Уже задолго до восстания Чехословацкого корпуса в конце мая 1918 г. существовало в Сибири подпольное белогвардейское Временное сибирское правительство, имевшее довольно разветвленную сеть контрреволюционных организаций в Томске, Красноярске, Барнауле, Омске и т. д. с центром в Новониколаевске (ныне Новосибирск)[8].

Накануне нападения белочехов советский гарнизон Новониколаевска насчитывал около 1200 человек, в том числе отряды Красной гвардии до 600 человек, пеший эскадрон около 80 человек, красноармейский батальон имени Карла Маркса (из бывших военнопленных венгров и немцев) до 300 человек и около 200 человек в караульных командах, также в основном из бывших военнопленных, освобожденных советской властью из лагерей. Видимо, эти довольно значительные по тому времени для такого города, как уездный Новониколаевск, советские вооруженные силы не были начеку. Восстание чехословаков началось в ночь на 26 мая 1918 г. Успех оказался легким и полным: к утру все было кончено. В захвате власти участвовало всего несколько белогвардейских отрядов численностью не более 10–15 человек каждый – больше собрать не удалось. От имени «новой власти» утром 26 мая выступил «штаб восстания», состоявший из двух младших офицеров и двух «представителей правительства – граждан Волкова и Пясецкого». К вечеру того же дня удалось набрать около 150 человек и сформировать из них первые три взвода белой армии для смены занимавших городские караулы чехословаков.[9][10][11]

Хранящиеся в советских архивах захваченные в 1918–1919 гг. подлинные белогвардейские документы неопровержимо доказывают, что основной удар по советским войскам был вероломно нанесен Чехословацкий корпусом. Оказавшись благодаря этому у власти и чувствуя себя в полной безопасности под защитой интервентов, новониколаевские заговорщики развили лихорадочную работу по созданию собственных вооруженных сил. Но желающих идти добровольно в контрреволюционное войско оказалось мало. 27 мая «уполномоченные правительства» объявили мобилизацию всех офицеров и чиновников. Это дало возможность к вечеру того же дня сформировать первую роту численностью всего 218 человек. Таковы были реальные силы, набрать которые главарям мятежа удалось за первые сорок восемь часов своей власти.

Выждав в подполье несколько дней и убедившись, что благодаря присутствию чехословаков опасности никакой уже нет, истинные вдохновители и главари контрреволюционного мятежа отважились выйти на авансцену. 28 мая 1918 г. появился «приказ о вступлении в командование войсками Западно-Сибирского военного округа» полковника Гришина-Алмазова, будущего военного министра Временного сибирского правительства и первого командующего войсками Западно-Сибирской белогвардейской армии. Начальником штаба не существующего еще военного округа назначен был полковник Белов, впоследствии командующий Южной колчаковской армией.

Занять и закрепить за собою район Новониколаевска оказалось для чехословаков делом простым и легким. Очередной задачей им было поставлено расширение захваченной территории, а главное – установление боевого взаимодействия с соседними чехословацкими группами и разгром советских гарнизонов ближайших к Новониколаевску городов. Главных операционных направлений установилось три: 1) южное – в сторону г. Барнаул, Бийск, Семипалатинск; 2) восточное – в сторону ст. Тайга, Томск, Красноярск и далее к Иркутску; 3) на запад для соединения с другими чехословацкими войсками в районе Омска.

Первые серьезные бои имели место в районе Бердска, ст. Черепаново (40 км южнее Новониколаевска). Закончились они 5 июня занятием чехами названной станции. Продвигаясь вдоль железной дороги в сторону Барнаула, интервенты и белые встретили упорное сопротивление на рубеже р. Чумыш. К этому времени сюда прибыл отступивший из Кузбасса отряд рабочих-шахтеров Петра Сухова (200 человек). Красным удалось стремительным ударом нанести врагам чувствительные потери и отбросить их на северный берег реки. Развить достигнутый успех советские отряды оказались не в состоянии: в тылу у них, в Барнауле, контрреволюционное подполье подняло 13 июня мятеж. Восстание было ликвидировано, но заговорщикам удалось прорваться из города и присоединиться к своим. В дальнейшем борьба на этом направлении развивалась для врагов успешно. 14 июня чехи захватили Бобровский затон (южнее Барнаула), где им достались большие трофеи. Барнаул пал 15 июня 1918 г., здесь враги захватили 1 тыс. винтовок, 24 тыс. патронов, 200 пленных. Красные отходили в двух направлениях: по железной дороге на Бийск и на Семипалатинск, отправив в последнем направлении 7 эшелонов с имуществом и людьми; в арьергарде шел батальон бывших военнопленных. В сводках белых подчеркивается, что отступающие красные сжигают за собою железнодорожные мосты, портят железнодорожное полотно, водокачки и т. д. с целью задержать преследование со стороны Барнаула. В связи с этим отдано распоряжение перехватить путь отступления этой группы красных отрядами из Семипалатинска и Славгорода. В Бийск войска белых вошли 20 июня, но уже накануне власть в городе захватили контрреволюционеры во главе с меньшевиками и эсерами.[12]

Активно выступили на стороне восставших буржуазные националисты: в районе Бийска действовало несколько белоконных отрядов инородцев Горного Алтая; «добровольную» мобилизацию объявили киргизские баи. Основную свою задачу все они видели в арестах и уничтожении большевиков и советских работников. «Везде идет вылавливание красных» – эта фраза встречается ежедневно в оперативных сводках белых за июнь – июль 1918 г.[13][14]

Создание белогвардейской армии шло очень медленно. На 12 июня 1918 г., т. е. через 18 дней со времени новониколаевского мятежа, в ней числилось всего 3500 бойцов, 7 пулеметов, 7 орудий и несколько бомбометов; две трети этой армии составляли гарнизоны населенных пунктов и крупных железнодорожных станций, не принимавшие участия в активных операциях.[15][16]

Одновременно с ведением операций на южном и восточном направлениях Гришин-Алмазов принимал срочные меры к установлению связи с чехословацкими и белогвардейскими войсками, действовавшими в районе Омска. С этой целью были направлены из Новониколаевска две роты чехословаков (с двумя орудиями и одной бронеавтомашиной), а также два небольших белогвардейских отряда (общая численность около 600 солдат и офицеров), усилившиеся в ходе наступления в полосе железной дороги Новониколаевск – Омск за счет местных контрреволюционеров.

В это же время Западно-Сибирский военно-оперативный штаб Красной армии, получив сведения о новониколаевских событиях, направил из Омска на помощь новониколаевцам несколько отрядов – пермский отряд Красной гвардии, Омский отряд интернационалистов мадьяра Кароя Лигети, отряд красногвардейцев г. Татарска – общей численностью свыше 1 тыс. бойцов под командованием С.Н. Черепанова.

Из оперативных сводок той и другой сторон видно, что начиная с 30 мая 1918 г. шли местные и притом успешные для красных бои в районе станций Кошкуль, Тебисская, Барабинск (220 км западнее Новониколаевска). Развить успех Черепанову не удалось ввиду занятия 7 июня частями полковника Войцеховского Омска[17] и наступления их от Омска на восток. Чтобы не попасть под сосредоточенные с двух сторон удары превосходящих сил врага, ядро войск Черепанова отошло на север с целью присоединиться к своим севернее Омска. В полдень 9 июня 1918 г. между станциями Барабинск и Тебисская произошла встреча частей Гришина-Алмазова с подошедшими от Омска частями Войцеховского.

Ободренные отмеченными успехами на южном и западном направлениях, главари новониколаевского мятежа предприняли новые шаги для расширения своей территории. 13 июня 1918 г. был объявлен приказ о вступлении того же полковника Гришина-Алмазова «в командование войсками Западно-Сибирской армии», которую должны составить: а) формируемый Средне-Сибирский стрелковый корпус под командованием полковника Пепеляева (впоследствии командир корпуса в армии Гайды, а с июля 1919 г. командующий 1‐й белогвардейской армией) со штабом в Новониколаевске и б) формируемый Степной сибирский стрелковый корпус под командованием полковника Иванова (впоследствии военный министр и командующий Сибирской армией) со штабом в Омске.[18][19]

Боевой состав корпусов насчитывал уже: Средне-Сибирского – 1600 штыков и сабель при 10 пулеметах и 7 орудиях; Степного сибирского – 1700 штыков и сабель при 13 пулеметах и 12 орудиях.

По-другому, чем на южном и западном направлениях, развивалась борьба на восточном. Действуя согласованно с новониколаевскими заговорщиками, контрреволюционные подпольные организации Томска уже 25 мая 1918 г. начали отдельные вооруженные выступления, а 28 мая подняли общее восстание. Тут же они были разгромлены, а штаб их арестован. Но через день выяснилось, что объединенные силы чехословаков и белых, развивая успех от Новониколаевска на восток и от Мариинска на запад, двигаются крупными отрядами к узловой станции Тайга, намереваясь нанести удар на Томск.

Советский гарнизон Томска насчитывал свыше 1 тыс. воинов. Ядро его составлял немногочисленный отряд интернационалистов. По численности самым сильным был недавно сформированный полк, но его политическая благонадежность вызывала большие сомнения: не было ясно, куда он повернет. В этих условиях, не имея связи с соседними городами, Военно-революционный штаб Томска, приняв на расширенном заседании с участием актива партийных и советских работников города решение отказаться от обороны Томска, утром 31 мая 1919 г. во главе отряда интернационалистов отбыл на двух катерах с целью соединиться с омскими или уральскими советскими силами. Власть в брошенном фактически на произвол судьбы городе взяли тут же в свои руки вышедшие из подполья белые, упредив небольшой чехословацкий отряд, наступавший со стороны ст. Тайга и вступивший в Томск только к вечеру указанного дня. Не задерживаясь здесь, чехословаки тут же повернули на восток. Вместе с ними ушло 100–150 белогвардейцев 1‐го Томского добровольческого отряда офицеров, так как в районе Томска уже не имелось советских сил, которые могли бы создать какую-либо угрозу белым.

Сильные бои разгорелись в районе ст. Юрга, Топки, Тайга и г. Мариинска. 15 июня штаб Сибирской армии получил телеграмму: «Нахожусь на мариинском фронте, взял всю операцию войск в свои руки. Командующий группой чехословацких войск на востоке от Омска капитан Гайда». И хотя на этом фронте действовали части 1‐го и 2‐го Новониколаевских полков белой Сибирской армии, командующий армией Гришин-Алмазов незамедлительно отдал приказ, предписывавший начальникам всех степеней действовать под общим командованием младшего в чине капитана чеха Гайды. Донесение белогвардейского комиссара Мариинского уезда гласит, что в результате боя утром 16 июня разбит и обращен в бегство отряд красногвардейцев, захвачено 600 пленных, штаб отряда, 2 орудия, 7 пулеметов, много винтовок, 18 тыс. патронов, несколько возов ручных гранат. Успех был достигнут внезапным ударом во фланг и в тыл в результате обхода через р. Кия.[20][21]

Отмеченные успешные действия объединенных сил чехословаков и белогвардейцев оказали решающее влияние на военно-политическую обстановку в Сибири. 18 июня 1918 г. Гришин-Алмазов отдал свою первую директиву. В ней говорится: «Вверенной мне армии поставлена задача очистить в кратчайший срок всю Западную Сибирь от большевистских войск». Приказано в кратчайший срок корпусам очистить: Средне-Сибирскому – районы южнее Барнаула до китайской границы и к востоку от Мариинска вдоль Сибирской железнодорожной магистрали (с ответвлениями Томской железной дороги) до Иркутска включительно; Степному сибирскому – территорию Западной Сибири к западу и северо-западу от Омска и обеспечить Западную Сибирь от вторжения советских войск занятием проходов через Уральские горы.[22][23]

Директива от 18 июня примечательна во многих отношениях. В ней ни слова не говорится о чехословаках, несмотря на то что с первого дня восстания именно они везде играли решающую роль, а белогвардейские отряды действовали только как вспомогательные. Замалчивается даже такой факт, что всего пять дней назад сам Гришин-Алмазов передал все свои войска мариинского фронта в подчинение командира чехословацких войск Гайды. Территорию к западу от Омска до Челябинска включительно занимала группа полковника Войцеховского, прикрывающая Сибирь со стороны Советской республики, но и о ней в директиве нет ни слова. Более того, собственным войскам приказано обеспечить Сибирь со стороны Советской России занятием уральских перевалов, т. е. действовать так, как будто здесь группы Войцеховского (а также группы чеха полковника Чечека в районе Средней Волги) вообще никогда не было и не существует. Средне-Сибирскому корпусу поставлена задача занять Иркутск, т. е. территорию к востоку от р. Енисей, а это уже не Западная, а Восточная Сибирь. И опять ни слова о действующей здесь группе чехословаков под командованием Гайды.

На день отдачи директивы Западно-Сибирская армия насчитывала всего 219 офицеров, 4232 штыка, 1215 сабель, 481 невооруженного (из-за нехватки винтовок), 132 солдата технических войск и 62 артиллериста (на вооружении имелось 36 пулеметов, 1 бомбомет, 3 легких и 16 тяжелых орудий). Из этих сил было на фронте всего 2200 штыков и сабель, 25 пулеметов и 7 орудий. Остальные несли гарнизонную службу, охрану железной дороги, а часть находилась еще в стадии формирования. Очистить от красных столь слабыми силами колоссальную территорию от Урала до оз. Байкал – задача трудно выполнимая, тем более что направлений действий несколько и они приводят к еще большей разбросанности войск. Нет в директиве сведений о противнике, нет характеристики общей военной обстановки на театре военных действий, не указаны сроки выполнения задач, полностью замалчиваются действия соседей и т. д. Несомненно, с точки зрения элементарных требований управления войсками и службы Генерального штаба директива Гришина-Алмазова не выдерживает никакой критики. Но если часть недостатков директивы может быть объяснена объективными причинами (штабы только еще создаются, нет постоянной связи с войсками, обстановка меняется быстро и неожиданно и т. д.), то само по себе издание такой директивы и отмеченная нами ясно выраженная тенденция полного игнорирования войск Чехословацкого корпуса являются фактом, корни которого уходят в «высокую политику».[24]

Сказать прямо и открыто, что с первых же дней контрреволюционного восстания решающую роль в боях везде играли части мятежного корпуса, значило для заговорщиков самим опровергать усиленно ими же раздуваемую ложь, что против Советов восстало население Сибири, которое и свергает «иго большевиков». Понятно, что на такое саморазоблачение главари мятежа – эсеры и меньшевики – идти не могли.

Во многих районах Западной Сибири продолжалась еще героическая борьба отдельных, оказавшихся изолированными друг от друга отрядов советских войск, а в Омск, ставший в десятых числах июня 1918 г. надолго столицей белой Сибири, уже устремились со всех сторон главари белогвардейских заговорщиков и всевозможные претенденты на власть. 30 июня 1918 г. была от имени контрреволюционной Сибирской областной думы[25] опубликована Грамота народам Сибири с сообщением, что избрано новое правительство в составе председателя совета министров, он же министр внешних сношений, П. Вологодского (юриста из Томска), министра финансов И. Михайлова, министра юстиции Патушинского, министра внутренних дел Крутовского и министра туземных дел Шатилова. В тот же день названные лица опубликовали за своими подписями еще одну грамоту. В ней сообщалось, что правительство будет «строить новую жизнь на началах, указанных Сибирской областной думой». Содержащееся в грамоте заявление о том, что «Сибирь – нераздельная часть «великой демократической республики», было первым признаком того, что главенствующие до этого сибирские областники начали в борьбе за власть терять свои позиции. Уже в эти дни наряду с другими лозунгами о целях борьбы была пущена в оборот фраза: «Россия не раз спасала Европу… Сейчас очередь Сибири спасать Россию».[26]

На следующий день был опубликован первый указ правительства о назначении новых министров. Так, министром земледелия был назначен Петров, преподаватель Омского сельскохозяйственного училища и доцент Омского политехнического института; министром труда – Шумиловский, бывший преподаватель Барнаульского реального училища; управляющим делами совета министров – Гинс, экстраординарный профессор того же Омского политехнического института. В целом можно сказать, что первый состав Временного сибирского правительства характеризовался участием в нем большого числа «ученых мужей». Хотя министрами были назначены лица самых разнообразных профессий и общественного положения, состав совмина не был, конечно, случайным. Дело в том, что основное руководящее ядро правительства составила пятерка лиц, назначенных самой Сибирской областной думой и названных в Грамоте народам Сибири. В числе же этих лиц первую скрипку играли прожженные политические авантюристы и проходимцы – эсерствующий кадет Петр Вологодский и эсер Иван Михайлов. Включение в состав совмина ряда известных в то время в Сибири и за ее пределами профессоров и доцентов преследовало чисто агитационные политические цели – показать, что вокруг нового правительства сплачиваются и его поддерживают не только армия добровольцев и офицеров, но также передовые представители интеллигенции, чьи имена должны придать правительству авторитет высшей власти в глазах населения Сибири, а также интервентов.[27]

В оценке самих белогвардейцев правительство Вологодского получило от своего предшественника неплохое наследство: а) во всей Западной Сибири власть Советов свергнута и на огромной территории от Урала до границ Иркутской губернии все важнейшие административно-политические и экономические центры и районы в руках омской власти; б) установился самый тесный деловой военный и дипломатический контакт с руководством Чехословацкого корпуса, продолжающего энергично (как на восток в сторону Иркутска, так и на запад – в районе Урала – в сторону Советской республики) действовать в интересах сибирских контрреволюционеров; в) уже создана своя Западно-Сибирская армия, насчитывающая около 11 тыс. штыков и сабель, продолжающая спешно новые формирования; г) весьма приятны сведения с Дальнего Востока, где высадившиеся в апреле японские и английские войска усиливаются новыми десантами. Из переговоров во Владивостоке с представителями держав Антанты вырисовываются весьма радужные перспективы на еще более широкую помощь вооруженной силой и материальными средствами со стороны союзников.

Все эти благоприятные для сибирских контрреволюционеров сведения и факты усиленно раздувались в белогвардейской печати и в выступлениях главарей правительства. Для большей убедительности одновременно широко распространялись самые дикие вымыслы и лживые сообщения о катастрофическом положении в Советской республике и о близком неизбежном падении власти Советов.

Идя навстречу домогательствам чешского капитана Гайды и передав под его командование все белогвардейские войска мариинского фронта, Гришин-Алмазов направлял сюда новые войска. Так, 17 июня из Омска срочно отбыл в распоряжение Гайды отряд известного карателя войскового старшины Красильникова, правда, с оговоркой, что отряд должен действовать как партизанский, имея главной целью вовлечь в борьбу с Советами енисейское казачество, так как операции развивались на территории последнего.

По данным на 29 июня 1918 г., т. е. по истечении свыше месяца со дня новониколаевского мятежа, Средне-Сибирский стрелковый корпус насчитывал всего 235 офицеров, 3807 штыков, 272 сабли, 37 пулеметов и 3 орудия. Из этих сил находились на фронте в распоряжении Гайды 1, 2, 3 и 4‐й Томские стрелковые полки, 2‐й Новониколаевский полк и еще несколько мелких отрядов общей численностью 132 офицера, 1900 штыков, 117 сабель и 24 пулемета. Точный боевой состав чехословацких частей на этом направлении неизвестен, но (по приблизительным подсчетам) он не превышал 1500–1800 штыков и сабель, что дает общий боевой состав противника на иркутском направлении, равный 3,5–4 тыс. штыков и сабель.

Действия объединенных сил врагов развивались быстро. Белогвардейская сводка за 22 июня 1918 г. подчеркивает, что весь Кузнецкий уезд очищен от красных и войска возвращаются в свои казармы в Томске и на ст. Тайга. Революционный рабочий Кузбасс пал, не успев мобилизовать свой силы; одна из главных причин – предательская деятельность эсеров и меньшевиков, подготовивших и возглавивших восстания в тылу немногочисленных советских отрядов.[28]

Не менее значительными были успехи врагов на главном железнодорожном направлении – в сторону Иркутска. Красноярск пал 19 июня, а к 24 июня враги продвинулись уже на 800 км восточнее его. Оперативные сводки отмечают, что белочехи были восточнее Нижнеудинска четыре раза атакованы большими силами красных, в рядах которых действовало «много мадьяр и немцев». 1 июля после сильных боев в районе ст. Зима (250 км западнее Иркутска) объединенные силы противника продолжали стремительное наступление.[29]

Отмеченные успехи послужили основанием для издания Гришиным-Алмазовым приказа с новыми задачами для Средне-Сибирского стрелкового корпуса: «По овладении Иркутском продолжать наступление на восток с целью овладеть Забайкальем, подтянув свои части из тыла». Красные уклоняются от боя, чем облегчается стремительное наступление войск группы Гайды, в частности, мост через р. Ока длиною 220 саженей (около 450 м) захвачен в целости. Прошло еще немного времени, и обходная колонна чехов и белых, совершив в течение двух с половиной суток марш в 100 верст, взяла 11 июля Иркутск. Попытка красных удержать вокзал и уничтожить плавучий мост потерпела неудачу. Все тоннели Кругобайкальской железной дороги захвачены в исправном состоянии. Как указывается в сводках, энергичное безостановочное преследование красных продолжается.[30]

Занятие без боев Иркутска и захват в полной исправности Кругобайкальской железной дороги расценивались белогвардейским командованием как крупный успех и окончание операции по овладению Восточной Сибирью. За 45 дней наступления чехословацкие войска Гайды и включенные в его группу войска Западно-Сибирской армии прошли около 2200 км. В ходе наступления им удалось нанести советским войскам несколько серьезных ударов, настолько сильных, что красные прекратили сопротивление уже за 100 км от Иркутска, ограничиваясь при отходе поверхностной порчей железной дороги. В итоге вся Восточная Сибирь в руках чехословаков и белых, значительно увеличились ресурсы контрреволюционного омского правительства. Белогвардейские газеты, захлебываясь, на все лады раздували значение одержанной над Советами крупнейшей исторической победы». Иностранные консулы спешили с поздравлениями и пожеланиями дальнейших успехов[31].

Руководствуясь указанной выше директивой Гришина-Алмазова от 30 июня 1918 г., командир Средне-Сибирского стрелкового корпуса Пепеляев готовился к операции по захвату Забайкалья, как вдруг совершенно неожиданно для него и для Гайды была получена из Омска шифровка: «Срочно 2‐ю дивизию направить в Омск для следования на Западный фронт». Упомянутый в шифровке Западный фронт – это фронт самарской группы чешско-белогвардейских войск полковника Чечека и челябинской группы тех же войск русского полковника Войцеховского против Красной армии. Оперативные сводки фронта показывали, что инициатива действий здесь в руках объединенных сил чехов и белогвардейцев: 22 июля частями Чечека был захвачен Симбирск, готовился захват Казани; войска Войцеховского, заняв 18 июля Тюмень и ст. Бряндино, вышли на подступы к Екатеринбургу. Не было ничего угрожающего для интервентов и белогвардейцев в июле 1918 г. на Западном фронте со стороны Красной армии. Зная об этом из сводок штаба белой армии и чехоштаба, Гайда отказался выполнить приказ, ссылаясь на то, что в районе Байкала его войскам приходится действовать без дорог в горах, условия наступления очень трудные и пока еще нельзя считать операцию законченной. К тому же начатые по занятии района Иркутска новые формирования еще не боеспособны и не могут заменить отзываемую 2‐ю дивизию. Надо сказать, что в данном случае Гайда не очень преувеличивал трудности. Оперативные сводки его группы отмечают попытку красных высадить 30 июля с трех пароходов крупный десант на северо-западном берегу Байкала; в разведывательных сводках указывается, что красные объявили в Забайкалье мобилизацию мужчин от 18 до 60 лет и что против наступающих со стороны Маньчжурии войск атамана Семенова действуют до 10 тыс. советских войск.

Быстрый захват Восточной Сибири и выход группы Гайды к Байкалу открыли весьма заманчивую перспективу такого же легкого и быстрого захвата Забайкалья. Но омские правители отлично уяснили себе, что центр тяжести ведения успешной войны с Советской республикой, конечно, не в районе Байкала. Они отлично понимали, что общие военно-политические и стратегические соображения требуют максимального усиления натиска на Западном (против Красной армии) фронте, уже одерживающем своими совершенно недостаточными силами значительные оперативные успехи в бассейне Волги, а это (с точки зрения Омска) не так уж далеко и от Москвы. Если уж приходится в условиях общего недостатка сил выбирать между развитием операции по захвату Забайкалья и развитием операций в бассейне Волги, то выбор может и должен быть сделан только в пользу усиления Западного фронта за счет ослабления группы Гайды. Но забрать у Гайды войска – если они даже и свои – дело не такое простое. Категорически и прямо не прикажешь, ведь Гайда омскому правительству не подчинен: формально он офицер Чехословацкого корпуса, а фактически действует абсолютно самостоятельно. А если и прикажешь – приказ просто не будет выполнен. В этих условиях Гришину-Алмазову приходилось искать другие пути и возможности достижения цели – перебросить войска с Восточного фронта на Западный. В одной из телеграмм его в Иркутск на имя командира корпуса полковника Пепеляева говорится: «Операцию надо оживить. Наше толкание по какому-то коридору вдоль железной дороги недостаточно. Необходимо выслать вправо в горы для непрерывной разведки и активных действий хотя бы мелкие части. Кроме того, необходимо собрать все плавучие средства на случай десанта. Если вы в этом отношении проявите законную инициативу – вы лишь облегчите руководству взятие Киренска».[32]

Вряд ли эта телеграмма нуждается в комментариях. На распоряжения и просьбы Омска об отправке на запад 2‐й дивизии Гайда ответил тем, что и войск не дал, и наступление затормозил. Сказать об этом прямо и призвать Гайду к порядку омский штаб не решается. Чтобы не обострять и без тог[33]о натянутые отношения, Гришин-Алмазов избирает полковника Пепеляева – командира своего корпуса – козлом отпущения, предъявляя ему обвинения в выборе неправильного направления наступления, в отсутствии инициативы, в неумении действовать в условиях горной местности и т. д. Все это были, по существу, замечания по адресу не Пепеляева (целиком подчиненного Гайде), а по адресу самого командующего группой Гайды. Последний так эту телеграмму и понял и сделал свои выводы: время шло, а в районе Байкала все оставалось по-старому – не выделяются войска для отправки на запад, не ведется операция по быстрейшему захвату Забайкалья. Провалилась также попытка Гришина-Алмазова заинтересовать Гайду Ленскими золотыми приисками – иначе ведь трудно понять, зачем в телеграмме Пепеляеву говорится о занятии Киренска – городишка, находящегося за тысячу с лишним километров на север от Иркутска в глухой тайге и не имеющего ни административно-политического, ни военного значения. Трудно сказать, насколько еще затянулось бы топтание войск Гайды в районе Байкала и чем могла бы кончиться борьба между белогвардейским генералом-командармом и чешским авантюристом-капитаном, если бы обстановка на фронте против Красной армии не заставила бы Гришина-Алмазова еще раз попытаться найти возможность забрать войска из района Байкала для усиления белогвардейского фронта в Поволжье. 17 августа 1918 г. Пепеляев получил из Омска еще одну шифровку. В ней запрашивалось, хватит ли у него собственных сил, если на Запад будут отозваны чешские войска Гайды. Это был новый вариант и вместе с тем хитрый ход в отношении Гайды. Он более чем устраивал чеха-авантюриста: ведь на Востоке было, можно сказать, с красными все уже покончено, а на Западе открывалась дорога на Москву, рисовались лавры «спасителя России».

Мы остановились столь подробно на освещении действий Гайды в районе Байкала в июле – августе 1918 г. по ряду причин. Это не только один из эпизодов того времени, показывающий все обострявшуюся борьбу за власть между русскими белогвардейцами и иностранными интервентами. Речь идет о значительно большем. Первая телеграмма Гришина-Алмазова на имя Гайды о «срочной отправке всей 2‐й дивизии» на Западный фронт была послана 25 июля 1918 г. Будь она безоговорочно и срочно выполнена, названное войсковое соединение могло прибыть (скажем, под Казань или Симбирск – Самару или на другой участок фронта) в худшем случае через месяц-полтора, т. е. в первой половине сентября. Это значит, что пополненная и снабженная в пути дивизия подоспела бы вовремя, чтобы сыграть известную роль в борьбе за Волгу или на пермском направлении. Мы преднамеренно берем самый худший (в отношении расчета времени, потребного на переброску дивизии) вариант для того, чтобы читателю стало ясно, как из-за борьбы в своем лагере враги не сумели срочно собрать превосходящие силы против Красной армии в дни упорных боев в бассейне Средней Волги осенью 1918 г.

Надо также подчеркнуть, что вызванное борьбой за власть топтание группы Гайды в районе Байкала дало обороняющим Забайкалье красным больше месяца времени для увеличения сил и лучшей организации обороны, но дальнейший ход борьбы показал, что передышка была плохо использована.

Переход командования белогвардейскими войсками в руки Пепеляева сказался сразу же: за две недели наступления было захвачено все Забайкалье. Сильные бои имели место в районе г. Верхнеудинска (ныне Улан-Удэ), занятого врагами 22 августа 1918 г. 23 августа был взят г. Якутск отрядом Красильникова, который, кстати говоря, широко использовался в качестве высокоподвижного и сильного ударного кулака на всех фронтах. Направленный к границе с Монголией белогвардейский отряд Зиневича донес 3 сентября, что в районе Троицкосавска, Кяхты рассеяны красные отряды под командованием Каландарашвили, взято в плен 1200 мадьяр.

Героическая борьба красных отрядов в Забайкалье уже неоднократно освещалась в советской военно-исторической литературе. Основной недостаток некоторых опубликованных работ – их односторонность, выражающаяся в том, что они не дают строго документально обоснованного и критически осмысленного исследования военных действий, а делают упор только на освещение отдельных эпизодов, на описание отдельных отрядов, лиц, приводят решения и постановления, игнорируя тот факт, что большинство их выполнить не удалось. Тем самым остается абсолютно неясным основной вопрос о значении и месте рассматриваемой борьбы в истории Советского Дальнего Востока в 1917–1918 гг.

Борьба с бандами атамана Семенова началась уже в январе 1918 г. Общая военно-политическая обстановка в то время была таковой, что для окончательной победы власти Советов на русском Дальнем Востоке борьба с Семеновым оставалась явлением узкоместного значения, ничем не отличающимся от таких же «локальных» войн с контрреволюционерами на других окраинах молодой Советской республики. По ряду причин, главным образом из-за неопытности командования, ликвидация Семенова приняла затяжной характер, но нет никаких сомнений в том, что операция закончилась бы решительной и полной победой советских войск, если бы не вооруженная интервенция империалистов Антанты, в частности мятеж Чехословацкого корпуса и высадка японских войск в Приморье. Казалось бы, эти крупнейшего военно-политического значения факты должны были побудить руководящие партийные и советские центры на Востоке в лице Центросибири в Иркутске и Дальсовнаркома в Хабаровске[34] отложить все гражданские дела, учесть происходящие в обстановке изменения и принять срочные меры к объединению сил и действий, тем более что связь с Москвой была прервана. Сделать многое за недостатком времени и при ограниченных возможностях на месте было, конечно, чрезвычайно трудно, почти даже невозможно. К сожалению, приходится констатировать факт полного отсутствия координации решений и действий названных руководящих центров. Говорить об этом надо в особенности потому, что руководители этих центров забыли предупреждение В.И. Ленина, сделанное им через Иркутск Владивостокскому Совету уже 7 апреля 1918 г., как только получены были сведения о высадке первых японских войск. «Мы считаем, – говорится в указанной телеграмме, – положение весьма серьезным и самым категорическим образом предупреждаем товарищей. Не делайте себе иллюзий: японцы наверное будут наступать. Это неизбежно. Им помогут, вероятно, все без изъятия союзники. Поэтому надо начинать готовиться без малейшего промедления и готовиться серьезно, готовиться изо всех сил. Больше всего внимания надо уделить правильному отходу, отступлению, увозу запасов и жел. – дор. материалов. Не задавайтесь неосуществимыми целями. Готовьте подрыв и взрыв рельсов, увод вагонов и локомотивов, готовьте минные заграждения около Иркутска или в Забайкалье».[35][36]

Содержащиеся в телеграмме конкретные указания В.И. Ленина полностью выполнены не были: Хабаровск, как и Иркутск, продолжал жить своими собственными местническими интересами. В этом основная причина, почему героическая борьба красных отрядов Приморья, Амура и Забайкалья не дала для общего дела защиты Сибири и Дальнего Востока всего того, что она могла и должна была дать.[37]

Не приходится, к сожалению, также говорить о том, что оборона Забайкалья привлекла и сковала значительные силы белочехов и тем самым оказала существенную помощь Красной армии в критический период боев летом – осенью 1918 г. в бассейне Волги. Правда, мало было оснований рассчитывать, что удастся удержать за собою Забайкалье[38] против натиска с трех сторон (с запада – группы Гайды, с юга из Маньчжурии – войск Семенова, из района Владивостока – чехословаков и прибывающих новых десантов интервентов) превосходящих во всех отношениях сил регулярных войск интервентов[39], а также белых. Но это не значило, что нужно было вообще прекратить вооруженную борьбу[40]. Обстановка в июле – августе 1918 г. на Советском Дальнем Востоке была во много раз сложнее и труднее обстановки в апреле того же года. И если уже тогда, в апреле, В.И. Ленин в категорической форме предупреждал: «Не делайте себе иллюзий… Надо начинать готовиться без малейшего промедления, и готовиться серьезно, готовиться изо всех сил…», то разве эти ленинские слова не должны были заставить и Центросибирь, и Дальсовнарком в июне – июле действительно по-серьезному готовиться к предстоящей борьбе?

Было очевидно, что в конкретных условиях русского Дальнего Востока в то время не могла не возникнуть вооруженная борьба широких масс трудового населения против иностранных захватчиков и против контрреволюционеров. Чтобы борьба эта не пошла самотеком, чтобы не приходилось потом, после временной победы врагов, начинать ее организовывать с самого начала и притом в условиях террористического режима интервентов и белых, необходимо было заблаговременно – на случай вынужденного оставления советскими войсками известных районов – создать в них организационно продуманные и материально подготовленные очаги будущих повстанческого и партизанского движений. История народных и революционных войн всех времен показывает, что такой способ сочетания действий организованных армий с действиями повстанческих и партизанских отрядов был всегда самым эффективным и давал наибольшие результаты[41]. На Советском Дальнем Востоке в 1918 г. не все было сделано – таков исторический факт, облегчивший интервентам и белогвардейцам дальнейшие захваты и увеличение сил[42].

Пока на фронтах развертывались отмеченные военные действия, в самой Сибири произошли события крупного военного и политического значения, отражающие борьбу внутри лагеря белогвардейцев. 15 июня 1918 г. совершенно неожиданно для омского правительства войсковой круг Сибирского казачьего войска избрал командира Степного сибирского корпуса Иванова войсковым атаманом, оставляя за ним право совмещать атаманство с должностью комкора. Сосредоточение в одних руках таких крупных вооруженных сил было признано омскими заправилами опасным. Началась борьба, закончившаяся освобождением Гришина-Алмазова от всех его должностей и назначением вместо него Иванова. Опираясь на сильную группу в составе омского правительства и пользуясь поддержкой некоторых влиятельных контрреволюционных кругов Сибири, Иванов-Ринов стал играть видную политическую роль. Он сохранил за собою вплоть до ноября 1918 г. все высшие военные посты в Сибири, а именно: управляющего военным министерством, командующего отдельной Сибирской армией и атамана Сибирского казачьего войска.[43]

Другим заслуживающим внимания фактом был созыв в Томске заседания Сибирской областной думы, на которое были приглашены все иностранные представители, кроме чехословаков. Заправилы думы рассудили совершенно правильно: мавр сделал свое дело – мавр может уйти. Солдаты восставшего корпуса свергли везде в Сибири Советы, продолжают драться против Красной армии на Западном фронте, завоевывают для омского правительства обширные территории на Советском Дальнем Востоке и в качестве карательных отрядов усмиряют целые районы восставшего против новой власти трудового населения. Все это очень хорошо и похвально, но из этого совершенно не следует, что чехословаки должны играть какую-то политическую роль, заниматься политическими вопросами. Руководители чехов высказали сильное недовольство, но так ничего и не добились.

Был еще один неприятный вопрос, улаживанием которого омскому правительству пришлось срочно заняться. Самарский Комуч[44] требовал от всех других белогвардейских правительств своего признания в качестве центра. Сибирские главари белых и не думали уступить Комучу и, чтобы подкрепить свои позиции, создали в противовес самарскому Комитету членов бывшего Учредительного собрания еще один комитет из таких же членов «учредилки».[45]

Понятно, что споры и грызня за власть и за теплые доходные места могли только ухудшить и ослабить положение правительств, но никак не укрепить его. Ходом событий поставлен был в порядок дня вопрос о необходимости прийти к какому-то соглашению, прежде всего попытаться договориться о координации военных действий.[46]

При самом активном посредничестве Чехословацкого национального совета в Челябинске в конце августа 1918 г. состоялись переговоры, на которых был определен состав будущего совещания, назначенного на начало сентября в Уфе. По ряду причин оно могло состояться только в 20-х числах указанного месяца и закончилось, во-первых, избранием уфимской Директории и, во-вторых, назначением общего для всех контрреволюционных вооруженных сил на Востоке Верховного главнокомандующего генерала Болдырева. Вопросами перестройки работы и организации срочно занялись и сами чехословаки. 16 июля 1918 г. состоялся в Челябинске съезд представителей всех частей корпуса. Во исполнение принятых решений командиром корпуса с 27 августа был назначен произведенный тут же в генерал-майоры чех Сыровый, бывший же комкор генерал-майор русской службы Шокоров произведен в генерал-лейтенанты и назначен генерал-инспектором чехословацких войск в России. Замена русского генерала-белогвардейца Шокорова чехом Сыровым – результат борьбы за власть, которая шла среди руководителей мятежного корпуса, а также между Чехословацким национальным советом и омским правительством.[47]

В момент восстания командование Чехословацкого корпуса находилось в Челябинске. Здесь же сосредоточились (в железнодорожных эшелонах с назначением на Владивосток) значительные силы корпуса под командованием русского полковника Войцеховского. Первой крупной после занятия Челябинска[48] операцией его был захват Омска. Выполнив задачу и установив связь с частями Гришина-Алмазова, ударный кулак группы (около 2,5 тыс. штыков и сабель, в том числе свыше 1600 штыков и сабель чехословаков) ушел обратно на запад, в сторону Челябинска, выделив небольшие части войск для преследования отступающих из района Омска на северо-запад разрозненных малочисленных красных отрядов, которым к тому же приходилось прорываться на Урал через районы враждебно настроенного к Советам населения. Главную роль в преследовании выполняли многочисленные отряды кулаков и офицеров Тюкалинского и Ишимского уездов.[49][50]

Первым крупным населенным пунктом, в котором начали собираться отступающие омские красные, был г. Ишим, расположенный в 283 км к северо-западу от Омска и насчитывавший в своем гарнизоне 300 бойцов, половину которых составляли бывшие военнопленные Первой мировой войны. Для усиления приобретавшего важнейшее значение направления Ишим – Омск срочно из Тюмени и Екатеринбурга прибывали в Ишим новые отряды красногвардейцев.[51]

То было время так называемой «эшелонной войны», когда вооруженные отряды жили и передвигались в железнодорожных составах, когда рубежами служили деповские железнодорожные станции, а военные действия, как правило, не выходили за пределы 25–30 км в сторону от железной дороги.

По призыву и под руководством большевиков промышленный Урал встал на защиту революции и родного края. К середине июня ушли на фронт две трети членов Уральской областной партийной организации. По донесениям уральского областного военного комиссара С.А. Анучина, на 15 июня 1918 г. в его распоряжении имелось около 20 тыс. красных бойцов, а запись добровольцев составляла в среднем ежедневно 200–300 человек.

Начиная с района Ишима, «победоносное шествие правительственных войск среди ликующего населения» (как хвастливо до этого писали белые газеты) кончилось. И сразу же изменились содержание и тон оперативных сводок штаба белой армии. «Красные, – говорится в одной из таких сводок, – создали в Тюмени круговую оборону города с проволочными заграждениями в два кола. Гарнизон состоит из 3 рот русских, отряда мадьяр (400 человек) и отряда матросов (300 человек), имеется около 38 пулеметов, 2 легких и 4 тяжелых орудия и от 800 до 1100 вооруженных рабочих». Аналогичные укрепления красными крупных железнодорожных станций и сосредоточения значительных сил в ряде населенных пунктов отмечаются на всех важнейших оперативных направлениях.[52]

Соотношение сил ко второй половине июня 1918 г. было таковым, что после занятия 18 июня Тюмени белые приостановили наступление. Главные силы красных омского направления (как его официально называли наши штабы) сосредоточивались в Камышлове (180 км от Тюмени), где проводили спешную реорганизацию, пополнение и готовились начать операцию освобождения Тюмени. Помешало осуществлению плана быстрое наступление главных сил Войцеховского от Челябинска на Екатеринбург, что вынудило камышловскую группу красных начать отход в район ст. Егоршино; здесь из всех отступивших войск была сформирована 1‐я Уральская дивизия.[53]

Кроме местных контрреволюционных отрядов наступление на Урал вели части Степного сибирского корпуса. Приказом командарма Сибирской армии ему еще 24 июня поставлена была задача: «Теперь же организовать операцию для немедленного захвата после Тюмени района Туринска и наступать вдоль железной дороги от г. Ирбит на Екатеринбург». Район действий названного корпуса огромный, а задачи поставлены ему большие и трудные. Он должен из своего основного района Семипалатинска вести военные действия против красных в сторону Семиречья, т. е. на юг и юго-запад. Он должен часть своих сил направить от Семипалатинска на северо-восток для действий в Кулундинской степи против прорвавшихся сюда красных отрядов Алтая. Он должен занять перевалы через Урал на екатеринбургском направлении, т. е. выделить значительные силы для действий на Урале, отстоящем на тысячу с лишним километров к северо-западу от двух других указанных направлений его действий.[54]

Боевой состав корпуса насчитывал к концу июня 1918 г. около 7500 человек, 55 пулеметов и 14 орудий, но ввиду отмеченной разбросанности задач и необходимости держать во всех захваченных городах сильные гарнизоны на Уральский фронт могло быть выделено всего 590 штыков и сабель и 14 пулеметов. Добиться каких-либо серьезных успехов такими ничтожными силами при необходимости действовать на фронте в несколько сот километров, конечно, нельзя было. Поэтому белогвардейское командование приняло срочные меры к увеличению своих войск в районе Урала. Сделать это оказалось не так уж трудно.

Вокруг сосредоточенной в районе Челябинска группы Войцеховского с первых же дней мятежа собирались местные контрреволюционные элементы. Южнее Челябинска начинался район Оренбургского казачьего войска, уже с конца 1917 г. ведущего во главе с Дутовым вооруженную борьбу против Советов. Согласно боевому расписанию на 22 июня 1918 г., белогвардейские силы, состоящие из Челябинской дивизии и отдельных отрядов под командованием казачьего полковника Сорочинского, насчитывали около 4500 штыков и сабель, 9 пулеметов и 4 орудия. Формально не подчиняясь Войцеховскому, но опираясь на него в своих действиях, войска Сорочинского образовали вместе с частями Войцеховского сильную группировку, насчитывавшую до 8–9 тыс. штыков и сабель.

В оперативном отношении положение этой группировки было сложным. Ей приходилось действовать в четырех расходящихся направлениях: на восток – в сторону Омска, на запад – в сторону Златоуста (навстречу самарской группе Чечека), на север и северо-запад – против рабочих и красногвардейских отрядов создававшегося на этом направлении Северо-Уральского фронта и, наконец, на юг – для установления взаимодействия с белоказаками Дутова.

Наиболее легким оказалось омское направление, на всех же остальных действия до конца июня развивались крайне слабо. Это не могло не привлечь внимание омского правительства, и 4 июля последовал приказ Гришина-Алмазова о формировании третьего по счету Уральского корпуса. Командиром его был назначен генерал-лейтенант артиллерии старой армии Ханжин, впоследствии командующий войсками ударной Западной армии Колчака в дни большого наступления колчаковцев от Урала к Волге весною 1919 г. В состав корпуса включились все части и отряды, а также пешие и конные сотни Оренбургского казачьего войска, действующие в пределах Пермской и Оренбургской губерний и Тургайской области. Согласно тому же приказу Ханжину ставилась задача: «Продолжая совместно с Чехословацким корпусом наступление с целью овладении Екатеринбургом, сосредоточить все свободные от этой операции силы и начать ими наступление в общем направлении на Верхнеуральск и Оренбург с целью обеспечить левый фланг чехословацкой группы, наступающей на Уфу, а также очистить от красных Оренбургскую губернию». Не может не привлечь внимание формулировка задач. С одной стороны, Ханжину приказано направить усилия войск для овладения Екатеринбургом, а с другой стороны, он должен «все свободные от этой операции силы» собрать и направить на диаметрально противоположную сторону – на юг для очистки от красных Оренбургской губернии. Такая разбросанность войск, неопределенность и нечеткость формулировки задач не были случайностью и могут быть объяснены рядом причин и соображений. Ханжину поручается громадный участок от Верхотуринска до Актюбинска, т. е. фактически весь Урал с несколькими важными направлениями действий, определяющими общую протяженность активного фронта 1000–1200 км. Уральского корпуса как такового еще нет, его надо только еще создавать из тех отрядов и отрядиков, которые в ходе предыдущей борьбы образовались на местах явочным порядком на всей указанной в приказе огромной территории и о которых даже точно неизвестно, где они, что они собою представляют как вооруженная сила, кто ими командует, какие задачи ими выполняются и т. д.[55]

Но главная причина неопределенности формулировки задач была не в этих обстоятельствах. Она заключалась в том, что само белогвардейское высшее командование не знало, что же будут делать «дорогие союзники» – войска мятежного корпуса. Весь предыдущий опыт борьбы в Сибири показал омскому правительству, что без чехов добиться никаких серьезных успехов невозможно. На восточном – иркутском – направлении вопрос этот разрешился как-то сам собою и очень просто: никого не спрашивая, чех капитан Гайда «взял всю операцию в свои руки», как сказано в его упомянутой выше телеграмме. Отлично понимая, у кого сила, Временное сибирское правительство в лице командарма Гришина-Алмазова поспешило приказать своим войскам поступить в распоряжение Гайды. Командир Средне-Сибирского стрелкового корпуса «полковник императорской русской армии» Пепеляев поступил в полное распоряжение малограмотного в военном отношении и ниже его чином бывшего военнопленного чеха, что вообще означало грубое нарушение положений и традиций службы в царской армии – тех самых традиций и привилегий, ради восстановления которых Пепеляев и иже с ним начали борьбу против Советов.

Но делать было нечего. Придерживаясь политики Омска, Пепеляев и не вмешивался в оперативные дела, а ехал до самого Байкала со своим штабом как бы во втором эшелоне группы Гайды. Пока что такая политика использования чехов оправдывала себя в Сибири полностью, и в этом отношении немалую роль сыграли честолюбие и тщеславие авантюриста Гайды.

На Уральском фронте обстановка сложилась другая. Командующий челябинской группой чехословаков русский полковник Войцеховский дал только 29 июня 1918 г. приказ о наступлении из района Челябинска на север для овладения Екатеринбургом. Сделано это было им лишь после того, как белогвардейский командарм поставил своему Степному корпусу задачу занять уральские перевалы и вести наступление на тот же Екатеринбург с востока.[56]

Мы уже отметили, что по призыву и под руководством Коммунистической партии пролетарский красный Урал встал на защиту Советов. Правда, Урал не был однородным с точки зрения классового состава населения и дислокации революционных и контрреволюционных сил. Он распадался как бы на две части, границей между которыми служила широкая полоса Самаро-Златоустовской железной дороги. Расположенная к северу и северо-западу от нее часть Урала включала в себя основные горнопромышленные районы с многочисленным революционно настроенным рабочим населением. В расположенной южнее части Урала также имелись отдельные такие же районы, но они были изолированными островками среди массы основного населения – казаков Оренбургского казачьего войска и башкир. Здесь уже с ноября 1917 г. шла вооруженная борьба против контрреволюционного оренбургского казачества и части башкирского населения, руководимого башкирскими буржуазными националистами. Ко времени начала чехословацкого мятежа борьба эта все еще продолжалась с переменным успехом. Образовавшийся в районе Челябинска в мае – июне 1918 г. фронт войск группы Войцеховского в сторону Уфы был как бы продолжением фронта дутовских белоказаков и в то же время второй линией в глубоком тылу группы войск Чечека, которая в момент начала мятежа находилась на западном берегу Средней Волги (в районе г. Пенза, Сердобск, Балашов) и связи с Войцеховским не имела. Опасность разгрома самарской группы была реальна и очень серьезна[57][58], но помочь немедленно Чечеку командование оказалось не в состоянии.

В этой связи представляет исключительный исторический интерес директива командующего войсками корпуса генерала Шокорова от 8 августа 1918 г., адресованная десяти наиболее значительным группам чехословацких и белогвардейских войск, с которыми чехоштаб поддерживал связь.[59]

В директиве говорилось, что, по достоверным сведениям Чечека, большевики сосредоточивают в районе Саратова 20 тыс. солдат новых формирований, а также войска с Украинского фронта и ведут планомерное наступление на г. Вольск-Хвалынск и Сызрань. Другой удар их предполагается от Пензы. У Чечека сил крайне недостаточно: кроме обеспечения переправ у Сызрани и Симбирска необходимы гарнизоны в Самаре, Сызрани, Оренбурге, Уфе и охрана железных дорог. По сведениям представителя английской армии капитана Джойса, в Архангельске и Мурманске в начале июля высадилось 25 тыс. солдат союзников, которые должны к 15 июля занять Вологду. Далее в директиве сказано: «Ввиду занятия Екатеринбурга и ликвидации Тюмени я решил усилить группу Чечека, для чего: 1) полковнику Войцеховскому вступить в командование всеми частями челябинской и омской групп войск чехословаков и Степной дивизии (белогвардейской. – [60]Г.Э.) и образовать особую екатеринбургскую группу. По очищении Екатеринбургского района от советских войск, выделив в распоряжение полковника Чечека 2‐й чехословацкий стрелковый полк и 2‐ю батарею, занять г. Пермь, где укрепиться, ожидая прибытия союзных войск; 2) группе полковника Чечека, удерживая переправы на Волге у Сызрани и Симбирска, обратить особое внимание на южное течение Волги (саратовское направление), откуда можно ожидать появления австро-германских войск; 3) группе капитана Гайды продолжать выполнение ранее поставленных задач, продвигаясь далее на восток до соединения с чехословацкими войсками, наступающими от Владивостока».

Директива Шокорова – заслуживающий доверия подлинный архивный документ, впервые в форме оперативного приказа четко и точно ставящий войскам задачу овладения Пермью. Важно отметить, что зародилась эта идея в голове Шокорова неспроста, а в результате информации (а может быть, прямых указаний) представителя английской армии капитана Джойса. Но примечательно в директиве не только это. Еще большего внимания заслуживает та бесцеремонность, с которой Шокоров распоряжается армией Временного сибирского правительства, притом через голову ее командующего, для которого Шокоров не нашел более приличествующей такому крупному чину задачи, как вылавливание остатков красных отрядов в степных районах Семиречья, Кулунды и Тургая. По существу, директива означала отстранение русских белогвардейских генералов и офицеров от общего руководства военными действиями и полное игнорирование омского правительства.

Но делать омским главарям было нечего – идти на открытый разрыв с «дорогими союзниками» было еще преждевременно[61].

Как же развивалась борьба в Приуралье со стороны советских вооруженных сил?[62]

В Приуральском военном округе, на территории которого развертывались рассматриваемые в настоящем разделе военные действия, числилось:

^** В документе данные отсутствуют (ЦГАСА. Ф. 4. Оп. 4. Д. 39. Л. 121–143).

Военная обстановка для советских отрядов Уфимской губернии была сложной. С востока, из-за Урала, действовали группа Войцеховского и части полковника Сорочинского; с юга наступали дутовские казаки совместно с белобашкирскими отрядами; с запада, из района Самары, двигались части Чечека, стремящегося восстановить связь с Войцеховским. Все это превращало огромную территорию от Уральских перевалов до р. Волги на западе и р. Урал на юге не просто в театр военных действий, а придавало ей значение ключевой позиции, удерживание которой красными отрядами имело крупное оперативно-стратегическое значение.

Ведение военных действий на таком огромном плацдарме требовало энергичной и срочной работы по созданию на месте сил и средств, а также умелого политического руководства и военного маневрирования. Именно для этого 30 мая 1918 г. в Уфу прибыл с группой старых военных специалистов член коллегии Народного комиссариата по военным делам Н.И. Подвойский, благодаря чему Уфа стала на время военным и политическим центром по руководству военными действиями против трех групп врагов: Чечека, Войцеховского и Дутова[63].

В Екатеринбург Подвойский направил прибывшего с ним члена Высшей военной инспекции Советской республики Рейнгольда Ивановича Берзина[64]. Прибыв в Екатеринбург и ознакомившись с обстановкой, Р. Берзин 18 июня докладывал по прямому проводу Подвойскому в Уфе: «Дела в Екатеринбурге печальные. Нет никаких сил, на которые можно было бы надеяться, все бегут с фронта. Боюсь, чтобы на днях Екатеринбург не пал. Рабочие относятся очень враждебно к Советам. В связи с занятием противником и чехами 10 июня Кыштыма в Екатеринбурге паника, – надежных частей нет. Что нам говорили о полках… это только одно название… в день приезда пришлось разоружить… Вчера состоялось заседание областного Совета, представителей областного комитета партии коммунистов и облкома левых эсеров и военного комиссариата Уральского военного округа. Предложили мне взять командование в оперативном смысле всеми силами Северо-Урало-Сибирского фронта[65][66][67] с участием военного руководителя Надежного и военного комиссара Анучина. Я ответил, что могу принять только с согласия Подвойского…» В тот же день последовал от имени Подвойского ответ: «Берзину взять главнокомандование до очистки Омска от чехословаков, после очистки поспешить в Сибирь для организации там войск. В Уфе мы переломили настроение не только среди губисполкома, но и среди железнодорожных рабочих. Удалось поставить оборону со стороны Кинели (против группы Чечека. – [68]Г.Э.) на надежную ногу: рота латышей с Блохиным там делают чудеса. В Тургояк прибыл эстонский полк с хорошим комсоставом и стал на позицию… Чехословаки поняли, что мы создали сильную оборону на уфимском направлении, и боятся двигаться. Зиновьев (командующий Оренбургским фронтом. – [69]Г.Э.) ударит против них и разобьет. Как только кончится формирование полков в Уфе, полевой штаб будет следить за их правильным распределением. Переломите критическое настроение. Идите твердым испытанным путем. Прикажите всем солдатам на всех позициях выгрузиться и пошлите эшелоны и составы в тыл – это сразу поднимет боеспособность. Помните, Берзин, что сейчас нужен риск… Сейчас только крепкая рука выведет нас из болота. Подтвердите требование Совнаркома не пустить чехословаков дальше Ишима».[70][71]

Надо сказать, что не было особой необходимости подталкивать Берзина на энергичные действия по организации отпора врагам. С первого же дня прибытия в Екатеринбург он установил непосредственную связь с Москвой и Петроградом, не столько для отправки информации, сколько с целью получения помощи.[72]

Но не только помощи материальными средствами требовал Берзин. Отлично понимая, что исход борьбы зависит в конечном счете от того, удастся ли большевикам в районе Северо-Урало-Сибирского фронта разгромить прежде всего политических врагов Октября – эсеров и меньшевиков, имевших еще крепкие позиции на некоторых заводах Урала, а также от того, удастся ли создать перелом в настроении рабочих масс и трудового крестьянства, Берзин вместе с партийными руководителями принимает исключительные меры к решению прежде всего этих политических и партийных задач.[73][74]

Принятые меры не могли не дать результатов. 26 июля 1918 г. областной Совет в лице Ф. Голощекина, Н. Толмачева и Сафарова телеграфировал в Бюро печати Совнаркома: «Угроза взятия Екатеринбурга подняла рабочие массы. Все окрестные заводы и мастерские останавливаются – рабочие встают в ряды армии. Перелом в настроении большой, инициатива исходит снизу».[75]

На первый взгляд телеграмма эта находится как будто в явном и резком противоречии с тем, что говорилось выше о настроении рабочих. Но это не так, ибо: 1) речь идет о различных заводах и различных рабочих районах; 2) донесения Берзина относятся к началу июня, телеграмма же датирована концом июля, т. е. почти полутора месяцами позднее; 3) за истекший промежуток времени ход событий показал всем силу Красной армии на фронтах и прочность власти Советов в тылу.

13 июня 1918 г. Совнарком вынес решение о создании Революционного военного совета Восточного фронта для объединения действий советских вооруженных сил, ведущих борьбу против мятежного Чехословацкого корпуса и белогвардейцев. 14 июня Реввоенсовет республики телеграфировал Берзину о назначении его командующим 3‐й революционной советской армией, в состав которой входят все войска Северо-Урало-Сибирского фронта. Для организации штаба армии предлагалось привлечь бывших офицеров – слушателей военной академии в Екатеринбурге.

Командующим Восточным фронтом был в то время левый эсер Муравьев, поднявший в июле 1918 г. мятеж против Советской республики в связи с эсеровским мятежом в Москве. Но еще до открытого выступления Муравьев всячески дезорганизовывал и ослаблял фронт против Чечека, а накануне своего ареста подписал приказ прекратить военные действия против чехов и белых, чтоб двинуться на Москву. Будучи тайным врагом советской власти, которому удалось занять высокий и ответственный пост командующего войсками фронта, Муравьев за три недели своего командования ничего не сделал, чтобы энергично и умело осуществить решение Совнаркома о реорганизации вооруженных сил Республики, героически боровшихся в бассейне Волги против объединенных сил чехословаков и белогвардейцев. Между тем обстановка была чрезвычайно сложной и трудной. «Фронт, – доносил в конце июня 1918 г. тому же Муравьеву помощник командующего вновь созданной 3‐й армией С.М. Белицкий, – подвергается сильной опасности роста контрреволюционной заразы в тылу. Необходимы срочно несколько броневиков и хотя бы один бронепоезд. Держимся зубами за каждую пядь советской земли, но шесть направлений на внешнем фронте и четыре направления на внутреннем заставляют нас просить поддержки».[76]

Можно было бы привести целый ряд телеграмм, в которых Берзин и руководство 3‐й армии обращалось и с просьбами, и с требованиями в центральные военные организации об оказании помощи.

Такой беспокойный командарм оказался не ко двору председателю РВСР Троцкому. Совершенно неожиданно штаб 3‐й армии получил приказ о назначении вместо Берзина командующим войсками армии бывшего генерала Надежного, состоящего военным руководителем Уральского военного округа. Местные партийные руководители не нашли это назначение приемлемым, и 18 июля за подписями Ф. Голощекина, Н. Толмачева, С. Анучина и двух членов президиума областного Совета была послана телеграмма В.И. Ленину, Я.М. Свердлову и Троцкому: «Срочно убедительно просим к аппарату для личных переговоров». Неизвестно, состоялись ли эти переговоры, но в делах архива имеется телеграмма члена РВСР Смилги, адресованная РВС Восточного фронта: «Вчера по приказанию Троцкого принял командование Северо-Урало-Сибирским фронтом (старое наименование 3‐й армии. – [77]Г.Э.). Положение чрезвычайно серьезное. Чехословаки рвут у Кузино линию железной дороги Пермь – Екатеринбург. Бросайте все резервы в Пермь. Торопитесь назначением нового командования армией».[78][79]

Назначение Смилги – несомненно, результат протеста названных партийных работников. Но, будучи вынужденным отказаться от назначения Надежного, Троцкий не думал вернуть Берзина на пост командующего. Им был назначен Смилга, человек, совершенно не подготовленный к командованию войсками целой армии, в то время как Берзин (офицер старой армии) имел известный опыт Первой мировой войны, а также немалый уже опыт командования войсками в Гражданской войне.[80]

На этом история с назначением командующего 3‐й армией не кончилась. 23 июля в штаб ее прибыл генштабист царской армии Богословский, назначенный командармом вместо Смилги. «В течение минуты, – говорилось (в насмешку над штабом армии) в посланной им в тот же день в Казань главкому И.И. Вацетису телеграмме, – принял третью армию… Вся тяжесть операции противника перенесена на ст. Кузино, что является угрозой Перми. Двухмесячный отпор противнику на растянутом фронте создал то, что в моих руках нет ни одной свежей части, которой я мог бы проявлять сопротивление. Состав частей армии позволяет только сдерживать противника на подступах к Екатеринбургу, на удержание которого не имею надежд. Остановив свои действия на активной обороне, предполагаю отходить широким фронтом к северо-западу. Хотел бы получить директиву и ориентировку как военную, так и политическую». Подписи члена РВС армии или комиссара штаба на телеграмме нет.[81]

С чисто деловой стороны телеграмма не может вызвать никаких подозрений, но вот финал этой истории. Приняв дела и ознакомившись с общим положением, Богословский исчез 24 июля и больше не появлялся. Не явился он и на совещание преподавателей военной академии, которое, как доносил упомянутый Белицкий, было созвано «для выработки дальнейшей военной политики» ввиду создавшейся тогда угрозы потери Урала. «Богословский, – писал Белицкий, – повлиял на то, что остальные чины штаба тоже перешли по его примеру на сторону врага».[82]

Трудно понять, о выработке какой военной политики пишет Белицкий. Видимо, следуя указаниям Муравьева, руководство 3‐й армии пыталось использовать присутствие в Екатеринбурге профессорско-преподавательского состава бывшей царской военной академии, чтобы получить консультацию по конкретным вопросам командования войсками при обороне Урала. Никакой пользы совещание экспертов не дало, а принесло несомненный вред[83].

Богословский оказался серьезным и коварным врагом. Он готовился не просто перебежать к белым и в качестве дара принести им самые достоверные, исчерпывающие и самые наисекретнейшие сведения о состоянии и планах действий «своей» армии. Он чувствовал себя настолько в безопасности, имея в кармане приказ Троцкого о своем назначении, что просил главкома Вацетиса дать ему, Богословскому, «ориентировку и директиву как военную, так и политическую» на будущее. Это была крупная игра матерого врага Советов. Она могла стоить Советской республике гибели всей 3‐й Красной армии и поражения всего левого крыла Восточного фронта, если бы не бдительность коммунистов штаба армии, контрразведывательных органов и чекистов, от которых предателю пришлось спасаться поспешным бегством, – он не успел довести до конца свои коварные замыслы. Казалось бы, случай этот должен был отрезвляюще подействовать на Троцкого и его советчиков. Однако, не считаясь с мнением Уральской областной партийной организации об оставлении командармом Берзина, Троцкий дал приказ о назначении на его место бывшего полковника Угрюмова, занимавшего должность военного руководителя на красноуфимском направлении войск той же 3‐й армии.[84]

Пока шла борьба вокруг назначения командующего армией, положение на фронте продолжало ухудшаться; надо полагать, что немалую роль в этом сыграли предатели Богословский и бежавшие с ним работники штаба армии. В эти тяжелые для 3‐й армии дни руководство ее в лице Ф. Голощекина, Н. Толмачева, С. Анучина и помкомандарма С. Белицкого послало следующую телеграмму в Смольный: «Положение ухудшается. Екатеринбург под непосредственным ударом. Сдан не только Невьяно-Петровск, а даже Уфалей. Продвижение противника продолжается. Части фронта деморализованы. В резерве ничего. Высылайте все, что можете. Матросов шлите прямо…»[85]

И как всегда, революционный Петроград не оставил просьбы без внимания. Отряд матросов численностью 400 штыков, следующий по наряду в Архангельск, был тут же со ст. Вологда повернут на Пермь с назначением в 3‐ю армию. Почти одновременно в Пермь прибыл эшелон бойцов-эстонцев, направленный на фронт из 1‐го района Петрокоммуны.

Как раз в эти дни в южных уездах Вятской губернии находилось несколько рабочих продовольственных отрядов общей численностью около 1 тыс. человек с пулеметами и 2 тяжелыми орудиями. Все это было срочно брошено под Екатеринбург для его обороны. Но в это время совершенно неожиданно для командования 3‐й армии открылось еще одно новое направление действий – белочехам удалось захватить г. Елабугу на Каме, что создавало серьезную угрозу открытому правому флангу и глубокому тылу армии.[86]

Фактическим командующим оказался С. Белицкий, но, кто бы ни был им формально, всем было ясно, что исход борьбы зависит от наличия средств и сил, от общей дружной работы. Вот почему снятый Троцким с командования армией Берзин и номинальный командарм Смилга перенесли центр тяжести всей своей работы в Пермь, где В. Трифонов уже до прибытия их сделал многое для укрепления армии. Вместе с Берзиным и Смилгой он составил штаб резерва, основной задачей которого было изыскивать на месте материальные средства для питания армии всем необходимым, формировать новые части, готовить маршевое пополнение и резервы. Созданный явочным порядком по инициативе названных лиц и без ведома и разрешения центра «нештатный» орган сыграл исключительно большую роль в поднятии боеспособности армии в рассматриваемый период[87].

Первое серьезное поражение войск 3‐й армии произошло в конце июня 1918 г. на челябинском направлении. Эсерам и башкирским националистам удалось спровоцировать восстание части жителей заводов Кусинского, Бакалинского, Мясогутовского и Саткинского, а также части крестьян и башкир. Число мятежников доходило до 5 тыс., и они начали активные военные действия в непосредственном тылу войск 3‐й армии названного направления. Получив тревожные донесения, помкомандарм С. Белицкий во главе небольшого отряда прибыл на ст. Бердяуш в штаб обороны района. Первое же донесение Белицкого гласило: «Части в беспорядке бегут в северном направлении. Пришлось разоружить и под конвоем направить в Екатеринбург наш Пермский отряд…»[88]

Потеря района Златоуст – Миасс получила в документах того времени название «златоустовская катастрофа», так как она сыграла решающую роль в потере района Уфы и облегчила врагам установление связи между группами Чечека и Войцеховского.

В докладах с фронта С. Белицкий давал следующее объяснение причин катастрофы. Лучшие боевые части Миасского фронта были в виде отдельного отряда отправлены в тыл для подавления эсеровского восстания в названных выше районах. Оставленная на фронте завеса не выдержала натиска группы Войцеховского, так как, несомненно, восстание в тылу и наступление с фронта были согласованы. Отступающие эшелоны красных, проскочив Златоуст и отойдя на платформу Кусино, сами сожгли мост через р. Ай позади себя. Получив провокационные сведения, что впереди противником уже занята ст. Бердяуш, и не приняв меры к их проверке, находившиеся в эшелонах красные сожгли железнодорожные мосты и впереди себя в сторону названной станции, уничтожили два бронепоезда и весь наличный подвижной состав, после чего направились пешком на Кусинский завод и далее на север. Сил восстановить положение в 3‐й армии не оказалось, и ей пришлось спешно оттянуть свой правый фланг на запад и северо-запад.

Одержанные врагами успехи позволили Войцеховскому бросить главные силы группы на Екатеринбург и 27 июля 1918 г. захватить его. Значительную помощь оказала ему в этом активно выступившая контрреволюционная офицерская подпольная организация города.

Продолжая развивать успех, противник отбрасывал войска 3‐й армии на запад, стремясь выполнить поставленную в директиве генерала Шокорова задачу – «овладеть Пермью, где укрепиться, ожидая прибытия союзников».

Вторая существенная неудача постигла красные войска в западном секторе указанного выше уфимского плацдарма.

Еще 8 июня 1918 г. Подвойский отдал из Уфы приказ командующему Урало-Оренбургским фронтом Яковлеву собрать все силы, находящиеся на ст. Кинель и отошедшие от Самары, и разделить их на две группы: правую – под командованием Блохина с включением в нее «абдулинцев, бугурусланцев, боевиков Ревякина» (все это названия созданных на месте по инициативе местных партийных и советских органов малочисленных отрядов. – Г.Э.) и прибывшего Казанского отряда с артиллерией; задача группы – оборонять подступы к ст. Кинель и железную дорогу на Уфу; левую – под командованием Гузакова из частей, отступивших от Самары, также местных отрядов и 1‐го Бузулукского кавалерийского полка; задача группы – оборонять ст. Кинель и железную дорогу на Оренбург. Действия обеих групп должен объединить названный Яковлев в качестве командующего фронтом.[89]

Но уже 16 июня, т. е. через восемь дней после издания приказа, наступающие с запада белочехи из группы Чечека заняли ст. Толкай (70 км восточнее ст. Кинель) и продолжали движение в сторону Уфы. Приказ Подвойского оказался невыполненным. Не встречая организованного и серьезного сопротивления красных, белочехи ехали прямо в железнодорожных эшелонах и 5 июля 1918 г. заняли без боя Уфу, а несколькими днями позднее вошли в районе ст. Миньяр (115 км восточнее Уфы) в связь с частями группы Войцеховского. Закончив операцию, отряд белочехов повернул на запад. Получив главным направлением наступления полосу вдоль Волго-Бугульминской железной дороги в сторону Симбирска и преследуя отступающих красных из района Уфы на север и северо-запад, он занял уже 13 июля Бугульму (300 км западнее Уфы), а через день ст. Шантала (120 км западнее Бугульмы). Сильное сопротивление оказали красные в районе г. Мелекесс, но, потерпев неудачу, вынуждены были отступить. По каким-то соображениям они повернули на юг в сторону Самары, открыв тем самым для врагов важное железнодорожное направление на Симбирск. Не встречая в дальнейшем сопротивления, наступающие вдоль железной дороги белочехи подошли к Симбирску с востока и совместно с наступавшими по западному берегу Волги с юга частями Каппеля заняли город 22 июля 1918 г.[90]

Отмеченные события не могли не оказать влияние на общую обстановку. Левый фланг фронта, создать который против Чечека в районе ст. Кинель пытался Н.И. Подвойский приказом от 8 июня 1918 г., должен был прикрывать направление на Оренбург. Тем самым он должен был обеспечить с запада тыл советских частей, которые под названием Оренбургского фронта и под командованием упомянутого Г.В. Зиновьева вели борьбу с белоказаками и белобашкирами Дутова на Южном Урале, имея также задачей действовать против уральских белоказаков. Неустойчивое положение войск Яковлева в районе ст. Кинель и занятие белочехами 19 июня Бузулука создали серьезную угрозу тылу Зиновьева. Еще больше ухудшилось положение его войск в результате златоустовской катастрофы и падения 5 июля Уфы. В связи с этими неудачами Подвойский со всем своим импровизированным полевым штабом уехал из Уфы, предоставив Зиновьева полностью самому себе. Если и до этого не было взаимодействия между всеми тремя созданными Подвойским фронтами (Урало-Оренбургским под командованием Яковлева, Оренбургским под командованием Зиновьева и Златоустовским, фактически входившим в состав 3‐й армии как наследницы бывшего Северо-Урало-Сибирского фронта), то с отъездом штаба Подвойского и падением Златоуста, Уфы, Бугульмы и Бузулука группа Зиновьева оказалась совершенно отрезанной с севера и запада от Красной армии. Правда, дорога в Туркестан была пока в руках советских войск, но надо было считаться с тем, что и она может оказаться перехваченной войсками Дутова, к тому же отступление в Туркестан не давало перспектив возможного в ближайшем будущем восстановления положения и связи с Советской республикой[91].

