. — Это уже талант. В нынешней Москве умение торговаться ценится ничуть не ниже умения танцевать мазурку.
Говорил он вроде серьёзно, но глаза при этом смеялись. Вот зараза! Никакого сочувствия к нуждам простых людей.
— Благодарю, ваше сиятельство, — выдохнул Пётр. — Мазурку я тоже умею.
— Дмитрий Николаевич, — мягко поправил его Шереметев. — Мы ведь не в Сенате и не на приёме у государя.
Пётр покраснел до ушей.
Мне стало жаль парня. Хороший он, просто неожиданно попал в ситуацию, где за лишний поклон можно прослыть деревенщиной, а за недостаточно почтительный — невоспитанным наглецом.
— А вы, Дмитрий Николаевич, по какому делу? — спросил я, решив прекратить Петровы мучения. — Не думаю же я, что вы приехали узнать цены на… гм… студенческие панталоны.
— Почему бы и нет? — улыбнулся граф. — В Москве теперь всякая новость полезна. Но главное — я здесь проездом и хотел передать приглашение. Сегодня вечером у меня намечается небольшой приём. Без особой пышности: несколько молодых людей, знакомых по университету и по полку. Будут и дамы. Москва нынче вся на ногах после коронации.
— Меня приглашать изволите? — насторожился я.
— Вас, Алексей Алексеевич. После ваших стихов про Бородино о вас говорят едва ли не больше, чем обо всех прочих московских поэтах вместе взятых.
Вот же проклятая рифмоплётская слава. Ещё немного — и меня начнут узнавать на каждом шагу.
— А Петра Андреевича можно взять с собой? — спросил я прежде, чем успел подумать.
Пётр дёрнулся так, будто я ему в спину пальнул.
— Отчего же нет? — спокойно ответил Шереметев. — Если Пётр Андреевич не имеет иных обязательств на этот вечер, буду рад видеть и его.
Пётр снова поклонился, на этот раз уже чуть живее.
— Для меня это большая честь, Дмитрий Николаевич.
— Вот и прекрасно. Жду вас к семи часам. Без парадной строгости, но в приличном платье. Студенческого мундира с вас сегодня никто не потребует.
— Слава богу, — вырвалось у Петра.
Шереметев услышал и улыбнулся ещё шире.
Карета укатила, а мой приятель ещё с полминуты стоял и смотрел ей вслед.
— Алексей, ты с ума сошёл? — наконец тихо произнёс он.
— В чём именно?
— Во всём! Я — к графу Шереметеву на приём? В этом сюртуке, скажи на милость? После книжной лавки? С двумя тетрадями под мышкой?
— Тетради оставишь у меня. Сюртук у тебя опрятный. А лицо честное — это иногда лучше хорошего фрака.
— Для богатых, может, и лучше, — буркнул Пётр. — У бедных честное лицо часто принимают за просьбу дать взаймы.
— Тогда не молчи. Говори про учение, про службу, про матушку. Только сразу не начинай со своих десяти дворов.
— Почему?
— Потому что в доме Шереметевых десять дворов могут держать для одной лишь псарни.
Медведев поморщился.
— Ладно. Ну что, пойдём отобедаем? У меня, знаешь, кухарка какая мастерица! — весело предложил я.
Фёкла, как я сразу заметил, Петра не впечатлила — слишком мелкая и худенькая. Зато стоило ей начать одно за другим выставлять на стол приготовленные к моему возвращению яства, как мой приятель заметно оживился. Некоторые из этих блюд здесь вообще никто прежде не пробовал!
Одна пицца чего стоила! Фёкла быстро освоила это, в общем-то, нехитрое итальянское лакомство: тесто раскатать потоньше, сверху соус из помидоров, сыр да всё, что под руку попадётся, — и в печь. Правда, в поисках помидоров и подходящего сыра пришлось обойти не одну московскую лавку.
Пытался я научить её готовить и суши, но свежего лосося или, скажем, тунца здесь днём с огнём не сыщешь. Да что там тунец — хотел я как-то купить обыкновенную сёмгу…
— Свежей сёмги летом изволите? — удивились мне в рыбных рядах. — Помилуйте, сударь, откуда ж ей взяться? Пока с Севера довезут, она трижды протухнуть успеет. Есть добрая солёная, есть копчёная. А коли непременно свежей рыбы желаете, так берите стерлядь — вон она в садках плавает.
Нет уж, увольте. Сырую речную рыбу я есть не рискну. Ни в этом веке, ни в будущем.
Сёмгу я всё-таки купил. Солёная оказалась — жуть. Но Фёкла вымочила её в молоке, чтобы лишнюю соль вытянуть, а после запекла с луком и сметаной. Так и солёность поубавилась, и дух у рыбы вышел богатый.
Но сегодня пицца!
— Необычные пироги, — признал Пётр, расправившись уже со вторым куском. — На расстегаи непохоже. Как, говоришь, называются?
Тут я растерялся. Итальянское название, необычное для русского уха, произносить не хотелось.
— Пока никак, — выкрутился я. — Заморский пирог.
К семи часам мы всё-таки явились к Шереметевым. Я заранее велел Тимохе не ехать с нами, и вообще не лезть в это дело, но он, разумеется, всё равно увязался. Объяснил просто:
— А кто тебя из графского дома вытаскивать будет, ежели ты там вусмерть напьёшься?
Логики никакой. Когда это меня приходилось вытаскивать? Разве что прежнего хозяина этого тела, когда душа в нём была другая.
Дом Шереметевых встретил нас светом в окнах и таким количеством лакеев, что мой бедный дом на Никольской в воображении сразу сжался до размеров сарая. У подъезда принимали экипажи, в сенях снимали верхнее платье, дальше тянулись комнаты, где пахло воском, духами, свежими цветами и большими деньгами. Последние, конечно, запаха не имеют, но здесь ими пропитано было всё.
Пётр шёл рядом со мной как на экзамен. Спина прямая, лицо серьёзное, в глазах тихая молитва: «Господи, только бы не наступить кому-нибудь на шлейф».
— Расслабься, — шепнул я ему. — Дыши глубже.
— Я и так дышу. Правда через раз, — так же тихо ответил он.
Нас ввели в гостиную. Народу действительно было не так уж много — если мерить графскими мерками. Человек сорок, может, пятьдесят. Но по моим — целая ярмарка в шёлке и парче. Дамы сидели и стояли группами, мужчины переговаривались у камина, молодёжь держалась ближе к окнам. В углу кто-то тихонько пробовал клавиши фортепиано.
Дмитрий Николаевич заметил нас почти сразу и подошёл.
— Рад, что вы пришли, господа. Пётр Андреевич, нынче вы держитесь куда увереннее, нежели давеча.
— Только кажется, Дмитрий Николаевич, — простодушно признался Пётр. — Сам я робею пуще прежнего. В первый раз довелось быть на таком приёме.
— Полноте, здесь все свои. Чай, не на государевом приёме. Позвольте лучше представить вас одной весьма любезной даме. Она согласилась принять на себя заботы хозяйки вечера.