Общий ход борьбы окруженных со всех сторон войск Зиновьева рисуется в следующем виде. Главными противниками его были белоказаки и белобашкиры Дутова – всего около 13 тыс. штыков и сабель, в том числе на оренбургском направлении 4 тыс., на ташкентском – 3400 и на орском – 3300. Силы Зиновьева насчитывали 15–18 тыс. штыков и сабель при 48 орудиях и 14 пулеметах. Белогвардейское командование придавало крупное значение скорейшему овладению районом Верхнеуральска. Для усиления Ханжина из Сибири был срочно переброшен отряд есаула Анненкова, впоследствии известного карателя, начальника колчаковской партизанской дивизии. Отряд, состоявший из отборных белогвардейцев, захватил Верхнеуральск 24 июля. Принявшее угрожающие размеры крестьянское восстание в районе Славгорода вынудило белых немедленно вернуть Анненкова в Сибирь. Уход ударников-анненковцев заметно ослабил Ханжина. Ему вместе с Дутовым понадобилось около трех месяцев, чтобы овладеть г. Орском. Героическая активная оборона Орска сыграла большую роль в развитии событий, сковав значительные силы белых. В оперативном отношении оборона Орска имела не меньшее значение, чем прославившаяся оборона Уральска летом 1919 г., но о ней нет еще ни одного исследования, а имена самоотверженных защитников города незаслуженно забыты.

Борьба на Южном Урале закончилась тем, что часть красных отрядов под командованием Г.В. Зиновьева отошла на юго-восток, создав примерно на рубеже г. Орск, Актюбинск новый фронт, прикрывающий Туркестан с запада. Другая часть отдельными отрядами пробиралась на север в сторону Верхнеуральска, чтобы потом прорваться еще дальше на север к правому флангу 3‐й Красной армии в районе Кунгура.[92]

В течение почти десяти месяцев шла вооруженная борьба красных отрядов против контрреволюционных сил Оренбургского казачьего войска, начавшись в ноябре 1917 г. и закончившись в сентябре 1918 г. Бесчисленны в ней героические подвиги отрядов рабочих, красногвардейцев и революционных казаков (под командованием братьев Кашириных, Н. Томина, В. Блюхера, Елькина и др.), созданных на месте и прибывших из других районов Урала и Поволжья. Действующие здесь красные отряды сковывали силы Дутова, нанося неоднократно сокрушительные удары и не давая ему возможности послать войска под Самару, Симбирск, Казань на помощь Чечеку и самарскому Комучу. Именно в этом заключалось крупнейшее оперативно-стратегическое значение действий красных в районе Южного Урала в рассматриваемый период. Когда наконец в начале сентября 1918 г. Дутов «освободился» от них, было уже поздно помогать уральским белоказакам, отступающим из-под Самары, Вольска. Уральцы отходили на свои станицы, а Дутов готовился защищать область Оренбургского казачьего войска, стремясь на уфимском совещании белогвардейских правительств выторговать себе возможно более высокую цену, но безуспешно. От двух казачьих армий никто в состав Директории не попал, несмотря на то что в этот период удельный вес белоказаков в общей массе контрреволюционных вооруженных сил был значительным.[93]

Обширный край от оз. Байкал до Тихого океана, официально считаясь после чехословацкого мятежа территорией Временного сибирского правительства, фактически оставался во власти местных правительств, организационно не связанных с ним и ничем ему не обязанных. Между тем русский Дальний Восток имел для белой Сибири крупнейшее значение и не только как глубокий тыл. Прежде всего то была территория, через которую пролегал единственный путь подвоза войск интервентов, а также военных материалов, доставлявшихся Антантой морем во Владивостокский порт. Не удивительно поэтому, что в октябре 1918 г. военный министр, он же командующий Сибирской отдельной армией, генерал Иванов-Ринов выехал на Дальний Восток с задачей реорганизации вооруженных сил края и с целью добиться признания местными правительствами власти Омска.

Разъезжая по Дальнему Востоку, Иванов-Ринов посылал Омску систематически шифровки с характеристикой обстановки. В одной из них говорится, что японцы решили играть первенствующую роль в интервенции союзников, опираясь на свою многочисленную не тронутую войной армию. В Японии сильно течение, стремящееся использовать положение России для закрепления своего экономического господства на Востоке. «Это течение, – говорится в шифровке, – поддерживается Генштабом, угрожает агрессивными последствиями или во всяком случае аннексией под тем или иным предлогом. В интересах сторонников этого течения поддерживать на Дальнем Востоке анархию и противогосударственность. Средствами для поддержания анархии японский Генштаб считает тайную поддержку атаманов. Протесты перед японцами и другими союзниками не приведут ни к чему…»[94]

Лицо хищнического японского империализма и методы его действий раскрыты в шифровке достаточно полно. Исторический интерес документа состоит в том, что написано все это ярым врагом Советов еще сорок шесть лет тому назад.

Атаманов было в то время на Дальнем Востоке три: Гамов на Амуре, Калмыков в Уссурийском крае, Семенов в Забайкалье. Характерно, что, принимая меры к тому, чтобы силой ликвидировать атаманство, Иванов-Ринов занял в отношении Семенова благожелательную, даже дружественную позицию. Он утвердил Семенова командиром корпуса и командующим войсками Приамурского военного округа, хотя в его распоряжении имелись доказательства, что Семенов такой же ставленник японцев, как и другие атаманы. Позицию Иванова-Ринова объяснить нетрудно – она была вынужденной. Избранный походным атаманом всех казачьих войск Дальнего Востока (Забайкальского, Амурского и Уссурийского), Семенов сумел создать самостоятельно и независимо от Омска внушительную по тому времени вооруженную силу, насчитывавшую около 20 тыс. человек. О немедленном удалении его лично нечего было и думать. Это привело бы к открытию внутреннего фронта в Забайкалье – в глубоком тылу белогвардейских армий, ведущих напряженную борьбу с Красной армией в Приуралье и в бассейне Волги, означало бы потерю Омском дальневосточного казачества и привело бы, а это было самое главное, к потере единственного железнодорожного пути, связывающего Сибирь с океанским Владивостокским портом. Да и не было в то время у Омска сил для вооруженной борьбы с Семеновым.

Но вопрос о Семенове был для омского правительства только одним из требующих срочного и умелого решения вопросов подчинения себе Дальнего Востока. Сложнее и труднее обстояло дело с другим претендентом на высшую власть в крае – генералом Хорватом.[95]

Как только летом 1918 г. власть на Востоке была захвачена интервентами, Хорват создал свое правительство, став одним из самых серьезных конкурентов омским и самарским главарям контрреволюции. Хорват был для них во много раз опаснее, чем все дальневосточные атаманы, вместе взятые. Во-первых, это был опытный в административных делах и дипломатических ходах царский генерал, известный долгие годы как либерал, пользующийся большим влиянием среди цензовых элементов края и Маньчжурии. Во-вторых, он распоряжался средствами КВЖД и обладал реальной силой в виде войск полосы отчуждения, имел слаженный штаб[96], состоящий из большого числа генштабистов и генералов. В-третьих – и это имело важнейшее значение, – между Хорватом и представителями Антанты давно уже установились тесные отношения. В глазах их он являлся вполне приемлемой фигурой, способной возглавить борьбу с Советами на Дальнем Востоке. Чтобы бороться с таким противником и его обезвредить, требовались другие приемы, а не просто военная сила. Учитывая это, Иванов-Ринов сразу же занял позицию полного во всем соглашения с Хорватом и его кликой. Омские руководители пытались уклониться от удовлетворения предъявленных через Иванова-Ринова претензий Хорвата, но безуспешно. 28 октября 1918 г. последовало назначение Хорвата верховным уполномоченным правительства на Дальнем Востоке с предоставлением ему особых прав и полномочий. Забегая вперед, следует сказать, что должность эту Хорват сохранил за собою в течение почти десяти месяцев и при Колчаке.

Решив указанным путем вопрос о двух самых опасных на Дальнем Востоке конкурентах Омска (Семенове и Хорвате), уже не представляло большого труда разделаться с остальными, тем более что и Семенов и Хорват тут же включились в это дело.

Сказанным не исчерпывается значение поездки Иванова-Ринова. Дальний Восток был в то время центром пребывания представителей держав Антанты. Здесь они образовали консульский корпус, пытавшийся играть политическую роль. Сюда морем прибывали военные и дипломатические миссии и особоуполномоченные. Сюда съезжались представители их деловых кругов, чтобы не упустить выгодного момента при дележе богатств русского Дальнего Востока. Отсюда шла в столицы держав Антанты вся и правдивая, и лживая информация – словом, здесь, можно сказать, делались политика и большой бизнес. За свое месячное пребывание на Дальнем Востоке Иванов-Ринов предпринимал все, чтобы установить контакт с нужными людьми.

Первая из встреч состоялась в Чите, где, как отмечали белогвардейские газеты, высокий комиссар Англии генерал Нокс ждал целых 16 часов и принял его «с подобающей его положению торжественностью». Еще по пути в Читу встретил Иванов-Ринов два эшелона войск 25‐го английского пехотного полка, направленные в Красноярск и насчитывавшие 850 солдат при 6 пулеметах; ожидалась отправка из Владивостока еще 1500 солдат того же полка.

В посланной Ивановым-Риновым 17 октября 1918 г. в Омск шифровке говорится: «Нокс проявляет горячую готовность помочь нам. Передал ему подробные письменные материалы об армии и сметы на ее содержание. Получил обещание снабдить нас всем необходимым, включая артиллерию и вооружение, по расчету на 100 тыс. бойцов. Нокс разделяет мои опасения относительно намерений японцев произвести аннексию Восточной Сибири. По совету Нокса, сделал во Владивостоке представление союзникам не поддерживать деньгами и оружием отдельные отряды, вносящие анархию. Эта мера, по мнению Нокса, парализует деятельность японцев, поддерживающих авантюристов и распространяемую ими смуту с целью оправдать оккупацию Дальнего Востока». Далее в шифровке сообщалось, что 14 октября прибыл в Иркутск батальон английского полка и что Ноксом вызваны и будут направлены на фронт против Красной армии 5 тыс. канадцев и одна гвардейская часть английской армии. Сам Нокс – первый посланный империалистами Англии на помощь русским белогвардейцам «варяг» – был встречен и принят со всей помпой (почетные караулы, парады, банкеты с речами о «вечной дружбе России с союзниками» и т. д.). Ведь особенно радовало сердце омских главарей то, что он категорически высказал «горячую готовность» помочь всеми ресурсами Англии.[97]

Сложнее складывались отношения у Иванова-Ринова с представителями другой великой державы – Франции.

В телеграмме атамана Забайкальского казачьего войска полковника Зимина, посланной им 24 сентября 1918 г. Иванову-Ринову как военному министру, говорилось: «Начальник французской военной миссии майор Ирвинг обратился ко мне с просьбой от правительства французской республики формировать из добровольцев Забайкальского казачьего войска отряд особого назначения для военных действий под общим руководством и ответственностью главного уполномоченного французской республики по военным делам в России для защиты от большевиков и немцев».[98]

Сообщение Зимина заслуживает внимания как доказательство того, что еще один член «сердечного согласия», а именно Франция, пытался также обзавестись «своим атаманом» в развертывавшейся между «союзниками» борьбе за захват восточной окраины России.[99][100]

В качестве «союзника России» выступала и Япония. Как бы там ни было, омскому правительству приходилось считаться и с нею. С первых дней высадки японского десанта во Владивостоке империалисты Японии вели себя полноправными хозяевами, наводняя край своими войсками, официальными и тарными агентами. Уже 12 октября 1918 г. в Чите появилась японская военная миссия генерала Мутто, а 13 октября часть этой миссии во главе с майором Микэ выехала из Иркутска в Омск.

Собственно говоря, то не была миссия в обычном понимании этого слова: кроме многочисленных офицеров в Иркутск прибыл также вооруженный отряд в 300 штыков при 3 орудиях. После встречи с Мутто Иванов-Ринов послал Омску пространную шифровку, примечательную во многих отношениях. Японцы учинили белогвардейцу форменный допрос «по всем статьям»: состав и прочность правительства, сколько в Сибири социалистов, их влияние, цель его поездки и т. д. Интересовали их особенно военные вопросы: состояние армии, ее снабжение, когда будет восстановлен фронт под Самарой и т. д. Попытки Иванова-Ринова представить положение белой Сибири в радужных красках провалились полностью. Японцы оказались прекрасно осведомленными обо всем, даже в подробностях отправки войск на фронт против Красной армии. Интерес для нашего исследования представляют заявления Иванова-Ринова, что самарский фронт будет восстановлен приблизительно через месяц, а Пермь будет взята не позднее двух недель, как только на фронте сосредоточится Средне-Сибирский корпус, находящийся в пути уже по ту сторону Урала.[101]

Мутто заявил, что «большие препятствия выступлению японцев в России оказывает Америка», но что посланная в Омск группа офицеров имеет целью ознакомиться с положением и в случае нужды будет вызвана «реальная помощь».[102]

На следующий день в Иркутск прибыл председатель совета министров Омска Вологодский, возвращавшийся из Владивостока после совещания с представителями союзников по вопросам снабжения. Мутто задавал ему те же вопросы. Новым был лишь вопрос о взаимоотношениях с Хорватом. «Судя по тону и характеру вопросов, – писал Иванов-Ринов, – генерал Мутто к прочности нашего положения относится, по-видимому, скептически».[103]

По случаю прибытия Вологодского состоялся парад и официальный обед. Присутствовали представители иностранных миссий и консулы. Не было только японцев, и неслучайно: они тут же снова показали омским белогвардейцам свое истинное лицо союзников. Случилось так, что на ст. Харанор встретились обычный воинский поезд с японскими солдатами, направляющимися в Верхнеудинск, и экстренный поезд военного министра сибирского правительства командующего Сибирской армией генерала Иванова-Ринова. Русский начальник станции, вполне естественно, отправил в первую очередь литерный поезд «члена правительства», что вызвало недовольство японцев, без долгих разговоров избивших станционного дежурного до полусмерти. Все, что мог сделать столь высокий чин «русского правительства», свелось к тому, что была послана телеграмма соболезнования начальнику станции и послан протест начальнику 7‐й японской дивизии, который обещал произвести расследование, на чем дело и закончилось.

Другой, не менее знаменательный случай произошел с самим Ивановым-Риновым. В целях поднятия авторитета омского правительства и чтобы иметь под руками надежную вооруженную силу, он решил ехать из Иркутска во Владивосток с целым пехотным полком, состоящим «преимущественно из интеллигентов». Но чтобы это сделать, надо было испросить предварительно разрешения союзников (хотя речь шла о русской территории, «законной властью» над которой считало себя омское правительство), притом не вообще кого угодно, а именно главнокомандующего японского генерала Отани. Разрешение дано не было. Тогда Иванов-Ринов сам адресовался еще раз к тому же Отани с уведомлением, что во Владивосток с ним следует уже не полк, а всего три роты солдат в качестве охраны. На это последовал ответ, что такой большой охраны брать с собой не к чему, а разрешается иметь всего взвод пехоты. То была уже вторая пощечина белогвардейскому министру и командарму. Только после жалобы Иванова-Ринова и вмешательства представителей Англии и Америки удалось получить разрешение на проезд трех рот в качестве символа власти Временного сибирского правительства.[104]

Мы привели эти эпизоды не просто в качестве примеров грубого и наглого хозяйничанья японцев на русском Дальнем Востоке. Число таких примеров можно было бы еще увеличить, но в этом нет никакой надобности. Все они были не чем иным, как отражением борьбы, которая как раз в это время шла по основному вопросу: кто же из интервентов будет играть на Дальнем Востоке и в Сибири главенствующую роль. Решался этот вопрос «высокой политики» не галантным обращением с белогвардейскими министрами и генералами, а в столицах держав Антанты, на совещаниях Союзнического совета в Париже и Лондоне. Меньше всего зависело решение его от сибирских контрреволюционеров, если даже эти последние и называли себя всероссийским правительством.

Вместе с тем надо отметить, что среди членов правительства также шла борьба по этому же вопросу: на кого же ориентироваться, поскольку всем им было ясно, что собственными силами победить Советскую республику невозможно. Присутствие в Иркутске генерала Мутто послужило поводом для попытки выработать общую единую ориентировку, но ничего из этого не получилось. Выявились крупные расхождения, прежде всего по вопросу о продвижении японцев. Вологодский и член правительства Гинс считали желательным возможно глубокое – вплоть до Урала – продвижение их и в этом духе пытались договориться уже во Владивостоке. Иванов-Ринов высказался против, доказывая, что продвижение японцев мало что даст для фронта, а приведет только к увеличению влияния Японии, явится своего рода поощрением ее захватнической политики. «Командарм полагает, – сказано в шифровке его единомышленникам в Омске, – что японцы не рискнут на вмешательство, не соответствующее международному праву. В этом направлении он будет вести политику во Владивостоке, рассчитывая противопоставить стремлениям японцев других союзников».[105]

Мысль играть на противоречиях между державами Антанты и пытаться использовать борьбу между ними для достижения своих целей встречается не раз в обширной переписке Иванова-Ринова за время его поездки по Дальнему Востоку. Дело было, конечно, не в особых дипломатических способностях «полицейского ярыжки», как Иванова-Ринова прозвали его политические конкуренты.

Сами союзники помогли «ярыжке» разобраться в обстановке. Во время первой же встречи Нокс высказал Иванову-Ринову откровенно свое мнение о захватнических планах Японии и посоветовал, как против них бороться. Надо ли добавлять, что видный генерал и джентльмен Нокс пошел на этот совсем неджентльменский (по отношению к Японии, с которой Англия имела еще и особый договор) поступок не ради любви к России и не во имя прославленной английской добропорядочности? Отравленная провокациями, интригами, подкупами и обманами атмосфера охватила в то время весь белый Дальний Восток. Она отражала ожесточенную и никогда не прекращавшуюся борьбу среди вершителей судеб капиталистического мира за передел мира, за новые рынки и захват неисчислимых природных богатств русского Дальнего Востока, защищать которые, как казалось империалистам, было уже некому.

Нет, к сожалению, в сохранившейся переписке документа, который давал бы такое же яркое и полное освещение встреч и переговоров Иванова-Ринова с представителями Соединенных Штатов Америки. О том, что встречи и переговоры имели место, упоминается в ряде шифровок, причем, как правило, вопрос об отношениях с американскими представителями всегда связывается с вопросом о чехословаках. О последних Иванов-Ринов говорит с откровенной злобой и нескрываемым раздражением.

«Чехи, – сказано в шифровке на имя министра финансов Михайлова, главаря группы, поддерживавшей Иванова-Ринова, – всеми силами старались сохранить случайно добытое мировое значение за счет России, для чего они заслоняют в Америке своей пропагандой возрождение России и стараются всеми силами доказать, что мы не способны на самодеятельность».[106]

Далее Иванов-Ринов подчеркивает, что чехословаки оппозиционно настроены к сибирскому правительству, связаны с эсерами и поддерживают Комуч и Сибирскую областную думу. Они мечтают создать «всеславянское государство» со включением России, но под своей эгидой. Они идут на все, чтобы помешать сибирякам сформировать свою армию и образовать всероссийское правительство. Особенно возмущен Иванов-Ринов тем, что чехи, никого не спрашивая, издают свои постановления, захватывают все русские военные материалы и стремятся всеми путями подчинить себе русские войска. По его словам, Америка до сих пор помогала только чехам и уже прислала им 290 тыс. принадлежащих России винтовок и 200 тыс. пар сапог.

Белогвардеец, видимо, не знал или не понимал истинных причин столь большой и трогательной заботы США о корпусе и поэтому пытается объяснить все интригами чехословаков. Дело обстояло гораздо проще: в Вашингтоне состоялась столь обычная в капиталистическом мире политическая купля-продажа. Правда, товар был особый – «пушечное мясо» в лице солдат корпуса, а сторонами в сделке выступали руководители США и буржуазной Чехословакии. Это придавало известный «душок» всему делу, что, однако, не смущало дельцов большого политического бизнеса.

Сговор обещал быть весьма выгодным для обеих сторон: председатель Чехословацкого национального совета (будущий премьер-министр буржуазной Чехословацкой республики) Масарик освободился от забот о солдатах корпуса – «своих братьях-земляках»; президент США Вильсон сэкономил немало долларов, ибо на содержание одного чехословацкого солдата можно было тратить много меньше, чем на содержание солдата-американца.

Еще большими сулили быть политические выгоды. Империалисты США получали возможность маскировать свои истинные захватнические в отношении России цели высокопарными словами о бескорыстной помощи солдатам корпуса, гибнущим в «дикой Сибири» от рук большевиков и выпущенных ими из лагерей военнопленных немцев; играя на этом, можно было выбивать козыри из рук противников интервенции в самих США и в то же время не отставать от Англии, Франции и Японии в борьбе за захват богатств русского Дальнего Востока. Что же касается Масарика и его единомышленников, то они могли рассчитывать на поддержку своей антинародной политики со стороны США и получали возможность парировать обвинения в соучастии в интервенции ссылками на действия тех же США.

Заканчивается шифровка белогвардейского военного министра сообщением, что ему удалось «поставить чехов перед союзниками на их истинное место» и что американские отправки вооружения и военных материалов идут теперь в адрес омского правительства, а не чехов. Не забыл белогвардеец поучений Нокса. «Японцы, – сказано в его шифровке, – пользуясь ошибками союзников, обмороченных чехами, направляют все свои силы быть для нас полезными. Их бы мы могли использовать как средство понуждения Америки на скорейшую нам помощь».[107]

Нам придется еще не раз возвращаться к вопросу о месте и значении борьбы, которая шла между «союзниками» во время интервенции из-за «дележа шкуры» убитого, как им казалось, «русского медведя». Расхищение союзниками богатейших, принадлежащих Советской республике владивостокских складов является хотя и относительно небольшим, но, по существу, весьма характерным в этом отношении примером.[108]

Иванов-Ринов не был допущен к распоряжению складами и с возмущением доносил в Омск, что высший совет снабжения союзных армий[109] «захватил всю Сибирь и выкачивает предметы снабжения…». Вскоре белогвардейцу пришлось убедиться в еще более ловких махинациях «дельцов от интервенции». «Здесь же, – сказано в его телеграмме от 26 октября 1918 г., – расшифровал и Нокса, который дал нам 25 тысяч винтовок, полученных им в Америке и оплаченных русскими деньгами, но переданных от имени Англии».[110]

От высоких уполномоченных Антанты не отставали и дальневосточные атаманы. Жуткую картину грабежей и насилий содержит другая шифровка Иванова-Ринова: «Хабаровск, Нижний Амур, железная дорога Хабаровск – Никольск – Уссурийск заняты атаманом Калмыковым, которого поддерживают японцы, за что Калмыков предоставил им расхищать неисчислимые ценности Хабаровска. Японцы в свою очередь предоставили Калмыкову открыто разбойничать, разграбить хабаровский банк, расстреливать всех, кого хочет, и осуществлять самую дикую диктатуру. Семенов, поддерживаемый тоже японцами… позволяет бандам также бесчинствовать в Забайкалье, реквизировать наши продовольственные грузы, продавать их спекулянтам, а деньги делить с чинами отрядов. Все союзники заявили мне, что они против каких-либо решительных мер в обуздании атаманов впредь до того, пока не сформируется в Омске авторитетное правительство, которое союзники согласятся признать».[111]

Мы не приводим аналогичных сообщений Иванова-Ринова по другим районам Дальнего Востока, ибо ничего нового в них нет. Не следует также забывать, что автор сообщений, ярый контрреволюционер, сам тоже не задумывался и не стеснялся в средствах и приемах, когда речь шла о его собственном благе и интересах его клики.

Мы также не приводим длинного списка – перечня всех тех эшелонов иностранных войск, которые Иванов-Ринов встречал по пути во Владивосток и которые безостановочно шли на Запад. Тут были войска всех держав Антанты самого различного состава и назначения. Японские войска встречались на каждой железнодорожной станции, начиная с Иркутска, причем на некоторых станциях они достигали значительной численности. Обгоняя воинские эшелоны, мчались в экстренных поездах высокие комиссары Англии сэр Эллиот, Франции мусье Реньо и множество других менее знатных представителей Антанты из Владивостока в Харбин, Читу, Иркутск, Омск, чтобы, разузнав, что им нужно, мчаться обратно во Владивосток, устраивать секретные совещания и посылать подробнейшие донесения и доклады своим правительствам во все столицы Европы и Вашингтон.[112][113]

Нашествие «союзников» вызвало неописуемый восторг среди контрреволюционных главарей Сибири. Белогвардейская печать на все лады расписывала и разукрашивала «бескорыстную помощь друзей России». Особенный восторг вызвало сообщение: 11 английских моряков во главе с полковником Море везут срочно одну 6-дюймовую мортиру… снятую ими с английского крейсера «Суффолк», а за этим эшелоном идут еще четыре 3-дюймовые пушки, также снятые с названного крейсера. «Разве этот символический дар не является лучшим доказательством близкой и бескорыстной помощи союзников?» – вопрошали эсеро-меньшевистские контрреволюционные агитаторы и пропагандисты.[114]

Омск готовил торжественные встречи, чтобы не ударить лицом в грязь перед Европой и использовать прибытие иностранных войск в целях агитации. Кто же может сомневаться, что большевикам не устоять против объединенных сил великих мировых держав, головные эшелоны армий которых, не задерживаясь в Омске, спешат на фронт![115][116]

Излагая историю захвата мятежниками отдельных районов, мы вполне сознательно не касались нескольких существенных вопросов, дабы избежать повторений и деталями не рассеивать внимания читателей.

Нам придется еще не раз говорить о действиях Чехословацкого корпуса – он пробыл в стане наших врагов более полутора лет и части его еще в феврале 1920 г. вели бои с войсками Красной армии на дальних подступах к Иркутску. Но уже сейчас читатель вправе задать вопрос: как же все-таки случилось, что чехословаки так легко и быстро выполнили поставленную им врагами революции задачу?

Знали ли сибирские и дальневосточные партийные организации, советские и военные органы, что из Поволжья двигаются на них десятки тысяч вооруженных до зубов иностранных солдат, находящихся под командованием русских контрреволюционных офицеров и насчитывающих в своих рядах большое число русских белогвардейцев?[117]

За два месяца до вероломного нападения корпуса, а именно 22 марта 1918 г., ЦИК Сибири (Центросибирь) рассматривал вопрос о нем и записал: «…были получены сведения о движении через Сибирь на Владивосток вооруженных чехословацких полков. Считая возможным использование их контрреволюционерами и империалистами против Советской власти, президиум распорядился через военно-окружной комиссариат в Омске в интересах Советской власти приостановить это движение, сообщив об этом по прямому проводу Совету народных комиссаров». Такова была[118] первая реакция высшего органа Советской власти в Сибири на появление первых эшелонов корпуса к востоку от Урала.

Руководствуясь этими указаниями, созданный в Омске 3 апреля 1918 г. Западно-Сибирский штаб Красной армии рассматривал 4 апреля вопрос о пропуске чехословаков на восток и вынес решение: «Пропустить чехословацкие эшелоны,[119] предварительно разоружив их». Здесь сейчас мы говорим об этих двух документах лишь для того, чтобы показать читателю, что момент внезапности появления корпуса в Сибири полностью отпадает: оба руководящих сибирских центра заблаговременно знали о приближении иностранных войск и ясно высказали свое отношение к нему.

Какими вооруженными силами располагали Советы Сибири и Дальнего Востока в мае 1918 г.? По данным отдела учета Народного комиссариата по военным делам, на 1 июня 1918 г. к востоку от Урала было около 21 тыс. бойцов, в том числе в Западной Сибири около 10 тыс. Зная условия того времени, нельзя считать указанную цифру исчерпывающей и точной. Из документов видно, что речь идет только о частях Красной армии и, следовательно, в учет не попали сотни рабочих дружин, отрядов рабочей милиции городов и рудников, отряды охраны железных дорог, продовольственные отряды и т. д. Без опасения впасть в ошибку можно считать, что накануне мятежа корпуса в Сибири и на Дальнем Востоке было не менее 30–35 тыс. красных бойцов в формирующихся частях Красной армии и в добровольческих формированиях вспомогательного и местного значения. Боевая ценность и боевая готовность их были весьма различны и обусловливались целым рядом обстоятельств: 1) подчинением их различным ведомствам (военному, путей сообщения, продовольственным органам и т. д.); 2) незавершенностью формирования, проводившегося беспланово и без надлежащего материального обеспечения; 3) малоопытностью организаторов и командиров и слабой боевой подготовкой массы бойцов; 4) нехваткой вооружения и снаряжения; 5) слабостью политико-просветительной работы среди бойцов и даже политической неблагонадежностью некоторых частей.[120][121]

Отрицательное действие отмеченных обстоятельств увеличивалось весьма сильно благодаря тому, что в деле создания регулярных войск местные Советы были фактически предоставлены самим себе.[122]

Каково было общее военно-политическое положение к востоку от Урала? Решением Центросибири от 17 апреля 1918 г. Сибирь была объявлена на военном положении. В числе мотивов решения упоминаются высадка десантов интервентов в Приморье, а также необходимость энергичной борьбы с бандами Семенова и усиления бдительности и готовности в связи с раскрытием контрреволюционных заговоров. О корпусе упоминаний нет. Большинство сибирских городов было в апреле на военном положении. Следовательно, до появления в Сибири корпуса положение здесь уже было напряженным, в некоторых местах даже угрожающим. Объясняется это в основном двумя обстоятельствами: а) в ряде районов власть Советов установилась недавно, и борьба не была еще завершена, аппарат власти только еще создавался; б) зажиточное крестьянство высказывало недовольство и даже прямое сопротивление продовольственной политике Советов. Большую роль играла также работа контрреволюционного подполья, приведшая весной 1918 г. к ряду серьезных попыток свержения Советов.[123]

Готовились ли сибирские руководители к отпору в случае нападения корпуса? Специальных решений по этому вопросу заблаговременно принято не было. Одновременно с введением военного положения Центросибирь распорядилась создать при Советах военно-революционные штабы с подчинением им всех находящихся на территории Совета войск и отрядов. Один из пунктов решения требовал организовать обучение военному делу рабочих и принятия мер к такому же обучению крестьян. По существу, решение Центросибири о штабах было для Западной Сибири «вторым изданием» упомянутого выше постановления Западно-Сибирского исполкома Советов от 4 апреля, так как центросибирцы ничего нового и конкретного в дело реального создания вооруженных сил не внесли. Особо ответственная задача выпала на Омск, ставший к этому времени административно-политическим и военным центром Западной Сибири.

Можно было бы привести многие десятки резолюций, постановлений и решений партийных организаций и советских органов Сибири и Дальнего Востока, в которых в самых решительных выражениях говорится о необходимости создания вооруженных сил для защиты революции. Аналогичные решения выносились на всех рабочих собраниях, митингах, конференциях, а также в ряде сельских местностей. Во всех этих документах ничего не говорится о возможной борьбе с чехословаками, и это вполне понятно: было известно, что ими занимаются центральные органы власти в Москве. Да и не имели трудящиеся Сибири и Дальнего Востока оснований питать враждебные чувства к ним.

Только 26 мая 1918 г., когда обозначилась реальная угроза Омску со стороны челябинской группы корпуса, был срочно создан Военно-оперативный штаб Западной Сибири из видных партийных и советских руководителей. В него вошли В.М. Косарев, А.Я. Нейбут, А.И. Окулов, Р.П. Эйдеман и А.А. Карлов. 28 мая областной исполком объявил мобилизацию крестьян пяти призывных возрастов.

Могли ли Советы Сибири справиться с задачей разоружения корпуса? Отрицательную роль в этом отношении сыграл ряд объективных обстоятельств. Высшим органом власти формально являлся сибирский ЦИК – Центросибирь, но он обосновался далеко от основной своей базы – Западной Сибири. Руководить из далекого Иркутска Западной Сибирью в сложнейших условиях 1918 г. было очень трудно даже в мирной обстановке.

Первый же удар мятежников (захват Мариинска и Новониколаевска) навсегда отсек руководителей от руководимых. Советам всей огромной территории от Мариинска до Урала предстояло на свой собственный страх и риск, своими собственными силами и по своему собственному разумению бороться за свое существование. Центросибирцы оказались бессильными хоть чем-либо помочь не только Советам к западу от Мариинска, но даже тем советским вооруженным силам, которые героически свыше месяца дрались с врагами на путях от Красноярска до Иркутска. Решающую роль в этом вопросе сыграло то обстоятельство, что руководители Центросибири, и прежде всего его председатель Н. Яковлев, стояли на ошибочных позициях в оценке общего военно-политического положения на Востоке.

В телеграммах Омску Н. Яковлев доказывал, что центр событий лежит в районе Иркутска, что именно здесь решается судьба революции на восточной окраине республики. Н. Яковлев систематически и упорно требовал от Омска и Красноярска мобилизаций и отправки ему все новых и новых отрядов для Забайкальского фронта против Семенова. Можно считать установленным, что еще задолго до нападения корпуса не было согласованности между двумя руководящими центрами – Сибирским ЦИКом в Иркутске и Западно-Сибирским исполкомом в Омске. Каждый из названных центров действовал по своему собственному усмотрению, мало считаясь с общим положением. Центросибирь как высший орган власти стремился все получить себе. Он ожидал удара с востока от Семенова, а разразился удар фактически с другой стороны – с запада.[124] Семеновская авантюра сыграла роль отвлекающей диверсии, оказавшей большую помощь корпусу тем, что силы и внимание сибирских руководителей были направлены на фронт, имеющий весьма относительное политическое и военное значение для укрепления власти Советов. Положение усугублялось тем, что вооруженная борьба против Семенова велась долгое время из рук вон плохо: не оказывал никакой помощи красным отрядам Дальсовнарком (Хабаровск), хотя в скорейшей ликвидации семеновской авантюры он (по целому ряду причин) должен был быть заинтересован даже больше Сибирского ЦИК; силы и ресурсы самого Забайкалья не были использованы в должной мере, и весь расчет на окончательный разгром Семенова строился на получении готовых войск из Западной Сибири; командование красными отрядами Забайкальского фронта не обладало ни необходимой подготовкой, ни боевым опытом для такого рода операций: можно сказать, оно само только начало учиться, как нужно воевать. Если даже согласиться с тем, что Семенов представлял (до мятежа чехословаков) действительно главную опасность на Востоке, то тем более жесткими должны быть требования и тем более суровой должна быть критика по адресу всех трех (Центросибирь, Дальсовнарком и командование Забайкальского фронта) руководящих инстанций.

Разногласия (в оценке значения Забайкальского фронта) между Иркутском, Хабаровском и Омском и явный разнобой в их решениях и действиях весьма отрицательно сказались на положении отдельных Советов Западной Сибири как главного театра развернувшихся против мятежников военных действий. В момент нападения чехословаков Советы всех губерний и областей Сибири оказались изолированными друг от друга, ничего не знающими о планах и намерениях названных руководящих органов, ослабленными отвлечением лучших (по боеготовности и боеспособности) сил на фронт против Семенова и на другие второстепенные дела.[125]

Но какими бы сложными и трудными ни были условия, в которых Советам Западной Сибири пришлось начать и вести борьбу с мятежниками, это не снимает вопроса о критической оценке их действий, так как без этого восстановить историческую правду и извлечь уроки невозможно.

В соответствии с ограниченными задачами нашего исследования мы остановились только на некоторых чисто военных вопросах.

Приказ из Москвы о разоружении эшелонов дошел до Омска 24 мая 1918 г., т. е. тогда, когда довольно крупные силы интервентов уже находились в непосредственной близости от него. В связи с этим высказываются мнения, что приказ Троцкого был отдан слишком поздно: будь он получен в апреле или хотя бы дней за десять – пятнадцать до начала мятежа, задача разоружения могла быть выполнена безусловно. Такая постановка вопроса не выдерживает ни малейшей критики. Авторы ее забывают, что соглашение советского правительства об условиях эвакуации солдат корпуса было заключено с Чехословацким национальным советом уже 26 марта 1918 г. и что за истекшие с тех пор два месяца не было никаких недоразумений или столкновений на почве нарушения его чехословаками. За это время, проехав через всю Сибирь, в порту Владивостока сосредоточилось уже до 14 тыс. солдат корпуса, полностью сохранивших все свое оружие. Не могло, конечно, быть и речи о том, что несколько сот красных бойцов Владивостока сумеют разоружить такие крупные сконцентрированные силы на виду у находившихся тут же японских и английских десантов, для которых чехословаки были союзниками.

Как показали приведенные выше документы, и Центросибирь и Омск отдавали себе полный отчет в той п о т е н ц и а л ь н о й о п а с н о с т и, что хранил в себе вынужденный для нас (в силу многих внутренних и внешнеполитических обстоятельств) пропуск корпуса во Владивостокский порт. Мятеж начался не потому, что советские отряды фактически стали разоружать эшелоны, а потому, что нападающей стороной были чехи, ибо таков был план империалистов Антанты.[126]

Бессмысленно заниматься сейчас вопросом: когда нужно было отдать приказ о разоружении и что произошло бы, если бы вообще такого приказа отдано не было? Бесспорно одно: руководство корпуса и все те представители держав Антанты, которые принимали участие в переговорах об эвакуации корпуса, а потом и в переговорах с целью прекращения начавшихся военных действий, – все они вели двойную игру и закончили ее тогда, когда это признано было для них наиболее выгодным. Суть дела в том, что империалисты и контрреволюционные руководители корпуса давно готовились к мятежу и успели в этом отношении многое сделать, а руководящие советские и военные органы Сибири, правильно уяснив себе потенциальную опасность возможного вероломного нападения мятежников, не подготовились, чтобы дать отпор восстанию.

Более того, были допущены грубые нарушения элементарных требований обеспечения собственной безопасности, организации своей собственной защиты и обороны занимаемых районов, как это требуется даже в мирное время. В условиях, когда вся Сибирь объявлена на военном положении, когда рядом находились иностранные войска, бдительность и боевая готовность должны были быть удесятерены. Этого сделано не было: за исключением одного Омска, в остальных сибирских городах (Челябинске, Новониколаевске, Мариинске) советское военное командование несет перед историей ответственность за свою беспечность, нарушение уставных требований, а местные партийные и советские руководители не потребовали от него принятия надлежащих мер.

Нельзя совершенно игнорировать и факторы субъективного порядка. Под влиянием сведений о заключенном Москвой с руководством корпуса соглашении о выезде его за границу через Владивосток, а также ввиду того всем известного факта, что десятки эшелонов вооруженных чехословаков мирно и без каких-либо недоразумений проехали уже от Волги до Тихого океана, в Сибири и на Дальнем Востоке создалось не оправдывавшееся как внутренним, так и международным положением республики благодушие, самоуспокоение, а бдительность притупилась. Более того, часть здешних руководителей, и прежде всего руководители Восточной Сибири, долгое время жила иллюзиями, что все дело в простых недоразумениях и что конфликт может быть улажен мирным путем. В качестве иллюстрации можно привести следующие примеры. В начале июня, когда чехословаки и белые в захваченных ими районах зверски расправлялись со всеми советскими людьми, советская сторона (в лице делегации от Центросибири из Иркутска) в районе Мариинского фронта заключила с врагами перемирие с той же целью уладить дело переговорами. Обманув бдительность красных, противник использовал наступившее затишье и через шесть дней вероломно нанес красным отрядам сокрушительные удары. Другой пример. 25 мая 1918 г. советские отряды Омска отбили первую попытку чехословаков захватить город и вынудили их поспешно отступить к ст. Мариановка. Когда же на эту станцию прибыл без надлежащей разведки и охраны омский отряд Успенского, чехословаки коварными приемами завлекли его в засаду и почти полностью уничтожили (погибло 980 бойцов). Казалось бы, дело ясное, но не так рассуждали омские руководители. Прибывший из Омска свежий отряд красных выбил врагов со ст. Мариановка и отбросил их на 8 км на запад. Чехословацкое командование тут же запросило перемирия, и Омск, забыв все, что произошло до этого – всего два дня назад, удовлетворил их просьбу. Воспользовавшись шестидневным затишьем, враги подтянули силы и 4 июня возобновили наступление. Трудно сказать, знал ли Омск, что в это самое время, когда он вел переговоры с врагом и предоставил ему передышку, другие группы тех же белочехов, захватив Новониколаевск, Мариинск и другие пункты, беспощадно уничтожали сотни и сотни советских людей, не говоря уже о зверском преследовании большевиков. Не лучше поступили руководители Центросибири.

28 мая 1918 г. советские отряды разоружили на ст. Иркутск эшелон чехословаков без всякой борьбы. В тот же день на ст. Батарейная (6 км западнее Иркутска) были разоружены еще три эшелона: сдавшим оружие разрешено было продолжать путь на Владивосток.

Казалось бы, что, справившись так легко со значительными силами интервентов, руководители Центросибири предпримут быстрые и энергичные меры для развития успеха и окажут помощь соседним городам. Однако ничего сделано не было. В ночь на 29 мая скопилось семь эшелонов чехословаков на ст. Нижнеудинск. Одним вероломным ударом они разгромили все советские, партийные и военные организации и небольшой местный гарнизон и тут же расстреляли свыше 100 человек. Но даже после этого руководители Центросибири вступили в переговоры с врагами и заключили перемирие, чтобы «ликвидировать конфликт»![127]

Видимо, и эти случаи имел в виду В.И. Ленин, указывая, что многие рассматривали чехословацкий мятеж лишь как один из эпизодов контрреволюционных бунтов.[128]

Слишком поздно были приняты решения и сделаны попытки собрать силы для разгрома мятежников. Ярким примером служит упомянутое постановление Омска, только 28 мая 1918 г. объявившего мобилизацию крестьян. Не было на местах необходимого для проведения мобилизации аппарата, не оставалось времени на сбор призываемых, организацию из них отрядов, не хватало вооружения, командного состава и т. д. Конечно, такая мобилизация ничего серьезного дать не могла.[129]

Задача восстановления правды истории требует отметить и тот факт, что в ряде пунктов и направлений соотношение сил было в нашу пользу. Вот несколько примеров.

К 1 июня 1918 г. в непосредственном распоряжении Западно-Сибирского оперативного штаба в Омске оказалось около 5 тыс. бойцов. Предстояло решить, где и как использовать их с наибольшим результатом. Штаб направил 3 тыс. человек под командованием А.А. Звездева на запад против головных отрядов Войцеховского, послал до 1200 бойцов под командованием С.Н. Черепанова на восток – на помощь новониколаевцам, остальные (в том числе упомянутый выше полк численностью 1 тыс. солдат) застряли в районе Омска для выполнения второстепенных задач.

Разделять силы накануне боя – серьезная ошибка, за которую всегда приходится дорого расплачиваться. Звездев потерпел поражение под Мариановкой, а из посланного на восток отряда только небольшой группе удалось окольными путями пробраться на Урал.

7 июня 1918 г. на пленуме городского Совета Красноярска командующий вооруженными силами района Т.П. Марковский докладывал, что, хотя город и находится между двумя фронтами (враги наступали и со стороны Канска, и со стороны Мариинска), обстановку нельзя считать угрожающей. «Уже имеются, – говорил Марковский, – силы, численно превосходящие силы противника. С каждым днем прибывают к резервам в Красноярске свежие отряды. Главным образом отряды состоят из рабочих, но, кроме того, не использованы еще товарищи австрийцы» (имеются в виду бывшие военнопленные Первой мировой войны. – [130]Г.Э.). Пулеметов, заявил Марковский, достаточно, исправляются еще. Есть самолет, бронепоезд, артиллерия, показавшая себя превосходной стрельбой под Мариинском. Читатель уже знает, что в боях южнее Новониколаевска численное превосходство также было на нашей стороне.

Вывод из всего сказанного должен быть сделан вполне определенный: бесспорно, не все силы и возможности были использованы для предупреждения мятежа и его подавления, даже для своей собственной защиты[131]. Безвестными остаются еще на сегодня сотни и сотни партийных и беспартийных большевиков, кто по собственной инициативе, оставшись временно без руководства из-за гибели от руки интервентов руководящих партийных и советских органов, поднимали народ на борьбу с врагами, организовывали его и вели в бой под лозунгами великого Ленина. В истории Советской Сибири то был и останется навсегда одним из самых героических периодов беззаветной борьбы за победу социалистической революции.

Алтайская губерния, в которой объединенным силам чехов и белых удалось одержать первые значительные победы, была первой, начавшей вооруженную борьбу за восстановление власти Советов. Уже с июля 1918 г. то там, то здесь вспыхивали крестьянские волнения и восстания как результат все более обостряющейся классовой борьбы. Зажиточное в основной своей массе и патриархальное в своих обычаях и взглядах, сибирское крестьянство ходом истории все больше втягивалось в водоворот революционных событий. «Справный сибирский хозяйственный мужичок» тоже «заболел политикой».[132]

Видную роль в организации большевистского подполья и руководства борьбой против врагов Советской власти в Алтайской губернии сыграли большевики М.И. Ворожцов, Л.А. Попарде, братья Сурновы, П.К. Голиков, Л. Кужелева и др.

Начало военным действиям против интервентов и белых положил в Кулундинской степи героический рейд красного отряда, отступившего после потери Барнаула по железной дороге в сторону Семипалатинска. Вскоре выяснилось, что Семипалатинск в руках врагов и выслал войска навстречу отряду. Выгрузившись на ст. Алейская (129 км от Барнаула), отряд под командованием Петра Сухова двинулся на северо-запад с целью прорваться к Омску, о падении которого сведений не имелось. Дойдя до района с. Мостовое, Харитоновка (80 км северо-западнее названной станции), отряд закрепился, чтобы привести себя в порядок и выяснить общую обстановку. При выходе из района Барнаула в отрядах было более 2 тыс. человек, сейчас осталось примерно 800, в том числе около 200 бывших военнопленных мадьяр и немцев, имелось 2 действующих и 5 неисправных пулеметов.[133]

Уничтожение отряда Сухова было поставлено важнейшей задачей всем действующим на Алтае, в Семипалатинской и Акмолинской областях белогвардейским частям. Благодаря концентрическому наступлению белых из Камня, Славгорода, Семипалатинска и со ст. Алейская отряд оказался в оперативном окружении. Но пока командиры белогвардейских колонн, установив местонахождение красных, вырабатывали общий план действий, Сухов обрушился на ближайшую белогвардейскую колонну из Камня, разгромил ее под дер. Баево и перешел со своим отрядом в район дер. Жарково, Хорошавка, Глубокое, т. е. совершенно неожиданно для белых вышел из окружения, передвинувшись на 20 км на запад. Белогвардейцам понадобилось несколько дней, чтобы восполнить понесенные потери и попытаться еще раз концентрическими ударами уничтожить красных. И снова Сухов повторяет свой маневр: разбивает отряд капитана Зеленевского и, резко изменив направление, уходит прямо на север в сторону с. Прыганка и Панкрутинское. Вторичная неудача выводит из себя командование Степного корпуса, командарм назначает следствие. Вот как рисуются по материалам следственного дела дальнейшие героические действия отряда Сухова. Начинается преследование красных, но догнать их нелегко. Меняя в каждом селе лошадей, красные быстро продвигаются в направлений на Травное, стремясь выйти на железную дорогу Омск – Новониколаевск. Чтобы приостановить их дальнейшее движение на север и обеспечить железную дорогу от захвата, навстречу красным срочно выдвигаются части из состава гарнизонов Татарска, Каинска и Новониколаевска. 15 июля красные заняли Травное (20 км юго-западнее ст. Каргат), но белые уже преграждают им путь. Тогда Сухов резко меняет направление и поворачивает на юг.

Не удалось отряду Сухова прорваться к железной дороге. Не удалось ему найти во всей обширной Колундинской степи другие красные части. О грозной опасности предупреждали сведения, что пал Омск и Сибирская железнодорожная магистраль в руках врагов. Месяц прошел уже с того дня, как отряд вынужден был уйти из Барнаула. То был месяц беспрерывных переходов и ежедневных столкновений с белогвардейцами, со всех сторон, словно свора собак, обложившими отряд, днем и ночью неотступно преследующими и нападающими на него. Один отряд красных героев в окружении десятка отрядов белогвардейцев. Их так много, что они уже перехватили все важнейшие дороги, заняли все крупные населенные пункты. Но красные герои не сдаются и штыками прокладывают себе путь на юго-восток, чтобы вернуться в родные места, попытаться на Горном Алтае найти район, где можно было бы продолжать борьбу с большим успехом.

Нельзя без глубочайшего восхищения и волнения читать документы о походе отряда Сухова – важнейшем во всей истории Гражданской войны на Востоке поистине героическом рейде красных героев… Белогвардейское начальство выходило из себя и не останавливалось перед тем, чтобы собственные войска «загнать насмерть», лишь бы ликвидировать красных.[134]

Свыше полутора месяцев длился рейд Сухова по Кулундинской степи. Гарнизоны семи городов выделили войска для его уничтожения. Штабы армии и корпуса, начальники колонн исписали гору бумаг на отдачу категорических приказов «Настичь и уничтожить», но задача выполнена не была. И не потому, что Сухов только «рейдировал» – избегал боя. Общие потери белогвардейцев превысили, по их же данным, 400 человек убитыми, ранеными и без вести пропавшими. После двухмесячного героического рейда по тылам белых отряд попал в засаду в горном ущелье Алтая, возле с. Тюнгур, и погиб в бою с казачьими и кулацкими отрядами. Нельзя не высказать глубокое сожаление, что до сих пор героические дела отряда не нашли в нашей военно-исторической литературе должного освещения, несмотря на то что в них много познавательного и поучительного.[135]

Было бы, однако, неверно объяснить успешность действий отряда только героизмом его бойцов и несомненным военным мастерством его командира. Основное заключалось в другом, а именно: в той повседневной помощи, которую население оказывало красным бойцам. «Все деревни, – говорится в одном из белогвардейских документов, – от Нижнего Кучука до Волчихи (за малым исключением старожилов) настроены по-большевистски, всячески препятствуют нашим отрядам, не дают подвод, хлеба, питания, сбивают ложными сведениями. 19 июля в селе Вознесенском в бою участвовали жители: стреляли из домов и огородов, выдавали красным всех скрывавшихся при отступлении Славгородского отряда наших солдат, били их лопатами, граблями, отказывались давать подводы даже для раненых».[136]

Цитата раскрывает не только одну из существенных причин успешных действий Сухова. Она, бесспорно, свидетельствует о большой политической работе среди населения, которую проделал отряд Сухова, показывавший пример, как надо бороться за власть Советов.

Командиры белогвардейских отрядов в своих донесениях подчеркивают, что с Суховым ушло несколько сот местных жителей – большевиков. Не могли тогда уже белогвардейские власти знать, что Кулундинская степь готовит им еще большие неприятности и «сюрпризы» в недалеком будущем.

26 августа 1918 г. в с. Вознесенское состоялся съезд представителей крестьян 12 волостей Барнаульского уезда, приславших 89 делегатов. Не все, оказывается, большевики ушли с отрядом Сухова. Официальная повестка дня съезда, проходившего под председательством Александра Кузенко и Якова Медведева, гласила: «1‐й вопрос – цель восстания славгородских крестьян и отношение к ним; 2‐й вопрос – о выдвижении крестьянской власти, могущей войти в сношение со Славгородским военно-революционным штабом, о жизни и правах крестьян; 3‐й вопрос – о сгруппировании штурмовых команд для изъятия власти в городе Павлодаре; 4‐й вопрос – слияние крестьян с другими инородцами всех наций».[137]

Донесения белогвардейской контрразведки содержат подробные, можно сказать, стенографические записи работы съезда, не цитировать которые невозможно. Вот что говорится в этих документах: «На съезд явился депутат от Славгородского военно-революционного штаба и доложил о моменте цели восстания славгородских крестьян. По выслушивании его постановили: вставанием с мест приветствовать явившихся депутатов и пославших их и со своей стороны всеми силами поддержать восстание товарищей крестьян Славгорода по первому требованию».

По второму вопросу – о выдвижении крестьянской власти – постановили: «Избрать Военно-революционный штаб в составе по одному от каждой волости с мест прибывших. Всем волостным и сельским комитетам и всему населению вменить в экстренную обязанность, не медля ни одной минуты, исполнить все приказы и распоряжения Военно-революционного штаба».

По вопросу о группировке боевых отрядов постановили: «По первому требованию штаба мобилизовать от 20 до 40 лет мужского пола». И наконец, по вопросу «о слиянии с инородцами» сказано: «Послать воззвание всем киргизам и прочим о слиянии с крестьянами для общей работы по защите страны».

Думается, нет надобности комментировать приведенный документ. Он производит сильное впечатление не только целенаправленностью и конкретностью записанных решений, но и самой формулировкой их. Только так могли мыслить и действовать посланцы трудового народа, сбросившего власть эксплуататоров, решившего взять свою судьбу в собственные руки.

Особо подчеркнуть надо следующее. Съезд и принятые им решения показывают, что как в Славгородском, так и в Барнаульском уездах уже в июле – августе 1918 г. (через три месяца после свержения власти Советов) существовала широко разветвленная организация противников белогвардейцев, имевшая на местах сельские, волостные комитеты, районные военно-революционные штабы и штурмовые команды.

Алтайская губерния была объявлена на военном положении 27 июля 1918 г., а в Барнауле находился «особоуполномоченный по охране государственного порядка и общественного спокойствия» полковник Паначев. 22 августа он затребовал срочной присылки подкреплений в виде роты чехов и двух эскадронов кавалерии, мотивируя просьбу тем, что в Славгородском и Каменском уездах местами все еще продолжают работать по-старому советские учреждения, что периодически вспыхивают крестьянские беспорядки, что много спрятано у населения оружия, а все это может привести к крупным событиям в связи с объявленным призывом новобранцев. Трусил не только Паначев. Начальник гарнизона Бийска в рапорте от 17 августа докладывал, что в уезде положение серьезное. По селам много скрывается красных. Надо назначить комендантов и временные гарнизоны в Кош-Агаче, Шебалино, Алтайском и Улале, на что потребуется всего 330 человек, а их брать неоткуда. Наиболее надежная часть гарнизона Бийска – офицерский отряд в 100 человек, но три четверти людей его постоянно в разъездах по деревням. По выполнении всех распоряжений об отправке войск на советский фронт фактически останется в губернии для поддержания порядка около 500 человек.[138][139]

Положение с каждым днем все более обострялось, в особенности в связи с восстанием в Славгородском уезде. Подавление восстания было возложено на командира 4‐го Степного сибирского полка. Вот несколько выдержек из его донесений: «Все волости в связи с мобилизацией присоединились к красным, настроение крайне озлобленное… безнаказанный захват Славгорода и агитация большевиков и немцев настроили всех враждебно. К выпущенным из тюрьмы красногвардейцам и мадьярам присоединились толпы вооруженных крестьян численностью несколько тысяч человек, подбодренные самогонкой, и в тылу моего отряда действуют активно, разрушая железную дорогу… Если немедленно не подавить, то восстание грозит распространиться на всю Кулундинскую степь (настроенную вообще враждебно) и севернее; в связи с мобилизацией поднялось общее восстание рабочих и крестьян, руководимое немцами, которые особенно деятельно работают с объявлением мобилизации… восстание настолько разрослось, что необходимо поголовное уничтожение деревень…»[140][141]

Общую оценку обстановки дал в своем донесении штаб Степного сибирского корпуса, в районе расположения которого происходили отмеченные события. «В связи с призывом новобранцев, – говорится в этом документе, – и благодаря сильной агитации большевиков, еще окончательно не уничтоженных, возникли беспорядки в уездах Тарском, Тюкалинском, Кокчетавском, Атбассарском, Павлодарском, Славгородском и Змеиногорском. В первых четырех уездах отдельные вспышки подавляются высланными отрядами, что же касается Славгородского и Змеиногорского уездов, то там восстание сильно разрастается и распространяется на север вдоль Кулундинской железной дороги. По последним сведениям, среди восставших достаточное число мадьяр и немцев, все вооружены. Для ликвидации восстания корпусом выслано все, что в настоящее время имелось, но этого далеко не достаточно. Силы красных штаб определил в 500 вооруженных винтовками, ручными гранатами и одним пулеметом, но в связи с занятием Славгорода в их руки попал артиллерийский склад, что сильно увеличит число вооруженных повстанцев».[142]

Широко развернулось в эти осенние дни 1918 г. повстанческое движение в южных районах Казахстана и в Семиречье[143]. Особенно успешно действовали здесь отряды под командованием бывшего унтер-офицера старой армии Мамонтова. Его силы белые определяли в 800 коней с 4 орудиями и 7 пулеметами. Ядро отряда составляли бывшие фронтовики Первой мировой войны, одним из которых был сам Мамонтов. В сводках Степного сибирского корпуса отмечаются сильные бои с красными в районе населенных пунктов Баевское, Сарканда, Шипуново и др.

«Уполномоченный по охране государственного порядка и общественного спокойствия по Семипалатинской области» есаул Сидоров доносил 4 сентября 1918 г. военному министру и министру внутренних дел, что аналогично тому, как это было во время мобилизации в июле 1918 г., большевистская агитация в крупных селах Семипалатинского и смежного Змеиногорского уездов поставила себе задачей противодействовать призыву. С этой целью в некоторых селах организованы (преимущественно из петроградских коммунистов) военно-революционные штабы, которые проводят свои мобилизации десяти возрастов для вооруженного восстания. Центром и сборным пунктом их служит с. Шеманаиха, где возводятся окопы для обороны.[144][145]

Не имея достаточно сил для борьбы с восстаниями, командование Сибирской армии обратилось с просьбой о помощи к интервентам. Но чехи не очень торопились: ответ пришел только через сутки, когда русский полк, о передаче которого для использования против повстанцев просил штаб армии, давно уже проследовал Омск по пути на запад.[146]

По ряду причин белым удалось добиться успехов. 20 сентября 1918 г. штаб корпуса донес, что восстание в Славгородском и Змеиногорском уездах ликвидировано. Для ликвидации восстания в районе Камня посланы войска из Новониколаевска и Бийска.[147]

В Алтайской губернии наступило некоторое затишье, но оно было только передышкой и означало изменение форм борьбы со стороны трудящихся.

Сведения о крестьянских волнениях поступали из многих губерний и областей Сибири: Томской, Енисейской, Иркутской и т. д. Мы здесь не говорим о них подробно, чтобы не распылять внимания читателей, ибо везде поводы были одни и те же, а именно: призыв новобранцев, взыскание податей и земских сборов, ловля дезертиров, отбирание шинелей и другой одежды казенного образца, запрещение рубки бывшего казенного леса и т. д. Крестьянство расценивало такого рода приказы и действия властей как посягательство на свои завоеванные революцией законные права и свободу. Сплошь и рядом оно не считалось с ними и продолжало действовать по своему собственному усмотрению, доводя дело нередко до открытого сопротивления. В свою очередь белогвардейцы в каждом таком случае «неподчинения законным властям» усматривали работу большевиков и не только пытались вооруженной силой заставить крестьян подчиниться, но всегда требовали выдачи агитаторов и смутьянов. Все это создавало благоприятные условия для агитации против белой власти, чем умело пользовались большевики-подпольщики и революционно настроенные элементы деревни, особенно из бывших солдат-фронтовиков.

Сама жизнь убедительно и наглядно обучала крестьян одному из основных марксистских положений: политика неотделима от экономики, так же как экономическая борьба неотделима от политической. Ярким примером может служить решение собрания крестьянских обществ Люблинской волости, Тюкалинского уезда, от 26 августа 1918 г. на сборном пункте новобранцев в волостном селе. Решение гласит: «…единогласно постановили: признали призыв молодых людей вышеуказанного возраста (1898–1899 гг. рождения. – Г.Э.) неправильным ввиду того, что мы не знаем, для какой цели призываются только два года – для защиты ли земли и воли или для защиты капиталистов и помещиков. Кроме сего, не видим от Временного сибирского правительства со дня его вступления в управление Сибирью никакого для всего крестьянства улучшения и получения общинной земли, а таковая, видимо, с переходом власти перешла всецело в руки помещиков и капиталистов. Если требуется для защиты земли и воли в пользу всего крестьянства и вообще всего трудового народа как Сибири, так и России, то мы хотели видеть приказ, в котором была бы известна и разъяснена ваша цель, к чему Временное сибирское правительство стремится. Или оно стремится сделать подавление крестьян так, как Николай Второй несколько лет нас сжал в кулаке своем и не давал никакой воли, то мы этого опасаемся прийти к старому положению. Но к старому возврата нет. Повторяем еще: если требуются молодые люди для защиты земли и воли в пользу всего крестьянства и трудового народа как в Сибири, так и в России, то мы согласны призвать не эти молодые годы, неопытные в жизни, а из запаса более способных и опытных людей с 20 по 45 годов, а не детей, которые при несении службы в окопах плакали бы при открытии канонады… И кроме того, выдать оружие на месте, а также припасы, требующиеся к оружию…»[148]

Документ интересен в особенности тем, что собравшиеся на сборном пункте ставят вопрос политически – за что воевать? Они не просто записали в протоколе нежелание дать новобранцев. Они предлагают дать бывших фронтовиков и требуют, чтобы этих «способных и опытных» вооружили тут же на месте и снабдили боеприпасами, а там видно будет… Донесение воинского начальника заканчивается сообщением, что, приняв резолюцию, новобранцы разъехались по домам.

Приведенные факты (а мы цитировали только очень незначительную часть использованных архивных материалов) позволяют сделать весьма важные выводы:

1. В мае – июле 1918 г. объединенным силам чехов и белогвардейцев удалось сравнительно легко разбить разрозненные красногвардейские отряды и формирующиеся только еще части Красной армии. Им также удалось захватить важнейшие административно-политические пункты, железнодорожные станции и т. д. Захватчикам казалось, что тем самым они обеспечили за собой всю восточную окраину страны.

2. Прошло несколько месяцев, и оказалось, что в обширных районах Сибири все осталось по-старому, а захваченные и удерживаемые ими пункты не более как изолированные островки среди бескрайнего и взбудораженного крестьянского моря.

3. Тогда, в мае – июле, белочехи имели перед собою определенного противника в виде красных отрядов, и задача состояла в том, чтобы их разгромить и уничтожить. Основная масса населения городов и деревень оставалась как бы в стороне. О политических настроениях и симпатиях ее никто не спрашивал. Сейчас положение другое: захватчикам приходится создавать органы власти на местах, решать конкретные административные, хозяйственные и другие вопросы, а это без участия населения уже сделать невозможно. И тут сразу же выявилось, что политические настроения и социально-экономические устремления основной массы крестьянства совсем не в пользу мероприятий новой власти.

Подавить силой оружия значительно легче, чем привлечь покоренных на свою сторону. Так случилось и у белогвардейцев. Можно сказать, только теперь, начиная с августа 1918 г., они столкнулись со своим основным и главным противником – массами трудового народа, приведенного в движение идеями социальной революции и руководимого большевиками. В этой борьбе нужны были другие силы, средства и приемы, но их не оказалось, и новые порядки приходилось устанавливать силой оружия: считавшиеся давно уже завоеванными районы и деревни приходится еще раз отбирать у Советов.

4. Ко всем этим затруднениям прибавляется еще одна и, пожалуй, не менее существенная «беда». Высокое начальство остается в приятной уверенности, что разгромом в июне – июле красных гарнизонов операция по овладению Сибирью закончена. Недооценивая или недопонимая происходящие на селе процессы, оно шлет приказы, отбирающие у начальников военных районов и всякого рода «особоуполномоченных» последние, можно сказать, вооруженные силы, лишает их возможности устанавливать временные гарнизоны в наиболее неспокойных пунктах, держать уезды в повиновении постоянными наездами карательных отрядов. Словом, само высшее начальство своими распоряжениями отдает губернии и области во власть населения, среди которого все больше и больше распространяются революционные, большевистские настроения.

Крестьянство, отдавшее в ноябре 1917 г. при выборах в Учредительное собрание 75 % голосов эсерам, не только не пошло за ними, когда они стали властью, а резко колебнулось влево. Отход крестьян от эсеров проявлялся наиболее ярко и притом наиболее чувствительно в отказе его давать новобранцев. Этим срывалась подготовка пополнений и резервов, настоятельные требования на которые со стороны фронта неуклонно росли. Сам фронт также не справился с задачей быстрейшего соединения через Пермь, Котлас с северной группировкой интервентов для удара на Москву. А это означало полный провал планов белых: одержать быструю победу на фронте, чтобы потом уже заняться успокоением тыла. Высшее белогвардейское командование вынуждено было волей-неволей брать из тыла готовые вооруженные отряды на затыкание дыр.

В основе всех отмеченных явлений лежала одна главная причина – общая слабость белой власти в Сибири. Эсеро-меньшевистским правителям ничего не оставалось, как делать ставку на быстрейший (с помощью интервентов) военный разгром Советов и попытаться уклониться от задачи создания тыла. Они надеялись, что цель будет достигнута независимо от положения в сибирской деревне, которую можно будет, хотя бы временно, повести за собой пустыми обещаниями и репрессиями. Первые же месяцы их власти в корне опрокинули эти авантюристические планы и надежды.

События 18 ноября 1918 г. в Омске вошли в историю Гражданской войны под названием колчаковского, или омского, переворота. Вокруг них создано много версий, в которых разными словами и в разных вариантах утверждается в конечном счете один и тот же тезис: Колчак – ставленник Антанты и к власти привела его она. Считать такое определение достаточным нельзя, так как остается без ответа немало существенных вопросов. Почему при наличии в то время большого числа контрреволюционных и притом значительно более видных, чем строевой вице-адмирал, политических и военных фигур выбор пал именно на Колчака? Разве не было внутри самой Антанты никакой борьбы, если составлявшие союз империалистические державы так единодушно и в полном согласии остановили свой выбор на нем? Да и чем подтверждается сам факт «выбора»? Не преувеличиваем ли мы роль, которую заправилы Антанты поручили Колчаку, если хорошо известно, что та же Антанта не оказала ему всей той помощи, которая была ему обещана, на которую он рассчитывал и которая могла быть оказана, если бы Антанта действительно и до конца считала именно его своей главной фигурой в лагере русских контрреволюционеров? Будет ли исторически верно свести весь вопрос только к какому-то решению руководителей Антанты, оставляя в стороне и полностью игнорируя борьбу, которая шла в самом лагере российской контрреволюции, и прежде всего на Востоке?

Известно, что установление диктатуры Колчака не было связано с вооруженной борьбой ни в Омске, ни в других местах. Все дело свелось к тому, что одна группа контрреволюционеров арестовала 3–4 человек из руководящей головки другой такой же группы контрреволюционеров, произведя как бы дворцовый переворот, не более. Может быть, легкость и быстрота, с которыми за несколько часов одной ноябрьской морозной сибирской ночи 1918 г. была установлена военная диктатура, и послужили в глазах авторов отмеченных версий основанием считать, что все было сделано по приказу Антанты и ее войсками? Но не говорят ли эти же обстоятельства – легкость, быстрота и бескровность переворота – о другом и более существенном, а именно: вообще о слабости всех собравшихся на Востоке контрреволюционных группировок? Не указывают ли эти же обстоятельства на более значительный факт, а именно: на пассивность широких масс населения подвластной контрреволюционерам территории, никак не проявивших своего отношения к тому, что произошло в Омске и кто взял верх – уфимская ли Директория или белогвардейский адмирал?

Как уже известно читателю, Иванов-Ринов был 5 сентября 1918 г. назначен военным министром и командующим войсками Сибирской армии вместо Гришина-Алмазова. Это подорвало позиции самарского Комуча. Во главе армии оказался более правый и притом атаман как раз того казачьего войска, которое находилось рядом со столицей – белым Омском. Назначение Иванова-Ринова – несомненная победа военной клики, возглавлявшейся в правительстве министром финансов И. Михайловым и опиравшейся в армии на Иванова-Ринова, начальника штаба армии Белова, руководителей правлений Сибирского и Семиреченского казачьих войск и на целый ряд видных военных работников и командиров. Поехал Иванов-Ринов на Дальний Восток с целью найти на месте единомышленников для предстоящей борьбы за власть. Миссия эта удалась ему лишь в отношении Семенова, частично Хорвата, из представителей же союзников только в отношении английского генерала Нокса.

До поры до времени все эти сговоры оставались секретом для омского правительства, занятого ожесточенной борьбой с уфимской Директорией. Хотя последняя и была избрана единогласно еще 22 сентября 1918 г. и одно из решений уфимского совещания предусматривало ликвидацию всех местных самостоятельных до этого правительств, омское – громко именовавшее себя Временным сибирским правительством – и не думало торопиться с передачей власти. Прошел месяц со времени избрания Директории, а омские «правители» все еще крепко держались за свои министерские кресла.

Борьба за власть все более обострялась, и в этом отношении интерес представляет шифровка Белова от 31 октября 1918 г. Иванову-Ринову. «При господствующей здесь неразберихе, – говорится в ней, – много головоломки. Затрудняюсь разобраться в слагающейся обстановке. По слухам, в случае отозвания из совета министров Михайлова Директория готова распасться. Ввиду упорных слухов о возможной в этом случае диктатуре Колчака, я вчера ночью предупредил Василенко (начальник штаба Степного корпуса – того самого корпуса, которым командовал до этого Иванов-Ринов. – Г.Э.) и через него Березовского (атамана Семиреченского казачьего войска. – Г.Э.), что я лично считаю, что Колчак для этой роли не годится, что есть у нас более близкие кандидаты и что вообще, казалось бы, из-за Михайлова не стоит этого делать». Шифровка эта, видимо, осталась неизвестной Колчаку, иначе вряд ли бы он в марте 1919 г. назначил того же Белова командующим Южной армейской группой, а потом и командующим войсками Южной армии вместо Дутова.[149]

Иванов-Ринов получал информацию о положении в Омске не только от Белова. Такие же шифровки посылал ему регулярно другой член группы есаул Портнов, работавший в штабе армии. Сообщая в одной из них Иванову-Ринову, что после долгих пререканий решено было поручить составление списка министров Вологодскому, Портнов подчеркнул: «Группа приняла меры к проведению желательных нам лиц». Через несколько дней обстановка в Омске прояснилась, и Портнов тотчас же отправил своему шефу очередную информацию. «Последние три дня, – говорится в телеграмме, – административный совет и Директория топчутся на месте. Относительно военного министра вчера происходили совещания, на которых решили послать одну делегацию от Сибирской армии, Семиреченского и Уральского войск к главковерху генералу Болдыреву с заявлением о необходимости оставления вас на посту военного министра… Эта же делегация переговорит с Колчаком. Чувствуется определенный нажим на нас включительно до провокации убрать меня и Волкова…»[150][151][152][153]

Прошло еще несколько дней, и Портнов шлет Иванову-Ринову новую малоприятную информацию: «Результатом казачьей делегации является заявление главковерха о невозможности утверждения вас военным министром, так как за Колчака поданы голоса Директории, админсовета и блока общественных групп. Изменить это он не может. Вы утверждаетесь в должности командующего Сибирской армией. Командующим вы будете недолго. Вы снова будете военмином. В этом направлении Волков ведет переговоры с Колчаком. Ясно и полностью информировать вас об этом опасаюсь даже шифром. Назначение Колчака военмином вместо вас вызвано было помимо известности его имени в России также вашим отъездом на восток, что породило сомнение в вашей решительности действовать в тяжелую минуту при появлении здесь Директории. Теперь мы действуем с Волковым одни. Лучше будет, если вы поторопитесь вернуться».[154]

Назначение Колчака было приурочено к переименованию омского Совмина во всероссийское правительство и прежнего военного министерства – в военно-морское.