— С радостью! — отвечаю я, разглядывая эту самую женщину, к которой мы идём.
Даме лет сорок, держится уверенно. Рядом девица лет шестнадцати, может, дочка.
— Моя родственница, Варвара Петровна Шереметева, — представил даму граф. — А это тот самый поэт, о котором нынче говорит вся Москва.
— Очень рада, — улыбнулась хозяйка. — Дмитрий уверяет, что вы сочиняете стихи, от которых старые военные вспоминают лихую молодость со слезами.
— Боюсь, Дмитрий Николаевич преувеличивает, — ответил я. — Старые военные и без меня всё помнят. Я только удачно попал в чувство.
— Скромность украшает молодого человека, коли она не притворна, — назидательно заметила Варвара Петровна.
Это был удар ниже пояса. Скромным я себя в тот момент совершенно не чувствовал, поскольку пялился на стоявшую рядом девицу. Вернее, на её декольте. Оно не сказать чтобы было неприличным по местной моде, но на фоне деревенских сарафанов выглядело весьма откровенно.
Девочка красивая, но уж очень юная. Моего нескромного взгляда, разумеется, не могли не заметить, и Варвара Петровна подтвердила мои догадки и заодно дала понять, что надзор за дочерью имеется:
— Моя дочь, Анна.
— А вы, Пётр Андреевич, тоже пишете? — спросила девушка.
— Нет, сударыня. Я больше читаю то, что велят, и боюсь того, что ещё велят купить.
Дмитрий Николаевич прыснул, но тут же сделал вид, что кашлянул.
— Неужели студенческие расходы уже успели вас устрашить? — удивилась Анна.
— Да, сударыня. Особенно мундир. Я ещё не успел послужить Отечеству, а уже должен быть одет так, будто оно мне задолжало.
Её мама, Варвара Петровна, рассмеялась и взгляд у неё заметно потеплел. Да и Анна смотрела на нас с симпатией.
— Дмитрий, ваши гости мне нравятся, — сказала Варвара Петровна. — Один опасен стихами, другой — своей правдивостью. Весьма свежее сочетание.
Нас наконец отпустили к молодёжи, и Пётр, отойдя на несколько шагов, прошептал:
— Я сейчас умру от страха.
— Не смей. Давай лучше выпьем немного, будешь смелее, — предложил я.
— А давай! — согласился приятель.
Вскоре нас окружили. Не то чтобы взяли в плотное кольцо, но интерес был заметен. Кто-то хотел услышать про обучение в университете, кто-то — про стихи, кто-то — правда ли, что меня приглашали на коронационные церемонии.
Последнее я подтвердил неохотно, но письмо показывать не стал, да и не брал его с собой. Хватит уже: один раз показал графине Орловой — едва её лошадей до икоты не довёл.
— Значит, вы теперь знаменитость? — спросила худенькая барышня с острым носиком. — А что у вас есть нового? Может быть, прочтёте?
— Новое имеется, но это лучше спеть. У меня дворовый очень ловко играет на гитаре. Если его позвать, может, и услышите.
Пётр стоял рядом и, к моему удивлению, понемногу оживал. Его спросили про университет. Сначала он отвечал коротко, затем, заметив, что его действительно слушают, заговорил увереннее: про декана Цветаева, про старика Шлёцера, про книги и про то, как своекоштным приходится всё покупать самим. Только о своих десяти дворах благоразумно молчал. Молодец, запомнил инструкцию.
— А правда, что казённые студенты живут прямо при университете? — спросил кто-то.
— Да, на Моховой, под самой крышей, — ответил Пётр. — Имеют комнаты, стол и постоянный надзор инспектора.
— А вы им завидуете?
Пётр задумался.
— Бесплатной форме — да. Надзору — нет.
Тут засмеялись уже все. Я с удовольствием отметил, что мой новый знакомый в приличном обществе не утонул. Да, барахтался, но плыл.
Тем временем привели Тимоху. Ему дали гитару, он покрутил колки, несколько раз провёл пальцами по струнам и забренчал. Я встал рядом.
Очень удачно, что мы с ним накануне как раз разучили две новые песни. Первая — «Я московский озорной гуляка» на стихи Есенина, вторая — «Из вагантов». Для нынешней публики обе годились, но начать решили со второй — всё-таки только что говорили об университете.
— Во французской стороне, на чужой планете предстоит учиться мне в университете… — запел я.
Слова были простые, мелодия цепкая, а Тимоха играл уверенно. После первого куплета гости перестали переговариваться, после второго кто-то начал отбивать ритм пальцами по подлокотнику кресла.
— Эх, удалая песня! — признал один из пожилых гостей. — Сразу захотелось самому отведать студенческой жизни.
Дмитрий Николаевич, судя по улыбке, был с ним согласен, а уж дамы и вовсе млели, глядя на меня. Ну и немного на Тимоху.
Он, гад, выглядел брутальнее меня: аккуратная бородка, масляный взгляд тёмных глаз, пальцы по струнам бегают ловко. Но всё же подлого сословия, чернь. А я дворянин и на физиономию вполне смазливый. Так что в честной борьбе за дамское внимание у меня имелось преимущество. Наверное.
— Талант как есть талант, — чуть ли не прослезился некто поручик Смирнов, который, как выяснилось, сам учился во Франции. — И ведь всё верно! Особенно про пирушки!
Позже подали чай, лимонад, какие-то маленькие пирожные, которые Тимоха одним взглядом проглотил бы все разом, но его выпроводили в другой зал, к слугам.
— Господа, вы сегодня пришлись весьма кстати, — сказал Дмитрий Николаевич. — Завтра у меня будут ещё несколько молодых людей из университета и пансиона. Приезжайте, если не утомились. Алексей Алексеевич, вас особенно прошу.
Я уже собирался сказать что-нибудь уклончивое — второй вечер подряд развлекать высшее общество мне не слишком хотелось, но Пётр неожиданно меня опередил:
— Благодарим, Дмитрий Николаевич. Непременно приедем.
Домой мы возвращались поздно. Пётр молчал почти до самой Никольской.
— Ну? — не выдержал я. — Жив?
— Жив, — подтвердил он. — Но теперь мне точно надобен хороший мундир.
— Зачем? Сегодня ведь и без него приняли.
— Сегодня приняли как твоего товарища. А в следующий раз я хочу войти сам. Есть у меня отцовский мундир. Для университета он не годится, зато к Шереметеву явиться будет не стыдно.
— Так отчего же ты сегодня его не надел?
Пётр помрачнел.
— Заложил. Нужно было за книги заплатить да портному задаток оставить. Думал, до осени выкуплю…
— И где ты теперь возьмёшь деньги?
— У тётушки попрошу. У дяди не стану. Незачем ему знать. Завтра с утра выкуплю и к вечеру буду готов. Так что извини, покину тебя.
Сказал и зашагал решительно прочь — выручать из заклада отцовский мундир. Наверняка уже видел себя в нём среди графов, офицеров, поэтов и воспитанных в лучших пансионах барышень.
А ведь ещё утром считал каждую копейку, торговался с портным и раздумывал, не взять ли сукно попроще, лишь бы воротник был малиновый да пуговицы на месте. Теперь же готов был залезть в новый долг, только бы блеснуть ещё разок в высшем обществе.
Глава 29
Утро началось не с завтрака и даже не с привычного Тимохиного ворчания, а с приезда Стёпы. Евстигней явился важный, гладко выбритый, в чистом сюртуке и с таким видом, будто не в гости к приятелю пришёл, а в Сенат с докладом пожаловал. Ну или жениться надумал. В университет он, помнится мне, ходит в одежде попроще.
— Ну? — спрашиваю я. — Надумал чего?
— Надумал, — кивнул он. — Всю ночь почти глаз не сомкнул. Черепанов дело предлагает серьёзное. Только ты, Лёша, с ним один не договаривайся.
— Почему это? — ничуть не обиделся я на такое недоверие. Да и не собирался я ехать один: привилегия на двоих выдана, стало быть, без второй подписи всё равно не обойтись.
— Потому что он богатый, опытный, — мрачно ответил Стёпа. — А ты азартный, доверчивый и любишь умничать.
— Прекрасная характеристика. Особенно от человека, который сам недавно чуть не загубил ценную закваску.
— Но не загубил же, — невозмутимо парировал он. — Стало быть, осторожность моя полезна.
С этим спорить было трудно.
Черепанов ждал нас не в трактире, а у себя на квартире. Вернее, в снятом на коронационные дни доме — большом, удобном и до того купечески основательном, что даже крыльцо выглядело добротнее и богаче всего моего домишки на Никольской.
У крыльца стояло три запряжённых экипажа, лакей в сенях держался не хуже дворецкого, а в воздухе пахло свежим деревом, табаком, крепким чаем и деньгами. Деньги, как я уже успел заметить, в этом веке пахли особенно отчётливо. Натуральный такой запах: кожи, сургуча, бумаги и уверенности в завтрашнем дне.
— Ага! Вот и изобретатели пожаловали! — громогласно встретил нас Валерий Алексеевич.
Он вышел сам, без всякого жеманства, и пожал мне руку так крепко, что я едва не вспомнил всех святых разом. Евстигнею тоже пожал — и не как человеку второстепенному и бедному, а как полноправному участнику дела. Стёпа это заметил и сразу приободрился.
— Прошу, господа. У меня всё готово: чай, закуски, бумаги. Как положено по русскому обычаю, сперва согреемся, потом станем грабить друг друга по-христиански, — хохотнул Черепанов.
— Мне уже нравится начало, — признался я Стёпе по пути в кабинет.
— Не радуйся прежде времени, — тихо буркнул он. — У таких людей начало всегда приятное.
Нас провели в просторный светлый кабинет с тяжёлым столом, двумя книжными шкафами, картой Самарской губернии на стене и несколькими лампами на полке. Лампы-то меня сразу и заинтересовали: масляные, добротные, с искусной металлической работой. Не роскошь, но товар вполне приличный.
— Мои, — перехватил мой взгляд Черепанов. — Вернее, заводик мой делает. Пока не бог весть что получается, однако ж раскупают. Купцы берут, приказные, богатые мещане. Дворяне тоже покупают, коли не желают за французскую красоту втридорога платить. Чем богаты, тем и рады, как у нас говорят.
— А чем заправляют? — полюбопытствовал я.
— Маслом. Конопляным, льняным. Китовый жир тоже идёт, если кто роскоши желает. Воняет, конечно, чадит, но светит. Народец привык.
— Вот от этой привычки и станем отучать, — сказал я. — Вернее, приучать к новой. К хорошей.
Черепанов уселся за стол, налил нам чаю и придвинул блюдо с какими-то крендельками, обсыпанными сахаром и корицей.
— Ну-с, рассказывайте ещё раз, я признаться в деталях хочу разобраться. Что за масло, отчего горит чище и с чего покупателю быть уверенным, что оно дом к чёртовой матери не спалит?
Стёпа собрался, хоть и вижу робеет, но вступил в беседу:
— Дом может сгореть и от обычной свечи. Вопрос в фитиле, тяге, расстоянии до пламени и качестве очищения.
Черепанов посмотрел на него одобрительно и даже весело.
— Это мне нравится. Не «чудо» какое-нибудь, а «качество очищения».
Евстигней от похвалы смутился, но быстро оправился и стал сыпать подробности от души:
— Сырьё надобно брать не всякое. Белая нефть не обязательна. Главное — очистить его от тяжёлой вони и смолистости. Гореть оно должно ровно, без копоти и сажи.
— И лампа нужна другая, — напомнил я.
— Да, Алексей прав, — согласился Степа. — Резервуар ниже, фитиль плоский, ровно подрезанный, и стекло, чтобы тяга была. Без стекла толку меньше.
— Стекло, стало быть, обязательно? — нахмурившись, уточнил Черепанов.
— Для хорошей лампы — да, — подтвердил я. — Можно и без стекла, конечно, но такая лампа разве что для кабака сгодится. А нам нужна такая, чтобы и в гостиной в богатом доме поставить не стыдно было и чистый свет давала.
— Чистый свет… — повторил Черепанов, — Неплохо звучит. Может и название такое оставить за изобретением?
— Звучит действительно хорошо, но продавать будем под другим названием, — сказал я. — Нужно одно слово, короткое и непохожее на прочие масла.
— Ты уже назвал — керосин, — напомнил хозяин. — Слово чудное, незнакомое. Откуда взял?
— От греческого «керос» — воск, — ответил я. — А окончание прилепил, чтобы по-научному звучало. Восковое масло, значит. Керосин.
Про себя, конечно, поворчал: вот пристал! Будто я помню, почему керосин назвали именно керосином⁈ Хорошо ещё, Стёпа давеча обмолвился о греческом происхождении слова — за это и зацепился.
— Керосин… — снова повторил Черепанов. — Есть в слове что-то заморское. Но купец запомнит, а дворня у своей барыни завсегда переспросит.
— «Керосин» напишем на ярлыке — и уже будто товар особенный, — поддержал меня Евстигней.
— Вот именно. Белая нефть — сырьё или полутовар. Осветительное масло — название слишком общее. А керосин — уже бренд, — сказал я, не удержавшись от словечка из будущего.
— Бренд? — не понял Черепанов. — А-а… Клеймо, что ли? Или торговое имя?
Стёпа тут же оживился.
— Вот! Торговое имя. Надобно в условии прописать: под названием «керосин» отпускается лишь очищенное масло, принятое нами по пробе. И лампы к нему — особого устройства.