Отличными комментариями к официальной телеграмме об этом была для Иванова-Ринова посланная ему в тот же день шифровка Березовского. Сообщив, что наконец-то состоялось соглашение с Директорией, Березовский писал: «…военным министром назначается Колчак. Эта кандидатура поддерживается блоком известных тебе общественных группировок. По соображениям международных отношений мы не сочли возможным настаивать на оставлении за тобою должности военмина. Желателен твой скорый приезд сюда».[155]

В эти дни произошло еще одно весьма неприятное для заговорщиков дело, оказавшее, несомненно, влияние на исход борьбы вокруг назначения военного министра. Получая пространные сообщения от своих единомышленников из Омска о том, как идет борьба за власть, и считая, что по заслугам в свержении Советов и создании белой армии именно он, а не Колчак, должен быть военным министром, Иванов-Ринов систематически посылал подробнейшие ответные телеграммы в Омск, адресуя их Белову для передачи членам клики. Особенно пространной и важной была шифровка Иванова-Ринова от 31 октября 1918 г., адресованная на этот раз одному из главарей группы министру финансов Михайлову.[156]

В шифровке говорилось, что Омску угрожает много опасностей. Чехи стремятся «повести возрождение России под уклон экспериментов социализма». Гайда намерен вместе с группой приверженных ему русских офицеров объявить диктатуру. Чехи же собираются бросить фронт под предлогом, что к этому они «вынуждены нашими неурядицами», тогда как действительная причина – разложение их собственных частей. Надеясь «парализовать интриги» приехавшего Павлу, он принимает меры, чтобы склонить союзников не признавать предлогов, под которыми чехи могли бы покинуть фронт, спалив вину на русских. Сильное недовольство высказывал Иванов-Ринов по адресу Нокса, «успевшего склонить Болдырева в свои не очень полезные для Омска проекты (против наступления на Вятку, Котлас для соединения с северной группировкой интервентов. – [157]Г.Э.), особенно о сокращении армии». Резко отозвался белогвардейский генерал о Колчаке, который, «к сожалению, весьма нетактично произвел разрыв с японцами и вообще многое испортил на Востоке своей несдержанностью».

Свое назначение командующим Семиреченским фронтом Иванов-Ринов расценивал как предлог для устранения его от дел, чтобы «отдать всю армию чехам, а кадровые полки на пагубные эксперименты». Вина за это падает на Колчака и Болдырева. Все это, по мнению Иванова-Ринова, свидетельствует о «разложении верхов», и он предпочитает поэтому вообще не возвращаться в Омск. Заканчивая шифровку, Иванов-Ринов сообщил Михайлову пять своих условий, принятие коих означало фактическое сохранение за ним его настоящего положения независимого от Омска руководителя всеми, можно сказать, вооруженными силами Сибири и Дальнего Востока.[158]

Шифровка эта, в которой было высказано много резких суждений по адресу всех борющихся за власть групп, в особенности чехов, оказалась перехваченной, и ее содержание стало известно всему политическому Омску, чехам и представителям союзников. Разразился крупный политический скандал. Чехи потребовали увольнения Иванова-Ринова со всех занимаемых им должностей. «Сейчас, – телеграфировал Иванову-Ринову Белов, – важно сохранение спокойствия… Жаль, что Ваша телеграмма запоздала, но и сейчас еще не все потеряно».[159][160]

Но оказалось, что Белов ошибся: дни его как начальника штаба Сибирской армии (официально на время вояжа Иванова-Ринова по Дальнему Востоку подписывавшегося «врид командарма Сибирской») были сочтены. Узнав из перехваченной шифровки многие секреты и установив, что большую роль в борьбе против них играет штаб армии в Омске, чехи приняли меры, чтобы ослабить позиции Иванова-Ринова. Произошли резкие столкновения между Гайдой и Беловым по ряду вопросов, в частности об использовании мобилизованных и передаче частей Уральского корпуса в екатеринбургскую группу, командующим которой был назначен Гайда. В рапорте на имя главковерха Болдырева Гайда обвинил Белова в срыве отправки на фронт вторых батальонов полков Степного корпуса, а Белов в свою очередь требовал назначения расследования и предания Гайды суду чести за клевету. Дело кончилось тем, что, как телеграфировал Портнов Иванову-Ринову, «Белов удален». Начальником штаба армии был назначен генерал Матковский – профессор Академии Генерального штаба, приобретший впоследствии в качестве командующего Омским военным округом известность своими зверскими расправами над красными партизанами.[161]

Нет надобности вдаваться в более подробное рассмотрение отдельных эпизодов борьбы за власть в лагере белых, но некоторые моменты ее должны быть отмечены.

Должность военного министра рассматривалась сибирскими контрреволюционерами как первая и важнейшая ступень к креслу диктатора. Добившись снятия Гришина-Алмазова и назначения на его место Иванова-Ринова, военная клика могла отметить свой первый и крупный успех. Вся военная власть в Сибири оказалась в руках ее ставленника, выступающего сразу в трех лицах. То был, по существу, первый и притом крупный шаг Иванова-Ринова по пути к военной диктатуре, и вполне понятно, что появление в Сибири Колчака было встречено членами клики отрицательно.

Реорганизация Временного сибирского правительства во всероссийское послужила поводом для обострения борьбы между конкурентами. Казалось, все шансы на стороне Иванова-Ринова. За ним имелась реальная военная сила в виде избравших его атаманом казаков и войск Сибирской армии. В политическом мире он опирался на большую группу «общественных элементов», возглавляемую министром финансов И. Михайловым и другими крайними реакционерами. За Колчаком такой силы в Сибири не было. И тем не менее чужой для нее и Дальнего Востока, не имеющий ни роду, ни племени и здешних краях вице-адмирал сел в диктаторское кресло, которое так долго и тщательно готовилось, но совершенно не для него. Назначение Колчака военным министром расценивалось группой Иванова-Ринова как начало провала их основного плана – установления диктатуры во главе с ним. Вот почему, как только встал вопрос о назначении военного министра реорганизуемого правительства, сторонники Иванова-Ринова засыпали его просьбами и даже требованиями бросить все дела на Дальнем Востоке и немедленно возвратиться в Омск, где, как телеграфировал ему Белов, «не все еще потеряно». Возможно, что, если бы Иванов-Ринов действительно был в Омске, события приняли бы иной оборот, и еще трудно сказать, удалось ли бы Колчаку так легко и быстро справиться со своими основными конкурентами и противниками в лице того же самого Иванова-Ринова, а также Хорвата и Семенова. Мы говорим об этом, имея в виду, что главные действующие лица переворота 18 ноября, а именно: полковник Волков, войсковой старшина Красильников и есаул Катанаев – были, во-первых, членами группы Иванова-Ринова, а во-вторых, казачьими офицерами как раз того казачьего войска, атаманом которого он состоял. Учитывая эти обстоятельства, а также то, что Иванова-Ринова поддерживали атаман Семиреченского казачьего войска, а также начальник штаба Степного сибирского корпуса, не говоря уже о начальнике штаба Белове и других сторонниках его в том же штабе, можно полагать, что борьба вряд ли бы кончилась так быстро и легко в пользу Колчака.[162]

Как же отнеслись к омскому перевороту державы Антанты в лице их местных представителей и боровшиеся за власть группировки? И прежде всего, как отнеслись к нему широкие слои населения Сибири и Дальнего Востока?

Во второй половине дня 19 ноября состоялось первое заседание нового правительства, на котором сам Верховный делал подробное сообщение о своих переговорах с находящимися в Омске представителями Англии (командиром 25‐го английского полка полковником Уордом. – Г.Э.) и Франции о событиях предыдущей ночи и «о принятом наличными членами всероссийского правительства временном изменении в конструкции верховной власти». Решений по докладу Колчака не записано. Вслед за ним выступил с пространной речью министр юстиции, он же генеральный прокурор Старынкевич. Заслушав оба доклада, совет министров постановил предать Волкова, Красильникова и Катанаева «чрезвычайному военному суду по обвинению в том, что они посягнули на верховную власть». Назначив состав суда, избрав комиссию по составлению текста обращения от имени нового правительства «к народу» по поводу событий 18 ноября, правительство закончило заседание тем, что утвердило в качестве государственного гимна известный церковный гимн «Коль славен наш…».

Нужна ли была вся эта комедия и что дала она ее постановщикам?

Как только находившийся во Владивостоке Иванов-Ринов получил из Омска постановления и указы нового правительства, он тут же послал длинную телеграмму Колчаку, в которой от имени Сибирской армии выразил чувства преданности и обещал новому верховному правительству полную поддержку. Другая длиннейшая телеграмма Иванова-Ринова командирам корпусов и начальникам гарнизонов Сибири и отдельно Семенову призывала всех признать Колчака и подчиниться его распоряжениям. Изданный им приказ предписывал «войскам пресекать в зародыше всякие попытки какого бы то ни было массового неповиновения и пропаганды против Верховного и совета министров, предавая виновных военно-полевому суду, а в не терпящих отлагательства случаях – расстреливать на месте без суда и следствия; поддерживать в войсках железную дисциплину, неподчиняющихся предавать смерти».[163][164]

Но все эти драконовские меры оказались совершенно ненужными – никто и не собирался выступить в защиту Директории. «Население деревень и станиц, – сообщал Портнов Иванову-Ринову шифром 26 ноября, – относится совершенно безразлично к событиям, и единственное их желание – спокойствие, получение мануфактуры и предметов первой необходимости… Войска на фронте встретили события спокойно». Следует признать, что в целом сообщение Портнова соответствовало действительности, за исключением отдельных моментов, о которых будет сказано ниже.

Телеграмма Иванова-Ринова с изъявлением полного и безоговорочного признания Колчака заканчивалась обещанием немедленно оповестить союзников, принять меры сохранить порядок на Дальнем Востоке и немедленно вернуться в Омск. На другой же день Колчак и Вологодский получили от него шифровку: «Перемены в правительстве союзниками приняты следующим образом: французами и англичанами вполне доброжелательно, американцы не одобрили, японцы недоброжелательно. Левые элементы занимают выжидательную позицию… Хорват принимает необходимые меры…»[165]

В телеграмме Иванова-Ринова ничего не говорится о чехах. Между тем их отношение к событиям 18 ноября могло иметь решающее значение по ряду причин: командующим Западным фронтом был чех генерал Сыровый, а екатеринбургскую группу возглавлял авантюрист чех Гайда. Наиболее надежную и боеспособную силу на фронте составляли как раз чехословацкие войска, а отношения с ними нельзя было назвать дружественными.[166]

Надо признать, что у Колчака и его сторонников имелись основания опасаться противодействия со стороны чехословаков. Началось с того, что 22 ноября командующий Западным фронтом Сыровый издал явно враждебный новой власти приказ. Содержание приказа, равно как и самый факт его издания, расценивались сторонниками Колчака как исключающее всякие сомнения выступление чехов против омского переворота и в защиту Директории.[167]

Еще более тревожными были донесения контрразведки. По ночам в Челябинске в вагоне Патейдля собираются чехи и русские и совещаются до утра. Сам Сыровый приказал предоставить бежавшим из Омска членам Учредительного собрания безопасное для них помещение и приставить к ним надежную охрану из сербов. Установленная Сыровым цензура запретила печатать изданное новым правительством «Положение о временном устройстве государственной власти в России». В Уфе под защитой чеховойск бывшими членами самарского Комуча образовано правительство, которое уже обратилось ко всем правительствам Европы и Америки с протестом по поводу омского переворота и с просьбой о помощи; телеграммы пересылаются с помощью чехословаков. На 2 декабря 1918 г. в Уфе назначено совещание бывших участников сентябрьского уфимского совещания для создания федерации против Колчака. Уфимские комучовцы вступают в переговоры с Москвой с предложением создать общий фронт борьбы против Колчака.[168]

Но радости и надежды уфимских учредиловцев и сторонников Директории на поддержку со стороны чехословаков оказались весьма кратковременными. Стоило только колчаковскому правительству обратиться к Жанену, как все изданные Сыровым приказы и ограничения были, не без участия Штефанека, тотчас отменены, а членам вновь созданного уфимского правительства пришлось спасаться бегством.

Значительно более серьезным было выступление Семенова. В обширной телеграмме Вологодскому, Дутову, Хорвату и Иванову-Ринову он категорически заявил, что Колчака не признает и что в качестве командующего войсками Дальнего Востока он выставляет кандидатами Деникина, Хорвата и Дутова. Заканчивалась телеграмма ультиматумом: если в течение 24 часов не будет ответа о передаче власти одному из указанных кандидатов, он объявляет автономию Восточной Сибири.

Надо сказать, что Семенов не только грозился. Держа в своих руках Забайкалье, он тут же прекратил всякую связь Омска с Владивостоком (а следовательно, и с внешним миром, не разрешив переговоров по прямому проводу даже Жанену), задерживал идущие в Омск поезда с боеприпасами и со снаряжением и забирал из них себе все, что считал необходимым, не останавливаясь даже перед столкновением с чехословаками[169].

Чтобы толкнуть Иванова-Ринова на враждебные Омску действия, Семенов пустил слух, что Колчак распорядился арестовать и его. Но, начав переговоры с Хорватом о возможности остаться на Дальнем Востоке, Иванов-Ринов в свою очередь стремился использовать выступления своего «друга-атамана», чтобы, продолжая вести игру с Омском, заработать себе политический капитал. «Мои попытки, – говорится в шифровке его от 2 декабря 1918 г. на имя Колчака и Вологодского, – склонить атамана Семенова отменить принятое решение потерпели неудачу. Омск остается во власти местных переживаний и не усвоил до сих пор грозных опасностей, надвигающихся с востока… Без связи с внешним миром, без снабжения армия наша рухнет. Мы – игрушка иноземных сил, которые Омск недостаточно учитывает. Но если мы не учтем значения Востока и этих сил, стоящих вне нас, то мы погибнем, как бы ни были велики наши подвиги и наши жертвы…»[170]

Мы привели выдержки из некоторых архивных документов, наиболее ярко освещающих борьбу за власть в лагере сибирской контрреволюции в период подготовки переворота 18 ноября 1918 г. и в первые недели после его осуществления. Вносят ли документы эти что-либо новое в упомянутые в начале настоящего раздела версии и можно ли в них найти ответы на поставленные нами вопросы?

Борьба за власть началась между многочисленными белогвардейскими правительствами с первых же дней их образования после падения Советов. Состоявшееся в Уфе с 8 по 23 сентября 1918 г. совещание ничего, по существу, в этом отношении не изменило. В уфимском скопище были представлены все, кто стремился к низвержению Советов, начиная от монархистов и кончая «социалистами» и «демократами» в лице эсеров и меньшевиков. Конечно, не приходится говорить о каком-то совещании даже для тех своеобразных условий и разношерстного в политическом отношении состава его участников. Более двух недель длилось позорное политическое торжище, на котором главными конкурентами выступали самарский Комуч и омское Временное сибирское правительство. Естественно возникает вопрос: о чем же все это время совещались в Уфе, какие мировые проблемы решались? Меньше всего было официальных открытых заседаний. Главным полем словесных поединков были частные совещания, на которых каждый из названных нами политических китов стремился договориться с менее сильными группировками и заручиться поддержкой их. На это требовалось, конечно, немало времени – каждый стремился продать себя подороже и повыгоднее. Но, в конце концов, не это отняло времени больше всего. Основным виновником затянувшихся переговоров была Красная армия Восточного фронта, разбивавшая успешное наступление от Волги к Уралу. Стоило получить в Уфе с фронта сведения о каком-либо самом незначительном успехе войск Комуча, как этот последний, превращая любую тактическую удачу в крупную победу и в «начало поражения Советов», тотчас же повышал свои требования и претензии и не шел ни на какие уступки. Но стоило получить в Уфе сведения другого порядка, донесения об оставлении частями Комуча какой-либо самой захудалой, не имеющей решительно никакого военного значения деревушки в полтора-два десятка дворов, как тут же основной конкурент Комуча, а именно омское правительство, всемерно раздувал масштабы и значение понесенной войсками конкурента неудачи и в свою очередь повышал свои претензии. Действия Красных армий Восточного фронта становились объектом политической спекуляции и всевозможных политических комбинаций сборища контрреволюционеров всего Поволжья, Урала и Сибири.

Соотношение сил на совещании оказалось невыгодным для сибирских контрреволюционеров. Из пяти членов избранной Директории двое были самарскими эсерами, омское же правительство получило только одно место для кадета Вологодского. Но омские главари находили себе утешение в другом. Открытие совещания ознаменовалось падением белой Казани – все больше сокращалась подвластная Комучу территория. Омские контрреволюционеры уже предвкушали наступление дня, когда и Комучу и Директории придется искать убежище в Сибири. Так оно и получилось: ко времени переезда Директории в Омск удельный вес ее армии и территории катастрофически упал. Можно сказать, авторитет и сила Директории держались еще только на бумажных решениях сентябрьского совещания в Уфе и честном слове его участников. Высокопарные слова о том, что Директория в своих решениях и действиях никому не подотчетна и не подконтрольна, вплоть до того, как будет созвано вновь избранное Учредительное собрание, повисли в воздухе.

Положение омского правительства было по сравнению с положением Директории блестящим. В его распоряжении находилась стотысячная армия, усиленно снабжаемая Антантой. Ему подвластной была колоссальная территория от Урала до берегов Тихого океана с многомиллионным населением, богатейшими природными богатствами и готовыми материалами. В глубоком тылу его войск сосредоточивались армии интервентов, авангардные части которых были уже в пути на Уральский фронт. Вполне естественно, что в этих условиях омские главари и не собирались передать власть без борьбы своим старым противникам и конкурентам. С приездом Директории в Омск давнишняя «родовая» вражда между названными контрреволюционными группировками вспыхнула с новой силой. Трудно сказать, чем все это могло окончиться, если бы на арене борьбы за власть не появилась третья сила – военные группировки. Это не было, конечно, случайностью: каждая из борющихся за власть группировок стремилась привлечь на свою сторону и заручиться поддержкой наиболее сильных групп из состава армии, где, как уже отмечено, шла такая же борьба и грызня за лучшие места, более высокие командные посты и т. д.

Следует считать документально и безусловно установленным, что весь период с момента избрания 22 сентября 1918 г. на уфимском совещании Директории и до установления диктатуры Колчака заполнен борьбой названных двух контрреволюционных групп при все возрастающем значении для исхода борьбы военных клик, стремящихся освободиться от политической опеки и действовать как самостоятельная сила.

Показателен в этом отношении следующий факт.

15 сентября 1918 г., в самый разгар уфимского совещания, начальник гарнизона Омска упоминавшийся выше полковник Волков с помощью отрядов Красильникова и Анненкова арестовал президиум Сибирской областной думы и некоторых членов Временного сибирского правительства, чтобы установить диктатуру во главе с И. Михайловым. Быстрым и решительным вмешательством чехословаков попытка была тут же ликвидирована: Волков был арестован, а Михайлов сбежал… Не прошло и месяца, как тот и другой снова появились в Омске, чтобы еще раз попытать счастья, создав на этот раз новую, более солидную (благодаря участию большего числа военных) группу претендентов на власть. Назначенный для разбора «дела 15 сентября» специальный суд признал Волкова невиновным, что может служить характеристикой нового соотношения борющихся сил в лагере контрреволюционеров Сибири. Фамилия Волкова неоднократно упоминается в шифровках Белова. Особого внимания заслуживают в них фразы: «Волков ведет переговоры с Колчаком… Теперь мы действуем с Волковым одни». Еще больший свет на закулисную сторону переворота 18 ноября 1918 г. проливают следующие фразы из шифровок Портнова на имя Иванова-Ринова: «…Союзники власть признают, но будто бы требуют наказания виновных в перевороте. Все приняли на себя Волков, Красильников, Катанаев. Безусловно, будут судимы… Я лично глубоко сожалею, что плодами, добытыми казачеством, из-за вашего отсутствия могут воспользоваться другие».[171]

Вряд ли то были случайные фразы, и нет необходимости их пространно комментировать. Портнов спешит успокоить Иванова-Ринова, что бояться ему нечего: Волков и его подручные никого не выдадут. В то же время Портнов упрекает Иванова-Ринова в нерешительности, из-за которой организаторы и руководители переворота остались за бортом и потеряли свои позиции, а «специалист по переворотам» Волков за спиной своих друзей и единомышленников легко и быстро договорился с Колчаком и на этот раз «сработал» более удачно, чем 15 сентября.

В сохранившихся белогвардейских документах ничего не говорится о каком-либо прямом участии держав Антанты в подготовке и осуществлении переворота. Но это имеет только формальное значение, так как: а) события 18 ноября были вызваны целым рядом объективных причин, а не одними происками империалистов; б) сами по себе происки империалистов были стремлением использовать обстановку в своих интересах.[172]

Предыстория переворота берет свое начало с сентябрьского совещания в Уфе. Оно показало, что нет на Востоке партии или группировки, которая в состоянии единолично взять власть в свои руки или диктовать свои условия. Избрание коалиционной Директории было не результатом политических соглашений социальных сил, а простым сговором оказавшихся налицо политиканов. На это указывает и тот факт, что военный диктатор вышел не из недр совещания или Директории (как это чаще всего бывало в истории), а прибыл со стороны. Случилось так потому, что участники совещания и Директория (по своей контрреволюционной сущности) не могли овладеть пришедшими в движение массами, чтобы расширить свою социальную базу. Они сами целиком зависели от поведения многочисленных контрреволюционных вооруженных отрядов, раздираемых своими собственными противоречиями. Наконец, как показывают белогвардейские документы, среди держав Антанты также не было единодушия, какую же из имеющихся антисоветских партий и группировок признать заглавную, так как этому мешали внутренние противоречия среди них самих. Таким образом, омский переворот 18 ноября 1918 г. был отражением ряда причин, приведших борющиеся за власть группировки к положению, когда выход можно было искать только в установлении власти диктатора.

Весь предыдущий многовековой опыт господства буржуазии подсказывал ей, что в борьбе против революционных масс спасение надо искать в личной военной диктатуре. К этому проверенному на опыте истории приему прибегла в 1917–1920 гг. российская контрреволюционная буржуазия, выдвигая и поддерживая власть царских генералов Деникина, Юденича, Миллера и адмирала Колчака. По ее же пути пошла и буржуазия сопредельных стран: Польши, выдвинувшей своего «коменданта» Пилсудского, Венгрия – своего Хорти, Финляндия – своего Маннергейма.

«Либо диктатура буржуазии (прикрытая пышными эсеровскими и меньшевистскими фразами о народовластии, «учредилке», свободах и прочее), либо диктатура пролетариата. Кто не научился этому из истории всего XIX века, тот – безнадежный идиот», – говорится в написанном В.И. Лениным «Письме к рабочим и крестьянам по поводу победы над Колчаком».[173]

Эсеры давно уже вошли в историю Октябрьской социалистической революции как ее злейшие враги и предатели интересов трудового народа. Шифровки Белова дополняют портрет их еще одним штрихом: подав свои голоса за назначение Колчака военным министром, они не только сами подписали себе ордер на арест, но и навсегда выставили себя перед историей теми безнадежными идиотами, о которых говорил В.И. Ленин.

Знакомясь в августе 1919 г. с напечатанным в телеграммах РОСТА сообщением о выступлении военного министра Англии Уинстона Черчилля, провозгласившего поход 14 государств против Советской республики, В.И. Ленин добавил к набросанному им тут же списку государств слова «колчакия» и «деникия». Употребляя эти новые для того времени слова, Ленин как бы подчеркнул, что речь идет не просто о двух белогвардейских генералах, собравших контрреволюционные армии, а о нечто значительно большем. Захваченная врагами восточная окраина находилась до этого в хозяйственной зависимости и во взаимодействии с экономикой остальной России, теперь прежние связи порвались – Сибирь оказалась предоставленной своим собственным ресурсам. Колчаку и его предшественникам приходилось изыскивать средства и заниматься вопросами удовлетворения (в какой-то, хотя бы в самой минимальной, степени) самых насущных нужд населения. Война с Советской республикой и необходимость содержать насчитывавшую в общей сложности свыше 600 тыс. человек армию, снабжение интервентов продовольствием и т. д. требовали мобилизации огромных материальных ресурсов. От решения хозяйственных задач, от финансово-экономической политики Верховного зависело многое для исхода войны. Это приводит нас к вопросу о военном потенциале колчакии.[174][175]

Крестьянство составляло около 90 % населения ее, незначительными были отклонения в ту или другую сторону в отдельных губерниях и областях. Обеспеченность его землей, скотом и сельскохозяйственным инвентарем была значительно выше, чем в основных земледельческих районах Европейской России[176]. Но одни общие цифровые данные, а также отсутствие в Сибири и на Дальнем Востоке помещиков совершенно недостаточны для того, чтобы правильно раскрыть и объяснить положение крестьянства и его роль в происходящей борьбе. Прежде всего надо указать на одно общее для всей Сибири явление.

К 1897 г. население Сибири составило около 5 млн человек. Переселенцев из Европейской России прибыло с 1896 по 1910 г. около 4 млн, т. е. за какие-нибудь 14 лет численность населения Сибири увеличилась примерно на 80 % за счет только переселенцев. Таков факт крупнейшего социально-политического значения в истории Сибири. С 1910 по 1917 г. переселение в Сибирь продолжалось, причем к обычным переселенцам прибавилось значительное число беженцев из западных областей России в связи с захватом их противником в ходе Первой мировой войны. Начиная с 1916 г. к этим гонимым войной на Восток людским массам присоединился другой многотысячный и всенарастающий поток бегущих от голода в «хлебную Сибирь» жителей потребляющих губерний Европейской России. Из сказанного следует, что все более менялся классовый состав крестьянской в основном Сибири и Дальнего Востока, а удельный вес старожилов все уменьшался. Переселенчество интересует нас не само по себе. Оно имеет прямое отношение к вопросу о военном потенциале колчакии.[177][178]

В написанных В.И. Лениным (в связи с наступлением революционного подъема в 1912–1913 гг.) новых работах он пришел к выводу, что, отражая крах аграрной политики самодержавия, переселенчество стало одной из существенных причин не только роста слоя бедноты на селе. Ленин доказал, что столыпинская аграрная политика царизма (в ней основными мероприятиями было переселенчество в Сибирь и перевод крестьян на хутора) приводит к разорению одной полосы России за другой и, ухудшая положение широких масс крестьянства, тем самым толкает их на мысль, что выход из положения только в устранении главных препятствий: в уничтожении помещичьего землевладения, пережитков крепостничества, самого феодально-помещичьего строя царской России.[179][180]

Получилось так, что царское правительство, разрешая и даже поощряя переселенчество на Восток, чтобы как-то разрешить проблему малоземелья и нехватки ее в основных земледельческих губерниях Европейской России и тем самым предотвратить аграрные беспорядки, само того не желая, «работало» на пользу социалистической революции на восточной окраине страны. Новоселы-переселенцы, оставаясь в подавляющей своей массе и в «обетованной земле» такими же эксплуатируемыми трудящимися и бедняками, какими они были на родине до переселения, не могли в ходе социальной революции не становиться на сторону Советской власти. В особенности это относится к так называемым самовольцам, которые переселялись на Восток на свой собственный счет, страх и риск. Приехав, они попадали в разряд так называемых неприписных, и положение их становилось катастрофическим.[181]

Можно считать установленным, что именно переселенческая беднота и революционно настроенные солдаты-фронтовики составляли основную силу крестьянских восстаний и служили главным источником пополнения рядов красных партизан. Обстоятельство это надо постоянно иметь в виду, когда речь идет о сибирском крестьянстве и его роли в борьбе против белых и интервентов.

Численно слабым был на захваченной врагами территории пролетариат, состоявший в основном из рабочих горнопромышленного Урала, рабочих угольных копей, приисков и рудников, а также рабочих железнодорожных мастерских и депо, речного и морского флотов[182]. К числу пролетариата на Дальнем Востоке можно лишь условно отнести свыше 100 тыс. сезонных рабочих (в подавляющем числе китайцев и корейцев), занятых на лесозаготовках и в рыбной промышленности.

Отношение рабочих к белогвардейской власти и соглашательской политике эсеров и меньшевиков показывает весьма наглядно доклад колчаковского министра труда меньшевика Шумиловского. «Сразу после переворота, – говорится в этом документе, – отношение рабочих масс к правительству было или пассивно отрицательным или открыто враждебным. Рабочие организации в большинстве своем просто игнорировали органы власти, а если вступали с ними в сношения, то обыкновенно принимали тон учреждения, призванного их судить и контролировать». С особенной радостью пишет соцсоглашатель о том, что за последнее время рабочие «под влиянием реальных потребностей жизни» (читай: усилившейся эксплуатации и жестоких преследований) изменили тактику и участвуют в решении вопросов промышленного быта, взаимоотношений между рабочими и предпринимателями.[183]

Истинными причинами появления доклада были, конечно, не заботы меньшевиков о нуждах пролетариата и не стремление их облегчить его тяжелое материальное и правовое положение.

К концу 1918 г. белогвардейцы развернули свирепое преследование рабочих, стремясь окончательно разгромить и уничтожить какие бы то ни было их классовые организации. Проваливались одна за другой попытки меньшевиков направить рабочее движение в русло соглашательства. Убеждаясь в том, что классовая борьба пролетариата ширится и все более обостряется, что растут влияние и авторитет большевиков, соцсоглашатели предприняли еще одну попытку помочь буржуазии. Доклад Шумиловского содержит целый ряд советов и рекомендаций колчаковскому правительству, как вернее всего разложить рабочее движение и этим путем попытаться использовать его в своих интересах. Надо решать обострившиеся классовые противоречия в рамках существующего капиталистического строя – таков основной лейтмотив причитаний Шумиловского. Чрезвычайно опасно вмешиваться в экономическую борьбу рабочих с политическими репрессиями и преследованиями со стороны власти. Надо обмануть рабочих, разрешая законом «легальные формы» их классового движения. Иначе они уйдут в подполье, где борьба примет политический характер и никакого «руководства» со стороны власти быть уже не может.

Официально колчаковское правительство по вполне понятным соображениям никогда не запрещало профсоюзы, но фактически профессиональное движение было разгромлено уже к началу 1919 г.[184]

Важное значение имело отношение колчаковского правительства к национальным меньшинствам, насчитывавшим около 6 млн человек, разбросанных по всей огромной территории колчакии[185].

Особенно наглядно обнаруживается значение национальной политики контрреволюционеров при сравнении политических лозунгов и программ двух основных врагов Советской власти того времени – Колчака и Деникина.

Если по классовой сущности и по конечным целям борьбы не было никакой разницы между адмиралом Колчаком и генералом Деникиным, то в применении каждым из них лозунгов и приемов идейно-политической борьбы разница была весьма значительной. Южная контрреволюция шла напролом. Именно на Юге появился лозунг «Единая неделимая Россия» в условиях, когда вся обстановка абсолютно противоречила этому. В тот период Юг представлял «самостийную Украину», резко националистически настроенные буржуазные республики Закавказья (Грузия, Армения, Азербайджан), провозгласившие свои собственные конституции, создавшие свои собственные армии. Ни для одного из названных государственных образований лозунг «Единая неделимая» не был приемлем. Они мыслили свое существование или как вполне самостоятельные государства (пусть даже в качестве сателлитов капиталистических держав Запада), или в крайнем случае как равноправные члены российской конфедерации. Лозунг южнороссийской контрреволюции не привлекал, а отталкивал от нее основные массы многонационального Юга. Руками этих масс, слепо идущих еще на поводу у своей националистически настроенной контрреволюционной буржуазии, Деникин и его предшественники (Алексеев, Корнилов, Краснов) стремились свергнуть Советы. То была, можно сказать, близорукая политика, ведь речь шла не только о восстановлении эксплуатации трудового народа. Восстановление «единой неделимой России» означало возврат к прежнему национальному угнетению со стороны русской буржуазии. Перед украинскими и закавказскими националистами возникла реальная угроза потери захваченных ими в революцию экономических и социально-политических позиций в созданных ими республиках. Налицо было противоречие, разрешить которое русская буржуазия была не в состоянии. В этом отношении ничего, по существу, не могло изменить временное совпадение интересов тех и других на почве общей ненависти к Коммунистической партии и Советской власти[186].

Обстановка на Востоке для Колчака была несравнимо проще, и тем не менее он не провозглашал в своих декларациях и выступлениях лозунг «Единая неделимая». В одной из своих директив Деникину по поводу крайней нежелательности и гибельности вооруженных столкновений деникинских войск с войсками Петлюры Колчак писал: «Дальнейшее промедление в деле свержения большевиков грозит полным разорением государства. Перед этой опасностью тускнеют все прочие. Поэтому я отношусь с полной терпимостью к объявлению Юденичем самостоятельности Эстонии и готов, если это понадобится, временно считаться с фактической независимостью Украины, равно как с установившейся границей Польши, с тем, чтобы согласовать военные действия наших, украинских, польских и прочих антибольшевистских сил».[187]

Такой же «гибкой» политики придерживался Колчак и в отношениях с нацменьшинствами на Востоке. Колчаковское правительство и не думало отказываться от проводившейся самодержавием национальной политики, но проводить ее старыми методами открыто и силой в изменившихся после революции условиях оказывалось невозможным и невыгодным. И не только по соображениям внутренней политики. Бежавший после Октября в Париж бывший председатель первого буржуазного правительства России князь Львов информировал Омск, что «впечатление от сотрудничества правительства с лояльными инородцами могло бы иметь полезные последствия для общерусского вопроса».[188]

Надо сказать, что Львов послал шифровку неслучайно. В дни проходившей в Париже мирной конференции держав Антанты по вопросу о заключении договора с Германией рядом с дворцом, где заседали делегации конференции, открыли свою штаб-квартиру «представители России», а именно: упомянутый князь Львов, лидер кадетов Милюков, лидер «народных социалистов» Чайковский и др. На заседание конференции их не пустили, но они делали все, чтобы использовать присутствие в Париже глав США, Англии, Франции и Италии и добиться усиления интервенции и увеличения помощи. И вдруг совершенно неожиданно для этого Русского совета (так названные контрреволюционеры себя величали, пытаясь выступить от имени России) в Париж прибыли и также пытались получить доступ на конференцию представители буржуазии национальных меньшинств. И не только из названных выше закавказских республик, но и от таких национальных групп колчакии, как татары и башкиры. Ставя вопрос о том, чтобы конференция гарантировала им автономное управление, представители эти были для Англии и Франции – двух крупнейших колониальных держав того времени – желанными гостями, которые могли оказаться весьма полезными при решении вопроса о расчленении России на «сферы влияния».

Но какие бы там ни готовились махинации в кулуарах конференции, колчаковское правительство не могло, конечно, совершенно игнорировать национальные меньшинства у себя. И без подсказа со стороны князя Львова ему была ясна необходимость «сотрудничества с лояльными инородцами» хотя бы для того, чтобы использовать их для пополнения белой армии и разжиганием национальной вражды мешать объединению широких народных масс для борьбы против реставрации[189].

Обширные районы России от Волги до Приморья были издавна заселены казаками-колонистами, составлявшими отдельные казачьи войска: Уральское, Оренбургское, Сибирское, Семиреченское, Енисейское, Иркутское, Забайкальское, Амурское и Уссурийское. Массы казачества еще крепко держались за свое положение бывшего привилегированного военного сословия царской России, классовая борьба и расслоение среди казачества еще не достигли значительной широты и глубины.

В лагерях для военнопленных Первой мировой войны содержалось на территории колчакии свыше 100 тыс. бывших солдат и офицеров армий австро-германского блока. В Сибирь и на Дальний Восток хлынуло из центральных районов Советской республики свыше полумиллиона человек, бежавших из Европейской России от Советской власти.[190]

Таким образом, колчакия представляла собою в то время конгломерат разнообразных в классовом отношении и разнообразных в национальном отношении сил, враждебных друг другу и в то же время раздираемых каждая своими собственными внутренними противоречиями и борьбой.

Естественно встает вопрос: на кого из названных классов и слоев населения мог опереться Колчак? Какая нужна была экономическая программа, какая политическая программа и какие политические лозунги и цели нужны были для того, чтобы собрать и сколотить вокруг себя названные силы (или хотя бы наиболее крупные из них), спаять их так, чтобы получить возможность на них опираться и благодаря этому вести успешно военные действия против Советов? Была ли вообще такая консолидация антисоветских сил возможна?

У В.И. Ленина мы находим по этому поводу следующие указания. «Но чем он держится экономически? Он держится свободой торговли, он за нее идет, его за это поддерживают все капиталисты.

…Колчак держится тем, что, взявши богатую хлебом местность… он там разрешает свободу торговли хлебом и свободу восстановления капитализма»[191].

Объявленные при Советах собственностью народа заводы, фабрики, рудники и т. д. были возвращены их бывшим владельцам уже самарским Комучем и Временным сибирским правительством. В мае 1919 г. в Екатеринбурге состоялось обширное совещание директоров и управляющих казенными, общественными и частными заводами, фабриками, мастерскими и т. д. по вопросам организации военной промышленности, распределения и выполнения заказов для армии.[192]

Был создан военно-промышленный комитет, во главе которого оказались крупные сибирские дельцы-спекулянты. Было образовано постоянно действующее государственное экономическое совещание и работал комитет экономической политики. Был созван съезд мелкой промышленности Урала, решивший «в благоприятном смысле», как писали белогвардейские газеты, вопрос о работе на армию. Был учрежден специальный объединенный орган руководства мелкой и средней промышленностью по выполнению заказов военного ведомства. Вовлекались в работу «на оборону» также кооперативы; разрабатывался вопрос о координации их деятельности с основными задачами «общегосударственной экономической политики». Было создано особое совещание по финансированию городских и земских самоуправлений и предприятий.

В апреле 1919 г. был учрежден комитет по внешней торговле и принят закон о порядке приобретения иностранной валюты. Рассматривался вопрос о Северном морском пути, отпускались средства на изыскание и устройство портов в устьях Оби и Енисея, а также на развитие морских портов на Тихом океане. В феврале 1919 г. выехал в Вашингтон специальный уполномоченный по вопросам товарообмена и снабжения. В мае 1919 г. был издан закон о всеобщей трудовой повинности, обязывавший службой в государственных учреждениях всех лиц обоего пола (от 18 до 55 лет) «интеллигентных профессий» или имеющих техническое образование.

Особое внимание уделяло колчаковское правительство вопросу обеспечения работы железных дорог. Выступая на вышеупомянутом совещании в Екатеринбурге, Колчак заявил, что восстановлению железнодорожного транспорта он придает исключительное значение, так как «железная дорога – часть военного организма страны и ей надо уделять не меньше внимания, чем армии». На территории колчакии к январю 1919 г. оказалось около 84 тыс. товарных и около 30 тыс. пассажирских вагонов и всего 3200 паровозов, в том числе «больных» около 20 тыс. вагонов и 1200 паровозов. Этим парком подвижного состава только и могло пользоваться колчаковское правительство для решения всех стоящих перед ним задач: подвоз всего необходимого для армии, и прежде всего из отдаленного от фронта на 4 тыс. км порта Владивостока поставляемых Антантой военных материалов, обеспечение населения городов и потребляющих районов продовольствием и т. д.[193]

Сеть железных дорог колчакии состояла из 19 линий, являвшихся собственностью частных товариществ и компаний. Распоряжались на железных дорогах все, кроме самой железнодорожной администрации, а в особенности интервенты, занимавшие тысячи вагонов под жилье. Все дороги были дефицитны (ежемесячный дефицит только трех из них – Омской, Томской и Забайкальской – достигал 4 млн долларов) и жили за счет дотаций и субсидий правительства. Дороги к востоку от Байкала были переданы в ведение международного комитета железных дорог, составленного из представителей держав Антанты. Материалы комитета рисуют удручающую картину технического состояния дорог, подчеркивают полное отсутствие какой-либо материально-технической базы, способной обеспечить потребности в ремонте подвижного состава, пути и т. д.

Угольные копи составляли частную собственность и также нуждались в систематических субсидиях[194]. Главный потребитель угля – железные дороги – не мог вовремя его оплачивать, а это не могло не отразиться на положении рабочих-шахтеров.[195]

Дороговизна душила не только рабочих-горняков. Об этом говорят цифры, взятые из официального отчета колчаковского министерства финансов. Косвенные налоги на предметы первой необходимости выросли против 1915 г. на чай в 10 раз, спички – 4 раза, табак – 2,5 раза, водочные изделия – 10 раз и т. д., причем доход от винной монополии составляет половину всех доходов. Ставки железнодорожных тарифов увеличились по пассажирским перевозкам в 2–3 раза, а по грузовым – 6—10 раз по сравнению с 1917 г. В 5 раз увеличились ставки прямых налогов, поземельные и на недвижимое имущество, в 4 раза выросли налоги промысловые и т. д. Но как ни завинчивало колчаковское правительство налоговый пресс, какие только новые виды сборов ни вводило оно – никакие поступления в казну не могли покрыть расходы. Эмиссия следовала за эмиссией. Даже КВЖД, считавшаяся собственностью колчаковского правительства, не принимала омских денежных знаков, так как ими нельзя было расплачиваться с рабочими и служащими дороги.[196]

В ходу были деньги, выпущенные областными правительствами: читинские, хабаровские, дутовские, уфимские и т. д., а также «облигации займа свободы» правительства Керенского, краткосрочные обязательства государственного казначейства старой России и т. д. Дело кончилось тем, что крестьянство вообще перестало продавать свою сельскохозяйственную продукцию на какие бы то ни было бумажные деньги. По решению Омска была предпринята денежная реформа с изъятием керенок на условиях, согласно которым половина суммы, обмениваемой на новые знаки, подлежала выдаче владельцу только в 1921 г., т. е. через два года.

В провале всей финансово-экономической политики Верховного правителя – одна из причин отхода от него масс зажиточного сибирского крестьянства, зарабатывавшего на спекуляции продуктами сельского хозяйства мешки денег, купить на которые самые необходимые предметы оказывалось невозможным.

Каково же было военно-экономическое положение Сибири? Если добывающая промышленность еще в некоторой степени могла удовлетворить потребности армии и населения в сырье и таких материалах, как каменный уголь, металлы, лес, а сельское хозяйство давало продукты питания и сельхозсырье, то почти совершенное отсутствие обрабатывающей промышленности создавало непреодолимые трудности для контрреволюционного режима. Запасы материальных средств и вооружения, находившиеся на складах в Сибири и на Дальнем Востоке и захваченные белыми, были совершенно недостаточны для содержания армии и ведения войны. Пока в руках белых находились еще горнозаводские районы Урала, в частности Пермский пушечный и Ижевский военный[197] заводы, а также заводы Мотовилиха, Боткинский, белое командование могло кое-что получать из собственных источников. С потерей Урала отпала и эта последняя возможность. Не было экономических предпосылок ни для формирования массовой армии, ни для ведения войны.

Армия Колчака находилась в полной зависимости от того, что для нее доставят из-за границы империалисты Антанты. Колчак создал специальную закупочную комиссию, но концентрировать закупки и поставить полный и точный учет всего завозимого комиссии не удалось. По далеко не полным данным, общее количество полученных Колчаком и до него другими контрреволюционными организациями и группировками на Востоке от держав Антанты военных материалов составило:

Таковы наиболее важные по значению и наиболее крупные по количеству предметов военные поставки Антанты. Как показывают белогвардейские документы, для империалистов материальная помощь белым означала прежде всего выгодный бизнес. Для оплаты всего поступающего из-за границы никаких запасов золота и серебра, конечно, не хватило бы. Поставки финансировались заграничными банками с гарантией, в ряде случаев со стороны правительств держав Антанты[198][199]. Основной же расчет был, конечно, не столько на получение от Колчака указанного запаса драгоценных металлов, как на то, что после победы белогвардейцев расплачиваться за все придется народам России[200].

Особо следует отметить, что империалисты использовали поставки как благоприятную возможность выгодно сбыть оставшиеся после Первой мировой войны, никому сейчас уже не нужные и в техническом отношении с каждым днем стареющие остатки вооружения, снаряжения, обмундирования, так сказать, неликвиды в странах самой Антанты. Под видом срочно необходимого и важного боевого снабжения завозились иногда совершенно ненужные или имевшие весьма относительное для ведения войны значение предметы, к примеру противогазовые маски и ручные гранаты, которые в условиях Гражданской войны находили ограниченное применение. Было завезено много конской упряжи армейского образца английской армии, а так как повозок своевременно доставлено не было, то и упряжь осталась нам добычей на складах. Кстати говоря, Англия доставила Колчаку за русское золото даже такие «предметы боевого снабжения», как полмиллиона штук самых обыкновенных конских подков.

Следует отметить еще вопрос о некомплектности поставок. Расчеты на удачу большого контрнаступления в районе Челябинска в конце июля 1919 г. высшее белогвардейское командование связывало с выдвижением на фронт нескольких свежих сформированных в тылу дивизий. По прибытии на фронт начальник одной из них донес командарму, что дивизия осталась без артиллерии. На 12 английских легких пушек прислано из Англии 4 угломера, единственная же в дивизии гаубичная батарея оказалась без прицелов. Начдив тут же добавил, что он лично несколько раз обращался к генералу Ноксу еще несколько месяцев тому назад, тот обещал срочно доставить угломеры и прицелы, но на этом дело и закончилось. Все не обеспеченные приборами орудия были отправлены в тыл как ненужный груз.

По той же причине некомплектности пролежали на складах около 200 стволов к пулеметам Кольта; производившееся по этому поводу по распоряжению самого Колчака следствие ни к чему не привело. При взятии Омска 5‐й дважды краснознаменной Красной армией было захвачено на складах около 1 тыс. французских митральез и пулеметов Шоша, пролежавших там долгое время без толку.[201]

Еще хуже обстояло дело со снабжением колчаковской армии такими видами боевой техники, как бронеавтомобили, танки, самолеты, а также средства технической связи. В Сибири не было ни материальной базы, ни специалистов для их обслуживания и ремонта, не было собственного горючего и смазочных материалов. Наиболее широкое применение из военно-технических средств того времени находила авиация. По состоявшемуся соглашению, вопросы обеспечения армии авиацией приняли на себя французы. Член французской военной миссии в Сибири полковник авиации числился официально заместителем начальника военно-воздушного флота Колчака и по приказу Колчака пользовался равными с начальником названного управления правами в вопросах формирования, обучения и даже оперативного использования авиации. Одновременно тот же француз занимал в колчаковском военном министерстве руководящую должность, ведал вопросами выдачи заказов за границу (во Францию), определением потребности и т. д. По далеко не полным данным, Франция поставила Колчаку в 1919 г. свыше 30 самолетов.

Отлично понимая, что решающая роль в происходящей борьбе принадлежит массам трудового народа, колчаковское правительство принимало все меры, чтобы привлечь их на свою сторону. Во всех своих декларациях и воззваниях Колчак и его правительство всегда подчеркивали, что их основная цель и главная задача – «довести страну до Учредительного собрания, которое и решит все вопросы»: и о будущем государственном устройстве страны, и земельный вопрос, и рабочий вопрос и т. д. Была создана «подготовительная комиссия по разработке вопросов о всероссийском представительном собрании учредительного характера». В печати периодически появлялись статьи и заметки о ее работе, а в мае 1919 г. было объявлено, что созыв Учредительного собрания назначен на 1921 г. Был издан закон о созыве государственного земского собрания, в котором основную массу депутатов должны были составить представители от «крестьянства», т. е. от кулаков и политически надежных середняков. Подготавливался созыв в декабре 1919 г. в Иркутске всесибирского крестьянского съезда; он должен был предшествовать упомянутому совещанию земств. Было объявлено о созыве всесибирского совещания земских и городских самоуправлений.[202]

Особое внимание уделялось идейной обработке солдат. Был издан закон об учреждении в армии института священнослужителей всех вероисповеданий и утверждено положение об их работе. От названных лиц требовалось воспитывать солдат в духе веры, «в духе патриотизма и сознательного отношения к воинской дисциплине, служению Родине, выполнению долга присяги». В полках создавались походные церкви с причтами, устраивались торжественные богослужения и молебны. Колчак сам подавал пример: посещения им городов сопровождались торжественными молебнами, принятием в дар «чудодейственных» икон, аудиенциями представителям духовенства и т. д.[203]

Была учреждена комиссия правительства по вопросам формирования мусульманских добровольческих отрядов. Комиссия состояла из представителей трех мусульманских съездов – военного, всероссийского и духовенства, провозгласивших, что «священный долг мусульман» – вести войну против большевиков и оказывать моральную и материальную поддержку колчаковскому правительству.

В мае 1919 г. военным министерством были в «целях широкого распространения агитации против большевиков» мобилизованы литераторы, учреждены губернские и уездные комиссии, в задачи которых входило широкое распространение агитационной литературы. Осведомительному отделу главного штаба поручено было издать срочно в виде небольших брошюр агитационный материал на темы: русская революция 1917 г.; кто такие большевики и чего они хотят; что сейчас делается на Руси; кто Верховный правитель и т. д. Издавались для армии газеты, рассылались портреты Колчака. Не отставало от военного министерства и министерство внутренних дел, выпуская воззвания и брошюры.

Правительство отпускало значительные средства на создание своей прессы. Было создано Русское бюро печати, действовало специальное совещание по объединению культурно-просветительной работы правительственных учреждений. Издавались газеты специального назначения: «Друг деревни», «Русский Восток», «На страже свободы» и др.

Отмеченная идейно-политическая обработка и обман масс не дали решающих результатов, но все же известную пользу от них контрреволюционеры получали, и прежде всего в колеблющихся слоях населения[204]. Создавались на пожертвования военные лазареты, устраивались лотереи в пользу армии, проводились самообложения и т. д. Здание в Омске, где помещалось правительство, именовалось официально Домом свободы. Иркутская городская дума отвела земельный участок для постройки Дворца рабочих. Систематически выпускались воззвания и обращения Колчака «К народу», «К солдатам и крестьянам» и т. д. 31 июля 1919 г. было опубликовано воззвание Верховного к солдатам и крестьянам Советской России. В нем в грубой форме Колчак призывал к свержению большевиков-комиссаров, обещая за это «свободные выборы в Учредительное собрание» и прекращение войны. Нет, конечно, надобности доказывать, что автором такого рода политических контрреволюционных документов был не сам адмирал – строевой служака царского флота, а сотрудничавшие с ним и поддерживавшие колчакию соцсоглашатели.[205][206]

Колчаковское правительство не ограничивалось только отвлеченной агитацией, а стремилось подтвердить ее конкретными делами. Вот несколько примеров. Земельный вопрос не стоял в Сибири так остро, как в Европейской России. Тем не менее колчаковское правительство уделяло ему много внимания. Был издан закон, по которому захваченные крестьянами в революцию помещичьи и казенные земли, засеянные ими, остаются на правах аренды в их пользовании до Учредительного собрания и урожай с них принадлежит им. Сделано это было «в целях успокоения крестьянства», как совершенно открыто записано в соответствующем постановлении белого правительства. Деникину неоднократно предписывалось придерживаться в земельном вопросе такой же «гибкой» политики. «Считаю недопустимой, – писал Колчак в личном письме ему осенью 1919 г., – земельную политику, которая создает в крестьянстве представление о восстановлении помещичьего землевладения. Наоборот, для устранения наиболее сильного фактора русской революции – крестьянского малоземелья – необходимы меры, укореняющие в народе доверие и доброжелательное отношение к новой власти». В земельном вопросе Колчак стремился быть даже более «левым», чем самарский Комуч, который летом 1918 г. проводил политику возвращения помещикам их бывших владений.[207]

Специальные постановления были приняты колчаковским правительством для предоставления льгот солдатам и офицерам белой армии, с распространением льгот на их семьи. Предусматривалось земельное устройство всех, кто участвовал в борьбе «за возрождение России», с отпуском леса бесплатно на постройки и предоставлением ссуд на два года на приобретение сельскохозяйственного инвентаря. Устраиваться могут сами семьи, не дожидаясь возвращения солдат с войны.

Надо особо подчеркнуть, что в не меньшей степени, чем Колчак и его клика, были заинтересованы в издании «демократических» законов заправилы империалистических держав Антанты для оправдания интервенции и обмана широких масс народа в собственных странах.

«Английская военная миссия, – говорится в одном из донесений колчаковской контрразведки, – весьма интересуется антибольшевистской пропагандой, считая ее в настоящее время более важной для союзников, чем для нас. Миссия предлагает свои услуги для распространения деятельности информации и пропаганды за границей». Именно таким пропагандистским шагом была телеграмма французского премьер-министра в апреле 1919 г. на имя Колчака. В ней говорилось, что французское правительство «с искренним удовольствием» осведомилось о блестящих успехах, достигнутых на Уральском фронте сибирскими армиями, и «от имени всего французского народа приносит поздравления Франции». Заканчивалась телеграмма заверениями, что Франция будет продолжать оказывать материальную и моральную поддержку».[208][209]

Телеграмма была колчаковцами тут же широко распространена в качестве доказательства помощи от заграницы и, несомненно, сыграла известную роль в деле обмана населения.[210]

Представители союзников в Сибири также не останавливались перед тем, чтобы помогать контрреволюционерам обманывать народ и показать, что вместе с белогвардейцами против большевиков не только правительства, но и народы стран Антанты. Красочным примером могут служить выступления командира 25‐го английского Миддлсекского полка интервентов полковника Уорда, взявшего на себя миссию бороться с Советами не только штыками своих солдат, но и своим красноречием. Наиболее ярко раскрывается истинная физиономия ярого врага Советов в речи, которую он в апреле 1919 г. произнес перед пленными красноармейцами и которая была тут же распространена в громадном количестве экземпляров по всей колчакии.[211]

Мы не беремся сейчас писать о том, произвела ли вообще и притом какое именно впечатление речь Уорда на пленных красноармейцев, вынужденных молча выслушивать разглагольствования своего новоявленного «друга» (английского «рабочего» в мундире полковника английской королевской армии) под дулами винтовок белогвардейцев и солдат «друга»… Но несомненно одно: то была политическая речь, которую произнес видный деятель лейбористской партии, член английского парламента совсем не для того, чтобы переубедить кучку пленных красноармейцев и привлечь их на сторону белых. В такой успех не верил, конечно, и сам Уорд, и не ради него заменил он высокую трибуну английского парламента деревянными подмостками на задворках захваченного врагами России г. Пермь. Пленные красноармейцы нужны были только как статисты, чтобы придать монологу Уорда другое звучание. Расчет состоял в том, что речь принесет пользу не только главарям белогвардейцев Сибири, но и найдет отклик за ее пределами, выгодна всем противникам Советов и поднимет акции самого Уорда. Посылая его во главе полка солдат-интервентов в Сибирь на помощь русским контрреволюционерам, стоящие у власти английские консерваторы не просчитались. Выступления Уорда в Сибири давали им в руки козырь, при помощи которого они могли держать в «решпекте» лейбористскую парламентскую оппозицию ее величества, как еще до сих пор именуется в Англии группа членов парламента, не являющихся членами стоящей у власти в данный момент партии.

Чтобы покончить с вопросом о том, какими мерами империалисты Англии пытались помочь белогвардейцам, следует привести еще такой факт. 16 октября 1919 г. министерство иностранных дел Колчака получило от исполняющего обязанности высокого комиссара Великобритании сэра Р. Ходжсона следующее письмо: «В дополнение к нашему сегодняшнему разговору имею честь препроводить при сем записку с именами четырех представителей уральских заводов, которые отправляются в Англию по надобностям, выясненным в переговорах». Далее в письме выражается пожелание, чтобы все формальности по выезду названных представителей за границу были выполнены срочно. Они должны убыть 18 октября 1919 г., ибо «это является весьма срочным вопросом, и я беру смелость прислать в министерство иностранных дел представителя, чтобы ему сказали, откуда он получит документы». В тот же день министерство распорядилось экстренно без соблюдения формальностей выдать паспорта названным лицам, так как они «отбывают завтра в Англию с генералом Джеком». Невольно возникает вопрос: что это за люди и почему такие высокие инстанции – сам высокий комиссар Великобритании и колчаковский министр иностранных дел проявляли такую спешку и заботу о выезде в Лондон лиц, не занимающих никаких официальных высоких постов и ничем до сих пор ни в Англии, ни в Сибири не прославившихся? Объясняется все очень просто. То был еще один политический трюк, на который решился английский военный министр Уинстон Черчилль. Имелось в виду представить английскому парламенту и вообще всему английскому народу «настоящих русских рабочих, не признающих власть Советов, приехавших из далекой Сибири, чтобы лично просить английский народ и его рабочих помочь русским рабочим свергнуть Советы, которых русские рабочие не хотят…». Разве не показательно, что список с фамилиями «рабочих» дал сам высокий комиссар Англии?[212][213]

Бесспорно, инициатива посылки лжерабочих исходила от Лондона: Черчиллю они нужны были, чтобы укрепить свои антинародные позиции в вопросе о продолжении и усилении интервенции. Торопиться надо было потому, что Красная армия стояла уже на Тоболе, изготовившись к решительному удару на столицу Колчака – Омск, где обман этот готовился. Вот почему сэр Ричард Ходжсон развил такую энергию – сам едет в министерство иностранных дел, сам шлет список «рабочих», сам посылает представителя миссии за документами и даже командирует в Англию своего генерала Джека в качестве сопровождающего.

Усилия белогвардейцев по созданию материальной базы для ведения войны против Советов не исчерпывались, конечно, приведенным беглым перечнем контрреволюционных законов и конкретных мер по их осуществлению. Размахнулось колчаковское правительство широко. Если бы даже не шла война, и то планы его (в большинстве своем) остались бы на бумаге, не говоря уже о таких сумасбродных его затеях, как строительство Северного морского пути, урало-кузнецкого комплекса промышленных предприятий и т. д. Фактически постановления эти служили благовидным предлогом для обогащения посредством ссуд капиталистов своих и иностранных.

Провал финансово-экономической политики и военно-экономических усилий контрреволюционеров объясняется не только отсутствием на захваченной ими территории необходимых материально-технических условий и предпосылок. Крупнейшую роль сыграла непримиримая борьба, которую по призыву и под руководством Коммунистической партии вели против врагов трудящиеся массы самой колчакии. Речь идет не о военных действиях, а о борьбе на фронтах экономическом, социально-политическом, идеологическом и т. д. Борьба эта никогда не прекращалась. Все контрреволюционные правительства (начиная с самарского Комуча и Временного сибирского правительства) испытывали все нарастающий натиск революционных масс и принимали свои меры, имя которым «карательная политика». Важно отметить, что карательная политика всех контрреволюционных правительств превзошла методы и приемы, практиковавшиеся царским правительством в борьбе против революции. В этом вопросе важно обратить внимание читателей на тот исторический факт (почему-то до сих пор недостаточно подчеркиваемый в военно-исторических работах), что большинство белогвардейских карательных законов издано задолго до установления диктатуры Колчака. Так, смертная казнь за политические преступления была введена уже 2 сентября 1918 г. постановлением Временного сибирского правительства, объявившего большевиков вне закона. Военно-полевые суды были введены в августе 1918 г. постановлением того же правительства.[214]

Если же говорить о том, как интервенты и белогвардейцы на практике преследовали всякую революционную работу и тех, кто ее проводил, то надо констатировать, что и в этом вопросе Колчаку не пришлось изобретать ничего нового. Внесудебные аресты, массовые порки, истязания, расстрелы без суда и следствия, реквизиции, грабежи и т. д. были в полном ходу задолго до него. Мы говорим об этом не для того, чтобы заниматься вопросом, кто из них совершил больше чудовищных преступлений и зверств: военный ли диктатор царский адмирал Колчак или же «борцы за свободу, равенство и братство» – соцпредатели эсеры и меньшевики. И не для того, чтобы установить между ними какую-то разницу по конечным политическим, классовым целям борьбы. Говорить об этом приходится по ряду причин. И потому, что история борьбы с интервентами и контрреволюционерами на Востоке в 1918 г. освещена до сих пор слабо. И потому, что большинство авторов военно-исторических работ допускают неправильное толкование термина «колчаковщина», однобоко называют период господства Колчака режимом кнута и виселицы, не уделяют должного внимания правильному – показу роли предшественников его.[215]

Первая попытка создания контрреволюционной Сибирской армии была предпринята в январе 1918 г. в весьма далеких от Сибири местах. В составе Юго-Западного фронта Первой мировой войны находились сибирские корпуса. Эсеры и областники Сибири ставили себе задачей использовать любовь солдат-сибиряков к родным краям, чтобы сколотить из них контрреволюционные войска. С этой целью при штабе командующего фронтом генерала Щербачева в Яссах обосновались военный комиссар сибирского правительства Кучин и главный комиссар Сибири полковник эсер Краковецкий. Но, несмотря на материальную поддержку со стороны Антанты и полное содействие Щербачева и буржуазного украинского правительства, затея провалилась. Краковецкий вернулся в Омск ни с чем. Известный интерес для нашего исследования имеет представленный им омскому эсеро-меньшевистскому правительству 7 сентября 1918 г. обширный доклад о создании армии. По материалам доклада, мужское население Сибири и Дальнего Востока составило на 1913 г. 5,1 млн человек. Исходя из этой цифры царской статистики и внеся в нее ряд поправок (прирост, потери, удельный вес лиц призывного возраста в общей массе мужского населения и т. д.), Краковецкий доказывал, что общий контингент мужчин в возрасте от 18 до 45 лет должен составить около 1,4 млн человек. На основании этих довольно обоснованных расчетов Краковецкий пришел к выводу, что в Сибири можно и следует создать 5 стрелковых корпусов, на что потребуется всего около 400 тыс. человек, т. е. меньше трети числа лиц призывного возраста.[216]

Но эсера Краковецкого, как и эсеровское правительство в Омске, расчетные цифры и планы о могущих быть созданными полках и дивизиях мало устраивали. Больше всего их беспокоил вопрос об отношении населения. Высказываясь против добровольчества, Краковецкий подчеркивает особо, что призывы надо проводить постепенно, ибо среди населения еще сильны большевистские настроения, еще жива вражда к офицерам, неприязнь ко всякой воинской дисциплине и муштре. Перечисляя целый ряд конкретных мер, которые, по его мнению, необходимы, чтобы подготовить население к мобилизациям и призывам, Краковецкий подчеркивает, что нужна широкая пропаганда (особенно среди сельского населения) под лозунгом «Защита Сибири от немцев». «Пропаганду сильно облегчило бы, – говорится в документе, – одновременное снабжение населения предметами первой необходимости (мыло, гвозди и т. д.)». Ход событий показал, что страхи эсера Краковецкого перед неизбежным сопротивлением сибирского крестьянства мобилизациям оказались обоснованными.

Над созданием контрреволюционной армии работали с не меньшим усердием эсеры самарского Комуча. Обстановка для них была более трудной: территория в десятки раз меньше территории под властью сибирских эсеров, классовый и национальный состав населения Поволжья другой, главное же в том, что фронт тут же рядом, причем то был не фронт сибирских крестьян-повстанцев, слабо вооруженных и малоорганизованных, а фронт войск Красной армии, с каждым днем приближающих роковой конец Комуча.

В этих условиях нельзя было, конечно, задаваться далекоидущими планами формирования кадровой армии, как это собирались делать сибирские белогвардейцы. Уже 19 июня 1918 г. (дней через десять с момента захвата власти в Самаре) Комуч издал приказ, обязывавший каждый уезд немедленно выставить под его знамена полк пехоты, батарею артиллерии и сотню – эскадрон кавалерии. Не менее 10 % численного состава войск должны были составлять бывшие солдаты, и прежде всего унтер-офицеры, а потом будут проведены мобилизации. В помощь добровольческим частям должны быть созданы в городах и волостях боевые дружины для несения служб конвоирования, караульной и т. д. Первый призыв новобранцев (рождения 1897–1898 гг.) был объявлен 30 июня 1918 г., а по занятии Симбирска (22 июля) и Казани (6 августа) тотчас было приступлено к формированию двух стрелковых корпусов. Как говорилось в приказе эсера полковника Галкина (управляющего военным ведомством), «для Народной армии лозунг – защита Учредительного собрания».

Было бы ошибкой считать, что если омские главари выдвинули лозунг «Защита Сибири от немцев», а самарские – лозунг «Защита Учредительного собрания», то это указывает на какие-то существенные расхождения политического характера между ними. И те и другие объявили, что армия должна быть вне политики; и те и другие ввели военно-полевые суды и смертную казнь за уклонение от явки по призыву и мобилизациям; и те и другие ставили своей задачей свержение Советской власти и восстановление власти буржуазии. Но как бы там ни было, Комучу удалось с помощью чехословаков набрать в Народную армию до 20 тыс. человек. Силы эти были разгромлены Красной армией в боях на Волге и на путях к Уралу во второй половине 1918 г.[217]

Читатель уже знает, как возникли первые войсковые части белогвардейской Сибирской армии летом 1918 г. Численно армия росла очень медленно: к августу в ней было около 35 тыс. человек, в том числе 6872 офицера и 26 075 добровольцев. Рассчитывать на дальнейший приток добровольцев не приходилось. Между тем потребность в войсках росла с каждым днем.

Первые призывы новобранцев были объявлены омским правительством в июле 1918 г. Явке подлежали все родившиеся в Сибири, а также переселившиеся и прибывшие в Сибирь (по эвакуации) до 1 января 1915 г. Надо сказать, что, отказываясь от призыва беженцев, прибывших после 1 января 1915 г., белогвардейские власти лишали себя не одного только десятка тысяч солдат. Решение это было отменено полностью только в сентябре 1919 г., когда массы беженцев оказались уже в непосредственном тылу отступающей белогвардейской армии и когда использование их надлежащим образом оказывалось уже невозможным.

В ходе подготовки к призывам и мобилизациям штабы военных округов рисовали в своих докладах военному министерству мрачные картины положения на местах: нет списков подлежащих призыву (по годам рождения), нет никакого аппарата в волостях, нет уездных воинских начальников, нет унтер-офицеров и офицеров, нет обмундирования, снаряжения, нет помещения и т. д. Донесения подчеркивали, что население слабо информировано о целях призыва, а в ряде мест выступает решительно против. Но такого рода факты были исключением – призывы прошли в общем довольно успешно вопреки ожиданиям самих белых. Было создано свыше 20 запасных полков для приема новобранцев, но принять всю массу явившихся оказалось невозможным[218][219].

Сводная таблица по одному только Омскому военному округу дает следующие цифры призванных по состоянию на 11 февраля 1919 г.: отправлено на фронт 38 тыс. человек, налицо 33 тыс. и дезертировавших около 7 тыс., что дает общую цифру явившихся около 80 тыс. человек. Правда, Омский военный округ был самым крупным, но надо иметь в виду, что призывы проводились также в Тюменском, Иркутском и Приамурском военных округах. Отрывочные отчетные данные этих военных округов дают основания заключить, что общее число новобранцев, призванных только в Сибири во второй половине 1918 г. и перешедших, таким образом, по наследству к Колчаку, составляет не менее 145–150 тыс. человек. Вместе с упомянутыми выше войсками Народной армии, войсками атамана Семенова, добровольческими и офицерскими кадрами Сибирской армии генерала Иванова-Ринова, оренбургскими и уральскими белоказаками и контрреволюционными национальными формированиями (башкирский корпус Валидова, отдельные отряды Алаш-орды и др.) общая численность собранных контрреволюционерами до Колчака в белогвардейские армии составила внушительную цифру 240–250 тыс. человек.

Конечно, вся эта масса не была еще армией в настоящем понимании слова ни по своему организационному построению, ни по обеспеченности материальными средствами борьбы, ни по своей подготовке. 3 января 1919 г. был опубликован приказ Колчака, предусматривавший реорганизацию вооруженных сил и сведение их в 8 армейских корпусов двухдивизионного состава с созданием для каждого корпуса по одной кадровой (запасной) дивизии или бригаде. Стремясь к дальнейшему увеличению армии и чтобы не допускать уменьшения численности бойцов в действующих дивизиях (в роте 150 штыков, в дивизиях 4 полка по 16 рот) и обеспечить своевременное поступление маршевых пополнений, командующим армиями было разрешено производить мобилизации и призывы в районе подчиненных им войск.[220]

Во главе угла всех военно-политических мероприятий Колчака прежде всего поставлено было создание сильной во всех отношениях армии. Об этом, как основной и главной задаче, было официально объявлено в первом же его приказе от 23 ноября 1918 г., об этом постоянно говорилось и писалось вплоть до разгрома ее в январе 1920 г.[221]

Для правильного понимания военной политики Колчака и хода военных действий отметить надо следующее. К концу 1918 г. окончательно выяснилось, что союзники вынуждены отказаться от посылки в Россию собственных армий для свержения Советов. К этому их вынуждало международное, а также внутреннее положение в собственных странах, прежде всего отказ солдат воевать с русскими. Таково могучее влияние Октябрьской революции на умы трудящихся Западной Европы. Центр тяжести ведения войны против Советов перемещается с войск интервентов на белогвардейские формирования. Из подсобных, вспомогательных вооруженных сил, группирующихся вокруг иностранных войсковых частей как вокруг основного ядра, белые армии становятся главной силой ведения войны. Уход с фронта Чехословацкого корпуса и других менее крупных частей войск Антанты, с одной стороны, и разгром Народной армии на путях от Волги к Уралу, с другой стороны, заставляют Колчака пересмотреть в корне и переоценить всю военно-политическую и стратегическую обстановку.

Принимаются совместно с представителями Антанты решения, в основу которых легли следующие соображения:

а) война без армий союзников будет тяжелой и длительной, поэтому подготовка к ней должна быть основательной, с полным использованием всех собственных ресурсов занятых территорий; материальная и политическая помощь и поддержка союзников, безусловно, необходимы;

б) для успешного ведения войны должна быть создана регулярная армия, боеспособная и надежная во всех отношениях. Это возможно лишь при условии сохранения основных кадров тех войсковых частей, которые Колчак получил по наследству от предшественников.

По основным вопросам оценки общего военно-политического положения колчакии не было никаких существенных разногласий между стоящими у власти военными. Разногласия возникли по другому вопросу: надо было не только формировать новую армию, но и одновременно вести военные действия против Советской республики. То было незнакомое, непривычное для Колчака и его генералитета (да и для генералов Антанты) дело. История давала немало примеров вооруженной борьбы восставших масс. Опыт их подавления был в известной степени изучен и учтен буржуазной военной наукой. Но было это сделано господствующими классами под углом зрения использования его в собственных интересах в борьбе против народа и между государствами. Преувеличивая значение чисто военной стороны борьбы, русские контрреволюционные генералы сразу же встали на путь создания регулярных армий по образцу старой русской армии. В этом деле они обладали достаточными знаниями и опытом. Главное же состояло в том, что в хорошо организованной, дисциплинированной армии они видели решающий элемент обстановки. Он мог дать им немедленный перевес и обеспечить крупные шансы на окончательную победу в борьбе с Советами, не имеющими ни практического опыта военного строительства, ни своих надежных военных кадров. Они были твердо уверены, что специальные знания и опыт, которыми они, как прислужники господствующего класса царской России, до этого обладали монопольно, также дадут им сразу же большие преимущества на фронтах. И в этом вопросе не было существенных разногласий в лагере колчаковцев.[222]

Разногласия возникли по другому вопросу – по плану ведения войны против Советов. Одна из групп (генералы Дитерихс, Голицын, Каппель, Бангерский и др.) отстаивала необходимость отказа от крупных стратегических операций до того, пока Российская армия не будет вполне организована, снабжена, вооружена и обучена и пока не будут созданы такие же армии Деникиным, Юденичем и др. и не представится возможности установить какой-то общий, согласованный в основном план действий всех группировок, расположенных на разных окраинах Советской республики – вдали друг от друга. До этого (доказывали названные белогвардейские генералы в спорах с приверженцами другого плана) Колчаку следует придерживаться оборонительного характера действий, что, конечно, не исключает отдельных частных операций с ограниченной целью. Члены второй группы (наштаверх Лебедев, командующие армиями Гайда, Ханжин, Сахаров и др.) придерживались другой точки зрения: действовать надо немедленно, без задержки и решительно, чтобы использовать отмеченные выше преимущества и неготовность советских вооруженных сил. Борьба между группами оказала решающее влияние на ход войны.

Нельзя сказать, что Колчак и его окружение не понимали социально-политического содержания Гражданской войны и не делали соответствующих выводов. Прежде всего это выражалось в попытках создать свою классовую армию, а если это не удастся, то сформировать внутри армии крепкое в политическом отношении ядро из классово родственных элементов населения. Организационно дело свелось к решению иметь при корпусах егерские или штурмовые бригады-полки, а в дивизиях – егерские батальоны. И в том и в другом случае все зависело от достаточного наличия надежных для контрреволюции солдат. На их отыскание и на обработку колеблющихся элементов из числа призванного крестьянского населения и были сосредоточены усилия белогвардейского командования и привлеченных гражданских ведомств (министерства внутренних дел, просвещения, земледелия и т. д.).

Представляя 3 апреля 1919 г. колчаковскому совету министров проект закона об очередном призыве (родившихся в 1897–1898 гг.), военный министр генерал Степанов докладывал, что предыдущая мобилизация, предусматривавшая призыв только лиц, имеющих образование не ниже среднего, жестоко провалилась: вместо ожидавшихся по расчетам 30–40 тыс. человек было принято только 10–12 тыс. Одна из основных причин провала – призывники скрывают свое образование. Подчеркнув «полное нежелание интеллигенции и имущих классов, несмотря на свою заинтересованность в скорейшей ликвидации большевиков, пойти навстречу начертаниям правительства», проект предусматривал:[223]

а) призыв городского населения в возрасте от 18 до 35 лет, имеющего образование не ниже начального или городского училища, а также «занимающихся интеллигентным трудом независимо от образовательного ценза»; б) призыв повсеместно восемнадцатилетних, занимающихся интеллигентным трудом, даже если они имеют только домашнее образование.

Высказывая уверенность, что это будет молодой, сильный и политически здоровый контингент, Степанов заявил: «Не приходится сомневаться, что новобранцы 1897 г. не заражены большевизмом. Часть из них уже исправно служит, а с приходом интеллигенции 1900–1901 гг. рождения сама армия обезопасит их против антиправительственной пропаганды».[224]

Все последующие распоряжения Колчака о призывах и мобилизациях базировались на том же. Так, по указу от 2 сентября 1919 г., объявившему всеобщий призыв населения (в возрасте от 18 до 43 лет), явке подлежали: а) все имеющие образовательный ценз, а из не имеющих все работающие и служащие в государственных, общественных, сословных, кооперативных и торгово-промышленных предприятиях, заведениях и учреждениях, за исключением лиц, «занятых физическим трудом»[225]; б) лица, отвечающие определенным требованиям по своему имущественному положению.[226]

Освобождались от призыва: 1) рабочие и мастеровые заводов, фабрик, мастерских и ремесленных предприятий; 2) служащие, рабочие, мастеровые продовольственных организаций, путей сообщения, каменноугольной промышленности и ряда ведомств (тюремного, почты и телеграфа, милиции, лесничества и т. д.). Заканчивался указ предупреждением, что за подстрекательство к неявке и за неявку виновные отвечают по военно-полевому суду вплоть до смертной казни.[227]

Указы предусматривали, что лица нерусской национальности, ранее входившей в состав Российской империи (поляки, латыши, эстонцы и т. д.), могут быть освобождены от службы в Российской армии при условии поступления их в свои национальные войсковые части, если таковые с разрешения властей формируются. Мы не останавливаемся на этих формированиях, так как, за исключением поляков, они были малочисленны и заметной роли в армии Колчака не играли. Мы также не останавливаемся здесь на формированиях за счет привлечения военнопленных Первой мировой войны, так как формирования эти не входили в состав армии Колчака, а наравне с прочими иностранными войсками подчинялись непосредственно упомянутому выше французскому генералу Жанену, официально именовавшемуся главнокомандующим союзными войсками в Сибири.[228]

Отдельно необходимо остановиться на вопросе о казачьих войсках колчакии, в числе которых оренбургские и уральские действовали на фронте против Красной армии как самостоятельные армии. Говоря о последних, надо иметь в виду, что речь не идет об армиях в обычном понимании этого слова, обозначающего временное оперативное объединение общевойсковых соединений – единиц стратегического расчета под одним общим командованием. По времени своего возникновения и по мотивам своего формирования Уральская и Оренбургская отдельные казачьи армии относятся к отмеченному выше периоду, когда возникавшие в ходе борьбы на местах правительства стремились прежде всего создать свое собственное войско. Но в отношении принципов организации и классовой принадлежности личного состава названные армии имели свои особенности.[229]

Они возникли как армии казачьи, образовавшиеся по территориальному и сословному признаку на базе бывших Оренбургского и Уральского казачьих войск. Организаторы армий полагали, что лучшая гарантия против проникновения идей Октября и классовой борьбы в массы казачества – всячески возбуждать и поддерживать кастовый дух и былые традиции войска как военно-сословной организации, сильной и сплоченной тем, что она крепко держится за дарованные царем вольности и привилегии и благодаря этому политически замкнута и изолирована от масс окружающего его населения. Именно этим объясняется то обстоятельство, что в относящихся к 1918 г. документах с расписанием войск названных казачьих армий наряду с перечислением полков и дивизий приводятся всегда списки самостоятельных дружин, сотен и команд, организовавшихся по признаку отдельных казачьих станиц, отделов и округов.[230]

Основным и общим для подавляющего большинства казаков стремлением после падения царизма было сохранить свое положение бывшего привилегированного военного сословия России. Именно это стремление, ловко использованное буржуазией и контрреволюционными верхушечными слоями казачьих войск, привело значительные массы казачества в лагерь контрреволюции[231]. Процесс революционизирования и классового расслоения в казачьих войсках еще не достиг той степени остроты, чтобы привести к открытой классовой борьбе внутри названных армий и тем самым к окончательному разложению их как антисоветской вооруженной силы.

Казачьи войска занимали в стане контрреволюции особое положение. Проводившиеся Колчаком и его предшественниками мобилизации не распространялись на казаков. Не касалась их также коренная реорганизация вооруженных сил, предпринятая Колчаком в декабре 1918 г. Он ограничился тем, что утвердил образование (по ранее принятому самим войсковым кругом Оренбургского казачьего войска решению) Оренбургского военного округа. Аналогичное решение было проведено в отношении Уральского казачьего войска с переименованием созданной им армии в Отдельную.

На фронтах казачьи войска подчинялись Колчаку и его командованию. На этом власть его фактически кончалась, так как во всех прочих отношениях и, в частности, в военно-административных вопросах действительная власть была в руках войскового атамана и войскового круга. Они по своему собственному усмотрению производили мобилизации, формирования, назначения командного состава и т. д. В этом основная причина того, что Колчаку не удавалось создать крупные кавгруппы; за редким исключением, казаки действовали отдельными полками и бригадами. Колчак вынужден был до поры до времени отказаться от всякой попытки вмешиваться в эти вопросы, зная заранее, что любое его такого рода распоряжение будет расценено войсковым кругом как посягательство на казачью автономию[232], и не будучи уверенным, что приказ будет выполнен, а также не имея ни сил, ни возможностей заставить круг выполнить его.

Особое внимание Колчака привлекала задача устранения острой нехватки офицеров и унтер-офицеров. В Российской армии офицеры делились на кадровых (производства до 1915 г. включительно) и офицеров военного времени. Из документов видно, что к июлю 1919 г. кадровых офицеров насчитывалось всего около 1 тысячи. Таким образом, основную массу командного состава – в среднем 16–17 тыс. – составляли офицеры производства 1916 г. и более позднего времени. То были люди без достаточной теоретической подготовки и почти совершенно без практического опыта допозиционного периода Первой мировой войны. Дивизиями и корпусами командовали не боевые генералы старой армии, а офицеры, пришедшие в белую армию в чинах не выше полковника и произведенные в следующие чины приказами Колчака и его предшественников.[233]

Для подготовки офицеров службы Генштаба начали функционировать ускоренные курсы, организованные при Военной академии Генерального штаба. Некомплект офицеров в Российской армии составлял на начало 1919 г. около 10 тыс. человек. Для подготовки офицеров и унтер-офицеров были призваны семнадцатилетние юнцы – школьники и открыт ряд инструкторских школ и военных училищ. Такие же школы ускоренной подготовки командного состава открывались при отдельных полевых армиях.[234]

Но, несмотря на все это, Колчаку не удалось ликвидировать нехватку командных кадров армии, что весьма отрицательно влияло на подготовку и действия войск. Не раз предпринимались попытки завербовать в Российскую армию офицеров из армий других белогвардейских группировок, но существенных результатов достичь не удалось. Не прибыли также обещанные Деникиным два офицерских батальона (2 тыс. человек) для Уральской казачьей армии, где недостаток опытных офицеров был особенно велик.[235]

Но как бы там ни было, к весне 1919 г. Российская армия только на советском Восточном фронте насчитывала свыше 140 тыс. чистых штыков и сабель – сила грозная по одной своей численности. Правда, колчаковские полки состояли сплошь из молодых новобранцев, наспех обученных, еще не обстрелянных. Но молодой, неуставший, крепкий во всех отношениях солдат-сибиряк под командованием контрреволюционных унтер-офицеров и офицеров был серьезным противником. Отлично обутые, одетые по сезону, полки Колчака напоминали чем-то первоочередные полки царской армии – большая часть времени их подготовки была затрачена на муштровку. Они были «гвардейцами» по сравнению с тем, как были одеты и обуты наши бойцы. Но больше всего поражала в солдатах Колчака их полная аполитичность. Они были поистине политическими младенцами. Они не только не разбирались в политических программах и партиях. Они не могли ответить на самые простые вопросы: что происходит в России, для чего их призвали в армию, когда с немцами война давно кончена, с кем они, сибиряки, идут воевать и за что? В этом отношении они были младенцами в полном смысле слова, но младенцами страшными для нас в то время потому, что, физически сильные, отлично снабженные и вооруженные, обеспеченные лучше нас продовольствием и т. д., они были на деле слепыми, безгласными солдатами армии контрреволюции.

Удивляться политической безграмотности этих деревенских парней особенно нечего. Зеленая молодежь 18–20 лет, уроженцы глухих сибирских сел и деревень, медвежьих углов, которых военные и политические события 1914–1918 гг. с их разрухой, развалом всей хозяйственной жизни страны, с перенесенной на улицы и площади городов революционной, классовой борьбой совершенно еще не коснулись, а если и коснулись, то стороной, больше понаслышке и рассказам бывших фронтовиков Первой мировой войны. Наконец, то ведь были в большинстве своем отпрыски патриархальных сибирских семей, может быть, и не богатых по сибирским понятиям и масштабам того времени, но всегда крепких и хозяйственных «мужичков», крепких не только в работе и в своем хозяйстве, но крепких и не менее цепких во всем, что касалось обычаев, уклада жизни, веры, отношения к начальству и т. д.

Таков был основной контингент солдат колчаковской армии зимой – весной 1918/19 г. В руках контрреволюционного офицерства и под влиянием идейной обработки социал-предателей он мог стать подлинной армией контрреволюции[236]. Не допустить этого было одной из основных задач сибирского большевистского подполья.

Первые тревожные донесения белогвардейского губернского комиссара Енисейской губернии от 12 ноября 1918 г. указывали, что в с. Дубенское Тигрицкой волости Минусинского уезда восставшие крестьяне численностью до 400 человек напали на милицию и разгромили ее. К восставшим присоединились крестьяне Сагайской и Ермаковской волостей. Создан комитет повстанцев, от имени которого рассылается по уезду воззвание с призывом к свержению омского правительства. Общая численность восставших определяется в 5 тыс. человек; штаб восстания – в с. Сагайское. Восстание разрасталось, и через несколько дней повстанцы обложили уездный г. Минусинск с трех сторон. Город (весь его гарнизон насчитывал 50 человек) объявлен на осадном положении, производится мобилизация всех «надежных граждан». Выступившие было на помощь властям 200 казаков ст. Карат разгромлены, и станица пала.[237]

Напуганный размахом восстания, штаб Сибирской армии затребовал срочных разъяснений о характере беспорядков. Район восстаний входил в территорию 4‐го стрелкового корпуса, штаб которого находился в Иркутске. «Взыскание податей, – говорится в ответе штакора, – поимка дезертиров, а также уничтожение самогонных заводов вызвали крестьянские волнения, дошедшие до вооруженных столкновений». Для ликвидации посланы сотня казаков из Красноярска, а из других мест еще одна сотня и три роты с одним орудием под командой генерала Шильникова. В последующих донесениях штаб корпуса определяет численность повстанцев в 8 тыс. человек, но из них вооруженных не более 2 тыс., все же остальные наступают с кольями, дубинками и железными пиками.[238][239]

Минусинское восстание заслуживает внимания по многим причинам. В июне 1918 г., всего пять месяцев назад, крестьяне ряда волостей уезда оказывали активную помощь чехам и белым при свержении Советов. Сейчас они выступают против тех и других. Тогда, в июне, дело было в стихийной вспышке, вызванной разными причинами, в том числе провокациями и нажимом со стороны чехов и кулачества. Сейчас речь идет о вполне сознательном, заранее продуманном и организованном выступлении. Об этом недвусмысленно говорят выдвинутые повстанцами политические требования. Первое из них – немедленно созвать VIII уездный крестьянский съезд, так как предыдущий, VII, такой же съезд постановил в свое время (при Советах), что мобилизации в армию могут производиться только с ведома и разрешения уездного съезда. Второе требование – уничтожить казачество как привилегированное сословие, немедленно уравняв его со всем крестьянством в отношении земельных наделов.

Ноябрьское восстание послужило толчком к тому, что в первой половине декабря 1918 г. в бассейне р. Мана началось явно выраженное антиколчаковское крестьянское движение, которому суждено было сыграть в дальнейшем крупную роль. По поводу восстания на Мане белогвардейский губернский комиссар доносил, что район восстания всегда представлял «скопление наиболее неспокойных элементов – латышей, живущих хуторами, и переселенцев, привыкших жить за счет казаков и субсидий… Там после разгрома большевиков чехами во время свержения Советов скрывались остатки красных отрядов, и туда же уходили дезертиры».[240]

22 декабря 1918 г. повстанцы разгромили идущий в с. Степной Баджей отряд войск, потерявший 9 офицеров и солдат, 2 пулемета и вынужденный спешно отступить. Успех послужил сигналом к восстанию во всем Канском уезде. Войскам удалось отбросить красных в горы, но 27 декабря произошло восстание в самом Канске, где на сторону красных перешла рота гарнизона. Восставшие арестовали милицию, заняли железнодорожную станцию и прервали движение поездов. Оказавшаяся в городе офицерская рота разбила повстанцев и расстреляла 19 человек без суда и следствия. Почти одновременно произошло восстание на ст. Иланская: красные приостановили движение поездов на целые сутки.[241]

Энергично взялся за «успокоение» новый управляющий губернией Троицкий. Личное письмо его от 26 февраля 1919 г. заместителю министра внутренних дел В. Пепеляеву, одному из руководителей кадетов в Сибири, заслуживает того, чтобы быть приведенным в основных своих положениях.[242]

За исключением Минусинского уезда, пережившего в ноябре 1918 г. восстание, теперь идет вооруженная борьба во всех остальных уездах губернии. Участвует до 6 тыс. штыков и сабель правительственных войск и значительно большее число красных. Борьба ведется в четырех основных районах. Под Ачинском и в северных районах его уезда отряды Щетинкина совершают налеты на станицы и села, убивают милиционеров и противников Советов. Всякая нормальная организация власти к северу от железной дороги прекратила свою деятельность. Охраняют город дружины самообороны и рота чехов. Есть гарнизон, но он вызывает опасения. В 30 км от города стоит правительственный отряд (500 солдат), но значительная часть в нем новобранцы как раз из тех деревень, где власть в руках Щетинкина и которые дали ему немало добровольцев. Для активных действий отряд непригоден. По приказу Щетинкина крестьяне прекратили подвоз продуктов для населения Ачинска и его гарнизона.

Второй очаг восстаний – Тасеевский район Канского уезда. Здесь стоял отряд полковника Красильникова и был гарнизон в 1 тыс. штыков и сабель с 4 орудиями. Против него действовало не менее 3 тыс. красных, вооруженных только охотничьими ружьями и дробовиками с самодельными пулями. Бой 17 февраля кончился неудачей для войск. Потеряв около 150 человек и пулемет, Красильников поспешно отошел на 60 км. Ведя преследование, повстанцы начали распространяться на соседние районы.

Третий очаг восстаний – район станций Клюквенная, Камарчага. Был он первоначальным, а теперь стал главным. Красных здесь до 10 тыс. человек. На участке станций Клюквенная, Могинское они подошли к железной дороге на 5—10 км, а местами еще ближе. Это дает им возможность легко и часто совершать налеты на станции, мосты, портить путь, рвать телеграфные провода и т. д. Им удалось даже спустить с рельсов бронепоезд. «Их сила, – говорит Троицкий, – в том, что они имеют лыжные отряды из прекрасных местных стрелков, прошедших школу на войне, чего нет или почти нет в правительственных отрядах».[243]

Четвертый очаг восстаний – район г. Енисейск. По последним данным, город уже окружен правительственными войсками. Красных здесь до 600 человек, главным образом коряков. Началось бегство повстанцев маленькими группами по таежным тропам и проселкам.

Особенное беспокойство причиняло врагам положение в Красноярске. Белогвардейцы отдавали себе полный отчет в том, что захват (с помощью интервентов) власти в городе абсолютно не означает разгрома руководимых большевиками революционных сил. В городской тюрьме находилось около 1200 партийных и советских работников губернии, арестованных в дни переворота. Но победа не радовала белых. Им удалось установить, что ушедшие в подполье большевики успешно ведут подготовку к освобождению заключенных и захвату города. «Напряженное состояние вокруг этого вопроса, – писал Троицкий в том же письме от 26.2.1919 г., – вызывает у русских и союзных военных властей мысль о необходимости скорейшей ликвидации заключенных советских работников вплоть до мысли отдать тюрьму на волю минут на 30». Под угрозой нападения извне и изнутри город объявлен на осадном положении, и охрану его взяли на себя 1500 солдат итальянцев и 1000 чехословаков. Собственный русский гарнизон малочислен и ненадежен: в частях его ведется большевистская агитация, уже раскрыт в одном из полков заговор. Все это привело к еще большей напряженности.[244]

Таковы основные моменты конфиденциального письма, в котором такой крупный колчаковский администратор, как управляющий одной из самых беспокойных и обширных по территории губерний, высказывается вполне откровенно по самым «больным вопросам устройства и жизни тыла». Многое из того, о чем пишет Троицкий, характерно для большинства колчаковских губерний. Все более наглеющие интервенты-оккупанты своим хозяйничаньем вызывают протесты и недовольство не только широких кругов трудящегося населения, но и видных чиновников колчаковской администрации. Собственные гарнизоны ненадежны, большинство городов охраняется интервентами. В бессильной злобе ввиду невозможности подавить восстание войсковые начальники все чаще и шире прибегают к зверским расправам с населением, не разбираясь, кто участник восстания и кто нет. Такая карательная политика приводит к обратным для власти результатам: растут районы восстаний, растет число повстанцев и партизан.

Одним из результатов тревожных донесений была поездка самого Пепеляева по ряду губерний. «Енисейская губерния, – говорится в его докладе, – надолго выбита из нормальной колеи, огромные площади ее находятся в руках большевиков, к которым относятся враждебно старожилы, а помогают активно новоселы». Силы красных Пепеляев определил всего в 3 тыс. вооруженных, так как очень много невооруженных и просто приставших в ходе борьбы к большевикам. Причиной частых неудач правительственных войск он считает малочисленность их и милиции, комплектование войск из уроженцев районов восстаний, совершенно случайный состав правительственных отрядов, бездорожье и отсутствие надежных проводников. Общий вывод Пепеляева – положение не такое уж безнадежное, но требуется скорейшая присылка хотя бы одной хорошей войсковой части – «хотя бы одной тысячи итальянцев».[245]

Значение поездки Пепеляева состоит не в том, что он сам на месте убедился в скверном положении вещей и подтвердил омскому правительству обоснованность и правильность донесений местных белогвардейских администраторов. Он мог похвастаться более важным достижением: чехи обещали не только оказывать помощь оружием при защите городов и железной дороги, но и принимать участие в экспедициях против красных в сельских районах. Был еще один результат поездки. Убедившись, что положение с каждым днем все более ухудшается, а от военного министра из Омска последовал ответ, что на усиление правительственных отрядов регулярными войсками рассчитывать не приходится, а будут даже забраны все формирующиеся части, министерство внутренних дел по согласованию со ставкой прибегло к новым способам увеличения сил. В марте 1919 г. было объявлено «постановление уполномоченного по охране государственного порядка и обеспечению общественного спокойствия» следующего содержания: «Ввиду появления в Енисейской губернии разбойничьих банд, которые под видом большевистских властей (курсив наш. – Г.Э.) нападают на селения, разгромляют и разграбляют правительственные и общественные учреждения и отдельных жителей, нахожу необходимым организацию дружин самоохраны… как это разрешено постановлением командующего войсками Иркутского военного округа от 10 февраля 1919 г.». Далее в постановлении говорилось, что дружины находятся в ведении комиссий, состоящих из начальника милиции (или лица по особому назначению) и членов от волостной земской управы, избранных населением на волостных сходах.[246]

Приведенный документ служит еще одним доказательством ухищрений и обмана, к которым вынуждены были прибегать колчаковские власти. Во-первых, в постановлении говорится не о борьбе против большевиков, а о борьбе с бандами, которые действуют «под видом большевиков». Во-вторых, дружины поступают не в распоряжение военных властей, а комиссий, избираемых самим населением на основе широкой «демократии волостных сходов». Контрреволюционеры отлично уяснили себе: никакой сход крестьян не будет избирать и создавать дружину для борьбы с большевиками. А так как в губернии орудовали и банды грабителей, то под флагом организации борьбы против них и делается попытка создать отряды самообороны. Главную силу в них составят кулаки, и командовать ими будут такие же избранные на сходах сторонники Колчака.[247]

Характеризуя обстановку в районе Енисейска, контрразведывательный отдел главного штаба писал, что красные контролируют все дороги, ведущие к названному городу. Общие их силы – три-четыре сотни лыжников, но они очень подвижны, устраивают засады, налеты. Часто красные совершают налеты на золотые прииски, но не столько с целью захвата золота, сколько для того, чтобы заполучить динамит, нужный им для устройства взрывов на железных дорогах.

Поступающих с мест материалов и донесений о беспорядках было так много, что особый отдел колчаковского МВД установил специальную пятибалльную систему их классификации, а для упрощения учета завел специальную таблицу[248].

Попытки белогвардейцев представить происходящую на всей обширной территории колчакии ожесточенную классовую борьбу в виде колонок сухих цифр, равно как и попытка спрятать за этими цифрами все неисчерпаемое многообразие форм и проявлений ее, не выдерживают, конечно, критики. Но в целом белогвардейская таблица дает известное представление об общем положении в колчакии за первые четыре месяца 1919 г. Надо только постоянно иметь в виду, что за каждой цифрой таблицы скрываются события большого социального и военного значения, свидетельствующие о всенародной борьбе против интервентов и белогвардейцев.[249]

Белогвардейцы были настолько напуганы массовыми вооруженными восстаниями крестьян Кустанайского и Атбассарского уездов весной 1919 г., что Колчак поручил подавление их своей ставке, назначив упомянутого выше генерала Волкова командующим войсками. Расправа с восставшими была исключительно зверской. Так, в одной из оперативных сводок от 13 мая 1919 г. штаб Волкова писал: «Селение Мариинское уничтожено. Потери красных – 940 человек расстрелянными и убитыми, не считая утонувших в Ишиме. Наши потери – 2 легкораненых». Поголовное истребление всех, кто попадался на пути карательных отрядов, белогвардейские палачи пытаются представить в своих реляциях как разгром войск повстанцев в открытом бою – иначе ведь невозможно объяснить слова сводок «потери красных… наши потери…».[250][251]

Вкратце следует остановиться на положении в Омске – столице белой Сибири. Читатель уже знает, что до чехословацкого мятежа Омск был центром Советской власти в Западной Сибири. Здесь обосновался Западно-Сибирский областной исполнительный комитет Советов, здесь проходили съезды, конференции и совещания, в частности первый съезд западносибирских большевистских организаций. Однако Омск не стал партийным центром края. Состоявшееся в июле 1918 г. в Тюмени совещание представителей большевиков Сибири и Урала избрало Сибирское организационное бюро с местом пребывания его в Томске. Не касаясь причин и соображений, в силу которых выбор пал на Томск, следует отметить, что к указанному времени резиденцией белогвардейского Временного сибирского правительства стал уже Омск. Было поэтому вполне естественно, что состоявшаяся в Томске в августе 1918 г. 1‐я Сибирская подпольная конференция приняла решение о переезде избранного на конференции Сибирского областного комитета РКП(б) в Омск. О состоянии и работе комитета и всей омской подпольной большевистской партийной организации опубликовано уже много документов, материалов и воспоминаний, в том числе и белогвардейских. Однако нельзя считать историю героической борьбы омских большевиков уже полностью исследованной и правильно освещенной.[252]

1‐я подпольная городская конференция омских большевиков состоялась в августе 1918 г. Присутствовало на ней 40 членов партии – представители 25 подпольных групп и ячеек города. Конференция положила начало организации и объединению подпольщиков, избрала горком партии. Город был разбит на пять районов, считая в том числе белогвардейский гарнизон как самостоятельный район работы.

Важнейшей задачей в это время было освобождение содержащихся в омской тюрьме захваченных врагами в дни переворота партийных и советских работников. Подпольному горкому удалось в этом деле добиться крупных результатов. Были найдены пути и возможности изготовить не вызывавшие никаких подозрений белогвардейцев пропуска, по которым вышло «на законном основании» из омского концентрационного лагеря в разное время около 200 человек, в том числе такие видные местные работники, как П. Вавилов, А.Я. Масленников (в дальнейшем руководители подпольного областного комитета партии) и др.[253]

2‐я городская подпольная конференция состоялась в сентябре 1918 г. Присутствовало 35 делегатов, представлявших уже около 600 членов партии. Столь быстрый рост находящейся в подполье и жестоко преследовавшейся врагами партийной организации говорит о многом, прежде всего о росте ее авторитета, росте доверия к ней, правильности избранного ею пути и эффективности методов работы по вовлечению революционно настроенных рабочих в борьбу за восстановление власти Советов. И когда в ноябре того же года, ко времени колчаковского переворота, были в том же Омске проведены районные партийные конференции подпольщиков, всем было ясно, что омская большевистская партийная организация является самой сильной, а по составу своего руководства и самой опытной организацией партии во всей Сибири. Возможно, что именно в этих обстоятельствах кроется причина того, что до сих пор она подвергается больше всего критике, в частности, в связи с неудачей вооруженных восстаний, и прежде всего декабрьского восстания 1918 г. Между тем весьма существенные обстоятельства этого восстания остались до сих пор не выясненными, на что указывают ранее не публиковавшиеся белогвардейские документы.

Уже задолго до рассматриваемых событий, в дни первой русской революции 1905–1907 гг., большевики приобрели богатейший опыт организации и руководства вооруженными восстаниями рабочих в городах. Анализируя причины поражения Московского декабрьского восстания 1905 г., В.И. Ленин подчеркивал, что одна из главнейших причин была в том, что войска – армия – не поддержали восставших рабочих. Самоотверженность и геройство рабочей Москвы не могли дать победы. Таков главный урок не одного только Московского восстания. На него указывают ход и исход рабочих вооруженных восстаний также в других городах, в том числе и в 1917 г. Об этом же говорил собственный опыт сибирских большевиков и рабочих во время восстаний и Чите и Красноярске в 1905 г.

Как же обстояло в этом отношении дело в омском декабрьском восстании? Сказалась ли на неудачном исходе его только нерешительность руководства, отменившего в последний момент (после ареста руководителей двух городских районов восстания) общее выступление? А может быть, не меньшую роль сыграло то обстоятельство, что не произошло восстания солдат гарнизона, чьи обещания выступить против Колчака играли большую роль в планах свержения власти белых? Не может при этом не возникнуть и такой вопрос: имелась ли и притом какая взаимозависимость между этими двумя факторами?

Омские организаторы восстания отлично понимали роль, которую придется играть гарнизону города. Ведь недаром они выделили его в самостоятельный район для подготовки восстания. Все опубликованные до сих пор документы да и критики не отрицают, что работа среди солдат была проделана большая: имелись подпольные организации в ротах, батальонах и полках. Был даже гарнизонный солдатский штаб восстания, заверявший не раз Центральный большевистский штаб, что основная масса солдат гарнизона за восстание и к нему примкнет.

Резкая критика и высказывания по поводу неудачи этого восстания встречаются в нашей исторической литературе постоянно. Обоснованность и правдивость их никогда ни у кого не вызывает сомнений, тем более что в подтверждение приводятся цитаты из документов белогвардейской охранки. Но как нередко бывает в такого рода вопросах истории, кем-то когда-то раз выдвинутые первые предположения – рабочие гипотезы, если так можно выразиться, – не будучи в дальнейшем подвергнуты перекрестной критической проверке, быстро превращаются в своего рода догмы, принимаемые всеми на веру и без проверки как аксиомы, не требующие уже доказательств. И лишь потом выясняется, что в эти версии и концепции должны быть внесены весьма существенные поправки. Так случилось и в данном вопросе. Краткости ради мы ограничиваемся здесь только одним белогвардейским документом – рапортом начальника штаба Степного сибирского корпуса, на командира которого ставкой Колчака была возложена задача подавления восстания.[254]

Из рапорта видно, что в распоряжении белогвардейского командования находились такие политически для него безусловно надежные части, как отряды известных сибирских карателей Красильникова и Анненкова. Важно подчеркнуть, что в материалах советской стороны упоминания о них не встречаются. Видимо, отряды эти прибыли в Омск в последнюю минуту и присутствие их держалось в строгом секрете.[255]

В одном из донесений Центральному Комитету партии М. Рабинович (один из руководителей Сибирского областного комитета РКП(б) и организаторов рассматриваемого восстания) писал, что «чехословаки и англичане держали нейтралитет». Из того же рапорта наштакора видно, что дело было не совсем так. При первых же сведениях о начале восстания штаб корпуса связался с чехословаками и английским отрядом солдат полка пресловутого полковника Уорда. Чешские патрули тут же приняли участие на стороне белых в первых уличных столкновениях, а через несколько часов 1‐й резервный чехословацкий полк принял на себя охрану лагеря военнопленных. То был весьма значительный со стороны интервентов шаг в пользу белых, так как освобождение военнопленных и их немедленное использование против колчаковцев составляли важный элемент плана восстания. Англичанам выступить не пришлось потому, что в этом надобности не было. Предупрежденные о начавшемся восстании, они усилили обычное охранение места расположения отряда выдвижением нескольких пулеметов. Это дало повод авантюристу Уорду впоследствии хвастливо писать, что его пулеметы держали на прицеле все подступы к ставке Колчака, хотя фактически ей никто и не угрожал.[256][257]

Отмеченные новые факты вносят весьма существенные коррективы в господствующие в литературе версии о событиях в ночь восстания. Нет оснований брать содержащиеся в рапорте сведения под сомнение. Речь идет не о докладах или сводках белогвардейской контрразведки, состряпанных, как правило, на основании лживых выдумок агентов и провокаторов или на основании материалов, добытых пытками в колчаковских застенках. Контрразведчикам важно было в своих докладах продемонстрировать свою «работу», свою полную осведомленность о том, что делается в большевистском подполье, чтобы выслужиться, а заодно и припугнуть высокое начальство и тем получить еще большую свободу действий. В этом отношении возможности командования корпуса были очень ограничены: не могло же оно доносить ставке явные небылицы о том, какие были в его распоряжении части, что делали чехи, как вели себя англичане и т. д., ибо в этих вопросах генералы ставки (сидя в Омске) были сами достаточно осведомлены помимо штаба корпуса. Что же происходило фактически в войсках гарнизона в ту декабрьскую роковую для восставших ночь 1918 г.?[258]

Почти три месяца спустя, а именно на 3‐й подпольной конференции в марте 1919 г., представитель омского подполья говорил, что к моменту восстания в городе имелось около 9 тыс. на три четверти уже вооруженных новобранцев; руководители восстания были уверены, что им удастся из этих насильно мобилизованных солдат привлечь на свою сторону до 5 тыс. человек. То не был расчет на авось – ведь читатель уже знает, какую большую подготовительную работу в войсках гарнизона проделали омские большевики.

Осуществить план не удалось. По укоренившейся привычке безоговорочно принимать на веру версии, если они более или менее правдоподобны, существуют уже давно и никем не опровергнуты – авторы многих советских работ о неудаче рассматриваемого омского восстания сводят весь вопрос все к той же единственной причине: отмене восстания, когда сделать это было уже нельзя.

Вот что происходило в частях гарнизона. В 4 часа утра были подняты по боевой тревоге унтер-офицерская школа, рота сербов, 1‐й казачий конный полк и упоминавшиеся уже отряды Красильникова и Анненкова. Общая численность названных наиболее надежных войск достигала 1500 человек – кулак, достаточно сильный для маневрирования и нанесения серьезных ударов. Надо, однако, сказать, что собран он был с большим опозданием, на что указывают два любопытных эпизода. В 3 часа утра в казарму 57‐го полка явился в офицерской форме неизвестный и, назвав себя вновь назначенным командиром роты, приказал тут же построить солдат, однако успеха не добился. Большинство солдат, несмотря на усилия унтер-офицеров и члена подпольной ротной группы фельдфебеля роты, отказались выполнить приказ, ссылаясь на то, что накануне им была сделана противотифозная прививка и они вставать не могут. Трудно сказать, была ли это простая случайность, о которой организаторы восстания не были своевременно поставлены в известность, или же то был хитрый ход колчаковцев, правильно рассчитавших, что сильная доза противотифозной вакцины – самое надежное средство вывести на время из строя наиболее подозрительные для них роты.

Блестящий пример смелости и находчивости дают нам действия небольшой группы солдат, активно выступивших на стороне рабочих. Под видом пришедшей на смену караула части они без боя проникли в тюрьму, овладели ею и выставили везде свои караулы. Обеспокоенное перерывом связи с тюрьмой, белогвардейское командование спешно направило туда часть унтер-офицерской школы. Занявшие тюрьму восставшие солдаты отлично разыграли перед юнкерами роль настоящих верных власти колчаковцев. Убедившись, что в тюрьме и вокруг нее все спокойно, юнкера повернули назад. Поверил псевдокараулу также прискакавший из штаба корпуса капитан, а адъютанта начальника гарнизона они пропустили в тюрьму и там обезвредили. Хитрость раскрылась только значительно позднее, когда смешанные чехо-белогвардейские патрули стали в городе задерживать бегущих из тюрьмы политических заключенных. После короткого, но ожесточенного боя ударный кулак колчаковцев отбил тюрьму, и, как сказано в белогвардейском документе, части есаула Анненкова «наводят в ней порядок».

Операция против восставших рабочих Куломзина, присоединившихся к ним полуроты охраны железнодорожного моста через Иртыш и части эшелона возвращающихся из германского плена солдат была начата только в 8 часов утра 21 декабря, т. е. после того как в Омске все уже было кончено. Задача была возложена на небольшой отряд (2 роты пехоты, сотня казаков и 75 головорезов отряда чехословацкого контрразведчика Зайчека), усиленный в тот же день еще двумя ротами кадрового полка с одним орудием. Согласованным концентрическим ударом обложивших поселок со всех сторон перечисленных частей красное Куломзино после сильного боя пало. Белогвардейские документы подчеркивают героическое сопротивление восставших рабочих и проявление ими большого умения вести упорные уличные бои.[259]

Главная причина поражения омского и большинства остальных рабочих восстаний против Колчака в том, что в момент восстания недостаточными оказались усилия вовлечь в открытую вооруженную борьбу войска гарнизона, часть которых занимала выжидательную позицию, часть колебалась. Таков основной и главный урок из опыта городских восстаний в тылу Колчака. Причин недостаточности борьбы за войско было в каждом данном случае много и самого разнообразного характера, но в числе их нигде не были недопонимание или недооценка роли и значения вовлечения в восстание частей гарнизона. Так было и в омском декабрьском восстании, где арест 40 организаторов восстания двух районов города сыграл крупную роль.[260]

Есть еще одно обстоятельство, которому наши исследователи почему-то до сих пор не уделили должного внимания, хотя оно также сыграло большую роль. Подготовка к восстанию в Омске шла настолько успешно, что руководители большевистского подполья признали возможным начать его уже в ноябре. Верные своей принципиальной позиции отказа от отдельных изолированных восстаний и твердо держа курс на всесибирское, они предложили томским большевикам начать выступление с ними одновременно, но получили отказ. Томская большевистская подпольная организация насчитывала около 150 человек и как раз в это время заканчивала подготовку восстания политических заключенных (большевиков и советских работников) томской тюрьмы. Получив отказ, омские руководители отложили начало своего восстания на 20 декабря 1918 г. Дальнейший ход событий показал, что то была потеря почти целого месяца чрезвычайно драгоценного времени: реальные силы за период отсрочки увеличились мало, зато она дала провокаторам и агентам контрразведки лишнее время и возможности делать свое черное дело. Нельзя также забывать, что в ноябре 1918 г. обстановка в Омске, как и во всей белой Сибири, была другой, чем в конце декабря. Читатель уже знает, что октябрь – ноябрь были заполнены ожесточенной внутренней борьбой за власть в лагере белых, а это, несомненно, ослабляло позиции врагов и могло оказаться прежде всего благоприятным для восстания в Омске. Намереваясь начать восстание в ноябре, Сибирский областной подпольный комитет большевиков, видимо, имел в виду отмеченное обстоятельство, но воспользоваться им ему не удалось.

«После событий 20–21 декабря, – доносил колчаковский контрразведчик 28 января 1919 г., – в Омске в рабочей массе настроение приподнятое и учащенно бьется пульс их партийной деятельности…»[261]

Еще раз оправдались слова Ленина о том, что из каждой схватки с врагами большевики и руководимые ими революционные массы выходят еще более сплоченные, еще более сильные духом, еще более уверенные в своей окончательной победе.

В многочисленных выступлениях в годы Гражданской войны В.И. Ленин полностью разоблачил истинные контрреволюционные замыслы и цели империалистов Антанты. Полностью и до конца им разоблачены империалисты не только как смертельные враги социалистической революции, но и как величайшие лицемеры, выступавшие с заведомо лживыми декларациями о «благородных» намерениях и целях вторжения их войск на территорию Советской республики.

В произнесенной 29 июля 1918 г. речи В.И. Ленин подчеркнул, что, «когда дело доходит до основ экономической власти, власти эксплуататоров, до их собственности… они забывают все свои фразы о любви к отечеству и независимости… Буржуазия продает родину и вступает в торгашеские сделки против своего народа с какими угодно чужеземцами. Эту истину история русской революции показала еще и еще раз после того, как больше сотни лет история революции показывала нам, что таков закон классовых интересов, классовой политики буржуазии во все времена и во всех странах».[262]

«Мы – игрушка иноземных сил» – эти слова из шифровки генерала Иванова-Ринова могут быть поставлены эпиграфом ко всему рассматриваемому нами разделу истории интервенции.

Первые же шаги союзников показали российским контрреволюционерам, что империалисты имеют в виду прежде всего свои собственные интересы и что они ведут между собой ожесточенную борьбу, так как каждый стремится опередить своего соперника – империалистов других стран в захвате военных и политико-экономических позиций в России[263].

Было также абсолютно ясно, что руководители держав Антанты совершенно не заинтересованы в создании единой неделимой сильной России. Им нужна она расчлененная и ослабленная. Об этом совершенно недвусмысленно свидетельствуют созывавшиеся ими секретные конференции, принимавшие решения о разделе России на «сферы влияния». Об этом же говорит поддержка ими всех без различия антисоветских группировок, окружавших Советскую республику со всех сторон.

Основной особенностью антисоветских группировок в Сибири и на Дальнем Востоке до Колчака была явно выраженная ориентация на Японию. Именно этой ориентации придерживались все наиболее видные главари контрреволюционных сил: Хорват, Семенов, Дутов, Вологодский. Объясняется это рядом причин. Япония ближе географически. Она давно уже метит на русский Дальний Восток, готова оказать контрреволюционерам прямую помощь штыками своей армии. Она может это сделать значительно быстрее и в больших масштабах. Империалистическая Япония того времени – это не буржуазные Англия, Франция и США с их парламентами, с сильным рабочим классом, охваченным всеми тремя видами рабочего движения против капитализма. С этой точки зрения Япония казалась самым подходящим и надежным союзником.[264]

Приход к власти Колчака означал поражение японофильских группировок и победу западной ориентации. В этом внешнеполитическое значение переворота ноября 1918 г. В Сибири переворот привел к тому, что вместо объединения всех антисоветских сил произошло их разъединение: вся территория к востоку от Байкала так и осталась до конца самостоятельным государством в государстве – в колчакии.

Закулисная сторона истории установления диктатуры Колчака показывает, что произошло это не столько в силу единодушных решений и соглашений, сколько в результате борьбы как между империалистами, так и внутри лагеря контрреволюционеров. С провозглашением диктатуры борьба не кончилась, но еще более обострилась. Соперничество и борьба империалистов между собою и контрреволюционеров между собою не могли, конечно, оставаться изолированными друг от друга. Каждый из союзников имел в лагере белогвардейцев своих сторонников, свои креатуры и стремился через них проводить свою политику. Борющиеся за власть отдельные группировки контрреволюционеров добивались в свою очередь установления связей и получения поддержки со стороны по крайней мере какого-либо одного из союзников, чтобы усилить свои позиции.

Отмеченные обстоятельства играли, конечно, роль, но не они определяли в конечном счете поражение интервентов и ликвидацию белогвардейцев на Востоке.

Решающее значение имела позиция крестьянства (основной массы населения края), которое только и могло составить социальную базу для белой власти и, во всяком случае, служить источником формирования белогвардейской армии. Изучение вопроса позволяет установить несколько важных положений.

В дни мятежа подпольные контрреволюционные организации выступили в ряде городов (Новониколаевск, Томск, Красноярск, Барнаул и др.). О выступлениях их в это же время на селе сведений почти нет. Мы говорим об этом для того, чтобы подчеркнуть, что возглавлявшие восстание контрреволюционные организации, в том числе эсеры и меньшевики, заслуживающей внимания силы на селе в Сибири не имели. Были, конечно, волости, где кулаки создали свои вооруженные отряды и с приближением чехов и белых свергали Советы, но таких фактов отмечено мало. Безусловно и бесспорно следует признать, что отдельные враждебные Советам выступления крестьян нигде в это время не вылились в массовые восстания, как это имело место по всей Сибири, когда у власти стояли белые.

Вот почему общий вывод состоит в том, что в свержении Советов в Сибири в мае – июле 1918 г. ни кулачество, ни середняк активной роли не сыграли. Во-первых, потому, что в первый период мятежа основные военные действия ограничивались борьбой за города и железные дороги и закончились быстро, не успев даже распространиться на сельские районы и вовлечь в борьбу широкие массы крестьянства. Во-вторых, потому, что кулачество не было организовано и вообще подготовлено к участию в боях с советскими гарнизонами в городах и на железной дороге. Было бы абсурдно считать, что середняк должен был по собственной инициативе организоваться и выступить против интервентов и белых в защиту Советов в то время, как твердая продовольственная политика последних, затрагивая хозяйственные интересы середняка, вызывала его недовольство и недоверие.

Здесь главенствовала другая историческая закономерность: в политической (как и вооруженной) борьбе успех класса зависит от наличия у него политической партии, от активности и организованности последней. Такой партии в то время у основной массы сибирского крестьянства (середняка) не было. Его собственный небольшой тогда еще политический опыт толкал его на занятие выжидательной позиции в развертывавшейся между двумя основными противниками – пролетариатом и буржуазией – борьбе.

Боевое расписание белогвардейских войск, их дислокация и оперативные сводки позволяют констатировать: а) малочисленность сил белых и их крайнюю разбросанность; б) наступление (после первых успехов) некоторого затишья, характеризующегося отсутствием карательных экспедиций и вообще военных действий в Сибири. Понесшие тяжелые потери, партийные, советские руководящие органы еще не восстановились в условиях подполья, и потребовалось немало времени на организацию повстанческих и партизанских центров под руководством подпольных большевистских организаций.[265]

Перечисляя основные общественно-политические уклады, имеющиеся налицо в России в то время, В.И. Ленин указывал, что «в мелкокрестьянской стране преобладает и не может не преобладать мелкобуржуазная стихия; большинство, и громадное большинство, земледельцев – мелкие товарные производители».[266]

Зажиточное сибирское крестьянство отлично еще помнило, как все предшествующие новой омской власти и сменявшие друг друга (начиная с февраля 1917 г.) правительства России, каждое по-своему и не спрашивая его, усиленно занимались его, крестьянина, «священной собственностью» – его хлебом. Хлеборазверстка и твердые цены – эти новые в жизни крестьянина понятия и слова крепко засели в его голове как проклятое наследие последних, военных лет царствования Николая II[267]. Пришедшее к власти в феврале 1917 г. буржуазное правительство сразу же создало общегосударственный продовольственный комитет (с аппаратом на местах вплоть до волости), а 25 марта 1917 г. был издан закон о хлебной монополии, предусматривавший сдачу хлеба по твердым ценам. Фактически закон этот остался на бумаге по ряду причин. С установлением власти Советов в октябре 1917 г. вопрос был уже не в цене на заготавливаемый государством хлеб, как это было во времена керенщины. Оказывая отчаянное сопротивление объявленной Советами хлебной монополии, основной держатель хлебных излишков – кулачество – ставило себе по науськиванию эсеров задачей вынудить Советы отказаться от проведения социалистических мероприятий, задушить революционный народ костлявой рукой голода. «Кажется, – писал В.И. Ленин, – что это борьба только за хлеб; на самом деле это – борьба за социализм».[268]

Отменив введенную Советами хлебную монополию и разрешая вольную продажу хлеба, эсеро-меньшевистское омское правительство рассчитывало этим путем привлечь на свою сторону основную массу сибирского крестьянства. В основе решения лежали не заботы о крестьянстве, а чисто политическая контрреволюционная авантюра, рассчитанная исключительно на обман его. Омские главари отлично понимали, что колоссальные товарные запасы хлеба не найдут в Сибири покупателей, а экспортировать его за границу или в голодающие районы Европейской России нет никакой возможности. Идя навстречу требованиям кулачества и разжигая его аппетиты к наживе на спекуляции хлебом, Омск и не надеялся, что ему удастся этим решением закрепить за собою навсегда поддержку всего сибирского крестьянства. [269]Власть не была в состоянии восстановить рыночные условия капиталистического строя: предложение крестьянства на продажу сельхозпродукции росло, а спрос того же крестьянства на предметы первой необходимости (керосин, гвозди, сахар, чай и т. п.) власти удовлетворить не могли.

Но еще задолго до того, как начали давать себя чувствовать противоречия и затруднения в экономике белой Сибири, в дело вступили факторы социально-политического порядка. Бесспорно установленным следует считать, что в Сибири восстания крестьян начались еще до Колчака и до первых рабочих восстаний в городах. Прямыми конкретными поводами восстаний были: призывы новобранцев, взыскание старых податей и введение новых налогов, запрещение порубки леса и т. д. Вопрос, конечно, не в том, называть ли упомянутые действия белой власти причинами или поводом для восстаний. Суть вопроса в том, что все эти меры и действия контрреволюционеров были вынужденными. Без армии не только добиться свержения Советов во всей России, но даже удерживать власть за собою в Сибири невозможно, создать же армию из добровольцев не удается. Следовательно, остается только единственный путь – призывы новобранцев и мобилизация. Против этого выступает большинство крестьян, что приводит к открытой борьбе. Вопрос о том, кто и как осуществлял решения власти, имел, конечно, практически большое значение. И в этом вопросе эсеро-меньшевистским захватчикам другого выбора не было, как повторить коалиционную политику периода керенщины: привлечь к осуществлению своих законов царское офицерство, чиновников и капиталистов.

Если причины – поводы для крестьянских восстаний – были в первый период господства эсеро-меньшевиков везде одни и те же, то в самой борьбе крестьянства ярко еще проявляются разнобой, стихийность, изолированность действий. Было бы неверно пытаться объяснить это явление только распыленностью и малоорганизованностью населения деревень, отсутствием единого плана действий и руководящего центра и тому подобными фактами. Решающее значение имели другие обстоятельства. В белогвардейских документах речь не идет о крестьянстве вообще, о крестьянстве в целом, а постоянно подчеркивается, что очаги крестьянских восстаний были там, где преобладающую массу населения составляли переселенцы-новоселы.

Исследование показывает, что фактически надо говорить о новом содержании старого термина «новоселы», автоматически перенесенного белогвардейцами в новую обстановку. Ведь в ходе Первой мировой войны в Сибири появились массы новоселов другого происхождения и нового типа, а после Октябрьской революции в этот поток влились так называемые возвращенцы и бегущие от Советской власти буржуазия и контрреволюционеры.[270]

В земледельческих районах Европейской России количественное соотношение кулаков и бедняков в каком-либо определенном районе устанавливалось десятилетиями. То был процесс длительный и сложный, поскольку крестьянство никогда не было неподвижной однородной массой, а обладало большой изменчивостью и подвижностью в результате социально-органических (разделы и соединения хозяйств) процессов и экономической эволюции.

Наплыв в Сибирь в 1916–1918 гг. больших людских масс привел к невиданной концентрации в определенных районах хозяйственно не устроенных и материально не обеспеченных людей, в основном трудящихся. Предложение рабочей силы превышало спрос на нее, а уходить на заработки было некуда. Война и революция, усугубившие классовую дифференциацию деревни вообще, разрушили внеземледельческие промыслы также и в Сибири.

Антагонизм между кулаками и бедняками в сибирской деревне не отличался, конечно, по своей классовой сущности от такого же классового антагонизма между различными слоями крестьянства в Европейской России, но в Сибири (в отмеченных условиях) он принял другие, более крупные и ярче выраженные формы в пространстве и во времени.

Преобладание в данном районе новоселов объективно приводило к усилению классового антагонизма. С началом Октябрьской революции, а затем интервенции и Гражданской войны он не мог не обостриться и не перерасти в следующую высшую ступень своего развития. Так в сибирском крестьянстве классовый антагонизм в условиях того времени превращался в объективный фактор обстановки, создавал благоприятную ситуацию и множество поводов – причин к выступлению кулаков на стороне контрреволюции, а новоселов – на стороне большевиков и Советской власти.

Расширять и углублять этот процесс, придавать ему явно выраженный социально-классовый характер борьбы против эксплуататоров и народно-патриотический характер борьбы против иностранного нашествия, быть организаторами и руководителями малоопытных и колеблющихся в политическом отношении широких крестьянских масс – эти задачи выпали на долю тех большевиков, советских работников и всех советски настроенных людей, кому после захвата врагами городов и других административно-политических центров пришлось уйти в подполье – часто даже на село. В этом вторая из основных причин кажущейся стихийности и распыленности первых крестьянских восстаний. Бесспорно, следует считать установленным, что там, где оказались скрывающиеся большевики-подпольщики и советские работники, крестьянские восстания имели место гораздо чаще, носили более упорный и организованный характер, а самое главное, борьба проводилась под лозунгом классовых политических требований. Примером сказанного могут служить цитированные постановления собрания обществ Люблинской волости и др.

Большими были сложность и трудность борьбы для сибирского трудового крестьянства. Вести ее ему приходилось сразу на два фронта: против интервентов и эсеро-меньшевистского правительства и против находящихся тут же рядом, в родном селе, классового врага – кулака и объединяющихся с ним новоселов из числа антисоветски настроенных переселенцев отмеченных новых категорий. В этом еще одна из основных причин пестроты крестьянских восстаний в первый период как в отношении географическом, так и в отношении социального состава участвовавших в движении масс. В этом же причина тех отрицательных явлений, которые встречаются в партизанском и повстанческом движении в Сибири в те годы.

Омскому перевороту предшествовал длительный период борьбы за власть в стане контрреволюции. Челябинское, а затем уфимское совещания были попыткой достичь договоренности между антисоветскими контрреволюционными группировками, но это оказалось неразрешимой задачей. И хотя эсеры имели на совещании подавляющее численное превосходство (76 человек из 100), они вынуждены были пойти на уступки, получив в Директории фактически только одно место (Авксентьев), но усилив свои позиции тем, что два заместителя отсутствующих членов Директории были также эсерами (Зензинов и Аргунов). В Омске эсеровская часть Директории оказалась на положении бедных родственников: подвластная ей территория (Поволжье) утеряна, армия разгромлена. Возможно, что, если бы эсеры из Директории не переехали в Омск, а остались бы в районе расположения своей Народной армии и поддерживавших их чехословаков (скажем, в Челябинске), они бы продержались у власти еще некоторое время. Но это не меняет существа дела: соглашательская политика привела эсеров и меньшевиков еще раз к поражению и облегчила захват власти военщиной и крупной буржуазией. Победа Красной армии осенью 1918 г. на Поволжском фронте и работа большевистского подполья в тылу врагов сыграли при этом решающую роль.

Колчак прибыл в Омск как раз в тот момент, когда судьба Директории была уже предрешена. «Чехи, по-видимому, готовы поддержать Директорию. Часть же Совмина хочет порвать соглашение с нежелательной им Директорией из-за любой детали» – в этих словах одной из шифровок Белова отражается новое соотношение сил между борющимися группировками. Вряд ли кто-либо возьмется доказывать, что причиной тому был приезд Колчака. «Герой» неудавшегося переворота 15 сентября 1918 г. И. Михайлов вернулся к своей старой роли. Сейчас он может действовать более смело: он стоит во главе объединенных сил гражданских и военных сторонников установления военной диктатуры. Он состоит в прямом сговоре с Ивановым-Риновым, в чьих руках сосредоточена вся военная власть и реальная военная сила Сибири, и не только официальная.[271]

«Я лично глубоко сожалею, что плодами, добытыми казачеством, из-за вашего отсутствия могут воспользоваться другие» – в этих словах из шифровки члена клики заговорщиков Портнова на имя Иванова-Ринова ключ к раскрытию закулисной стороны переворота.

Мы не считаем нужным входить в рассмотрение вопроса о том, почему Иванов-Ринов не вернулся. Из всех материалов можно сделать только один вывод: Иванов-Ринов сам провалил расчеты своих единомышленников по заговору, имеющему целью свержение Директории и установление военной диктатуры возглавляемой им клики. «С таким нерешительным диктатором дело обречено на провал, надо делать ставку на другого» – это раньше других поняли И. Михайлов и Волков. Чтобы окончательно скомпрометировать Иванова-Ринова, Михайлов предал гласности шифровку незадачливого генерала, а Волков тут же связался с Колчаком и вступил с ним в переговоры.[272]

Нетрудно догадаться, о чем в течение двух с лишним недель до 18 ноября 1918 г. мог вести переговоры Волков, второй раз взявшись за «устройство» переворота. Надо ли доказывать, что вряд ли бы Колчак стал вести столь длительные и секретные переговоры, если бы Волков был только казачьим полковником, а не одним из заправил и главарей подготовленного переворота. В этих условиях им оставалось договориться только о деталях. К числу их надо отнести факт, что уже через пять дней после установления диктатуры Волков был произведен в генералы и назначен командующим отдельной армией.

Несколько сложнее обстоит дело с вопросом о роли интервентов в омском перевороте. Если летом 1918 г. чехословаки сыграли решающую роль в свержении Советов и установлении власти белых в Сибири и на Дальнем Востоке, то в омском перевороте они участия не принимали и даже открыто выразили свое отрицательное отношение к нему.

Нет оснований считать, что Колчак находился в сговоре с японскими империалистами. По этому поводу можно было бы (в дополнение к приведенным выше цитатам) привести ряд интересных документов. «Японский генштаб, – говорится в шифровке Иванова-Ринова от 13 ноября 1918 г., – начинает муссировать в Японии якобы нашу неблагодарность в ответ на искреннее желание Японии помочь нам и сближаться с нами, муссирует враждебное наше отношение к Японии и в особенности раздувает назначение адмирала Колчака на пост военного министра как акт, явно враждебный»[273]. Несомненно, такого рода выступления японских милитаристов надо рассматривать как отражение закулисной борьбы, что шла как внутри японских правящих кругов, так и между державами Антанты. Но как бы там ни было, выступая против Колчака, японские милитаристы сами пропагандировали его как человека западной ориентации и тем самым (может быть, даже против своей воли) усиливали его шансы на кресло диктатора.

Генерал Жанен прибыл во Владивосток 16 ноября 1918 г. в роли уполномоченного Союзническим советом в Париже «командовать чехами и помогать нам». Показательно, что на устроенном Ивановым-Риновым в честь Жанена банкете отсутствовали чехословаки, «оскорбленные в своих лучших чувствах» назначением француза и расценивая его как выражение недоверия к ним со стороны союзников. Отъезд Жанена в Омск был назначен на 19 ноября, полученные в последнюю минуту сообщения о перевороте заставили его отложить выезд. Но если Жанена и не было в Омске в эти дни, то тем не менее ему пришлось сыграть большую роль в благополучном для Колчака исходе «операции».[274]

Не исключено, что чехословаки решительно выступили бы в защиту эсеровской Директории, т. е. против переворота 18 ноября, появись Жанен в Сибири позднее, не будь он указом чехословацкого правительства назначен их главкомом и не имей он за собой мандата Парижской конференции союзников.

Прямые и ясные следы ведут к англичанам. Нокс был первым на месте в Сибири почти за месяц до прибытия Жанена. На первой же встрече с Ивановым-Риновым, официальным представителем омской власти, Нокс от лица Англии «проявил горячую готовность помочь» и тут же обещал снабдить, вооружить стотысячную армию контрреволюции, затребовать канадцев и даже гвардию из Лондона. Ошарашенный такими неожиданными предложениями (когда не приходится выпрашивать помощь, а ее навязывают, притом в широких масштабах), Иванов-Ринов тут же в восторженных выражениях донес об этом главковерху Болдыреву. Прошло еще дней десять, и в Омск полетело его новое донесение: «От всех стремление всучить нам помощь. Обстановку считаю для нас весьма благоприятной».[275]

Но радость Иванова-Ринова и Болдырева оказалась преждевременной. В крупной игре мирового значения, которая шла между державами Антанты по «русскому вопросу», оба названных контрреволюционера оказались слишком мелкими, незначительными пешками. С вопросами мировой политики переплетались вопросы личной карьеры.[276]

На политическом и военном горизонте контрреволюционной Сибири в этот момент самой крупной фигурой оказался Колчак – царский вице-адмирал, уже летом 1917 г. имевший конфиденциальные переговоры в Лондоне с главнокомандующим английским военным флотом адмиралом Джеллико и принятый на службу в этот флот после возвращения из Америки, где он также имел встречи с высокими военными и политическими деятелями.

Спекуляцию на известности своего имени и на важных своих связях с заграницей поддерживал Колчак сам. «Колчак долго не соглашался принять пост военного министра и принял только по настойчивой просьбе Директории, адмсовета и блока. Есть уверенность, что при первой возможности он передаст эту должность другому лицу» – эти слова из шифровки Портнова от 25 октября 1918 г. служат косвенным подтверждением сказанного.

Ниже своего достоинства считал метящий в диктаторы адмирал заседать за одним столом на равных правах с такими министрами, как преподаватель провинциального барнаульского реального училища министр труда меньшевик Шумиловский, спекулянт министр снабжения и продовольствия Зефаров и т. д.

Мы привели, конечно, далеко не все имеющиеся по этому поводу архивные документы, но и сказанного более чем достаточно, чтобы получить общее представление о том, что происходило за кулисами официальной истории в то время в Сибири и на Дальнем Востоке. «Обстановка мексиканская» – эти слова лидера сибирских кадетов Жордецкого, сказанные на сибирском съезде кадетов в Омске, дают меткую, исчерпывающую характеристику обстановке. Разница была только в одном: дрались за свои интересы не грубые мексиканские ковбои в сомбреро и с кольтами на боку, открыто и прямо стреляя друг в друга. Вышколенные и благовоспитанные джентльмены в дипломатических фраках и генералы в мундирах армий всех стран Антанты шли путями подкупа, обмана, интриг и предательства к одной цели – восстановить власть капиталистов, не забывая при этом и себя. Закон классовых интересов, на который указывал Ленин, подкреплялся здесь другим таким же законом капиталистического общества: человек человеку – волк.

В дни омского переворота начальником штаба Верховного временно стал прибывший от Деникина подполковник Лебедев. Сообщая об этом радостном для него событии своему бывшему шефу, Лебедев особо отметил, что Колчак заявил о своем решении работать с Деникиным рука об руку и поэтому он может считать себя единственным начальником дел Запада и Юга России. Прошло немного времени, и Колчак лично послал Деникину пространную телеграмму с сообщением, что в Омске во главе с ним сформировано правительство и что он принял на себя также верховное главнокомандование всеми вооруженными силами Сибири, казачьих областей Оренбурга и Уральска и всей территории Урала. Он высказал пожелание сноситься с Деникиным по делам военным и государственным для согласования действий. Ни слова не сказано в телеграмме о том, что Верховный – все равно правитель ли, главнокомандующий ли – требует от генерала Деникина подчинения себе. И даже в перечне территорий колчакии ничего не говорится о каких-либо других районах России, кроме восточных. Ничего не говорится и в других омских телеграммах о желательности признания Деникиным омского правительства в качестве всероссийского, а самого Колчака – в качестве Верховного. Но если такого рода вопросы и не были затронуты, то сам по себе факт появления в Сибири военного диктатора с такими громкими титулами не мог не заставить главарей южной контрреволюции высказать свое отношение к нему.[277][278]

16 января 1919 г. в белогвардейских газетах Юга был опубликован текст двух телеграмм Деникина. Первая из них адресована просто «адмиралу Колчаку». В ней говорится, что генерал Деникин принимает на себя высшее командование всеми Вооруженными силами Юга России, рассматривая это как «драгоценный залог успеха патриотической идеи, проводимой на Востоке адмиралом Колчаком, а на Юге генералом Деникиным». Вторая телеграмма адресована находящемуся в Париже бывшему царскому министру иностранных дел Сазонову, подвизавшемуся в столицах капиталистических государств Европы в качестве некоего представителя контрреволюционных группировок России. В этой телеграмме, которую Деникин просил официально вручить правительствам союзных держав, говорилось, что он – генерал Деникин – как главнокомандующий Вооруженными силами на Юге России, «вполне согласен с адмиралом Колчаком в признании чрезвычайного значения сочетания действий армий Востока и Юга России в их усилиях достижения общей цели».[279][280]

Прошло два месяца со дня провозглашения диктатуры Верховного, а ни на йоту не продвинулось решение вопроса о взаимоотношениях между названными двумя главными претендентами на всероссийскую власть. Такая игра в прятки по важнейшему для контрреволюции вопросу объединения сил не могла, конечно, продолжаться без конца. Поэтому было вполне естественно появление в тех же южнорусских белогвардейских газетах заявления за подписью начальника политической канцелярии Деникина генерала Чайковского. После довольно пространных рассуждений общего характера заявление это заканчивалось следующими словами: «…из всего приведенного следует, что подчиненной зависимости между генералом Деникиным и адмиралом Колчаком не существует. Между высшим командованием армий Юга России и правительством адмирала Колчака расхождений быть не может. В самом тесном содружестве Юга и Востока России залог воскрешения общей Родины».[281]

И чтобы окончательно поставить, как говорится, все точки над «i», на следующий же день в тех же газетах было опубликовано еще одно «извещение во избежание различных толков». В нем тот же Чайковский писал, что, по имеющимся сведениям, адмирал Колчак разделяет необходимость объединения с южным русским правительством и его армией. Ввиду этого, а также исходя из общего стремления к борьбе с большевиками за восстановление единой неделимой России, «главнокомандующий генерал Деникин признал адмирала Колчака носителем верховной власти в Сибири и на Дальневосточной окраине».

Нет надобности комментировать приведенные документы. Деникин и стоявшие за его спиной контрреволюционные силы совершенно недвусмысленно, четко и ясно заявили: «Вы, адмирал Колчак, признаете генерала Деникина главнокомандующим и носителем высшей власти на Юге России… Мы – носители этой самой признаваемой вами в нашем лице высшей власти на Юге – признаем и вас носителем высшей власти, но только там у вас – в Сибири и на Дальневосточной окраине». Если так можно выразиться, первый раунд соперников закончился вничью.

Второй период отношений между ними характеризуется все возрастающим обменом разного рода информацией, посланиями, письмами и т. д. Связь по радио поддерживается через Иркутск, Шанхай, Константинополь с регулярной передачей информационных сводок Омска. Раз в месяц Омск направляет Деникину своих офицеров для связи. Они везут с собою всевозможные материалы о политическом и военном положении на Востоке, копии приказов и распоряжений колчаковского военного ведомства, газеты и пр. Деникин проявляет меньшую активность. Прибытие в феврале 1919 г. в Омск брата Деникина с личным письмом на имя Колчака следует прежде всего расценивать как продолжение главкомом Юга своей старой дипломатической линии: признавая «важность сочетания действий армий Востока и Юга России в их усилиях достижения общей цели», в то же время сохранить полностью за собою свободу действий.

Так оно продолжалось вплоть до конца мая 1919 г., когда был опубликован приказ Деникина за № 45, начинающийся высокопарными словами о том, что «Юг России освобожден и русская армия неудержимо двигается к сердцу России». Добавив еще несколько обычных лживых фраз о любви к родине и необходимости жертв для ее спасения, Деникин закончил приказ заявлением: исходя из главного убеждения, что спасение в единой верховной власти и нераздельно с нею в едином верховном командовании, он подчиняется Колчаку как Верховному правителю русского государства и верховному главнокомандующему русскими армиями. 20 июня 1919 г. приказ был опубликован в колчакии, а еще через несколько дней последовал указ Колчака о назначении Деникина заместителем Верховного.[282]

Понадобилось почти семь месяцев на бесконечные закулисные переговоры, на повторные нажимы со стороны Антанты, на придумывание всевозможных политических и военных комбинаций – словом, на то, чтобы наконец произошел взаимный обмен любезностями: генерал признает верховное командование адмирала, а за это адмирал назначает генерала своим заместителем. Не преувеличивая практического значения упомянутых документов и не вдаваясь в подробности борьбы, которая шла столько времени вокруг вопроса признания Деникиным Колчака, мы приводим эти впервые публикуемые архивные материалы в обоснование следующего выдвигаемого нами тезиса. К началу наступления Колчака к Волге, т. е. к марту 1919 г., не могло быть и речи о том, что Колчак и его ставка могут просто послать Деникину оперативный приказ или даже общую военно-стратегическую директиву с изложением конкретного плана, в котором Деникину предписывалось бы выполнить определенные, установленные для него верховным задачи.

Вторым участником первого комбинированного похода обычно называют генерала Юденича. О положении его накануне похода можно судить по докладу, посланному им Колчаку 21 января 1919 г. «Открывается возможность, – говорится в этом документе, – образования нового фронта для действий против большевиков, базируясь на Финляндию и Прибалтийские губернии. Реальная сила, которой располагаю в настоящее время: Северный корпус (3 тыс.) и 3–4 тыс. офицеров, находящихся в Финляндии и Скандинавии. Я рассчитываю также на некоторое число – до 30 тыс. – военнопленных офицеров и солдат. Без помощи Антанты обойтись нельзя, и в этом смысле я вел переговоры с союзниками, но положительного ответа не имеется. Необходима помощь вооружением, снаряжением, техническими средствами, финансами и продовольствием не только на армию, но и на Петроград. Благоволите поддержать мое ходатайство перед Антантой».[283][284]

Надо подчеркнуть: тон доклада Юденича существенно отличается от заявлений Деникина. В то время как Деникин держит себя независимо и твердо отстаивает свою позицию, Юденич просит Колчака поддержать его перед союзниками. Тем самым он безоговорочно признает авторитет омского Верховного не только для себя, но и перед Антантой. «Покорность» Юденича объясняется весьма просто: не было у него своей надежной территории для мобилизации и формирования армии, не было у него необходимых для этого материальных средств, нет даже хлеба. «Необходимо, – говорится в том же докладе, – воздействие союзников на Финляндию, дабы она не препятствовала нашим начинаниям и вновь открыла границы русским беженцам, главным образом офицерам». То же в отношении Эстонии и Латвии[285][286].

В общем кольце окружавших в то время молодую Советскую республику фронтов армия Юденича занимала весьма важный участок. Она угрожала непосредственно Петрограду и находилась ближе к Москве, чем все остальные белогвардейские группировки. В несравнимо более выгодных условиях, чем Колчак, Деникин и др., находился Юденич в деле снабжения его Антантой всем необходимым: военные корабли ее господствовали на Балтийском море, морские пути открывали неограниченные возможности надежного и быстрого подвоза. Юденич мог стать весьма серьезным и опасным противником, но сделать этого Антанте не удалось. Из опубликованных уже документов известно, что в апреле 1919 г., т. е. в момент, когда наступление армий Колчака от Урала к Волге достигло своей кульминационной точки, армия Юденича насчитывала всего около 5 тыс. человек, увеличившись, таким образом, с января 1919 г. всего на 2 тыс. солдат.

Решающую роль в провале антантовских планов создания в непосредственной близости от важнейших жизненных центров Советской республики сильной боеспособной белой армии играла мудрая ленинская внешняя и национальная политика. Она сорвала все усилия Антанты на вовлечение в общий фронт против Советской страны населения Финляндии и буржуазных в то время Прибалтийских государств.

Была еще одна белогвардейская группировка – армия генерала Миллера, базирующаяся на район г. Мурманск, Архангельск. Высшее белогвардейское командование доколчаковского периода всегда считало, что главная задача этой армии (совместно с находящимися в том же районе войсками интервентов) – нанести решительный удар с севера на г. Котлас, Вологду – навстречу наступающим с Урала на Пермь, Вятку войскам сибирской контрреволюции. Об этом совершенно ясно говорится в приведенных выше белогвардейских документах. Установление взаимодействия северной и восточной групп интервентов и белых в районе Котлас – Вологда сулило врагам крупные успехи. Сибирские белые армии могли бы снабжаться не через порты Тихого океана, а через Архангельск, Мурманск, что во много раз ускоряло и облегчало бы их снабжение Антантой. Могла быть образована одна мощная группировка северных и восточных контрреволюционных армий в относительной близости от Москвы для нанесения прямого удара на нее и занятия других жизненных центров Советской республики. Возможность такого соединения признавалась вполне реальной и притом весьма опасной также командованием Красной армии.[287]

Содержавшиеся в документах указания такого рода привели к тому, что была создана и получила широкое распространение концепция, утверждавшая приоритет северного направления (Пермь, Вятка и далее на Котлас или Вологду) в качестве основного, главного, раз и навсегда данного для белых армий Урала и Сибири как при Колчаке, так и до него. Нам придется еще вернуться к этой концепции; здесь же нас занимает только вопрос о положении и значении группы Миллера весной 1919 г.

В дни наибольших успехов наступления армий Колчака в апреле 1919 г. начальник ставки его генерал Лебедев послал срочную телеграмму командующему Сибирской армией, действующей как раз на северном направлении. Лебедев сообщал, что на телеграмму его от 13 апреля о том, что для согласования действий армий Восточного фронта и войск архангельского командования необходимо поставить целью войскам этого командования очищение Северной Двины до Котласа для установления сообщения с Архангельском туда и обратно, генерал Миллер из Архангельска 23 апреля ответил, что «союзный главнокомандующий округом генерал Айрнсайд разрабатывает операцию, дабы со вскрытием рек главный удар направить на Котлас по Двине вверх».[288]

Вместо собственных комментариев к этому важному историческому документу, показывающему, что за год с лишним своего пребывания на захваченном ими Советском Севере интервенты все еще не были готовы к решительным действиям на решающем (как его называют многие наши исследователи) направлении, мы предоставляем слово посланному к Миллеру представителю ставки Колчака.