Обсудив ещё несколько мелочей, Черепанов отставил чашку и перешёл к главному:
— Что ж, господа… Продать мне вашу привилегию я более просить не стану. Не желаете — и не надо. Да и впрямь, коли от государя пожалована, продавать её на сторону некрасиво. Предлагаю товарищество. Вы двое входите привилегией и знанием. Я — заводом, мастеровыми, капиталом, лавками, связями и снабжением. Первые пробы делаем на моём заводике. Получится товар — выпускаем малую партию. Сперва Москва, после Нижний, Казань, Самара, Саратов. На Волге всё продастся, что горит и светит.
— А прибыль? — спросил Стёпа.
— Вот сразу видно делового человека, — одобрил Черепанов. — Каковы ваши предложения?
Тут я решил взять инициативу в свои руки.
— Мы рассудили так. После покрытия всех расходов чистая прибыль делится на десять долей. Мне и вам по четыре, Евстигнею — две. Он будет смотреть за производством и качеством, да и половина прав по привилегии принадлежит ему. Что до меня… идея моя, вторая половина привилегии тоже, да и не получили бы мы её так скоро, кабы я стихами государю не угодил. Могу ещё денег внести, но немного — тысячи три ассигнациями.
— Деньги у меня есть, — задумчиво проговорил Черепанов. — Я всякий излишек в работу пускаю. Насчёт долей предложение почти справедливое: без тебя не было бы самой новинки. Я бы, пожалуй, и половины тебе не пожалел.
— Почему так щедро? — насторожился я.
— Потому что я не дурак, — спокойно ответил Валерий Алексеевич. — Без вас получу обычную лампу и обычное масло. С вами — новинку, имя, привилегию и историю. А история нынче продаёт не хуже самого товара. Молодой поэт, любимец публики, автор «Бородино», изобретатель нового света… Да московская знать в очередь выстроится.
— Не изобретатель, — поправил Стёпа. — Мы только способ очистки предложили да лампу приспособили.
— Покупателю всё равно, — отмахнулся Черепанов. — Он любит сказку.
Я вынужден был признать, что мыслил помещик-миллионщик правильно. Даже слишком правильно, отчего расслабляться рядом с ним не следовало.
— Но предложу иное, — продолжил он. — За производством смотреть можете, тут согласен. А управление моими людьми оставьте мне. Не стану менять испытанных приказчиков на человека нового, пусть и учёного. Замечания делайте, пробы принимайте, но распоряжаться заводом будет мой человек. И не спорьте: опыта у меня поболе. Теперь о долях. Мне — половина…
Вот чёрт языкастый! Только что половину мне отдавал.
— … тебе, Лёша, треть, а остаток — вам, господин Урядов.
Евстигнею выходила шестая часть, то есть без малого семнадцать процентов. И вместе мы получали ровно половину. Доверять-то я Черепанову доверяю, только всех местных законов не знаю. Наверняка найдётся какая-нибудь хитрость для того, у кого контроль над делом и счётными книгами.
— Отчего так? — спросил я.
— Извольте взглянуть на расчёты, — Черепанов подвинул к нам бумаги. — Вот какие расходы предстоят. А вот соглашения с купеческими домами. Связи, судари мои, тоже капитал. Мало товар изготовить — надобно ещё знать, куда его пристроить. Вы этого не учли. Потому половина мне.
Подумав, я всё же сделал попытку дожать помещика. Да, не все его активы мы учли, но и у нас с Урядовым кое-что за душой имелось.
— Половина — много. Мне трети хватит, а Евстигнею оставьте две доли, как мы предлагали. И ещё учтите: одна такая лампа уже у государя, и граф Шереметев вчера сам спрашивал о «новом свете». У вас купеческие связи — не спорю, вещь нужная. Чем больше мест продажи, тем больше заработаем. Но и у меня, выходит, связи имеются. А в нашей империи сами знаете, какие связи порою важнее.
Я достал привилегию и бумагу из дворцовой канцелярии, после чего ткнул пальцем в нужное место.
— Мне дозволено представить новый товар ко Двору и, если его одобрят, поставлять для дворцовых надобностей.
— Однако… — протянул Черепанов и потянулся к бумагам. — Позволите?
— Мне хватит и того, что Валерий Алексеевич предложил, — некстати влез мой компаньон, чуть не запоров всю мою торговлю.
Я тихонько, но от души пнул друга под столом. Хозяин, к счастью, не заметил: вчитывался в бумагу. А Стёпа, дурак, только скривился.
— Что ж… ваша правда, — наконец признал Черепанов. — И сама привилегия денег стоит, и история, и связи. Я ведь сам только что о том толковал. Раз господину Урядову довольно шестой части, пусть так и будет. Вам же предложу тридцать пять частей из ста. Остальное — мне.
Быстро считаю в уме: тридцать пять процентов мне, шестнадцать и две трети Стёпе, Черепанову — сорок восемь и треть. У нас с Евстигнеем получается чуть больше половины на двоих — примерно пятьдесят два процента. Контрольный пакет, если по-современному, хоть и с мизерным перевесом.
— Согласен, — сказал я быстрее Стёпы.
— Через два года, коли дело станет крепко, доли можно будет пересмотреть, — добавил Черепанов. — Но завод, мастера и лавки как были моими, так моими и останутся.
— А привилегия останется нашей, — вставил Стёпа.
— Разумеется.
— И название «керосин» без нашего согласия вы никому отдельно не передаёте.
Черепанов кивнул.
— И качество принимает не только ваш приказчик, но и наш человек, — продолжил ставить условия Евстигней.
Хозяин почесал бороду.
— Ваш человек — это вы?
— Пока я.
— Добро. Но счёт ведут мои люди, — твёрдо сказал Черепанов. — Вы же вправе проверять книги когда пожелаете. Раз в месяц — счёт доходам и расходам, раз в полгода — общий итог. Прибыль выдаём серебром либо ассигнациями по установленному на день расчёта курсу.
— По рукам, — хором согласились мы с Урядовым.
Дальше пошли скучные, но необходимые разговоры. Решили сырьё сперва брать малыми партиями, не гнаться сразу за тысячами вёдер. Для опытной продажи изготовить двести ламп: сто простых, пятьдесят получше, двадцать пять богатых и ещё двадцать пять таких, чтобы хоть императрице показывай.
Масло отпускать в жестяных сосудах и стеклянных бутылях, а на каждой таре непременно клеить бумажный ярлык: «Керосин. Очищенное осветительное масло нового состава. Для ламп особого устройства».
— «Нового состава» не надо, — сказал я.
— Отчего? — удивился Валерий Алексеевич.
— Начнут спрашивать состав. Лучше так: «Очищенное осветительное масло для ламп нового устройства». Туманно, солидно, и никто не поймёт, где именно спрятан секрет.
— А ниже: «Горит без копоти при верном употреблении», — предложил Стёпа.
— Вот это хорошо, — одобрил Черепанов. — Одно лишь «без копоти» писать боязно.
— Не боязно, а продающе, — возразил я. — Но мелко приписать всё же стоит: «При исправном фитиле, стекле и надлежащей очистке горелки».
— Ты точно помещик? — рассмеялся Черепанов. — Деловая жилка у тебя куда крепче дворянской.
После этих слов Валерий Алексеевич окончательно решил, что чай пора заменить вином. Но Стёпа проявил неожиданную твёрдость:
— Сперва бумага.
— Да будет вам бумага! — отмахнулся Черепанов. — Сейчас кликну писца.
Писец нашёлся тут же, будто жил в соседнем шкафу. По крайней мере, вышел он именно оттуда… А нет, за неприметной дверцей оказалась маленькая комнатка. Немолодой уже, сухонький, с чернильными пальцами мужичок.
— Пиши, — велел Черепанов. — «Соглашение о совместной выделке и продаже очищенного осветительного масла под названием „керосин“ и ламп к оному».
Перо послушно заскрипело по бумаге.
— Стой, — вдруг остановил я. — Внеси ещё пункт: на вывесках и ярлыках дело именуется не «Голозадов, Урядов и Черепанов»…
Перо писца замерло. Черепанов уставился на меня. Стёпа тоже.
— А «Черепанов, Урядов и Воскресенский».
— Литературный псевдоним, — понимающе кивнул Валерий Алексеевич. — Что ж, на вывеске можно. Но в самом соглашении, извини, будет Голозадов.
— Ну что, господа, — сказал Черепанов, когда последняя страница была исписана и посыпана песком, — помолимся о нашем новом деле или лучше выпьем за будущий успех?
— Лучше подпишем, — сказал Стёпа.
— А потом выпьем, — добавил я, хотя мне ещё предстояло пить на приёме.
Подписались. Черепанов — крупно и уверенно, с широким росчерком. Я — вполне прилично, хотя рука чуток дрогнула. Стёпа же выводил буквы долго и старательно.
Когда мы вышли от Черепанова, день уже был в самом разгаре. Тимоха, дожидавшийся у пролётки, недовольно зыркнул на нас.
— Долго же вы. Я уж думал, продали тебя, барин. Или Стёпу.
— Почти, — сказал я. — Только не нас, а светлое будущее.
— Задорого?
— Надеюсь.
Стёпа молча сел в пролётку, прижал к груди свою копию соглашения и вдруг сказал:
— Лёш… спасибо тебе.
— Не благодари, — отмахнулся я. — Лишь бы не прогореть.
— Не прогорим, — улыбнулся компаньон.
— Хорошо бы, — ответил я. — А то слово красивое пропадёт. Керосин.
Глава 30
Вечером сбрызнули наше новое предприятие. Евстигней — у себя, а я — на приёме у графа Шереметева. Пётр Медведев тоже там был, и, надо сказать, особой разницы между нашими мундирами я не заметил. Его отцов выглядел ничуть не шикарнее моего школярского.
— Алексей, я тут подумал и решил издать книжку твоих стихов, — отыскав меня среди гостей, сообщил Дмитрий.
Интересно получается: меня он не спросил, а просто поставил перед фактом. Впрочем, я не против. Согласен даже без гонорара.
— Да я только рад буду. От меня, наверное, стихи нужны?
— Было бы кстати, — улыбнулся Шереметев. — Я хочу сделать хорошее издание, а не какую-нибудь дешёвую книжицу. К каждому стихотворению закажу рисунок, бумагу возьмём добрую. Уже говорил с Орловским и Кипренским — оба согласились. Они приготовят рисунки, по ним сделают литографии, а оттиски после раскрасят акварелью от руки. Думаю, выйдет весьма недурно.
Короче, теперь вместо сна сижу дома и при свете своих некоптящих ламп записываю строки, которые уже успел скоммуниздить.
Для начала выписал то, что было ещё свежо в памяти: «Я московский озорной гуляка» и «Из вагантов». Потом обе «Осени» — Шевчука и Пушкина. У самого Пушкина прихватил ещё «Я вас любил». Пастернак поделился со мной «Любить иных — тяжёлый крест», Некрасов — «На Волге», Лермонтов — «Бородино» и «Я не унижусь пред тобою».
Записал и «Когда мы были молодые» неизвестного мне автора, и «Умом Россию не понять» — его подсказал Тимоха. Я там, между прочим, и от себя немного добавил — про царя. Ну и раз уж о подарке государю вспомнил, занёс туда же «Три белых коня».
Из «Мцыри» в памяти остался только кусок, который я зубрил в школе. Добавлять не стал: ни начала, ни конца, да и вообще непонятно, о чём там речь.
Тимоха тем временем чего-то бренчал у себя на гитаре. Вдруг он негромко затянул:
Вот ведь молодец какой! Не только отличную песню вспомнил, но ещё и мелодию подобрал.
Так-с… Сейчас и её запишу. Что ещё? Может, тот хулиганский стишок, который пришёл в голову на приёме у княгини Волконской:
А что? Сам Пушкин одобрил!
Хотя нет. Это уже перебор. Да и Александр Сергеевич подобные стишки официально не печатает. Так, по альбомам друзей да хороших знакомых.
И без этого немало набралось. С миру по нитке, как говорится. Или ещё чего припомнить?
Я уже и песни перебирал, и романсы, но тяжело всё это из памяти вытаскивать. Вот, например, «Ты жива ещё, моя старушка» — это вроде Есенин. Однако и у Пушкина что-то похожее было: «Ты жива, моя старушка… выпьем с горя, где же кружка…» Или нет?
— Путаешь. У него по-другому, — поправил меня Тимоха:
— Да оно, может, уже и написано. Спалимся, Лексеич, — рассудительно добавил он. — А вот Есенина можно повспоминать. Только, конечно, не это: «Не пришла ты ночью…»
— «Не явилась днём…» — подхватил я, и мы заржали как жеребцы.
Это, может, вообще не Есенин, но для какой-нибудь пьянки вполне сгодится. Особенно гусарам должно зайти.
А утром приехала сестрица!
— Лёшенька, ты ведь денежку забрал? — вместо приветствия с порога спросила Полина.
— Забрал, — подтвердил я. — Лежит в целости. Только ты сперва присядь да расскажи, как съездила. Что там с твоим разбирательством?
— А ты и про то знаешь? — ненатурально удивилась она.
— А то как же! Пришлось объяснение писать да у нотариуса заверять. Хорошо ещё, человек знающий подсказал, что к чему. А то сорвался бы за тобой в Тулу. — Я усмехнулся. — Ну и когда кандалы на тебя наденут?
— Что ты такое говоришь! — Полина сердито всплеснула руками. — До суда ещё не скоро, да и с теми, кто кляузу подал, я уже сговорилась. Не станут более меня преследовать.
— Значит, всё закончилось?
Полина поджала губы и отвела взгляд.
— Чёрт… Что ещё? — спросил я, почуяв очередную беду.
— Те отстали. Деньги я им возвратила все до копейки и ещё обещала немного сверх того. Вот за сервиз получу — должно хватить… Только есть ещё один человек. Он пока жалобы не подавал и, думаю, не подаст. Но я его, Лёша, очень боюсь. Даже не знаю, что теперь делать.
— Что ещё за человек? — насторожился я.