«Я делаю все усилия, – говорится в одном из донесений его, – чтобы побудить командование Северного фронта действовать активнее. Но, с одной стороны, фактическое командование в руках англичан, а с другой стороны, слабая рачительность русского командования и неуверенность в своих силах, обилие и бюрократизм штабов и худосочие отрядов и частей (на 3000 человек войска имеется целый штаб корпуса)… обрекают фронт на пассивное состояние. Если не последует коренная реорганизация штаба русских войск и если не будет заменен командующий армией генерал Марушевский другим лицом, как не понимающий и недооценивающий противника и не лишенный сепаратизма, – не только помощи от Северного фронта ожидать нельзя, но и само существование Архангельска станет проблематичным»[289].

Если к сказанному добавить, что численность войск сильно растянутого белого Северного фронта составила на главном – котласском – направлении максимально 20 тыс. человек, а против него действовали 6‐я и часть 7‐й Красных армий, то вряд ли требуются еще какие-либо доказательства того, что и армия Миллера не была той силой, которая могла играть какую-то важную роль в качестве участника комбинированного похода в начале 1919 г.[290]

Телеграмма Лебедева интересна еще и другим. Даже на прямое предложение ставки Колчака начать действовать в дни, когда для колчаковских армий назревал кризис и удар на Котлас с севера мог иметь, безусловно, если не большое практическое военное, то, во всяком случае, крупное агитационное и моральное значение, Миллер и Айрнсайд не нашли ничего лучшего, как только через десять дней ответить: «Операция такая разрабатывается и будет начата со вскрытием рек». А это означало, что фактически она переносится на июль. Внимания заслуживает и то, что наштаверх Лебедев спохватился только в средних числах апреля, что за помощью следует обратиться к Миллеру.

На основании цитат и вышесказанного можно сделать только один вывод: подтверждается правильность оценки состояния сил и намерений наших противников, которую главнокомандующий Красной армией И.И. Вацетис дал в своем докладе от 22 февраля 1919 г. на имя В.И. Ленина. «Если, – говорится в этом документе, – в настоящее время мы одерживаем крупные успехи на всех фронтах протяжением в 8000 верст с теми ничтожными силами, которые имеем, то это происходит оттого, что против нас действует разрозненный материально и духовно противник, не объединенный под одним началом и который как на востоке, так и на юге и западе еще не успел сорганизоваться и вырасти в регулярную армию».[291]

В числе материалов, имеющих прямое отношение к рассматриваемому вопросу, следует в первую очередь назвать предложение, направленное 15 февраля 1919 г. У. Черчиллем Совету десяти в Париже. То была, можно сказать, первая проба пера старого врага Советов в его новом амплуа военного министра Англии. Черчилль предлагал «создать соответствующий орган для обсуждения вопроса о возможности соединенных военных действий держав союзной коалиции (Антанты. – Г.Э.), независимых лимитрофных государств (имеются в виду прибалтийские буржуазные республики Латвия, Эстония, Литва. – Г.Э.) и дружественных союзникам правительств России (белогвардейцев. – Г.Э.)». Задача нового органа – опросить всех, в какой степени они готовы оказать военную помощь, и на основании этого [292]подготовить план наилучшего использования всех соединенных ресурсов. Внимания заслуживает ряд моментов.

Почти год назад, а именно в марте 1918 г., на совещании руководителей держав Антанты в Лондоне было решено Брестский мир не признавать и развернуть широкую вооруженную интервенцию. То было, по существу, утверждение заправилами империалистов решений, ранее принятых на многочисленных совещаниях с участием менее ответственных представителей в Яссах, Париже и т. д. Плачевные для империалистов итоги истекшего первого года борьбы с Советами и вынудили Черчилля внести предложение о создании единого центра координации, но предложение его принято не было. Собственно говоря, ничего оригинального в предложении Черчилля и не содержалось: необходимость координации признавалась всеми, вопрос об этом поднимался уже ноябрьским совещанием в Яссах в 1917 г., потом Генеральным штабом верховного командования Антанты в ноябре и декабре 1918 г. и в январе 1919 г., французским правительством в августе 1918 г. и т. д.

18 января 1919 г. Генеральный штаб верховного командования армий Антанты представил обстоятельную записку о необходимости интервенции, ее целях, конкретных задачах, потребных силах и планах действий. Признавая, что «для держав Антанты жизненной необходимостью является уничтожить большевистский режим как можно скорее», авторы записки считали главной задачей: «а) сдерживать большевистские армии на всех фронтах, где они действуют, и завершить их окружение, парализовать их продвижение, прервать всякую связь между ними и внешним миром, закрыть для них доступ к главным центрам промышленной и сельскохозяйственной продукции; б) оказать русским национальным силам мощную материальную и моральную поддержку и организовать для них мощную исходную базу». Окружение большевизма, по мнению авторов записки, уже началось: на севере – благодаря оккупации портов; на востоке – благодаря созданному русско-чешскому фронту; на юге – действиями армий Деникина и Краснова и оккупацией портов Черного моря. Необходимо закончить окружение на юго-востоке путем движения из района Каспийского моря с целью соединения армий Деникина и Краснова с урало-сибирскими белыми армиями. «Это, – говорится в записке, – [293]главная операция, именно от нее зависит возможность объединить действия двух руководителей (речь идет о Колчаке и Деникине, хотя они не названы. – Г.Э.) и двух главных групп России, верных нашему делу». Задача «соединения вооруженных сил Сибири с армиями Деникина и Краснова» была возложена на Англию. Авторы записки отмечали, что, собственно говоря, задача эта была принята Англией на себя уже на секретном совещании 23 декабря 1917 г. и что ею уже сосредоточиваются вокруг Каспия силы, перебрасываемые из Салоник и Азиатской Турции.[294]

Таким образом, выполнявший фактически функции координирующего интервенцию центра Генеральный штаб главного командования армий Антанты предусматривал в начале 1919 г. лишь одну крупного стратегического масштаба операцию: установить взаимодействие южных и сибирских белых войск. Другими словами, главный удар должен быть нанесен с юга, и притом силами только одного из участников интервенции – Англии. Всем остальным находящимся уже в России группам войск интервентов, в том числе и северной, активных задач не поставлено.[295]

Хотя в записке и говорилось, что скорейшее уничтожение большевизма является жизненно важной необходимостью для Антанты, план выполнения задачи пронизан пассивными решениями, о координации же действий белогвардейских войск в записке вообще нет ни слова.

Прошло около полутора месяцев, и на свет появился 6 марта 1919 г. новый документ – доклад главного командования армий Антанты. Без обиняков доклад начинается на этот раз с категорического заявления, что «задача Антанты в России состоит в первую очередь в военных действиях…». Остановиться на этом документе надо еще и потому, что авторы третьего и четвертого томов «Истории Гражданской войны в СССР» именно на нем построили свою концепцию о первом комбинированном походе Антанты и притом допускают целый ряд неточностей.[296]

Доклад от 6 марта 1919 г. уделяет много внимания состоянию и боеспособности всех белогвардейских армий. Вот вкратце характеристика их, как она записана в названном документе.

Северная группировка: налицо 34 690 солдат и офицеров, из них интервентов – 22 920. Состояние войск и обстановка таковы, что «никакие серьезные действия не могут быть предприняты с Севера с помощью русских сил. Антанта должна ограничиться там сохранением достигнутого положения». Вопреки этому не допускающему никаких кривотолков выводу главного командования Антанты, авторы четвертого тома, ссылаясь на этот же документ, записали (с. 16): «Войска интервентов, действовавшие от Мурманска, должны были соединиться с фронтом Юденича и белоэстонцами под Петроградом».

Восточная Россия и Сибирь: «Фронт в Западной Сибири пока оборонительный фронт, на котором не может быть предпринято никаких серьезных усилий и где союзники должны ограничиться сохранением достигнутого положения». Вопреки приведенному заключению из доклада, авторы четвертого тома на с. 16 записали: «Главный удар по Советской республике Антанта предполагала нанести силами армии Колчака». В докладе ничего не говорится о начавшемся 4 марта решительном наступлении Колчака от Урала к Волге, несмотря на то что соответствующие директивы были Колчаком отданы – первая уже 6 января 1919 г., повторная 15 февраля того же года, т. е. за полтора-два месяца до составления доклада. Каковы бы ни были причины этого факта, сам по себе он является еще одним подтверждением того, что координирующий (фактически) центр интервенции сам не был в курсе происходящего.

Добровольческая армия Деникина. Назвав ее «довольно сложным военно-политическим организмом», авторы доклада подчеркивают, что положение и боеспособность ее «сомнительны»: нет у нее собственных ресурсов, правительство Юга не способно ее обеспечить, в народе она непопулярна. Касаясь Донской казачьей армии, антантовские генералы записали, что она небоеспособна и «мало оснований для того, чтобы на нее полагаться при действиях в России». Отрицательная оценка южнорусских белогвардейских сил со стороны верховного командования Антанты не привлекла внимания авторов четвертого тома. Ссылаясь на этот же доклад, они пишут, что Антанта рассчитывала на то, что в результате «встречного наступления армий Колчака и Деникина к Волге» произойдет объединение сибирской и южной контрреволюций и Деникин получит возможность «ударить по центру Советской республики с юга».

Мы не приводим аналогичного сопоставления данных о Юдениче, Польше и др., так как и в отношении их боеспособности и роли в комбинированном походе авторы четвертого тома находятся в таком же противоречии с заключениями и выводами того же доклада. Противоречия эти заслуживали бы самого пристального внимания и самого тщательного исследования, если бы авторы четвертого тома в подтверждение своих выводов и концепций приводили другие документы, указывали бы на определенные новые архивные или литературные источники. Но этого нет. Из сказанного, конечно, не следует, что опубликованные в названных сборниках белогвардейские документы должны быть приняты на веру безоговорочно и некритически. Не может не вызвать подозрений факт, что антантовский генштаб дал всем без исключения белогвардейским группировкам самую отрицательную аттестацию и считает, что не только сейчас ни одна из них не боеспособна, но нет уверенности, что они вообще когда-либо будут в состоянии выполнить стоящие перед ними задачи «возрождения своей страны». Исследование этого вопроса выходит за пределы нашего труда. Мы стремились лишь показать, что, несмотря на все попытки, империалистам не удалось создать единый всеми признаваемый центр планирования и руководства действиями отдельных группировок как войск интервентов, так и белогвардейцев. Умаляет ли такого рода вывод контрреволюционную, агрессивную роль Антанты? Конечно, нет, и ни в малейшей степени. Наиболее наглядно и легко убедиться в этом на примере Англии.

Читатель уже знает, что войска и представители английских империалистов были первыми на месте и на Севере, и на Востоке, и в районе Каспия, и в Прибалтике. Но, как свидетельствует цитированное выступление Черчилля 15 февраля 1919 г. в Высшем военном совете, результаты интервенции их не удовлетворяли. Крупнейшую роль тут играло внутреннее положение Англии, и прежде всего выступление трудящихся и солдат против интервенции. В марте 1919 г. Англия объявила о решении эвакуировать войска с Русского Севера. То был лишь очередной трюк консерваторов, рассчитанный на успокоение внутри страны и нажим на своих союзников-единомышленников, отвергших предложение Черчилля объединить средства и силы и руководство ими в одном органе. Никакой эвакуации не было произведено, а в мае последовала официальная отмена мартовского решения: успехи колчаковцев в период большого весеннего наступления от Урала к Волге вселили новые надежды в английских империалистов. Как-никак благодаря трюку с объявлением эвакуации им удалось «пережить» наиболее сильную волну недовольства интервенцией и дождаться лучших времен, когда победные реляции об успехах колчаковцев можно использовать для прикрытия возобновления интервенции в больших масштабах. На этот раз английское правительство решило взять дело в свои руки, а Черчилль, Нокс и командующий объединенными силами на Севере английский генерал Айрнсайд развернули чрезвычайную активность. Совершенной неожиданностью для французских империалистов было сообщение их представителя в Сибири генерала Жанена от 9 мая 1919 г. о том, что Нокс вручил Колчаку ноту Черчилля «О военных действиях в России», где имперский (английский) Генеральный штаб рекомендует объединенное наступление английских сил из Архангельска в направлении Котласа и правого фланга сибирских армий на Вятку. «Демарш по крайней мере неловкий» – смысл этой резолюции французского премьер-министра Клемансо на шифровке Жанена не требует комментариев. Французы считали, что «высшие и прочные преимущества» в операциях 1919 г. может дать только наступление в районе Черного моря и на Юге и что именно в этом лежит «главная цель всех операций нынешнего года». Француз Жанен, имевший в кармане мандат от имени всех держав Антанты, что именно он является союзным главнокомандующим на Востоке, оказался обойденным своим коллегой англичанином Ноксом и его шефом военным министром Англии Черчиллем. Протест Жанена и нота французского правительства были оставлены английским правительством без последствий. Приведенный эпизод является, по нашему убеждению, еще одним доказательством необоснованности и шаткости позиции рьяных сторонников концепции о комбинированном объединенном походе Антанты во что бы то ни стало.[297][298][299]

Из сказанного вывод может быть сделан лишь один: Антанта делала все, чтобы организовать и осуществить координированный натиск на Советскую республику и своими собственными силами, и с помощью белогвардейских группировок, но из этого ничего не получилось. Основными причинами провала их стремлений и многочисленных прожектов была мудрая ленинская внешняя и национальная политика и активная наступательная, указанная Лениным революционная стратегия Красной армии. Оба указанных ленинских принципа ведения войны против натиска внутренних и внешних врагов не оставляли последним ни времени, ни пространства для сколачивания сил, для разработки и согласования планов.

В вопросах стратегии и тактики, как в области политики, так и в вооруженной борьбе, полководческий гений Ленина был неизмеримо выше и сильнее – он подчинил себе волю врагов. Внутренние противоречия и борьба в лагере империалистов, все возрастающий под влиянием Октябрьской революции натиск трудящихся масс стран Антанты на их собственную буржуазию, выступления масс против интервенции довершили дело поражения врагов. Факты и документы интервенции показывают, что неверно говорить обезличенно в общем и целом об Антанте как таковой. Только тщательно исследуя действия каждого из участников интервенции, историк может дать обоснованную, объективную оценку и показать истинную роль Англии, США, Франции, Японии и других.[300]

«В общий план мы посвящены не были. Чего именно хотела Ставка – до сих пор не знаю… Видимо, общей определенной идеи не было…»

Эти слова, взятые из книги воспоминаний белогвардейца П.П. Петрова, могут быть поставлены эпиграфом настоящего раздела.[301]

20 ноября 1918 г., через день после омского переворота, Колчак отдал командующему Сибирской армией генералу Иванову-Ринову свой первый оперативный приказ: «Обстановка требует того, чтобы, не дожидаясь весны, наша армия развила решительные действия против Европейской России. Приказываю Вам в кратчайший срок изготовить все имеющиеся формирования к отправлению на фронт».[302]

В дни отдачи приказа объединенные силы чехословаков и белогвардейцев выполняли задачу, поставленную им предшественником Колчака главковерхом Директории генералом Болдыревым еще 9 октября 1918 г. Приказ Болдырева требовал вести борьбу на выигрыш времени до прибытия союзных войск с востока, подготавливая главный удар на Пермь и сдерживая наступление красных на Поволжском фронте. Эту же задачу Болдырев подтвердил еще раз три недели позднее в директиве от 2 ноября 1918 г.

По существу, речь шла о задаче, которую командир Чехословацкого корпуса генерал Шокоров поставил войскам уже 8 августа 1918 г., а именно овладеть Пермью, закрепиться и ждать прибытия войск северной группы интервентов, которая должна наступать из района Архангельск – Мурманск на Котлас, Вологду. Вызванная целым рядом обстоятельств разброска чехословацких и белогвардейских войск от Байкала до Урала не дала тогда возможности сосредоточить достаточно сил для выполнения приказа. Большую отрицательную роль сыграла в этом деле отмеченная выше борьба за власть между белогвардейскими генералами и чехами.

В ноябре 1918 г. наступление на Пермь вела группа Гайды, имея против себя 3‐ю Красную армию. Южнее войск Гайды действовала Камская группа генерала Люпова в направлении Сарапул – Мензелинск – с. Николо-Березовка (на Каме) против 2‐й Красной армии под командованием В.И. Шорина. Обстановка для войск Шорина была сложной и трудной в связи с крупным антисоветским выступлением в бассейне Средней Камы, вошедшим в историю Гражданской войны под названием Ижевско-Воткинского контрреволюционного мятежа[303].

Ижевско-Воткинская контрреволюционная армия представляла собою серьезную опасность не только по своей численности, организованности и вооружению. Находясь в непосредственном тылу советского фронта на стыке 3‐й и 2‐й Красных армий, она разъединяла их, угрожая их флангам и тылам. Если бы приказ генерала Шокорова от 8 августа о занятии Перми был бы своевременно выполнен, ижевско-воткинские белогвардейцы сыграли бы еще более значительную роль. Произошло бы соединение мятежников с чешскими и сибирскими белыми, что позволило бы врагам начать серьезные действия от Перми на Котлас, Вологду навстречу северным интервентам уже в августе – сентябре 1918 г.

В.И. Ленин придавал немедленной ликвидации мятежа важное значение. Задача была возложена на 2‐ю Красную армию, усиленную из тыла за счет войск 8‐й Красной армии. В средних числах ноября 1918 г. мятежники были разгромлены. То была важная победа, в особенности потому, что, как уже знает читатель, Болдырев как раз в октябре – ноябре наносил главный удар на пермском направлении, рассчитывая на помощь со стороны мятежников. Операция противника была сорвана не только благодаря успешным действиям армии В.И. Шорина. Не меньшее значение имели героические действия войск 3‐й Красной армии, сдерживавшей натиск группы Гайды на своем главном направлении Екатеринбург – Пермь.[304]

Основное ядро группы Гайды составляли регулярные войска Чехословацкого корпуса, насчитывавшие около 10 тыс. штыков и сабель, 36 орудий и 248 пулеметов. По боевой подготовке, вооружению, снаряжению, наличию опытного командного состава и штабов, средств технической связи и т. д. чехи намного превосходили молодые советские полки и соединения 3‐й Красной армии, создававшиеся на месте – на полях боев под огнем.[305]

Хорошо развитая сеть железных дорог (в том числе узкоколеек) горнопромышленного Урала в полосе наступления Гайды позволила ему производить быстрые перегруппировки и переброски для создания ударных кулаков то на одном, то на другом из семи имевшихся направлений. Отмеченные обстоятельства и удерживание инициативы давали противнику большие преимущества. Войска 3‐й Красной армии вынуждены были на всем фронте постепенно переходить к оборонительным действиям с контратаками накоротке.

Захватив Пермь 25 декабря 1918 г., противник отбросил на западный берег Камы части названной советской армии, понесшие значительные потери. Как теперь можно считать установленным, основными причинами успеха врага были следующие обстоятельства.

Еще за несколько месяцев до падения Перми из донесений высокоответственных лиц (командарм Берзин и член РВСР Антонов-Овсеенко) было известно, что противник ведет крупную операцию на пермском направлении и что разразится катастрофа, если не будут с нашей стороны срочно приняты контрмеры, в частности выброшены на фронт обещанные главкомом резервы.

В связи с тяжелым положением на других фронтах советское высшее командование оказалось вынужденным снимать в самом спешном порядке возможно больше войск с Восточного фронта, что привело к сильному ослаблению его в целом и к временной дезорганизации на отдельных направлениях. С левого крыла фронта было снято около 15 тыс. бойцов, сотни пулеметов, десятки орудий, как раз накануне начала решительного наступления противника на Пермь. Сняв с Восточного фронта всего до 25 тыс. штыков и сабель, высшее командование Красной армии продолжало требовать выполнения прежних задач. В свою очередь командование Восточного фронта ничего не сделало, чтобы привести задачи отдельным армиям фронта в соответствие с новыми условиями обстановки.

Неустанно следя за ходом военных действий, В.И. Ленин за две недели до падения Перми дал указания главкому Вацетису усилить пермское направление, но распоряжение своевременно выполнено не было.

Вместе взятые, обстоятельства эти резко ухудшили для нас обстановку на левом крыле фронта, облегчив противнику захват Перми. «Общее состояние частей армии с моральной и численной точек зрения определенно скверное… Имеющимися людскими средствами сохранить положение не представляется возможным… необходима срочная присылка свежих частей» – эти слова из доклада командования 3‐й армии на имя Реввоенсовета Восточного фронта показывают, что противнику удалось добиться серьезных успехов[306][307].

Положение 3‐й армии было обследовано Реввоенсоветом фронта и комиссией Центрального Комитета партии в составе Ф.Э. Дзержинского и И.В. Сталина. Выгоды их, посланные В.И. Ленину и главкому, подчеркивали, что создалась также серьезная угроза потери г. Вятка. 3‐я армия не была в состоянии надежно обеспечить это направление. В ходе оживленного обмена шифровками между советским главным командованием и командованием Восточного фронта был выработан план действий: войска 2, 3 и левого фланга 5‐й Красных армий получили задачу в ближайшее время (после прибытия резервов и пополнений) начать решительную операцию по разгрому армии Гайды, имея конечной целью выход на рубеж Челябинск – Екатеринбург.

В силу ряда причин контрнаступление красных могло начаться только 19–21 января 1919 г. Уже через десять дней оно заглохло, не достигнув цели. Ни одна из поставленных командующим фронтом задач выполнена не была. Пермский район остался в руках противника, и о продолжении операции по овладению районом Екатеринбург – Челябинск думать уже не приходилось. В наступление были брошены крупные силы, собранные с большим трудом, достигнуть же удалось весьма скромных результатов.

По замыслу советского командования контрнаступление должно было дать большой оперативный успех не только на левом крыле, но резко изменить в нашу пользу обстановку на всем Восточном фронте. Этого не произошло. Более чем скромные (по сравнению с брошенными в наступление силами) результаты были только тактическими успехами, которые не могли быть развиты в успех оперативный. Ничего в этом отношении не могли исправить тяжелые бои, продолжавшиеся на фронте трех названных армий почти в течение еще целого месяца с переменным успехом на разных участках.

Отмеченные события известны в истории Гражданской войны как пермская катастрофа, и, хотя о них опубликовано много трудов, тем не менее приходится с сожалением констатировать, что до сих пор нет еще исследования, которое давало бы документально обоснованное освещение операции.

Мы уже отметили, что левое крыло советского фронта было ослаблено в результате переброски крупных сил на другие фронты. Обстоятельство это не ускользнуло, конечно, от внимания разведывательных органов Колчака. Оно послужило одним из оснований принятия и осуществления белогвардейским высшим командованием ряда решений, имевших крупнейшее значение для дальнейшего хода войны. Мы имеем в виду:

1) отдачу Колчаком 6 января 1919 г. директивы № 779, предписывавшей закрепиться в пермском районе и наступления на Глазов, Вятку не продолжать;

2) ослабление армии Гайды снятием с ее фронта в декабре – феврале 1918–1919 гг. целиком 7, 11 и 12‐й пехотных дивизий, Ижевской пехотной бригады и 2‐й дивизии Чехословацкого корпуса, а всего 20 пехотных полков с артиллерией.

В документах советского командования об этих решениях и действиях противника ничего не говорится: то ли о них не знали, то ли не считали заслуживающими внимания и ставили под сомнение их достоверность. Иначе ведь трудно объяснить многие недочеты, допущенные при подготовке и проведении контрнаступления, к примеру: спешка с началом его, приведшая к полнейшему разнобою во времени и во взаимодействии войск всех трех участвующих в операции Красных армий.

Читатель уже знает, что решение о нанесении главного удара на пермском направлении было принято белыми за несколько месяцев до прихода к власти Колчака. То был не его план, а план его предшественников. Осуществление плана дало белым сразу же крупные успехи: 1) красные войска отброшены на несколько сот километров на запад и понесли тяжелые потери; 2) захвачен весь горнопромышленный район Среднего Урала; 3) обе основные дивизии 3‐й армии (29‐я и 30-я) разбиты, боеспособность их утеряна в значительной степени, сопротивление их все более слабеет; 4) в тылу открытого левого фланга 3‐й армии в ряде волостей Верхтуринского уезда действуют белопартизанские части, установившие связь с районами Ижевского и Боткинского заводов, где только недавно был подавлен крупный контрреволюционный мятеж и еще действовали подпольные антисоветские группы.

И в этот момент, когда всякому элементарно грамотному в военном отношении человеку ясно, что надо стремиться во что бы то ни стало использовать достигнутые успехи и напрячь все силы для продолжения энергичного наступления на вятском направлении и далее (как это предусматривалось в упомянутых директивах Болдырева) для соединения с северной группой союзников, Колчак отдал директиву – наступление приостановить. Естественно, немедленно встает вопрос: что же побудило Колчака отказаться от пермского направления, несмотря на достигнутые успехи и многообещающие перспективы их развития?

В предыдущей главе мы уже сказали, что в конце 1918 г. центр тяжести ведения войны против Советов переместился с войск интервентов на белогвардейские формирования. Главным ударным кулаком, давшим противнику крупный успех в Пермской операции, были части 2‐й чехословацкой дивизии, но их пришлось снять с фронта и отвести в тыл. Уход с фронта чехов и других, менее крупных частей войск Антанты[308], с одной стороны, и разгром Народной армии на путях от Волги к Уралу – с другой, заставили Колчака пересмотреть в корне и переоценить военно-политическое положение колчакии и стратегическую обстановку. Положение на фронте было для Колчака достаточно ясным:

1) успех против наших 2‐й и 3‐й армий расценивался как их полный разгром, позволяющий считать пермское направление обеспеченным от угрозы крупного наступления красных в ближайшее время; ход дальнейших событий показал, что так оно и было на самом деле;

2) успешное наступление центра и правого крыла красных создавало реальную угрозу не только потери Среднего и Южного Урала – богатейших источников средств и сил для войны, но и выхода Красной армии в глубокий тыл левого крыла белого фронта с проникновением ее в Туркестан и Западную Сибирь.

В условиях, когда с фронта армии Гайды пришлось убрать и отправить в тыл наиболее боеспособную 2‐ю дивизию чехословаков, когда с падением Уфы и ввиду разгрома Народной армии открывался путь советским войскам через Урал на Златоуст, Челябинск и далее в Сибирь, когда морально-политическое состояние Оренбургской и Уральской казачьих армий угрожало полным развалом их и потерей боеспособности еще дерущихся казачьих полков, в этих условиях Колчаку только и оставалось, как перейти к обороне и попытаться удержать занимаемую территорию, пока не удастся создать свою боеспособную армию[309].

Директива Колчака от 6 января 1919 г. означала приостановку приказа Болдырева о прорыве на соединение с северной группировкой интервентов, т. е. отказ от основной и главной цели всех планов Директории. Отменен был также приказ Болдырева о наступлении на Ташкент и на Гурьев и о наступлении Уральской армии для связи с Доном и армией генерала Алексеева.

Фактически директива привела к тому, что на два месяца белые приостановили какие бы то ни было активные операции на всем Восточном фронте. И даже тогда, когда на левом крыле создалось для них катастрофическое положение (потеря Южного Урала до Оренбурга включительно, разобщение Оренбургской и Уральской казачьих армий, развал в этих армиях, переход башкирского корпуса на сторону красных), Колчак не дал ни одного войскового соединения ни на помощь Дутову, ни на помощь Ханжину за счет тыловых формирований.

Активная оборона с основной и единственной главной задачей – удержать занимаемые районы – характеризует действия армии Колчака с конца декабря 1918 по начало марта 1919 г. И если понадобилось два с лишним месяца упорной работы белогвардейского командования, чтобы наконец можно было 4 марта 1919 г. приступить к выполнению директивы от 6 января, то это служит прямым доказательством того, в каком тяжелом, критическом положении находились белые к концу 1918 г. на Восточном фронте в результате наших побед в Приволжье на участке 1, 4 и 5‐й армий.

Эти же первые два месяца 1919 г. прошли в бесконечных попытках нашего командования добиться оперативных успехов в центре и на левом крыле фронта. Несмотря на явный провал январского контрнаступления, командование пытается оживить и продолжить его. Но так как основные причины неудачи (отсутствие взаимодействия между армиями, разрозненность и разнобой действий в самих армиях) не устранены, то снова нет успеха. Более того, разбитой оказалась теперь и 2‐я Красная армия. Полной неудачей кончаются попытки подтолкнуть 5‐ю армию для овладения аша-балашевским оперативно-тактическим ключом Среднего Урала (восточнее Уфы).

Результаты попыток механически продолжить (без глубокого анализа и серьезной переоценки обстановки и перегруппировки сил) старые операции были для красных войск прямо губительны. Главные силы фронта – 2, 3 и 5‐я армии – оказались вконец измотанными, численно ослабленными, с подорванным моральным духом. Трудно установить, на что, собственно, рассчитывало командование, стремясь упорно и невзирая ни на что продолжать неоспоримо проигранные по его же вине операции. Нет лишь сомнений в одном: предоставленный главкомом Вацетисом самому себе, Реввоенсовет Восточного фронта ничего не предпринял, чтобы подготовить войска к весне – к началу решительных операций. Можно было бы говорить об известном оправдании такого руководства армиями, если бы в результате бесконечного подталкивания войск в наступление был сорван основной план Колчака – реорганизация белых войск – и если бы нам удалось помешать созданию Западной (ударной) армии Ханжина.

Добиться этого советское командование не сумело, благодаря чему весной 1919 г. на стороне Колчака оказались крупные стратегические и оперативные преимущества. Использование их предопределило в основном успехи его армий в начале Уфимской операции: теснейшая связь и взаимозависимость между нею и результатом наступления врагов на Пермь не вызывает уже никаких сомнений.

Уфимская операция противника и ее результаты подробно освещены. Мы ограничиваемся здесь лишь напоминанием читателю некоторых основных общих моментов и выводов.[310]

Положение белогвардейских группировок к весне 1919 г. нигде не было таковым, чтобы можно было начать столь крупную операцию в марте 1919 г.: ни один из участников комбинированного похода фактически не был готов. Обстановка на самом Восточном фронте также не торопила Колчака.

Из его телеграммы от 20 ноября 1918 г. видно, что к решительным операциям он собирался приступить, «не дожидаясь весны». Мысль эта не сохранена в директивах от 6 января и 15 февраля 1919 г. Последняя начинается словами: «К началу апреля армиям занять выгодное исходное положение для развития с наступлением весны решительных операций против большевиков». Следовательно, речь шла только о подготовке к выполнению какого-то общего плана войны с Советской республикой.[311]

Директива требовала от Ханжина выполнения трех задач: 1) разбить 5‐ю Красную армию; 2) выдвинуться к р. Ик и 3) оказать помощь Дутову ударом на юг в тыл 1‐й Красной армии. Из задач этих была выполнена, и то с опозданием, только одна – выход к р. Ик.

Надо признать, что со всех точек зрения задача выйти к началу апреля к р. Ик была целесообразна и даже необходима. Выполнение ее позволяло армии Ханжина преодолеть до начала распутицы район (между западными отрогами Урала и р. Ик), который с наступлением весны становился для крупных сил войск надолго практически непроходимым. Выравнивался фронт армий Гайды и Ханжина, и создавался в непосредственном тылу армии последнего достаточно большой плацдарм для сосредоточения сил и подготовки всего необходимого для стремительного удара от Ика к Волге. Создавалась отличная возможность использовать в полной мере чисто военные преимущества Ханжина над 5‐й Красной армией, а именно: 1) пятикратное почти превосходство сил; 2) слабость открытого, ничем не обеспеченного левого фланга при наличии шестидесятиверстного разрыва между ним и соседней 2‐й армией; 3) полное отсутствие оперативных резервов; 4) страшная усталость, измотанность и полная материальная необеспеченность войск 5‐й армии, прошедших без отдыха и смены с боями путь от Казани до предгорий Урала в течение предыдущих шести месяцев.

Соседом 5‐й Красной армии справа была 1‐я армия. Главные силы ее находились на восточных склонах Южного Урала, фронт ее был сильно растянут, маневрирование вдоль фронта в горах без дорог фактически исключалось, оперативных резервов не имелось. Занятие противником района Уфа – Стерлитамак угрожало гибелью этой нашей армии, так как левый фланг ее и тыл оказались ничем не обеспеченными против ударов войск Ханжина от Уфы на юг вдоль тракта Уфа – Оренбург.

Пока выполнялась задача выхода к р. Ик, никаких серьезных разногласий среди высшего колчаковского генералитета не обнаруживалось: необходимость и целесообразность занятия исходного рубежа признавались единодушно всеми. 18 апреля по согласованию со ставкой командующий Западной армией Ханжин отдал приказ: на Ике не задерживаться, стремительное наступление продолжать, имея задачей в кратчайший срок захватить переправы на Волге от Симбирска до Самары. Приказ тут же вызвал резкие возражения, приведшие к открытым столкновениям. Потребовалось даже личное вмешательство самого Верховного.

Командиры дивизий и корпусов настаивали на приостановке наступления на Ике для того, чтобы пополнить и привести войска в порядок, подтянуть тылы и дождаться прибытия глубоких резервов из Сибири. Только после этого, дней через 10–12, когда кончится распутица, следует начать новую операцию захвата волжских переправ. Ставка и командарм категорически отвергли предложения и требовали безоговорочного, срочного и точного выполнения приказа.

Речь не идет о столь обычной в белых армиях грызне между отдельными генералами и штабами: на этот раз борьба велась по действительно важному вопросу.[312]

Длившаяся почти полтора месяца Уфимская операция страшно измотала силы Западной армии, а потери убитыми и ранеными (свыше 10 тыс. солдат и офицеров) нанесли боеспособности ее непоправимый удар. Об этом говорилось резко в донесениях и докладах всех войсковых начальников. Оспаривать факты Ханжин и генералы ставки не могли, конечно. Они были достаточно опытными командирами, чтобы понимать необходимость предоставления частям хотя бы кратковременной передышки. Нельзя также считать, что требование безостановочного наступления к Волге было своего рода реакцией на неожиданный для армии конец победоносно развивавшейся Пермской операции в декабре 1918 г. И тогда находились противники директивы Колчака о приостановке наступления на Вятку. Но им пришлось подчиниться: слишком уж ясно было, что общая военная обстановка на фронте не благоприятствует такой операции. В самом деле, что могло дать для выигрыша войны даже занятие Вятки в январе 1919 г.? Войска Айрнсайда, Миллера отсиживались далеко на берегах Северной Двины: пока можно было только мечтать о встрече с ними не ранее июля. Развивать наступление от Перми на Вятку, оставляя южнее Камы две слабые казачьи армии против трех активно действующих Красных армий, было чистым безумием. Сказал об этом в начале января достаточно ясно Ханжин в одной из своих телеграмм Колчаку: пока Гайда будет идти к Вятке, красные прорвутся через Урал в Сибирь. Это не только угроза тылу Гайды. С потерей Сибири как основной базы гибель всего белого дела на Востоке неизбежна.

Сейчас – в апреле 1919 г. – обстановка на фронте выглядела для белых блестяще. Успешно развивалось наступление армии Гайды севернее Камы. Южнее (в полосе шириною свыше 350 км) вышли на рубеж Ика 38 тыс. штыков и сабель Западной армии Ханжина, имея перед собою вконец измотанные за полтора месяца Уфимского сражения 7–8 тыс. штыков и сабель 5‐й Красной армии. Никаких резервов у Восточного фронта нет. Исход борьбы не вызывал у врагов никаких сомнений. Еще одно последнее напряжение сил, еще один стремительный натиск – и победоносная армия Верховного шагнет через Волгу, соединится с армией идущего с юга Деникина, а дальше прямой путь на Москву.

Нельзя считать эти соображения и перспективные планы абсолютно беспочвенными. Если бы война шла только между двумя враждебными армиями, колчаковские генералы, пожалуй, оказались бы победителями. Роковая ошибка их состояла в том, что они преувеличивали значение чисто военной стороны борьбы и в то же время недооценивали, даже игнорировали факторы социально-политического порядка. Решающее значение в Гражданской войне принадлежало именно последним – этого не понимало или не хотело признавать колчаковское высшее командование. Между тем факторы эти давали себя знать все чаще, и притом в нарастающих масштабах.

Переход в феврале 1919 г. башкирского корпуса на сторону Советов был первым серьезным признаком начинающегося в белой армии перелома отношений к борьбе вовлеченных в нее масс трудового населения. Дутову не удавалось остановить разложение своей казачьей армии. С каждым днем теряла она свою боеспособность. И когда в апреле – мае 1919 г. надо было обеспечить левый открытый фланг Ханжина и овладеть Оренбургом, дутовские казаки провалили все дело. Не выполнили своей задачи также уральские казаки. Приказы Колчака действовать крупными конными массами в обход Уральска и Оренбурга в тыл теснимым с фронта войскам 1‐й и 5‐й Красных армий остались на бумаге.

Классовое содержание Гражданской войны оказало свое действие не только в казачьих армиях. В 20-х числах апреля 1919 г. во время боев на р. Салмыш перешло на сторону Красной армии около 1,5 тыс. мобилизованных недавно крестьян Троицкого уезда Челябинской губернии. Прямым результатом перехода было серьезное поражение корпуса генерала Бакича, потерявшего за один день свыше 2000 человек, 20 пулеметов и всю артиллерию. Двумя неделями позднее перешло на сторону красных в районе г. Белебея свыше 1 тыс. солдат-украинцев из куреня имени Т. Шевченко. К этого же рода проявлениям происходящих в белой армии процессов и классовой борьбы следует отнести самовольный уход с фронта Ижевской бригады в средних числах апреля 1919 г. на симбирском направлении.

Отмеченные факты не были, конечно, случайными, а для высшего белогвардейского командования даже неожиданными. Сводки внутренних фронтов и донесения контрразведок давно уже указывали на нарастающее недовольство и обострение борьбы в тылу. Теперь волна революционного подъема хлынула из Сибири на фронт в виде маршевых пополнений и новых формирований. Они внесли глубокие изменения в морально-политическое состояние действующей армии, снижали резко ее боеспособность. Но самое убийственное для колчаковского командования было в другом. История войн говорила, что крепко держать армию в руках было всегда трудно в периоды больших отступлений и неудач. Тут могло быть всякое. Но та же история учила, что всякое большое наступление с яркими и большими политическими и военными целями всегда поднимало дух войск, благоприятно отражалось на их действиях. А тут получается наоборот: армия разлагается в ходе «победоносного» наступления![313]

Было бы искажением истории писать, что руководители колчакии не понимали угрозы. Ход событий на фронте и в тылу поставил перед ними четко и ясно простой вопрос: где искать решения задачи? Браться ли сперва за наведение спокойствия и порядка в тылу и в армии, а потом уже думать о крупных решающих стратегических операциях или же попытаться уйти от настигающей действующую армию революционной волны немедленным и решительным продолжением наступления во что бы то ни стало? Второй вариант был признан более перспективным. Победы на фронте могли изменить не только настроения в тылу и в армии. Они открывали большие возможности захвата новых крупных источников сил и средств, не оставляли врагам белой власти в самой колчакии времени взорвать ее изнутри. В расчет принимались еще два важнейших обстоятельства. Выступления и действия руководителей Антанты не оставляли никаких сомнений, что с каждым километром сокращения отделяющего белых от Москвы расстояния пропорционально возрастают шансы Колчака на признание его союзниками и на усиление помощи с их стороны. Весьма тревожные для белых сведения поступали из Советской республики. По призыву Коммунистической партии дружно, решительно и быстро поднялись советские люди на помощь Восточному фронту. Десятки тысяч добровольцев – большевиков, революционных рабочих, комсомольцев – двинулись на восток, опережая мобилизованных по декретам Совнаркома.[314]

Таковы были вкратце наиболее важные моменты обстановки, в условиях которой Колчаку и его иностранным советчикам и руководителям приходилось в апреле 1919 г. принять решение о дальнейших действиях. В них ключ к пониманию того упорства, с которым и ставка, и Ханжин, и Гайда требовали наступления во что бы то ни стало, категорически отказываясь принимать во внимание какие бы то ни было возражения войсковых начальников.[315]

Чтобы правильно понять ход дальнейшей борьбы, недостаточно, конечно, знать только указанные факты и явления. Важнейшее значение имеет уяснение вопросов: знало ли и учитывало ли советское командование положение в колчакии и состояние ее армии? Сумело ли оно и в какой именно форме использовать слабости противника? Слабости эти – производные от столкновения большого числа сил и факторов экономических, социальных, политических, военных и т. д. На их максимальное развитие с целью ослабления врагов и была по указаниям Центрального Комитета партии и лично В.И. Ленина направлена вся работа большевистского подполья по ту сторону фронта.

Весной 1919 г. Восточный фронт впервые ощутил результаты ее, и не только в виде роста числа перебежчиков-одиночек из белой армии. Несравнимо более важное значение имело падение боеспособности колчаковских войск, наиболее ярко проявившееся в фактах невыполнения целыми соединениями оперативных приказов командования, а также перехода на сторону красных. В этих условиях вопрос свелся к тому, чтобы использовать с наибольшим эффектом чисто военные слабости врага. Классическим образцом служат решения и действия командующего Южной группой войск Восточного фронта М.В. Фрунзе в апреле 1919 г. Для создания ударной группировки против наиболее опасной Западной армии Ханжина М.В. Фрунзе повернул главные свои силы тылом к Уральской и Оренбургской казачьим армиям и решительно двинул повернутые силы в новом направлении против нового противника (Ханжина), поручив сковать казаков на пятисоткилометровом фронте нескольким стрелковым и конным бригадам. Маневр блестяще удался, и ему Восточный фронт обязан своими победами над Колчаком в Поволжье летом 1919 г. Только глубокое марксистско-ленинское понимание того, как революционное классовое содержание гражданской войны влияет на ход операций, только глубокое знание противника, блестящее использование его слабостей и такое же блестящее использование сочувствия и революционных настроений рабочих масс г. Оренбурга и Уральска в первую очередь для увеличения своих сил дало М.В. Фрунзе основание принять и твердо до конца провести план действий, на который вряд ли решился бы в тех условиях кто-либо из старых военных специалистов. Гарнизоны названных городов (состоявшие в основном из местных рабочих) не только защитили их от захвата противником. Они сковали главные силы казачьих армий, оказав тем самым решающее влияние на всю оперативную обстановку Восточного фронта, и прежде всего в районе Южной группы его войск.

Борьба между военными и гражданскими властями все более обострялась, беспрерывно рос поток жалоб управляющего губернией Троицкого и уездных комиссаров Омску на медлительность и нерешительность военных властей. Во всей губернии идет энергичная агитация большевиков против власти, действует немало красных отрядов, а военные со своей задачей их уничтожения не справляются. Дело не в общем недостатке сил. Красные отряды малочисленны (по 10–30 человек в каждом), их необходимо уничтожить, пока они еще не разрослись. Но это не удается потому, что военные действуют несогласованно, не знают истинного положения, чаще всего нерешительны, а нередко и неосмотрительны. Губерния разбита на четыре самостоятельных военных района, что усиливает несогласованность и разнобой в действиях войск. Необходимы солидные силы и другое энергичное командование, чтобы все ликвидировать до наступления тепла. В противном случае движение выльется в широкое восстание и потребуются целые полки и батареи.[316]

Жалобы и просьбы колчаковских администраторов Енисейской губернии интересны тем, что они не голословны, а подкрепляются фактами и документами, показывающими героическую борьбу руководимых большевиками масс. Вот несколько наиболее характерных фактов. В Минусинском уезде внешне все обстоит спокойно, но контрразведка имеет достоверные сведения, что среди рабочих медных рудников, угольных копей и заводов идет усиленная большевистская агитация, приведшая уже к ряду враждебных власти выступлений. В ночь на 1 февраля 1919 г. группа большевиков во главе части подготовленного ими гарнизона заняла г. Енисейск, захватила оружие, освободила из тюрьмы арестованных. Сил для подавления восстания нет. В Канском уезде дела резко ухудшились вследствие поражения правительственного отряда в районе Кияя и вынужденного отступления другого отряда войск из с. Тасеевка. Панику в Красноярске вызвал смелый налет Кравченко на железнодорожный мост у с. Маганское – всего в 35 км от города. В Ачинском уезде силы Щетинкина растут. К нему присоединяется отряд Лубкова из Томской губернии, «а военные бездействуют».[317]

Напоминая в одном из докладов о событиях прошлого года (восстания и бои в районе ст. Камарчага, ст. Иланская, г. Канск, с. Тасеевка и др.), Троицкий констатирует, что все это части одного общего плана большевиков. Сюда же следует, по его словам, отнести забастовки железнодорожников и печатников в самом Красноярске. «Трудно распутать дело, – жалуется белогвардеец, – так как военные власти уничтожают всех участников движения, а материалы полевых судов недоступны, или их нет вовсе».[318]

Весьма показательно, что на многочисленные просьбы и жалобы Троицкого колчаковское министерство внутренних дел почти ничего по существу не отвечает. В Омске было не до этого: полным ходом готовились силы для весеннего наступления от Урала к Волге. Омские главари считали, что важнее прежде всего добиться решительных успехов на фронте против Красной армии, а тыл должен обходиться своими собственными силами и на помощь привлекать интервентов в первую голову.

По требованию Троицкого в Красноярск прибыл генерал Афанасьев – командующий обороной железной дороги к востоку от Красноярска. Результаты состоявшегося совещания были таковы, что Троицкий тут же послал в Омск очередную жалобу. Афанасьев предлагал до прибытия достаточных сил засесть в городах и заслониться на железной дороге, отказываясь от всяких активных действий в уездах. Две недели тянул Афанасьев с посылкой помощи окруженным в Тасеевке войскам, а когда наконец был послан слабый отряд, красные по дороге его разгромили. Против красных у Камарчаги посылались пачками всевозможные сборные команды, и результат один: полная неудача, паника, деморализация и два случая перехода солдат на сторону красных. Такого рода действия привели к тому, что вся губерния отдана во власть красным. Из 40 волостей Канского уезда на мирном положении всего только 10. В Ачинском уезде все наиболее населенные районы в руках красных; хотя их штаб всего в 25 км от штаба генерала Афанасьева, последний ничего не делает для их уничтожения. «В течение двух месяцев, – пишет в заключение Троицкий, – не было ни одного случая успешной работы войск и ни на одном фронте не сделано ничего положительного». Воспользовавшись тем, что посланный Афанасьевым отряд потерпел под дер. Маклаково поражение (убито 5 офицеров и 12 казаков) и в эти же дни красные приостановили движение поездов на участке между станциями Красноярск и Камарчага, Троицкий потребовал немедленной замены неудачного генерала. Положение осложнилось тем, что и начальник гарнизона Красноярска генерал Шерпантье «думает запереться в городе и в уезд сил не посылает. Так большевики скоро заберут всю губернию и провинцию».[319][320]

Рост повстанческого движения и активности партизан, участившиеся поражения отрядов войск и обострившаяся борьба между гражданскими и военными властями заставили срочно приехать в Красноярск генерала Артемьева – командующего войсками Иркутского военного округа, в состав которого входила губерния. Но не повезло Троицкому и с этим генералом. Оказалось, что Афанасьев и Шерпантье действуют по прямым распоряжениям Артемьева. Командование округа поставлено в невозможные условия. От него требуют постоянных маршевых пополнений на фронт, и в то же время приходится посылать карательные отряды против повстанцев. На это наряжаются подготовленные солдаты, в основном те самые кадры, которые собраны для того, чтобы готовить новобранцев. В результате получается плохо и на фронте, где необученные солдаты губят все дело, и в тылу, где в боях с повстанцами и партизанами истребляется ценный кадровый состав войск. Обстоятельства эти и вынуждают командование округом действовать по определенному плану. Смысл его – «бить только наверняка». Солдат не хватает и не хватит. Надо собрать то, что есть, на железной дороге, чтобы обеспечить ее работу, и в крупных городах, а всю остальную территорию губернии предоставить населению. Надо дать возможность красным собраться в свои армии и затем уж разбить их наголову в районах, где они обосновались. А до этого отдельные отряды войск в районы не посылать. Выдвигает Артемьев и другой план: беспощадное истребление селений в районе восстания.

Ни тот ни другой план не устраивал управляющего губерниями: «Тыл будет еще больше усиливаться обездоленными и разоренными, а следовательно, озлобленными гражданами; тактика генерала Артемьева – лишний толчок к усилению кадров красных и хороший материал для агитации большевиков».

Результаты разногласий и споров с военными оказались для Троицкого неожиданными и мало приятными. Убедившись, что положение в губернии с каждым днем все более ухудшается, а местные власти не в состоянии ликвидировать народное движение, Колчак назначил генерала Розанова «особо уполномоченным Верховного правителя с правами генерал-губернатора Енисейского края». Назначение Розанова не было случайным. В правящих кругах Омска ему ставилось в вину то, что он в 1918 г. служил в войсках уфимской Директории, занимая важный пост начальника штаба ставки главковерха генерала Болдырева. В дни омского переворота Розанов был отстранен от должности и с тех пор находился не у дел. Назначая его генерал-губернатором края и командующим войсками самого неспокойного и вместе с тем самого опасного для Омска района, Колчак как бы предоставлял ему возможность «искупить свою вину», показать свою искреннюю преданность верховному. Розанов взялся за дело с исключительным рвением. То, о чем Артемьев, Афанасьев и другие белогвардейские командиры до него только мечтали и говорили, теперь стало проводиться с нечеловеческой жестокостью и как система.

Подводя итоги, Троицкий в одном из докладов в мае 1919 г. писал, что положение на железной дороге катастрофическое, администрация терроризована красными и произволом войск, путь и телеграф портятся беспрерывно, часты крушения, поезда часто обстреливаются, красные открыто подходят к пути даже с развернутыми красными знаменами, на некоторых участках поезда могут ходить только днем, при налетах на станции и разъезды красные портят стрелки, водокачки, уносят инструмент и аппараты, уводят служащих-специалистов и т. д. Чехи взяли охрану дороги на себя, но это им плохо удается. Розанов «принял решительные меры»: все политические арестованные в тюрьмах были объявлены заложниками, и за каждое нападение на железную дорогу должны быть из них расстреляны от 3 до 20 человек; ответственность за исправное состояние дороги возлагалась на жителей окрестных населенных пунктов с преданием всей деревни полевому суду, если порученный ей участок будет испорчен красными. Распоряжения Розанова начали выполняться: на многих участках железной дороги неделями висели на телеграфных столбах десятки повешенных белыми железнодорожных служащих и заложников. «Но, – вынужден был писать в своем докладе Троицкий, – положение от этого нисколько не улучшилось, а в ответ на террор красные усилили наступление». Приказ полковника Красильникова (единственной мерой наказания приказ устанавливал расстрел без суда и следствия с конфискацией имущества. – [321]Г.Э.) и обязательные постановления Розанова «окончательно отдают население на произвол разнузданного и пьяного офицерства, и без того попирающего права граждан и сводящего свои личные мелкие счеты с отдельными лицами». «При наличии таких актов, как упомянутые постановления и приказ, гражданским властям ничего не остается делать, как прекратить свою работу, а население скорее примкнет к большевикам» – таким обвинением по адресу военных заканчивается один из докладов Троицкого в Омск.

Нет, конечно, надобности доказывать, что донесения и доклады, содержащие довольно подробное и откровенное описание зверств и беззаконий, чинимых на местах военными, составлялись и посылались в Омск не потому, что их авторы были чем-то лучше и человечнее тех, на кого они писали жалобы. Делалось это не из чувства сострадания к народу и не в целях действительного прекращения произвола и насилий. Мотивы были другие. Во-первых, спасение собственной шкуры и, во-вторых, борьба за власть. Военные власти и карательные отряды не подчинялись гражданским колчаковским чиновникам и не признавали их. Этим обстоятельством и пользовались наиболее ловкие пройдохи из числа всевозможных «управляющих» губерниями и уездами, а также начальники милиции, начальники контрразведывательных отделов и т. д., чтобы свалить вину и ответственность за «беспорядки» и рост повстанческого движения на карателей. Значение имело и то обстоятельство, что колчаковские гражданские администраторы состояли из людей, в политическом отношении более искушенных и опытных, отлично понимающих, что всю Сибирь не переарестовать и не перестрелять, а надо пытаться привлечь население, и прежде всего крестьянство, на свою сторону любыми мерами и обещаниями. Тот же Троицкий в личном письме министру доказывает, что нужны средства для ведения агитации и правительственной пропаганды в противовес большевикам. «Наши красные, – говорится в этом документе, – умнее нас, и активнее, и щедрее: нет у них типографии – они жарят на пишущих машинках свои газеты и листовки…»[322]

Прожженный политикан и ревностный служака, Троицкий прекрасно понимал, что нельзя все время посылать начальству жалобы и доносы на военных, рисовать положение в мрачных красках. Ведь все это может обернуться против него самого как управляющего губернией. Поэтому он систематически стремится порадовать Омск и «хорошими вестями». Но отдельные благоприятные для врагов факты тонули в массе сообщений о восстаниях крестьян и налетах партизан. Как раз в дни контрнаступлений Южной группы войск Восточного фронта в мае 1919 г. их поступало так много, что ставка ввела составление оперативных сводок внутренних фронтов.[323]

Особо подробные сведения дают сводки о самой большой из карательных операций, проводившейся в мае 1919 г. с целью очищения от красных Красноярского и Канского уездов южнее железнодорожной магистрали. К операции были привлечены наличные силы белогвардейцев, итальянские и чехословацкие войска, и проводилась она под непосредственным командованием самого Розанова[324]. Расправа с населением восставшего района была настолько зверской, что даже Троицкий в особом докладе прямо обвинял военное командование в «излишних жестокостях».[325]

Следует отметить, что операция проводилась в соответствии с отмеченным выше общим планом борьбы с красными, а именно дать повстанцам и партизанам собраться и устроиться в отдельных районах, ослабить их внимание, дать им возможность начать заниматься своими гражданскими и личными делами, а потом в известный момент обрушиться превосходящими силами и уничтожить. Но, несмотря на привлечение шести колонн иностранных и белогвардейских войск, операция не дала ожидаемых белыми результатов. Троицкий с сожалением докладывает в Омск, что основная живая сила Щетинкина ушла, и тут же прямо заявляет, что это вина Розанова, не принявшего необходимых мер, чтобы перехватить путь отступления красных горными тропами в Минусинский уезд, а оттуда в Урянхай.

«Вооруженные восстания не прекращаются» – эта фраза заполняет все оперативные сводки за июль и август 1919 г. о положении в Енисейской губернии.

По сравнению с положением в Енисейской губернии обстановка для белых была здесь более благоприятна. Появлялись только небольшие отряды красных. Для борьбы с ними уезды патрулировались небольшими группами войск (30–50 солдат) и самоохраной (из кулаков, офицеров и т. п. «надежных» для власти элементов). И хотя управляющий губернией Строльман все время заверял омское начальство, что в политическом отношении у него все благополучно, он должен был в конце июня признать, что «в связи с отступлением фронта (к Уралу. – Г.Э.) большевики расширяют деятельность, придавая движению социально-политический характер». Признание белогвардейца заслуживает внимания как доказательство того, что подпольщики – большевики Алтая – зорко следили за событиями на фронтах и умело использовали неудачи колчаковской армии для усиления своей агитации и борьбы в глубоком тылу.[326]

Усиленно заработали в это время многочисленные органы политического сыска Колчака. Так, в Бийске арестована группа в 15 человек большевиков-подпольщиков, преданных полевому суду; в Змеиногорском уезде раскрыта подпольная организация большевиков численностью в 200 человек, уже приговорено к расстрелу 27 человек. По агентурным данным, у Рогова около 300 хорошо вооруженных бойцов и к нему 5 июля присоединился отряд Лубкова, насчитывающий 200 человек, из рабочих кольчугинских угольных копей. Часты обстрелы поездов на участке Новониколаевск, Барнаул. Затрудняют успешную борьбу с красными условия местности. За дер. Жуланиха начинается непроходимая тайга – по-местному, «чернь» – с массой лесничьих избушек, заселков, заимок и т. д., и поэтому без помощи со стороны населения красных не поймать. На почве призыва новобранцев имели место беспорядки в с. Легоставское и Большая Речка (Барнаульский уезд). Все это дело рук большевиков. В «усмирении беспорядков среди призывников» принимали участие также чехи. Приступлено к формированию отрядов самоохраны согласно постановлению правительства от 27 июня 1919 г.

Из сказанного видно, что борьба трудящихся Алтайской губернии в период большого весеннего наступления Колчака от Урала к Волге, а затем и в период его отступления на Урал ограничивалась действиями чисто местного масштаба и значения. Некоторое оживление действий отмечается в конце июля – начале августа. Появились отряды в окрестностях Барнаула и в Каменском уезде, железная дорога из Барнаула в Семипалатинск часто портится. Отмечаются случаи разбрасывания прокламаций большевиков в самом Барнауле; в одной из них говорится: «Бедные, готовьтесь к хлебу, а богатые – к гробам…»[327][328]

Общий вывод колчаковского администратора: настроение в сельской местности продолжает быть враждебным правительству. Степень враждебности увеличивается с каждым вновь появляющимся агитатором, ибо «на местах нет власти, которая бы препятствовала проявлению злой воли таких лиц». Благонадежные живут под страхом, что вот-вот появятся красные. Такая же уверенность у железнодорожных рабочих, а рабочие главных железнодорожных мастерских ст. Барнаул открыто грозят приближением Красной армии (в эти дни войска Восточного фронта сбросили белогвардейцев с Уральских перевалов, а 5‐я армия вела бои уже на дальних подступах к воротам Сибири – Челябинску. – [329]Г.Э.). Крестьяне скопляются на железной дороге, чтобы узнавать свежие новости от беженцев и возвращающихся из германского плена солдат старой армии, а под видом последних большевистские агенты едут куда хотят, так как милиция боится их трогать. Быстрое отступление фронта усиливает и без того неспокойное настроение населения. Бродячие отряды дезертиров распространяют самые невероятные слухи.

Прошло еще несколько недель. Разгромив колчаковцев в семидневном Челябинском сражении, части 5‐й краснознаменной и 3‐й Красных армий вели стремительное преследование отбрасываемых к Тоболу белогвардейских войск. И эти события на фронте тут же находят отклик среди трудящихся в тылу. «Большинство населения, – говорится в донесении контрразведки от 10 августа, – ликует, ожидая прибытия большевиков… Открыто говорят: «Наши едут…»[330]

Встревоженное омское начальство затребовало срочных объяснений от начальника особого отдела губернии. Его доклад дает подробное освещение обстановки. В Барнаульском и Каменском уездах положение было острым, но с прибытием подкреплений командование получило возможность перейти от оборонительной тактики к тактике наступательной – положение смягчалось уже. Отряды красных сами по себе немногочисленны, но слухами о повсеместных победах Красной армии склоняют крестьян присоединиться к себе. Отряды вооружены смешанным оружием, крестьяне же кто чем: охотничьими ружьями, пиками и вилами. 20 июля восстановлено дневное движение поездов на участке Новониколаевск – Барнаул, а также по Бийской ветке. От Барнаула на Семипалатинск идут только воинские поезда, и то лишь до 275‐й версты, так как дальше путь в руках красных. На захваченном участке красные сожгли 10 мостов, масса рельсов изогнута, заменить трудно. 24 августа отряд Рогова в бою под Салаирским рудником разбил отряд поручика Шелобанова и взял два пулемета, винтовки и другие трофеи.

Большую помощь оказал колчаковской контрразведке в августе 1919 г. «комиссар» одного из повстанческих фронтов некий Дмитрий Павлович Палкин, уроженец Барнаула, эсер и бывший вахмистр старой армии. Предатель раскрыл белым большие участки алтайского подполья, назвал сотни фамилий, указал месторасположение подпольных штабов и т. д. Пораженный грандиозностью раскрывшейся перед ним из показаний предателя картины работы большевистского подполья Алтая производивший допрос колчаковец записал в протоколе: «Организация подполья была великолепной… Из всего видно, насколько обстоятельно и насколько хорошо организованы наши внутренние большевики. Они проникли во все слои общества, раскинули свою сеть во всех направлениях Сибири. Аппарат Советов был уже готов… Подготовка на селе велась долго и довольно открыто…»[331][332]

«Где же была наша контрразведка!!» – эта запись в протоколе допроса характеризует интенсивность и масштабы работы алтайских подпольщиков-коммунистов и одновременно является свидетельством врага об их особых заслугах в деле подготовки массового повстанческого и партизанского движения.

Но как ни свирепствовали колчаковские власти и каких бы отдельных успехов в борьбе они иногда и ни добивались, всех арестовать и расстрелять им было не под силу. Именно так ставит вопрос начальник Бийской уездной милиции в докладе от 25 августа 1919 г.: «Вообще настроение сельского населения к существующему строю крайне враждебное. Масса не заслуживает ни малейшего доверия. Аресты не достигают желаемых результатов, и на месте одного арестованного остаются несколько новых врагов – брат, сват, кум, сосед и прочие…»[333]

Основным районом действий партизан губернии стала Причулымская тайга (Боготольское лесничество)[335][336]. Здесь в начале мая 1919 г. произошло объединение отрядов рабочего-коммуниста И.М. Зубова-Буркова с отрядом бывшего фронтовика М.X. Перевалова; в числе 150 бойцов сводного отряда под командованием Перевалова ядро составляли рабочие и коммунисты Итата. После неудачного боя в начале июня 1919 г. отряд отошел в с. Поваренкино, ставшее его базой вплоть до конца сентября 1919 г., когда отряд (до 500 человек) разделился на четыре самостоятельные группы, каждая из которых действовала на свой страх и риск. В мае же 1919 г. произошли еще два объединения: отряд рабочего Гончарова-Толкунова слился с отрядом фронтовика П. Лубкова, несколько позднее отряд рабочего Крылова объединился с отрядом крестьянина А. Сергеева.

Белые занимали небольшими гарнизонами важные крупные населенные пункты, налеты на которые и составляли главную военную задачу партизан. Через район томских партизан пролегала Сибирская железнодорожная магистраль, но за все время красные совершили только несколько налетов, причем излюбленным участком нападения был перегон между ст. Ижморская, Иверка. Сводки белогвардейцев за первую половину 1919 г. отмечают, что «в целом в губернии спокойно». Кое-где были «беспорядки», но все это на почве взыскания налогов за старое время, а также из-за самовольной порубки леса, пользования казенными угодьями, отбирания одежды казенного образца. Этим умело пользуются большевики, имеющие свои подпольные организации в целом ряде населенных пунктов, причем наиболее многочисленная организация в Кольчугине насчитывает несколько сот человек. Успех большевиков находится в тесной связи с забастовками и выступлениями рабочих, начавшимися уже в июле 1918 г. Располагали белые также сведениями о готовящемся всесибирском восстании. Случай помог им раскрыть нити восстания на Кемеровском руднике и химзаводе, что привело к провалу как в самом Кемерово, так и в Томске. Но, несмотря на это, в начале апреля 1919 г. красные захватили власть в Кемерове, обезоружив дежурные части гарнизона в то время, когда свободные от нарядов офицеры и солдаты веселились на вечере, устроенном в пользу армии. Продержались восставшие 22 часа, но помощи из других пунктов не получили, и прибывший из Томска отряд полковника Буланцева заставил их отступить. Выступление это не могло, конечно, оказать какое-то влияние на ход Уфимского сражения, как раз в эти дни принявшего критический характер. Оно не успело также сказаться на положении в Томской губернии. Но тем не менее восстание рабочих Кузбасса сыграло большую роль, послужив сильным толчком к развитию партизанского движения. К июлю 1919 г. здесь действовало уже около 20 партизанских отрядов (Гончарова-Толкунова, Крылова, Шевелева – Лубкова, Перевалова, Иванова – Шувалова, Сергеева и др.). На примере их действий ярко видно руководство движением со стороны большевистского подполья. Так, при налете на дом П. Лубкова белые захватили письмо Анжерского подпольного комитета большевиков на его имя и прокламации с призывом к восстанию. Комитет предлагал Лубкову усилить работу по вовлечению населения в борьбу. Указания эти Лубков и другие партизанские командиры выполняли энергично и весьма умело. Белогвардейские документы подробно описывают, как это делается. Заняв какую-нибудь деревню, партизаны созывают сход, объявляют, что подчиняться омскому правительству не нужно, налоги платить ему также не следует, рассказывают о целях ведущейся партизанами борьбы, просят общество поддержать их, объявляют прием добровольцев и записавшихся тут же обмундировывают и вооружают. На кулаков накладывают контрибуции и приказывают немедленно выплатить солдаткам пособие за призванных в армию мужей. Другой видный партизан, В.И. Шевелев, действовавший в Кузнецком, Щегловском и Мариинском уездах, применял и такой метод. Он рассылал свои приказы сельским белогвардейским старостам, предлагая «именем Совнаркома» немедленно созвать сельские собрания, избрать из бедноты Совет крестьянских депутатов, сдать ему все дела и власть, сжечь все документы по окладным сборам и призывные списки, отобрать у всех оружие и вручить его бедноте, сформировать из нее советские вооруженные отряды, арестовать тех, кто поддерживал белых и т. д. и т. п. Так устная и письменная агитация и призывы к борьбе против белогвардейцев подкреплялись конкретными действиями большевиков и партизан, что оказывало исключительно сильное влияние на развертывание классовой борьбы на селе, усиление активности и организованности бедноты, увеличение численности активных борцов за Советы.

Колчаковцы придавали Кузбассу крупнейшее значение как основному поставщику каменного угля для железных дорог Сибири и держали в нем сильные части милиции и войск, в том числе интервентов. Это обстоятельство, а также ряд других (мало населенных пунктов, кругом горы и непроходимая тайга отрогов Саяна) не благоприятствовали развитию широкого повстанческого и партизанского движения. Долго держаться здесь было трудно, и поэтому для действий партизан района характерно то, что они несколько раз уходили на Алтай, а потом, как только положение менялось, возвращались обратно.[337][338]

На 3‐й Сибирской подпольной конференции большевиков в марте 1919 г. представитель Иркутской организации обрисовал малоутешительную картину положения, подчеркнув полное «безлюдье и безденежье». С августа 1918 г., когда в Иркутске и Черемхове побывал представитель Сибирского оргбюро партии Ф. Суховерхов, больше ни одного представителя центра не прибывало, а первая денежная помощь получена только в марте 1919 г. В городе 10 подпольных групп, есть общегородской коллектив (из трех человек), но из-за отсутствия постоянного руководства работа сильно хромала. Сильная организация имеется в предместье Глазково, где создана боевая рабочая дружина в 50–60 человек, а на ст. Иннокентьевская (ныне Иркутск-2. – Г.Э.) подпольная организация насчитывает 11 человек

Несмотря на трудности, подпольные организации быстро росли, и к маю 1919 г. они имелись почти на всех крупнейших железнодорожных станциях (Зима, Байкал, Тайшет, Слюдянка, Половина, а в июне также на ст. Тулун и Нижнеудинск), на судоверфи, на расположенных на территории губернии копях, рудниках и промышленных предприятиях (Черемхово, Бодайбо, Балаганск, Усть-Кута, Нижне-Илимск, Никольский металлургический завод и т. д.). Подпольная организация в с. Александрово имела тесную связь с группой в колчаковской охране знаменитого еще со времен царизма Александровского централа. Многие названные железнодорожные подпольные организации создали и непосредственно руководили небольшими партизанскими отрядами вблизи железной дороги от ст. Тайшет до ст. Байкал. В глубинных (от железных дорог) районах действовало несколько самостоятельно возникших партизанских отрядов (Бурлова, Новокшенова, Бич-Таежного, братьев Уваровых, Карнаухова и др.).

Иркутск издавна был центром не только административной и экономической, но и политической жизни Сибири: его окружали известные царские каторги и места ссылок (Нерчинская, Акатуй, Зерентуй, Александровский централ, Якутская ссылка и т. д.), и все они давали ему видных революционных деятелей. И ныне (доносила охранка) Иркутск – убежище крупных политических деятелей Сибири. Съехались они сюда, чтобы не быть в Омске на глазах у властей, а дальше проехать на восток боятся, чтобы не попасть в руки Семенова. Полно в Иркутске представителей Комуча, коим запрещено проживание в Омске. С первых же дней чехословацкого восстания в Иркутске все захватили эсеры: помощник командующего войсками военного округа поручик Калашников – эсер и бывший политкаторжанин; начальник милиции, комендант города – эсеры. Управляющий губернией – эсер Яковлев, городской голова и председатель земской управы тоже эсеры. Все они окружили себя своими же эсерами и делают все в интересах своей партии. Существует в Иркутске монархическое общество, к нему примкнули все духовенство губернии и военные круги, настроенные на реставрацию. Их группа связана с Деникиным и в постоянной связи с Семеновым, переотправляя к нему офицеров, бегущих с фронта.

Март и апрель, когда Колчак рвался к Волге, никакими важными событиями в губернии не отмечались. Были отдельные попытки восстания (район Черемхова и Икейский уезд), но все ликвидировано быстро и без привлечения значительных сил, причем в некоторых уездах и волостях «крестьянские вспышки обусловлены крайне бестактными, часто вызывающе дерзкими действиями и поведением уездной милиции». Общий вывод Яковлева: «Нет партии, настолько сильной, чтобы она могла стать базисом нового правительства. Во всех партиях и группах или недоверие или озлобленное настроение против правительства растет, и на их поддержку правительству рассчитывать не следует».[340]

Но если официальный Иркутск жил политическими интересами и борьбой всевозможных антисоветских групп, группочек и организаций, то западные районы губернии оказывались вовлеченными в повстанческое и партизанское движение под влиянием большого размаха его в сопредельных районах Енисейской губернии. Подтверждением сказанного может служить разговор по прямому проводу коменданта Нижнеудинска со штабом Иркутского военного округа в первых числах мая 1919 г. «Положение тревожное, – докладывал комендант, – успехи красных развиваются». Пути разбираются красными ежедневно, причем незначительные вначале повреждения сменились на дистанциях от полуверсты и до версты. Сегодня разобран путь по обоим направлениям от ст. Нижнеудинск на расстоянии 450 саженей (около 900 метров. – [341]Г.Э.), рельсы и шпалы сброшены с семисаженной насыпи, балласт перекопан. Всякие работы по восстановлению путей и разрушений приостановлены за бесцельностью, так как отсутствие путевой охраны делает работы только тратой материалов. Движение совершенно приостановлено не меньше чем на два дня. Телеграф потребует исправления не менее недели, так как срезаны столбы и расхищены провода и изоляторы. Действия красных сосредоточены пока в районе ст. Тайшет по ту и другую сторону, но ожидается набег на город и станцию. Штаб округа ответил: «Снесемся немедленно с чехоштабом». Из дальнейших переговоров выясняется, что весь гарнизон Нижнеудинска состоит из 20 человек милиции, двух рот чехов и 320 солдат белых, но всех этих сил хватает только на два суточных наряда караулов и патрулей да человек 50–60 на разведку окрестностей, красных же насчитывается около тысячи. Разговор закончился тем, что штаб округа обещал прислать пулемет, «взятый взаимообразно в английской военной миссии». Другой пулемет штаб надеется получить у французской военной миссии, так как собственную пулеметную команду трогать из Иркутска «неудобно», вернее говоря, опасно для самого Иркутска.

В целом следует констатировать, что до октября 1919 г. повстанческое и партизанское движение в губернии не получило значительного развития и не могло оказывать заметного влияния на успех наступления Красной армии в Сибири.

Сводка за 28 апреля 1919 г. отмечает, что в с. Всесвятское, Сорочинское и в некоторых соседних собираются отряды красных общей численностью до 500 человек. Посланный карательный отряд разогнал их, расстреляно 70 человек. Крестьяне выступают против милиции и лесной стражи в связи с взысканием податей, недоимок, а также запрещением порубок леса. Сводки за вторую половину мая отмечают, что в губернии спокойно. То же сказано в сводках за июнь, за исключением Тарского уезда, где отмечается активность красных. Тюрьма в Тобольске переполнена – в ней свыше 3 тыс. арестованных по политическим делам.