Полина на миг замялась.
— Убивец он.
Так я и знал, что добром всё это не кончится. Но на этот раз пусть сама выпутывается. С меня довольно. И у себя укрывать не стану.
— Мой тебе совет, сестрица, — сказал я решительно. — Брось всё и уезжай куда-нибудь подальше. Хоть в Петербург. Россия большая — поди сыщи тебя.
— Деньги он мне должен, а теперь залог обратно требует… Только залога-то уже нет. Срок ещё не вышел, но я была уверена, что выкупать он его не станет. А деньги, сам понимаешь, мне в Туле срочно нужны были… На тебя-то никакой надёжи.
— Совсем опухла? — не выдержал я. — Совесть-то имей! Я тебе что, кошелёк?
— Ой, прав ты, Лёшенька, прав, — виновато залепетала Полина. — Только он меня искать станет. Я его знаю.
— Я ж тебе говорю: уезжай и…
— Он и про тебя ведает, — перебила она и потупила глазки. — И сюда может прийти, если меня не сыщет.
Я уставился на сестрицу.
— Это ещё почему?
— Я ему сказала, будто залог у тебя в доме хранится… Не серчай, Лёша. Я тогда другого выхода не видела, — затараторила Полина. — Он воровать умеет, человек опасный. Собачихом его кличут. Остальные при нём так, мелюзга одна, а этот — серьёзный.
Услышав кличку, я невольно усмехнулся, припомнив фильм «Бумер». И тут меня неожиданно осенило.
— А подельники у него, случаем, не Еремейка и Петруша?
— Откуда знаешь?
— Пытались они меня ограбить! Я ещё думал, новая служанка навела. Гульнара.
— Не Гульнара она, — покачала головой сестрица. — Но да, с ними заодно. Ох-ти… делов-то я натворила.
— Хватит причитать, — оборвал я её. — Сказывай, где их найти.
— Ой, Лёшенька, опасно это… — Полина заметно струхнула. — Да и не знаю я, где они обретаются.
— Один я туда не полезу. Возьму кого-нибудь из военных, не дурак. И не лги, будто совсем ничего не знаешь. Раз дела с ними вела, хоть какая-то зацепка должна быть. Кто вас свёл? Где они живут?
— Где-то в переулках у Сретенки, точно не ведаю. А на Сухаревке есть у них один старьёвщик. Через него, говорят, и Собачиха сыскать можно.
— Вот вечно от тебя, сестрица, одни хлопоты! — с досадой сказал я. — Хотел сегодня на занятия идти, а теперь опять твои дела разгребать придётся. Ладно, разберусь — и уезжай куда пожелаешь. Только подальше от меня. Дал же Бог родственницу! Жил без тебя и не тужил.
На самом деле вариантов у меня хватало. Можно пойти в полицию. Только никакой гарантии, что там всерьёз займутся этими разбойниками. Можно обратиться к дальней родне — к тому же Полозкову. Граф Дмитрий Николаевич тоже, пожалуй, не откажет, если попрошу. Есть ещё знакомые собутыльники в мундирах, только поди знай, не разъехались ли они уже после коронации.
Но чую, Собачиха с компанией придётся всё-таки валить самому. И довериться в таком деле я могу только Тимохе…
Хотя нет. Владимир ещё! Он хоть и калека, но мужик не робкого десятка. Да и должок за ним имеется.
— Тимоха! Запрягай нашу кибитку!
Из соседней комнаты показалась недовольная физиономия слуги.
— Кабриолетку.
— Вот её и запрягай. — Я повернулся к сестре. — Поля, ступай пока во двор. Мне с Тимохой переговорить надобно.
Полина подозрительно посмотрела сначала на меня, потом на него, но спорить не стала и вышла.
— Владимир? — сразу понял Тимоха, о ком речь. — Да он уж обратно в свой трактир перебрался. Полк-то уехал, пакостей больше ждать не от кого. А насчёт этого дела… — он понизил голос. — Может, ну его к чёрту? Сами куда-нибудь уедем. Россия большая — хрен они нас сыщут. Дом сдашь или продашь…
— Только дело новое затеяли… И куда бежать? Владимира же можно нанять.
Тимоха скривился.
— Он тебя потом этим шантажировать сможет. Да и не факт, что один троих уложит… Хорошо Полька тебя подставила, ничего не скажешь. И зачем ты вообще с этой бабой связался?
Как всегда, ара рассуждал здраво. Вот только крепок он был задним умом. Сейчас-то что делать?
— А что там хоть за залог? — продолжил Тимоха после короткой паузы. — Может, проще деньги этому Собачиху вернуть — пусть подавится?
Я выглянул во двор.
— Поль! Иди сюда, вопрос есть!
Сестрицы нигде не было видно. Кажется, ушла за дом. Наверное, нужда приспела.
Через минуту Полина всё-таки показалась из-за угла.
— Чего тебе, братец?
— Что там за залог?
Она сразу как-то сникла.
— Утварь церковная… богатая, — нехотя призналась Полина. — Потир, дискос… Я всё на две тысячи оценила. А неделю назад за три продала. Деньги нужны были, чтобы в Туле откупиться.
— Ты чего⁈ — вытаращил глаза Тимоха. — Краденое из церкви в залог взяла? Татьба значит церковная?
Такого святотатства, похоже, он даже от моей ушлой сестрицы не ожидал.
— Видит Бог, не хотела! — Полина торопливо перекрестилась. — Да разве с ними поспоришь? Страшно было отказать. А потом деньги мне срочно понадобились, вот и продала, дура. Всё уже в Петербург отправили, а оттуда, сказывают, дальше повезут.
— Погоди, — нахмурился я. — Так чего Собачих от тебя теперь хочет?
— Залог обратно! Срок-то ещё не вышел. Я была уверена, что выкупать не станет, а он возьми да явись! А отдавать мне нечего…
— Зае… Зашибись, — подвёл итог Тимоха и покачал головой. — В полицию надо идти.
— Да нельзя! — испуганно вскинулась Полина. — Утварь-то из церквы украдена!
— Да не с повинной туда идти, — поморщился он. — Чтобы этих ухарей поймали.
— Куда там! — Полина досадливо махнула рукой. — Осторожные они. Полиции Собачих не первый год известен, а всё на свободе гуляет. Вот если бы ему самому шкурку попортить, чтобы впредь знал, как дворянке угрожать…
Вот ведь паскудная баба: стоило появиться надежде решить проблему чужими руками, как уже о мести заговорила. А минуту назад тряслась от страха как осиновый лист.
И тут у меня в голове родилась идея.
В полицию идти смысла не было. Ну, не верю я местным пинкертонам. Шереметев, конечно, помочь может, только из-за такой сестрички я весь свой авторитет перед ним растерять могу. К государю с подобным делом соваться — вообще смешно.
А вот Полозков — другое дело. Родство у нас, конечно, седьмая вода на киселе, но всё-таки родня. По-семейному, глядишь, и поможет.