Центром партизанского движения в Тарском уезде было с. Ново-Михайловское, где еще в конце 1918 г. большевиком А.И. Избышевым (бывшим председателем Сидельниковского волостного исполкома совета) была создана подпольная большевистская организация и сформирована небольшая группа вооруженных. Совершив удачный налет на милицию села и захватив 15 винтовок, красные отошли в урман. В марте – апреле 1919 г. сюда прибыл представитель омского подполья большевик Г.Ф. Захарченко, привезший директивы об организации партизанских отрядов и вооруженных восстаний. Было создано несколько небольших групп. Близость района к Омску – белой столице Колчака – была причиной того, что в течение мая район трижды подвергался нашествию карательных экспедиций. Один из карательных отрядов был 17 мая 1919 г. под дер. Сухимка разбит, но присланный из Омска сильный новый отряд вынудил партизан отступить. Не добившись решительного успеха, белые оставили в нескольких пунктах небольшие гарнизоны и вернулись в Омск. Ни одна из сторон активных действий не предпринимала, и в таком положении они находились до 12 июля 1919 г., когда под Верхней Бакланкой красные разбили небольшой белогвардейский отряд, захватив оружие, боеприпасы, обмундирование и т. д.

Развивая успех, красные взяли 18 июля 1919 г. с боем центр белых сил района – волостное село Сидельниково, что послужило сигналом для восстания, охватившего более десяти волостей Тарского и Татарского уездов с центром в с. Кыштовка. Слабое вооружение и недостаток боеприпасов были основными причинами того, что 27 июля 1919 г. в бою в районе Унарского моста красные потерпели поражение и вынуждены были отступить. Гибель организатора и руководителя движения Избышева сказалась весьма отрицательно на дальнейшей борьбе. Партизаны отступили в урман, где по ряду причин образовалось два самостоятельных отряда: Северный, созданный из партизан Тарского уезда, и добровольный партизанский Кыштовско-восточный.

В дальнейшем никаких крупных активных действий в названных трех уездах Омской губернии не отмечалось. Только с конца сентября 1919 г. начались выступления партизан, но это было уже тогда, когда фронт Красной армии подошел почти к р. Ишим.

На начало мая 1919 г. колчаковской ставкой был составлен специальный «военный обзор», отмечающий как общий вывод деятельность иностранных войск «в общем незначительной». На внутренних фронтах Сибири конкретную помощь оказывают лишь чехословаки и итальянцы, и то, как правило, только в районе железных дорог.[344]

Наибольшую помощь войсками оказывала, по признаниям колчаковцев, Япония, ведя широкие военные действия против красных в Приморье и в Амурской области. Отмечаются многочисленные факты снабжения японцами белогвардейских войск оружием, боеприпасами и т. д. Как и американцы, англичане не принимают активного участия в борьбе с красными в тылу, взяв на себя охрану небольших участков железной дороги к востоку от оз. Байкал.

Хотя части Чехословацкого корпуса были окончательно сняты с фронта еще в январе 1919 г., вопрос о возможности их использования для борьбы с Красной армией никогда не сходил со страниц белогвардейских газет, докладов и сводок. По мнению их авторов, чехословацкие руководители не отказались принципиально от плана убытия корпуса на родину через Советскую Россию путем наступления на северном направлении (конкретно назывался Петроград. – Г.Э.) совместно с польскими войсками, формирующимися в Сибири и насчитывавшими к лету 1919 г. около 10 тыс. солдат. Окончательное решение начать операцию зависело от положения на фронтах и общей политической обстановки в Европе[345].

Колчаковские контрразведывательные органы делили чехословаков в Сибири на две группы в зависимости от их отношения к большевизму, а именно: 1) солдаты, поступившие добровольцами в корпус до его мятежа в мае 1918 г., все настроены против большевиков, «хотя во многом и сходятся с ними», ибо все они без исключения социалисты-масариковцы (то есть сторонники политики Масарика. – Г.Э.); 2) чехословаки из бывших военнопленных, мобилизованные в Сибири после майского переворота 1918 г. и зачисленные в корпус, очень ненадежны, в связи с чем давно уже прекращен их дальнейший призыв и набор. Но и без того число недовольных солдат в корпусе большое, и они, «не имея никаких идеалов», всякое свое трудное или невыгодное положение тотчас же подвергают далекоидущей критике, хотя и ведут себя сдержанно, ибо знают, что «в Чехословацкой республике с большевиками не будут церемониться». Агитация в чехословацких частях идет против их же военных и политических руководителей, против офицеров и буржуазии вообще. Какое положение займет в конце концов корпус – сейчас сказать трудно.

Среди солдат корпуса упорно распространяются слухи, что большевики согласны пропустить их через фронт при условии сдачи оружия. В частях корпуса, расположенных в Иркутской губернии, серьезное недовольство на почве плохого питания и обмундирования, низкого жалованья. В 3‐м полку имеют место столкновения между офицерами и солдатами из-за вмешательства солдатских хозяйственных комитетов в дела командования и в связи с тем, что принятые в свое время на съезде представителей[346][347] в Екатеринбурге решения и постановления не выполняются.[348]

24 июня 1919 г. главнокомандующий войсками Красной армии И.И. Вацетис представил обширный доклад о положении на фронтах.[349]

За последние два месяца война достигла наивысшего напряжения, можно предположить, что «мы приближаемся к решительному моменту борьбы за целость республики». По-прежнему пассивен один лишь фронт 6‐й Красной армии. Развитие операций на остальных фронтах потребовало крайнего напряжения сил и ресурсов страны.

Отметив ряд проведенных мер военно-политического и организационного характера, главком представил цифровые данные о силах Красной армии и ее противников, сведенные нами в таблицу (см. ниже).

Дав анализ соотношения сил, Вацетис подчеркнул, что «никаких резервов в республике у нас нет и резервами могут служить лишь войска одного фронта для другого. Сравнительно с данными на 1 мая 1919 г. численность штыков и сабель, несмотря на ряд сверхплановых мобилизаций (коммунистов, рабочих, профсоюзов и т. д.), увеличилась всего на 27 тыс. человек, но зато уменьшилось число пулеметов на 546 и орудий на 432».

Обстановка на отдельных фронтах характеризовалась в докладе следующим образом.

Северный фронт (6‐я Красная армия). В мае наступило затишье, и «нет оснований ждать крупных операций в настоящее время». Задача советских войск – оборона, что, конечно, не исключает демонстраций для отвлечения сил.

Западный фронт. Положение неблагоприятное. Противник вынудил нас к отходу на линию Красная Горка – Ораниенбаум – Красное Село – Гатчина и занял 20 апреля Вильно, 26 апреля – Псков, а 22 мая пала красная Рига. За последнее время наступило некоторое затишье. Центральный Комитет партии признал Петроградский фронт важнейшим, требующим чрезвычайного сосредоточения сил и исключительных мероприятий по сплочению частей и закреплению положения. Уже прибыли 27 полков с Восточного фронта, еще перебрасывается с того же фронта две бригады, что даст всего около 32 тыс. штыков и сабель. Из занаряженного маршевого пополнения в 21 тыс. солдат прибыло пока только 13 тыс. У противника на двух главных направлениях – выборгском и нарвском – около 40 тыс. штыков и сабель. Необходимо в ближайшее время перебросить по крайней мере еще две боеспособные дивизии, что даст известную стойкость войскам.

12‐я армия (бывший Украинский фронт). При соотношении сил не в нашу пользу (красных 49 тыс. штыков и сабель, белых 87 тыс.) армии ставились задачи: а) оборонять границу с Румынией; б) прикрывать направление на Киев ввиду сосредоточивания поляками и Петлюрой крупных сил.

Южный фронт. Соотношение сил таково:

^* Имеется в виду направление Таганрог – Новочеркасск.

^** Имеется в виду направление Ростов-на-Дону – Тихорецкая – Благодарненское.

В 20-х числах мая противник ввел в дело глубокие резервы, что создало двойное превосходство его сил на важнейших для нас направлениях. Наши армии таяли, противник же усиливался восставшими казаками. Задача фронта – прикрывать направления на Царицын, Харьков, Воронеж. Положение угрожающее ввиду нестойкости наших частей, огромного превосходства кавалерии противника, действующего крупными конными массами и глубокими обходами. На помощь из внутренних округов, Восточного и Украинского фронтов уже прибыло около 40 тыс. бойцов и 84 орудия. Прибыло также 35 тыс. пополнения из занаряженных 150 тыс. человек. «Но наше пополнение не вполне боеспособно, и поэтому для прикрытия важнейших направлений пришлось прибегнуть к героическим мерам». Была спешно снята опять с того же Восточного фронта бригада 2‐й дивизии (брошенная под Царицын), и снимаются еще части одной стрелковой дивизии (7‐й или 31-й), втянутые еще в серьезные бои.

11‐я армия (бывший Каспийско-Кавказский фронт). Готовилась операция по занятию Петровска, Грозного и Владикавказа. Задачу пришлось сократить ввиду переброски в апреле на помощь Восточному фронту частей 33‐й стрелковой и 7‐й кавалерийской дивизий. На Каспийском море сейчас господствует противник. Армия расформировывается: боеспособные войска ее передаются в 10‐ю Красную армию, остальные будут использованы для формирования в районе Астрахани.

Восточному фронту в докладе уделено много внимания. Преследуя Колчака, мы подошли к Каме от устья р. Вятки до г. Оханска (50 км южнее Перми) и местами уже форсировали ее. На этом направлении красных 56 тыс. штыков и сабель против 36 тыс. штыков и сабель противника. Южнее Камы наши части форсировали Белую и местами р. Уфу, но сопротивление противника все сильнее и сильнее, чему способствуют горная местность, умелое его маневрирование, а также соотношение сил: 48 тыс. наших против 53 тыс. штыков и сабель противника. На правом фланге фронта казаки начали действовать активно и оказали давление на Средней Волге у Самары, а при успешном развитии операции Деникиным на Царицын установят с ним непосредственную связь. Соотношение сил на этом участке: 10 тыс. штыков и сабель наших против 14 тыс. противника. После поражений под Бугурусланом и Бугульмой и севернее Камы противник организованно и систематично отступает за Белую и Каму, оказывая незначительное сопротивление.

Для упрочения положения на Восточном фронте командованию его указано создать укрепленный район по линии р. Белой и Камы, с тем чтобы он мог послужить прочной базой для дальнейшего движения на восток. «Однако, – пишет главком, – надо признать, что главная задача Восточного фронта – разбить армию Колчака – далеко еще не решена полностью. Армии Колчака, хотя и с потерями, быстро вышли из-под наших ударов в Уральские горы, где они приобретают все выгоды обороны и выигрыш времени. Для окончательного уничтожения его сил предстоит начать новую кампанию в Уральских горах и преодолеть весь хребет…» При серьезном сопротивлении противника горная война может затянуться надолго – до глубокой осени – и прикует значительные силы. Восточный фронт в настоящее время является единственным, на котором мы имеем численное превосходство над противником, а также большие успехи, и «на него приходится смотреть как на единственный источник резервов для восстановления положения на Южном фронте и в Петроградском районе. Поэтому продвижение на Восточном фронте через Уральский хребет можно допустить лишь условно, насколько это не помешает, в случае необходимости, выделению из него части войск на другие фронты».

Более категорически эта же мысль о необходимости отказаться от немедленного развития достигнутых против Колчака успехов высказана в общем заключении по докладу в целом. Главком еще раз подчеркивает, что «задачу нельзя считать решенной: противника на Восточном фронте можно считать побитым, но не разбитым». Преодоление Уральского хребта потребует не менее 2–3 месяцев, и сделать это не так просто. Главное в том, что «продвижение в Уральские горы возможно будет постольку, поскольку это не помешает выделению нужного числа резервов» для прикрытия центра республики от Деникина и для восстановления положения в Петроградско-Псковском районе. В связи с этим задачи на всех остальных фронтах придется, может быть, ограничить минимумом, и в частности на Восточном фронте перейти к активной обороне, помня, что на Южном фронте настолько угрожающее положение, что «там дорог каждый солдат и дорога каждая минута». Доклад подписан кроме главкома И.И. Вацетиса членом Реввоенсовета Республики С.И. Гусевым и начальником полевого штаба Ф.Ф. Костяевым.

Подробное рассмотрение доклада выходит за пределы нашего исследования. Да и вообще есть ли надобность подвергать критическому разбору документ, в котором все обосновано на общеизвестных фактах, все подкреплено цифрами и расчетами, в котором вывод и умозаключения убедительны и заслуживают доверия так же, как его заслуживают лица, составившие доклад, и лица, подписавшие его? С какими бы дополнительными материалами и критериями мы ни подходили к содержанию доклада, двух мнений быть не может: военное положение республики очень тяжелое и весьма серьезное. Это бесспорно.

Можно было бы, конечно, поставить целый ряд вопросов, к примеру: 1) почему при общей численности Красной армии в 1582 тыс. человек имеется на фронтах всего 356 тыс. штыков и сабель, в то время как согласно указаниям Реввоенсовета Республики число их не должно быть менее 50 % численного состава полков и соединений? 2) В одном из своих докладов Вацетис писал: «Появления Деникина мы давно ждали, знали даже его состав и все это учитывали». А что произошло на самом деле? За четыре месяца наступления армий Южного фронта (с линии Острогожск – Борисоглебск – Поворино – Елань – Царицын – Сарепта) наши войска к концу апреля – началу мая заняли почти весь Донбасс, всю хлебную Область войска Донского, грозили прервать Владикавказскую железную дорогу (на которую базировался Деникин) и подошли на 80 км к Таганрогу, на 40 км к Ростову-на-Дону (с востока), выдвинулись на 25–50 км к югу от р. Маныч и подошли к верховьям р. Кумы. Вот тут только и появились войска Деникина. Он начал в первых числах мая ударом от р. Маныч на Царицын, а в 20-х числах мая прорвал наш фронт в районе Юзовки и стал быстро развивать успех. Обоснованность слов Вацетиса «ждали, знали и все учитывали» вызывает большие сомнения; 3) дух пессимизма доклада более чем очевиден: на всех фронтах (кроме Восточного и 6‐й армии) мы потеряли инициативу, и ею владеет противник; кроме тех же Восточного и 6‐й армии, заколебались сразу все фронты. «Никаких резервов в республике у нас нет», – эпически повествует главком и даже не говорит, нужно ли их создавать и как это можно сделать, если до этого не все было сделано.

В ноябре 1918 г. тот же Вацетис дал приказ о переброске с Восточного на другие фронты до 40 тыс. бойцов, хотя и ушло только 25 тыс.; вызванное переброской ослабление наших сил было одной из основных причин успехов Колчака. С тех пор прошло больше полугода, и в поисках сил главком опять вынужден обращаться к тому же Восточному фронту. Он даже называет его единственным источником резервов для восстановления положения на Южном фронте и в Петроградском районе.

Тогда, в конце 1918 г., главком И.И. Вацетис и командующий Восточным фронтом С.С. Каменев, ослабив силы левого крыла, категорически требовали выполнить прежние, старые задачи, игнорируя происшедшие в соотношении сил изменения не в нашу пользу.

Теперь, в июне 1919 г., главком, учтя предыдущий опыт, приказывает в связи с ослаблением фронта из-за переброски частей на юг и под Петроград прекратить наступление, перейти к обороне, создать укрепленные районы.

Но теперь пассивное решение оказывалось неверным, и прежде всего потому, что оно противоречило указаниям В.И. Ленина и решениям пленума Центрального Комитета РКП(б) от 15 июня 1919 г., подтверждающим абсолютную необходимость продолжать наступление.

Несмотря на это, главком Вацетис продолжал упорствовать. Имея полную поддержку со стороны тогдашнего председателя Реввоенсовета Республики Троцкого, он пытался обойти указания Центрального Комитета и проводить в жизнь свой план. Как известно, дело закончилось тем, что вопрос рассматривался еще раз на пленуме ЦК РКП(б) 3 июля 1919 г., который подтвердил свое прежнее решение о необходимости продолжать наступление и одновременно освободил Вацетиса от командования, назначив главкомом С.С. Каменева.

Не вдаваясь в подробности вопроса, следует остановиться на происходящей вокруг него борьбе, так как в некоторых советских изданиях допущены по этому поводу ошибочные толкования. Дело освещается таким образом, что в решительный момент, когда осуществление плана разгрома Колчака подходило к концу, Троцкий и Вацетис предложили командованию Восточного фронта перебросить значительную часть войск на Южный фронт; для этого надо было приостановить наступление, что дало бы Колчаку возможность восстановить свою армию. Понадобилось вмешательство В.И. Ленина. Он потребовал освободить Урал обязательно до зимы. ЦК отклонил предложение Троцкого и дал директиву Реввоенсовету Восточного фронта продолжать наступление. Красные войска на всем Восточном фронте перешли в наступление. К лету 1919 г. опасность со стороны Колчака, как главная, перестала существовать, хотя его армия не была еще окончательно уничтожена. Вкратце неточности и ошибки подобных утверждений таковы:

1) их авторы называют только один Южный фронт и ни слова не говорят об угрожающем положении под Петроградом. «Для спасения Питера, – телеграфировал в ночь на 9 июня 1919 г. В.И. Ленину из Петрограда чрезвычайный уполномоченный Совета Обороны И.В. Сталин, – необходимо тотчас же, не медля ни минуты, три крепких полка».[350]

В ту же ночь В.И. Ленин послал два распоряжения: 1) через зампреда РВСР Э. Склянского начальнику Полевого штаба Республики: «Помочь Питеру необходимо с Восточного фронта» и 2) Реввоенсовету Восточного фронта: «Сильное ухудшение под Питером и прорыв на юге заставляют нас еще и еще брать войска с Вашего фронта. Иначе нельзя». 11 июня В.И. Ленин еще раз телеграфировал тому же РВС Востфронта о необходимости тщательно проверить политико-моральное состояние отправляемых на помощь Питеру войск.[351][352]

Выводы очевидны: переброска войск с Восточного фронта была необходима и производилась по решению и указаниям ЦК и лично В.И. Ленина. Явная ошибка приписывать это решение Троцкому и Вацетису и создавать у читателя впечатление, что переброска не была необходима;

2) назвав ошибочным решение о переброске войск с Восточного на другие фронты, авторы эти утверждают, что для этого надо было приостановить наступление, что дало бы Колчаку возможность восстановить свою армию. Еще одно глубоко ошибочное утверждение. Гениальность ленинского плана в том-то и состояла, что он: 1) приказал снять с Восточного фронта возможно максимальное количество войск для немедленной переброски на другие фронты; 2) одновременно приказал наступление ни в коем случае не приостанавливать, а продолжить его с нарастающей силой[353]. Так оно и было сделано;

3) в трудах ряда авторов встречается утверждение, что красные войска на всем Восточном фронте перешли в наступление, чем создается впечатление, будто бы наступление было приостановлено. Это абсолютно неверно. В том-то и дело, что Реввоенсовет Востфронта на этот раз категорически выступил против директивы Вацетиса, Троцкого и никаких приказов войскам фронта приостановить наступление не дал. Ни на один день не было приостановлено наступление войск фронта из-за борьбы, которую Вацетис и Троцкий начали против решения ЦК и В.И. Ленина;

4) ошибочно также утверждение авторов о том, что опасность со стороны Колчака перестала существовать. Утверждение это находится в противоречии с оценкой, данной В.И. Лениным в его историческом «Письме к рабочим и крестьянам по поводу победы над Колчаком».

Вацетис и Каменев были едины в оценке Колчака как серьезного и опасного противника. Первый категорически заявлял, что Колчак не разбит, а только побит, и поэтому опасно продолжать наступление на Урал ослабленными силами. Того же мнения о силе Колчака придерживался Реввоенсовет Востфронта, но решение задачи он видел в другом. «Я ручаюсь, – говорится в телеграмме Каменева Вацетису от 22 июня, – что если мы остановимся, то поражение нас неизбежно».[354]

«Ошибка» Вацетиса начинается там и тогда, когда он, не считаясь ни с чем, видит только один выход из положения (перейти к обороне) и пытается проводить в жизнь свое решение в обход указаний ЦК. Мы взяли слово «ошибка» в кавычки потому, что дело тут не в Вацетисе лично, а речь идет о значительно более важном – о несостоятельности буржуазного военного искусства, в плену которого целиком оказались на этот раз Вацетис и его ближайшие сотрудники.

Кольцо фронтов окружало со всех сторон Советскую республику. Красная армия вынуждена была действовать по внутренним операционным линиям, испытывая в то же время острый недостаток сил и средств. История войн учит, и буржуазная теория военного искусства на этом создала и обосновала свой тезис: в аналогичных условиях нельзя вести решительные наступательные операции сразу и одновременно на всех фронтах, а надо умело сочетать оборону на одном (или нескольких) фронте и участке с решительными операциями на другом (или других) участке и фронте.

Критиковать Вацетиса приходится не за то, что он верил в непреложность и спасительную силу этой «академической истины». Речь идет о другом. Почти целый год работал уже Вацетис в должности главнокомандующего войсками Красной армии, и за этот год он десятки и десятки раз получал от В.И. Ленина и Центрального Комитета РКП(б) устно и письменно решения, указания, напоминания и советы по всем основным вопросам военного строительства и ведения войны. И надо сказать – он стремился проводить их в жизнь добросовестно. Беда Вацетиса, если так можно выразиться, состояла в том, что для него, Гражданская война была прежде всего «войной», такой же, как те – Русско-японская и Первая мировая, в которых ему приходилось принимать участие. Как военный специалист, он видел только один путь в победе на войне – путь правильного узковоенного решения возникающих в ходе борьбы задач на основе тех «принципов» и положений, которым он был обучен и применение которых он видел собственными глазами в предыдущих войнах. Он недопонимал или недооценивал зависимости и взаимодействия между социально-политическим содержанием войны, с одной стороны, и силами, средствами и методами – приемами ведения ее – с другой. Беда Вацетиса состояла еще и в том, что он не извлек уроков из опыта истекшего года войны, не хотел считаться даже со своим собственным опытом в этой войне. Дважды за истекший период старые военные специалисты оказывались бессильными перед сложившимся положением: летом 1918 г., когда чехи захватили Среднюю Волгу, и в апреле 1919 г., когда Западная армия генерала Ханжина была на подступах к названной реке. И оба раза мы одержали победу только потому, что ЦК партии во главе с Лениным взялись непосредственно за организацию отпора натиску врагов и по их призыву двинулись на фронт десятки тысяч добровольцев – большевиков, революционных рабочих, комсомольцев.[355]

Не видеть и не понимать этого Вацетис не мог. Как поставленный партией во главе командования войсками Красной армии военный специалист, он поступил совершенно правильно, представив подробный доклад о тяжелом положении республики и дав свои соображения и предложения о дальнейших планах наших действий. Ему была предоставлена возможность отстаивать свои взгляды и доказывать целесообразность и эффективность предлагаемых им мер. Решение же зависело не от него, а от того, что скажет Центральный Комитет во главе с В.И. Лениным, а для них он был лишь одним из исполнителей принятого решения. Таков был выработанный на практике порядок, и за год своего командования Красной армией Вацетис всегда его соблюдал и ему подчинялся. И если в данном случае он поступил иначе, то это было отражением влияния привходящих обстоятельств, в том числе и личного порядка, останавливаться на которых нет никакой надобности.

Но ставить на этом точку нельзя. Было бы абсолютно неверно, как это делают одни наши исследователи, усматривать в приведенном факте лишь эпизод из деятельности советского главного командования. Или же, как это делают другие, свести весь вопрос к трафаретному положению: главком ошибался, ЦК его поправил, а когда это не помогло, Вацетис был заменен, ибо никакого «двоевластия» тут быть не могло. Третьи рассуждают не менее убедительно: дальнейший ход событий полностью подтвердил правильность решений ЦК во главе с Лениным, а раз оно так, то о чем же вообще может еще идти разговор по этому поводу?!

Спору нет, каждая из названных групп исследователей права, но только по-своему. История советского военного искусства, к сожалению, еще не написана. Когда это будет сделано, рассматриваемый «эпизод» займет в ней одно из первых мест.

Борьба вокруг вопроса о том, продолжать ли наступление или перейти на Восточном фронте к обороне, была прежде всего отражением борьбы между старым и новым пониманием содержания и целей войны. На протяжении всей истории войн и военного искусства хорошая стратегия утверждала свой примат и, добиваясь победы, вступала в борьбу с плохой политикой. Так считали одни военные практики и теоретики, и примеров у них было немало. А другие в то же время писали, что хорошая политика нередко давала победы при плохой стратегии, – убедительные примеры находились и у них.

То был извечный вопрос всей истории войн, отражающий антагонистическую сущность классового общества. Эпиграфом этого раздела военной истории и военного искусства могут быть поставлены слова Наполеона, сказанные им незадолго до его падения: «Довольно быть императором – пора снова стать генералом». В одной высокопарной фразе слились и горечь признания гибельности плохой политики того класса, чьи интересы он защищал, и навеянные воспоминаниями о прошлых победоносных войнах надежды, и не менее гибельная самоуверенность, что «хорошая стратегия» в его руках спасет французскую буржуазию и его самого. Наполеон не понял или не хотел понять, что победы его зиждились не на «лучшей, чем у противника», стратегии, а на прогрессивном содержании войн (уничтожавших в Европе феодальные политические и экономические формы отжившего Средневековья) и что сама «его» стратегия обязана своим происхождением и развитием именно новому прогрессивному социально-экономическому содержанию тех войн.

Основы советской науки о войне и военном искусстве родились в работах Ленина и решениях Коммунистической партии задолго до Гражданской войны 1917–1922 гг. Они прошли испытание в огне первой русской революции и обогащенные ее опытом привели пролетариат и его союзника к победе в Октябре 1917 г. Они незыблемы в той же степени, как незыблемо учение марксизма-ленинизма, на котором они построены. Применение их на практике в сложных условиях Гражданской войны приводило очень часто к противоречиям, спорам, нередко даже к резким столкновениям. Разве не об этом говорят такие общеизвестные факты: а) как борьба, вести которую пришлось командующему Южной группой войск Востфронта М.В. Фрунзе в ходе подготовки и проведения нашего контрнаступления в апреле – мае 1919 г.; б) как борьба вокруг вопроса о главном направлении удара группы В.И. Шорина осенью 1919 г.; в) как борьба между командзапом М.Н. Тухачевским и командюжем А.Е. Егоровым летом 1920 г. – борьба, столь дорого обошедшаяся Советской республике и весьма поучительно и метко выраженная в самом названии книги Егорова «Львов или Варшава?». «Случай» с Вацетисом относится к этой же категории «эпизодов».

К сожалению, нет еще труда, который бы пытался обобщить такого рода факты, исследовать их, извлечь уроки, установить закономерности. Советская военная наука и военное искусство развивались и укреплялись в годы Гражданской войны не только в борьбе с интервентами и белогвардейцами. В подготовке и разработке важнейших военно-политических, военно-стратегических вопросов и решений участвовали сотни людей, десятки инстанций. Сплошь да рядом почти невозможно найти «автора» стратегических, даже оперативно-тактических, идей и замыслов, если, конечно, не свести все дело к чисто формальному признаку – кем данный документ подписан. Дело не в том, что тогда не было еще единоначалия и, принимая решение, командир должен был считаться с мнением и взглядами политических комиссаров, членов Реввоенсовета и т. д. Невозможно найти ни одного случая, когда бы данная командная инстанция не обменивалась бы предварительно с вышестоящими и нижестоящими командованием и штабом оценками обстановки, взглядами на предстоящие задачи и т. д. Многие авторы уклонялись от раскрытия сложнейших процессов выработки «и принятия решения, характеризующих в те годы Красную армию. Их не интересовали система и методы работы советского командования, наших штабов. Они свели все дело к одному человеку и еще десятку лиц из признанного им «антуража» и тем нанесли большой ущерб истории развития советской военно-научной мысли.

В.И. Ленин неоднократно указывал Реввоенсовету Востфронта не допускать ослабления фронта в связи с перебросками. «…Напрягите все силы; следите внимательно за подкреплениями; мобилизуйте поголовно прифронтовое население; следите за политработой; еженедельно шифром телеграфируйте мне итоги», – говорится в его исторической телеграмме от 25 мая 1919 г., начинающейся словами: «Если мы до зимы не завоюем Урала, то я считаю гибель революции неизбежной…» В другой его телеграмме тому же Реввоенсовету говорится: «Вам надо перейти к более революционной военной работе, разрывая привычное. Мобилизуйте в прифронтовой полосе поголовно от 18 до 45 лет, ставьте им задачей взятие ближайших больших заводов вроде Мотовилихи, Миньяра, обещая отпустить, когда возьмут их. Ставя по два и по три человека на одну винтовку, призывая выгнать Колчака с Урала, мобилизуйте 75 процентов членов партии и профсоюзов. Иного выхода нет, надо перейти к работе по-революционному».[356][357][358]

Главком Вацетис доказывал, что для овладения Уралом необходимо «начать новую кампанию» и что на это потребуется, вероятнее всего, не менее 2–3 месяцев. Соображения и расчеты его оказались неверными. Численно ослабленные, совершившие в течение предыдущих полутора месяцев с непрерывными боями почти 400-километровое контрнаступление от Волги к Уралу, армии фронта нашли в себе достаточно сил, чтобы выполнить поставленную вождем задачу досрочно. И здесь – в предгорьях Урала и на его плоскогорьях – снова дала себя знать борьба, которую массы трудящихся вели в тылу белых под руководством большевиков.[359]

Не оставалось почти ни одного уральского завода, отряды рабочих которого не выступили бы активно с оружием в руках против белогвардейцев. Работа руководимых Центральным Комитетом партии большевиков-подпольщиков Урала дала блестящие результаты. Десятки рабочих отрядов возникали как из-под земли при первых же признаках приближения Красной армии. Они умело сочетали свои действия с операциями советских войск, нападали на штабы и обозы, рвали связь, разрушали железные дороги и т. д., сыграв крупную роль в боях за Златоуст.

Можно сказать, что в истории Восточного фронта июнь – июль 1919 г. дают нам впервые примечательные факты широко организованного массового вооруженного выступления трудящихся по ту сторону фронта против общего врага. Успех выступления объясняется тем, что оно было заранее подготовлено большевистским подпольем, что оно происходило на театре военных действий в непосредственном тылу теснимого с фронта противника и что восставшие рабочие отряды стремились прежде всего увязать свои действия с действиями войск Красной армии.

Слова В.И. Ленина «надо перейти к работе по-революционному» прозвучали на весь Урал. В них проявлялись не только глубокая вера в силу трудового народа и призыв к действию. Вождь революции бросил клич не как революционную фразу, а как точный приказ, приводящий в действие силы, над созданием которых давно уже по его указаниям работали коммунисты-подпольщики всей колчакии.

План Колчака задержать и разбить войска Восточного фронта в горных проходах Среднего Урала потерпел неудачу, ближайшей целью им поставлен был выход на рубеж Челябинск – Екатеринбург. Главный удар наносила 5‐я армия на Челябинск – крупный железнодорожный узел, с потерей которого белые лишались важнейшей для них рокадной железной дороги Челябинск – Екатеринбург. Отсюда же из Челябинска уходила на юг железная дорога Троицк – Кустанай, на которой базировалась Южная армия генерала Белова, удерживавшая Южный Урал и преграждавшая советским войскам дорогу в Туркестан. Крупные железнодорожные мастерские Челябинска и расположенные в этом же районе каменноугольные копи увеличивали военно-экономическое значение его.

Не меньшее значение имел Челябинск в морально-политическом отношении: он – ворота в Сибирь. Потеря его белыми должна была всколыхнуть массы враждебно настроенного к Колчаку трудового населения Сибири и Дальнего Востока. Было ясно, что враги не отдадут Челябинск без серьезных боев. Но кроме этих, можно сказать, чисто «сибирских мотивов» значение имело положение на остальных фронтах Советской республики.

Ко времени Челябинского сражения (конец июля 1919 г.) войска Деникина вышли на линию Царицын – ст. Балашов – г. Острогожск – Белгород, то есть подошли почти на 600 км к Москве и продолжали энергичное наступление. 3 июля 1919 г. Деникин подписал в Царицыне «московскую директиву», возвестив о начале решительных операций по овладению столицей Советской республики.

Весьма серьезной была угроза со стороны Юденича и помогавших ему белоэстонских и белофинских войск. Для отпора врагам были собраны значительные силы, но исход нашего контрнаступления предвидеть было трудно. Факт оставался фактом: враг подошел к воротам колыбели Октябрьской революции и напрягал все свои силы для овладения ею[360].

Грозной была обстановка на Западном фронте. Сорокатысячная немецко-баронская армия германского генерала фон дер Гольца и местные белогвардейские формирования захватили всю территорию Советской Латвии. На западных границах белополякам удалось к июлю 1919 г. оттеснить красные войска (на линию западнее г. Полоцк – ст. Молодечно и далее к югу на рубеж восточнее ст. Барановичи – г. Пинск – г. Мозырь). Успех врагов объяснялся в основном тем, что силы Красной армии были отвлечены на другие фронты, а панская Польша успела сконцентрировать шесть свежих дивизий армии Галлера. На этом направлении до столицы Советов оставалось около 800 км.[361]

Наконец, Советский Север все еще занимали интервенты и белогвардейские войска генерала Миллера, а в июне 1919 г. из Англии прибыли две новые бригады.[362]

Обзор показывает всю серьезность положения. Речь шла уже не об отдельном «наскоке», а о крайне опасном одновременном приближении превосходящих сил врагов к жизненным центрам Советской республики. Натиск их на внешних фронтах был тесно связан с кулацкими восстаниями и крупными контрреволюционными заговорами в тылу Красной армии, особенно серьезными и мощными в тылу Южного фронта и на Северном Кавказе.

В этих условиях задача Колчака была вполне ясна: продержаться еще хотя бы месяц-другой, пока не скажутся результаты натиска на Москву с юга и севера, с запада и из Прибалтики. Не теряли колчаковцы надежды и на то, что империалисты Антанты найдут еще пути и возможности возобновить прямое вторжение собственными армиями, хотя бы под флагом «добровольческих отрядов», как это уже широко практиковали англичане, немцы, белофинны и пр.

Нельзя сказать, что надежды эти были абсолютно беспочвенны. Еще в конце мая 1919 г., когда, казалось бы, с вопросом о направлении союзниками в Россию собственных армий давно уже и навсегда покончено, колчаковская контрразведка раздобыла весьма важные сведения.

Вернувшийся из Лондона член английской военной миссии в Сибири лейтенант Тернер сообщил о состоявшемся в Лондоне перед его отъездом секретном совещании президента США Вильсона, английского премьер-министра Ллойд Джорджа и премьер-министра Франции Клемансо по «русскому вопросу». В качестве «эксперта» был приглашен капитан 2-го ранга англичанин Р.О. Локкер-Лампсон – член английского парламента, командовавший в течение почти двух лет в Первую мировую войну бронедивизионом на русском фронте, имевший большие знакомства и связи среди русских политических и военных деятелей до Октября. Клемансо и Ллойд Джордж поддержали заключение Локкера-Лампсона о «необходимости самой энергичной, открытой, решительной помощи России…» и о признании Колчака. Контрразведка отмечает с сожалением, что соглашение не достигнуто из-за разногласий. Но как бы там ни было, сам по себе факт, что еще в мае 1919 г. заправилы империалистических держав Антанты устраивали секретнейшие совещания, продолжая искать возможности помочь Колчаку, и, по существу, были едины в своих стремлениях свергнуть Советы вооруженной силой, – сам по себе такой факт не мог не вселить новые надежды в колчаковцев.[363]

Приведенный факт – не исключение. В эти же майские дни 1919 г. осведомительный отдел ставки Колчака обрадовал омское высокое начальство еще одним важным сообщением. Работающий в японской военной миссии в Омске тайный агент привел в своем донесении высказывания члена миссии полковника Фукуды о состоявшемся недавно обмене мнениями между правительством Японии и правительством США по тому же вопросу – о более активной поддержке колчаковского правительства. По словам Фукуды, Япония настаивала на оказании помощи военной силой в широких масштабах, американское же правительство стоит за ограничение поддержки действиями только в полосе Сибирской железной дороги. Все же японцы полагают, что они сумеют настоять на своем, считая политику Вашингтона «предательством».[364]

Но какие бы ни шли сговоры и совещания среди держав Антанты, решающее значение для Колчака имела обстановка на фронте и в тылу. После потери Урала в его распоряжении еще оставалась колоссальная территория до Тихого океана. Свыше 100 тыс. интервентов охраняли его тыл и тем самым высвобождали значительные силы российской армии для борьбы против Красной армии. Если в ноябре 1918 г. приход к власти Колчака привел к перемене ориентации контрреволюции с востока на запад, то теперь, летом 1919 г., намечался поворот в сторону сближения с Японией: велись конкретные переговоры о поставках японцами военных материалов, усилился обмен представителями – военными и дипломатическими. В Омск приехал чрезвычайный посол Японии маркиз Като, про которого белогвардейские газеты писали, что он имеет особые и личные полномочия от японского императора. Словом, все указывало на то, что не исключена, а, наоборот, становится реальной надежда, что на этот раз удастся быстро и легко договориться.

Таким образом, все сводилось для Колчака к одному – выигрышу времени. Время нужно было ему, чтобы продержаться до результатов натиска Деникина, Юденича и белой Польши. Оно нужно было ему, чтобы успеть договориться с Японией, если Антанта все еще будет медлить. Время нужно было ему, чтобы привести в порядок побитые армии, собрать в Сибири новые силы. Не было споров по этому вопросу среди главарей колчакии. Было им также ясно, что решить основную задачу – выиграть время – нельзя, действуя пассивно – отступлением все дальше на восток, где в глубоком тылу шла спешная работа по созданию новых пехотных соединений. В общем плане колчаковской ставки суть Челябинской операции была в том, что задачу выигрыша времени Колчак совместил с задачей остановить вступление Красной армии в Сибирь (в основную его базу) и с задачей оказать помощь Деникину и Юденичу сковыванием сил Красной армии на Востоке – на большее готовых сил не было.

В июне действия противника носили в целом характер активной обороны: сперва на крупных речных рубежах (Камы, Белой и Уфы), а потом на уральских горных перевалах. Сейчас расчет состоял в том, что будет нанесен сокрушительный удар по наиболее выдвинувшейся вперед наступающей на кратчайшем железнодорожном направлении Челябинск, Омск 5‐й Красной армии.[365]

На оперативных картах колчаковской ставки дело выглядело не так уж плохо. Части левофланговой Уральской казачьей армии подошли на 65 км к Волге на самарском направлении: реальной становилась надежда, что уральцы соединятся с деникинцами, захватившими 30 июня Царицын. Окружив г. Уральск и оставив его у себя в тылу, другая часть уральских казаков выдвинулась без серьезного сопротивления на 150–180 км прямо на север и создала серьезную угрозу Самаро-Златоустовской железной дороге – основному пути сообщений центра и правого крыла Восточного фронта с тылом. Если уральцы будут развивать активные военные действия массированными конными частями, они без большого труда захватят узловые станции Кротовка и Кинель и смогут беспрепятственно совершать весьма опасные рейды по глубоким тылам 1‐й и перевалившей через Урал 5‐й Красных армий. Беда в отношении Уральской казачьей армии состояла для колчаковских генералов в том, что нельзя было твердо рассчитывать двинуть ее, куда понадобится: она воюет охотно только на территории своего войска, защищает свои станицы и не идет на широкие маневренные операции для «спасения России».

Из Оренбургской казачьей армии Дутова и южной армейской группы Белова в мае 1919 г. была создана одна Южная армия под командованием того же Белова. Она успешно сдерживала противостоящую ей 1‐ю Красную армию. Численно слабая, занимая сильно растянутый фронт (Илецкий городок, Оренбург, Стерлитамак, Белорецкий завод, г. Верхне-Уральск), названная наша армия выполняла пассивную задачу: прочно удерживая занимаемую территорию, готовиться к операции по восстановлению связи с Туркестаном путем нанесения удара на фронте Актюбинск, Илецк.

Почти целых два месяца простояла 1‐я Красная армия в этом положении, и только 13 августа началось ее наступление для выполнения указанных задач. Весьма показательно, что и генерал Белов в эти два месяца также не предпринимал никаких решительных действий. Получилось так, что обе стороны на колоссальном участке фронта ждали решения своей судьбы, а решалась она на главном направлении в Челябинском сражении.

Как же обстояло дело на левом крыле Восточного фронта? Пермь была взята частями 3‐й Красной армии 1 июля 1919 г. Это значит, что войска армии находились далеко позади своего соседа справа – 2‐й Красной армии, освободившей 1 июля после серьезных боев Кунгур (101 км юго-восточнее Перми). Из разговоров врид командарма-3 М.И. Алафузо с начальником штаба фронта П.П. Лебедевым видно, что в то время, как 2‐я Красная армия своим центром подошла уже на 70 км к Екатеринбургу, главные силы 3‐й армии находились еще в 240 км от него. Учитывая, что перед фронтом 3‐й армии противник отходит, прикрываясь только слабыми арьергардами, командование фронта потребовало, чтобы войска ее форсировали движение и в дальнейшем шли бы [366]уступом вперед, а не уступом назад (по отношению к фронту соседней 2‐й армии. – Г.Э.), как это было фактически. В приказе от 12 июля командующий 3‐й армией констатирует, что на всем фронте армии противник отступает, отказавшись, по разведывательным данным, от обороны района Екатеринбурга. Поспешный отход белых и повторные подталкивания сверху привели к тому, что войска 3‐й армии подтянулись и вышли в район севернее Екатеринбурга. Занятие названного города на другой день после захвата 13 июля 1919 г. войсками 5‐й армии Златоуста было расценено советским главным командованием как успех, позволяющий тут же отдать приказ приступить к ранее запланированной переброске всей 2‐й армии с Восточного фронта на фронт против Деникина. В связи с этим 3‐я армия получила задачу овладеть рубежом ст. Синарская, г. Ирбит, Туринск и дальше двигаться уступом вперед, но теперь уже в отношении фронта 5‐й армии с целью оказать ей содействие при наступлении вдоль железнодорожной магистрали Златоуст – Челябинск – Омск. К сожалению, 3‐я армия не сумела выполнить задачу двигаться уступом вперед.

Сказанное позволяет сделать вполне обоснованный вывод: оперативная обстановка на фронте была для Колчака далеко не плохой. Если бы ему удалось разгромить в районе Челябинска 5‐ю Красную армию и тем самым создать перелом в центре – на главном операционном направлении, – шансы его на выполнение указанных выше основных задач возросли бы во много раз.

Конкретно план колчаковской ставки предусматривал создание двух ударных групп. Пять пехотных и одна кавалерийская дивизии сосредоточились северо-западнее Челябинска с задачей обрушиться на открытый левый фланг 5‐й Красной армии, отбросить его на юг, перехватить в тылу его единственную железную дорогу (на которой армия базировалась) и, отрезав пути отхода, прижать к Уралу и уничтожить. Одновременно вторая сильная ударная группа в составе трех пехотных дивизий и кавалерийской бригады должна была наносить удар по открытому правому флангу 5‐й армии с юга на северо-запад с захватом района ст. Полетаево. Два таких согласованных удара в оба фланга одной оторвавшейся от соседей советской армии, уже с марта ведущей беспрерывные бои, прошедшей с боями от Урала к Волге, затем без отдыха и передышки наступавшей от Волги к р. Белая, форсировавшей ее с ходу, затем форсировавшей р. Уфа, разгромившей в семидневных боях на Уфимском плоскогорье резервный корпус белых и без остановки стремительным натиском в труднейших условиях горной войны овладевшей уральскими перевалами, – два таких удара в оба открытых фланга малочисленной и уставшей армии обещали полный успех. Уверенность в успехе была тем большей, что в операции должны были принять участие две вновь сформированные пехотные дивизии белых, насчитывающие около 16 тыс. штыков и сабель.[367]

Важно отметить, что колчаковское высшее командование при разработке и подготовке Челябинской операции не принимало совершенно в расчет какие бы то ни было действия Южной армии генерала Белова. Между тем положение этой армии нельзя было считать надежным. С каждым шагом соседней колчаковской (3‐й армии под командованием генерала Сахарова. – Г.Э.) армии назад – на восток – открывался фланг и тыл Белова. По вопросу о взаимодействии Южной и 3‐й белых армий шли обширные и длительные дискуссии как между командующими названными армиями непосредственно, так и с участием ставки. Белов все время подчеркивает одну и ту же мысль: необходимо прикрывать его базу, расположенную на железной дороге (Челябинск – Троицк – Кустанай), идущей параллельно линии фронта и всего в 150–180 км в тылу его. Он считает направление Стерлитамак, Верхне-Уральск для себя наиболее опасным и поэтому предлагает ставке дать именно сюда из тыла свежую 11‐ю Сибирскую дивизию. Командарм Сахаров придерживается другого мнения. «Центр тяжести Восточного фронта, – писал он в одном из своих ответов Белову, – падает на стык между Сибирской и Западной армиями, то есть лежит севернее Челябинска». Из сказанного видно, что каждый из белогвардейских командармов тянул в свою сторону, в то время как стык между их армиями составлял около 50 км, «которые даже не наблюдаются».[368]

Убедившись, что рассчитывать на Сахарова нечего и что ставка тоже ему не помогает, Белов берется сам за дело. В шифровке на имя ставки он предлагает направить все свои силы и резервы на Верхне-Уральск с целью удержания его и нанесения красным частичного поражения. Удар может иметь положительные последствия, если он совпадет с решительными действиями Западной армии в районе западнее и юго-западнее Челябинска. Без этого даже частичный успех Южной армии не будет иметь значения, и притом будет истрачена большая часть ее сил. «При этом, – писал Белов, – противник в районе Троицка отрежет меня от Западной армии, чем заставит спешно бросить ныне занимаемый армией район с целью прибытия на р. Тобол, что [369]осуществимо только с распадом значительной части армии».

Надо сказать, что с военной точки зрения соображения Белова были верны. Какое уж там прикрытие от красных Южного Урала и дороги в Туркестан, если весь район Челябинск, Троицк будет в руках красных! Но как же все-таки быть конкретно? Если решать вопрос по-военному и просто дать приказ отводить войска к Тоболу, чтобы примкнуть к главным силам Колчака, потеряешь всю армию: оренбургские казаки воюют только вокруг своих станиц – они ярко продемонстрировали это в дни весеннего наступления от Урала к Волге.

И тут Белов сообщает ставке второй вариант возможных своих действий: продолжая прикрывать южную часть Башкирии и Оренбургской области, он займет фланговую позицию по отношению к красным, наступающим в Сибирь, чтобы отвлечь часть сил на себя. Если не удастся нанести красным поражение в районе Верхне-Уральска и они отрежут его от Западной армии и базы (Троицка), он начнет перегруппировку сил к левому флангу для активных действий в районе Оренбурга, свой же правый фланг под давлением противника будет осаживать к югу, стремясь удерживать такое положение возможно дольше. «В случае невозможности сделать это дальше, – говорится в шифровке, – мне придется с остатками армии отходить через Орск вдоль Южной Сибирской железной дороги, если разведка выяснит наличие в этом районе продовольствия и воды. В обратном случае буду отходить на запад – к Уральской казачьей армии, а если к тому времени стратегическая обстановка не позволит и этого, то буду пробиваться в Туркестан».

Шифровки Белова представляют большой исторический интерес. Каких только вариантов не предлагает Белов ставке: то отступать на восток к Тоболу, то есть вглубь Сибири, то прорываться на юго-восток – в Туркестан, то уходить вперед – на запад к уральским казакам. Невольно возникает вопрос: в чем же дело? Отчего так мечется в своих решениях Белов? Может быть, это генерал-недоучка, и поэтому он не знает, что ему делать. Или он растерялся, потерял ориентировку? Ответ, по-нашему, совершенно ясен, и его надо искать не в учебниках царской военной Академии Генерального штаба, которую с успехом когда-то окончил Белов, а в классовом содержании происходящей вооруженной борьбы.

И есть у генерала Белова армия – и нет у него армии! Она у него есть, пока она стоит на месте и дерется за свои станицы. Ее нет, она распадается, если дать ей приказ идти на восток, на запад – словом, куда нужно, словом, если командовать ею как обычной армией, солдатам которой не положено рассуждать, куда наступать или отступать.

Вот в чем ключ к пониманию дальнейшего хода событий на фронте Южной колчаковской армии. Никакого ответа от ставки Белов на все свои многочисленные запросы и предложения так и не получил. Омск был целиком поглощен подготовкой Челябинской операции, которая по его замыслу должна была одним ударом на главном направлении решить все. Ставка Колчака еще раз повторила свою старую ошибку, которая так дорого обошлась белым весной 1919 г.: игнорируя вопрос о взаимодействии соседних армий, добиться решительных успехов без казаков.[370]

Провал Челябинской операции Колчака может быть в значительной степени объяснен военными и политическими ошибками белых, а ошибки эти были отражением борьбы, которая шла внутри лагеря интервентов и среди контрреволюционеров Сибири. Речь идет о целом комплексе противоречий и враждебных в своей сущности друг другу отношений.

С одной стороны, они были отражением борьбы между империалистическими державами Антанты, каждая из которых имела в лагере белых своих сторонников и приверженцев, пыталась через них проводить свои дела, влиять на решения и т. д. Грызня внутри Антанты сказывалась на взаимоотношениях белогвардейских клик и группочек. С другой стороны, вражда белых между собой была отражением борьбы за власть, за лучшие места, должности, доходы и т. д. Конкретно она шла между старым генералитетом и новым, производства Директории и Колчака. На фронте дивизиями и корпусами, даже армиями командовали не старые генералы царского времени с опытом командования соединениями в Первую мировую войну, а молодежь в служебном отношении. Все эти каппели, гайды, дутовы, войцеховские и т. д. вступили в белую армию в чинах обер-офицеров, во всяком случае, не выше полковника военного времени.[371]

Когда в мае 1919 г. начались на фронте неудачи, тыловые генштабисты и генералы составили своего рода заговор против фронтовиков. Обвиняя во всех неудачах молодых «выскочек», они выработали свой план, как «спасти отечество», и в первую очередь белую Сибирь. Высшее фронтовое белогвардейское командование (командармы Ханжин, Гайда, Белов, комфронт Дитерихс) знало, что в тылу заканчивается формирование нескольких новых стрелковых дивизий, и просило неоднократно, чтобы таковые были переданы ему. Но на этот раз ставка и Колчак оставались непоколебимыми в своем первоначальном решении. Печальный опыт с корпусом Каппеля, который формировался почти четыре месяца с большой затратой средств и сил, но, будучи выброшен на фронт в мае 1919 г., был растаскан по частям и не оказал никакого влияния на ход борьбы; такой же печальный опыт с ударным корпусом Гайды, который также оказался разгромленным, не успев даже развернуться в районе 5‐й Красной армии, – эти и некоторые более мелкие факты давали ставке и тыловым воякам колчаковской армии основания требовать полного карт-бланша в использовании вновь сформированных дивизий.[372]

Основная особенность Челябинской операции в том и состоит, что была она операцией, разработанной во всех деталях ставкой, ею подготовленной и ею проводившейся. Ни командармы, ни командующий фронтом Дитерихс к разработке ее привлечены не были. Между тем опыта у тыловых генералов ставки, главного штаба и военного министерства было меньше, чем у того же Ханжина или Каппеля и др., которые вот уже свыше года, – плохо ли, хорошо ли, – но все же воевали и какой-то опыт вождения войск в условиях Гражданской войны приобрели. Спешно выброшенные из глубокого тыла сырые, несколоченные и необстрелянные новые дивизии оказались совершенно непригодными для действий в качестве ударного кулака, а старые дивизии были слишком малочисленны[373][374].

Но были еще и другие ошибки авторов операции белых. Район сосредоточения ударного кулака и направление его наступления были избраны крайне неудачно: местность сильно пересеченная (мелколесье и озера, то есть ни обстрела, ни обзора, ни маневра), а направление удара выводило «кулак» в стык между 35‐й и 27‐й нашими дивизиями, которые не были скованы с фронта. Это позволило красным дивизиям взять рыхлые белогвардейские полки в «клещи» и бить их сосредоточенными ударами.[375]

В целом по замыслу (и схеме) Челябинская операция Колчака была как бы повторением предыдущих операций: в декабре 1918 г. против 3‐й Красной армии на пермском направлении и в марте 1919 г. против 5‐й Красной армии в районе Уфы. В обоих случаях белые добились значительных успехов, сосредоточив ударные кулаки против открытого левого фланга Красных армий и нанося удар с севера на юг и юго-запад. Тогда маневры удались, так как ни у 3‐й армии, ни у 5‐й армии не было соседей, которые могли бы прийти на помощь и создать угрозу белогвардейским ударным силам при выполнении ими маневра, заставляющего их открывать свои собственные фланги и тыл. Под Челябинском обстановка для белых сложилась и в этом отношении неблагоприятно: за семь дней, пока шло сражение, успели подойти к атакованному флангу 5‐й армии войска соседней 3‐й армии, имевшей до шести стрелковых бригад в резерве. Это значит, что даже в случае успеха на первом этапе операции белогвардейские дивизии не смогли бы развить его на значительную глубину на юг и юго-запад, так как по тылу их нанесли бы сильнейший удар упомянутые шесть бригад 3‐й армии. Другими словами, в оперативном отношении обстановка для всей затеи белых была невыгодна и чревата поражением.

Была еще одна крупная ошибка омских стратегов. В первые же дни выяснилось, что свой главный удар белые наносят северо-западнее города – в 15–20 км от него по левому флангу сильно растянутого фронта 27‐й нашей дивизии. Армейского резерва у красных не было, дивизии приходилось самой изыскивать силы и возможности для укрепления (путем перегруппировки) подвергнувшегося сильному удару участка. Теоретически решить такую задачу – дело простое, но практически в тех условиях то было несравнимо труднее: в дивизии всего около 8 тыс. штыков, а фронт ее – 45 км.

И тут произошло то, чего менее всего ожидали белые и что было главной причиной провала их операции. После занятия нами Челябинска и с первого же дня наступления противника стали появляться на улицах города сотни и сотни вооруженных рабочих, число их быстро росло и вскоре достигло 6 тыс. человек. То был резерв, который и решил благоприятный для нас исход сражения. Рабочие отряды усилили и заняли некоторые участки обороны правого фланга и центра 27‐й дивизии, высвободив регулярные полки для нанесения контрударов северо-западнее города. Появление столь крупных масс вооруженных рабочих не было, конечно, случайностью. Челябинская подпольная организация большевиков – одна из сильнейших организаций Сибири – до этого уже не раз наносила контрреволюционерам сокрушительные удары.

Если бы омские стратеги поняли классовый характер гражданской войны и его влияние на ход военных действий, если бы они учли наличие в районе Челябинска крупных революционно настроенных масс рабочего населения, организованного и руководимого сильной подпольной большевистской организацией, – они вряд ли избрали бы этот район для проведения столь важной для них операции, и притом с нанесением главного удара в наименее выгодном для себя направлении.

Сегодня, когда в нашем распоряжении имеются новые документы о Челябинском сражении, можно с полным основанием утверждать, что его выиграли бойцы 5‐й Красной армии совместно с революционными рабочими названного района.

Главари белогвардейских военных группировок и их советчики-контролеры в лице генералов Антанты отдавали себе полностью отчет в необходимости и первостепенной важности установления взаимодействия между окружавшими Советскую республику со всех сторон войсками интервентов, а также белогвардейскими армиями. Доказывать подобные истины нет, конечно, никакой надобности. Но в планах и усилиях руководителей Антанты и белогвардейских главарей доминирующей была не идея чисто военно-оперативного взаимодействия. Читатель уже знает, что антантовский Генштаб дал всем без исключения белогвардейским группировкам самую отрицательную аттестацию и считал, что не только весной 1919 г. ни одна из них не способна на крупные операции, но что даже нет уверенности, будут ли они вообще когда-либо в состоянии выполнить стоящие перед ними задачи. Вот почему ни в Записке Генерального штаба от 18 января 1919 г., ни в докладе командования армий Антанты от 6 марта 1919 г. не ставится никаких военных задач ни одной из белогвардейских группировок, а речь идет прежде всего и только о создании для этих антисоветских сил материальной базы, и в частности об обеспечении для них необходимой территории. Важно отметить, что к чисто военному взаимодействию не стремились и сами главари белых. Об этом ясно говорится в телеграмме У. Черчилля генералу Айрнсайду от 22 мая 1919 г.: «Колчак считает, что открыть пути на Двине будет достаточно, чтобы не зависеть от Сибирской железной дороги в летние месяцы. Соединение с Деникиным не является столь важным»[376]. Сам Айрнсайд также считал (как видно из приведенной выше цитаты), что первоочередная задача – перебазирование армии Колчака из Сибири на северные порты. В этой связи приходится остановиться на истории с пресловутым перехваченным письмом Деникина Колчаку, поскольку от него берет свое начало концепция о комбинированном походе. Письмо, как известно, вообще не попало к Колчаку, да и написано оно было почти через два месяца после начала наступления колчаковских армий, а именно в конце апреля 1919 г., когда Колчак достиг наибольших территориальных успехов выходом на дальние подступы к Волге. Вез письмо упомянутый выше Гришин-Алмазов, срочно возвращавшийся в Сибирь с группой завербованных на юге для колчаковской армии офицеров. Многие южнорусские контрреволюционеры воспользовались оказией для связи с единомышленниками в Сибири. Деникин как главнокомандующий Южной белой армией не мог не послать от себя что-либо Верховному, тем более что возвращался в Сибирь видный военный чин. Со стороны Деникина то был простой жест, так как случайный характер содержания письма не вызывает никаких сомнений, а военное значение его ничтожно. Ставка Колчака знала о фактическом положении на фронтах и возможном содействии со стороны Юденича и Деникина гораздо больше, чем сказал общими словами в нескольких фразах последний. Остальное мог, конечно, дополнить Гришин-Алмазов и едущие с ним офицеры, сам же Деникин большего сказать не мог и не считал нужным. Первый комбинированный поход шел уже два месяца, никакой согласованности в действиях армий Колчака и его партнеров не было и в помине, а сам он – Деникин – отлично знал и понимал, что и его армия также еще не скоро сможет (даже при самом искреннем желании) помочь Верховному. Вот почему Деникин кивает на Юденича и поляков, а на себя никаких обязательств (нанести вспомогательный удар или хотя бы сковать силы Красной армии на своем фронте и тем помешать переброске их против Колчака и т. д. и т. п.) не берет[377].

Во всех своих выступлениях В.И. Ленин всегда подчеркивал, что главную роль в развязывании и ведении войны против Советской республики играли империалистические державы Антанты и США. Ленин указывал, что в ходе борьбы империалисты, терпя одно поражение за другим, вынуждены были изыскивать новые области и средства борьбы, менять методы ее, находить новые силы, стремясь выполнить свою основную задачу – задушить Октябрьскую социалистическую революцию, уничтожить первое в мире государство трудящихся.

Выступая 2 декабря 1919 г. на VIII Всероссийской конференции РКП(б) с политическим докладом от имени Центрального Комитета, В.И. Ленин говорил: «Мы должны прежде всего установить наличие в этой войне двух коренным образом расходящихся по приему деятельности Антанты, периодов или двух основных методов ее военных действий против России… И первый период гражданской войны в России характеризуется тем, что попытка Антанты своими собственными войсками сломить Советскую республику потерпела крушение… Второй прием Антанты, вторая система ее борьбы состояла в том, чтобы использовать против нас маленькие государства… Антанта сделала все усилия, чтобы добиться этой помощи, и тем не менее она потерпела крах».[378]

Аналогичные мысли высказывал В.И. Ленин неоднократно: и в докладе 22 ноября 1919 г. на II Всероссийском съезде коммунистических организаций народов Востока, и в докладе 5 декабря 1919 г. на VII Всероссийском съезде Советов, и в марте 1920 г. в докладе на I Всероссийском съезде трудовых казаков, и в других своих выступлениях.[379][380][381]

Естественно возникает вопрос: почему Ленин, стоявший во главе обороны Советского государства и решавший все военно-политические и стратегические вопросы Гражданской войны, не делит ее на походы Антанты, а дает свою, совершенно другую периодизацию борьбы?

Вооруженная интервенция австро-германского блока началась 18 февраля 1918 г. Несколькими неделями позже на территорию Советской республики вторглись войска Антанты. Выступление иностранных войск послужило своего рода катализатором в деле создания белогвардейских армий и активизации их военных действий.

От указанных событий, положивших начало открытой вооруженной интервенции, и до начала первого комбинированного похода Антанты в марте 1919 г. прошло около года. Он богат крупнейшими событиями: наступление казаков Краснова на Царицын с целью установления связи с казаками Дутова и уральцами; захват объединенными силами белочехов Сибири и Дальнего Востока, а также ряда крупных волжских городов с реальной угрозой Москве; разгром первого натиска объединенных сил чехословаков и белых, создавший перелом на Восточном фронте; крах попыток северной группировки интервентов и белых нанести удар на Вологду, Котлас для соединения с сибирскими контрреволюционерами; вынужденный отказ Антанты вести войну против Советов своими собственными армиями; уход немецких оккупантов; пермская катастрофа; освобождение от врагов Поволжья и т. д.

Таким образом, как бы на второй план отодвинулся целый год вооруженной борьбы против интервентов и белогвардейцев, и притом первый и самый трудный во всех отношениях год, когда на полях сражений дрались лицом к лицу первые советские полки с регулярными войсками империалистов и громили их и когда имели место указанные крупнейшие военно-политические события. О нем мало подробных исследований, ему не присвоили никакого названия, его значение умалили тем, что историю Гражданской войны разделили на походы и начали счет им с марта 1919 г. Разве события «затерянного» года не были таким же походом, и притом даже двух империалистических блоков? Разве одержанные советскими войсками в том же 1918 г. победы не обусловили дальнейший ход Гражданской войны, и в частности того самого первого похода, с которого начинают счет?

Важно также помнить, что концепция походов появилась на свет совсем не в результате глубокого исторического исследования И.В. Сталиным документов, фактов и процессов. Более того, даже сама мысль о комбинированном походе не принадлежит И.В. Сталину. Она была выражена еще задолго до его статей «К военному положению на Юге» и «Новый поход Антанты на Россию».

«Враги рабочих и крестьян России, – говорится в приказе Реввоенсовета Республики от 18 марта 1919 г., – долго готовились к весеннему походу против нас. Англичане и французы предполагали двинуться с севера – из Архангельска – на Вологду и Москву. Колчак рассчитывал из Перми двинуться на Вятку и Вологду, из Уфы на Симбирск и Самару. С юга им должен был помочь старый царский генерал Деникин, а с запада – петлюровцы, то есть украинские помещики и кулаки, и польские шляхтичи, то есть дворяне-помещики, а также немецкие белогвардейцы, не желающие уходить из русских крепостей».[382]

Цитата показывает, что приказ этот уже в марте 1919 г. дает обстоятельный набросок комбинированного похода. «В руки советского правительства, – говорится в том же документе, – попало много телеграмм и других документов, из которых план становится совершенно ясным». В пояснение этой мысли автор документа указывает, что враги подготовили и назначили на начало марта во многих пунктах страны восстания, что им удалось проникнуть в некоторые части Красной армии и даже кое-где спровоцировать враждебные выступления и бунты и что одновременно с этим чужестранные империалисты должны были ворваться в нашу страну через четверо ворот – на севере, востоке, юге и западе».

Несомненно, приказ РВСР и статьи И.В. Сталина о комбинированном походе Антанты были известны В.И. Ленину, но он в своих выступлениях и работах ничего не меняет в вопросе о периодизации истории интервенции и Гражданской войны.

Есть немало и других фактов. За все годы Гражданской войны нет ни одного решения Центрального Комитета партии, ни одного постановления советского правительства, ни одной директивы Реввоенсовета Республики, ни одного обращения Коммунистической партии и советского правительства к трудящимся России, ни одного воззвания, листовки и т. д. – словом, нет никаких документов того времени, где бы руководящие партийные, советские и военные органы говорили об отдельных походах Антанты. Принципиально неверно делить войну на кампании, походы, операции, исходя из планов и намерений противника. Ведь в этом случае отодвигаются назад собственные военно-политические цели и планы, военно-стратегические решения и как бы признается подчинение воле неприятеля. Бесспорно, с этой точки зрения деление Гражданской войны на отдельные походы находится в противоречии со всей титанической работой Коммунистической партии во главе с В.И. Лениным по организации революционных масс и руководству ими.

Марксизм-ленинизм категорически отвергает всякого рода дипломатические и военные «истории» войн и требует прежде всего установить их социально-экономическое содержание и цели. Цели и содержание гражданской войны оставались все время одни и те же. Менялись только силы, средства и способы их использования и ее ведения. Но и в этих вопросах решающая роль принадлежала не узкоспецифическим военным знаниям и силам, а классовому содержанию борьбы. Именно оно заставило Антанту прекратить отправку в Россию своих собственных армий, во всех же прочих отношениях (материальная и моральная поддержка белогвардейцев, блокада Советской России, отказ признать ее, подрывная работа внутри республики и т. д.) империалисты никогда не прекращали борьбы за свержение Советов.

Также следует считать бесспорно установленным, что основные группировки врагов (Колчак, Деникин, Юденич и Миллер) не были готовы к проведению в течение первых четырех-пяти месяцев 1919 г. более или менее согласованного одновременного натиска на Советскую республику. Ослабление врагов из-за вынужденного снятия с фронта иностранных войск заставило их форсировать поиски новых сил для возмещения убыли. Мудрая ленинская внешняя и национальная политика Коммунистической партии сорвала все попытки империалистов втянуть в борьбу против Советов сопредельные государственные образования Прибалтики. Отвечающие чаяниям и нуждам трудящихся России решения и деятельность Коммунистической партии сыграли аналогичную роль в попытках привлечения врагом на свою сторону не искушенных в политике широких масс среднего крестьянства и нацменьшинств. Сорванными оказались усилия контрреволюционеров расширить свою социальную базу с помощью отмеченных выше законов, агитации и пропаганды, равно как и увеличить численность белой армии, и создать в ней надежное в классовом отношении контрреволюционное ядро.

История не дает ни документов, ни фактов, для того чтобы свести враждебную Советам политику Антанты только к военным действиям, а эти действия низвести до отдельных походов, умаляя тем самым ее агрессивную контрреволюционную роль в целом.

Концепция о походах не может заменить научно обоснованную периодизацию истории Советского государства в первые годы его существования.

Много противоречивого в освещении вопроса о так называемом «главном направлении» действий Колчака; в частности, это относится к четвертому тому «Истории Гражданской войны в СССР».[383]

Северное направление было избрано в качестве главного задолго до Колчака, сделано это было по настоянию англичан, а главное, в силу создавшейся обстановки. И когда обстановка изменилась (Чехословацкий корпус и другие части интервентов сняты с фронта, Народная армия разгромлена, казачьи армии левого крыла фронта временно потеряли боеспособность и задач не выполняют), тотчас же было принято новое стратегическое решение[384]. Переговоры генерала Дитерихса с Гайдой и генерала Щепихина со ставкой являются ценными комментариями к приказам белых и к их действиям. Нет у нас оснований не верить директивам Колчака и Ханжина и высказываниям названных белогвардейских генералов. Это не мемуары и не записки, написанные много лет спустя бежавшими за границу белыми, а подлинные документы врагов, захваченные войсками 5‐й краснознаменной Красной армии зимой – весной 1919–1920 гг. Исследование военных действий противника подтверждает, что проводились в жизнь именно эти директивы.

Что бы там ни писали в своих мемуарах Деникин, Гинс, Будберг, бывший управляющий колчаковским министерством иностранных дел Сукин и другие белогвардейские «историки», наивно полагать, что в создавшихся к концу 1918 г. в центре и на правом фланге Восточного фронта и отмеченных выше условиях можно было начать и с успехом проводить решительную операцию севернее Камы. Не было также у Колчака в то время никаких оснований рассчитывать, что северная группировка интервентов и войска генерала Миллера ударят (в общем направлении) на Котлас, Вологду, а Юденич на Петроград и тем выполнят свою часть «плана похода».

Некритически приняв многое из написанного названными белогвардейцами, авторы четвертого тома создали версию, которая не выдерживает критики. Вот несколько примеров, показывающих серьезность допущенных ошибок.

На с. 53 четвертого тома «Истории Гражданской войны в СССР» напечатано: «Как видно, колчаковская ставка, придерживаясь северного, как основного, стратегического направления… возлагала нанесение главного удара на Западную армию. В соответствии с этим было приказано усилить Западную армию за счет пополнений из районов Сибирской армии. Однако это не оказало сколько-нибудь заметного влияния на группировку войск».

Из Сибирской армии были переданы в армию Ханжина названные выше три пехотные дивизии и одна отдельная пехотная бригада, т. е. 14 пехотных полков с артиллерией. Одно дело – прибытие на фронт сколоченных и обстрелянных дивизий и полков, и совершенно другое – прибытие пополнений отдельными маршевыми ротами и батальонами. Ошибочно также утверждение авторов, что «пополнения» шли к Ханжину из района армии Гайды. Документы показывают, что шли они только из запасных полков Сибири.

Боевой состав названных белых армий накануне перехода их в наступление был следующий: [385]

Несерьезно, конечно, как это делают авторы, закрывать глаза на разницу в 8559 штыков и 3075 сабель между боевыми составами армий. Ошибочно также утверждение авторов в отношении группировки. Армия Гайды занимала участок фронта от верховьев р. Иньва до завода Бикбардинского (около 400 км). Против нее действовали 2‐я и 3‐я советские армии, насчитывавшие 41 500 штыков и сабель, 684 пулемета и 122 орудия. Следовательно, здесь перевес сил и огневых средств был на стороне красных. Совершенно по-другому обстояло дело южнее. Войска Ханжина имели против себя только одну 5‐ю Красную армию на фронте 200 км. Общее же численное превосходство белых составляло на этом направлении 29 тыс. штыков, 6400 сабель, 312 пулеметов и 45 орудий.

Приведенные цифры в корне опровергают рассуждения и выводы авторов о группировке и соотношении сил сторон.

Неверно и следующее утверждение авторов: «Однако, как только Западная армия, не выполнив своей задачи, стала терпеть поражение, северное направление снова выдвинулось на первый план». Утверждение это находится в противоречии с тем, что сами авторы написали на с. 115 того же тома. В конце мая 1919 г. войска 5‐й Красной армии действительно разгромили в районе Байсарова ударный корпус белых, но то были войска не Ханжина, а Гайды. Десять дней позднее главные силы 5‐й армии первыми форсировали Белую в районе Бирска, вышли к разбитому левому флангу Гайды, создав реальную угрозу его тылу. Новая оперативная обстановка вынудила ставку Колчака отказаться от обороны Камы и поспешно отводить войска Гайды на восток. Положение на стыке белых армий было настолько грозным, что уже 22 июня 1919 г. последовал приказ начать срочную эвакуацию Перми и Кунгура. Только закрывая глаза на факты и документы истории, можно писать, что северное направление снова было признано главным после провала наступления Ханжина к Волге.[386][387]

Крестьянские восстания начались в Сибири вскоре после вероломного нападения и захвата власти интервентами и контрреволюционерами. До установления диктатуры Колчака в ноябре 1918 г. восстаний этих было, пожалуй, не меньше, чем при нем. Крестьянство Сибири, отдавшее в ноябре 1917 г. при выборах в Учредительное собрание эсерам 75 % своих голосов, выступило против тех же эсеров и созданной ими с представителями свергнутых эксплуататорских классов коалиции в лице Временного сибирского правительства. В первое время восстания не шли под ярко и четко сформулированными политическими лозунгами, но они лучше всяких избирательных бюллетеней показали, какой большой отрезок пути прошло сибирское крестьянство по дороге социальной революции за полгода, истекшие со времени голосования в «учредилку». Поводы к восстаниям были самые что ни на есть обыденные: отказ давать новобранцев, отказ платить подати и налоги, и прежде всего за старое время, самовольная порубка леса, захваты земли и т. д. и т. п. Нетрудно понять, что истинным содержанием крестьянских восстаний такого рода была борьба за осуществление провозглашенных большевиками в лозунгах Октября целей и задач революции. Своими декретами о мире, о земле, о власти на местах и т. д. советское правительство превратило их из программных тезисов в государственные законы. Больше того, оно доверило и поручило самому народу проведение их в жизнь. Затрагивая коренные интересы трудового крестьянства, они были близки и понятны ему, и оно не могло не выступить в их защиту. Белогвардейцы могли на захваченной ими территории отменить советские декреты. Но они были бессильны «запретить» социалистическую революцию, приостановить ускоренный ею процесс классового расслоения и борьбы в рядах основной массы населения Сибири, на использовании политической темноты, неорганизованности и малоопытности которого строили свои расчеты контрреволюционеры. Задача сибирских большевиков-подпольщиков состояла в том, чтобы возглавить и с помощью рабочего класса Сибири завершить «работу социалистической революции» в массах трудового крестьянства края.