— Ты нашу кибитку когда запрягать будешь? — вперил я взгляд в Тимоху.
— Кабриолетку, — привычно поправил тот. — Не успел ещё, сам же отвлёк. Дай пять минут.
— Ты куда? Я с тобой! — Полина тут же вцепилась мне в рукав.
— Куда ещё со мной? — поморщился я. — Чёрт… Фёкла ведь до сих пор не пришла. Дождаться бы кухарку.
— Какая Фёкла? — не поняла сестрица.
Я только махнул рукой.
Но поварихи всё не было. Терять из-за неё время я больше не собирался, поэтому велел Полине сидеть в доме и не высовываться, а сам с Тимохой отправился к Полозкову.
Он, по счастью, оказался дома.
Под насмешливыми взглядами слуг, а точнее — служанок Полозкова, Тимоха нахохлился и остался сидеть в кабриолетке. Да уж, не скоро ему забудут конфуз в этом доме.
А я отправился к Александру Владимировичу.
— Рад, рад тебя видеть, Алексей! — приветствовал меня Полозков. — Как твои стишки? Пописываешь?
— Стишки? Да вот граф Шереметев давеча предложил книжку издать. С рисунками. Причём художников хороших уже нашёл. Но то дело будущего. Я к вам нынче по другой надобности… Не особо красивой, признаться, но вам как родне довериться могу.
Полозков посмотрел на меня с интересом.
— Ну, садись. Поведай, чем на этот раз судьба тебя обидела.
Скрывая некоторые подробности, особенно историю с церковным залогом, я рассказал всё как есть.
— М-да… — протянул Александр Владимирович, когда я закончил. — Вот уж действительно чужие грехи приходится расхлёбывать. Впрочем, не думаю, что эти люди решатся явиться к тебе в дом.
— Уже являлись, — невесело усмехнулся я.
Полозков нахмурился.
— Вот как? — Он немного подумал. — Хорошо. Есть у меня один знакомый человек в чинах — поговорю с ним. А покуда, для твоего спокойствия, дам тебе своего слугу. Он хоть и немолод уже, но человек надёжный и, если понадобится, за тебя постоять сумеет.
Дом на Никольской встретил нас подозрительной тишиной. Даже Моргун, обычно радовавшийся возвращению в стойло, вдруг заупрямился перед воротами, захрапел и мотнул башкой.
— Чует кого-то, — негромко сказал сидевший рядом со мной слуга Полозкова.
Звали его Федотом. На вид мужику лет пятьдесят, седина в бороде, ростом не богатырь, да к тому же заметно сутулый. Я сперва даже удивился, кого это Александр Владимирович мне в защитники определил. Однако взгляд у Федота оказался серьёзный, а держался он спокойно и уверенно. Да и вооружён был, как выяснилось позже.
Тимоха натянул вожжи, останавливая коня, и, нахмурившись, проворчал:
— Ворота почему-то открыты. Я сам закрывал, точно помню.
— Полина! — крикнул я из кабриолетки.
Никто не ответил.
Я соскочил на землю и уже хотел бежать во двор, но Федот поймал меня за рукав.
— Не спешите, барин. Коли чужой кто в доме, он вас, может статься, и дожидается. Осторожнее надобно.
Я понимал, что он прав, но медлить всё равно не хотел. Федот тем временем отпустил мой рукав, достал из-за пояса короткую дубинку, похожую на обрезанный черенок лопаты, и первым вошёл во двор.
Мы двинулись следом. Тимоха прихватил из кабриолетки топорик, который всегда возил на всякий случай, а я вынул свой деринджер. Маленький, зато заряженный и готовый к выстрелу. Калибр, конечно, невелик, но сейчас и такой лучше, чем ничего.
Стараясь ступать неслышно, мы осторожно поднялись на крыльцо, прошли по коридору и заглянули в гостиную.
Полина стояла у стены, прижав руки к груди. Перед ней, спиной ко мне, возвышался широкий мужик в сером кафтане.
— Где добро моё? — глухо вопрошал он. — Не заставляй меня сердиться, барыня.
— Нет его здесь!
— Сама говорила, что у братца спрятала.
Я вскинул свой пистолетик.
— Собачих!
Мужик обернулся.
Лицо у него оказалось самым обыкновенным. Не злодейское, не разбойничье, без шрама через всю рожу. Круглое, мясистое, даже почти добродушное. Только глаза холодные.
— А вот и братец, — ощерился он. — Сам пришёл.
— Руки подними! Хенде хох! — выпалил я первое, что пришло на ум.
Мужик посмотрел на пистолет, потом на меня и усмехнулся.
— Из него ещё попасть надобно, барин.
И с той же улыбкой на добродушном лице двинулся ко мне, чуть наклонив голову.
Я выстрелил. Что хорошо курок нажать только надо.
Хлопок оказался неожиданно громким для такой малявки. Попал или нет, понять не успел. Собачих взревел, бросился вперёд и ударом кулака выбил пистолет из моей руки. Мы оба рухнули на пол. Я тут же получил локтем в лицо, а секунду спустя под ребро вошло что-то острое.
Боли сначала не было. Только дышать вдруг стало трудно.
Собачих поднялся надо мной, сжимая нож. На рукаве его серого кафтана расплывалось тёмное пятно. Значит, я всё-таки попал.
— Убью, — сказал он без всякой злости.
И тут сзади Федот со всего маху приложил разбойника дубинкой по голове.
И чего я сам вперёд полез, как идиот? Надо было Федота пропустить.
Собачих пошатнулся, но не упал. Развернулся и полоснул ножом в сторону Федота. Тот успел отскочить, следующий выпад принял на дубинку, а потом шагнул ближе и врезал мужику по горлу.
Тимоха тоже не остался в стороне. Подскочил сбоку и обухом топорика саданул разбойника в висок.
Собачих мешком свалился рядом со мной.
— Лексеич! — заорал Тимоха. — Ты… ты чего лежишь⁈
Я хотел ответить, что отдыхаю. Но вместо слов из горла вышло лишь какое-то бульканье. Где-то рядом Полина кричала не переставая.
Федот опустился на колено, рванул на мне рубаху и прижал ладонь к боку.
— Жив. Лекаря надо!
— Я сбегаю! — Тимоха метнулся к двери.
— На лошади, дурень! — бросил ему вслед Федот.
— Сам знаю! — огрызнулся Тимоха, не оборачиваясь.
Смешно. Лежу в луже собственной крови, рядом, может, мёртвый Собачих, Полина воет, Федот пытается рассмотреть дыру у меня в боку, а я думаю о том, что Тимоха сейчас опять обидится на «дурня». От меня-то он к такому уже привык, а вот от посторонних, да ещё неблагородных, не терпит.
Потом потолок поплыл.
Эпилог
Очнулся я от противного писка. Не колокольчик, не сверчок и не Тимоха бренчит на гитаре. Что-то современное, электронное.
Открыл глаза.
Белый потолок, яркие лампы. Из руки торчит трубка. Рядом пищит какой-то аппарат.