Но к военно-политическому союзу с пролетариатом сибирское крестьянство пришло не сразу, и путь его был другим, чем в Европейской России. В.И. Ленин указывал, что отсталость России своеобразно слила пролетарскую революцию против буржуазии с крестьянской революцией против помещиков, что партия с этого начала в октябре 1917 г. и что победа не была бы тогда такой легкой, «если бы… не начали с этого».[388]

Общеизвестно, что помещиков в Сибири не было. К сожалению, исследователи Гражданской войны на Востоке ограничиваются простой констатацией самого факта, между тем как именно в нем лежит ключ к пониманию позиции основной массы крестьянства Сибири в различные периоды борьбы с контрреволюцией и интервентами. В европейской части России крестьянство в целом вело начиная с марта 1917 г. настоящую истребительную войну против помещиков, принявшую особый размах после июльских событий того же года. Оно не только захватывало землю у помещиков (и всех вообще частновладельцев) и распределяло ее между собой. Оно громило поместья и усадьбы, захватывало скот, забирало себе сельскохозяйственный инвентарь, машины. В такого рода фактах нашло свое выражение не одно лишь стремление крестьян отплатить за вековое угнетение и перенесенные обиды или просто поживиться. Истинное содержание этих действий крестьянства – борьба за уничтожение эксплуатации, за уничтожение остатков крепостничества, стремление перераспределить орудия производства, изменить производственные отношения на селе. Сибирскому крестьянству не приходилось решать такие вопросы. Не было поэтому в развитии революционного движения в сибирской деревне такой «раскачки» крестьянства, такой важной фазы борьбы до начала интервенции и Гражданской войны, как это имело место в европейской части Республики.

Вероломное нападение интервентов и установление власти белых в Сибири и на Дальнем Востоке отрезали колоссальные массы крестьянства восточной окраины Республики и не давали партии и советскому правительству проводить здесь в жизнь все те решения и меры, которые сыграли крупнейшую роль в деле привлечения на сторону социалистической революции трудового крестьянства в европейской части республики. В этом одна из основных причин того, что, как только заходила речь о сибирском крестьянстве, Ленин всегда подчеркивал одну и ту же основную свою мысль: мы не могли помочь крестьянским массам (имеется в виду Сибирь. – Г.Э.) так, как помогли всем русским крестьянам. В короткой фразе заключено больше жизненной правды, чем в некоторых «исследованиях».[389]

Фраза о помощи сибирскому крестьянству взята из доклада В.И. Ленина 5 декабря 1919 г. на VIII Всероссийском съезде Советов. Выступление его относится ко времени, когда сомнений в победе над Колчаком уже быть не могло и Ленин подводил итоги происходившей борьбе, говорил об источниках нашей победы. Тем большего внимания заслуживает совершенно ясно выраженная им мысль: победа одержана, хотя мы не могли оказать сибирскому крестьянству такой помощи, какую получили крестьяне Европейской России. Возникают вопросы: почему не могли оказать помощь и как же все-таки победили, несмотря на это?

С августа 1918 по март 1919 г. в Сибири были проведены следующие подпольные партийные конференции большевиков: 18–22 августа 1918 г. в Томске 1‐я Сибирская областная; 23 ноября 1918 г. там же 2‐я Сибирская областная, она же 1‐я Всесибирская; 20–21 марта 1919 г. в Омске 2‐я Всесибирская. Относящиеся к этим конференциям документы и материалы, а также другие партийные документы подпольных организаций Сибири позволяют установить основные моменты, имеющие важное значение для всестороннего освещения рассматриваемого вопроса.[390]

В основе всех принятых конференциями решений лежит одна мысль, которую можно выразить вкратце словами: «Освобождение Сибири есть прежде всего дело самих сибиряков». Пути и средства достижения цели – вооруженная борьба, как основной и главный прием тактики. 1‐я Сибирская конференция отвергла сепаратные восстания. Жизнь внесла в ее решение существенную поправку, нашедшую свое выражение в решениях 2‐й подпольной конференции. Отметив, что по Сибири прокатилась волна крестьянских восстаний, возникавших стихийно, и что наблюдается резкий поворот в настроении середняка и беднейшего крестьянства, конференция тем не менее еще раз подтвердила, что «основной задачей партии остается подготовить в Сибири планомерное всеобщее восстание [391]рабочего класса в целях нанести единый удар буржуазной диктатуре». И лишь в виде уступки реальным фактам из жизни и борьбы трудящихся масс села было записано: «ЦК Сибири организует также в целях восстановления Советской власти и тем самым расширения базы социалистической революции восстание, охватывающее более или менее крупные районы при наличии особо благоприятных условий».

3‐я конференция пошла в вопросе о восстаниях еще дальше навстречу реальным явлениям и процессам, определявшим фактическое положение в Сибири, и признала, что главный метод борьбы – организованные вооруженные восстания не только рабочих, но и крестьянских и солдатских масс с целью установить в обширных районах и, если возможно, во всей Сибири Советскую власть. Ближайшими задачами определено было всесторонне поддержать стихийно начинающиеся восстания и стремиться ввести их в организационное русло для возможно большего расширения базы восстаний.

«Эволюция» в решениях конференций очевидна, но здесь сейчас нас занимает не эта сторона дела. Ведь как бы ни ставился конференциями вопрос (всеобщее ли планомерное единовременное восстание, сепаратные ли восстания, или же те и другие в сочетании и т. д.), по существу, речь идет об одном и том же, а именно: о чисто военном решении стоявших перед партией в Сибири задач. Центр тяжести именно в этом: и в тылу врагов все решать должна вооруженная борьба.[392]

Без долгих рассуждений ясно, что, для того чтобы выполнить задачу этим путем, нужна прежде всего вооруженная сила, и притом немалая. Ведь у контрреволюции были весьма значительные силы: свыше 100 тыс. войск интервентов, почти полумиллионная белая армия (в том числе свыше 40 тыс. офицеров и добровольцев), почти целиком все казачество, бесспорно, все кулачество, вся бежавшая из Европейской России от Советов буржуазия и т. д. Нельзя также забывать о целом ряде весьма важных преимуществ, что были на стороне врагов в виде готового на местах аппарата гражданской и военной власти, аппарата связи, наличия путей и средств сообщения, позволяющих быстро сосредоточить превосходящие силы к угрожающим пунктам и т. д. и т. п.

Были ли в Сибири в те дни, когда конференции принимали решения о восстаниях, организованные вооруженные революционные силы, которые могли брать на себя задачу разгрома столь крупных масс войск врагов? А ведь именно такого разгрома требовали решения всех конференций. Ответ на поставленный вопрос ясен: такой силы налицо не было, ее надо было только еще создавать и организовывать. Спорить в этом вопросе не о чем. Да и сама первая подпольная конференция дала на него точный ответ: борьба за восстановление в Сибири власти Советов должна пройти три этапа: а) накопление и организация сил рабочего класса во главе с партией коммунистов; б) организация широких масс для борьбы с реакцией; в) вооруженная борьба как завершающий этап. Конференция ясно представляла себе трудности, весьма трезво оценивала положение, не строила никаких иллюзий и объективно судила о пути восстановления власти Советов. Бесспорно, не найдется объективного исследователя, который стал бы обвинять ее в необдуманном и легковесном подходе к решению главной задачи, возражал бы против обоснованности постепенности подготовки вооруженной борьбы и сил для нее.[393]

Но в отмеченной позиции конференции есть один слабый, вернее, неясный пункт: как же авторы решений мыслили себе конкретно найти массы для создания армии восстания? Решения всех конференций и тут как будто единодушны. Отметив, что контрреволюция в Сибири, начавшись мелкобуржуазными лозунгами, должна неизбежно прийти к военной диктатуре, 1‐я подпольная конференция утверждала, что «в этом процессе развития мелкая буржуазия и крестьянство должны уйти от крупной буржуазии и стать на сторону с рабочим классом и пойти на борьбу за лозунги рабочего класса, за Советскую власть. Отход мелкой буржуазии и крестьянства изолирует контрреволюцию и дает больше шансов победы в руки восставшего рабочего класса».[394]

Эта же мысль весьма ясно выражена в решениях и 2‐й конференции. Перечислив основные факты, характеризующие положение в белой Сибири (террор, усиление эксплуатации, отмена всех завоеваний социалистической революции и т. д.), конференция записала в своем решении: «Эти факты окончательно также рассеяли иллюзии относительно демократии приспешников буржуазии среди сибирского крестьянства и резко толкают мелкую буржуазию Сибири к пролетариату, в сторону Советской власти». Та же мысль высказывается еще и в других местах посланного Центральному Комитету в марте 1919 г. доклада о работе 2‐й конференции большевистского подполья в Сибири, а также в решениях 3‐й подпольной конференции.[395]

Таким образом, получается, что ни одна из всех трех подпольных большевистских конференций Сибири не ставила партийным организациям четко и конкретно задачи вести борьбу за отвоевание масс у врагов революции, за привлечение этих масс на свою сторону. Говорилось лишь о том, что крупная буржуазия и военная диктатура своими решениями и действиями сами отталкивают от себя мелкую буржуазию и крестьянство.

Очевидно, решения конференций зависели во многом от того, что участникам их было известно, где и какие сохранились большевистские группы и организации, группы сочувствующих, а также каково в данном районе настроение и классовый состав населения, связь с ним и т. д. Делегаты конференций – представители большевистских организаций городов и промышленных районов, – видимо, мало что могли сказать о партийных силах на селе. Можно с полным основанием считать, что решения конференций отражали положение сибирских организаций партии в первые несколько месяцев после вероломного нападения интервентов и захвата власти контрреволюционерами, когда партия понесла тяжелые жертвы, когда оказались порванными прежние связи между отдельными организациями и нужно было время на собирание сил и восстановление связей в условиях жестокого террора и преследования всего, что было большевистского и советского.

Резюмируя содержащиеся в решениях конференций характеристики и оценки обстановки в Сибири за первые десять месяцев со дня установления власти интервентов и белогвардейцев, следует констатировать:

а) подпольные партийные организации численно слабы, связь между ними установлена главным образом только в Западной Сибири, острый недостаток опытных работников, нехватка денег, часты провалы. Но, несмотря на все многочисленные недостатки и трудности, авторитет и влияние большевиков в массах огромны и растут;[396]

б) рабочий класс численно слаб; ведущий отряд его (железнодорожники) разбросан вдоль всей железнодорожной магистрали; другой сильный отряд – горняки – сконцентрирован в добывающей промышленности вдали от городов и к тому же разбросан по отдельным копям, рудникам. Не вся еще миллионная масса трудящихся освободилась из-под влияния соцсоглашателей и решительно еще не встала на позиции диктатуры пролетариата;

в) масса непролетарских трудящихся города и деревни, и прежде всего трудовое крестьянство в лице середняка, еще не изжила иллюзии демократии и Учредительного собрания; отталкиваемая крупной буржуазией и антинародной политикой военной диктатуры, она еще не пришла в лагерь сил социалистической революции и местами ведет вооруженную борьбу с белогвардейской властью за свои местные интересы и по своему собственному разумению.

Невольно возникают вопросы: чем же реально располагали подпольные организации большевиков и какие вообще возможны были в той обстановке решения о путях, средствах и приемах борьбы за восстановление Советов? Пытаясь дать ответ, мы должны исходить не из того, что нам сегодня известно по рассматриваемой теме и чего не знали тогда ни участники конференций, ни в своей массе подпольные организации партии на местах. Равно мы не имеем права судить и оценивать решения и действия конференций исходя из наших сегодняшних знаний и умения организовать революционные массы и руководить ими.

Установление в Сибири власти белогвардейцев летом 1918 г. не было результатом изменения соотношения классовых сил, а прямым результатом вероломного нападения интервентов. Основная масса сибирского крестьянства – середняк – не выступала прямо в роли врагов Советов и никогда не была (как пишут некоторые авторы) «социальной базой Колчака». Это такой же выдуманный некоторыми исследователями миф, как то, что «кулак повел за собою середняка в лагерь контрреволюции», и как то, что омское правительство опасалось призывать в армию бывших фронтовиков.

Основной и главный недостаток решений всех конференций состоит в том, что положение в сибирской деревне освещалось односторонне. Полностью игнорируется героическая работа оставшихся на местах (после захвата врагами власти) и ушедших в подполье членов партии и советских работников. Сибирская деревня рассматривается без разделения крестьянства на основные социальные группы, как того требует учение марксизма-ленинизма. Ничего абсолютно не сказано о классовой борьбе в самой деревне. Все вопросы о сибирском крестьянстве рассматриваются и решаются исключительно под одним углом зрения – использования его после отхода от буржуазии для проведения вооруженных восстаний, в которых могут участвовать все, кто им сочувствует.

Много внимания уделяется в документах конференций рабочему классу. Так, 2‐я конференция особо констатировала «слабость сибирского пролетариата и слабость организованности его», но отметила наступление перелома в его настроении как результат изжития им иллюзий демократии соцсоглашателей и понимания им неизбежности восстаний. Аналогичные мысли высказаны в решениях 3‐й конференции. Повторяя тезисы предыдущей конференции о слабости и немногочисленности пролетариата, о слабой населенности Сибири при громадном пространстве, об отсутствии промышленности, конференция констатировала, что сибирский пролетариат, лишившись своих организаций, союзов, печати, вполне изжил социал-патриотические иллюзии, потерял окончательно веру в демократизм и в Учредительное собрание и [397][398][399]«стал уже активной революционной силой в борьбе за возврат пролетарской диктатуры».

К сожалению, до сих пор вопрос о борьбе пролетариата Сибири и Дальнего Востока и о роли его в повстанческом и партизанском движении не получил надлежащего освещения. В некоторых исследованиях рабочему классу колчакии уделяется мало внимания и решающая роль отводится крестьянству. В других, наоборот, сторонники «чистоты схемы» даже не считают нужным разобраться в том, что в действительности происходило в тылу врагов. Они утверждают, что в Сибири действовал в полной мере общий закон: гегемоном революции являлся рабочий класс, а поэтому борьба сибирского крестьянства не могла не возглавляться прямо и непосредственно сибирским рабочим классом. Классовая борьба в сибирской деревне и вне городов только способствовала борьбе с контрреволюционерами, которую вели рабочие Сибири.

Первая мировая война создала большой спрос на сибирские уголь, руду, золото и другие горные богатства. Началась хищническая эксплуатация их. Резкий рост добычи не привел к такому же значительному росту рабочих, так как капиталисты добились права на эксплуатацию дешевого труда военнопленных, численность которых здесь превышала несколько сот тысяч человек.

Если не считать китайских и корейских сезонных рабочих (около 200 тыс. человек в год) и военнопленных, то общая численность рабочих (включая и железнодорожников) достигала максимально 300–350 тыс. человек. Численность населения рассматриваемой окраины не превышала 8–9 млн человек (из них мужчин около 48 %), а это значит, что по своей численности рабочий класс Сибири был не так уж безнадежно слаб.

Однако к 1918 г. в рабочей массе произошли большие изменения. Отлив мужчин на войну привел к деформации рабочей силы вследствие привлечения труда женщин и подростков. К тому же крупнейшие горнопромышленные районы стали убежищем от призыва в армию и посылки на фронт сынков кулаков, чиновников, купцов и т. д. Так, к примеру, на Анжерских копях к 1917 г. было (из 5 тыс. рабочих) кадровиков – старых рабочих – всего 1 тыс. человек, остальные полукрестьяне, не порвавшие еще с деревней, и военнопленные. Это весьма важное обстоятельство почему-то упускается из виду историками, когда они пишут об участии рабочего класса в борьбе в тылу врагов.[400]

Разбросанность рабочих по всей огромной территории к востоку от Урала стала, что называется, притчей во языцех. Сплошь и рядом рудники, шахты, прииски находились на десятки, а то и сотни верст друг от друга. Таков факт, но расценивать его только как абсолютно отрицательный фактор обстановки будет неверно. Та же разбросанность была причиной того, что во всех важнейших в военно-экономическом отношении районах Сибири, и прежде всего вдоль всей Сибирской железнодорожной магистрали, были расположены значительные массы (по масштабам Сибири того времени) рабочих. Лучшей дислокации революционного пролетариата для того: а) чтобы постоянно держать белогвардейские власти и силы пунктов и районов военно-стратегического и экономического значения под угрозой восстания рабочих и захвата ими этих пунктов; б) чтобы вовлечь в борьбу крестьянские массы прилегающих районов и возглавить ее – трудно даже себе представить. Ко времени вероломного нападения чехословаков не было во всей Сибири ни одного рудника, ни одной шахты без профессиональных союзов, как не было ни одного горнозаводского района без большевистской партийной организации.

До падения власти Советов в мае – июле 1918 г. сибирские рабочие вели здесь такую же активную борьбу за ее укрепление, как их товарищи в Европейской России. Они формировали красногвардейские отряды, поступали добровольцами в первые красноармейские полки, в железнодорожную и приисковую милицию, шли в продовольственные отряды по заготовке хлеба и т. д.[401]

Временная утеря власти поставила перед рабочими Сибири трудные и сложные вопросы борьбы за восстановление диктатуры пролетариата и о защите завоеваний Октября. Начались выступления профсоюзных организаций, от имени рабочих масс Сибири протестовавших против переворота, требовавших прекращения преследований большевиков и т. д. Понадобилось не так уж много времени, чтобы рабочие Сибири и Дальнего Востока убедились в полнейшей безнадежности добиться своих классовых целей с помощью только легальных форм борьбы через профессиональные союзы. Старые связи между рабочими массами и ушедшими в подполье большевиками приняли новые формы, а в изменившихся условиях обстановки надо было указать новые задачи, пути и методы борьбы. Как уже знает читатель, сибирские подпольные конференции партии стояли в этом вопросе на одинаковых позициях – все они ставили перед рабочим классом одну задачу: вооруженное восстание как главный и единственный путь восстановления власти Советов. Особенно подробно вопросы организации городских восстаний, руководства повстанческим и партизанским движением, а также организации других форм борьбы в тылу были разработаны в документах, содержавших решения 3‐й подпольной конференции 20–21 марта 1919 г. В своей совокупности принятые меры представляют тщательно разработанный организационный план, предусматривавший покрытие всей территории колчакии сетью подпольных штабов, десятков, групп и организаций. Пожалуй, кроме Сибири, нигде такого плана работы в тылу врагов за все годы Гражданской войны составлено и принято не было. Можно было бы, конечно, найти в нем недостатки и неточности. Но бесспорно одно: сибирские руководящие подпольные круги партии проделали громадную работу по организационному обеспечению подготовки восстания как в Сибири в целом, так и в отдельных ее районах, не только выработав общие тезисы, но указав местам конкретные меры, как и что, кем и когда должно быть сделано.[402]

С конца мая 1918 и по март 1920 г. (когда Сибирь была окончательно освобождена от интервентов и белых) имел место ряд восстаний рабочих. Одни из них терпели неудачи, другие увенчались полным успехом. Доискиваясь причин этого, приходится констатировать, что успех венчал те рабочие восстания, которые по условиям военной обстановки были (во времени и в пространстве) связаны с действиями Красной армии. К ним следует отнести вооруженные выступления рабочих уральских заводов летом 1919 г., рабочих Челябинского района в июле того же года, рабочих Томска, Барнаула, Семипалатинска, ст. Тайга в декабре 1919 г., рабочих Красноярска в январе 1920 г. и другие, менее значительные.

Но в тех случаях, когда такой связи между восстаниями рабочих и действиями Красной армии не было, восстания успеха не имели. Сказанное относится к Томскому восстанию в ночь на 2.11.1918 г., к Омско-Куломзинскому, Канскому и Иланскому восстаниям в декабре 1918 г., ко второму Омскому восстанию в начале февраля 1919 г., к Енисейскому восстанию 6.2.1919 г., к попытке восстания в Томске в начале марта 1919 г., к восстанию в Тюмени 13.3.1919 г., к восстанию в Кольчугинских рудниках 5–6 апреля 1919 г., к восстанию рабочих в Бодайбо в январе того же года и некоторым другим, более мелким. Кроме главной причины провала городских восстаний (в критический момент войска гарнизона решительно и энергично не выступили на поддержку рабочих, как это было обещано) в сибирских рабочих городских восстаниях сказывался еще ряд причин неудач: изолированность – замкнутость в себе пунктов восстаний – и колоссальный перевес сил врагов в них; созданные господствующим положением белогвардейцев преимущества (связь, быстрота концентрации сил со стороны, лучшая осведомленность и т. д.); непривлечение к восстанию повстанческих и партизанских отрядов, не говоря уже об организационных неполадках. Опыт таких восстаний показывает, что, если бы даже и удалось восставшим захватить власть, скажем, в Омске, вряд ли бы они сумели ее удержать и развить успех за пределы города, стать центром восстания в больших районах.[403][404]

Но абсолютно неверно и даже вредно ставить вопрос так, что, раз обстановка в целом и в частности военная не благоприятствовала, нечего было вообще начинать. Надо со всей решительностью подчеркнуть, что политическая обстановка в Сибири и на Дальнем Востоке настоятельно требовала вооруженных выступлений рабочих как ведущей силы социалистической революции и они сыграли историческую роль.

В условиях господства интервентов и белогвардейцев и в силу малочисленности рабочего класса в Сибири были найдены еще и другие пути и возможности создания единого фронта рабочих и трудового крестьянства против общего врага при условии сохранения руководящей роли пролетариата и его авангарда и руководителя – партии большевиков. Сибирские рабочие уходили к партизанам и повстанцам, составляли там основное, наиболее сознательное и боевое во всех отношениях ядро. Рабочие Сибири оказывали повстанцам и партизанам большую помощь в самых разнообразных формах: приобретение и доставка оружия, передача инструментов и материалов для патронных заводов, мастерских по ремонту оружия и т. д. Если по условиям обстановки здесь и не могло быть массового движения пролетариата на помощь крестьянской бедноте в борьбе ее против кулаков и на фронты вооруженной борьбы, как это происходило в годы Гражданской войны там, где у власти были Советы, то это привело лишь к изменению масштабов и форм и не влияло на сущность явления – создание военно-политического союза рабочих и трудового крестьянства под руководством пролетариата.[405]

Борьба народных масс Сибири против интервентов и белогвардейцев прошла несколько этапов – фаз своего развития. Вначале ее вели уцелевшие после первых поражений отдельные красногвардейские и красноармейские отряды, продолжавшие героически сражаться, несмотря на полную (с военной точки зрения) бесперспективность на победу. Затем борьба приняла форму восстаний крестьян против законов и распоряжений новой власти. Характерным для последующей фазы были партизанские действия небольшими отрядами, совершающими налеты и нападения на милицию, органы белой власти и т. д. Между двумя последними фазами борьбы существовала самая тесная зависимость и взаимодействие: в одних случаях именно партизанские отряды поднимали крестьян на восстания, составляли ядро восставших, а в других – закончившееся неудачей восстание было причиной ухода части восставших в партизаны.

Наиболее распространенным способом – формой борьбы были восстания отдельных сел, деревень, районов, иногда целых уездов. Связаны они были вначале между собою слабо – не было единого политического и военного центра, способного организовать и руководить выступлениями на более или менее значительной территории. Не было на первом этапе восстаний и четко сформулированных и ясно выраженных политических лозунгов. Движение носило ярко выраженный стихийный характер, и участвовало в нем почти все население данного населенного пункта. Начиналось, как правило, восстание с того, что крестьяне оказывали сопротивление представителям колчаковской власти и защищались – оборонялись – в районе своих деревень от нападения правительственных отрядов. К активным действиям за пределами села, деревни восставшие переходили тогда, когда в первых столкновениях им (или же их соседям) удавалось добиться успехов. В этих случаях объектами нападений были: а) ближайшие уездные города и б) ближайшие казачьи станицы, реже станции железной дороги. Белогвардейские администраторы представляли Омску следующие объяснения: на города крестьяне нападают потому, что там есть что пограбить и чем «поживиться»; крестьяне всегда завидовали казакам как привилегированному сословию, от которого они немало натерпелись в прошлом и рассчитаться с которым им теперь, по их мнению, представляется благоприятная возможность.

Уездные города давали, конечно, восставшим возможность «поживиться», но главное было не в этом. Красной нитью через всю историю крестьянских восстаний всех времен и народов проходят сообщения о захвате восставшими прежде всего ближайших городов как административных и политических центров; в антагонистическом классовом обществе то было вполне закономерное проявление борьбы противоположностей между городом и деревней. Об этом же говорят восстания крестьян в Сибири.

Многочисленные жалобы иркутских, енисейских, иртышских и семиреченских казаков показывают, что нападения крестьян на казачьи станицы преследовали одну основную цель – захват земли, которой у казаков было больше и притом более удобной.[406]

Самый переход от одной фазы к другой носил в разных областях и губерниях Сибири в разное время характер длительного, постепенного изменения сил, объектов и приемов борьбы.

Вооруженные восстания крестьян уже не возникают стихийно то там, то здесь, а как бы сосредоточиваются в определенных районах (Степной Баджей, Тасеево, Славгородский уезд и др.). Обозначились уже вполне отчетливо основные очаги повстанческого и партизанского движения, сохранившие свое первостепенное значение до окончательной ликвидации Колчака и изгнания интервентов. Борьба трудящегося крестьянства ведется уже под определенными политическими или патриотическими лозунгами: против власти контрреволюционеров и против насилий иностранных захватчиков.

Вместе с тем для рассматриваемой фазы характерно то, что основная масса сельского населения (середняк) еще не везде сделала окончательный выбор и стремилась держаться золотой серединки, быть нейтральной. Этим именно объясняется наступление уже отмеченного нами некоего затишья, характеризующего переходный период от первой фазы ко второй. Активно действующие против белогвардейцев и интервентов вооруженные силы численно не увеличиваются, в большинстве районов действуют только мелкие отряды, создающие в тылу дезорганизацию и напряженное положение. Борьбу с ними ведут почти исключительно команды и небольшие отряды милиции, кое-где отряды самоохраны (из кулаков) и разъезжающие по уездам небольшие команды войск, состоящие почти целиком из офицеров и казаков. Крупных и серьезных операций против красных в этот период почти нет, да и сами красные не дают повода к такого рода действиям войск.

Третий и последний этап борьбы в тылу врагов наступил примерно со второй половины 1919 г. Он характеризуется двумя основными чертами: а) расширением старых и появлением новых районов действий повстанцев-партизан и б) массовостью выступлений и ростом активности красных.

Отмеченное – результат целого ряда обстоятельств и причин, среди которых главными были следующие: освобождение Красной армией Урала и вступление ее в Западную Сибирь – основную базу Колчака; героическая работа и борьба подпольных организаций большевиков в тылу противника. За истекший год они выросли численно, укрепились организационно, несмотря на многочисленные провалы и тяжелые потери среди руководящих кадров. Большевики-подпольщики сумели овладеть и подчинить своему влиянию и руководству повстанческое и партизанское движение в целом, придать ему классовый социально-политический характер. Важную роль сыграли указания Центрального Комитета партии, лично В.И. Ленина, что помогло сибирским подпольным организациям преодолеть допущенные вначале ошибки и недостатки, чтобы направить усилия боровшихся в тылу масс трудящихся на выполнение наиболее важных военных задач. Роль указанных обстоятельств увеличивалась особенно в силу провалов всей внутренней экономической и финансовой политики верховного, ставших одним из самых сильно действующих против него факторов обстановки.

Рассматривая борьбу в тылу врагов в целом, следует установить, что по ряду причин образовалось два основных и притом обособленных театра военных действий. Енисейская губерния и сопредельные западные уезды Иркутской губернии составили первый из них. Западные уезды Алтайской губернии, а также часть южных уездов Акмолинской области образовали второй основной сибирский театр военных действий в тылу Колчака. Каждый из театров вел борьбу изолированно от другого на собственный страх и риск. В отношении сил, способов их использования, объектов действий и т. д. между названными основными районами существовала большая разница.[407]

Угнетенное положение трудящихся масс в белой Сибири обусловливало и предопределяло способы и формы борьбы в основном. В первое время речь шла о том, какую принять систему сопротивления. Практическое решение задачи зависело от целого ряда обстоятельств и соображений. К числу их относились прежде всего объективные условия обстановки: размеры и рельеф местности, на которой велись военные действия (тайга, реки, горы, наличие путей сообщения и т. д.); наличие экономических и административно-политических центров и районов; классовый и национальный состав населения, характер его хозяйственной деятельности, его отношение к происходящим событиям и т. д. К числу факторов, оказавших влияние на выработку военного искусства красных, следует, безусловно, отнести также наличие в данном районе войск интервентов и белогвардейцев, их численность, боеспособность, основные способы-приемы их оперативных и тактических действий.

В целом можно установить три основных оперативно-тактических приема действий красных. Первый из них состоял в занятии и удержании за собою удобных во всех отношениях районов местности.

Повстанческо-партизанские войска Тасеевского фронта имели в тылу у себя таежный, трудно доступный для войск белых обширный район, где фактическая власть Омска (до Колчака и во время его диктатуры) никогда установлена не была. Проникнуть в этот район и его оккупировать белые были не в состоянии прежде всего из-за недостатка сил. Отдаленность его от железной дороги и важных административно-политических центров делала такую операцию вообще малоцелесообразной и даже ненужной.

Красные отряды Тасеевского фронта умело пользовались отмеченным обстоятельством и действовали исключительно энергично и смело, чувствуя за спиной надежную для себя во всех отношениях территорию. Белогвардейцы не раз признавали, что Тасеевский фронт был для них одним из самых трудных внутренних фронтов. И хотя здесь действовал самый надежный и боеспособный белогвардейский карательный отряд – егерская бригада Красильникова – и часто ему на помощь приходили войска интервентов, врагам не удалось до самого конца их власти добиться решительных успехов.

Действия красных повстанческих и партизанских отрядов упомянутого района под умелым военным и политическим руководством большевиков В.Г. Яковенко, П.И. Денисова и др. служат блестящим примером умелого использования условий местности как в оперативном, так и в тактическом отношении.

Степно-Баджейский фронт может быть лишь условно отнесен к такого рода районам действий красных. Длительное время район находился в руках красных, но объясняется это весьма отличными от Тасеевского района причинами. Действовавшие здесь отряды П.Е. Щетинкина и А.Д. Кравченко не уступали по численности и боеспособности тасеевским. Самое уязвимое для врагов место – Сибирская железнодорожная магистраль – находилась буквально рядом. Держать ее под обстрелом, портить пути, устраивать крушения, прерывать надолго телеграфную связь – эти и тому подобные активные военные действия проводить отрядам названных командиров не могло составить большого труда. Мы уже приводили цитаты из белогвардейских документов, показывающие, каких важнейших успехов добивались здесь относительно легко красные, срывая железнодорожные перевозки в дни большого военного наступления Колчака от Урала к Волге в марте – апреле 1919 г. В оперативно-тактическом отношении местность была для красных также благоприятна. Самая крупная из всех колчаковских карательных операций с привлечением больших сил интервентов, предпринятая в рассматриваемом районе в мае 1919 г., позорно провалилась.

И все же, несмотря на отмеченные обстоятельства, приходится констатировать, что Степно-Баджейский фронт не сыграл той роли, которую он мог и должен был играть. Белым удалось здесь провести в жизнь почти полностью предложенный генералом Артемьевым план: дать красным собраться в своих районах, дать им перейти к мирным делам и вопросам гражданского строительства, усыплять их бдительность тем, что до поры до времени не предпринимать против них никаких серьезных действий, а потом, в удобный момент, нагрянуть, захватить врасплох и одним ударом уничтожить. Дело не в том, что в мае 1919 г. основные кадры красных отрядов сумели горными тропами и скотопрогонными дорогами спастись – ведь произошло это только благодаря промахам и ошибкам генерала Розанова. Дело в том, что в течение шести с лишним месяцев (с конца 1918 и до середины мая 1919 г.) на этом наиболее угрожаемом для врагов участке железной дороги установилось как бы с обоюдного молчаливого согласия своего рода миролюбивое сосуществование. За исключением отмеченного выше короткого периода ежедневных нападений на железную дорогу, отряды Щетинкина, Кравченко никаких попыток провести серьезные операции не предпринимали, давая тем самым врагам возможность сосредоточивать свои находящиеся в Енисейской губернии силы против Тасеевского фронта.

В непосредственной близости от Степного Баджея – военного и политического центра красных южнее железной дороги – стоял долгое время штаб командующего белогвардейскими войсками генерала Афанасьева на ст. Клюквенная, а затем штаб чехословацкого полка на ст. Камарчага. И тот и другой штабы прикрывались со стороны Степного Баджея только разведывательными отрядами и дружинами самоохраны. То были вызывающие, нахальные действия интервентов и белых, на которые, к сожалению, Щетинкин и Кравченко никак не реагировали: нет документов, что красные хотя бы один раз пытались совершить лихой, истинно партизанский ночной налет на упомянутые штабы, захватить и уничтожить их или хотя бы спугнуть и заставить убраться подальше и тем нарушить и затруднить управление войсками всего прилегающего к магистрали обширного района.

Нельзя, конечно, сказать, что руководители Степно-Баджейской республики не занимались военными вопросами. «Освобожденная территория, – сказано по этому поводу в «Истории Гражданской войны в СССР», – была превращена в военный лагерь, где все было подчинено интересам вооруженной борьбы. Создавались новые партизанские формирования, возводились оборонительные сооружения, наводились мосты, строились паромы… Кустарным способом изготовляли порох… делали патроны и ремонтировали оружие».[408]

Бесспорно, речь идет о нужной и важной работе. Без нее войска Щетинкина и Кравченко не могли ни существовать, ни сражаться. Дальнейший ход событий показал, что и в этом вопросе были допущены серьезные просчеты и ненужные излишества: фортификационные и строительные работы никакой роли не сыграли при защите республики, а центр «военного лагеря» – село Степной Баджей – был сдан без боя; не оказали красные серьезного сопротивления также на подступах к нему. Но дело не в этом.

Военное руководство красных, видимо, недопонимало, что центр тяжести борьбы лежит не в пассивной обороне занимаемой территории, а в активных действиях и что все усилия должны быть направлены прежде всего на разгром и изгнание врагов. В этом основа всех просчетов восставших, в том числе переоценка своих сил и тактических условий местности и недооценка сил противника. Не было у красных опытных штабов и специалистов, которые были бы в состоянии с помощью агентурной разведки расшифровать планы противника, попытаться координировать действия с тасеевцами, держать инициативу в своих руках и все время наносить врагу удары, срывая его планы.

Мы вынуждены подвергнуть руководителей Степно-Баджейского фронта суровой критике потому, что они не использовали все предоставленные им обстановкой (и пятью месяцами относительного затишья прежде всего) возможности, чтобы энергичными действиями против Сибирской железнодорожной магистрали сорвать, во всяком случае, дезорганизовать ее работу и тем самым оказать ощутимую помощь Красной армии в решающем 1919 г.

Вторым из основных применявшихся красными способов борьбы в тылу врагов были так называемые «кочующие фронты». Состоял способ в том, что на известных направлениях, по которым вели наступление войска противника, красные пытались преградить им путь, встречали их активными действиями, которые, однако, как правило, не выходили за пределы пути движения войск и занятых ими населенных пунктов. Широкие маневренные действия красных отрядов на флангах противника встречались редко. Очень редкими были операции окружения отдельных отрядов врага на марше, нанесения им сокрушительных ударов с тыла с одновременной демонстрацией (для отвлечения внимания и сил) с фронта или на флангах.

Выполняя операцию прочесывания известного района или же занятия определенных населенных пунктов, белогвардейские войска двигались, как правило, отдельными колоннами, по рубежам, согласовывая свои действия во времени и по направлениям. Система марш-маневров белых и была основной причиной появления упомянутых «кочующих фронтов». Не сумев сковать противника и не выдержав натиска его, действующий в данном районе красный отряд легко и умело уходил из-под ударов. Обычно уход сводился к отступлению в сторону своей базы или же в сторону от предполагаемого или намечающегося пути наступления противника. Почти совершенно не практиковался в таких случаях прием – расступиться и пропустить врага вперед, а самому в это время двинуться не назад, а вперед, то есть в тыл наступающей колонне противника, заставить его менять фронт или даже направление наступления. Сказанным не исчерпывается, конечно, все разнообразие приемов и возможностей оперативного маневрирования для партизанских отрядов. Приходится констатировать, что использовались возможности эти слабо по причинам, о которых сказано дальше.

Последний из наиболее часто и широко применявшихся типичных способов действия красных – набеги-налеты на отдельные небольшие гарнизоны врага, засады и налеты на находящиеся на марше небольшие отряды войск, перехват обозов и тому подобные действия, имеющие ограниченное тактическое значение.

Длительное время основной формой организации повстанцев и партизан был отряд. Численность и внутренняя структура отряда не подвергались регулированию в соответствии с какой-либо научно разработанной и обоснованной теорией организации партизанских и повстанческих войск в прежних войнах. Все зависело от наличия людей, вооружения, опыта и знаний его организатора-командира. Объективные условия обстановки (территория – район его формирования и действий, отношение местного населения, материальная база для существования, расположение и силы противника, характер его действий и т. д.) играли при этом часто решающую роль.[409]

В самом начале движения все казалось очень просто, и в создании импровизированных отрядов было найдено наиболее подходящее решение возникавших тактических, оперативных и административно-хозяйственных задач. Но по мере роста численности бойцов и расширения районов действий неотложной и важнейшей задачей дня становились выработка и принятие определенных общих организационных принципов.

В июле 1919 г., когда Красная армия Восточного фронта, освободив Урал, подошла к границам Сибири, Центральный Комитет РКП (б) принял по вопросу о сибирских партизанах следующие решения:

1) в протоколе Оргбюро ЦК от 18 июля 1919 г. записано: «Предложить Сибирскому бюро оказывать отрядам материальную помощь через сибирские партийные организации. Вопрос о директивах для партизанских отрядов переносится в Политбюро»;

2) в протоколе состоявшегося 19 июля 1919 г. объединенного заседания Политического и Организационного бюро ЦК записано: «…а) в области финансовой поддержки утвердить постановление Оргбюро; б) постановить и довести до сведения партизанских отрядов Сибири, что сибирские партизанские отряды должны немедленно установить между собою постоянную связь, координировать свои действия и переход к централизованному командованию; поручить политработникам Восточного фронта выработать тезисы обращения Совнаркома к партизанам Сибири с целью установления связи с местными политическими организациями о координации военных действий, с тем чтобы заранее приняты были меры обезвреживания отрицательных сторон партизанщины».[410]

Указания ЦК стали осуществляться партизанами Сибири с августа 1919 г. Но реорганизация оказалась весьма сложным, длительным и, мы бы сказали, болезненно протекавшим процессом, продолжавшимся вплоть до января 1920 г., когда в результате освобождения Сибири победоносно наступавшей Красной армией войска повстанцев и партизан были расформированы.

На примере крестьянской народной Красной армии Алтайской губернии наиболее легко и наглядно проследить отдельные моменты реорганизации и установить, что дала она[411].

«Согласно постановлению командного состава армии от 7 октября 1919 г., – говорится в приказе главкома партизан от 9 октября, – вся наша армия сводится в корпус с разделением на две дивизии. Все отряды сводятся в полки». По ряду признаков новая войсковая организация повстанцев-партизан напоминала структуру старой армии, что дало повод некоторым советским авторам не только писать о партизанских армиях, но также утверждать, что созданы армии эти были «на принципах строительства регулярной Красной армии».[412]

Утверждение необоснованное, в чем легко убедиться на следующих примерах. Красная армия комплектовалась строго по классовому принципу в порядке мобилизации. Повстанческие и партизанские отряды возникали в районе боевых действий, когда командир-организатор сам подбирал себе бойцов из добровольцев. В редких случаях проведения мобилизаций явке подлежали все, кроме активных врагов, чем подчеркивался всенародный характер борьбы, когда от тягот войны никто не должен быть освобожден.

В Красной армии весь без исключения командный состав назначался по приказам сверху. Комплектование его шло в основном за счет двух источников: а) мобилизованных специалистов старой армии и б) краскомов, т. е. лиц, получивших военную подготовку в советских военно-учебных заведениях или на курсах. Основной костяк командного состава красных отрядов в тылу врагов состоял из тех, кто сам создавал отряды. Господствовал принцип выборности, причем решающее значение имели не теоретическая подготовленность и не бывшие чины и звания, а проявленные данным лицом на деле организаторские и командирские способности, его популярность среди бойцов и т. д. Правом выбора, а также смещения обладали в зависимости от обстановки в одних случаях общие собрания бойцов отрядов и т. д., а в других – съезды представителей повстанцев-партизан, выборные штабы.

Комиссары имелись в красных отрядах в тылу Колчака лишь в виде исключения, и сплошь да рядом они не были членами РКП(б), что объясняется в основном малочисленностью подпольных большевистских партийных организаций и многими другими, условиями обстановки.

Такими же редкими исключениями были в повстанческих и партизанских отрядах партийные организации большевиков и органы для ведения политической агитационно-пропагандистской работы. Не было в красных отрядах, как правило, и таких важнейших органов, как военные трибуналы, особые отделы, несущие наравне с институтом комиссаров и политическими отделами ответственность за поддержание высоких боевых качеств полков и соединений Красной армии.

Таким образом, если говорить только об отмеченных выше основных «китах», на которых зиждилось строительство Красной армии, то приходится констатировать, что ничего похожего в деле создания красных отрядов в тылу врагов не было. Все это не могло не сказаться на морально-политическом состоянии, а следовательно, и на боеспособности частей красных.

К сказанному следует добавить, что и в отношении структуры повстанческие и партизанские войска ничем не напоминали (кроме одних названий) войска Красной армии. Основной оперативно-тактической единицей так и остался до конца отряд. Штабы имелись лишь в виде зачатков оперативных ячеек, игравших к тому же фактически роль канцелярий при командирах-единоначальниках.

Все отмеченные недостатки в деле создания повстанческих и партизанских отрядов были обусловлены труднейшими условиями борьбы, и прежде всего отсутствием на месте опытных людей, отсутствием помощи со стороны руководства Красной армии путем посылки опытных красных командиров, политработников, уставов, положений и т. д.

Все эти вопросы истории повстанческого и партизанского движения в тылу Колчака требуют специального исследования, но и приведенных примеров более чем достаточно, чтобы убедиться в необоснованности упомянутых выше попыток утверждать, что красные партизанские «армии» – это такие же регулярные красные армии, но только по ту сторону фронта.

В составе войск Е. Мамонтова было большое число конных. Из них приказано было создать кавалерийские полки численностью не более 1 тыс. человек каждый, с разбивкой на эскадроны-сотни по 100 человек. По существу, речь идет о той же пехоте, посаженной на лошадей, так как из-за громадного недостатка холодного оружия, седел и недостаточной кавалерийской выучки партизанская кавалерия не выполняла кавалерийских задач, кроме разведки.

Основная масса бойцов не могла быть снабжена современным огнестрельным оружием, не хватало даже охотничьих ружей, дробовиков и т. д. В силу этого одним из важных (по его удельному весу) видов «оружия» были изготовлявшиеся деревенскими кузнецами самодельные пики. Нет, конечно, надобности доказывать, что «пикари» (как их тогда называли) в столкновениях с хорошо вооруженными регулярными войсками противника не могли играть видной роли, как бы самоотверженно и храбро они ни дрались.

Периодически объявлялись мобилизации и призывы, производились новые формирования, были созданы своего рода резервные батальоны для обучения призванных и подкрепления действующих частей маршевыми командами-ротами. К сожалению, документы о мобилизациях и призывах не дают никаких подробностей, как они проводились. Можно лишь установить, что явке подлежали все способные носить оружие. Собственно говоря, речь шла о всенародном ополчении, когда ни уклоняться от явки, ни дезертировать было невозможно и в то же время разрушались аполитичность и колебания середняка.

Основной, главнейшей особенностью в организации борьбы было создание большого количества штабов. Речь идет не о штабах полков, отрядов, дивизий и т. д., а о наличии на всей подвластной территории целой сети своего рода политических «опорных пунктов». Под названием «Военно-революционные штабы» (ВРШ) был создан крепкий и надежный костяк для всей системы сопротивления трудящихся масс интервентам и белым. В ряде районов созданные местные руководящие центры носили название «Военно-революционные комитеты» (ВРК), но это не меняло их функций и задач. Кроме волостных и сельских ВРШ и ВРК имелись районные, а в качестве исполнительного аппарата их были избраны в селах комиссары. Изыскание оружия, прием добровольцев, проведение мобилизаций, формирование отрядов, установление караулов, ведение дальней разведки разъездами и агентами – таковы вкратце наиболее важные выполнявшиеся ими задачи, не говоря о работе по обеспечению спокойствия и порядка в районе, сбора продовольствия для войск и т. д.

Военно-революционные штабы, возглавляемые единым главным Военно-революционным штабом губернии, составляли широко развитую единую сеть опорных пунктов борющегося против врагов трудового народа. Созданная этим путем территориальная система сопротивления была, с одной стороны, продуктом революционного творчества широких масс борющегося за свободу и независимость народа, – с другой, в ней проявлялось умелое применение на месте большевиками-подпольщиками ленинских организационных принципов работы большевиков в массах и руководства ими.

Широкое распространение получили штабы еще одного вида. Мы имеем в виду штабы, создававшиеся для руководства военными действиями на определенных направлениях, в районе определенных населенных пунктов. Возникали такого рода штабы по мере надобности быстро и легко и так же быстро и легко исчезали, когда надобность в них отпадала. Фактически то не были, конечно, штабы в чисто военном понимании термина. Пожалуй, вернее их надо было называть не штабами, а командными пунктами участка, района и т. д., но этот термин в документах не встречается.

Такого рода штабов в полосе вооруженных столкновений было создано (в особенности в первое время) великое множество – почти столько же, сколько образовалось пунктов-участков вооруженной борьбы. Можно было бы привести большой список таких участков, известных по документам того времени под названием «фронт». Так, были фронты Бутырский (по названию села Бутырки), Солоновский (от названия села Солоновка), фронты Славгородский, Алейский, Северный, Южный и т. д. Раз был фронт – неизбежно было появление «командующего фронтом». Речь шла не о погоне за высокими и громкими титулами, а требовалось придать вес и авторитет распоряжениям и приказам штаба и командующего, а также по возможности затруднять работу вражеской разведки и ввести противника в заблуждение о действительных силах и намерениях красных.[413]

Кроме тыловых ВРШ и штабов территориальных были созданы еще и штабы войсковых соединений – дивизий, корпусов и ставки главкома. В качестве высшего, объединяющего все штабы центра были организованы по инициативе мест: а) на совещании представителей партизанских отрядов 8–9 августа 1919 г. в с. Ярки (Каменского уезда) Главный штаб крестьянской Красной армии Алтайской губернии; б) на заседании подпольной группы большевиков Зиминского района (Барнаульский уезд) 2 августа 1919 г. Главный штаб Алтайского округа. Но просуществовали они недолго, и уже с октября все вопросы сосредоточивались в штабе Западно-Сибирской крестьянской Красной армии.[414]

Само название «штаб» не всегда полностью и точно выражало функции и задачи его. В одних случаях (главным образом в тыловых районах) под словом «штаб» понимался коллективный орган высшей военной и гражданской власти – законодательной, исполнительной и нередко даже судебной, выполняющей одновременно также чисто военные функции в отношении подчиненных ему отрядов. В других случаях превалировали чисто военные функции, а гражданскими делами штаб занимался постольку, поскольку это в каждом данном случае вызывалось необходимостью.

Говоря об участии народных масс Сибири в вооруженной борьбе против интервентов и белых, мы уже подчеркнули, что и повстанческое и партизанское движение носило ярко выраженный очаговый характер. Другими словами, борьба началась и велась не на всей территории колчакии, а была связана с определенными районами. Если красным приходилось уступать превосходящим силам врага, то оставляли они свои родные края лишь на время, отступив в соседние уезды, или в боры, или в недоступную войскам тайгу. Стоило войскам уйти, как партизаны тотчас же возвращались на свои старые места, и, как неоднократно подчеркивали белогвардейские администраторы, «история борьбы с ними начиналась сначала».

То была система сопротивления, не предусматривавшая ведения широких и активных действий, которые могли бы быть отнесены по своим целям и результатам к понятию «операция»[415]. В соответствии с этой «стратегией» повстанческо-партизанское командование лишь очень редко ставило войскам задачи, выходящие за пределы тактических действий в районах постоянного их пребывания. В этом основная причина того, что начавшийся со второй половины 1919 г. количественный рост красных бойцов на внутренних фронтах не привел к качественному изменению повстанческих и партизанских сил, и прежде всего к применению ими новых форм и способов борьбы.

Конечно, к оценке действий повстанцев-партизан нельзя подходить с требованиями и масштабами, которые должны быть предъявлены при рассмотрении действий регулярной Красной армии. Такой подход был бы антинаучен и несправедлив по существу. Но из этого совершенно не следует, что не существует других критериев. Вот один пример.

Знать положительные и отрицательные качества своего войска и войск противника – элементарное требование, которое самой обстановкой на войне постоянно предъявляется всем и каждому без исключения командиру.

Бесспорно (как показал собственный опыт партизан), колчаковские регулярные войска всегда были сильнее при ведении огневого боя: против пулеметов, винтовок и артиллерии колчаковцев бороться с одними дробовиками, охотничьими ружьями или же имея по десятку самодельных патронов на винтовку – дело не только безнадежное, но неправильное и даже вредное. Но если огневой бой для красных не выгоден, то чем же его, если так можно выразиться, заменить? Ответ на такой вполне законный вопрос могло дать в каждом конкретном случае только обстоятельное знание всех условий обстановки и умелое их использование.

Очень плохо, если партизанская часть начинает свои действия против обученных регулярных войск интервентов или белых с огневого боя – ведь это значит сразу же поставить себя в менее выгодное положение, чем то, в котором находится противник. Мы говорим не об огневом налете и не вообще об обстрелах, а о тех случаях, когда красные ставили себе задачей уничтожить врага вплоть до нанесения штыкового удара – пусть теми же пиками. Казалось бы, ударная, а не огневая тактика должна была лежать в основе действий партизан при столкновениях с крупными регулярными частями врага, а в ней решающее слово ночному бою, атакам с тыла, с флангов, и притом внезапным, стремительным, все сметающим на своем пути. В этом отношении на стороне партизан было много преимуществ: большие массы высокоподвижной «ездящей пехоты», знание местности, связь с населением и поддержка с его стороны, отсутствие громоздких обозов, растянутых коммуникаций и т. д. Бесспорными были преимущества повстанцев-партизан в отношении подвижности и маневренности вне поля боя. Так, недостатки в организации и вооружении партизан превращались из слабости (по сравнению с теми же качествами противника) в их решительное преимущество.

В беспорядочности (с точки зрения классического военного искусства) ведения военных действий и состояло главное преимущество повстанцев и партизан. Этого недоучитывали некоторые командиры, в частности Мамонтов и его ближайшие помощники, пытаясь перевести партизанскую войну на рельсы обычных военных действий между регулярными армиями, начать действовать «на манер большой войны».

Главнейшей и притом самой простой задачей для красных было приостановить работу Сибирской железнодорожной магистрали, во всяком случае, дезорганизовать ее хотя бы на короткий срок, где и когда только представлялся для этого случай. Протяженность дороги от ст. Маньчжурия до Омска превышает 4500 км. Из них почти половина пролегала в районах мощного повстанческо-партизанского движения, причем тактические условия местности благоприятствовали налетам, порче пути и т. д. Белогвардейское командование было чрезвычайно озабочено организацией надежной охраны дороги: был разработан обстоятельный проект создания на всем пути целой системы инженерных фортификационных сооружений. Отсутствие у красных взрывчатых веществ в необходимых количествах играло, конечно, определенную роль, но, как показывают белогвардейские документы, это нисколько не мешало партизанам срывать работу дороги. Сжигание деревянных мостов, спиливание телеграфных столбов, унос путевого инструмента и увод специалистов, захват глухих разъездов и унос железнодорожных аппаратов, устройство крушений путем развинчивания рельсов, обстрелы поездов и т. д. и т. п. – все это было не менее эффективными средствами дезорганизации.

К жизненно важным для врагов районам относились каменноугольные копи, часть которых также находилась в районах повстанческого и партизанского движения (Сучанские, Судженские, Анжерские и др.). В белогвардейских документах нет сведений, что недостаток угля срывал или тормозил работу железных дорог на более или менее длительный срок.[416]

Изучение архивных документов показывает, что враги не имели твердого плана ведения вооруженной борьбы против повстанцев и партизан. За исключением двух указанных выше основных театров военных действий (Енисейский и Алтайский) во всех остальных районах Сибири борьбу вело министерство внутренних дел. В его распоряжении были относительно слабые силы: а) милиция; б) лесная стража; в) отдельные отряды милиции особого назначения; г) железнодорожные войска; д) приисковая милиция; е) казачья милиция; ж) созданные кое-где дружины самоохраны. Стремление белых добиться сразу, одновременно и везде решительных успехов, действуя слабыми и малоорганизованными силами, давало обратные результаты: малочисленные карательные отряды становились (в большинстве случаев) легкой добычей повстанцев и партизан, а это поднимало дух восставших, увеличивало их ряды и подрывало авторитет белой власти.

Лишь периодически на помощь перечисленным силам направлялись войска. Борьба, что шла между военными и гражданскими властями белых, резко отрицательно сказывалась на успешности действий против красных. Зверства и жестокости интервентов и белогвардейцев отражали в известной степени их бессилие. Оно было не только результатом общей нехватки сил, но в не меньшей степени результатом отсутствия продуманного и умело проводимого общего военно-политического плана ведения войны.

В этих вопросах проявилась полнейшая несостоятельность интервентов и белогвардейцев, применявших в борьбе с повстанцами и партизанами в тылу своем (краткости ради примем условно термин «внутренние фронты») те же принципы стратегии сокрушения, что ими применялись на внешних против Красной армии фронтах, причем они строго придерживались в этом деле опыта последней, большой войны 1914–1917 гг. Практически со стороны врагов все свелось к тем же старым формам создания и использования войск: наступление (с целью уничтожения живой силы красных, прочесывания определенных районов), занятие – захват определенных районов и пунктов, их временная оккупация и оборона и т. д. Красные противопоставляли этой изжившей себя в условиях борьбы в тылу и малоэффективной стратегии сокрушения другие, более гибкие формы вооруженной борьбы: измор, борьба на истощение и дезорганизацию тыла. Самым важным в последней было не стремление во что бы то ни стало уничтожить живую силу противника, а стремление лишить его источников сил и средств.

Но было бы грубой ошибкой представлять себе повстанческое и партизанское движение в Сибири как нечто монолитное по классовому составу и единое по социально-экономическим и политическим устремлениям и целям всех его участников. Оно не могло быть таковым ни по указанным в предыдущих главах книги условиям и причинам своего возникновения, ни по условиям и путям своего развития. Характер и эффективность партизанского движения во многом зависели от того, кто это движение возглавлял, политически направлял и руководил им. В этом вопросе главным противником подпольных большевистских организаций были эсеры. Одновременно шла, принимавшая временами острые формы, борьба внутри самих повстанческих и партизанских масс. Слишком сильна была еще в массе крестьянского населения Сибири мелкобуржуазная стихия, сказывалась оторванность края от Советской республики в течение полутора с лишним лет, давала себя знать тяжелая общая обстановка нашествия иностранных захватчиков и кровавого террора белогвардейцев. Особо широкий размах и остроту приняла борьба за овладение движением повстанцев и партизан зимою 1919/20 г., когда кроме эсеров и кулаков, вернее в союзе с ними, выступали быстро перекрасившиеся колчаковцы, вступавшие в повстанческие и партизанские «полки» и «дивизии» и в одиночку и целыми группами, даже ротами и батальонами. Затаенной целью этих «друзей народа» было сделать все, чтобы, используя политическую неопытность и темноту народных масс, вызвать вооруженные столкновения повстанцев-партизан с частями Красной армии, попытаться превратить Сибирь еще надолго в арену вооруженной борьбы и тем самым дать повод империалистам Антанты возобновить с новой силой интервенцию собственными армиями.

Подробное освещение этого вопроса выходит за рамки нашего исследования, но один факт осветить вкратце необходимо. Речь идет о внутренней борьбе среди руководства повстанческо-партизанским движением в районе действий так называемой армии Е. Мамонтова. Острые формы приняла здесь борьба после избрания в сентябре 1919 г. на съезде в с. Леньки областного комитета Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Западной Сибири (сокращенно по терминологии того времени – Облаком) во главе с большевиком П.К. Голиковым. Сохранившиеся решения Облакома отмечают распространяемые провокационные слухи о намерениях командования партизанских отрядов распустить Облаком и «убрать его членов».

Основным вопросом, вокруг которого шла борьба между Облакомом и высшим командованием партизан, был вопрос о военных действиях. Облаком вполне обоснованно требовал держать его в курсе дела в части ведения операций и своевременно сообщать ему предположения и планы на будущее. Командование в лице комкоров, их штабов и так называемого «главного штаба» требование это не выполняло, доказывая, что Облакому делать в этом вопросе нечего. Объективно говоря, позицию командования понять нетрудно. Никаких планов или далекоидущих расчетов на предстоящие операции у него и не было. Само ничего не имея, оно и дать ничего не могло, но почему-то не считало нужным заявить об этом прямо и открыто Облакому как высшему избранному органу власти. Иногда, конечно, возникали у главного командования партизан кое-какие соображения – как действовать в ближайшие недели. Но в условиях почти полного отсутствия технической связи, организованных штабов, опытных командиров и т. д. осуществить решения было чрезвычайно трудно, иногда просто невозможно. В известной степени «повинны» в этом колчаковцы.

Недостаток войск вынуждал колчаковцев концентрировать силы в виде гарнизонов в городах, крупных населенных пунктах и на железной дороге, реже в селах и деревнях в глубинке. Периодически предпринимавшиеся белыми карательные экспедиции вглубь уездов предвидеть партизанское высшее командование не было, конечно, в состоянии. Между тем именно борьба с такого рода экспедициями колчаковцев составляла основное содержание военных действий партизанских войск.

Рассматривая вопрос о морально-политическом состоянии партизанских частей, нельзя забывать исключительно тяжелые условия, в которых они создавались и действовали. Можно сказать, что три четверти территории юга Западной Сибири не имели в течение полутора лет твердой власти. И если партизанщина в худшем понимании слова не получила здесь за указанное время развития и не превратилась в сибирскую махновщину или григорьевщину, то это должно быть прежде всего отнесено к историческим заслугам подпольных большевистских организаций.

Революционным военным советом 5‐й армии совместно с Сибревкомом принимался целый ряд партийно-политических и организационных мер для ликвидации отрицательных явлений среди красных повстанческо-партизанских масс.[417]

Основное внимание уделялось политической обработке солдатской массы и командного состава. При инспекции пехоты в Барнауле было создано отделение политического отдела армии с включением в состав его в качестве агитаторов и лекторов 20 членов местной организации РКП(б). Ежедневно два часа читались лекции и проводились беседы на темы: Красная армия, земельная политика Советской власти, продовольственная политика Советов, Конституция Советской республики, социальное обеспечение в Советской России, государство и церковь и другие интересовавшие партизан вопросы. Была развернута большая работа по ликвидации безграмотности, создано и отправлено в части 28 изб-читален. Разослано по запасным полкам несколько тысяч военных уставов Красной армии. Кроме центральных газет, партийной и политической литературы в запасные полки для партизан ежедневно доставлялось свыше 7 тыс. экземпляров армейской и дивизионных газет, уделявших основное внимание конкретным вопросам слияния партизан с Красной армией, освещению материалов проводившихся в запасных полках беспартийных конференций с разъяснением политики партии по всем основным вопросам жизни и строительства Республики Советов. Были открыты курсы переподготовки командного состава из числа бывших партизанских командиров, а при всех запасных полках армии созданы учебные роты для переподготовки младшего командного состава.[418]

Потребовалась упорная и длительная работа партийных и политических органов 5‐й краснознаменной армии совместно с гражданскими партийными организациями Сибири, чтобы создать перелом в настроении повстанцев и партизан, не только преодолеть в их сознании косность и предрассудки, но прежде всего разгромить и уничтожить колчаковщину в лице эсеров, меньшевиков и иже с ними, пытавшихся вернуть Сибирь к временам своего господства.

Дальнейший ход событий показал, что задача эта была решена успешно под руководством и благодаря помощи Центрального Комитета Коммунистической партии во главе с В.И. Лениным.

6 августа 1919 г. между командующим фронтом М.В. Фрунзе и командармом-3 С.А. Межениновым по прямому проводу состоялся разговор, во время которого последний заявил: «Противник успел сколотить некоторые части и выбросить их в виде армейского авангарда с целью за реками Миас, Исеть выиграть время для переформирования главных сил. Бои случайного характера прекратились. Идут встречные бои на всем фронте». Доложив, что, по данным разведки, генерал Пепеляев отводит 1‐ю армию в район г. Тюмень, Ишим, Ялуторовск и следует ожидать удара его с северо-востока, С.А. Меженинов заканчивает разговор просьбой разрешить ему приостановить наступление армии, так как тылы сильно отстали, надо подтянуть идущие на пополнение маршевые части, наладить эвакуацию и подвоз и т. д. Комфронтом ответил согласием.[419]

Прошло пять дней. 11 августа состоялся разговор начальника оперативного управления штаба фронта В.Е. Гарфа с Межениновым, во время которого последний поднял вопрос о предоставлении армии снова недельного отдыха. Гарф ответил, что приостановка наступления армии еще на неделю даст противнику возможность привести себя в порядок и совершить перегруппировку, т. е. приведет к усилению его. Кроме того, штаб фронта имеет в виду нанести удар двумя дивизиями 3‐й армии на Курган (на юг), так как противник сильно задерживает наступление 5‐й армии и ей надо помочь. Для обеспечения операции 3‐я армия должна иметь против группирующегося на ялуторовском направлении противника заслон. Меженинов ответил, что это невозможно: противник окреп, сорганизовался и готов к операции в армейском масштабе. Белые ослабили свой центр и сосредоточили силы против левого фланга 3‐й армии в районе Ялуторовска и против правого фланга ее в районе ст. Юргамыш, Курган. На резонное замечание Гарфа, что если армия задержится на месте еще на неделю (как просит командарм), то противник окрепнет еще более, Меженинов ответил уклончиво: «Операцию на Курган начать немедленно с точки зрения 3‐й армии нельзя».[420][421]

Разговор заслуживает большого внимания. Анализируя обстановку, штаб фронта пришел к выводу, что фронтальным наступлением одной 5‐й армии на главном железнодорожном направлении добиться серьезных успехов невозможно и живая сила Колчака снова уйдет. Нужен сильный удар правым флангом 3‐й армии с севера на Курган – во фланг и тыл обороняющей железнодорожное направление 3‐й белогвардейской армии. Надо сказать, то была совершенно правильная и своевременная попытка штаба фронта наконец-то добиться прямого взаимодействия соседних армий. К сожалению, встретив отказ со стороны командарма, командование фронта не взяло на себя ответственность приказать 3‐й армии выполнить столь важную и срочную задачу. Самое печальное именно в этом: фронт тотчас же отказался от своей идеи, как только командарм стал возражать. Фронт пошел на поводу у армейского командования, хотя последнее и поспешило тут же сделать оговорку, что он судит лишь с точки зрения своей армии.

Как же обстояло дело фактически? Имелись ли основания для высказанных советским командармом опасений? Приходится сказать, что разведывательные органы обеих наступающих в Сибирь наших армий оказались на этот раз не в курсе дела, хотя, как правило, они всегда давали ценные и своевременные сведения. Между тем в колчакии происходили весьма важные события, оказывавшие большое влияние на ход дальнейшей борьбы.

14 июля 1919 г. Колчак издал приказ, предусматривавший полную реорганизацию действующей армии. Еще до издания приказа было произведено полное обновление высшего командного состава, в частности заменены командармы, назначен главковост, заменены все начальники штабов армий и корпусов, начальники оперативных управлений в армиях и т. д. 9 августа был сменен начальник штаба Верховного Лебедев, а начальник Военной академии генерал Андогский назначен генерал-квартирмейстером ставки. Полностью реорганизована система снабжения армии, произведены аресты и назначено следствие над рядом высоких чинов военных сообщений и органов снабжения, обвиняемых в спекуляциях и злоупотреблениях. Расформирован главный штаб и ряд управлений военного министерства с возложением их функций на соответствующие управления ставки. Были прекращены все отпуска и дан приказ энергично готовиться к решительному контрнаступлению.[422]

На фронт выбрасывался не только переменный, но и постоянный состав кадровых бригад. Только за 10 дней в 3‐ю армию прибыло 13 500 человек пополнения. 9 августа объявлена мобилизация городского населения.

Оперативные приказы ставили войскам следующие задачи: 1‐й армии генерала Пепеляева прикрывать направление на Туринск, Тюмень. Силы ее насчитывали 20 тыс. штыков и сабель; 2‐й армии генерала Лохвицкого прикрывать направление на Шадринск, поддерживая тесную связь с правым флангом соседней к югу армии генерала Сахарова; 3‐й армии (около 29 тыс. штыков и сабель) прикрывать направление на Курган. Таким образом, против 30 тыс. штыков и сабель нашей 3‐й армии действовали 1‐я и 2‐я белогвардейские армии той же общей численности.

Видное положение в колчакии занимали два брата Пепеляевы: один из них давно уже был министром внутренних дел, а другой стал после чеха Гайды командармом-1. Братья – кадеты – не ограничивались только своими прямыми служебными обязанностями, а, как ярые враги революции, принимали по собственной инициативе все возможные меры для свержения Советов. Они создали даже особую группу для устранения из руководящих кругов колчакии неприемлемых по каким-либо причинам для них лиц.

Как только после потери Среднего Урала начался поспешный отход 1‐й и 2‐й белых армий, Пепеляев-министр срочно выехал на совещание с братом-командармом. Почти одновременно выехал в район городов Ишим, Ялуторовск и сам Колчак. Судя по некоторым белогвардейским документам, он был в курсе замыслов братьев Пепеляевых и пытался устроить с ними совещание, сорвавшееся из-за какой-то путаницы с шифрами. Переговорив в Ялуторовске с Пепеляевым-командармом и не дождавшись Пепеляева-министра, Колчак срочно вернулся в Омск. Поскольку встреча не состоялась, министр направил ему 7 августа пространную шифровку.

«Положение, – говорится в этом документе, – чрезвычайно грозное. Фронт обезлюдел… Тюмень накануне оставления. Есть попытки формировать добровольческие отряды, но на пути все то же катастрофическое отсутствие обмундирования и оружия. Если этого не будет – нужно или переходить снова на партизанскую борьбу, или признать, что все погибло. Здесь убеждены, что оставление правительством Омска – гибель его и всего. Должно быть обращение от всего правительства ко всем с откровенным признанием наивысшей угрозы… Должен заявить: почти вся наша агитационная работа – жалкий лепет и хождение вокруг да около событий…»[423]

Приведенный документ не единственный, показывающий катастрофическое положение белых на фронте против нашей 3‐й армии. Вот еще несколько фактов. Когда части Боткинской дивизии остановились на короткий отдых в Тагильском заводе, они были внезапно атакованы рабочими этого и двух соседних заводов: только жалким остаткам белогвардейцев удалось вырваться и спастись бегством. В районе г. Туринск, Ирбит, т. е. в тылу 1‐й белогвардейской армии, действовали красные повстанческие отряды, совершая налеты и сея панику. Все дороги и пути загружены беженцами. Только за десять суток прошло их через Тюмень около 160 тыс. «Положение их отчаянное, и они страшно мешают войскам».[424]

Нет, конечно, оснований не верить подлинным белогвардейским документам, и прежде всего шифровке Пепеляева. Приходится говорить лишь о другом, а именно о том, что сведения об истинном положении в армии противника и ее тыла, видимо, не были известны командарму Меженинову и его штабу. Он ничего не говорит о действиях красных повстанцев и о том, что уральские рабочие по собственной инициативе сами громят отступающих белых. Недооценивает он также усилия противника выиграть время для организации отпора. Иначе ведь трудно понять, почему командарм добивается разрешения остановить наступление сперва на семь дней, а потом просит разрешить ему еще семь дней «приводить армию в порядок», не ставя даже вопросов о преследовании противника передовыми частями.[425]

Некоторые из предложений Пепеляева тут же проводились в жизнь. Это относится прежде всего ко всякого рода агитационным материалам и выступлениям. Интерес представляет приказ Колчака от 17 июля, в котором сам верховный пытается объяснить причины развала в армии. Главными причинами ослабления фронта Колчак объявил: 1) переутомление и усталость от долгих непрерывных боев; 2) «недостаточно хорошая, иногда преступно-небрежная постановка дела удовлетворения всеми видами довольствия, бесхозяйственность, незаботливость разного рода начальников, не принимающих экстренных мер к налаживанию всего хозяйственного аппарата; 3) неподготовленность большинства офицеров, отдаленных от солдат и часто не понимающих, как надо держать себя, как подойти к солдату и наиболее плодотворно и государственно работать; 4) сильная агитация и пропаганда большевиков и эсеров; 5) малая осведомленность, малая сопротивляемость агитационной работе большевиков». Добавив еще несколько лживых фраз о положении в Советской республике, о положении в Красной армии, Колчак закончил приказ призывом к «неутомимой, дружной, планомерной работе для скорейшего оздоровления армии и искоренения всех изложенных причин ее временного ослабления».[426]

Нет, конечно, надобности приказ комментировать – содержание его говорит само за себя. Авторы его достаточно верно определили и откровенно признают: а) что прежний лозунг Колчака – «армия вне политики» – был ошибочным и что агитации большевиков противопоставлять нечего; б) что солдатская масса, с одной стороны, и офицерский корпус армии – с другой, – противостоящие социальные силы с антагонистическими интересами и устремлениями и что одними приказами солдат не завоюешь, а надо еще уметь «подойти к ним», а этого как раз нет; в) что нужно оздоровление армии, нужен перелом в ее настроении и обеспечении всем необходимым.

В поисках надежной живой силы для пополнения армии колчаковское правительство пыталось развить добровольческое движение, достигнув некоторых успехов. При содействии духовенства было создано несколько добровольческих отрядов старообрядцев общей численностью около 1 тыс. человек. Мусульманское духовенство и буржуазные националисты набрали отряды татар, киргизов и башкир. Специальным законом правительства предусматривалось предоставление добровольцам больших льгот. Повторно проводившиеся мобилизации давали еще десятки тысяч солдат.[427]

Факты эти показывают, что после потери Приволжья и Приуралья в распоряжении Колчака находился еще крепкий военный и гражданский аппарат, пытавшийся сохранить власть Верховного в тылу, но удавалось это с каждым днем все труднее, особенно со вступлением Красной армии в Сибирь.

Начавшееся в мае 1919 г. движение красных в Славгородском уезде вскоре перекинулось в соседние уезды. Со стороны белых действовали команды милиции и небольшие части войск. Согласованности между ними не было, чем умело пользовались партизаны, кочуя из района в район в зависимости от обстановки. Но большого развития борьба в Алтайской губернии ни в мае, ни в июне не получила. Не отмечается серьезных столкновений и в июле 1919 г. Продолжались нападения мелких отрядов на милицию, лесничества, волостные и сельские власти и т. д. Об освобождении Красной армией Урала и разгроме колчаковцев в Челябинском сражении руководители повстанческого и партизанского движения узнали, видимо, лишь тогда, когда об этом появились сообщения в газетах и стали прибывать беженцы. Как-никак фронт был еще за добрую тысячу километров от основных повстанческих и партизанских очагов Западной Сибири.

Но уже в августе отмечается ряд важных событий, свидетельствующих о росте активности красных. Начавшееся 2 августа 1919 г. в одном из богатых и крупных сел – Зимино (Барнаульского уезда) – восстание крестьян в течение первых же дней охватило большое число населенных пунктов в обширном районе между р. Обь и Алтайской железной дорогой и распространилось к югу в горы Алтая. В ходе восстания красными были заняты ст. Топчиха и Алейская (центр хлеботорговли). В это же время отряд И.В. Громова занял уездный город Камень (15 тыс. жителей), удержать который партизанам не удалось ввиду прибытия из Новониколаевска польских частей. В с. Усть-Мосиха 13–14 августа произошло восстание крестьян. К восставшим (около 500 человек) присоединились два соседних села – Куликово и Макарово. 15 августа повстанцы с боем заняли ст. Черепаново (40 км южнее Новониколаевска), но под давлением поляков вынуждены были отступить. Крестьянские восстания и бои с карательными отрядами происходили с 18 по 28 августа в ряде мест губернии. В крупных селах (Усть-Чарыш, Михайловское, Огни, Коробейниково, Ново-Абинское, Камышинка, Сибирячиха, Малый и Большой Бащелак), а также на Чуйском тракте в с. Черта, Теньга и Ябаган восставшими были созданы боевые отряды.

Начиная с 5 августа 1919 г. оперативные сводки 5‐й Красной армии, наступавшей вдоль железной дороги Челябинск – Курган, отмечают, что противник поспешно отходит на восток, прикрываясь арьергардами. Причина была не только в том, что по оперативным соображениям продолжать борьбу за район Челябинска становилось для белых невозможным и бесцельным. Основная причина гораздо глубже: белогвардейские армии потеряли на время способность к сопротивлению. Чтобы привести в порядок и пополнить потрепанные дивизии и полки, нужно было время. Но как раз этого и не давали белым советские войска. Продолжая энергичное преследование, части 5‐й армии уже 18 августа подошли к Тоболу. Попытки противника задержать красных на реке потерпели неудачу. 20 августа 1919 г. войска 5‐й и 3‐й советских армий овладели восточным берегом Тобола на всем его протяжении от Звериноголовского тракта до г. Ялуторовск. Продолжая безостановочное наступление, они к концу августа вышли на дальние подступы к следующему, пересекающему путь нашего наступления серьезному водному рубежу – р. Ишим. Со времени Челябинского сражения прошло более месяца. Белые выиграли этот месяц, но лишь ценою потери территории от восточных склонов Урала до рубежа названной реки. То была для белых очень чувствительная потеря и очень важная во всех отношениях победа для Красной армии: [428]советские войска вторглись на 600 км в Западную Сибирь, которая тем самым становилась из глубокого тыла и основной базы Колчака театром военных действий.

О том, что Колчак готовится дать решительное сражение на дальних подступах к Омску, стали поступать упорные сведения после выхода частей Красной армии на Тобол: белые укрепляют восточный берег Ишима, в особенности район Петропавловска, прибывают крупные резервы и артиллерия, для поднятия духа войск побывал на фронте сам Колчак. Всячески преувеличивая успехи Деникина против советского Южного фронта, он доказывал, что сейчас настал для Советской власти самый критический момент и разгром красных в Сибири ускорит их неизбежную близкую уже гибель. Призывы эти подкреплялись щедрой раздачей чинов, орденов, медалей. План белых состоял в следующем. Задержать наступление войск 5‐й армии в полосе железной дороги, чтобы привлечь сюда их силы и внимание, а за это время собрать сильный конный ударный кулак в районе Звериноголовского (идущего южнее и параллельно железной дороге) тракта и этим кулаком нанести стремительный удар по правому открытому флангу 5‐й армии, развивая удар с юга на северо-запад по тылам ее. В состав ударного кулака были включены 7‐я и 12‐я стрелковые дивизии и конная казачья группа (около 2 тыс. сабель) генерала Доможирова.[429][430]

В первых числах сентября начался период сильных боев, длившийся целый месяц. Пехота белых не была страшна красным бойцам. Но казачьи части, прорывающиеся все время в тыл, днем и ночью рыскающие вокруг наших войск и на походе, и на отдыхе, а во время боев создающие постоянно тактические «котлы», действовали отрицательно на моральное состояние красноармейцев. Сказывалась крайняя усталость наших бойцов, не имевших с марта ни отдыха, ни смены. За сентябрь 1919 г. 5‐я Красная армия потеряла около 15 тыс. солдат, т. е. около 60 % своего состава. Столь большие потери – свидетельство ожесточенности боев – не могли не ослабить боеспособность армии. Фронт ее начал колебаться и вынужден был под давлением превосходящих сил врага отходить от Ишима на запад. То был, несомненно, крупный оперативный успех Колчака, но далеко не столь необходимая ему решительная победа. Наступая от Тобола в августе 1919 г., войска 5‐й армии уже через 12 дней были в 40–45 верстах от р. Ишим, а белым понадобился целый месяц упорных наступательных боев, чтобы вынудить полки 5‐й Краснознаменной отдать под давлением превосходящих сил противника это же пространство. Отойдя на западный берег Тобола, 5‐я армия закрепилась и пресекла все попытки белых продолжать наступление. К началу октября 1919 г. обе стороны оказались в одинаковом положении: с наличными на фронте силами ни та ни другая сторона не могла начать серьезной операции с расчетом на значительный успех. Именно так был реальной обстановкой поставлен вопрос. Мы уже отмечали меры, принимавшиеся Колчаком для пополнения действующей армии. Советское высшее командование не имело войск для усиления армий Восточного фронта. Выполняя указания В.И. Ленина о мобилизации населения в прифронтовом районе, был проведен призыв, давший только одной 5‐й армии до 24 тыс. человек. Испытанные в боях ветераны армии возвращались в строй из госпиталей, поправившись от болезней и ран.

14 октября 1919 г. 5‐я Красная армия перешла в наступление. Ее успешные действия южнее железной дороги Курган – Петропавловск привели к разгрому левого фланга противника, отбрасываемого на северо- восток. Под влиянием этого успеха заколебался белогвардейский фронт севернее названной железной дороги, что дало возможность 3‐й Красной армии быстро развить начатое ею несколько позднее (19–20 октября 1919 г.) наступление[431].

Какие же события происходили в рассматриваемый период в тылу врагов? Помогали ли и чем повстанцы и партизаны Сибири Красной армии, испытывавшей серьезный натиск противника?

Предпринятая летом 1919 г. крупная операция против Щетинкина привела в конце концов только к его усилению. Отступая через Минусинский уезд в Урянхайский край, красные нанесли серьезное поражение преследовавшему их отряду и захватили 400 тыс. патронов, 10 пулеметов, 2 орудия с 3000 снарядов и другое военное имущество. При занятии г. Белоцарска (главного города Урянхая. – Г.Э.) щетинкинские партизаны захватили сотни винтовок и берданок, свыше 100 тыс. патронов, 2 пулемета. У белых не было сил начать серьезную операцию на Белоцарск. Пополнившиеся и отдохнувшие отряды Щетинкина начали в августе освобождение своего родного района и 13 сентября заняли Минусинск. На 25 сентября 1919 г. был назначен уездный крестьянский съезд. Общая численность красных по состоянию на 19 октября достигала здесь 4200 штыков и 1180 сабель. Имея достаточно вооружения, красные объявили мобилизацию всех мужчин 1915–1918 гг. призывов, сосредоточившись в треугольнике Енисей, р. Туба, условная линия Курагино и Шунеры. Командующий белогвардейскими войсками Енисейской губернии генерал Марковский донес 7 октября 1919 г., что из-за недостатка сил он вынужден отказаться от активных действий против минусинских повстанцев – партизан. Он поставил командующему войсками названного уезда генералу Барановскому пассивную задачу: не допускать распространения красных к северу и западу от р. Енисея, т. е. не дать им выхода к железной дороге.

Не лучше обстояло дело севернее Сибирской железнодорожной магистрали. Марковский вынужден признать, что, несмотря на проводившиеся летом 1919 г. операции против красных района с. Тасеево, «они далеко не разбиты, даже морально не подавлены». Они только рассеялись по тайге, но сохранили предприимчивость, активность и готовы при первом удобном случае немедленно собраться в крупные отряды, развивая прежние действия. Егерская бригада генерала Красильникова занимала здесь сильными гарнизонами важные населенные пункты, а слабыми – второстепенные и, кроме того, держала свободными силы достаточной численности (пехоту и кавалерию) для постоянного ведения военных действий, так как «красные начали вылезать из тайги». Насчитывая 2500 штыков и сабель, бригада Красильникова едва справлялась с задачей и часто просила подкреплений. В сентябре 1919 г. вследствие категорических требований ставки о немедленной отправке бригады на внешний фронт Красильников должен был, не ожидая смены, снять гарнизоны из второстепенных пунктов, а также активно действующие части и тут же отправить их на запад. Красные сейчас же заметили ослабление войск, осмелели, немедленно вышли из тайги, заняли свободные от белых селения, порвали связь между оставшимися гарнизонами и завладели всеми путями. Посылались для смены оставшихся частей Красильникова отдельные батальоны 55‐го пехотного полка, состоявшие из новобранцев, но им не удалось прорваться на помощь окруженным партизанами гарнизонам Тасеево, с. Рождественское и Троицкого завода. Ввиду этого Красильников дал приказ сжечь блокгаузы и отойти в Канск. Обескураженный таким ходом борьбы, Марковский докладывал, что, если не будут присланы подкрепления, он вынужден будет «потерять весь северный район, возможно, на всю зиму, а вся летняя работа войск пойдем насмарку…».[432]

Отмеченные факты представляют большой исторический интерес. Белогвардейские генералы вынуждены отказаться от легких карательных «прогулок». Им приходится начать всерьез планировать и рассчитывать свои действия. Милиции и войск мало, чем пользуются большевики, группируясь в отряды большой численности, смело вступающие в бои с правительственными отрядами, отбивающие обозы, устраивающие настоящие осады отдельных гарнизонов и т. д. За октябрь отмечается рост вооруженных восстаний, охватывающих все новые районы губернии.

Последующие доклады того же Марковского говорят о наблюдаемом усилении красных и содержат просьбы о присылке подкреплений возможно скорее, чтобы успеть ликвидировать повстанцев до наступления зимы. Против района Степного Баджея будет установлена только завеса, и то из состава местных дружин самообороны. Помощи от чехословаков сейчас нет, хотя Марковский и обращался к ним. Необходимы распоряжения генерала Сырового, а еще лучше генерала Жанена.

В сводках отмечается усиление агитации большевиков за власть Советов в Приангарском крае. В районе Братска красные богаты оружием, производят мобилизацию. Называются отряды Бурлова и Оседлова, а на р. Илим – отряд Зверева. Отмечается, что на каждой станции красные имеют своих агентов, которые в случае прибытия войск тотчас же передают об этом в свои отряды.

Все документы противника показывают, что положение его было трудным и опасным: ведь речь идет о невозможности надежно обеспечить работу железной дороги – единственного пути подвоза военных материалов и эвакуации. Более того, ставка вынуждена была снять из Тасеевского района егерскую бригаду – единственное надежное и боеспособное соединение. На деле это привело к фактической передаче всего района к северу от железной дороги в Енисейском, Канском и Ачинском уездах в руки красных и к отказу от активных действий также к югу от железнодорожной магистрали. Отступление в Урянхай и возвращение в Степно-Баджейский район (через четыре месяца) отрядов Щетинкина, к сожалению, не отвлекло силы белых с фронта против Красной армии. Это же верно и в отношении Тасеевского фронта.

Как обстояло дело в другом важном районе повстанческого и партизанского движения, а именно на Алтае, в Акмолинской и Семипалатинской областях и в Семиречье? Район этот входил в состав Омского военного округа, штаб которого 17 августа переехал из Омска в Томск, положив начало общей эвакуации белой столицы. Операциями здесь руководил подчиненный главковосту командующий войсками сам генерал Матковский, назначив во все «неспокойные» уезды особых «уполкомвойск». Важно отметить, что во всем районе южнее Сибирской железнодорожной магистрали (до меридиана Новониколаевска) в борьбе против красных активно участвовали войска интервентов, между тем как в районе Иркутского военного округа (в том числе в Енисейской губернии) они действовали только в полосе железной дороги.

О силах красных известно, что в Барнаульском районе были две группы: первая – западнее Барнаула (дер. Парфеново, Мосиха, Кубиково) численностью около 4 тыс. человек; вторая – под командованием Е.М. Мамонтова численностью в 5–6 тыс. человек в районе Коробейникова (70 верст западнее ст. Алейская), с. Лебяжье (30 верст северо-западнее ст. Рубцово), дер. Волчиха (80 верст северо-западнее ст. Поспелиха) и с. Мармыш (100 верст западнее ст. Алейская). Штаб группы в дер. Клепчиха (35 верст западнее ст. Шипуново), главный же штаб часто меняет стоянку. Третья группа в районе Мезенцев, Шипуново (соответственно 15 и 95 верст южнее Барнаула) общей численностью около 1 тыс. человек. Таким образом, всего в указанных районах имелось 9—10 тыс. красных. В Бийском районе (Усть-Кан, Черный Акуй) действовало около 1 тыс. красных в 125–200 верстах южнее названного города. Объявленная здесь красными мобилизация дала до 2 тыс. человек.

Что касается военных действий в первой половине сентября 1919 г. в этом районе, то следует отметить разгром отрядами Мамонтова 8 сентября под дер. Мельниково батальона белых. Его же отряды 15 сентября временно захватили станции Рубцовка и Поспелиха (на Алтайской железной дороге), попытка овладеть ст. Шипуново успеха не имела. Боевые столкновения имели место еще в ряде пунктов (Зятькова Речка, Парамоново, Верх-Суетка, Усть-Мосиха, Тюменцево, Озерки), но все они расположены к востоку от Кулундинской железной дороги, а бои по своим результатам не выходили за рамки местного значения.

Из прочих событий весьма большое военно-политическое значение имело избрание Западно-Сибирского областного исполнительного комитета Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов на съезде делегатов Барнаульского, Славгородского и Каменского уездов, состоявшемся 9—10 сентября 1919 г. в с. Леньки. Подготовка съезда и его проведение свидетельствуют о том, какая колоссальная работа была проделана подпольными большевистскими организациями в деле вовлечения широких масс трудового крестьянства в борьбу за восстановление власти Советов. В те же дни в с. Солоновка был создан Главный штаб крестьянской Красной армии Алтайской губернии. Главкомом избран Е.М. Мамонтов.

Что касается Акмолинской и Семипалатинской областей и Омской губернии, то положение здесь было для колчаковцев менее напряженным. Исключение составлял Тарский уезд Омской губернии, где красные в июле 1919 г. заняли 10 северных волостей в результате (как подчеркивают сами белые) «большевистской агитации против уплаты налогов и податей». В августе положение здесь не изменилось. По-прежнему «неспокойным» оставался Тарский уезд, где призывники не являлись на сборные пункты. Не произошло никаких активных выступлений в августе – сентябре в названных двух областях, косвенным доказательством чего может служить тот факт, что в Кокчетаве собралось около 7 тыс. новобранцев, терпеливо и спокойно ожидавших более 10 дней нарядов на отправку.

Неудачи на внешнем фронте и отступление колчаковских армий вглубь Сибири привели к росту самых невероятных слухов, порождали панику и создавали благоприятную обстановку для агитации большевиков. В конце сентября 1919 г. появились отряды красных, всюду объявлявшие населению: «Мы передовые части большевистских войск, которые уже взяли Омск и другие сибирские города». Под влиянием этих слухов население вокруг Барнаула в радиусе 50 км подняло восстание. Войск не было, благодаря чему красные подошли к городу на 10 км, а милиция «в уезд не совалась». После длительных просьб прибыл из Бийска батальон пехоты и легко отогнал повстанцев. Но пока шла вся эта история, красные подняли Каменский и Бийский уезды и весь правобережный район Оби. Войсковые части гоняются за партизанами, не имея сил их окружить и уничтожить. Изгнанные из Барнаульского уезда, красные перешли в соседний Бийский уезд. Здесь войск не оказалось, и поэтому красные беспрепятственно стали распространяться к югу в соседние Каракумский и Алтайский уезды и на запад – в Змеиногорский уезд.

Силы красных (белые называют 2 тыс. человек) держались на западе и юго-западе от Барнаула в борах по берегам рек Барнаулка, Касмалкая и Кулунда, имея штаб в с. Ребриха (105 км западнее Барнаула). Другой отряд красных (около 1 тыс. человек) под командованием Е. Мамонтова находился западнее первого, имея штаб в Селиверстове (230 км западнее Барнаула). Под властью обеих групп находилось 11 волостей.

Восточнее Барнаула действовал отряд Рогова (белые считали, что в нем до 1500 человек с пулеметами), занимая 8 волостей, в которых была объявлена мобилизация и сбор зимней одежды и пимов. Под давлением войск отошел на восточный берег Оби отряд Чаузова (по данным белых, численностью до 2 тыс. человек). Напряженным было положение в Каменском уезде, где против отряда П. Голикова действовали поляки из Новониколаевска и полк белых из Томска. Врагам удалось оттеснить отряды восставших и партизан от Славгорода, но сил для систематической в широких масштабах борьбы с красными колчаковцы собрать не смогли. Сведения о действиях повстанцев-партизан поступали также из других уездов (Бийского, Каракумского, Барнаульского).

Обстановка настолько обострилась, что комвойсками Омского военного округа генерал Матковский сам прибыл в Барнаул, чтобы лично руководить борьбой. Но нужны были реальные силы – войска, а их брать было неоткуда: части Восточного фронта перешли 14 октября 1919 г. в наступление и после длительных ожесточенных боев продолжали отбрасывать 2‐ю и 3‐ю колчаковские армии от р. Тобол на восток.[433]

Но, несмотря на все эти столкновения и успешные действия красных, колчаковцам удалось призвать в войска за сентябрь – октябрь 1919 г. около 20 тыс. человек, направленных на усиление фронта против Красной армии.

В этой связи заслуживает внимания общая оценка, данная колчаковским командованием действиям красных отрядов в южных районах Западной Сибири. Если до начала августа красные действовали мелкими отрядами в два-три десятка человек, то сейчас – в октябре – они перешли к другим формам борьбы. Мелкие отряды занимаются дезорганизацией управления в тылу и подрывом моральных сил, а в это же время все остальные, слившись в крупные отряды, с пулеметами, хорошо обеспеченные патронами, «не разбегаются при первых выстрелах, а вступают в бой против солидных войсковых частей». Предпринимаемые красными маневренные операции ставят иногда в затруднительное положение войска и начальников. Упрочив свое положение, красные взялись за гражданское строительство: созывают съезды, избирают Советы, издают обязательные постановления, привлекающие к ним симпатии крестьян. Все это увеличивает ряды их.

По-другому развивались события восточнее р. Обь. Из всей огромной территории колчакии уезды Канский, Красноярский, Ачинский и Минусинский Енисейской губернии оказались для врагов наиболее угрожаемыми. Начавшееся здесь после мятежа чехословаков в мае 1919 г. повстанческое и партизанское движение никогда не прекращалось и достигало временами угрожающих для Колчака размеров. Читатель уже знает, что летом 1919 г. Омск направил сюда с особыми полномочиями генерала Розанова, но это привело к столкновениям последнего с генералом Артемьевым – командующим войсками Иркутского военного округа, в состав которого входила Енисейская губерния. Борьба между названными генералами закончилась тем, что Розанов получил новое назначение (на Дальний Восток вместо Хорвата), а ликвидация красных была возложена на Артемьева. Из Иркутска руководить операциями было трудно, поэтому в Красноярске был создан оперативный штаб, и здесь же постоянно находился помощник комвойсками генерал Марковский. Для обстановки в названном округе характерно постоянное присутствие на его территории крупных сил интервентов, чего, к примеру, не было в Омском военном округе.[434]

События в Енисейской губернии служат примером того, как карательная политика Колчака и бесчинства войск способствовали развитию повстанческого и партизанского движения. «Войска не учитывают того, – говорится в одном из белогвардейских документов, – что остались в деревнях только лояльные жители, и производят повешение и расстрелы без разбору». Так, в с. Тасеево повесили сельского старосту, который был одним из самых лояльных и оказал ряд услуг властям. Дома сжигались подряд, и потому оказались разоренными многие из лояльных жителей. Нет ни одного старосты или члена волостного земства, который бы не был бит нагайками или шомполами. Лояльные жители несли караулы, служили в дружинах, а теперь оказались между двух огней – красными и белыми. 130 человек, поверивших в воззвание генерала Розанова об амнистии, вернулись из тайги в свои селения, но были тут же распоряжением Красильникова расстреляны. Помощник Красильникова приказал сжечь всю привезенную в сентябре агитационную литературу, рисующую «ужасы владычества красных», так как, по его словам, в этих книгах и брошюрах говорится как раз о том, что делают его войска, а не красные. Отмечая, что красные обращаются гуманно с населением (нет расстрелов, нет насилий, отбирается только необходимое, и то по распределению на все село, выдаются расписки, красные помогают в уборке урожая хлебов и т. д.), белогвардеец пишет: «И в голову измученного, изверившегося в порядке лояльного крестьянина вселяется дума, что спасение ему только у красных. Все приказы о прекращении сжигания сел, реквизиций и насилий остаются мертвыми. Произвол, грабежи, бесцельные расстрелы и т. п. всем видны и только усилили кадры красных».[435][436]

Зверства и разбой в Канском уезде достигли таких размеров, что Колчак вынужден был направить следственную комиссию. Доклады комиссии отмечают, что за истекшие девять месяцев 1919 г. население уезда доведено до полного разорения. Более или менее удачно действовали войска в южной части уезда. В северной части им удалось только отогнать красных от селений. Самые жестокие карательные меры не достигают цели, а имеют как раз обратные результаты: сжигание сел и деревень увеличило ряды красных оставшимися без крова и пищи крестьянами. «Вследствие такой политики, – сказано в докладе комиссии, – невозможно ожидать скорой ликвидации восстания; истощаются последние запасы продовольствия, пополнения его нет, наступает голод. Крестьянство не видит впереди просвета и пойдет к красным».[437][438]

Мы уже отметили, что, не дождавшись приезда в Тюмень министра Пепеляева, Колчак срочно вернулся в Омск. Связано это было с так называемым заговором генерала Гайды. В приказе Колчака от 7 июля 1919 г. говорилось, что Гайда «уволен в отпуск по болезни», но этому никто не верил, так как истинные причины снятия Гайды с должности командарма давно уже не составляли ни для кого секрета. Да и сам Гайда делал все, чтобы придать своей борьбе со ставкой и самим Верховным возможно более широкую огласку и принципиальное значение.

15 августа 1919 г. колчаковская контрразведка доносила, что прибывший во Владивосток Гайда провел совещание высшего командного состава Чехословацкого корпуса. Обвиняя правительство Колчака в реакционности, выступая в защиту позиции правых эсеров, он призывал готовить восстание для свержения Колчака, опирающегося на англичан, «мало разбирающихся в социальных течениях». Датой восстания было намечено 19 августа 1919 г. Надо сказать, что ничего неожиданного в этом донесении для колчаковского правительства не было: эсеры и чехословаки были ведь давнишние союзники по борьбе против Советов, и начался союз их еще во времена самарского Комуча. Вполне естественно и логично, что старые союзники сошлись еще раз.[439]

Но совершенно неожиданным было для омских главарей в донесении агента контрразведки от 4 сентября 1919 г., что в контакт с чехословаками вошли американцы, поддерживающие правых эсеров с целью приведения их к власти. Чувствуя свою непопулярность в России, американцы ограничиваются на первое время выдачей крупных сумм денег, предоставляя активно действовать чехам. Они выдают чехам по 30 тыс. долларов в месяц на организацию контрразведывательной работы, и прежде всего против японцев. Получено обещание от французов, что они также будут оказывать денежную помощь. Цель всего – подготовка переворота.[440]

Доклад начальника контрразведки ставки Колчака содержал список 65 человек руководящей головки заговорщиков, причем отмечалось, что в заседаниях групп принимают участие также американцы, а некоторые видные эсеры ночуют на американском судне, опасаясь ареста. Материалы о заговоре поступали в Омск не только из Владивостока, но также из других мест – сомнений в наличии его уже не оставалось.

Возникает вопрос: почему же колчаковские карательные и контрразведывательные органы, зная о заговоре, имея в руках список организаторов и руководителей, не принимали мер к немедленной его ликвидации, к аресту его главарей? Прямой ответ содержится в докладе начальника контрразведки ставки: «Во избежание могущих произойти осложнений с союзниками сейчас не принимаются меры к окончательной ликвидации одновременно всех перечисленных участников организации, но намечено в случае переезда кого-либо из них из Владивостока в Иркутск, куда переносится центр, произвести аресты в пути». Надо также иметь в виду, что речь идет о борьбе внутри одного и того же лагеря контрреволюции и что власть и заговорщики по своей классовой сущности и конечным целям борьбы ничем не отличались друг от друга – были связаны между собой.[441]

Обсуждением положения в Сибири занялся также находящийся во Владивостоке Союзнический совет. Совет констатировал, что «большевистская пропаганда захватывает все большие пространства». Общий его вывод: «План союзников о создании единой России становится все менее и менее выполнимым, давая обильную пищу для большевистской пропаганды среди сельского населения». Совет вынес резолюцию, рекомендующую Омску «быть более либеральным в отношении органов самоуправления населения, чтобы завоевать симпатии низших классов, а также созвать представителей пролетарской организации, чтобы эти последние могли высказать свои желания».[442]

Подробное рассмотрение документа выходит за рамки нашего исследования, но один момент отметить нужно. Недовольство населения и борьбу его против колчаковского режима Союзнический совет объясняет влиянием и пропагандой большевиков и ничего не говорит об эсерах. В свою очередь, колчаковское правительство жалуется только на эсеров и ни слова не говорит о большевиках. Положение любопытное, и объяснить его не так уж трудно. Колчаковское правительство имело в своем распоряжении доказательства, что те самые «союзники», которые официально выступают в качестве благожелателей и сторонников власти, фактически за спиной Колчака тайно ведут против него борьбу, используя для этого эсеров и другие правые группы и партии. Жалуясь на эсеров, колчаковское правительство тем самым как бы говорило: «Большевики – враги непримиримые. Это известно нам и в такой же мере и вам. О них говорить нечего. А вот эсеров и иже с ними отыскали, собрали и гальванизировали вы. Мы и жалуемся на них вам, как их прямым хозяевам…» Иначе ведь трудно понять «односторонность» жалоб и тех и других.

Но если в данном примере речь идет о высказываниях дипломатов, не допускающих выпадов и резких заявлений, то по-другому обстояло дело с оценкой действий союзников в секретных докладах колчаковских контрразведывательных органов, которые вели неослабную слежку за иностранными миссиями и находили даже доступ к секретным документам в некоторых из них.

Факты прямого участия представителей союзников в заговорах против Колчака и даже в открытых вооруженных выступлениях расценивались ими как симптомы перемены в отношении держав Антанты и политики их на Востоке.[443]

Вот несколько примеров в подтверждение сказанного. «Иностранцы с высоты своего величия властителей наших судеб критикуют наше чисто русское неумение справиться собственными силами с рядом недугов государственного характера», – говорится в одном из обзоров печати осведомительного отдела главного штаба Колчака. «Иностранцы оценивают нашу жизнь с точки зрения личных удобств», – говорится в другом документе того же отдела. «Союзники в Сибири, – говорится в информсводке колчаковского МВД от 20 июля 1919 г., – совместно с чехами желают ухода адмирала Колчака. Но охлаждение не к нему лично, а к правительству». Часто в сводках встречаются пространные рассуждения, заслуживающие того, чтобы сказать о них вкратце. «Демократию, – пишут авторы сводок, – иностранцы понимают по-своему – по-европейски, забывая, что, обсуждая русский вопрос, надо применять и специальные русские приемы». Французы относятся холодно к правительству, видный член французской миссии иронически заметил: «Да, адмирал Колчак – хороший человек, но если бы нашелся человек получше, то было бы еще лучше». Французы возмущены действиями русских властей, ставкой, особенно генералом Лебедевым. Указывая, что французы очень желали бы удержать положение на фронте и рассчитывают при этом на чехов, автор одного из докладов пишет: «Трудно будет убедить, что они (чехословаки. – [444]Г.Э.) должны идти в бой за адмирала Колчака. Так, значит, надо провозгласить другого, тогда чехословаки будут сговорчивее. Конечно, они будут сговорчивее в случае радикальных перемен в российском правительстве». И совсем уж откровенно звучат заключительные слова другого доклада: «…можно утверждать, что охлаждение союзников к [445][446]правительству можно устранить сменой кабинета». Недовольство и прямое недоверие к союзникам высказывали открыто почти все буржуазные и «социалистические» газеты колчакии. Вот несколько цитат. «Их не радуют общерусские радости и не печалит общерусское горе, перед ними какие-то свои цели, не имеющие, быть может, ничего общего с интересами русского народа в его стремлении создать единое сильное государство, крепкое и мощное, независимое от иностранных держав», – писала читинская газета «Русские ведомости». В бессильной злобе на «предавших Россию» союзников писала иркутская кадетская газета «Свободная страна»: «Нужно отдать справедливость союзникам, они действительно помогают: вот они помогли топить русский флот в Финском заливе, везут через моря целые горы боеснабжения. Во Владивосток союзники доставили полмиллиарда патронов. Ведь этим полмиллиарда можно бы, если повезло, перестрелять все население России, убить этого ужасного северного медведя, который наподобие грозного призрака витал в течение нескольких десятилетий над головами западных дипломатов. Словом, Россию можно отстранить от Европы голыми руками самих же русских. Ведь порядок в России не стоит костей и одного английского солдата». Больше всего возмущения вызвало то, что на Парижскую мирную конференцию не были допущены представители России. Отметив, что союзники не признали Брестский мир и что Колчак тоже его не признал, газета подчеркнула, что в то же время союзники сами заключили мир с Германией, «а нас не допустили…». «Скажите, пожалуйста, – спрашивает газета, – кто же, собственно, заключил сепаратный мир? И это не игра слов! [447]Россия сама будет заключать мир, условия выработаем мы сами с немецкими делегатами. Россия считает себя несвязанной условиями Версальского договора, ибо они выработаны без ее участия».[448]

Приведенные выдержки имеют для исторического исследования большое значение. Мы как бы «предоставляем слово» участникам событий, даем им возможность самим непосредственно и помимо автора «разговаривать» с читателем. Тем самым вскрывается закулисная сторона официальных исторических описаний и толкований. Читателю представляется самостоятельно и критически осмыслить документы и факты истории, а не просто ознакомиться с готовым мнением автора, запомнить готовые концепции и схемы.

Борьба, что шла между союзниками и в лагере белых, играла, конечно, известную роль, но не она определяла положение на фронте.

Успешное форсирование советскими войсками Тобола и Ишима и уничтожение 5‐й Красной армией с помощью правого фланга 3‐й армии Петропавловского укрепленного района показали врагам, что наличными силами добиться решительного изменения обстановки они уже не в состоянии. Именно в эти дни главнокомандующий союзными войсками в Сибири генерал Жанен созвал экстренное узкое совещание. Кроме него и начальника штаба французской военной миссии присутствовали японский посол Като и начальник штаба японской миссии, английский генерал Нокс и в качестве наблюдателя – американский майор Слоттер. Заседание открылось речью Жанена. «Я созвал вас, – заявил он, – для реального решения вопроса о помощи России не материалами и техникой, а действительными людьми. Момент сейчас критический. Положение фронта более серьезное, чем весной, летом и осенью, так как в то время Красная армия могла быть отброшена ввиду ее утомления трехмесячными боями. Теперь этого нет».[449][450]

Далее Жанен и Нокс сообщили имевшиеся у них сведения о состоянии Красной армии. По мнению Жанена, дисциплинированная и пополненная армия красных стремится упрочить положение большевиков в Сибири, куда направлен ее главный удар. Ее задача в Европейской России – удержание положения до ликвидации Колчака, с которым красные стремятся покончить к декабрю.

«Я уполномочен своим правительством, – заявил Жанен, – поставить сегодня на обсуждение следующие вопросы: 1) необходимость реальной помощи военной силой; 2) выяснение точных и конкретных к сему условий. Я рад видеть здесь облеченного полномочиями японского посла, который может говорить от имени императора; 3) выяснение условий, принять которые предстоит европейским державам в смысле снабжения как армии Сибири, так и, в случае принятия пункта первого, действующих в Сибири японских войск».

Отвечая Жанену, Като заявил, что японское правительство считает, безусловно, необходимым подачу реальной помощи, но ставит свои условия как для союзников, так и для правительства Сибири. Япония может в кратчайший срок перекинуть полторы дивизии, вполне снабженные, для немедленного вступления их в линию огня. Через месяц Япония в состоянии добавить еще столько же. Но он не понимает, почему об этом не говорят представители самого сибирского правительства, а за них другие. «Окончание речи Като и других получить не удалось» – этими словами заканчивается донесение тайного колчаковского агента.

Но и без этого документ не теряет своего исторического значения и позволяет сделать некоторые важные выводы. Убедившись, что в Верховном союзническом совете договориться из-за непримиримых противоречий не удается, а положение Колчака становится катастрофическим, французское правительство решается действовать через голову совета. Пользуясь тем, что главнокомандующим союзными войсками в Сибири состоит француз – генерал Жанен, французское правительство поручает ему выступить непосредственно на месте с предложением оказать помощь войсками немедленно. Сделать это может Япония прежде всего, и Жанен в своей речи так и ставит прямо вопрос перед Като.

Положение создалось весьма любопытное. Два видных члена Антанты стоят на одних и тех же позициях и безоговорочно признают, что надо Колчаку помочь безотлагательно. Казалось, наконец-то надежды и расчеты белых на реальную помощь союзников войсками в больших масштабах осуществятся. И если тем не менее предпринятая французским правительством попытка возобновить прямую вооруженную интервенцию войсками Японии провалилась, то это служит еще одним примером непримиримости противоречий среди империалистических держав Антанты и показывает, как борьба между ними мешала им объединить усилия.

Провал попытки Жанена стал тут же известен Колчаку, и тогда руководители колчакии приняли решение сами: столкнуть находящиеся в Сибири войска интервентов с быстро наступающей на восток от Ишима Красной армией. Обстановка казалась для этого благоприятной. Командование интервентов не ожидало, что Красная армия так стремительно преодолеет все преграды на своем пути и разгромит войска Колчака уже на дальних подступах к Омску.[451]

Так история повторилась. Еще раз подобно тому, как то было летом 1918 г., вопрос о самом существовании белой власти и ее армии свелся к вопросу о немедленной помощи штыками интервентов. Чехословаки категорически отказались помочь Колчаку в сражении на Тоболе, несмотря на всевозможные обещания. Значит, надо заставить их драться, что неизбежно, если между ними и Красной армией уже не окажется белогвардейских войск. Это выгодно Колчаку, но не менее выгодно также империалистической верхушке держав Антанты; весь мир не может не одобрить посылки войск союзников для «спасения» застрявших в далекой и суровой Сибири чехословацких, сербских, польских солдат – бывших и без того несчастными военнопленными в России, а теперь снова подвергающихся нападению красных полчищ. А так как путь из Европы в Сибирь далекий и трудный, то гораздо выгоднее (во всех отношениях) помочь войсками Деникину, Юденичу и Польше и тем отвлечь войска Красной армии из Сибири, что даст Колчаку известную передышку. Оставался еще и японский вариант, т. е. возможность (с согласия США) поручить оккупирующим Советский Дальний Восток японским войскам начать наступление на запад от Байкала.[452]

В силу этих соображений Колчак отказался от первоначального решения оборонять район Омска. Именно отказом этим и решением, оторвавшись от советских войск, укрыться за спиной интервентов только и можно объяснить тот факт, что два слабых, вырвавшихся далеко вперед – 238‐й Брянский и 240‐й Тверской – полка 27‐й дивизии захватили с ходу столицу колчакии, сделав за несколько дней свыше 100 км, не встретив даже со стороны белых серьезной попытки их задержать.

Падение Омска было для интервентов полной неожиданностью и имело крупное политическое значение. В самом городе наши войска захватили большие трофеи на военных складах, в том числе 31 тыс. винтовок, 19 млн патронов, около 1 тыс. пулеметов Шоша и митральез, 34 орудия, 199 тыс. ручных гранат и т. д.[453]

Было взято свыше 30 тыс. пленных, но в числе сдавшихся не было ни одного полка с фронта. Войска всех трех полевых армий Колчака ушли[454]. Последнее обстоятельство говорило о многом: Колчак сдал столицу и бросил колоссальные военные склады, стремясь спасти живую силу армии; основная боевая сила полевых армий противника еще не настолько разгромлена и дезорганизована, чтобы можно было сбросить ее со счетов. Прикрываясь сильными арьергардами, основная масса белых сумела оторваться от наших передовых частей и продолжала отходить. Несомненно, известную роль в этом деле играл животный страх солдат противника, которые еще верили всевозможным провокационным слухам о жестокой расправе красных с колчаковцами. По мере продвижения от Омска все чаще поступали сведения о том, что район г. Новониколаевск, Томск избран колчаковским командованием для перехода к активной обороне. На это указывали оперативные сводки наступающей в полосе железной дороги 27‐й стрелковой дивизии, отмечающие упорные бои и переходы противника в контратаки с целью приостановить наше наступление. Об этом же говорится в сводках и приказах 35‐й стрелковой дивизии, наступавшей южнее в общем направлении на фронт Барнаул – Новониколаевск.[455]

В Кулундинской степи и восточнее действовали крупные красно-партизанские отряды под командованием Е. Мамонтова. Они могли создать серьезную угрозу открытому левому флангу и глубокому тылу отступавших от Омска вдоль железной дороги главных сил Колчака и этим помешать противнику начать крупные активные действия против 5‐й армии до Новониколаевска. Сам по себе район Новониколаевск, Томск мог дать белым большие преимущества. Непосредственно с юга он прикрывался труднопроходимыми горными массивами Алтая и Саян без удобных дорог для действий наших войск по наиболее выгодным операционным направлениям. С севера силы белых прикрывались здесь сибирской тайгой, что исключало возможность для наших войск предпринимать и на этом направлении какие-либо глубокие и широкие по размаху маневры. Словом, сама конфигурация избранного белыми района была благоприятна для осуществления принятого решения: задержать наши войска у входа в относительно узкое (около 80—100 км шириной) дефиле, начинающееся в районе ст. Тайга. Фронт колчаковской армии сокращался настолько, что можно было отвести большую часть ее сил в тыл и создать глубоко эшелонированную группировку, пробивать которую, по расчетам колчаковцев, войскам 5‐й краснознаменной придется прямым наступлением в лоб. Если при этом учесть, что именно в названном районе – дефиле – находилось несколько десятков тысяч войск интервентов и через район пролегала с разветвлениями железная дорога, на которой действовали шесть бронепоездов врага, то следует признать, что план противника был намечен удачно, а перед нашими войсками встала трудная и сложная задача.

Такова была обстановка накануне последней решительной операции, приведшей к окончательному разгрому и пленению вооруженных сил Колчака и полному освобождению Западной Сибири.

Операция началась в десятых числах декабря 1919 г. и закончилась к 20 января 1920 г., распавшись на три этапа: а) новониколаевский; б) томско-мариинский; в) красноярско-канский.

Первый этап проходил для белых под знаком открытой борьбы за власть внутри лагеря контрреволюции между двумя основными группировками: крайними реакционерами и монархистами, возглавлявшимися в последнее время командующим фронтом генералом Сахаровым, и «демократическими силами», возглавлявшимися упомянутыми братьями Пепеляевыми[456].

Отмеченные обстоятельства облегчили задачу войск 5‐й краснознаменной. В телеграмме на имя В.И. Ленина Реввоенсовет армии доносил 19 декабря 1919 г., что от ст. Чулым и до самого Новониколаевска армия захватила растянувшуюся на 125 км сплошную ленту эшелонов противника, по приблизительным подсчетам, около 300 паровозов и свыше 20 тыс. вагонов, наполовину груженных всякого рода военным и другим имуществом.[457]

Основной же успех был не в захвате трофеев и даже не в занятии Новониколаевска 14 декабря 1919 г. после многочасового боя. За время операции только одной 27‐й стрелковой дивизией было взято в плен около 29 тыс. солдат, свыше 1500 офицеров, полковников и 30 генералов из частей полевых армий Колчака, а не тыловых гарнизонов. То была первая крупная группировка действующей армии белых, разгромленная за истекшие со времени Ишимо-Тобольской операции полтора месяца. Именно в этом был основной успех наш: мы настигли противника, сокрушительным ударом опрокинули, смяли, раскидали и частично пленили его первую оказавшуюся на нашем пути сильную группировку, задачей которой было задержать советские войска в районе Новониколаевска, чтобы дать главным силам белых втянуться в указанное выше дефиле и изготовиться к активной обороне.[458]

Томско-мариинский этап оказался главным и решающим. Директива нового главнокомандующего белогвардейским фронтом генерала Каппеля предусматривала, что 2‐я и 3‐я армии занимают фронт Новониколаевск, Томск с задачей сдерживать наступление красных и тем самым дать возможность произвести перегруппировку для активной обороны дефиле. Находящаяся в районе Томск, ст. Тайга 1‐я армия отводится в тыл и под прикрытием 2‐й и 3‐й армий перебрасывается спешно по железной дороге в район Ачинска, где принимает пополнение за счет тыловых гарнизонов и добровольцев, приводится в порядок, числясь в резерве фронта.

План приостановки советских войск у входа в дефиле не был экспромтом Каппеля, колчаковская ставка готовилась к этому еще со времени проигрыша Тоболо-Ишимской операции в октябре 1919 г. С этой целью уже тогда вся 1‐я армия генерала Пепеляева выводилась из линии боев и должна была сосредоточиться в районе Томск – Новониколаевск, чтобы после отдыха и принятия пополнений составить ядро создаваемого в глубоком тылу стратегического резерва.

Выполнить план белым не удалось. Разгром и пленение новониколаевской группировки означали серьезный и глубокий прорыв фронта врага на участке его 3‐й армии, главной задачей которой было прикрыть перегруппировку и обеспечить спокойный отвод 1‐й армии. Но вопрос был не только в срыве этой чисто военной стороны плана. Победа в районе Новониколаевска ускорила начало подготовленного и возглавляемого большевиками восстания рабочих и значительной части гарнизона Томска, что привело к расколу среди белых войск и стало главной причиной отказа частей армии Пепеляева подчиниться приказу о дальнейшем отходе. Уже 17 декабря 1919 г. власть в городе перешла фактически в руки большевистского Военно-революционного комитета. Части 5‐й армии вошли в Томск 20 декабря без боя.[459]

Но в это время начались ожесточенные бои в полосе Сибирской железной дороги в районе ст. Литвиново, Тайга. Здесь на нашем пути встали арьергардные части интервентов. Казалось, надежды колчаковцев оправдываются.

Военные и прежде всего политические последствия начавшихся боев трудно было сразу определить во всем их значении для дальнейшей борьбы на Востоке. Несомненно было лишь одно: бои между частями 5‐й Красной армии и войсками интервентов дают колчаковцам возможность вздохнуть и, прикрываясь занятым интервентами фронтом, закончить перегруппировку, привести части в порядок. Но белым и интервентам не повезло.[460]

Обстановка сложилась так, что на долю той самой 5‐й Красной армии, которая начала свое выступление на Восточном фронте с решительного разгрома белочехов под Казанью в августе – сентябре 1918 г., теперь – почти полтора года спустя – выпала почетная задача закончить не завершенное тогда на Волге дело. Боевой дух советских войск был небывало высок. В ходе двухдневных ожесточенных боев первая из арьергардных дивизий – польская – была разгромлена с помощью восставших рабочих-железнодорожников. Потеряв 3 бронепоезда, около 40 орудий и понеся крупный урон в живой силе, интервенты и действующие с ними колчаковцы были отброшены на восток в полном беспорядке совместными усилиями 27‐й и 30‐й стрелковых дивизий. Таким же поражением кончилась попытка объединенных польских и белогвардейских полков контратаковать части 5‐й краснознаменной в районе Анжерских каменноугольных копей. В эти же дни вела упорные бои 35‐я стрелковая дивизия, наступая южнее в общем направлении на Щегловск, Кемерово, Кузнецк. Успешные для нас бои вели 26‐я стрелковая дивизия на Алтае и Кокчетавская группа войск, где белые неоднократно переходили в контратаки

Последний – красноярско-канский этап – привлекает внимание тем, что в районе Красноярска эсеры и меньшевики пытались еще раз сыграть роль социал-предателей. Командование белогвардейского гарнизона города совместно с «демократическими деятелями» объявило, что образована «земская власть», выступающая против колчаковского режима.

Заправилы власти обнаглели настолько, что пытались вести с Реввоенсоветом 5‐й армии переговоры как равная сторона, выставляя свои какие-то «условия» сдачи города и гарнизона, насчитывавшего около 60 тыс. человек. Видимо, столь внушительная цифра войск и господствовавшие среди части гарнизона настроения вскружили голову новоявленным вождям. Попытка их лживыми речами обмануть массы населения и солдат была сорвана усилиями местных большевиков-подпольщиков[461], под руководством которых восставшие рабочие и присоединившиеся к ним части войск гарнизона взяли власть в свои руки 4 января 1920 г. Это имело серьезное военное значение: в ближайшем тылу войск интервентов и Колчака оказалась относительно крупная группировка повстанцев – бывших колчаковцев. Им тотчас же была поставлена задача (через Военно-революционный комитет): обеспечивая за собою надежно район города и переправы через Енисей, не дать отступающим еще верным Колчаку войскам прорваться на восток.[462]

Тактика войск интервентов сейчас состояла в том, чтобы всемерно помогать белым уйти от наших ударов, становясь с этой целью на нашем пути и прикрываясь государственными флагами держав Антанты. Провокационные действия интервентов не помогли ни им, ни колчаковцам. Разгром арьергардных войск интервентов был настолько молниеносным и сокрушительным, показал невиданный до этого интервентами высокий уровень военного мастерства регулярных частей 5‐й армии, такое беззаветное мужество и героизм всей массы красноармейцев, что командование интервентов запросило о пощаде, потеряв в первых же боях около 15 тыс. убитыми, ранеными и пленными. Военно-политическое руководство Чехословацкого корпуса и его командование приняли ультиматум Реввоенсовета 5‐й армии: прекратить военные действия и оказание помощи белым, но отказались сдавать оружие. По указаниям В.И. Ленина Реввоенсовет армии пошел навстречу просьбам руководителей корпуса и заключил 7 февраля 1920 г. соглашение о порядке его эвакуации[463].

Ноябрь 1919 г. примечателен в истории повстанческого и партизанского движения в Сибири тем, что в течение второй половины его произошла встреча красных отрядов с советскими войсками, а именно 17 ноября в районе г. Тары и 29 ноября в районе ст. Татарск, Купино. Но к этому времени обстановка в Западной Сибири изменилась настолько, что действия повстанцев-партизан были уже не борьбой в тылу врагов, а работой передовых отрядов дивизий 5‐й краснознаменной, в районе которой все они оказались.

Прошло уже около полутора лет с начала героической борьбы трудящихся масс под руководством большевиков в тылу интервентов и белогвардейцев. За это время было немало неудач и потерь, но еще больше успехов, достигнутых и на политическом и на военном фронтах. Сейчас – в ноябре 1919 г. – наступил последний этап, когда совместные усилия Красной армии с фронта и повстанцев-партизан в тылу врагов должны были привести к быстрой и окончательной победе – полному разгрому и уничтожению белых и войск интервентов. Какую же помощь оказали красные отряды войскам 5‐й армии?

После разгрома колчаковцев в Челябинском сражении в июле 1919 г. белая Сибирь стала театром военных действий. Центральный Комитет потребовал координации действий войск Восточного фронта и партизанских отрядов. Прошло с тех пор полтора месяца. В многодневном ожесточенном сражении в междуречье Тобол, Ишим советские войска наголову разбили противника и, заняв 14 ноября 1919 г. столицу Колчака Омск, продолжали энергичное наступление. Как раз в эти дни, а именно 22 ноября 1919 г., был за подписью главкома Мамонтова разослан обширный документ под названием «План расположения сил и задачи крестьянской Красной армии Западной Сибири». Начинается документ словами: «Опыт фронтового движения на г. Семипалатинск показал нам нашу неподготовленность к таким широким операциям. Причин к этому много, и одна из главных – это недостаток патронов и вооружения. Вообще техническая необорудованность и недостаток обмундирования заставляют себя чувствовать очень остро. И в силу этого нам приходится [464]несколько изменить тактику, отказаться от широких фронтовых наступлений временно и перейти к тактике партизанской войны, но действовать не вразброд, кто как хочет, а по определенному плану под общим командованием и руководством штаба корпуса, выполняя общую боевую задачу».

Дав сведения о противнике, насчитывавшем всего по линии Алтайской железной дороги, в г. Камне и Славгороде якобы 5100 человек, Мамонтов писал: «Наша общая задача состоит в том, чтобы, не бросаясь на крупные силы противника, не давать ему возможности концентрировать в одном месте большие ударные группы, не дать возможности восстановить движение по Алтайской железной дороге, втягивая в борьбу новые районы, заманивать, окружать и уничтожать мелкие отряды противника». Далее в директиве ставятся отдельным полкам конкретные задачи во исполнение указанной общей задачи армии. Документ заслуживает того, чтобы разобраться в нем несколько подробнее.

Ко времени отдачи приказа с рассматриваемый «планом» правофланговая группа 5‐й армии вышла в район г. Атбасар, Акмолинск, Кокчетав, а ее 26‐я стрелковая дивизия вела энергичное наступление на Павлодар широким фронтом южнее железной дороги Омск – Новониколаевск, находясь всего в 400–450 км западнее основных районов действий партизан. Трудно допустить, чтобы о падении белого Омска и быстром приближении фронта Красной армии Мамонтов и его штаб ничего не знали и не слыхали. Тем не менее об этом крупнейшего военного значения факте (исключительно важном для партизан) в приказе ничего не говорится. Но вопрос не только в этом.

19 ноября 1919 г. слабый летучий отряд Мамонтова вошел в Славгород без единого выстрела. И хотя произошло это за три дня до издания приказа, о событии этом также ничего не сказано. Известно, что партизанская армия не имела достаточных средств технической связи. Вполне допустимо, что о занятии Славгорода штаб Мамонтова своевременно узнать не мог, хотя от стоянки его (с. Солоновка) до Славгорода расстояние всего около 180 км и за три дня преодолеть его и доставить донесение в ставку не составляло трудностей для многочисленных конных частей партизан.

Абсолютно исключено, чтобы о фактах и событиях крупнейшего для Сибири военного значения ничего не знали главный штаб и командование партизан. Дело, конечно, не в том, что в оперативных сводках и приказах о них ничего не говорилось. Это обстоятельство можно и не ставить в вину Мамонтову. Можно допустить, что он просто не считал необходимым писать в оперативных документах о том, что и без того известно всем.

Речь идет о другом. Победоносное наступление Красной армии вглубь Сибири, падение белого Омска и быстрое приближение внешнего фронта к фронту внутреннему меняли коренным образом общую военно-политическую обстановку в колчакии, требовали от партизанского командования переоценки положения своих войск, постановки новых задач. В основу действий армии Мамонтова могла быть положена только одна мысль: направлять все усилия на установление взаимодействия с советскими войсками. Этого требовали цитированные выше постановления Центрального Комитета РКП(б) от 19 июля 1919 г. На это указывалось во всех директивах и сообщениях, которые шли из Москвы, а также от командования Восточного фронта, командования 5‐й армии, Урало-Сибирского бюро через направлявшихся в колчакию для подпольной работы и связи товарищей. Наконец, того же требовали элементарные, азбучные положения стратегического руководства борьбой, здравый смысл, зиждущийся (в данном вопросе) на общих всем известных фундаментальных понятиях о вооруженной борьбе.

Речь не идет, конечно, о том, что Мамонтов должен был бросить все свои прочие дела, повернуть свою армию на 180 градусов – лицом на запад – и начать какие-то крупные наступательные операции навстречу Красной армии. Этого требовать, может быть, и не было оснований, учитывая состояние и боеспособность повстанческо-партизанских сил.

Говорить, к сожалению, приходится о другом, а именно о том, что ни в оперативных распоряжениях Мамонтова, ни в действиях его войск за время с августа 1919 г. (когда армии Восточного фронта продвинулись на 400–500 км вглубь Сибири) и до декабря 1919 г. не найти никаких признаков переоценки им обстановки.

Мамонтов и его штаб продолжали распоряжаться и действовать так, как будто в Сибири все осталось по- старому, как будто решительно ничего не произошло в смысле резкого ухудшения положения Колчака и на фронте и в тылу. Даже бегство белых из Славгорода (за овладение которым повстанцы и партизаны вели упорную борьбу и пролили немало крови начиная с июля 1918 г.) не привлекло внимания командования партизан.

Излюбленным, если так можно выразиться, объектом действий партизан Алтайской губернии была все время Алтайская железная дорога. Даже не вся дорога, а лишь относительно небольшой участок ее от ст. Рубцовка до ст. Шипуново. Названные станции подвергались неоднократным нападениям и повторным захватам. На участке от ст. Калманка до ст. Аул железнодорожные мосты, сооружения систематически портились и разрушались повстанцами и партизанами, движение поездов временами совсем прекращалось. Действия эти заслуживают высокой оценки, они, бесспорно, приносили пользу в общей борьбе в тылу Колчака. Но после падения Омска и начавшегося общего отступления белых перед партизанским командованием не мог не возникнуть вопрос: где в новых условиях обстановки лежит центр тяжести борьбы, где и как быстрее и больше всего можно оказать помощь Красной армии?[465]

Неизвестно, ставились и обсуждались ли вообще такие вопросы Мамонтовым и его штабом. Бесспорно лишь то, что все оставалось по-старому: главным силам партизан (1, 2, 3, 4 и 7‐му полкам из общего числа девяти) ставится главной задачей производить на той же самой Алтайской железной дороге разрушения и «тревожить» противника.

Согласно приказу командования 5‐й армии все партизанские и повстанческие отряды, действующие в ее районе, по соприкосновении с советскими войсками поступали в полное подчинение соответствующих начальников стрелковых дивизий. Военным советам дивизий предоставлены были большие права по вопросу установления справедливых, но твердых отношений с повстанцами и по их боевому использованию. Благодаря этому армия Мамонтова перестала существовать как единое целое и отдельные ее части перешли сразу же в подчинение ряда советских командных инстанций, а именно командующего Кокчетавской группой советских войск, командующего Семипалатинской группой советских войск, начальника 26‐й стрелковой дивизии (освободившей весь Алтай) и начальника 35‐й стрелковой дивизии, наступавшей через северные уезды Алтайской губернии на Кузбасс. В этих условиях главкому Мамонтову и его штабу делать было уже нечего: штаб был расформирован с переводом руководящих работников в инспекцию пехоты 5‐й армии, чтобы помогать в расформировании и реорганизации повстанческих и партизанских войск. Надо подчеркнуть, что эта первая их реорганизация таила в себе немалые опасности вспышек недовольства и даже открытых выступлений, но в целом все обошлось благополучно. Попытки 1‐й горноалтайской бригады и 5‐го партизанского советского полка отказаться от выполнения боевого приказа (наступать на г. Сергиополь) закончились тем, что они были сменены Степной бригадой и отведены в Семипалатинск для расформирования.[466]

По донесению начальника 35‐й стрелковой дивизии он вошел 25–26 декабря 1919 г. в соприкосновение с целым рядом партизанских дивизий: 1‐й Повстанческой, 1‐й Чулымской, 1‐й Томской и отрядом анархиста Рогова[467]. Стремительное наступление войск 5‐й армии вдоль железной дороги от Новониколаевска на Красноярск делало использование названных партизанских частей уже ненужным, тем более что и здесь на почве отказа выполнить боевой приказ пришлось расформировать два полка. Такие эпизоды, конечно, не могут характеризовать все партизанское движение в Сибири.[468]

В Томской губернии не было таких многотысячных армий повстанцев-партизан, как на Алтае и в Енисейской губернии. Но успехи в деле разрушения тыла белых, отвоевания крестьянских масс на сторону революции и разложения колчаковских войск были по своему значению не менее важными. Мы уже отмечали выше, что для усиления партийно-политического руководства движением Томская подпольная организация большевиков созвала 20 апреля 1919 г. командиров партизан с участием представителей от рабочих Кузбасса и железнодорожников. Был создан главный штаб и намечен план координации действий, что имело большое практическое значение, так как в губернии действовала свыше 20 отдельных партизанских отрядов (по 100–150 человек в каждом). 13 декабря 1919 г. (за день до занятия советскими войсками Новониколаевска) состоялось второе расширенное совещание представителей партизанских и повстанческих отрядов Мариинского, Кузнецкого и Щегловского уездов по тому же вопросу координации действий путем объединения в одну армию. Быстрое наступление 5‐й краснознаменной и пленение армии Пепеляева настолько изменили обстановку в районе Томска, что задача партизан свелась здесь к ловле разбегающихся белых. Серьезнее обстояло дело в Кузбассе. 15 декабря 1919 г. Ленин телеграфировал Реввоенсовету Пятой: «Позаботьтесь всячески о взятии в целости Кузнецкого района и угля» (Ленинский сборник XXXVI. Госполитиздат, 1959. С. 85). Задача была возложена на 35‐ю стрелковую дивизию. Существенную помощь оказали ей восставшие рабочие и крестьяне, организовавшиеся к этому времени в три «дивизии» (1‐я Повстанческая, 1‐я Томская и Чумышская). Шахты были спасены, Кузбасс стал кладбищем всей 3‐й белой армии. Не пришлось в это время и партизанам Щетинкина, Кравченко и других енисейских отрядов вести серьезные военные действия. Молниеносно разгромив под ст. Тайга арьергарды интервентов, 5‐я краснознаменная безостановочно гнала противника к Енисею, где его встречали отряды восставших красноярских рабочих и присоединившиеся к ним части колчаковского гарнизона. Наиболее организованным и боеспособным отрядам повстанцев-партизан была поставлена задача – неотступным преследованием бегущих остатков врага довершить его окончательное уничтожение.[469]

На железной дороге к востоку от ст. Чулым все встало. Стремительно наступавшие войска 5‐й армии ушли далеко вперед, подвоз с тыла и эвакуацию раненых и больных осуществлять было невозможно. Надо было немедленно убрать подальше в тыл взятую после Омска колоссальную массу колчаковцев, превышавшую 150 тыс. человек, в том числе свыше 5 тыс. офицеров и генералов. Строго говоря, взятая 5‐й краснознаменной за время последней операции добыча не укладывается в обычное понятие и представление о военных трофеях ни по характеру и целевому назначению материальных ценностей, ни по количеству. Речь шла не просто о разгроме армии противника и о захвате обычных в таких случаях больших военных трофеев. Завершилось уничтожение колчакии, и хотя она была только пародией на государство, но благодаря помощи Антанты в ее распоряжении находились весьма большие материальные средства, и прежде всего военные.[470][471]

Но не в количестве пленных и не в захвате огромной военной добычи заключалась наша победа. Главное ее значение состояло в том, что:

1) если в тылу белогвардейцев еще и оставалась громадная территория – им не удалось перебазироваться дальше на восток, а с потерей Западной Сибири они потеряли свою основную базу – источник живой силы, продовольствия и сырья;

2) были разгромлены и уничтожены основные военные кадры армии Колчака; нескольким десяткам тысяч колчаковцев удалось прорваться в Забайкалье, но серьезной роли они в дальнейшем уже не играли;

3) разгром и ликвидация колчакии означали окончательный провал и поражение антисоветской политики США и Антанты на Востоке;[472]

4) наша победа показала миру крепость власти Советов и несокрушимую силу созданной в огне боев и сражений Красной армии; резко к лучшему изменилось положение внутри Советской республики, сильно вырос ее международный авторитет.

Больше года находился в Сибири у власти военный диктатор, а результаты оказались для дела контрреволюции самыми плачевными. Опыт, знания и умение создавать армию и руководить ею, казалось, были на стороне контрреволюционеров, составляли их преимущество. Но, несмотря на это, военные успехи были на стороне Красной армии. Российская армия терпела одно поражение за другим. И не потому только, что немало было допущено чисто военных ошибок. Белогвардейские стратеги и их антантовские советчики и контролеры недооценили потенциальных сил Красной армии, в основе которых лежали преимущества нового социально-экономического строя Советской республики.

Неумение организовать и осуществить крупную операцию во фронтовом масштабе, и в частности добиться взаимодействия соседних армий, – такова вторая крупная ошибка, вернее, не ошибка, а порок, обусловленный сущностью самой насильно созданной из резко антагонистических социальных сил колчакии. Стремление удержать захваченное пространство, даже если это приводит к распылению собственных сил и нарушению их взаимодействия, – еще одна крупнейшая ошибка всех решений и действий колчаковского командования.

Чем больше уходило времени на разгром Красной армии, тем больше давали себя знать разрушительные силы, заключенные в самой идее создания армии контрреволюции за счет классово враждебных буржуазии масс трудового народа.

Скверно шли дела не только на фронте: в тылу ширилось повстанческое движение, и все попытки подавить его силою оружия кончались полным провалом.

Было ясно – диктатор не оправдал возлагавшихся на него надежд. Он не оказался той «сильной личностью», на которую были сделаны все расчеты как Антанты, так и тех контрреволюционных групп и партий, которые подготовили приход его к власти.

Все стороны жизни созданной железом и кровью колчакии все более расстраивались и приходили в упадок. Армия и все наиболее важные группы и слои населения, вначале по тем или иным причинам и соображениям поддерживавшие Колчака или же относившиеся к нему кто сочувственно, а кто и просто нейтрально, убедились за истекший год на собственном опыте в полном банкротстве хозяйственной, финансовой и внутренней политики Верховного правителя.

Провал Тобол-Ишимской операции белых означал начало конца Колчака как фигуры военной и политической. Истекший год показал, что делать и в дальнейшем ставку на такого диктатора просто невыгодно. Официальные доклады высоких военных инстанций колчакии и белогвардейские газеты говорят о переломе, который наступил в отношениях Антанты к Колчаку и его правительству уже летом 1919 г. «Лжесоюзники» – так назвал в официальном докладе видный колчаковский чиновник всех союзников, сделав исключение лишь для Англии и, видимо, не поняв, что доминирующее положение англичан в делах колчакии было одной из причин того, что американцы и французы готовили Колчаку смену в лице эсеров, а японцы по-прежнему поддерживали и выкармливали атамана Семенова.

Результаты майского секретного совещания глав правительств Антанты в Лондоне и неудача секретного октябрьского совещания, созванного Жаненом по поручению французского правительства с предоставлением карт-бланш Японии, говорят о том же: борьба среди держав Антанты углублялась и обострялась. Но вместе с тем в ней вырисовывалось уже нечто новое: если в конце 1918 г. разъезжавшему по Дальнему Востоку генералу Иванову-Ринову представители Антанты, как истые коммивояжеры империалистов, наперебой предлагали помощь и вооружением, и обмундированием, и т. д., то сейчас в таком «выгодном» положении оказались уже эсеры. В этом основной источник их попыток (и даже временных успехов) захватить власть в Красноярске и Иркутске.

Внутреннее положение колчакии характеризуется ростом антибелогвардейских настроений широких масс населения. Колчак унаследовал от своих предшественников не только значительные вооруженные силы и готовый военный и гражданский аппарат власти и командования. В наследство ему достались обширные районы, охваченные повстанческим движением, ставшие впоследствии основными очагами красных партизан.

Запомнить это обстоятельство очень важно. Оно показывает, что сибирская деревня задолго до Колчака была уже охвачена революционными вооруженными выступлениями. Более того, сибирский середняк уже с июля 1918 г. был втянут в борьбу против интервентов и эсеро-меньшевистского Временного сибирского правительства. Мы уже отметили выдающуюся роль, сыгранную в этом отношении сибиряками-фронтовиками и возглавившими движение большевиками-подпольщиками.

Тем не менее Колчаку удалось:

1) производить мобилизации и призывы новобранцев для формирования армии и ее пополнения маршевыми ротами и целыми вновь сформированными в тылу соединениями. Сорвать эту работу белых борьбой в тылу, к сожалению, не удалось;

2) поддерживать работу железных дорог. То был чрезвычайно важный для белых и вместе с тем наиболее легко уязвимый участок. По целому ряду условий наиболее удобной для порчи и срыва движения поездов была Томская железная дорога (к примеру, от ст. Тайга до ст. Канск). Документы показывают, что в дни решительного наступления Колчака от Урала к Волге весной 1919 г. движение на этом участке действительно проходило с большими перебоями и даже перерывами на несколько дней. Но так продолжалось недолго. Видимо, местное партизанское командование недооценивало колоссальное значение такого рода действий.

Надо подчеркнуть еще одно обстоятельство. Колчаковское правительство зорко следило за тем, что делается в Советской республике, и пыталось приспособить для себя некоторые идеи и положения, применявшиеся советским правительством для мобилизации сил и средств ка войну. Само собой разумеется, речь идет о другой классовой сущности, о стремлении перенять чисто формальные методы – приемы.

Вот несколько примеров в подтверждение сказанного.

1) Решение создавать свою классовую армию из представителей имущих классов, интеллигенции, кулачества с одновременным отказом мобилизовать рабочих; когда затея не удалась, было принято решение создавать в армии особые, под названием «егерские», батальоны, полки и даже бригады из политически близких и надежных солдат;

2) стремление вовлечь в борьбу с повстанческим и партизанским движением на селе кулачество и надежных середняков, создавая с этой целью отряды самоохраны, отряды особого назначения и т. д.;

3) создание специальных органов для агитационной и пропагандистской работы как в армии, так и среди населения, распространение воззваний, листовок, брошюр и т. д.;

4) издание закона о трудовой повинности;

5) образование совета обороны во главе с Колчаком и т. д.

Мы привели лишь несколько примеров из большого количества фактов, характеризующих внутреннее положение в колчакии. Они показывают, что стоявшие за спиной Колчака группы и его советники в лице кадетов, эсеров и «либеральной» интеллигенции оказывали ему немалую помощь в деле привлечения масс населения на сторону контрреволюции.

В условиях Гражданской войны создание и укрепление тыла – одна из главных жизненно важных проблем, что приходилось решать обеим воюющим сторонам. Но в классовой революционной войне понятие тыл не сводилось только к какой-то определенной территории. Во-первых, Сибирь имела для Колчака значение временного исходного плацдарма – базы для наступления в пределы Европейской России.

Во-вторых, Сибирь являлась источником живой силы для формирования армии контрреволюции, источником продовольствия для ее содержания. Из сказанного вытекает, что не вся территория Сибири имела для белогвардейцев абсолютно важное, одинаковое значение и в политическом, и в военном отношении. Им важно было сохранить в своих руках прежде всего жизненные центры края (административно-политические, промышленные и основные хлебопроизводящие районы и т. п.) и коммуникации между ними. Именно эти соображения лежали в основе действий белогвардейцев как в Сибири в целом, так и в отдельных ее районах. Исследование показало, что интервентам и белогвардейцам удалось сохранить за собой все важные для них районы и пункты и защищать их от повстанцев-партизан. Это приковывало, конечно, и внимание и силы Колчака и войск интервентов, но не настолько, чтобы заставить Колчака снимать войска с внешнего (против Красной армии) фронта.

Не прекращавшаяся ни на день самоотверженная, длившаяся свыше полутора лет борьба сибирских подпольных большевистских организаций имела значительно важное историческое значение для исхода Гражданской войны на Востоке. Под руководством и с помощью Центрального Комитета партии во главе с В.И. Лениным сибирские большевики-подпольщики сумели объединить в один мощный поток классовую, социальную борьбу угнетенных против угнетателей и патриотическую борьбу народа против иностранных захватчиков. Организованное и руководимое большевиками повстанческое и партизанское движение в Сибири разрушало аполитичность крестьянства – в этом его основное военно-политическое значение. Как ни пытались белогвардейцы в союзе с соцсоглашателями и с помощью интервентов создать на вероломно захваченной территории надежный для себя тыл – решить эту задачу им не удалось. Сибирь была фактически все время театром всенародной борьбы.

Выступая 29 марта 1920 г. на IX съезде РКП(б) с докладом Центрального Комитета и указывая на основную причину нашей победы, В.И. Ленин говорил: «И только благодаря тому, что партия была на страже, что партия была строжайше дисциплинирована, и потому, что авторитет партии объединял все ведомства и учреждения, и по лозунгу, который был дан ЦК, как один человек шли десятки, сотни, тысячи, и в конечном счете миллионы, и только потому, что неслыханные жертвы были принесены, – только поэтому чудо, которое произошло, могло произойти».[473]

В практической деятельности Ленина, в его теоретических работах мы находим непревзойденные образцы решения вопросов диалектического и исторического материализма; для освещения и толкования Гражданской войны в целом и отдельных ее процессов и фактов сочинения Ленина – драгоценнейшая энциклопедия. Рассматривая высказывания его о Гражданской войне (при определении значения борьбы в тылу врагов в Сибири) с точки зрения требований теории военного искусства и военной науки, мы должны констатировать:

а) что, несмотря на всю важность борьбы руководимых подпольными большевистскими сибирскими организациями масс трудового народа колчакии, основу нашей победы создали действия Красной армии; без ее сокрушительных ударов повстанческое и партизанское движение в колчакии было бы в конце концов сломлено, не успев даже принять того размаха, как это произошло после вступления советских войск в Сибирь;

б) что в основе всех происходивших в 1918–1919 гг. в Сибири событий лежала направляемая и руководимая большевистским подпольем борьба трудящихся масс за осуществление провозглашенных Коммунистической партией в лозунгах Октября целей и задач социалистической революции; именно она привела к изменению соотношения классовых сил в колчакии; вооруженная борьба в тылу врагов сыграла главную свою роль в качестве «ускорителя» процесса революционизирования и разрушения аполитичности среднего крестьянства; в этом политическое и стратегическое значение повстанческого и партизанского движения в Сибири;

в) что обусловленное отмеченными причинами изменение соотношения классовых сил и увеличение их активности по ту сторону фронта оказывали благоприятное для Красной армии влияние на военно-стратегическое положение на Восточном фронте и, в частности, были одной из главных причин провала всех наступательных операций объединенных сил интервентов и белогвардейцев; в этом их общестратегическое значение как социальной и военной силы, опрокинувшей тыл противника.

Таковы основные уроки из длившейся свыше 20 месяцев героической борьбы масс трудового народа Сибири в тылу интервентов и белогвардейцев в годы Гражданской войны.