Больница? Современная, причём. Та самая. Из будущего.
Я попробовал подняться, но тело не послушалось. Только пальцы шевельнулись.
— Очнулся! — раздался рядом мелодичный женский голос.
Ко мне наклонилась незнакомая женщина в белом халате.
— Герман Карлович? Вы меня слышите?
Какой ещё Герман? Алексей Алексеевич я… Стоп. Я кто вообще?
Женщина посветила мне фонариком в глаза, потом выбежала за врачом, вернулась и принялась что-то говорить про аварию и долгую операцию.
А я смотрел на собственные руки. На мои настоящие руки. Не дворянские, немолодые. Те самые, с которыми прожил всю прежнюю жизнь.
Только двигал ими не я. Я находился где-то рядом. Вернее, внутри. Смотрел его глазами и одновременно каким-то образом чувствовал мысли человека, лежащего на кровати.
Он не знал, что такое капельница. Не понимал, почему в комнате так светло без свечей. Пугался писка аппарата. Но больше всего он боялся, что попал в ад.
«Кто ты?» — мысленно спросил я.
И услышал ответ, хотя губы больного даже не шевельнулись.
«Алексей Алексеевич Голозадов. Дворянин Костромской губернии».
Вот оно как. Значит, он не умер. Я не украл его тело… Мы просто поменялись. И пока я учился жить в его тушке, он лежал здесь, в моей шкуре. И, судя по всему, всё это время был без сознания. Может, даже видел мои сны — так же, как я сейчас чувствую его страх.
В палату вошёл врач, а следом за ним какая-то женщина.
Она подошла к кровати, схватила больного за руку и скривила губы.
— Ты меня узнаёшь? — спросила моя бывшая жена.
Настоящий Алексей Алексеевич смотрел на неё и молчал.
Я-то её сразу узнал. Наследство, что ли, получить захотела? Расстались-то мы с ней не сказать чтобы мирно.
А вот фиг тебе, а не наследство.
«Лёха, извини. Сам уж тут как-нибудь», — усмехнулся я.
Беззвучно, конечно. Рта у меня здесь не было.
Пусть теперь выкручивается, как хочет. Хотя совет всё-таки дам.
«Ты купец. Бумагой торгуешь. Это жена твоя бывшая. А ещё…»
«Изыди, дьявол! Сам всё помню!» — неожиданно возмутился Алексей Алексеевич.
И меня резко вышвырнуло из тела.
Следующая картинка сменилась мгновенно.
Автомобиль поперёк дороги. Вокруг мигают синие огни, люди кричат, кто-то снимает всё на телефон. За рулём, откинув голову на подголовник, сидит смуглый мужчина лет сорока с густыми чёрными бровями. Глаза закрыты, руки безвольно опущены. На передней панели телефон сердитым женским голосом требует немедленно приехать домой.
Мужик застонал и открыл глаза.
— Лексеич? — прохрипел он, оглядываясь по сторонам.
Молоденький дэпээсник наклонился к открытому окну.
— Пассажира вашего на скорой увезли. Мужчина, вы меня слышите?
Тимоха оглядел салон, потрогал руль, нажал на клаксон и от неожиданности отдёрнул руку. Телефон снова заорал:
— Адам! Ты где пропал⁈
Тимоха осторожно взял его двумя пальцами.
— Баба, что ль, в коробочке сидит? — пробормотал он.
— Адам! Ты что, пьяный?
— Не Адам я. Тимофеем меня кличут.
Дэпээсники переглянулись.
— Похоже, крепко головой ударился.
Тимоха тем временем увидел в зеркале своё новое лицо, ощерил зубы, потрогал усы и остался доволен. Что оказался в новом теле, он сообразил быстрее своего барина.
— Ишь, рожа какая справная, — хмыкнул он. — Богатый, поди.
Из телефона донёсся новый поток армянской и русской брани.
— Жена, должно быть, — догадался Тимоха. — Злая какая. Ничего, воспитаю!
Полицейский открыл дверь.
— Выходите из машины. Можете?
Я понял, что Тимоха тоже не пропал. Ему даже повезло больше, чем моему Алексею Алексеевичу. Прожжённый слуга попал в тело прожжённого же армянского таксиста.
Думаю, разницы особо никто и не заметит.
Ну, кроме жены. Но уж её-то Тимоха-Адам перевоспитать сможет.
И вот я открыл глаза уже в своём доме на Никольской, в Москве. Бок ныл, туловище туго перетягивала полотняная повязка. Надо мной висела испуганная рожа Тимохи. Моего Тимохи, здешнего.
— Живой! — заорал он.
От его крика в ушах зазвенело, и сразу заболела башка.
— Не ори, идиот.
Голос получился слабоватый, но горластый слуга интонацию уловил.
Рядом сидела мрачная Полина.
— Лёшенька…
— Молчи пока, коза. Я из-за тебя чуть не помер.
Она послушно кивнула.
У двери с перевязанной рукой стоял Федот. Увидев, что я смотрю на него, слегка поклонился.
— Собачих? — требовательно спросил я.
— Жив, падла, но плох. Судейские забрали час назад.
— Остальные?
— Один он тут был. Да знакомый Александра Владимировича уже людей поднял. Найдут, не сумлевайтесь.
Я закрыл глаза.
Получается, там, в будущем, настоящий Алексей Алексеевич теперь будет учиться жить моей жизнью. А я останусь здесь. С Тимохой, Полиной, Шереметевым, Пушкиным, стихами, лампами и всеми проблемами, которые успел собрать на свою голову.
Что ж, не худший вариант.
— Лексеич, — тихо позвал Тимоха. — Ты чего улыбаешься? Ножом тебя легонько задело, а вот башкой приложился крепко. Тошнит?
— Да так. Сон смешной видел.
— Про баб?
— Про тебя.
Тимоха озадаченно замолчал.
А может, и правда всё привиделось? Пока в беспамятстве валялся. Кто теперь разберёт. Одно я знал точно: обратно мне уже не хотелось. Интернеты, смартфоны, машины, девки гламурные… Тьфу.
Здесь я молодой — это раз. Знаменитый — это два. Жить есть на что, и пока без особого напряга — это три. А главное — интересно мне здесь. Прям как в кино.
Ну и ладно. Буду обживаться. Дела делать, деньги зарабатывать. Бог даст, женюсь когда-нибудь, детишками обзаведусь.
И в церковь сходить надо обязательно. Николе Угоднику поклониться, свечку поставить. Остальным святым — тоже, на всякий случай.
— Адам, — тихонько позвал я. — А помнишь, как мы сюда попали?
Ара вздрогнул, услышав своё прежнее имя, и удивлённо покосился на меня.
— Ещё бы! Я машину разбил после того, как ты мне всю дорогу мозг выносил.
Вот же брехло. Всё ведь было с точностью до наоборот.
Но я лишь криво улыбнулся.
Да уж, поездка наша немного затянулась. Но, если подумать, приехал я всё-таки домой.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@ — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: