Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© Omeris, Dadan_pm, Chinch / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© Дашкевич В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

1741 год

– Ну что, чертяка, давно баклушничаешь? – жизнерадостно спросил Афанасий и присел на корточки возле закованного в серебряные колодки пленника.

Див поднял на него мутные покрасневшие глаза.

– Вижу, что давно. Недели две, не меньше?

Черт издал нечленораздельный звук, то ли что-то сказал, то ли просто застонал.

– И что же, не берет никто? – с показным сочувствием спросил Афанасий и рассмеялся. Чертяка выглядел на редкость жалко.

– Не… больно… и хотелось… – с трудом шевеля иссохшими губами, прошептал див.

– Ой, правда, что ли? – Афанасий развеселился еще больше. – Так и думаешь подохнуть тут, запертый в колодки, на цепи и с распухшей от серебра шеей?

– Поди не подохну, – выдохнул чертяка.

– А нет, дружок, вот тут-то ты и не прав. Подохнешь. Закон Божий неумолим для всякой твари. Думаешь, я не видал таких, как ты? Не первый ты чертяка, что подыхает в колодках. Серебро проест твои кости. И оно же не даст твоему телу распасться. Так и будешь торчать здесь, сморщенный и иссохший. Противное зрелище. Бр-р-р…

Черт промолчал.

Афанасий протянул руку и провел по его длинным спутанным волосам, убирая их с глаз.

– Как зовут тебя, чертяка?

Черт помедлил, но все-таки произнес:

– Владимир.

– Вот и славно. А я – Афанасий. А что, Владимир, пойдешь ко мне на службу?

Чертяка попробовал приподнять голову, отчего кровь в глубоких ранах зашипела. Он снова замер и, глядя в пол, ответил:

– Можно подумать… у меня есть выбор.

– Выбора у тебя, конечно, нет, – Афанасий заговорщически подмигнул, – но мне бы хотелось, чтобы решение принял ты сам. Человек я не злобный, веселый. Нраву легкого. Бить буду больно, наказывать жестоко. Но только за дело. Если баловать не будешь, то и наказывать не стану. А если будешь стараться и за службу радеть, могу и наградить.

– Мне… не нужны… ваши награды… – прохрипел черт.

– А вот это ты брось, – Афанасий снова рассмеялся, – я вашу породу отлично знаю. Всякий черт любит и пожрать сладко, и поспать в тепле. Ну что же, чертяка Владимир, – он поднялся на ноги, – поступим с тобой так. Я сейчас найду твоего хозяина и получу на тебя владение. А после отправимся домой, и я расскажу, как мы будем с тобой жить и работать. Одобряешь? По затылку вижу, что одобряешь.

И Афанасий направился искать колдуна.

– А вы еще раз подумайте, Афанасий Васильевич, из человеколюбия вас прошу, – предостерег безусый тщедушный колдунишка. Начальство, пользуясь неосведомленностью новичка, всучило ему во владение строптивого черта, с которым недавний школяр точно не мог справиться. – Этот чертяка ленив и глуп.

– Так-таки и глуп?

Когда с черта сняли колодки, он упал на пол, да так и остался лежать там без движения. Похоже, потерял сознание.

– Очень глуп. Однажды умудрился надеть на меня портки наизнанку. Я спросонья и не заметил, пришел на службу. А камзол короткий. Вот сраму-то было… А как-то раз ошпарил меня кипятком.

– Даже так? – заинтересовался Афанасий.

– Да я, знаете ли, хоть это и выходит в копеечку, люблю почаевничать. Так этот чурбан подал мне полную чашку с пылу с жару и вроде ушел за баранками. Я еще и глотка сделать не успел, а он неожиданно появился рядом и как гаркнет прямо в ухо: «Разрешите доложить!» У меня рука и дернулась. И порка ему не помогает, и колодки, и серебро глотать его заставлял, все нутро выжгло, а ума не прибавилось.

– Что же вы, любезный Яков Арсеньевич, считаете, что черт, бывший фамильяром, может оказаться таким дураком?

– А этот черт был фамильяром? – удивленно вопросил колдун.

– И не каким-нибудь, а княжеским. Неужели вы не удосужились ознакомиться с бумагами?

Вчерашний школяр заметно смутился.

– Да где бы я успел, я ж только на службу заступил, а этот дурень мне в первый же день и достался. Личным указом его сиятельства. Два месяца с ним промаялся…

– Ну и бог с ним, – усмехнулся Афанасий, – теперь это уже не ваши заботы. А вот что вы лучше сделайте, принесите-ка кружку простокваши. Где кринка стоит, знаете?

Когда колдун вернулся, Афанасий достал кинжал и, не обращая внимания на плавящуюся под серебром плоть, разжал им зубы черта и влил простоквашу в глотку. Черт открыл глаза и окинул их мутным взглядом.

Афанасий поднялся.

– Хотите, покажу одну штуку. – Он подмигнул молодому колдуну, достал из кармана тряпицу, в которую был завернут купленный у разносчика пирожок с требухой, и подкинул пирожок в воздух.

Тот, не успев коснуться пола, исчез. Афанасий рассмеялся.

– Вот теперь порядок. Пойдемте, любезный, перепривяжем вашего черта.

Крови черт выпил много. Афанасий не препятствовал: черту нужно восстановиться, да и связь будет прочнее.

В ушах шумело, перед глазами то и дело проплывали черные круги, поэтому Афанасий покинул службу и направился домой.

– Держи меня под локоть, чертяка, следи, чтобы я не упал, – велел он черту и перестал обращать на него внимание.

Дома сразу завалился спать. Проснулся, когда было уже темно. Некоторое время Афанасий пытался сообразить, где он и что происходит, а потом вспомнил.

Черта поблизости не наблюдалось.

– Чертяка, – тихо позвал Афанасий, но без результата. Куда он делся? Заснув, колдун не успел огласить правила, и черт оказался предоставлен сам себе. Неужели сбежал и, пользуясь вседозволенностью, шляется где-то по городу? А то и того хуже.

Афанасий зажег свечу и вышел из спальни, прислушиваясь к своим ощущениям; связи с чертом еще не было, но что-то почувствовать все равно можно. У него было хорошее чутье на чертей, уж своего-то он точно отыщет.

Черт обнаружился на кухне. Он сидел в углу, прислонившись к остывающей печке. В полутьме немного светились его светлые глаза.

– Молодец, что не сбежал, – похвалил его Афанасий, – и что не улегся на хозяйский диван, а сидишь, как положено, на полу, тоже молодец. Не такой уж ты и невоспитанный. Но почему не пришел? Слышал же, что я тебя зову.

– Так не били же еще. Зачем слушаться?

– А ты слушаешься, только когда тебя бьют?

– Нет, – на миг блеснули, отражая свет луны за окном, белые и нечеловечески длинные острые зубы, – когда бьют, тоже не слушаюсь.

Афанасий усмехнулся.

– Ух, хороший из тебя получится чертяка, помяни мое слово. – Он поставил свечу на мойку. – Ну что же, самое время огласить тебе правила. Их у меня немного, не переломишься. Но слушаться заставлю до последней буквицы.

– А если не буду? Опять в колодки?

– А куда ты денешься? – удивился Афанасий. – Будешь, как миленький будешь. Ну, что делать, знаешь? – Он выжидательно уставился на черта, но тот не шелохнулся.

– Давай, чертяка, – поторопил его Афанасий, – вставай на колени, руки за спину, башку опусти. Не важно, что ты там себе думаешь, черт должен хотя бы выглядеть покорным, когда слушает хозяина.

Чертяка только ухмыльнулся. Афанасий вздохнул. Вверх взметнулась тонкая струйка мельчайших брызг крови, и черт оказался перед ним на коленях. Вероятно, он сам не понял, что произошло, потому что смешно таращил глаза и даже приоткрыл рот. Афанасию всегда нравился этот эффект его силы. Кровь колдуна, как он сам называл свою способность, всегда действовала на чертей безотказно и производила неизгладимое впечатление.

– Рот закрой и слушай внимательно, – велел колдун, – по этим правилам ты будешь жить ближайшие… много лет.

Зачитав правила, Афанасий потрепал черта по макушке.

– Видишь, все не так и сложно. Станешь слушаться – буду хвалить и тешить, не станешь – не обессудь. Прежние хозяева тебе покажутся агнцами небесными. Можешь спрашивать, если чего не понял.

Черт, словно проверяя способность говорить, открыл рот, снова закрыл и только потом произнес:

– Как вы это сделали? Это не сила приказа.

– Узнаешь, когда мы с тобой сработаемся. И силу моего приказа тоже узнаешь, – заверил его Афанасий. – Правила понял?

– Понял, – ответил черт и спустя мгновение добавил: – Хозяин.

– Вот и ладненько, – потер руки Афанасий, – ты бывший фамильяр, поэтому учить делать твою работу я тебя не буду. И отдавать дурацкие приказы, как то – почистить мне сапоги или прибраться в покоях, тоже не собираюсь. Сам все знаешь и сделаешь. В доме должно быть чисто, горшок и помои вынесены, одежда и обувь, хозяйские, и твои чертячьи портки тоже должны быть в порядке.

– Здесь очень грязно, хозяин, – заметил черт, – непохоже, что вы придерживаетесь своих же правил.

– А это – не твоего ума дело, наведешь порядок – станет чисто, – пробурчал Афанасий и приказал: – Встать.

Придирчиво осмотрев вскочившего на ноги черта, он добавил:

– Ноги ровно, руки по швам, голову опусти.

Увидев желаемое, Афанасий удовлетворенно улыбнулся:

– Ну что же, уже лучше. Ладно, чертяка, хоть темень зимой в Петербурге, а время еще не позднее, пойдем, отведу тебя кое-куда, похарчим.

На пороге кухмистерской черт остановился словно в нерешительности. Оно и понятно, вряд ли прежде он бывал в подобных заведениях.

– Заходи, не боись, – подбодрил его Афанасий, и черт сделал шаг внутрь. Они прошли через просторную главную залу – народу было много, трудовой люд ужинал после праведных трудов – и вошли в залу поменьше. К ним поспешила хозяйка, полная аккуратная вдовушка, с которой Афанасий был давно знаком.

– Афанасий Васильевич! – возопила она. – Да как же? Какими судьбами? Давненько вы, ваше благородие, к нам не захаживали.

– Вот, – сказал Афанасий, – теперь зашел, а это черт мой, Владимир, его привел столоваться.

– Владимир? – удивленно воззрилась на черта хозяйка. – А как же?.. – но, глянув на лицо гостя, она осеклась.

Чертяка заметно робел: видимо, сильные запахи и непривычное место сбили его с толку.

– Сразу за месяц оплатить желаете? – засуетилась хозяйка.

– Конечно, как и раньше. – Афанасий полез в карман за кошелем и принялся отсчитывать монеты.

– Сию минуту сделаю расписочку. – Хозяйка удалилась. Афанасий обернулся к черту.

– Голову вниз. Не зыркай на людей, пугаются, – сказал он, – да и меня этим позоришь.

В этот раз черт послушался, и Афанасий удовлетворенно улыбнулся.

– Вот то-то же. А теперь слушай. Будешь бегать сюда дважды в день. Это лучшая кухмистерская, кормят тут прилично, дают много. Видел, сколько народу? Все потому, что хозяйка – баба честная. Но ты все равно следи. Если начнет обманывать – сразу мне докладывай. В общей зале тебе жрать нельзя, ты сюда сразу иди. Здесь тебе еды дадут, а потом отправляйся в чертячью залу. Правда, я за все эти годы ни одного черта в ней так и не видал. Не любят хозяева вашего брата в кухмистерских кормить. Помои да объедки подешевле. – Он усмехнулся. – Вот там сиди и жри. А вообще погодь, пойдем-ка покажу. А то попрешься не туда, опять честной люд перепугаешь.

Он отвел черта в маленькую пустую комнату без окон. Четыре стены и дверь, никакой мебели. Комната не отапливалась, но в кухмистерской было тепло, и за счет этого в комнатке оказалось вполне терпимо.

– Вот ваша чертячья столовая. Тут и жри, – сказал Афанасий и отстегнул от кольца ключ, – как пожрешь, домой иди. А я в трактир схожу, мне в кухмистерских столоваться не по чину.

Афанасий забрал расписку, а черту выдали большую миску густого мясного варева. И колдун почувствовал слабую, но отчетливую радость. Чертяка заерзал, было видно, что он прилагает усилия, чтобы оставаться на месте.

– Можешь идти, – разрешил Афанасий, – жри медленно, как человек. Так лучше наешься. А как сожрешь, снова сюда приходи, еще кое-что получишь. – Он подмигнул черту, и тот исчез. – Будет ведь добавка? – спросил он у хозяйки.

– Конечно, пирожки сегодня с капустой. Побольше вашему Владимиру отсыплю, уж больно он задохлик, – рассмеялась та.

В трактире Афанасий не удержался и все-таки принял маленько на грудь. А что, день был тяжелый и хлопотный, а назавтра праздник и выходной, можно было и расслабиться. И теперь, на темной лестнице, он, чертыхаясь, скреб ключом по дверному замку, не в силах попасть в скважину.

Внезапно послышался щелчок, и дверь распахнулась. На пороге стоял черт, в его руках приветливо мерцали свечи в трехрогом подсвечнике. Черт несколько мгновений разглядывал хозяина и только потом сделал шаг назад и слегка склонил голову. Что же, уже достижение. Конечно, черт вел себя совершенно непотребно. И Афанасий знал, что ему прекрасно известно, как надлежит держаться с хозяином. Но наказывать за дерзость колдун не спешил. Ежели сразу проявлять чрезмерную строгость, это лишь породит в изворотливых чертячьих мозгах новые каверзы. Так преданного черта не воспитать. Владимир дерзит намеренно, ждет, не впадет ли хозяин в ярость. Но при этом не слишком бесстыден, будто еще не решил, станет слушаться или начнет пакостить, как канцеляристу Якову, изображая дурачка.

Афанасий прошел в переднюю, уселся на сундук и в упор посмотрел на черта. Что он сделает? Попытается смыться? Так и будет стоять и глазеть? Или все-таки выполнит свои обязанности? Настроение у колдуна было самое благодушное, поэтому он улыбнулся и спросил:

– Что, чертяка, задумался? Не знаешь, что делать? Давай подскажу.

– Знаю, но не хочу, – не пряча взгляда, ответил черт.

– А чего ж не хочешь? Раздевать и одевать хозяина – это ж ваше первейшее чертячье дело.

Черт молчал, видимо, не желая отвечать. Впрочем, его отвращение к людскому роду понять было несложно. Судя по докладным бумагам, на государевой службе воспитывали его старательно и со всей ответственностью. Но воспитать так и не сумели.

– Эх, и что же с тобой делать, чертяка… – напоказ задумался Афанасий, – и наказать ведь нельзя…

– Почему это? – судя по всему, черта этот вопрос весьма заинтересовал.

– Ну как же тебя накажешь? Ты же как дитя малое, неразумное, порядку не знаешь и делать ничего не обучен. Совсем неумеха.

– Чего это «неумеха»? – обиделся черт. – Всему я обучен!

– Ну кто же наказывает, например, неразумного куренка? – словно не услышав, продолжил свою мысль Афанасий. – Он должен вырасти и стать курицей, прежде чем начнет нести яйца.

Черт внезапно оказался рядом и моментально стянул с колдуна сапоги. И не успел Афанасий охнуть, как тулуп тоже оказался в руках чертяки.

– Я разумный, – с вызовом сказал он, – и хозяин всему меня научил.

– Вот и славно, – усмехнулся Афанасий, поднимаясь. Чертяки часто бывали наивны, словно дети, и это забавляло колдуна. – Я и думаю, что вряд ли ты плохо служил своему князю, иначе фамильяром бы не стал. Давай, убери одежду. И дуй за мной, покажу, где ты спать будешь.

Ключ провернулся в замке, и Афанасий открыл небольшую кладовую. Почти все пространство комнатушки занимал набитый конским волосом тюфяк. Вдоль него оставался небольшой проход, а в углу стоял стул.

Черт зашел следом и пристально уставился на тюфяк.

– Что, недоумеваешь, где клетка или цепь? – прищурился Афанасий. – Я чертей не боюсь, поэтому на ночь не запираю и не пристегиваю. Где ты спал раньше?

– В сенях… сперва… потом в основном на улице, на цепи.

– Лохматая у тебя собака? – спросил Афанасий, поежившись от мысли о ледяных и промозглых зимних петербургских ночах.

– Я не принимал облик собаки, – с каким-то ожесточением произнес черт.

– Тю-ю, – сказал Афанасий, – а чего же? Неужто так и сидел человеком? В такой-то холод.

– Сидел, – подтвердил черт. – Я стал чертом первого класса и больше не зверь.

– А ты гордец… – удивился колдун. – Но и глупец, чего греха таить. Но не расстраивайся, я научу тебя, как поступать правильно. И покажу, что значит быть человеком, а не казаться им. Спать будешь здесь.

– Мне можно спать на тюфяке? – уточнил черт.

– Конечно, а ты как думал, рядом? Это твоя комната, разрешаю тебе хранить здесь одежду и вещи, паче чаяния, они у тебя появятся.

Черт присел и аккуратно потрогал тюфяк.

– Пойдем, – велел ему Афанасий. У себя в комнате он открыл комод и выдал черту шерстяное одеяло.

– На зиму жалую.

Черт схватил одеяло и смешно прижал его к пузу.

– Ладно, – усмехнулся Афанасий, – воды ты согреть не додумался, тащи холодную, так умоюсь, а на будущее запомни, чтобы была согрета вода. И переодевай меня ко сну.

Афанасий уже стоял в нижней рубахе в спальне, когда чертяка неожиданно сказал:

– В той комнате пахнет чертом. Сильно.

Афанасий прокашлялся.

– Кхм… Да… до тебя там жил черт.

– Ваш предыдущий черт? Он подох? Почему?

Окутав руку щитом, Афанасий отвесил ему увесистую затрещину.

– Не твое чертячье дело. Я не разрешал тебе задавать вопросы. Проваливай.

Черт исчез.

Афанасий вздохнул и улегся в кровать.

Наутро он проснулся поздно, некоторое время полежал с закрытыми глазами и открыл их, только когда услышал стук в дверь.

Черт вошел, держа в руках сияющий медный таз, в котором плескалась вода.

Афанасий сел и окунул в воду пальцы. Над тазом не поднимался пар, это точно не был крутой кипяток. Умывшись и одевшись, колдун вышел из спальни и ахнул. Хлам, объедки, грязные стаканы, накиданная тут и там одежда и вековой слой пыли исчезли. Начищенный пол блистал. И даже мутные серые окна перестали быть таковыми и радостно пропускали внутрь блеклое зимнее солнышко.

Афанасий прошелся в гостиную и на кухню. Везде царили чистота и порядок.

– Иди-ка сюда, чертяка, – сказал он, а когда черт появился перед ним, протянул руку и потрепал его по щеке. Черт не шелохнулся. Пока связи нет, похвала хозяина не становится для черта поощрением, но Афанасий считал, что приучать надо с самого начала. Он был уверен, что такое отношение тоже укрепляет связь. – Молодец, выходит, я в тебе не ошибся. Работать ты умеешь, и делаешь это на славу.

– Не люблю беспорядок и грязь, – ответил черт. Глаз он не поднимал, а значит, вызов бросать не собирался.

– В таком случае тебе понравится сегодняшнее приключение, – не стал спорить Афанасий. – Ты уже бегал завтракать?

– Бегал…

– Тогда одевай меня и пошли. Есть еще одна важная наука, которую ты должен освоить.

Натягивая на Афанасия сапоги, черт неожиданно произнес:

– Хозяин, можно спросить?

– Спрашивай, – разрешил Афанасий.

– За что вы меня вчера ударили?

– А сам как думаешь?

– Я думал… ночью, – признался черт, – я не спросил разрешения задать вопрос. Это было в правилах.

– Верно. Но не только. Запомни, тебе еще долго учиться, а мне долго тебя воспитывать, прежде чем ты сравняешься хотя бы с мизинцем моего предыдущего черта. Когда ты станешь достоин, я, может, и расскажу тебе про него, а пока даже не смей заикаться.

Черт на мгновение поднял глаза.

– Тогда, – сказал он, – и вы тоже не поминайте моего прежнего хозяина.

– Ты ставишь мне условия? – удивленно вопросил Афанасий.

– Это справедливо, – буркнул черт, едва заметно отодвигаясь. Вероятно, он ожидал новых оплеух.

– А ты, выходит, любишь справедливость?

Черт снова уставился на него. И Афанасий подумал, что этот чертяка не бросает вызов просто так. Он сражается за какую-то свою правду и ради нее, похоже, готов терпеть муки и даже рискнуть жизнью.

– Башку в пол, – приказал колдун, а когда черт подчинился, добавил: – Я тоже ценю справедливость, поэтому условие твое принимаю. Ты расскажешь мне о своем князе, когда сочтешь меня достойным.

На чем Афанасий никогда не экономил, так это на бане. В мыльню он ходил каждую субботу. Если день был праздничный, то по заутренней, если рабочий – то к вечернему звону. Нынче хоть и был праздник, он проспал, поэтому в баню собирался вечером.

А днем он сводил черта в лавку и купил ему новую одежду. Содержания на нового подручного колдуну выделить еще не успели, но уж больно драной оказалась одежонка. Не к лицу уважающему себя колдуну показываться на люди с таким оборванцем. Пришлось потратить свои кровные, но ничего, когда-нибудь Канцелярия возместит ущерб.

Черт в обновках стал выглядеть не таким заморышем. Теперь необходимо было закончить почин. К вечеру Афанасий велел собираться и повел чертяку в свою любимую мыльню. Конечно, были бани и побогаче, с мраморными лестницами и чашами и огромными зеркалами, но Афанасию они не нравились. Он облюбовал деревянную торговую баньку недалеко от моста. Ему мила была царящая здесь атмосфера веселого бесстыдства. Народу всегда было много, голые девицы хлестали друг друга вениками, банщики разносили штофы, костоправы мяли разогретые тела, и каждый желающий мог потребовать себе пиявок. Здесь никому не было дела до черта в ошейнике. Шум, гам и смех разносились в клубах пара.

– Ничего, чертяка, привыкнешь, – сказал Афанасий, глядя, как черт косится на ведра с водой, – мыться – первейшее дело. И ты будешь делать это каждую неделю.

Колдун заставил черта тщательно намылиться и сам полил водой из ведра. Черт сохранял хладнокровие и делал вид, что ему совсем не страшно, хотя Афанасий чувствовал что-то похожее на смятение, и ощущение это исходило от его подручного. А если оно чувствовалось даже при слабой связи, значит, чертяка был по-настоящему впечатлен.

– Ну вот, другое дело, – одобрил Афанасий, осматривая после завершения процедур чистенького раскрасневшегося чертяку с аккуратными прилизанными волосами, – вот теперь ты похож на доброго черта. А маленько воспитаю тебя, и станешь не просто похож. Будешь ты, Владимир, лучшим чертом в Канцелярии. Попомни мое слово, все еще завидовать будут.

Черт ничего не ответил, но склонил башку ниже. Что Афанасий посчитал хорошим знаком. Если черт выберет подчиняться не по силе приказа, а по своей воле, иметь с ним дело будет легко и приятно. Такой черт станет верным и надежным помощником. А по-другому Афанасий не желал. Можно держать черта на цепи и заставлять подчиняться силой заклятий и побоями. Но на службе в Канцелярии это продлится недолго. В первом же опасном деле такой черт извернется и предаст. Сколько было случаев! Поэтому Афанасий считал колдунов, уповающих лишь на свою силу и серебро, глупцами.

На службу Афанасий, сам того не ожидая, явился с помпой. Черт открывал перед ним двери и низко кланялся, не забыл и почтительно снять с хозяина шубу. Делал он это без всякой указки, и Афанасий недоумевал, чего это чертяка решил проявить такое усердие.

Первым делом колдун оформил бумаги о передаче и отдал их черту:

– Отнеси господину Зуеву, пускай подпишет.

Вообще-то молодой колдун Яков сидел в той же комнате, что и сам Афанасий, но с поручениями должен бегать черт, это было непреложное правило. Черт исчез и так же молниеносно появился рядом с бывшим хозяином. Тот аж подпрыгнул на стуле от неожиданности. Внутренне усмехнувшись, Афанасий скорчил строгое лицо. А когда черт вернулся, отвесил подзатыльник.

– Неужто не знаешь, что рядом с человеком положено появляться в пяти шагах и подходить медленно?

– Впредь будет исполнено. – Черт склонился к самому полу. Вчерашний школяр и прочие колдуны сверлили их обоих пристальными взглядами.

– Где бумаги?

– Господин Зуев сказал, что принесет сам.

– Ну, сам так сам, – сказал Афанасий, решительно хлопнул ладонью по зеленому сукну стола и взял наугад связанную веревочкой пачку листов. – И что тут у нас?

Но не успел он углубиться в чтение, как подошел Зуев.

– Вот, извольте, – он протянул подписанные бумаги, – черт теперь ваш.

– Благодарствую, – ответил Афанасий. Но колдун продолжил стоять возле его стола. Подождав некоторое время, Афанасий понял, что Зуев так просто не уберется. Он вздохнул и велел:

– Принеси стул Якову Арсеньевичу.

Владимир демонстративно появился в пяти шагах, медленно и торжественно поднес стул и поставил его задом наперед. Афанасий чуть не хмыкнул в голос от этого представления. Но вместо этого сурово сдвинул брови:

– А ну, не смей потешаться над колдунами.

Черт тут же развернул стул и встал за спиной хозяина. Даже не оглядываясь, Афанасий знал, что чертяка, как и положено, низко опустил голову. Колдун уже понял, чего добивается его черт. Тот желал выставить Зуева, да и всех предыдущих хозяев бесполезными дураками, не способными с ним совладать. И судя по тому, как канцеляристы исподтишка поглядывали на них, это ему удавалось.

«Ничего себе, а черт-то не промах», – довольно подумал Афанасий. Из такого затейника получится хороший помощник.

– А я к вам с просьбой, Афанасий Васильевич, – высказался наконец юнец, – мне скоро выдадут нового черта. Расскажите, как вы так быстро воспитали неслуха.

– Да это ж разве воспитал? – посетовал Афанасий. – Вы же видели, какие он фортели выкидывает. Да и нет в том моей заслуги. Все коллеги постарались, да и вашими трудами.

– Как же это? – удивился проситель.

– Все очень просто, его примерно наказывали, вы так вообще чуть не уморили, вот он за ум и взялся.

Лицо Зуева вытянулось, некоторое время он, моргая, смотрел на Афанасия, а потом произнес:

– Шутить изволите, Афанасий Васильевич.

– А вы не так и глупы, Яков Арсеньевич.

Юнец помолчал, видимо, раздумывая, оскорбиться или не следует, но все же решил не обижаться.

– Прошу вашей помощи, государь мой, – произнес он.

– Ну приходите со своим чертом, коль возникнет нужда, – милостиво разрешил Афанасий, и колдун отбыл.

– Не потешаться, говорите, хозяин? – раздалось за спиной.

– Ай, помолчи, стервец, – отмахнулся Афанасий, – а то сейчас в клетку отправлю или на цепь посажу. Давай-ка лучше дело какое-нибудь разберем.

1746 год

Афанасий проснулся от приятного запаха померанцевого пирога. Улыбнулся, принюхиваясь, – Владимир, похоже, уже успел сбегать за ним к пекарю. Потом нахмурился и открыл один глаз. К какому пекарю? В этой глуши? Он окликнул черта:

– Владимир, только не говори мне, что успел слетать в Петербург. Я не разрешал тебе покидать охотничий дом без моего соизволения. И накажу, даже несмотря на то, что ты мне услужил.

– Никак нет, хозяин, – появился на пороге черт, – я его сам испек. Тут несложная и неплохая печь.

– Испек? – удивился Афанасий, садясь на кровати и потягиваясь. – Откуда знаешь, как его печь? Булочник говорил, что это огромный секрет. Ох… Только не говори мне…

– Не жрал я его, – черт едва заметно улыбнулся, – просто подсматривал. Потом тренировался. А сыр и померанцы с собой специально взял.

– Хм… это в честь чего такое рвение? – поинтересовался Афанасий.

– Так именины у вас сегодня, хозяин. – Черт с одеянием колдуна в руках подошел к кровати и опустился на колени.

– И точно… – Афанасий потрепал его по голове, – откуда знаешь?

– Так читал же ваши бумаги, там написано.

– А-а, научил на свою голову. Ладно, давай вставай.

Одевшись, Афанасий вышел на крыльцо.

– Эх, красота… – прищелкнул языком он, – солнышко светит, птички поют. А раз именины у меня, так и не пойду сегодня к вдове. Буду отдыхать, как велел его сиятельство. Седлай коня, Владимир. Поедем на Светлое, рыбки половим. Но прежде смотайся в кабак, возьми водки хорошей, пару штофов. Отдыхать, значит… а что, и отдохнем.

Отпустить его на недельку на отдых Афанасий просился давно. Но то ли забывали о нем постоянно, то ли и правда никак без него и его черта Тайной канцелярии было не обойтись. И тут внезапно третьего дня велели прийти в кабинет его сиятельства.

– Вот что, Афанасий, – услышал он, когда зашел, – тут такое дело. Ты ж давно отпуск просил. В деревню, порыбачить, а? – Его сиятельство подмигнул, и Афанасий сразу понял, что упомянутое дело – нечистое. И не ошибся.

– Ну… хотел, ваше сиятельство, – осторожно сказал он.

– Ну так вот. Как раз тебе и радость. Помнишь, два года тому назад ушел в отставку наш старший колдун Стрельников?

– Да как не помнить? – усмехнулся Афанасий. Стрельников, хоть и службу знал не придерешься, но нрав имел скверный, подчиненных ругал матерно, а то и руку поднимал. Черт при нем был – вышколенный, молчаливый и безукоризненно вежливый. Его личный черт, не казенный. А на смену Стрельникову пришел Попов, которого Афанасий самолично две недели назад поймал на крупной взятке.

– С чертом он ведь своим служил? – решил все же уточнить Афанасий.

– Да. Так вот в том и дело. Намедни явился его черт ко мне в кабинет. И передал послание:

«Помогите, ваше сиятельство, убивают меня». Я было хотел допросить его – да он внезапно исчез, как померещился. Я даже глаза протер. Съезди, Афанасий, проверь, как там старик. Заодно и отдохнешь в деревне. Места там красивые, закачаешься. Речка, озеро Светлое, вода как стекло, чистая-чистая, – граф закатил глаза, – олени, кабаны. Да даже на медведя можешь сходить, коли захочешь.

«Хорошенький отдых», – вздохнул про себя Афанасий, а вслух сказал:

– А будет ли мне рад господин Стрельников, если он еще жив? А что, если он, прости господи, и правда помер? Поэтому и черт так быстро сбежал. Господин Стрельников отца давно схоронил, а других родственников у него, насколько помню, не было. Ваш-то черт небось поблизости был? А то ведь и до беды недалеко.

– Ох ты, Господь миловал, да, за дверью. – Граф перекрестился, только сейчас поняв, какой опасности избежал. – А ты прав, Афанасий, не было детей у Стрельникова, померла его супруга бездетной. А черт-то у него сильный… – Граф снова перекрестился. А Афанасий окончательно приуныл. Ему опять выдали довольно опасное и гнилое дело.

– Но ты не волнуйся, я все придумал, – поспешил порадовать его граф, – там, недалеко, мой охотничий домик. Я же говорю, знаю эти места. Там и поживешь. А что? Чем не отдых в графском охотничьем доме, а?

– Отличный отдых, – пробурчал Афанасий, – благодарю покорно. Когда мне ехать?

– Так сегодня и поезжай, ты человек бессемейный, собираться недолго. И, знаешь ведь, место старшего колдуна свободно сейчас. Я и твои бумаги на рассмотрение отправил. Так что постарайся, постарайся.

– Сделаем, – сказал Афанасий и отправился домой. Собраться ему и правда было делом недолгим.

Добрались они с Владимиром до охотничьего дома уже впотьмах. Черт разжег камин и печь и принялся куховарить. А Афанасий огляделся и пришел к выводу, что графский дом весьма хорош, и если Стрельников не преставился, то и отдых обещал оказаться неплохим.

…Но не с везучестью Афанасия.

Когда позже вечером он направился в поместье, оказалось, что Стрельников не просто помер, а уже и погребен. Об этом ему поведала юная, лет двадцати от силы, вдова колдуна. На руках у нее попискивал новорожденный младенец. Мальчик, как сказала молодая мать. И, судя по тому, как к нему принюхивался чертяка, не обделенный колдовской кровью.

А значит, версия, что черт Стрельникова удрал, когда помер хозяин, оказалась несостоятельной, и Афанасий выдохнул с облегчением. Хоть за демоном гоняться не придется. Выходит, колдун таки женился на старости лет и заделал себе наследника. Остается лишь допросить черта и узнать, по-божески помер старый колдун или кто ему поспособствовал. Но и тут вышла заминка. Вдова при вопросе о черте сильно смутилась и сказала, что тот улетел с поручением к ее маменьке и вернется не скоро.

Расспросив за неимением черта саму молодую вдовушку, Афанасий ничего интересного не узнал. Да, старик женился на юной дочери разорившихся соседей. И спустя чуть больше года после свадьбы молодая понесла. Незадолго до родов старый колдун начал хворать то ли животом, то ли сердцем, мнения лекарей разошлись. А как узнал, что родился у него наследник, так на радостях накушался сливянки и вина, что было ему строжайше запрещено, да и помер.

Рассказывая это, молодая вдова плакала, да и вид в целом имела нерадостный. Если она и помогла отправиться муженьку на тот свет, с ходу подозрений не вызывала. Баба и баба, с младенчиком. Надо дождаться фамильяра. Он точно прояснит, что его хозяин имел в виду.

И поговорить с лекарем. Из дома Стрельникова Афанасий направился в кабак, где и застал его. Пожилой слабенький чародей был уже сильно нетрезв.

– Сердечная горячка, точно вам говорю, ваше благородие. Я их смотрел, как заболели. И Алевтина еще. И тоже сказала, что горячка.

– Алевтина – это кто?

– Так повитуха местная. Роды принимает, женские хвори да детей лечит, зубы опять же заговаривает.

– Училась где?

– Да не-ет, – махнул рукой чародей, – где ей, крестьянских кровей. Бабка ее учила. Но справляется. Не мне же бабам под подол заглядывать. – Он рассмеялся.

– И то правда, – согласился Афанасий. А про себя отметил, что с Алевтиной этой точно надо потолковать. Выкушав стакан водочки, Афанасий вернулся в дом и уселся в кресле у камина. Так и задремал. Сквозь сон только и почувствовал, как чертяка его поднимает и переносит в кровать.

Когда Афанасий, все еще потягиваясь, вернулся с крыльца в дом, черта уже не было: умчался за водкой. На столе были разложены булочки, аккуратно нарезаны ветчина и огурцы. А в центре стоял пирог. Чай в чашку тоже уже был налит и остывал до приятной температуры. Что же… глядишь, и на обед у них будет свежая рыбка, которую Владимир отлично умел запекать в углях.

Но сполна насладиться завтраком Афанасий не успел. Послышался стук копыт, и через минуту дверь распахнулась, и в дом влетел мальчишка лет десяти. Он бухнулся на пол возле порога и закричал:

– Ваше высокоблагородие! Не погубите! Не виноватые мы! Не привечаем мы лихих людей!

– Ты о чем, парень? – Афанасий встал. – Толком говори.

– Так черт ваш… вы с ним давеча приходили! Бесчинствует! Кабак разносит! Людей жрет!

– Что?! Что ты несешь? Мой черт?!

– Ваш, Христом Богом клянусь, – забормотал мальчик, в глазах его был испуг.

– Ладно, поехали, – сквозь зубы пробормотал Афанасий. Владимир давно уже не вытворял ничего подобного. Теперь, если его пытались обсчитать, он притаскивал виновного на суд хозяину. Да и не чувствовал Афанасий никаких возмущений в силе, не принимал его черт демонического облика.

Ну разве что в кабаке действительно сидели лихие люди. Напали на кого-то и он вмешался? Но никого точно не жрал.

Афанасий вскочил на коня. Благо тот, уже оседланный, стоял у коновязи.

Мальчишка запрыгнул на свою кобылу и поспешил следом.

До кабака добрались быстро. Тут мальчишка не соврал, кабак выглядел слегка «разнесенным». Одной стены не было, точнее – была, но в ней красовался серьезный такой пролом. Дверь, сорванная с петель, валялась возле забора. Афанасий спешился и зашел внутрь через пролом. Там было не лучше. Валялись опрокинутые лавки и столы, осколки разбитой посуды. Сильно пахло вином. Владимира нигде видно не было.

Зато из-под одного из столов выбрался бородатый мужик.

– Не погубите! Не погубите, – забормотал он.

Афанасий схватил его за ворот и поднял на ноги.

– А ну, охолонись. И рассказывай человечьим языком, что произошло.

– Так это… черт ваш… пришел, значит, сказал, два штофа ему… я пошел наливать, а он как прыгнет!

– На тебя, что ли? – пренебрежительно оглядел кабатчика Афанасий. Если бы на него «прыгнул» Владимир, от мужика бы не осталось и мокрого места.

– Да что вы. Нет. На постояльца нашего. Из благородных они, костюм добротный. Вежливые такие. А ваш как увидел – прямо через столы к нему. А тот взялся удирать – и в окно. Так ваш стену-то снес – и за ним.

– А двери? Кто двери снес?

– Так посетители наши! Как увидели, и ну бежать. Испужались, знамо дело. Но если это лихой человек али преступник государев – то наша в чем вина?

– Знамо, знамо, – передразнил Афанасий и нахмурился. И тут же почувствовал, как зашевелились волосы у него на затылке и крупные мурашки побежали по рукам. Владимир вступил в бой. И тот, с кем он сражался, явно не был обычным разбойником. Хотя это было ясно с самого начала. Человек бы не смог убежать в окно от черта.

Далеко ли они? Владимир и тот, другой? Насколько он силен? Нужна ли черту помощь?

И тут же, схватившись за сердце, он понял, что получил ответ на свой вопрос. Медлить нельзя. Похоже, без него чертяка не справляется.

Вылетев из кабака, Афанасий вскочил на коня и ударил его в бока, разгоняя с места в галоп. Конь был хорошо обучен не бояться чертей, но прямо к драке он не приблизится. Ну ничего. Главное, вообще успеть. Колдун помчался к недалекой рощице.

Внезапно конь встал на дыбы. Афанасий и сам почувствовал, что черти дерутся совсем рядом. И, соскочив с коня, отпустил испуганное животное. Он знал, что Хвощ, убравшись подальше, будет его ждать.

Конь унесся, только его и видели. А к ногам Афанасия внезапно сверху шмякнулось тело Владимира в боевой форме. Чуть не зашиб. Афанасий мгновенно поднял щит и посмотрел наверх. Над ними завис здоровенный лебедь.

Почему он не атакует? Боится колдуна? Судя по ощущениям, этот черт не слабее, а даже сильнее Владимира, и существенно.

Колдун мельком бросил взгляд на своего черта. Тот, полежав некоторое время без движения, поднял-таки голову. Его тело покрывал иней. Афанасий нахмурился. Но раздумывать времени не было. Специальным шипом в своем перстне Афанасий проколол себе палец и поднял руку. Вверх взметнулся багрово-алый вихрь.

…И тут же опал ему на голову, окутав багряным облаком.

Вот оно что! Противник в прямом смысле отражает атаки! Вот что случилось с Владимиром! Его черт обладал очень большой скоростью, превосходя в ней даже гораздо более сильных собратьев. И, нападая, выпускал из пасти ледяной вихрь, который не просто замораживал противника. Он еще и лишал того части силы, в пользу самого Владимира.

Именно это сейчас и произошло. Его чертяка попал под отраженный удар собственной силы. Но, похоже, отзеркаливал их противник не все. По крайней мере, багровая завеса над колдуном просто рассеялась, не причинив ему вреда. И тут же Афанасий почувствовал сильнейший удар по щиту.

Что же… зато у его черта было время «оттаять».

Он быстро посмотрел на Владимира, и тот взглядом показал, что все понял. И исчез, метнувшись вверх.

Афанасий прислушался к своим ощущениям. Сейчас… еще немного… Он снова проколол палец и выпустил вверх еще один вихрь. И тут же услышал грохот – похоже, замороженный Владимир снова полетел на землю. По позвоночнику Афанасия прокатилась волна жара. Поймал. «Лебедь» таки попался в ловушку.

Что же, задумка сработала. Отражать атаки с двух сторон одновременно этот черт не умел. Поэтому, отправляя на землю обездвиженного Владимира, он отвлекся, и кровь колдуна настигла его. Афанасий убрал щит и скомандовал коротко:

– На колени.

На землю перед ним приземлился уже человек. И когда облако пыли рассеялось, Афанасий узнал его.

– Как тебя там, я запамятовал. – Он пошевелил пальцами у лица.

– Иннокентий, ваше высокоблагородие, – глядя в землю, предельно вежливо ответил черт. Он тоже узнал колдуна.

– А скажи-ка мне, Иннокентий, чего же ты без ошейника бегаешь, людей пугаешь?

– Мой хозяин скончался, ваше высокоблагородие.

Это Афанасию было уже известно. Но вопросов к бывшему черту Стрельникова стало еще больше. А времени оставалось мало. Черт оказался очень силен, удерживать его становилось все сложнее. «Кровь колдуна» на время подчиняла любого черта, но от его силы напрямую зависело, насколько длительным будет этот контроль.

Сзади почти неслышно подошел пришедший в себя Владимир.

– Давай-ка, – велел ему Афанасий, – сделай так, чтобы он поменьше рыпался. И начерти алатыри и защиту для меня. Будем им овладевать.

Владимир молча шагнул к пленному черту и полоснул тому когтем по лицу, вырывая глаза и оставляя на их месте кровавые раны. Черт дернулся было, но Афанасий приказал ему:

– Руки за спину. И не сопротивляйся.

Владимир тем временем ударил еще раз, на этот раз в живот. Раздался хруст сломанного позвоночника, и черт Иннокентий повалился на бок, не убирая рук из-за спины.

Давление немного ослабло, и Афанасий понял, что удержит его еще пару минут.

– Быстрее, – скомандовал он своему черту.

В мгновение ока на земле появился черный круг. И тут же возник остальной узор, а еще через миг пленник оказался заброшен прямо в центр алатыря, и – вовремя. Иннокентий уже начал шевелить ногами. И вместо кровавых ран на лице вновь появились глаза. Владимир явно не зря ослепил этого черта: чтобы применить свою способность, тому нужно было видеть противника. Что же. Теперь можно выдохнуть.

– Вставай в алатырь, – велел он Владимиру. И когда тот выполнил приказ, замкнул кольцо.

А потом зашел в свой защитный круг и аккуратно полоснул себя по руке шипом кольца, одновременно читая заклинание.

Когда Афанасий наконец закончил, его лицо покраснело от напряжения.

– Ну и праздничек у меня сегодня… – Он сел прямо на траву и вытер пот. Свежепривязанный черт опустился рядом на колени. Он явно ждал приказа.

Но Афанасий разомкнул узор алатыря и велел Владимиру:

– Пойди поищи Хвоща. Он должен быть где-то поблизости.

Владимир исчез. Афанасий, молча привалившись к дереву, принялся его дожидаться. Когда черт появился вместе с конем, он позволил усадить себя в седло и спросил у смиренно ожидающего Иннокентия:

– Собака у тебя есть? А то негоже тебе бегать голышом по деревне.

– Да, хозяин. – На месте черта появилась довольно симпатичная рыжая гончая.

– Отлично, – обрадовался Афанасий, – побежишь рядом с конем, не хочу пока терять тебя из виду. А ты, Владимир, дуй в дом и разогрей мой завтрак. Там и поговорим.

Афанасий уселся в кресле и с легким стоном вытянул ноги. Откусив кусок теплого, разогретого пирога, он поманил к себе Иннокентия. Тот тут же оказался рядом, склонив голову к самому полу.

– Хорошо тебя хозяин выдрессировал, – одобрительно хмыкнул колдун, – а теперь рассказывай, почему ты не в поместье хозяина и не служишь его вдове и сыну. Он освободил тебя, что ли?

– Нет, – глядя в пол ответил черт, – он умер. Обряд с его женой проведен не был. А наследников у хозяина не осталось.

– Вот так так. А кто же его вдове сиську сосет? – усмехнулся Афанасий, хотя ответ напрашивался сам собой.

– Это мне неведомо, ваше высокоблагородие, – ответил черт.

– Значит, не его это сын, так?

– Да, – подтвердил Иннокентий.

– А вот вам и мотив… – усмехнулся Афанасий, – да не мотив, мотивище! Так расскажи, от чего твой хозяин богу душу отдал.

– И это мне неведомо. Он отослал меня с донесением.

– Повтори донесение, – потребовал колдун.

– «Ваше сиятельство, помогите, убивают меня».

– Вот как… и что, правда убивали?

– Не ведаю.

– Так, хватит водить меня за нос, – Афанасий треснул кулаком по столу, – ты прослужил в Тайной канцелярии без малого двадцать лет. Неужто не научился ничему? И просто так тут поблизости ошивался, как без хозяина остался, а? Отвечай!

– Нет, ваше высокоблагородие. Не просто так. Я хотел узнать, кто хозяина жизни лишил.

– Вот так-то лучше. Давай сначала, и подробно.

Черт ткнулся лбом в пол, поднял голову и начал рассказывать:

– Хозяин животом еще на службе хворал. Потом, как в деревню вернулись, полегчало ему. Алевтина, местная знахарка, ему каждый день отвар готовила. И он мало того что о болях забыл, так еще и жениться надумал. Взял в жены девушку, дочку соседей. Она не хотела сперва идти, но мать с отцом убедили ее, что колдун – хорошая партия, да и дела у них шли уже совсем плохо, и земли, и дом были заложены. Сначала все хорошо у них было, а потом вдруг хозяин озлился и начал колотить жену смертным боем.

– И за что же? – поинтересовался Афанасий.

– Сие мне неведомо, – еще ниже склонил голову черт, – хозяин запрещал мне слушать и вмешиваться. Как бить ее затевал – приказывал на двор выйти. Я только крики слышал.

– Часто бил?

– Как выпьет – всякий раз. А потом за волосы в спальню наверх волок. А потом притих. И я узнал, что хозяйка понесла. А ближе к родам хозяин снова начал животом маяться, а вскоре и вовсе слег. Когда посылал меня – уже не вставал и говорил с трудом. Я думаю, травили его.

– Думаешь, девка эта? Чтобы грех свой прикрыть?

Черт кивнул.

– А что, сходится все. Ведь как родился бы ребенок – ты бы сразу сказал, что байстрючонок. А вот как она надеялась от тебя избавиться – вопрос. Не понимала разве, что без контроля ты и ее сожрать можешь, и еще полдеревни… ну да ладно. А как ты яд не почуял? А сам он что, не заподозрил, что ли, а? Хозяин-то твой?

– Еще как подозревал. Все питье и еду проверял. И я все пробовал. И даже вино и лекарство его. Как слег, так сразу и начал. Ничего не нашли.

– Вот как… – прикрыл глаза Афанасий и велел Владимиру:

– Воду принеси, – и снова обратился к Иннокентию:

– А чародейство? Ничего ты не чуял?

Тот отрицательно помотал головой.

– Ясно. И значит, передал ты послание, да не успел. Помер твой хозяин без подмоги. Что в кабаке делал?

– Так хозяин велел делать всегда. Если разузнать что надо – иди в кабак. Там люди пьяные, болтают, а ты сиди и слушай.

– Толковый был твой хозяин, нечего сказать. Жаль, что помер. Ну да ничего. Найдем мы душегуба. Понятно, что женушка… знать бы еще как… Вот что. Плечи хозяйские мять умеешь, а, черт?

– Умею, – ответил Иннокентий.

– Так давай, приступай, – Афанасий откинулся назад, – после обеда к этой Алевтине сходим. А сейчас отдыхать хочу, именины у меня, понял?

После обеда Афанасий еще часок вздремнул и, взяв с собой обоих чертей, направился к повитухе. Дом ее стоял на отшибе, возле заросшего рогозом пруда, и вела туда топкая болотистая тропинка, едва выстланная лапником.

– С лешим эта баба там знается, ну… – бормотал Афанасий, с трудом вытаскивая из грязи сапог, и хотел было приказать черту подать ему руку, как тот внезапно исчез, только заросли рогоза зашуршали. Откуда-то раздались визг и утробное рычание. И не успел Афанасий глазом моргнуть, как Владимир появился снова, крепко держа за шкирку крупного камышового кота.

– Ты что же, проголодался? – усмехнулся колдун, но, приглядевшись, прищурился.

– Черт, что ли?

– Он самый, – подтвердил Владимир.

– Молодец, – похвалил Афанасий и ткнул в пойманного «кота» пальцем.

– Знаешь его? – спросил он у Иннокентия.

– Никак нет, – отозвался черт.

– Ну что же… все еще любопытнее, – улыбнулся Афанасий и окрикнул: – Ну, что стоишь? Руку мне подай.

Дверь в избу Алевтины оказалась незапертой. А и правда, чего ей было опасаться? Афанасий зашел в дом, нарочито громко топая. Хозяйка вышла к нему и смерила недружелюбным взглядом.

– Чем заслужила такую честь? – уперла она руки в бока.

Вместо ответа на порог шагнул Владимир, продолжая держать за шкирку пойманного черта. Следом вошел Иннокентий и встал от колдуна по левую руку.

Женщина медленно опустилась на пол и поползла к Афанасию. Не успел он опомниться, как она принялась целовать его грязные сапоги.

– Не губите! Не губите, ваше высокоблагородие! Бес попутал! Само вышло!

– Само из Пустоши вышло да в твою избу запрыгнуло, а? – Он пнул Алевтину легонько. – А ну встань и отвечай. Всю правду. Тебе решать – или на кол за ведьмовство, или на каторгу за участие в душегубстве.

– Душегубстве? Ваше высокоблагородие, не губила. Девкам выворотную траву давала, был грех. А чтобы живую душу – да никогда, вот вам истинный крест! – Алевтина принялась истово креститься. – Лекарка я, повитуха. Детишкам на свет божий помогаю выбраться, стариков дохаживаю…

– …Чертей вызываешь. А скажи мне, Алевтина, как тебя твой черт не пожрал?

– Так сама отвар пью. Чтобы женская кровь только под новую луну выходила. И Ваську на эти дни на цепь сажаю. Да баловство это, ваше высокоблагородие, один раз и было всего, не ведьмую я! Честная повитуха!

– Ладно, отвечай, раз честная. В сговоре с молодой женой Стрельникова была? М-м?

Женщина снова припала к его сапогам. Он брезгливо отодвинулся.

– Да как же… не убивала я, Христом Богом… сами они померли, вот крест, сами.

– И от чего же помер старый колдун?

– Так от горячки грудной. Давно ею болел. Лечила я его, бабка мне секрет передала. Не убива-ала… – Она завыла.

– Вот что. Давай рассказывай, как все было, начистоту. Как Стрельников так удачно от горячки помер. А потом подумаем, что с тобой делать.

К поместью Стрельникова подошли уже вчетвером. Увидев их, молодая вдовушка, передав ребенка кормилице, тут же попыталась броситься в ноги. Сговорились они все, что ли?

– Убери ее, – приказал своему черту Афанасий, – а то они мне на сапоге дыру протрут, а сапоги новые почти.

Владимир рывком отдернул девицу от хозяина и остался стоять, крепко держа ее за воротник.

– Ну что… сама покаешься или дознание проводить будем? Если покаешься да расскажешь все чистосердечно, может, и монастырем отделаешься.

– Да каюсь! Каждый день в церкви поклоны бью, лоб уже расшибла, да разве бы решилась я на такое? Но ведь уморить грозил! Черту на корм отдать и меня, и сыночка. Если не его кровь.

– А ты на что надеялась? Ублюдка принести, и не заметит никто?

– Так ведь мог и его быть. Мог! С Алевтининым отваром сила к нему мужская вернулась, любил он меня, редко, но любил!

– А если любил, зачем с полюбовником спуталась?

– Дура молодая! – запричитала девица. – Не хотела, видит бог, не хотела я замуж за старика. Да матушка велела, где мне ослушаться? А что он в любви? Потыкал, потыкал, да и захрапел. Я уже и у Алевтины какой покрепче отвар просила, да та только руками разводила. А тут Федор… хоть и конюха нашего сын… но какие у него глаза, как васильки… были… – Она зашлась в рыданиях и принялась заламывать руки. И рухнула бы на пол, если бы черт не продолжал крепко ее держать.

– Поймали они ее, бедную, прямо на горячем и поймали, – пояснила Алевтина, – их высокоблагородие в отъезде были, да вернулися днем раньше. Лично обоих порол, Федьку насмерть, а она оклемалась. Я ее выхаживала. Тогда мы и сговорились.

Только сначала я ей выворотное зелье дала. Понесла, она, дура грешная, а от мужа или полюбовника, сама не знала.

– Тьфу ты, – Афанасий сплюнул на пол, – это ж надо – с конюхом. Спасибо, не с конем. – Он сам рассмеялся своей шутке. – Так, значит, не вышло вытравить, а?

– Не вышло. Крепко сидел, а как на свет полез, так и мамку чуть не убил.

– Сила в нем колдовская потому что, – Афанасий наклонился к вдове, – были у тебя в роду колдуны? А?

– Были… – прошептала девушка, – дед был колдун. Если бы он не помер – не разорили бы нас! И не пошла бы я замуж за черта старого!

– За черта… лучше бы ты с чертом шашни крутила. А что, – он указал на Иннокентия, – симпатичный черт. Подойди сюда, – скомандовал он.

Иннокентий шагнул к нему и согнулся в глубоком почтительном поклоне.

– Пойдем, я тебе покажу, как тебя извести хотели. Где спальня твоего помершего хозяина?

Иннокентий снова отвесил поклон и уверенно зашагал по дому. За ним засеменила Алевтина и двинулся Владимир, таща девицу почти волоком.

В спальне Афанасий подошел к кровати и отдернул свисающее до пола покрывало.

– Видишь? Даже полы вымыть не догадалась. Дура – она и есть.

– Господи прости, – вздохнула Алевтина. На полу под кроватью был мелом нарисован алатырь.

– Если бы тебя Стрельников с сообщением не услал, то, как только он позвал бы за попом или агония началась, тут я только гадать могу, так повитуха наша мигом бы примчалась. И отправился бы в Пустошь прямо под хозяйскую кровать. Но ничего. Послужишь еще. Лети в Канцелярию с донесением его сиятельству. Скажи, пусть драгун пришлет.

Он повернулся к женщинам:

– Я знаю, что вы Стрельникова не травили. Как стало ясно, что ребенку быть, так и порешили, что больше ты, Алевтина, лекарство ему носить не будешь. Что ты ему давала вместо лечебного отвара?

– Так простой взвар. Травки, похожие по вкусу, подобрала, и все. Болезнь почти сразу и вернулась. Помирают ведь от нее, ежели до выпивки да обжорства охочи.

– Все так и расскажешь, что слышал, понял? Кроме ведьмовства. Про него молчи. Да я еще записку напишу. Тащи мне перо и бумагу.

Иннокентий скрылся и тут же появился снова, неся письменные приборы. Афанасий быстро написал записку и сунул черту:

– Чтобы до вечерней зари вернулся. Ясно?

– Так точно. – Иннокентий исчез.

Алевтина стояла в углу, понурившись.

– Что с нами будет?.. – всхлипнув, спросила вдова.

– А я почем знаю? Я не судья. Вроде и сам он помер, а вроде и вы сгубили. Не мне решать. Но свидетелем буду. Про раскаяние расскажу. И что не запирались. Бог даст – пойдете обе в скит, грехи свои замаливать.

– А сын мой? Он чем виноват? Куда его? Не возьмет его маменька! Сгинет! – Вдова снова зарыдала.

– Байстрючонок-то? – Афанасий почесал затылок. – Да, младенец не виноват, что мамашка его греховодница. Но вот что. – Он снова взялся за перо. Закончив писать, свернул лист и протянул его Владимиру.

– Отправляйся в Академию. Вручишь лично наставнице Инессе.

Владимир молча поклонился и тоже исчез.

– Ну, как говорится, разобрались, – Афанасий потер руки, – вот что, бабоньки. Сидите и не высовывайтесь. Надумаете в бега податься – мои черти вас догонят и сами осудят.

Он вышел из спальни и двинулся в гостиную.

– А вот скажи мне, вдовушка, осталась ли у тебя еще сливянка али покойник все выкушал? А то, знаешь, у меня ведь именины сегодня.

Солнце еще только начало клониться к закату, как вернулся Иннокентий.

– Выполнил все, как вы велели, – доложил он, – его сиятельство выслушали и сказали: пришлют драгун. Но вам велено передать, чтобы вы меня немедля сдали. Не по чину вам двумя чертями владеть, прошу простить меня за дерзость.

– Прощаю, – махнул рукой Афанасий, – это же не твои слова. А сдать… сдам, незачем его сиятельству так переживать. Вот отдохну обещанную недельку, вернусь и сразу же сдам, в лучшем виде. А пока мне послужишь. Все равно передавать некому, авось как раз и подберут кандидата. Хочешь обратно на государеву службу, а? – Он поманил к себе Иннокентия и потянул за волосы, заставив его склониться еще ниже, прямо к своему лицу, и тихо проговорил на ухо: – Хочешь, по глазам вижу. Служба вам, чертям, только на пользу идет. Вот стал бы простой черт убийцу хозяина искать? А? То-то же.

На поместье давно опустились сумерки. Афанасий подремывал в кресле под тихое заунывное пение глупой мамашки, укачивающей своего байстрючонка. Внезапно окно распахнул порыв ветра. Послышалось хлопанье крыльев, и на подоконник села крупная серая сова. Вдова подняла голову и вскрикнула. Запищал разбуженный младенец. А сова, обратившись старухою, шагнула через всю комнату и молча, бесцеремонно вырвала из рук матери кулек с хныкающим ребенком. Тот испуганно запищал. И тут же его крик затих, растворившись в ночи. Внезапная гостья бесследно исчезла. Вдова отчаянно и горестно завыла. Афанасий зажал руками уши.

– А ну не реви. А ты какой судьбы ему хотела? В монастырском приюте в чужих обносках ходить да на паперти побираться? Не помрет на экзаменах – человеком станет. Вон как я.

Он встал.

– Все, пойду я. Ни шагу из дома, я слов на ветер не бросаю.

Он махнул рукой, приказывая Иннокентию следовать за ним.

Когда вернулся Владимир, в камине уже вовсю весело трещали поленья. Черт бросил на Иннокентия, разминающего Афанасию плечи, недовольный взгляд исподлобья.

– А ну подь сюда, – прищурился Афанасий, и чертяка послушно опустился перед ним на колени. И тут же получил звонкую оплеуху.

– Понял, за что? – поинтересовался колдун.

– Да, хозяин. – Черт коснулся пола лбом.

– Вот и отлично. Тогда приготовь ужин. Я тут у вдовушки сливянки прихватил, хорошая женщина, хоть и греховодница, а гостеприимная.

После ужина, выкушав полштофа сливянки, Афанасий понял, что устал преизрядно, Иннокентия отправил в сени, а Владимиру приказал принести воды для умывания. И блаженно потянулся.

– Эх… если сейчас не закусит его сиятельство мое своеволие да дадут мне повышение, заживем мы с тобой, Владимир. Переедем на Невский, в меблированные комнаты. Слышишь, чертяка, там паркет лаковый, не нужно будет с воском возиться, протер тряпочкой, и все…

Он зевнул.

– Разбудишь завтра на заре. Пойдем на Светлое, порыбачим. Отдых у меня все-таки. И именины тоже отлично прошли.

1746 год

Дверь открылась без стука, и в квартиру вошел высокий, богато одетый пожилой господин.

– Что вам угодно? – Афанасий посмотрел на него с удивлением и некоторым любопытством и добавил, чтобы сразу расставить все точки над «и»: – Взяток я не беру. Сразу предупреждаю, чтобы вы не тратили свое время. Мое, впрочем, тоже.

Господин огляделся по сторонам и демонстративно поморщился:

– Так вот как ты живешь… сын. В такой грязи и нищете…

Владимир нахмурился и смерил гостя неприязненным взглядом. Он только вчера тщательно выскреб пол и натер его воском.

– А, это вы, ваша светлость… – понимающе закивал Афанасий. Отца он в последний раз видел в пять лет, в день, когда после смерти матушки байстрючонка отдали в Академию. Тогда отец о чем-то долго разговаривал с ректором, а потом молча удалился.

– И что же вас привело в мою скромную обитель? Владимир, убери с кресла мои чулки и халат и накрой чем-нибудь. И сделай его светлости чаю. Или вы, может, изволите водки? У меня имеется полштофа.

– Нет, благодарствую. Ничего не нужно. И я, пожалуй, постою. – Князь недоверчиво покосился на кресло, которое Владимир заботливо прикрыл занавеской, выстиранной, но еще не повешенной сушиться.

– А мне сделай чаю. И водки, пожалуй. Такое небывалое явление нужно отпраздновать.

Афанасий, совершенно не стесняясь, уселся в кресло. Владимир коротко поклонился и забулькал водой, наливая ее в весьма недешевый медный чайник.

Однако пожилого князя наличие в доме чайника не впечатлило, он наблюдал за Афанасием и его чертом со смесью грусти и презрения на лице. Видимо, никак не мог определиться с правильным отношением к своему незаконному сыну.

– Так чем обязан, ваша светлость? – снова спросил Афанасий, которому надоела эта странная инспекция. Владимир протянул ему стопку и встал за спиной.

– Я хочу спросить тебя, сын, – князь зачем-то опять подчеркнул это слово, – тебе нравится жизнь, которую ты ведешь? Вот эта дрянная нищенская халупа? – Он обвел рукой комнату. – Ты никогда не думал, что достоин большего?

– Думал, – тут же отозвался Афанасий, – и уже присмотрел квартирку на Невском. Второй этаж, три комнаты. Как только получу повышение – сразу же перееду.

– А ты бы не хотел переехать… положим, в собственный особняк?

Афанасий сделал вид, что задумался.

– Не буду лукавить, хотел бы, но для этого нужно дослужиться до главы Тайной канцелярии. А это не про меня ломоть, с моим-то характером. Да и кто поставит на должность главы ублюдка, хоть и вашего?

– Давай начистоту, – князь сделал вид, что пропустил грубость мимо ушей, – дело в том, что у меня трое законных сыновей. И ни один из них не обладает силой. И, боюсь, супруга моя больше уже не понесет.

– Среди незаконных тоже никто? Вот беда… но вы, батюшка, совсем ведь не старик еще. В вашем особняке полно смазливых горничных, а в поместье есть крепкие сенные девки. Вы, главное, старайтесь. И у вас обязательно получится.

Афанасий залпом выпил водку и протянул рюмку за спину. Владимир тотчас же снова ее наполнил.

– У тебя отвратительные манеры, – князь наморщил лоб и глубоко вздохнул.

– Согласен. Просто ужасные. Но простите покорно, где бы мне было набраться княжеских манер? Одной службой и живу. А тут что? Бандиты, государевы ослушники да черти казенные. Выходит, что один сплошной сброд.

– И черт твой тебе под стать, – в глазах князя мелькнуло что-то похожее на испуг, – вели ему перестать на меня зенки таращить и скалиться!

Афанасий повернулся. И действительно, Владимир смотрел на князя слегка исподлобья, обнажив в улыбке весь ряд слегка увеличившихся зубов.

Афанасий состроил скорбную гримасу:

– Ох, батюшка, верно вы подметили, верно. Это моя головная боль. Черт мне достался дикий и дерзкий. Людей жрет почем зря. Уж что только я ни делал, и порол его, и в колодки ставил на неделю, не поверите. Все равно жрет. А быстрый какой… я иногда даже «стой» закричать не успеваю.

Теперь страх в глазах князя стал совершенно явным. Он попятился к двери и сказал:

– Вот что. Тут беседовать о таких важных вещах не с руки. Я пришлю тебе приглашение в воскресный день. От службы будет выходной, и ты придешь ко мне, один, без черта. Я прикажу приготовить обед в твою честь. А теперь, пожалуй, откланяюсь.

– Обязательно, можете не сомневаться, – крикнул Афанасий закрывающейся двери.

– Выходной… – пробормотал он. – Кто бы мне еще позволил не являться на службу в воскресенье? Слышь, чертяка, чайник уже нагрелся. Кончай зубы показывать, неси мне чаю и подлей водки. Что-то у меня нервишки расшалились, успокоиться надо.

К особняку князя Афанасий подъехал на извозчике. И даже выбрал экипаж получше и побогаче. А что, мог себе позволить.

Во дворе его встретил княжеский фамильяр, Афанасий его помнил, но очень смутно.

– Ты Афанасий? – спросил черт. – Его светлость приказали проводить тебя.

– «Тебя»? – удивленно переспросил Афанасий. – Послушай, дружочек, ты хоть знаешь, зачем меня сюда позвали? Я, может, стану твоим хозяином.

Черт осмотрел Афанасия с ног до головы.

– Это вряд ли, – вынес он вердикт. – Здесь много таких побывало. Попрошаек. Только без чертей.

– А тебе не кажется, что с колдуном…

– Следуй за мной, – отрезал черт.

Но Афанасий, напротив, остановился и сделал несколько шагов назад. Из-за его плеча вылетела серая молния.

Несколько секунд во дворе клубами стояла пыль. С треском рухнуло дерево. Потом пыль осела, и стало видно, что серая химера придавливает к земле крупного и изрядно подранного боевого петуха.

– Довольно, назад, – лениво произнес Афанасий.

Чертяка снова оказался за его плечом.

На шум выскочила прислуга, сзади, держась за сердце, бежал князь.

Афанасий сосредоточился и обратился к силе своей крови. И почувствовал фамильяра.

– Иди-ка сюда, дружочек, – отдал он приказ.

Петух засеменил к нему на куриных лапах.

– Облик смени на человеческий.

Черт уставился на него испуганными глазами, но тут же опустил взгляд.

– На колени, голову ниже, руки за спину, – Афанасий критически осмотрел черта, – ну, более-менее… Вот так черт стоит перед колдуном. Запоминай, второй раз повторять не буду.

К ним подбежал князь.

– Что тут происходит? – воскликнул он, переводя дух.

– Черта вашего воспитываю. Что, непослушен стал?

– Меня слушает… – пробормотал князь, – а вот сыновей совсем не хочет…

– Видать, не всех, меня-то слушает.

Князь горестно вздохнул и оглядел погром во дворе.

– Я же просил не брать свою бестию…

– Уж простите великодушно, должность такая, мне без черта к власть имущим являться никак нельзя…

Афанасий ожидал, что законные дети князя примут его в штыки и за обедом будут всячески пробовать насмехаться. И был готов.

Но как ни странно, обед прошел очень мирно. Может быть, тому способствовала драка во дворе, может – присмиревший фамильяр, старательно прислуживающий за столом, а может, и черт Афанасия, стоящий навытяжку за спинкой кресла. Князь поддерживал светскую беседу, расспрашивал о делах и службе. Афанасий красочно рассказал о паре особо кровавых дел. Княгиня бледнела и прикрывала рот платком. А у княжичей горели глаза. Старший даже вполне поддерживал разговор и задавал вопросы.

После обеда князь пригласил поговорить в кабинет.

– Смотрю я, Афанасий, – издалека начал он, – схитрил ты насчет черта своего. Вышколен он у тебя знатно, каждого движения пальца слушается.

– Ну а что вы хотели, ваша светлость, – усмехнулся Афанасий, – я же колдун. Уж с чертом как-нибудь слажу.

– Вот об этом-то и речь, – подхватил князь, – оставайся-ка ты в родном доме. Наследником, конечно, не станешь, но фамилию свою дам, целиком, а не как сейчас этот твой огрызок. И содержание назначу поболе, чем ты в своей Канцелярии получаешь. А ты с фамильяром управишься и семью защитишь. Сам понимаешь, без колдуна в семье всякое случиться может.

Афанасий обвел взглядом богато обставленную комнату. Появился фамильяр и поставил на стол чашки с чаем.

– Нет, – ответил Афанасий, – не хочу. Я привык жить один и как мне нравится. А князей я все больше арестовываю. Да и черт у меня казенный, от него не откажусь.

– Можешь на службе остаться, я похлопочу, тебя повысят.

– И этого мне тоже не надо. Сделаем вот как, – он повернулся к фамильяру, который как раз собирался выскользнуть из кабинета, – подойди ко мне, дружочек.

Черт подошел и встал, как его и учили.

– Ты семью защищать будешь. А если забалуешь, мой брат немедленно пошлет за мной. И тогда берегись. Понял?

– Понял, ваша све… – пробормотал фамильяр и замолк на полуслове.

– Ну вот и отлично.

А на следующий день явился посыльный с письмом.

Помимо небольшой записки в конверт была вложена тысяча рублей.

Сперва Афанасий хотел деньги сразу отослать, но потом передумал.

Отдал их чертяке:

– Спрячь, пусть лежат, может быть, когда-то пригодятся.

1917 год

Бздзынь.

Осколки стекла посыпались на пол. Иннокентий медленно обернулся и ощутил легкое давление в груди. Он знал, что это за чувство – люди называли его грусть. Разбилось одно из последних уцелевших окон Управления – окно кабинета главы. Оно находилось на третьем этаже, и случайные выстрелы до него почти не долетали. От остальных разрушений Иннокентий кабинет тщательно охранял. Кабинет и комнату-сейф с архивом.

В остальном здании царил хаос. Вчерашняя атака бунтовщиков разрушила одну из стен первого этажа, отчего левое крыло пошло трещинами. Рухнул лестничный пролет. Но ничего страшного – людей в здании почти не осталось, только дивы: те, чьи хозяева были еще живы, и даже двое, чьи погибли. Они могли улететь на волю, приоритеты и жетоны не держали их больше – с момента смерти их хозяев прошло уже несколько дней, но они не уходили. Слишком привыкли за столетия к этим стенам. А может быть, как и сам Иннокентий, надеялись, нет, были уверены, что скоро бардак закончится. Его светлость, Феликс Феликсович, уезжая четверо суток назад, так и сказал:

«Я вернусь, Кеша, обязательно. Мне просто нужно отвезти Ирину Александровну и Бебе в безопасное место. Мы поедем в Крым. А ты никого не пускай сюда до моего возвращения. Это все закончится. Обязательно закончится».

Иннокентий верил хозяину. Не было причин не верить. Совсем молодой колдун заступил на должность главы Управления спустя всего лишь месяц после того, как сдал экзамен на высшую категорию. Предыдущие двое хозяев Иннокентия тоже возглавляли Управление: его уже довольно давно назначили Главным дивом. И по сравнению с теми двумя колдунами Феликс Феликсович смотрелся совершенным мальчишкой. Иннокентий какое-то время даже считал, что причина назначения князя Юсупова на должность главы – лишь близкое родство с государем. Супруга Феликса Феликсовича приходилась его величеству племянницей.

Но вскоре див понял, что дело не только в этом. Новый глава Управления, несмотря на молодость, оказался сильным и умелым колдуном. И смелым человеком. Это показала недавняя битва с Императорским дивом, когда князь, пользуясь тем, что Иннокентий и дивы из Академии удерживают своими атаками оказавшегося чудовищно сильным противника, успел начертить алатырь и прочитать заклинание именно в тот момент, когда Григорий Распутин приблизился к нему. Если бы хозяин допустил хоть малейшую ошибку или на мгновение потерял уверенность и заколебался – был бы немедленно сожран.

И сейчас покинуть Управление его вынудила отнюдь не трусость. Ему надо было спасать семью. И свою жизнь. Это Иннокентий понимал. Возможно, князь считал, что гибель хозяина позволит Иннокентию бежать. Див не собирался поступать подобным образом, но их связь еще не успела стать прочной, поэтому хозяин мог сомневаться. Ведь учитывая, что творится в городе, крайне маловероятно, что какой-то государственный колдун прибудет вовремя, чтобы привязать освободившегося демона.

Иннокентий шагнул к окну и по-человечески поморщился, хотя его никто не видел. Эти осколки, они портили все. Ведь в остальном кабинет выглядел точно как в тот день, когда глава Управления покинул его. Кресло аккуратно придвинуто к столу, бумаги с текущими делами (а их накопилось очень много – в последние месяцы в Петрограде было неспокойно) – в верхнем ящике, заполняя его целиком. Даже пыль Иннокентий тщательно протирал три раза в день, уж больно много летело ее с улицы и первого этажа.

Здание Управления вчера штурмовали трижды. Да, дивы у бунтарей имелись. И колдуны тоже – даже их не обошли безумные анархистские идеи, но здесь, в Управлении, собрались лучшие из лучших. И пусть хозяева в большинстве своем покинули дивов, но со службы их никто не отпускал. И Управление будет противостоять хаосу, охватившему столицу, до последнего дива. Иннокентий позаботится об этом. Даже несмотря на…

Он сделал еще шаг. Уже зная, что увидит. Стекло хрустнуло под ногой и отдалось неприятной ноющей болью в сердце.

Боль эта возникла вчера вечером. Потом к ней присоединилась боль в руке, закружилась голова, а во рту появился противный металлический привкус. Он не был похож на вкус крови, но Иннокентий знал, что это кровь. Просто вкус ощущает не он.

Хозяин не доехал до Крыма, его схватили и вернули в окрестности Петербурга. Иннокентий чувствовал его поблизости. И, судя по ощущениям, со вчерашнего вечера приходилось хозяину нелегко. Бунтовщики были преступниками, бандитами, дикарями. Страшно представить, что переживала семья Юсуповых, попав в их лапы.

Всю ночь Иннокентий сидел в своем маленьком кабинете и иногда касался рукой орла на ошейнике. Он думал о том, что делать, когда ошейник рассыплется. Ведь он стал очень сильным чертом. И как только через несколько дней после смерти хозяина распадется заклинание, привязывающее его к жетону, даже приоритеты не будут иметь над ним слишком большой власти. И он без особого труда сможет вырваться на свободу.

Но… однажды он уже побывал на свободе. И ему не очень понравилось. Что он будет делать? А главное – для чего?

И когда поднялось солнце, он все решил. Он останется здесь, чего бы это ни стоило. Будет защищать Управление. И дождется, когда охваченный мятежом город освободят. Дивы бунтовщиков по сравнению с ним – ничто. Человеческое оружие причиняет вред, пусть и серьезный, но не способно убить такого, как он. Он останется в этом кабинете до тех пор, пока сюда не войдет новый хозяин.

Чувствуя нарастающую боль, Иннокентий выглянул в окно.

Феликс Феликсович стоял на коленях прямо на мостовой. Лицо его было синим от побоев, губы покрыты засохшими кровавыми корками. Дорогой костюм превратился в лохмотья, руки были скованы за спиной, и одна из них странно вывернута в плече.

И запах серебра Иннокентий ощущал даже отсюда. В спину хозяина упирался штык. Но на владельца винтовки Иннокентий даже не взглянул. А прямо с хозяина перевел взгляд на другого колдуна, стоящего рядом. В руке того все еще дымился маузер. Именно выстрелом из него и было выбито окно кабинета. Этот человек специально стрелял, чтобы привлечь его, Иннокентия, внимание. И ему это удалось.

Иннокентий сразу его узнал. Этот колдун-недоучка, принадлежавший к древнему дворянскому роду, был отчислен с предпоследнего курса за подстрекательство студентов к бунту в Академии. И уже несколько лет числился в розыске за терроризм и антиправительственную деятельность. Он дважды сидел в тюрьме, два года провел в ссылке, и дело его попало на стол главы Управления три года назад, когда бунтовщик, при помощи вызванных им незаконно дивов, напал на охрану колонны политзаключенных, которых отправляли по этапу.

Иннокентий не был удивлен, увидев его здесь. По странному стечению обстоятельств, преступника звали так же, как и хозяина, Феликсом. Феликс Дзержинский по прозвищу Астроном. И теперь он взял его светлость в плен. Что же… Нельзя было отрицать, что это умный ход.

Но как ему удалось это сделать? Семью Юсупова охранял фамильяр, див, лишь немного уступающий по силе Иннокентию.

Дзержинский ткнул хозяина дулом маузера в шею и коротко приказал:

– Говори.

– Кеша, – тяжело сглотнув, совсем тихо произнес Феликс Феликсович, – они забрали их. Бебе забрали. И… супругу мою. Они грозятся… Кеша, сдайся! Сдайся им!

Он дернулся, и лицо его исказилось от боли.

Иннокентий чувствовал запах его крови. Старой, засохшей. Колдун-бунтовщик, похоже, специально уже некоторое время не пытал хозяина, чтобы она не была свежей. Воля Феликса Феликсовича была сейчас довольно слабой, и Иннокентий, сосредоточившись на приоритетах, громко, чтобы все слышали, произнес:

– Я сожалею, хозяин. Но я не служу преступникам и бунтовщикам. Я служу только государству. Я не могу подчиниться вашему приказу.

Князь поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. На миг его взгляд застыл, зрачки сузились, как у дива, и Иннокентий услышал, как быстро заколотилось его сердце. И хозяин рявкнул:

– Мне плевать на государство! Моя семья важнее. Я приказываю, сдайся. Вели остальным дивам отступить, а сам спускайся в подвал и иди в клетку, ту, что с алатырем. И встань на алатырь!

На висках хозяина выступили вены, а лицо стало таким красным, что Иннокентий подумал, что его сейчас хватит удар. Похоже, всю свою волю, всю свою силу колдун вложил в этот приказ. И Иннокентий понял, что не может не подчиниться.

Он отвернулся, вышел из кабинета и тщательно закрыл дверь на ключ.

Дивы встретили его на первом этаже. Владимир, потерявший хозяина двое суток назад, вышел вперед и посмотрел на него выжидающе.

– Глава Управления князь Юсупов приказал сдаться.

Больше он не сказал ничего. Владимир – демон, на его шее больше нет ошейника. Если он не подчинится – Иннокентий не сможет принудить его. Такого приказа ему не отдавали.

Он спустился вниз. Клеток в зале вызовов было три. Еще две, как он знал, находились на третьем этаже, но они были совсем маленькими, а в этих можно было даже стоять, если согнуться. Клетки были открыты, Иннокентий вошел в одну из них, встал в алатырь и, опустившись на колени, принялся ждать.

Ждать пришлось не очень долго. Примерно через полчаса шум и грохот наверху стихли – сражение закончилось. Что же, Иннокентий ожидал подобного. Даже если Владимир понял, что от него требуется, и организовал хоть какое-то сопротивление, у этого дива всего лишь пятый уровень. И он обычный рядовой див. Его не станут слушаться. Тем более после приказа главы Управления. Интересно, остальные разбежались, погибли или попали в плен? Зал вызовов в подвале был защищен заклинаниями, поэтому чувствовать других дивов Иннокентий не мог. Но скоро все станет понятно. Иннокентий сложил на спине руки и поднял голову, глядя на входную дверь – на лестнице, ведущей вниз, уже слышались шаги.

Хозяин. Он был с теми, кто сейчас спускался в зал вызовов.

Дверь открылась. И первым вошел колдун-мятежник. За ним конвоиры, двое солдат, ввели князя. Тот посмотрел на Иннокентия и молча опустил голову.

– Давайте, Феликс Феликсович, делайте то, зачем вы сюда пришли, – колдун толкнул хозяина в спину, – освободите своего дива.

– Сначала выполните свое обещание. Отпустите мою семью.

– Я ведь дал вам обещание. Читайте заклинание освобождения.

Хозяин повернул голову, и его разбитые губы растянулись в улыбке.

– Вы же все равно меня убьете, когда я сделаю это, ведь так? – Он посмотрел мятежнику прямо в глаза. Тот взгляда не отвел, но промолчал. А хозяин вздохнул и кивнул:

– Тогда делайте то, зачем вы меня сюда привели, Феликс Эдмундович. Я не буду брать грех на душу и отпускать демона. А уж подчинится он вам или нет, того не ведаю.

– Почему демона? Я же колдун и сразу привяжу его.

– Для меня вы не колдун. Да и человек ли… – мрачно процедил князь.

– Воля ваша. – Дзержинский пожал плечами, подошел к клетке и некоторое время рассматривал Иннокентия. А потом повернулся к хозяину.

– Душу, говорите? – Он кивнул конвоирам и указал на клетку: – Сюда его.

Солдаты с явной неохотой подтащили князя к клетке.

– Не боитесь, ваша светлость, за душу? – По губам мятежника Дзержинского скользнула усмешка. Но хозяин только покачал головой:

– Меня не вышвыривали из Академии, и я сдал выпускные экзамены. А потом экзамены на среднюю и высшую категории. Мой портрет висит на стене почета в Академии. Я не боюсь дивов. А вот вам советую быть поосторожнее. Иннокентий бездарного недоучку растерзает просто из чувства собственного достоинства. Но я надеюсь, что хоть какие-то остатки чести у вас сохранились и вы не нарушите данное слово.

Князь сбросил с плеча руку конвоира, открыл дверцу и, согнувшись, вошел в клетку. И тут же один из солдат быстро захлопнул ее и повернул ключ в замочной скважине. Сжав его в кулаке, он отскочил.

А мятежный колдун вынул из кобуры маузер.

Хозяин собирался еще что-то сказать, но тут грянул выстрел. Тело покачнулось. И Иннокентий понял, что пуля ударила хозяина сзади чуть ниже шеи. Секунду тот простоял, глядя куда-то себе под ноги, а потом из его рта выплеснулся фонтанчик крови.

И свет перед глазами Иннокентия померк. Жажда поглотила его сознание целиком, в стремительно меняющееся тело впились серебряные прутья клетки, причиняя сильную жгучую боль, на линиях узора алатыря остались выдранные куски плоти, а в голове на несколько мгновений забилась только одна мысль:

«Бебе… малышка Бебе, Ирочка, солнышко…»

Потом все исчезло. Он вернул себе человеческую форму, так и оставшись накрепко приклеенным к линиям алатыря. Совсем рядом, можно было дотронуться рукой, валялись серебряные наручники.

Колдун Дзержинский шагнул к клетке и подошел почти вплотную. И улыбнулся вполне добродушно и располагающе.

– Ну что? Будешь мне служить? Это не так уж плохо, поверь. Мы, новая власть, к дивам относимся как к людям. Будешь есть в солдатской столовой, комнату тебе дадим. Бить никто не будет. Мечта, а не служба, а?

Иннокентий поднял глаза и с трудом сфокусировал взгляд на лице колдуна. Медленно произнес:

– Я не служу преступникам и бунтовщикам. Я служу только государству.

– Как скажешь, – пожал плечами колдун и, отойдя от клетки, махнул рукой. Солдаты подняли винтовки. И раздался первый залп.

Иннокентий почувствовал, как серебро впивается в его тело. В грудь, в плечо. Следующие пули попали в шею и левую щеку.

Еще две одновременно пришлись прямо в глаз.

А потом он потерял им счет, а чуть позже и сознание.

Очнулся он от боли. И даже немного удивился тому, что способен что-то чувствовать. Надо же, когда ему начали стрелять в голову, он был уверен, что его собираются убить. Сколько серебра должно попасть в тело, чтобы прекратить существование такого сильного дива, каким он стал, он не знал. Но был уверен, что у бунтовщиков его достаточно. Серебряные пули стоили дорого, но эти воры и убийцы наверняка не знали настоящей цены вещам.

Поэтому Иннокентий и не стал продлевать им развлечение, уклоняясь от выстрелов, хотя мог.

Но похоже, эти люди оказались не так просты, как он думал.

С трудом приоткрыв глаза, он увидел прямо перед собой прутья клетки: он упирался в них лбом. Лоб нещадно жгло. Но это было сущей ерундой по сравнению с тем, как горели шея и плечи. Иннокентий скосил глаза, чтобы увидеть то, о чем и так сразу догадался – серебряные колодки. Вот зачем ему стреляли в голову. Чтобы он потерял сознание. Никто не собирался его убивать. Им нужны сильные дивы. Его хотят сломать и подчинить.

Глупцы. Этот колдун-недоучка и правда не великого ума, прав был хозяин.

С усилием отлепившись от прутьев, Иннокентий попытался повернуть голову. С огромным трудом, через жгучую боль, ему это удалось. И он увидел недалеко от клетки стол. За ним сидели двое солдат и играли в карты. Их винтовки стояли рядом, прислоненные к спинкам стульев.

– Ты смотри, – воскликнул один из них, – черт очнулся!

– А я тебе говорил, – оглянулся второй, – а ты «подох, подох». Они знаешь какие живучие? И потом, дохлый черт обращается в дым.

– И много ты чертей видел, умник? – Второй солдат пнул первого ногой в кожаном сапоге. Иннокентий узнал этот сапог. Такие входили в ведомственное обмундирование колдунов Управления. Хорошие, хромовые, не для обычных солдат. По подвалу разносился запах какого-то дешевого пойла.

Воры, убийцы, мародеры. И теперь весь город окончательно в их власти. А может, уже и вся страна.

Это неожиданно причинило боль, едва ли не более сильную, чем серебряные колодки. Хаос. Везде хаос…

Иннокентий представил себе, как эта грязная пьяная солдатня переворачивает стол в кабинете Главы, выдергивает ящики, лезет в сейф в поисках денег и ценностей. Подвыпившие вандалы топчут документы сапогами, снятыми с убитых колдунов. Разбивают стекла витрин и рассовывают по карманам награды…

Мир рухнул. И он, казенный черт Управления, – просто один из его осколков.

Иннокентий опустил голову. Несколько серебряных пуль, покрытых слизью, когда-то бывшей его кровью, валялось на полу. Видимо, пока он был без сознания, его тело принимало демоническую форму, пытаясь избавиться от серебра.

Сейчас он этого сделать уже не мог. Колодки не позволяли даже поменять одну истинную форму на другую. Что же. Смерти придется ждать долго, очень долго.

Владимир как-то провел в колодках пятнадцать дней и остался жив. А ведь он не был особенно силен, Иннокентий считал, что тогда дива удержали только его упрямство и несокрушимая воля к жизни.

…Возможно, с ним получится даже быстрее. Никакого желания сопротивляться Иннокентий не ощущал.

– Надо товарищу Дзержинскому доложить. – Один из солдат встал.

– Давай сходи, я покараулю, – усмехнулся его напарник. И когда второй солдат ушел, взял винтовку и подошел к клетке.

– Эй ты, черт, – окликнул он Иннокентия.

Див не пошевелился.

– Слышь? Я с тобой говорю! – Он просунул винтовку в клетку и сильно ткнул в бок штыком. Иннокентий даже не вздрогнул. По сравнению с болью от серебра этот укол он почти не ощутил.

– Тьфу ты, падаль. – Солдат плюнул на пол и снова вернулся за стол. И больше не подходил.

Наконец на лестнице раздались шаги. Дверь открылась, и снова зашел тот колдун. Иннокентий ощущал от него довольно большую силу. Возможно, если бы Дзержинский продолжил учебу, из него вышел бы неплохой колдун. Но сейчас даже общий его силовой фон был нестабильным. Много эмоций, плохой контроль. Может ли он управлять своим оружием? Этому учили едва не с самых младших курсов, но определенного мастерства колдун достигал только ближе к концу обучения. И после этого необходимы были постоянные тренировки, иначе навык терялся.

Нет, пришел к выводу Иннокентий, с таким контролем – точно нет. Иначе зачем бунтовщик таскает с собой маузер, эту железную игрушку простолюдинов?

Солдат, сидевший за столом, вскочил и отдал вошедшему честь.

– Никаких происшествий, Феликс Эдмундович, – доложил он, – черт очнулся, но сидит смирно.

Колдун посмотрел на караульного и внезапно нахмурился:

– А чем это от тебя разит, Степан? Пил небось?

– Никак нет, Феликс Эдмундович, да как можно? Может, вчера… капельку. Такой день тяжелый был. Да и грех не вспрыснуть, большое дело сделали. – Он указал на Иннокентия.

– Это ты, брат, прав, великое дело. Последний их оплот раздавили. – Колдун сжал кулак и, резко повернувшись, зашагал к клетке. И снова на его лице заиграла та же дружелюбная улыбка. Короткая клиновидная бородка дрогнула, и он заговорил:

– Ты, наверное, есть хочешь. И тебя накормят сразу же, как перестанешь артачиться. Я же тебя не со зла мучаю, ты пойми. Ты всю свою жизнь рабом был. А я хочу в тебе это рабство извести. Вот погляди на Степана. Его деда по приказу барина насмерть запороли, его отец от чахотки помер, мрамор добывал. А теперь он – власть. А ты? Всю жизнь на коленях простоял, так на коленях и помереть хочешь? Ну что? Пойдешь служить?

– Я не служу преступникам и бунтовщикам. Я служу только государству, – ответил Иннокентий.

– Государству… – Колдун сложил руки за спиной и прошелся вокруг клетки. – Ты не думай, я знаю, что такое приоритеты, и дивов я вызывал, и воспитывать твоего собрата доводилось. Но посмотри сам. Твой царь давно отрекся. И что теперь с этим приоритетом? Тю-тю. Сейчас власть – это мы со Степаном Зарецким и Никитой Лещёвым. – Он указал на второго солдата. – И, поверь, я могу быть добрым, очень добрым. Но если ты будешь упираться – я тебя сломаю. И ты все равно подчинишься.

Иннокентий медленно и тяжело поднял голову. И сделал то, чего не делал ни разу в жизни, – посмотрел в глаза колдуну. И постарался улыбнуться как можно презрительнее.

– Высшие государственные приоритеты выставляет колдун высшей категории. Такой, как вы, ничего не может об этом знать.

– Поверь, братец, я много чего знаю. Твои приоритеты невозможно переписать. Именно поэтому ты должен сперва признать, что я представляю законную государственную власть. И только после этого я надену на тебя ошейник.

– Ваше законное место – в камере Шлиссельбургской крепости. Я не служу преступникам и бунтовщикам.

Колдун пожал плечами:

– Я и не думал, что ты так быстро сдашься. – Он кивнул солдатам:

– Несите крючья.

Иннокентий улыбнулся еще шире и демонстративнее. У этого колдуна не хватало ума даже на то, чтобы понять, что чем больше он пытает и ранит дива, тем скорее силы покинут Иннокентия и он умрет.

…На этот раз Иннокентий сознания не терял. Он даже старался держаться прямо, не заваливаться и не опираться на решетки, когда крючья наконец вырвали из его тела вместе с ребрами. Но, как оказалось, пытка заключалась не в этом. Колдун махнул рукой, и тут же в нос Иннокентию ударил сильный, одуряющий запах сырого свежего мяса. И не успел он поднять голову, чтобы увидеть источник запаха, как прямо перед прутьями клетки появился закопченный котелок, наполненный рублеными кусками свинины.

– Хочешь? – улыбнулся колдун.

Конечно, Иннокентий хотел. Ослабленное, израненное тело содрогалось от голодных спазмов. Но он не подал виду, лишь прокусил изнутри до крови нижнюю губу, не в силах справиться с клыками, немедленно сменившими его обычные человеческие зубы.

– Ишь… а ты говорил «кинется, кинется», – тихо проговорил один из солдат, тот, которого называли Степаном, ткнув локтем своего сотоварища, – ничего ты в чертях не смыслишь.

– Это не простой черт, – колдун обернулся, – это главный черт Управления. Точнее, див, так они правильно называются. Такие, как он, наравне с фамильярами у дивов, вроде аристократов. Не уступают людям, нам с вами, ни умом, ни гордостью. И они отлично контролируют свою звериную сущность. Когда мы арестовали его хозяина, я специально приказал того слегка помять, чтобы выманить этого дива из Управления. Они немедленно реагируют на кровь хозяина и мчатся его сожрать. Но этот справился со своей жаждой. Понятно, что смог, потому что был очень далеко, да и не видел он кровь и не чуял. А когда почуял – сами видели, что произошло. Так что подождем. И не таких ломали. Зверь свое возьмет. Охраняйте. Вечером, как сменитесь, отнесете мясо обратно на кухню.

– Мухи обсидят, – вздохнул Степан. А колдун внезапно посмотрел на него, и под этим взглядом солдат аж вжал голову в плечи.

– А ты отгоняй… мух, – сказал он и, резко развернувшись, вышел.

А Иннокентий принялся разглядывать свинину. Мясо было довольно свежим, хорошим. Где они его взяли? Даже в столовую для колдунов Управления уже давно такого не завозили, в основном готовили из консервов и солонины. Кого ограбили эти люди? Не иначе какое-то крестьянское хозяйство за городом.

С трудом оторвав взгляд от мяса, он оглядел зал. Клетка теперь тут осталась всего одна – куда бунтовщики дели остальные, было не очень понятно. Впрочем, они могли их просто продать, все-таки серебро. Да, внутри стальные прутья, но слой серебра очень толстый, ведь клетки рассчитаны на сильных дивов, и, кроме того, эти люди могли не знать о том, что внутри стальная сердцевина. Что же случилось с остальными дивами и оставшимися на службе колдунами? Люди последние дни почти не выходили из кабинетов, их дивы приносили им туда оставшийся в запасах паек. Да и некуда им было выходить, и некогда. Они удерживали щиты, чтобы хоть как-то защитить здание от обстрела. А по коридорам, кроме прочего, бродили демоны.

Мясо продолжало источать туманящий разум запах. И становилось все труднее сдерживать себя. Ну нет. Развлекать бунтовщиков, бросаясь на решетку, он точно не станет. И ни на какие сделки с ними не пойдет. «Мы власть». Подонки, голь, отребье.

Иннокентий знал, как можно отвлечься от голода. Тем более измученный, уставший организм хотел этого не меньше, чем есть. Он закрыл глаза и отключил все мысли и те чувства, которые смог. И почти мгновенно заснул.

Когда он проснулся, мяса уже не было. И ощущал он себя намного бодрее, чем накануне. Ребра уже почти восстановились. Несмотря на въедающееся в тело серебро, раны, хоть и медленно, но все же затягивались. Он снова повернул голову – охранники сменились, этих людей он не знал. Один из них сидел, откинувшись на стуле, второй спал, сложив руки на столе и уткнувшись в них головой.

Была или поздняя ночь, или раннее утро. Иннокентий обычно хорошо чувствовал время, но сейчас ощущение не работало, он спал слишком глубоко. И именно поэтому ему удалось так хорошо восстановиться.

Нет, так дело не пойдет. Если он позволит себе спать – пытка может затянуться надолго. И кто знает, может, голодом и болью им и правда удастся его сломать? Это недопустимо.

Он еще раз оглядел зал и вспомнил, как он вошел в него в первый раз. Стены еще не были оштукатурены, пол вымощен едва ли наполовину, никакого алатыря. Зато пыль стояла коромыслом, имелись строительные леса и рабочие в пропахшей краской и известкой одежде.

Иннокентий был еще рядовым дивом, а его хозяином – старший следователь. Он и отправил подручного в подвал, чтобы узнать, как там идут дела. Никто из служащих не захотел спускаться и дышать пылью. Но все считали дни до переезда в это огромное, удобное и комфортное здание, сильно отличавшееся от крохотных комнаток и подвалов бывшего Приказа.

Воспоминания. Вот чем он займется. Если он начнет их прокручивать с момента первого поступления на службу, то это займет много, очень много времени и позволит не заснуть. А как воспоминания закончатся, он может прокрутить их заново.

Он закрыл глаза, и…

– Папенька, папенька, приняли, приняли! – Молодой хозяин взбежал по белым ступеням особняка и ворвался в дом, размахивая бумагами. Гонец только что прибыл из столицы, и Федор немедленно бросился к карете, едва не опередив самого Иннокентия. Фамильяр Стрельниковых принял пакет с государственной печатью и протянул его молодому хозяину с поклоном. Тот моментально сорвал печать и, вглядевшись в бумаги, издал такой радостный вопль, словно ему снова стало шестнадцать лет. И рванул в дом.

– Я поеду в столицу! Государю буду служить! В Тайном сыске!

Глава семьи вышел из столовой, потянулся, протянул руку и посмотрел бумаги. Поманил Иннокентия.

– Собери вещи Федора. И сам приготовься. Тоже служить поедешь. Следи за моим сыном. Пить и в карты играть не давай, понял?

Из воспоминаний его выдернул резкий запах мяса и чеснока. А еще железа и пороха. Иннокентий открыл глаза. Прямо перед его носом маячил кусочек сала, нанизанный на штык.

– Жри давай!

А вот и Степан… Значит, снова заступил в караул. За его спиной стоял колдун, и на этот раз никакой улыбки на его лице не было. Зато Иннокентий сумел выдавить из себя ее подобие, хотя нестерпимо хотелось вцепиться в этот кусочек зубами, да так, чтобы сталь штыка захрустела.

Нет, больше всего хотелось вцепиться в горло проклятому мятежнику. И рвать, рвать в клочья, наслаждаясь теплым, дымящимся мясом. А потом уже приняться за Степана. И за второго, как его… память начинала подводить. Зато улыбка стала вполне натуральной, и Иннокентий даже, кажется, ощутил запах кровавой разорванной плоти. И, отвернув голову от куска сала, медленно и монотонно проговорил:

– Я не служу преступникам и бунтовщикам. Я служу только государству.

Он снова погрузился в память.

– Ну вот, готово. – Его светлость князь Бестужев, отступая на шаг, указывает на Иннокентия, стоящего в центре алатыря: – А ну-ка, Иннокентий, назови свои высшие приоритеты.

– Служба государю нашему и защита его. Служба Российской империи, защита и поддержание закона и порядка, – тихо, но твердо говорит он.

– Подумать только… – это голос графа Ростопчина, его будущего хозяина, – даже не верится. А ведь перекрылись обычные-то приоритеты… и все, никак теперь не стереть, а, ваша светлость?

– Никак, – в голосе князя Бестужева звучит неприкрытая гордость, – только если в Пустошь отправить.

– А ну как сожрет он меня? Сбежит?

– Может, и сбежит. Да только когда поймают его – снова служить станет. Не украсть его теперь у государства и себе не присвоить.

– Небывалое чудо…

В ушах Иннокентия раздался грохот аплодисментов.

…Он уже не чувствовал ни боли от ударов, ни запаха еды. Иногда его вынуждали открывать глаза, и тогда он, произнеся: «Я не служу преступникам и бунтовщикам. Я служу только государству», – снова закрывал их и опять уходил в воспоминания.

Он помнил, как выглядел Владимир после двух недель серебряных колодок. Сам Иннокентий, наверное, теперь выглядел почти так же – истощенный, обтянутый лохмотьями кожи скелет, едва шевелящий губами. Да слышал ли кто-то, что он говорит? Это уже не было важно. Даже воспоминания теперь появлялись обрывками: вот он, Владимир, закованный в колодки, а вот он же, во время смертного истязания, которое никак не мог пережить, но пережил… даже запах его настолько силен, что…

Иннокентий медленно приоткрыл глаза. Нет, это не воспоминание. Перед ним, отделенный лишь прутьями клетки, стоял Владимир. В высоких хромовых хозяйских сапогах, в военной форме. Ворот его формы был наглухо застегнут, но Иннокентий был уверен – под ним ошейник. А на самом вороте были нашиты красные полоски – такие же, как у мятежного колдуна и его подручных.

Владимир встретился с ним взглядом. Лицо его ничего не выражало. Он обернулся к стоящему чуть поодаль колдуну:

– Он умирает, хозяин. Вам его не подчинить.

– «Товарищ Дзержинский», – поправил его колдун, – я уже говорил: тут больше нет хозяев и рабов.

– Как прикажете, товарищ Дзержинский, – проговорил Владимир и добавил: – Я знаю его много лет. Его не сломать.

– Ты сказал, что можешь поговорить с ним.

– Да. Но наедине. И пусть мне принесут еды. Много.

Колдун посмотрел куда-то в сторону:

– Степан, принеси из кухни каши. Все, что осталось от завтрака.

– Будет сделано.

Хлопнула дверь. Иннокентий снова прикрыл глаза, но воспоминания не шли.

Владимир. Он возвращался на службу, даже когда и приоритетов-то у него еще никаких не было. Он не ушел сейчас, когда погиб его хозяин, и защищал Управление до последнего. Почему он с ними? Как его смогли так быстро сломать?

Иннокентий снова открыл глаза. Владимир так же неподвижно стоял и смотрел ему прямо в лицо. Глаза его стали совсем прозрачными. Последний раз он поднимал взгляд на Иннокентия очень давно, в самом начале своей службы, будучи еще совсем диким и совершенно неуправляемым. Потом, даже когда они служили одному хозяину и Владимир из двух дивов был главным, он не бросал вызова. Но сейчас… от него ощущались сила и власть.

«Мы сейчас власть», – вспомнил Иннокентий слова мятежного колдуна. Неужели и Владимир стал частью этой преступной, варварской «власти»?

Снова скрипнула дверь, и до Иннокентия донесся запах еды.

– Поставь на стол и уходи, – не оборачиваясь, велел солдату Владимир.

– Ты кто такой, чтобы мне указывать? – возмутился Степан и демонстративно грохнул котелком по столу. – Мне Феликс Эдмундович пост покидать не велел.

Владимир медленно повернулся и постучал пальцем по красной полоске на воротнике. И тогда Иннокентий рассмотрел на ней какие-то прямоугольники. А спустя миг Владимир сорвался с места, и его острые, похожие на кинжалы зубы щелкнули возле уха незадачливого солдата.

Тот вскрикнул и бросился к выходу.

– Работы с личным составом предстоит еще много, – пожал плечами Владимир. Подошел к дверце клетки и, открыв ее, протиснулся внутрь, старательно обходя алатырь. Нагнулся и начал пристально рассматривать пленника.

– Тебе надо поесть. Неделя в колодках – это тяжело и опасно даже для тебя. А тебя еще и пытали. В таком состоянии ты и вправду не годишься для службы.

– Я не служу преступникам и бунтовщикам. Я служу только государству.

Иннокентий произнес это, едва шевеля губами. Но Владимир его, несомненно, услышал. И резко, наотмашь, насколько это позволяла клетка, ударил Иннокентия кулаком по лицу.

Следующий удар пришелся в горло, а еще через мгновение носок тяжелого, снятого, возможно, с собственного хозяина сапога врезался Иннокентию в живот.

И в этот момент Иннокентий ощутил, как вместе с болью поднимается вверх тяжелая клокочущая ярость. Кем этот предатель себя возомнил? Неужели он думает, что ослабевший и израненный бывший Главный див будет послушно сносить побои от ничтожества? И когда кулак Владимира снова врезался ему в челюсть, мотнул головой, щелкнул зубами и немедленно ощутил во рту сладкий вкус чужой плоти и крови. И, не удержавшись, облизнулся от удовольствия. Владимир же, отдернув руку с начисто откушенными пальцами, развернулся и вышел из клетки. Капли крови упали на пол, и Иннокентий с трудом смог отвести от них взгляд. С усилием подняв голову, он посмотрел на Владимира.

– Я… до сих пор намного сильнее тебя, глупец. И это не изменить ни пытками, ни серебром.

– Хорошо, что ты вспомнил об этом, – проговорил Владимир, и Иннокентий с некоторым удивлением отметил, что бывший подчиненный больше не поднимает глаз.

– Вот теперь с тобой можно и поговорить, – Владимир слизнул кровь с руки и сел на пол перед клеткой, – они не слушают меня. И не станут слушать, я им ровня и не могу приказывать, ты должен это понимать.

– Они?.. – Выходит, из дивов уцелел кто-то еще.

Иннокентий выпрямился, насколько позволяли колодки, и спросил, глядя на Владимира в упор:

– Чем закончился штурм? Что со следователями? Кому-нибудь удалось спастись? Сколько дивов осталось?

– Во время штурма погибли колдуны Стоцкий и Воронин. Старший следователь Углов застрелился. Остальных арестовали и увезли. Куда именно, мне пока не известно, но я стараюсь это выяснить. Дивов осталось в живых одиннадцать, включая тебя и меня. Трое сбежали, но находятся поблизости, я их чувствую. Казимир и Мирон в клетках наверху, остальные – в алатырях. Нас кормят из того же котла, что и солдат. При штурме был поврежден еще один лестничный пролет, обрушился главный вход, выбиты все окна, кроме трех в левом крыле на третьем этаже. Разрушенные лестницы восстанавливают, пока их заменят на временные, деревянные. Товарищ Дзержинский занял кабинет Главы, я вставил там стекла – вынул из нескольких уцелевших рам – и навожу порядок два раза в день. Сейф с документами охраняют двое солдат.

Иннокентий облизнул губы и усмехнулся:

– Ты докладываешь мне так, будто я все еще главдив.

Владимир на миг поднял глаза:

– Ты главдив. Тебя никто не смещал с должности, не бросал вызов и не побеждал. Все дивы ожидают, когда ты снова вернешься к делам.

– Я не служу…

– Хватит, – резко оборвал его Владимир, – выслушай меня наконец. Ты думаешь, мне нравится носить это? – Он указал на свою форму.

– Нет? – все с той же усмешкой проговорил Иннокентий. Чувствовал он себя существенно лучше. Владимира нужно выслушать: вряд ли он пришел сюда, исключительно чтобы накормить пленного сослуживца своими пальцами.

«Я стараюсь выяснить».

Этот Владимир всегда был непростым дивом. Слишком много колдунов ему довелось поглотить. И теперь он сам выбирал, кому будет служить, и, если считал хозяина достойным, был предан и безукоризненно послушен. Но если нет – никакие пытки и наказания не могли заставить его подчиниться. Значит, и ошейник, и эту форму он позволил надеть на себя не просто так.

– «Люди устанавливают власть, а черти ей служат. Люди устанавливают порядок, а черти его поддерживают», – полуприкрыв глаза, медленно проговорил Владимир. Иннокентий знал, кого див видит сейчас перед своим внутренним взором. Эти слова произнес когда-то его благородие Афанасий Репин, колдун, бывший их общим хозяином. Иннокентий служил ему совсем недолго, всего две недели. Но успел прекрасно понять, почему этому колдуну подчинился самый строптивый черт.

Но сейчас Владимир требовал невозможного. Поэтому Иннокентий сказал:

– Я не могу, как ты, признать этих людей новой властью.

– Но иначе не обойти Высший приоритет.

– Его установили не для того, чтобы мы его обходили. – В голосе Иннокентия прозвенела сталь. Что задумал этот Владимир?

– Дело не во власти. Мы должны поддерживать порядок. Ты сам сказал, что служишь государству. А что это, как не воплощение закона и порядка?

– Люди, которым ты предлагаешь сдаться, сеют лишь хаос и разрушения. Они – не закон. Я либо дождусь, что город освободят от бунтовщиков, либо умру здесь.

Владимир снова поднял взгляд, и Иннокентий понял, что див смотрит на колодки. Чуть повернув голову, он увидел свои руки. Кожа с них давно облезла, плоть высохла, и сейчас они напоминали мертвые дубовые ветки. Но Владимир смотрел не на них, а чуть выше, на выгравированное на колодках государственное клеймо в виде двуглавого орла.

– А если законная власть не вернется? – тихо спросил он. – Что тогда?

– Вернется. – Иннокентий с трудом повернул голову обратно.

– Поэтому так важно остаться на службе, Иннокентий. – Дивы почти никогда не обращались друг к другу по данным им людьми именам. Владимир специально использовал имя, чтобы подчеркнуть важность своих слов. – Ты давно не выходил из здания, но ты прав, там хаос. Повсюду мешки с песком, перевернутые трамваи. Пьяная чернь средь бела дня врывается в магазины и банки, грабит, бьет стекла, обирает людей. Ночью светло от пожаров. Много колдунов погибло, и, кроме бандитов, горожан терроризируют демоны. Хватают и жрут прямо на улице, даже не прячась. Мы должны навести порядок. И колдун Дзержинский разрешил это сделать.

– Разрешил? Но ведь они это все и устроили.

– Они устроили военный переворот. После него всегда наступает хаос.

– У нас уже был переворот. Но такого не произошло.

– Тот, первый, и привел в итоге к нынешнему. Те люди не смогли удержать власть и навести порядок.

– А эти? Думаешь, они смогут? Отребье, воры и голодранцы? С недоучившимися колдунами во главе?

Владимир подумал, потом медленно повторил:

– Порядок наведем мы. И этот человек нам поможет. Солдаты, что заняли Управление, уже патрулируют улицы. С ними отряды вооруженных людей с повязками, которых называют милицией. Они ловят бандитов и мародеров. Я получил личное предписание товарища Дзержинского грабителей и мародеров жрать на месте.

Иннокентий перевел взгляд на сапоги сидящего перед ним дива и усмехнулся. Владимир тоже посмотрел на свои ноги.

– Они со склада, – пояснил он, – я не снимал их с мертвого колдуна, это называется «экспроприация». Были составлены накладные, подписаны документы по изъятию.

– Ты хочешь сказать, что бунтовщики соблюдают видимость законности?

– Не важно, что соблюдают они. Общественный порядок – один из наших Высших приоритетов. Бунтовщики не смогут его навести. Ты видел их чертей – их много, но с дисциплиной у них еще хуже, чем у солдат. Да и самый сильный из них недотягивает до уровня слабейшего из нас. Мне поручено приучить их к порядку. Но это не быстро. А наверху сидят в клетках без всякой пользы шесть обученных и сильных полицейских дивов. Оставшихся без командира. А мы должны быть на улицах. Не время для гордости. Ты должен признать эту власть и надеть ошейник.

– Не ожидал от тебя такого красноречия.

– Я читал книги. И если ты прекратишь героически умирать и займешься своими прямыми обязанностями – мы очистим город за неделю. Это сейчас самое важное.

Иннокентий внимательно посмотрел на Владимира и спросил:

– Ты уверен, что нам позволят выполнять приоритет?

– Да, – без колебаний ответил тот. – Этот колдун занимается тем же самым.

Иннокентий попробовал сжать и разжать кисти рук. Боль прострелила по всему телу до колен, но пошевелить руками удалось. Нужно много еды, чтобы восстановить форму, но это уже проблемы бунтовщиков.

– Учти, Владимир, – чтобы придать вес словам, Иннокентий тоже использовал имя, – когда сюда вернется настоящая власть, я лично надену на этого колдуна наручники. И ты не сможешь защитить его, даже если захочешь.

Владимир редко использовал человеческую мимику при разговоре наедине. Но сейчас по его губам скользнула очевидная усмешка.

– С удовольствием уступлю тебе эту честь, – проговорил он и поднялся.

– Иди за колдуном. И передай ему, что у меня есть условие.

Колдун Дзержинский появился быстро. Однозначно, ждал поблизости завершения разговора.

– Говори свое условие, – сразу перешел он к делу.

– Супруга князя Юсупова и его дочь, – проговорил Иннокентий, – отпустите их. И когда они будут в безопасном месте, я признаю вашу власть и позволю себя привязать.

Колдун внезапно рассмеялся:

– Я думаю, они уже давно в Крыму. Я не воюю с женщинами и младенцами. После ареста твоего бывшего хозяина их посадили на следующий же поезд. Можешь позвонить им, если знаешь телефон. Телефонную линию как раз вчера полностью восстановили.

– А фамильяр?

– Он в Пустоши, – развел руками колдун, – а жаль, хороший был экземпляр, пригодился бы. Это все?

– Да. – Иннокентий посмотрел на Владимира, стоящего за спиной колдуна.

– Сними с меня колодки, – велел он, – и принеси ложку. Я не собираюсь есть прямо из котла, как животное.

1741 год

Афанасий с подозрением смотрел на его сиятельство. Уж больно слащав и любезен был начальник.

– А хорошо ты это придумал, Афанасьюшка, – соловьем разливался граф, – и что к делам наконец вернулся, и что черта этого проклятущего себе забрал. Сладу с ним никакого, замаялся я ему хозяев искать. А имущество казенное, подох бы в колодках, пришлось бы как-то по бумагам списывать. А ты молодец, сразу ему хвост прижал.

– Послужит еще черт, не извольте беспокоиться, – заверил начальство Афанасий, нутром чуя подвох. Похвалы его сиятельство расточал неспроста.

И почти тут же подозрения подтвердились.

– Тут вот какое дело, Афанасий, – доверительно произнес граф, – в Москву тебе ехать надо. На подмогу тамошней конторе.

– Что же, у них там своих колдунов, что ли, нету? – поинтересовался Афанасий.

– Да в том-то и дело, – горестно возвел очи к потолку начальник, – уже двое как в воду канули. Вместе с чертями. А неплохие черти были, не слабаки. Не справляются они, помощи в столице запросили.

– И чем же я с новым, необученным чертом им помогу?

– Ну как же, Афанасьюшка, – его сиятельство даже изволил подняться и подойти, чтобы похлопать Афанасия по плечу, – ты же у нас с любым чертом сладить можешь и любое дело раскрыть. – И тут же, резко сменив слащавость, не допускающим возражений тоном добавил: – Тебе и ехать. Больше некому.

И то правда. За казенного колдуна, паче чаяния он погибнет, спросят даже меньше, чем за казенного черта. А коли справится – честь и хвала начальству.

– Премного благодарен за доверие, – мрачно пробурчал Афанасий, поклонился и вышел.

Черт ждал его у дверей кабинета.

– Ну вот, Владимир. Готовься, будет у нас с тобой боевое крещение, – сказал ему колдун.

Афанасий думал недолго: на Хвоще он точно не поедет, хороший конь, его поберечь надобно. Да и поездка без смены лошадей займет слишком много времени. На перекладных чиновник уровня Афанасия мог доехать до Москвы за три дня: для колдунов Канцелярии по всей государевой дороге были готовы и сменные лошади, и комнаты в путевых дворцах. Но черт доскачет за два. Верхами ехать на черте под личиной, даже с отдыхом, слишком тяжело, но если запрячь чертяку в сани, получится быстро, да и сил много не отнимет. Чертом даже править не нужно, он сам знает, куда бежать.

Все это Афанасий изложил Владимиру. Он предпочитал не приказывать вслепую, а посвящать чертяк в дела, которыми занимался. Черт, который понимает, для чего старается, приносит больше пользы.

– Как сам думаешь, – спросил он, – что лучше для дела?

Чертяка задумался, при этом выглядел очень важным и серьезным. Видать, его мнением поинтересовались впервые.

– Лучше, конечно, доехать быстрее.

– Молодец, верное решение, – похвалил Афанасий, – тогда готовься. Сожри двойную пайку. Выезжаем рано утром.

Бубенцы весело звенели, Афанасий, закутавшись в шубы, сидел в возке. Высовываться на холодный ветер нужды не было, заблудиться на наезженном тракте черт не должен. Проедут Ильмень, а там и до Валдая недалеко. В Валдае и будет остановка на ночлег. Черт бежал быстрее обычного коня, но не слишком скоро, чтобы сани не развалились на ухабах да заносах. И в отличие от обычной лошади, был неутомим. Афанасий дремал, даже не поглядывая в маленькое оконце. Безусловно, без присмотра черт мог придумать какую-нибудь каверзу, например, разогнаться побыстрее да и приложить сани о смерзшуюся колдобину. А там вдруг возок перевернется или хозяин стукнется башкой и кровь пойдет. Вряд ли кто-то из канцелярских колдунов решился бы настолько довериться черту, особенно этому. Но Афанасий рассудил иначе. Если чертяка захочет строить козни, никакой надзор ему не помешает. И чего толку тогда сидеть на облучке и всю дорогу держать щит от пронизывающего ветра. Силы пригодятся для дела.

На Валдае остановились в путевом дворце. Человек из прислуги помог распрячь черта. И Афанасий перво-наперво отвел коня в стойло и тщательно натер сухим сеном, выбивая из шкуры мыло. Колдун не хотел, чтобы черт мерз после быстрой скачки: весь день чертяка вел себя примерно, его стоило поощрить.

Похлопав коня по шее, он негромко проговорил:

– Молодец, чертяка, добрый конь. Пожрешь овса, превращайся, бери одежду и дуй в корчму. Найдешь меня там.

Зайдя в гостиницу, он велел управляющему:

– Дай-ка шесть гарнцев хорошего овса моему черту, а потом покормишь его в человеческом облике.

– Да как же это, ваше благородие? – возмутился управляющий. – Что же, черта вашего дважды кормить, что ли, и конем, и человеком?

– Ты колдун, любезный? – поинтересовался Афанасий.

– Н-нет… – неуверенно пробормотал управляющий.

– Вот и не лезь не в свое дело, – отрезал Афанасий. – Ты не знаешь, как черта кормить положено. И не знаешь, какие дела мы вершим. На казенного черта в путевых дворцах выделен прокорм. Поэтому делай, как велено. И не задавай вопросов.

Вскоре черт появился рядом. Афанасий кликнул человека:

– Отведи черта, где вы там их кормите, и дай пожрать. И чтобы без дурака, нормально накорми.

Слуга поклонился.

Афанасий как раз уселся за стол и успел втянуть носом аппетитный запах похлебки из квашеной свеклы, аккурат поставленной перед этим самым носом, когда в груди неприятно кольнуло, и тут же раздался пронзительный визг. Будто на дворе резали порося. Колдун вскочил и ринулся на звук.

В застольной вдоль стен жались люди.

Посередине же, на полу, рядом с перевернутым столом валялся давешний слуга, а над ним, придавив грудь человека огромными лапами, нависала химера: огромный и серый крылатый волк. Слуга-то и издавал истошный крик.

Черт рычал, но больше ничего не делал. И Афанасий успокоился: всего лишь пугает дурака.

– Ко мне. В человека, – приказал колдун, использовав силу. А когда черт подчинился, добавил:

– Неси-ка кнут, дружочек, тот, что с серебром.

Хорошенько всыпав черту, он велел ему одеться, а сам подошел и пнул сапогом по-прежнему лежащего на полу человека.

– Тебе что было велено? – вопросил он.

Невдалеке торчала перевернутая миска, вокруг которой растеклась серая вонючая лужа. По всей комнате разносился запах тухлятины. Даже без пояснений было понятно, что произошло.

– Так приказали…

– Кто? – для порядку спросил Афанасий, хотя и не сомневался в ответе. – А ну-ка, вставай. И быстро приведи сюда этого казнокрада.

Слуга, поскуливая, поднялся и побежал к выходу.

Вскоре явился бледный управляющий.

– Где это видано, чтобы черта дважды кормить… – невнятно бормотал он, – чистым овсом, да еще и человечьей едой. Где это видано…

Афанасий несколько раз огрел его кнутом. Не слишком сильно, чтоб не зашибить, так, для острастки.

– Я черта наказал за твои грехи, любезный, – пояснил он, – несправедливо будет, если ты без наказания останешься.

Управляющий только ойкал. Наконец Афанасий отбросил кнут.

– Больше бить не буду, не боись. А вот проверки тебе не избежать. Раз государевы деньги воруешь, готовься отвечать. Ты думаешь, я не знаю, сколько на прокорм черта положено?

Управляющий горестно взвыл, но Афанасий не обратил на его стенания никакого внимания и распорядился:

– Черта накормить нормально. И мне не мешать, ужинать желаю без ваших сальных рож.

В Москву прибыли вечером следующего дня. Для колдунов столичной Канцелярии у местной конторы были подготовлены комнаты, в них-то Афанасий и расположился. А наутро отправился в контору узнавать подробности дела. Черта взял с собой.

Встретил его начальник и даже вроде обрадовался.

– Хорошо, что прислали вас, Афанасий Васильевич. Вот только… неужели одного?

– Почему одного? – сделал вид, что не понял, Афанасий. – Вот черт мой, Владимир. Ничего, как-нибудь справимся.

Он допросил конторских колдунов и посмотрел бумаги, которые остались у пропавших.

По всему выходило, что странные дела начали твориться в окрестностях Щегловки, подмосковного имения, принадлежавшего небогатому роду старых столбовых дворян. Нынешний его хозяин в свете давно не бывал по причине какого-то тяжелого недуга. А по округе распространились слухи, что в деревнях да в соседнем городке стали пропадать людишки. Колдун, отправленный с проверкой, не вернулся, и посланный ему на выручку – тоже.

Стало понятно, что надо ехать в эту Щегловку. Ушлый московский начальник, потерявший уже двоих колдунов, рисковать оставшимися не торопился, поэтому порешил, что сперва Афанасий все разузнает, а через три дня к нему на помощь отправится конторский колдун с довольно сильным чертом.

Прибыв в небольшой уездный городок неподалеку от имения, Афанасий заселился в корчму, нашел писаря и распорядился подготовить зазывные листки.

– Что ты знаешь о лекарской науке, чертяка? – строго спросил он у Владимира.

– Зуб могу выбить, хозяин. Но это ежели требуется.

– Уже неплохо, – похвалил Афанасий, – тогда будешь помощником лекаря.

– Это как это? – удивился чертяка.

– А так. Не полезем мы с тобой на рожон, а применим хитрость.

Зачарованным снадобьем Афанасий запасся еще в Москве. Может, и не было оно таким чудодейственным, как его описывали запущенные колдуном и моментально расползшиеся слухи, но польза в нем имелась, а вреда не наблюдалось. Все же варил его настоящий сильный чародей, поэтому от желающих поправить здоровье не было отбоя. Афанасий, сверкая стеклышками очков, изображал знаменитого столичного лекаря-чародея, обученного на немчуре. Он осматривал страждущих и назначал им дозировку. А его помощник отмерял и разливал в склянки лекарство.

О лекаре и его средстве гудела вся округа, и скоро должен был явиться посыльный от хворого помещика, чтобы пригласить целителя осмотреть хозяина. Но прошло два дня, а никто так и не явился.

И стало ясно, что приглашения в усадьбу ожидать не приходится. Поэтому Афанасий решил действовать сам. Рано утром третьего дня колдун в сопровождении черта, нагруженного коробом со снадобьем, направился к поместью. Оба надели амулеты.

Зашли с черной калитки, последовав за фургоном молочника. До барского дома отсюда было далековато, и путь лежал через аллею. Афанасий брел, чертыхаясь, и по колено проваливался в глубокий снег. Складывалось ощущение, что по этой аллее давно уже никто не ходил и не ездил. Но не успели они пройти полпути, как перед ними появился черт.

Афанасий нарочито вздрогнул, словно испугавшись, и с удовольствием отметил, что «помощник лекаря» повторил его маневр.

– Ты чего это так внезапно появляешься и пужаешь добрых людей? – накинулся он на черта.

– Чего надобно? – неприветливо поинтересовался тот.

– Так это… лекарь я знаменитый, слышал небось. Прознал вот, что хозяин твой занемог, и хочу помочь излечиться.

– Не нуждаемся, проваливайте, – отрезал черт и зыркнул весьма злобно.

– Как же это не нуждаетесь? – заспорил Афанасий. – Вся округа знает, что владетельный господин давно болеет, пересуды по всему городу. А вы в лечении не нуждаетесь? Не может такого быть! Ты поди и спроси у хозяина, – Афанасий хитро прищурился, – а то подозрительно как-то, чтобы хворый от лекаря отказывался.

Черт на мгновение задумался и исчез. А Афанасий щелкнул механизмом припрятанного колдовского прибора.

– Двоечка, – тихо проговорил он, – с таким легко сладим. Странно как-то, не мог этот черт двух конторских колдунов порешить.

Вскоре черт появился вновь. На лице его теперь играла маслянистая улыбка.

– Милости просим, – поклонился он, – хозяин желает вас видеть.

– Вот то-то же, братец, – усмехнулся Афанасий и вновь побрел по сугробам к большому дому.

Дом выглядел неухоженным и почти не жилым. Прислуги видно не было. На непокрытой чехлами мебели скопился толстый слой пыли. Плотные шторы закрывали окна, и в доме царил полумрак. Черт провел лекаря и помощника в спальню на втором этаже. В засаленной постели лежал худой и изможденный мужчина, его седые волосы были длинны и всклокочены. А глаза горели странным лихорадочным блеском.

– Раздвинь-ка портьеры, – велел Афанасий своему помощнику. В комнате засиял свет скромного зимнего солнца, и мужчина зажмурился, глаза его начали слезиться.

Даже не будучи лекарем, Афанасий заметил неестественную белизну кожи хозяина особняка и его частое, неровное дыхание.

Нацепив очочки с простыми стеклышками, Афанасий заставил Щеглова высунуть язык, посмотрел на руки и постучал по спине.

– Понятненько… – протянул он, и в этот раз ничуть не покривил душой. Любой колдун узнает признаки обескровливания. Тем более настолько очевидные. – Разве вы колдун, батенька?

Щеглов слегка помотал головой, видимо, говорить ему было трудно, да и не хотелось.

– А семья у вас имеется? Надо бы о вас кому-то позаботиться.

– У хозяина есть родные брат и сестрица, – вместо Щеглова ответил его черт, – но в столице проживают. Сюда приехать не желают.

– Понятненько… – повторил Афанасий. Кое-что действительно прояснилось. – Ну что же. Выпишу вам двойную дозу чудесного укрепляющего снадобья. Отмерь-ка, – сказал он Владимиру, и тот принялся наполнять склянку.

Чтобы выглядеть как жадный лекаришка и не вызвать подозрений, Афанасий взял втрое от обычной цены, пообещал еще раз зайти проведать больного и отбыл.

– Что думаешь? – спросил он. Чертяка как раз стягивал с него сапоги в прихожей корчмы, где они остановились.

Черт от неожиданности поднял голову, но тут же опомнился и снова уставился в пол.

Афанасий усмехнулся:

– Не дрейфь. Черт – это помощник колдуна. А значит, ты – помощник следователя. И тоже должен соображать и строить версии. А не только сражаться да прислуживать. Вот такая непростая служба у казенного черта.

– Думаю, что этого человека поджирает его фамильяр, – сказал чертяка.

– Толково, – согласился Афанасий, – одно непонятно: куда сгинули наши колдуны? Что-то здесь нечисто. Больше ничего не учуял?

– С амулетом ничего не понять… А звериное чутье в человеческом облике слабое…

– Ладно, завтра прибудет конторская подмога, и изловим этого кровопийцу. А там посмотрим.

Приняв немного сливянки для лучшего сна, Афанасий завалился в постель.

И вроде бы только заснул, как его пихнули в бок, он открыл глаза и сел, машинально поднимая щит. Перед кроватью стоял Владимир. Увидев, что хозяин проснулся, он сделал какой-то невразумительный жест рукой и исчез, только глухо хлопнули крылья.

Выходит, чертяка снял амулет. Афанасий содрал с шеи свой и прислушался. Никаких ощущений. Афанасий открыл ставни и приготовился прыгнуть в окно, чтобы присоединиться к бою, если тот начнется, но этого не понадобилось. Чертяка появился вновь.

И доложил:

– Ушел, найти не смог. Пока я вас будил, потерял время.

Афанасий призвал щит и врезал ему по морде.

Черт лишь ниже склонил голову.

– Понял, за что?

– За то, что упустил…

– Нет, дружочек. За то, что раскрыл нас. Не дождемся мы теперь подмоги, нужно сейчас идти, пока упырь не сбежал или чего похуже не учудил. Я тебе что сказал делать? Думать. – Он постукал черта пальцем по лбу. – А ты что сделал? Зачем амулет снял?

– Я думал… Но он близко совсем был, за окошком… И я решил, что сожрет вас во сне, а я не успею, с амулетом-то…

– Ох, учить и учить тебя, чертяка, – вздохнул Афанасий, но потом сменил гнев на милость. – Ладно, позже обсудим, что тебе надо было делать. Испугался за меня, значит? – Он усмехнулся. – А теперь слушай. Поспешить нам надо. Не дай бог, упырь этот сейчас пожрет хозяина да сбежит. Ты со всадником летал когда-нибудь?

– Нет, – немного растерянно проговорил черт, – конем только возил…

– И седла на тебя нет, ну да ладно, авось как-нибудь справлюсь. Быстро тащи мою одежду и свою уздечку.

Чертяка мигом сгонял за требуемым, и Афанасий, одевшись, распахнул окно пошире и скомандовал:

– Обращайся в химеру. Только аккуратнее, шкаф не сшиби.

А когда Владимир выполнил приказ, засунул удила в зубастый клюв.

– Не выпускай ни за что на свете, – велел он. – Да поосторожнее! Не перекуси от усердия. Полетим мы с тобой. Боевая наука в действии, так сказать. – Усевшись на закорки волка, он для надежности намотал поводья на руки и завязал. И выставил щит.

– Ну, с богом. Поехали!

И едва успел пригнуться, чтобы не врезаться лбом в балку оконного проема. Шапка слетела с головы и повисла на шее, благо Афанасий заблаговременно завязал ее под горлом. Земля мелькнула далеко внизу, черт стрелой взмыл в небо и развернулся настолько резко, что колдуна снесло с его спины.

– Да чтоб тебя! – только охнул Афанасий, повиснув на поводьях.

Кожаные ремни оказавшейся, к счастью, весьма прочной уздечки впились в запястья, а Афанасий, как развевающийся на штормовом ветру флаг, несколько мгновений лихо летел под брюхом черта. Подтянуться обратно не было никакой возможности. Удержать бы щит.

– Полегче! Тпру-у! Тормози! – заорал он.

Скорость немного снизилась, черт нырнул вниз, и Афанасий очутился прямо над его косматым загривком. Подтянувшись с помощью поводьев, он сумел-таки снова приземлиться на спину чертяки. И схватился за его шею, вцепившись в шерсть.

– Лети ниже, дурачина, я же не… ох!

Черт вроде бы услышал, и земля принялась стремительно приближаться.

– А-а-а! – только и смог закричать Афанасий, и тут же ощутил толчок, от которого кубарем скатился на землю. Поднял голову, отер с лица снег и хотел было матерно выругать непонятливую скотину, но увидел перед собой высокий забор. Он оглянулся – усадьба темной громадой возвышалась прямо за спиной. Выходит, прибыли.

Все еще вполголоса проклиная свою затею лететь на необученном черте, Афанасий встал, вытряхнул из-за ворота полушубка набившийся туда снег, натянул шапку и указал на дом. Волчья башка с птичьим клювом коротко дернулась на непонятный манер. Означало ли это, что черт-упырь все еще в доме? На кивок не похоже. И колдун твердо решил, что надо обучить чертяку языку жестов. Но задать уточняющий вопрос не успел. Химера взмыла ввысь и вступила в бой.

Их обнаружили. И не мудрено, с таким-то эффектным приземлением. Закрывшись щитом, Афанасий приготовился применить свое оружие. Но бой моментально переместился куда-то слишком далеко. Колдун уже почти не ощущал своего черта.

– Назад! – что есть мочи заорал он. И в этот момент щит принял на себя могучий удар и рассыпался вдребезги. Афанасий вновь полетел в сугроб, но сумел сгруппироваться, перекувырнулся, еще в полете протыкая палец шипом кольца. Вверх взметнулся алый вихрь.

– Замри и покажись, – велел он, поднимаясь на ноги.

Черт появился в метре от него. Доля секунды, и быть колдуну сожранным.

Был черт невелик и похож на свинью, но силы немалой. Совсем не тот хилый чертяка, что «лекарь» видел в доме. Афанасий чувствовал, как истончается Кровь колдуна. Черт что есть мочи сопротивлялся, и стало понятно, что заклятие контроля будет держаться недолго. Афанасий сосредоточился, вложив в удержание все силы. Еще хотя бы пару секунд…

Заклятье истончилось настолько, что черт смог начать изменение формы на демоническую, и вот уже огромный щетинистый боров открыл пасть и по-прежнему медленно, преодолевая остатки сопротивления, сделал последний отделяющий его от колдуна шаг. Афанасий напряг всю волю, усилив удержание, и выставил щит. И в этот момент боров замер, покрывшись ледяной коркой, а сверху рухнула темная громадина. Щелкнули острые зубы, и Афанасий будто бы наяву услышал урчание своего чертяки, сожравшего противника намного сильнее его.

– Долго ты возился, – недовольно пробормотал колдун, – еще чуть-чуть, и меня сожрали бы.

Химера уменьшилась, вернувшись в звериную форму, и виновато опустила голову. И только тут Афанасий заметил в ее когтях что-то белое и пушистое. Присмотрелся – да это же заяц!

– Ну-ка, косой, – сказал колдун, – принимай облик человека. Допрошу тебя, потом решу, что с тобой делать.

На месте зайца в крепких когтях Владимира появился давешний дворецкий. И Афанасий увидел, что ошейника на нем нет. Подделка, еще вчера висевшая на шее, свалилась при изменении формы.

– О… Мало того что ты добрых людей жрешь, так еще и демон…

– Помилуйте, господин колдун! – возопил пойманный черт. – Я не жрал добрых людей. Никогда не жрал! Татьбой мы с хозяином промышляли! С бывшим хозяином…

– Любопытненько, – заявление черта-зайца развеселило Афанасия, – а облик человеческий тебе подарили, выходит?

– Не знаю я… – сложив руки на груди, вполне натурально заплакал черт, – меня уже такого колдун призвал! А жертвой вор был! У него на лбу клеймо стояло, разве же это добрый человек? Не жрал я никого, ваше благородие! Это все он! Свин этот проклятущий!

Черт и правда дрожал и прыгал, как мелкий тать, пойманный в кладовке. Очень странно, что кто-то раскормил до первого класса зайца, уж больно невоинственный это зверь.

– Рассказывай, – приказал Афанасий.

И черт, моментально утерев слезы, начал рассказ:

– Меня, стало быть, хозяин купил у колдуна. Потому что больно хорош я для татьбы, выгляжу безобидно, опять же маленький, можно за пазухой носить да в возки запускать. А я оттуда что поценнее скидывал, а хозяин подбирал. Ну и кошельки резал, не без этого, конечно. А потом мы хитроумную схему придумали. Я придумал, я! – похвалился черт. – Продавал меня хозяин на рынке, в клетке. Кухарки покупали и приносили на кухню. А как ночь наступала, так я двери и отпирал…

– Вот что, – перебил его Афанасий, – мне твоя жизнь да грешки прежнего хозяина без надобности. Ты говори, как демоном заделался. И что забыл в Щегловке.

– Так в этом-то и дело! Однажды купила кухарка зайчатины, меня то бишь, и отнесла в дом. Но дом оказался не тот. Богатый слишком. А в нем фамильяр. Он сразу понял, кто я. Посадил в клетку, а двери дома открыл. Ночью хозяин пришел, тут-то его и повязали. А потом и вздернули, – черт высунул язык и вытаращил глаза, изображая повешенного. – А меня колдуну отдать собирались, но я убег. Очень уж мне вольница полюбилась. Так и бегал. Я умный! Людей не жрал, скотину иногда воровал только…

– Давай покороче! – прикрикнул Афанасий. На улице стояла холодина, а словоохотливому черту, видать, пуще всего хотелось похвастаться.

– Не казните! Все расскажу как на духу! Бегал я. Нельзя долго в одном месте оставаться, иначе такой колдун, как вы, ваше благородие, и споймает. И вот занесла нелегкая в Щегловку. А тут черт хозяйский, да сильный такой… Мигом меня словил. Сожрать хотел, но я же хитрый! Уговорил его, объяснил, как, значится, колдунов обманывать. Вот спросит меня колдун: «Ты людишек жрешь да хозяйскую кровушку пьешь?» А я ему, глядя прямо в глаза, отвечу: «Никак нет, ваше благородие! И в мыслях не было!» Стал я изображать хозяйского фамильяра. Зажил сыто и безопасно, и бегать больше не надо. Но свин дураком оказался… жрал бы себе босяков да бедняков, кто их считает… но нет, потянуло на людей получше… Вот слухи и поползли…

– Потому что кровь у бедняков простая, не колдовская, – пояснил Афанасий, – а ему колдовской захотелось. А ну расскажи, как вы конторских колдунов сгубили?

– Не хотели! Сперва даже удалось обмануть. Но первому черт доложился, а второй сам рыскать стал. Пришлось напасть. Не ожидали они, что нас двое. Колдунов обоих порешили, а черт один сбежал. Ищите демона, ваше благородие.

– Еще и демона? – сурово сдвинул брови Афанасий. И черт-заяц вжал голову в плечи.

– Я собирался бежать, – плаксиво заверил он, – но не успел. Боюсь таких дел, господин колдун. Мне лучше убегать да прятаться. А этот дурак во вкус вошел. Следил за мной, чтобы не убег, ждал, когда новый колдун приедет. Велел засаду устроить. Но лекаря я убедил сразу не жрать, вдруг это взаправдашний лекарь и угрозы не представляет. А хозяину-то Щегловки взаправду лекарь нужен, того и гляди помрет, болезный. Да и по слухам лекарь – человек известный. Ну как придут его искать с чертями посолиднее? Дали уйти. Но заподозрили, и я отправился проверить. А потом отвлек вашего черта, чтобы вас, значится, сожрали. Я очень быстрый.

Афанасий еще раз строго посмотрел на химеру, и та вновь понурилась. А колдун спросил:

– Так, значит, всю затею ты измыслил? И как колдунов обмануть, и что вдвоем отбиваться надежнее? Не похоже это на вашу чертячью породу.

– Я… – склонил голову черт, – хозяин говорил, что я дюже хитер…

– Хм… – задумался Афанасий, – и что же с тобой, таким хитрым, делать?

– Пощадите, господин колдун, – вновь взмолился черт, – я послужу вам верой и правдой. Все, что прикажете, смогу украсть. Хоть червонцы золотые, хоть девицу!

– Червонцев и девиц мне не надобно. Но сдается, найду, где таланты твои применить. А вот скажи-ка, есть ли в поместье надежная клетка?

– Есть! Есть! – обрадовался черт. – Отличная клетка, для ихнего фамильяра. А он вон какой сильный был. Я из нее ни за что не выберусь.

– Что же, пошли в поместье. Заодно проведаем господина Щеглова.

Первым делом Афанасий посадил в клетку Владимира и наскоро привязал хитрого черта. Крови дал совсем немного, связь с зайцем была ему не нужна. Потом поменял чертей местами, запер клетку и велел узнику сидеть и ждать решения своей судьбы.

– Верой и правдой, – крикнул черт ему вслед, и Афанасий закрыл тяжелую кованую дверь подвала.

Щеглов сумел подняться с постели и стоял у окна своей спальни, вцепившись в подоконник. Увидев Афанасия, он вздрогнул, плечи его затряслись.

– Колдун Тайной канцелярии Репин, – представился Афанасий. – А это черт мой, Владимир.

Винить старика он не собирался. Не всякий колдун сладит с чертом, что уж говорить про обычного человека.

– Ну что, помогает лекарство? – спросил он.

– Помогает, – натужно проскрипел Щеглов.

– Вот и ладненько, – сказал Афанасий. – Сейчас некоторое время плохо будет, потому как пребывали вы под сильной властью своего черта. Но потом полегчает. Бог даст, поживете еще. В подвал ни ногой! – предупредил он.

Во дворе Владимир обернулся химерой и лег на снег, но Афанасий погрозил ему пальцем.

– Давай в коня, чертяка, хватит с меня на сегодня полетов, налетался. Позже учить тебя буду.

Он вскочил на вороного жеребца и помчался в город.

Наутро Афанасий проснулся в отличном расположении духа. И было с чего радоваться: за окном светило солнышко, задание успешно выполнено, да и новый черт, хоть и допускал ошибки, но старался и не подвел. Уже должен был прибыть конторский колдун на подмогу, он-то и займется поимкой демона. Московское это дело, не столичное. Но, видимо, что-то задержало колдуна в пути, поэтому, покончив с завтраком, Афанасий некоторое время поскучал, а потом встал и направился к управителю корчмы. А когда вернулся, в руках у него был огромный меховой ком.

Черт с интересом уставился на необычный предмет.

– Наматывай-ка на себя онучи, чертяка, – велел Афанасий, – да поплотнее. Денек погожий да воскресный. Гулять с тобой пойдем. А чтобы ты дуба не дал, одолжил я для тебя собачью шубу.

Чертяка смешно выгибался и крутил башкой, разглядывая себя в шубе.

– Небось никогда не носил ничего подобного? – усмехнулся Афанасий. – Вам, чертям, теплая одежда не положена. Заболеть вы не можете. Но раз уж все знают меня как лекаря, не будем разочаровывать честной народ. Да и дрожат черти от холода, как самые обычные люди. Не хочу, чтобы за моей спиной всю дорогу маячила твоя синюшная рожа.

– Как будто шерсть моя, волчья. Такая же теплая, – простодушно заметил чертяка, заставив колдуна рассмеяться.

В городе в честь воскресного дня проходила ярмарка. Еще на подходах Афанасий купил связку калачей, оторвал один себе, остальные бросил черту.

– Жри, заслужил.

– Хозяин, можно спросить? – негромко произнес черт.

– А спрашивай, – разрешил Афанасий.

– За что милостью жалуете? Я ведь ошибся и чуть вас не сгубил.

– А потому, чертяка, что ты за дело старался. Поступать правильно и чувствовать мою волю ты научишься, и скоро. Гораздо сложнее воспитать в черте радение, ибо порода ваша ленива и к делу не охоча.

Черт задумался. Афанасий не стал ему мешать. И пояснять дальше тоже ничего не стал. До правильных мыслей черт должен дойти сам, тогда они крепко засядут у него в башке.

На ярмарке они отведали гречневых блинов, пирогов и студня. Горячий сбитень приятно согревал внутренности.

Афанасий от души похохотал над ярмарочным балаганом: и не только над веселыми кривляньями Петрушки, но и над тем, как таращился на представление чертяка. По всему выходило, что прежде ничего подобного черт не видывал, и незатейливое действо ему понравилось. А вот канатоходец и огнеглотатель Владимира не впечатлили. Так же, как и дрессированный медведь, ловко жонглирующий булавами на площади.

– Это черт, – равнодушно пояснил он.

Афанасий так разошелся, что даже принял участие в кулачном бою со здоровенным детиной с огромной черной бородищей. К сожалению, детина только выглядел грозным. Пара ударов, и он, похрюкивая, повалился на землю.

Изрядно повеселившись, домой вернулись к вечеру. Как оказалось, конторский колдун уже прибыл и поджидал, коротая время в таверне за бутылкой вина. Афанасий присоединился к нему. Но напиваться не стал, рано утром нужно было перепривязать черта-татя, а после со спокойной совестью возвращаться в Петербург.

Перед сном Афанасий решил хлебнуть взвара, и Владимир так быстро приволок его, что колдун засомневался, не подготовился ли чертяка заранее. Если так, то черт решил стараться и служить на совесть.

– Ну что, чертяка, – сказал Афанасий. Ожидая приказаний, черт стоял рядом со столом, за которым восседал колдун. – Придумал, как тебе следовало поступить, чтобы не снимать амулет?

– Придумал… Нужно было притвориться заботливым помощником и начать крутиться вокруг, одеяло там поправлять… Чтобы быть рядом, но себя не раскрыть. Я понял, что нельзя сразу кидаться…

– Молодец, – похвалил Афанасий. – И ты правильно сделал, что сперва разбудил меня и доложился, несмотря на то даже, что черт сбежал. Я должен знать, что ты сражаешься, а с амулетом ничего бы не почувствовал… Но все хорошо, что хорошо кончается. – Афанасий хлопнул себя по коленям, а потом кое-что вспомнил и полез за пазуху.

– На-ка. – Он протянул черту ярмарочного петушка на палочке.

Черт с удивлением уставился на диковинку.

– Лизни.

Чертяка аккуратно лизнул, и глаза его округлились.

– Это называется «сладость». Не пробовал прежде?

– Нет… – Черт с вожделением смотрел на петушка.

Уже довольно давно Афанасий заприметил, что чертяки без ума от сладкого, хоть и немногие из них знают об этом. Сахар был слишком дорог, но леденцом из меда и патоки иногда побаловать черта было вполне по карману.

– Жри его медленно, и во рту долго будет сладко, – посоветовал колдун, – а я спать пойду. Завтра мы с тобой, чертяка, поскачем домой. Остановимся аккурат посередине пути, снова на Валдае, заодно проверим, изменилось ли там чего.

1746–1747 годы

– Как я до такого докатился… – пробормотал Афанасий, оглядывая свой белый, выполненный точно по указу жюстокор с зеленым воротником, серебряным шитьем по обшлагам и такими же серебряными кисточками возле петель. Кюлоты в цвет камзола дополняли образ.

Черт беззастенчиво оскалился и полил на рукава хозяина духи, специально для этого купленные во французской лавке. По комнате распространился едкий мускусный запах.

– Боже… что за гадость… – скривился Афанасий.

– Для привлечения дам, – пояснил чертяка.

– Каких, к лешему, дам?..

– Да как же? Танцы ведь будут. – Черт продолжал лыбиться.

– Что за танцы? – опешил Афанасий.

– Да вы разве не читали приглашение, хозяин?

– Что там, говори, – велел Афанасий, уже подозревая недоброе.

– Так танцы, торжественная часть, игры и ужин ожидаются. – Черт поклонился, скрывая за этим жестом беззастенчивую ухмылку.

– А ты чего зубоскалишь? – одернул его Афанасий. – Тебе тоже весело не будет. Черта в парадную залу никто не пригласит, не положено это. Просидишь весь вечер на цепи в чертячьей где-нибудь в подвале, ожидая меня и изучая рисунок на полу.

Но нарядного черта, которому по случаю выхода в свет был приобретен новый голубой, расшитый цветами камзол, угроза колдуна не проняла.

– А то я на цепи не сидел, – нисколько не расстроившись, ответил он.

– Ух и наглый ты стал, разбаловал я тебя, – беззлобно проворчал Афанасий, – ну ладно, давай тащи туфли.

Одевшись, Афанасий еще немного повздыхал и поохал. Положенные по этикету часы ему заменял колдовской прибор. А вот трость придется взять. Некультурно это, без трости.

Новая должность принесла новые заботы. Две недели назад колдун получил официальное приглашение на рождественскую ассамблею в доме его сиятельства нового главы Канцелярии. По слухам, поводом для приема послужила благость всемилостивейшей императрицы, щедро пролившаяся на напудренный парик графа и краем зацепившая все подвластное ему ведомство.

И ладно бы просто прием. Но вот же беда: танцы, игры какие-то… Афанасий сроду не играл ни в какие игры, разве что в детстве в деревянную лошадку. До игр ли байстрюку в Академии? Но отказаться или не явиться к свеженазначенному начальнику было невозможно.

Собравшись с духом, Афанасий повелел:

– Все, беги за экипажем. И на цену не смотри, бери приличный, все же в графский дом едем.

Экипаж подъехал к величественному зданию близ Синего моста.

Черт открыл дверцу, колдун вышел и огляделся.

Фасад сиял яркими огнями, а главный вход украшали еловые ветви. У дверей грозно возвышались разодетые лакеи.

– Многовато лоску, как думаешь? – спросил Афанасий и, не дожидаясь ответа, протянул руку:

– Давай цепь.

Черт вытащил из кармана серебряную цепочку с мизинец толщиной и присел на корточки. Афанасий привычным движением приладил цепь к его ошейнику и застегнул замок. По закону в присутственных местах колдун должен держать черта на поводке.

– Ну что же, вперед. – Афанасий намотал конец цепочки на руку, затянутую в лайковую перчатку, и потянул черта за собой. Тот поднялся и послушно пошел в шаге за левым плечом.

В преддверии аванзала у колдуна забрали форменный плащ. Подошедший лакей поинтересовался его именем и званием.

– Куда определить черта, любезный? – спросил у него Афанасий.

– Черта берите с собой, ваше благородие, – ответил лакей.

Колдун и черт удивленно переглянулись. И Афанасий направился к высоким, сияющим позолотой дверям.

– Их благородие старший колдун Канцелярии ея величества господин Репин, – громогласно объявил церемониймейстер, открывая двери.

Афанасий чуть не подпрыгнул от неожиданности. Расфуфыренные дамы и господа обернулись. К счастью, всеобщее внимание длилось всего миг. Афанасий поспешил убраться из центра огромной залы, где и без него было тесно: помимо толпящихся гостей, солидное пространство занимала огромная, длиннолапая, нарядно украшенная ель. Блеск свечей, часть из которых оказалась приторочена прямо к веткам, отражался в драгоценных каменьях, развешанных в равной мере на ели, колоннах и присутствующих дамах, отчего каменья загадочно мерцали.

Осторожно обойдя удивительную конструкцию, колдун подошел к окружающим ее колоннам, за которыми скрывалось множество столов. Устроившись рядом с сервированным на французский манер закусками столиком, Афанасий огляделся. Дамы для будущих танцев в зале действительно имелись, и не только дамы, но и девицы. Афанасий узнал несколько важных господ из начальства, которых сопровождали жены и дочери. Присутствовал и глава московской конторы, его Афанасий знал лично, значит, и из других губерний начальники тоже заявились. Но ни с одним из них не было черта. Очень странно… Его собственный чертяка, уже хорошо воспитанный, встал в шаге от колдуна, низко опустил голову и замер, глядя в пол. Высокородные гости сбились в небольшие кучки у столов, пили вино, беседовали и смеялись. Играла легкая музыка. Афанасий прислонил трость к столу, взял бокал с вином с подноса у важно проплывающего мимо прислужника и попробовал.

– Ну и гадость, – с отвращением скривившись, тихо пробормотал он. И поставил бокал на стол.

Наверное, стоило присоединиться к обществу главы московской конторы. Хоть какой-то знакомый.

Афанасий потянул черта за цепочку, намереваясь перебраться к группе коллег, когда услышал знакомый голос:

– Ваше благородие, Афанасий Васильевич!

Афанасий обернулся. К нему спешил Резников, подчиненный колдун-канцелярист. А позади колдуна виднелся черт.

Резников был старше Афанасия и служил дольше. Когда Афанасий только поступил в Канцелярию подьячим, то ходил в помощниках у Резникова. И, гляди-ка, теперь его начальник. Но уже немолодой колдун не обижался, работал честно, был человеком ответственным и исполнительным. И недавно даже раскрыл серьезное дело.

Подойдя к Афанасию, он поздоровался, а черт его склонился почти к самому полу.

– Вы только посмотрите, господин старший колдун, – рассмеялся Резников, – всего две недели он у вас пробыл, а как прочно к вам прикипел.

– Это хороший черт, – ответил Афанасий, приветствуя подчиненного кивком головы, – при должном обучении хорошо послужит. Вы уж постарайтесь, господин Резников.

– А как же, – лицо Резникова приобрело хитрое выражение, – я сразу приметил, что он к вам неровно дышит. И допросил со всем тщанием. Узнал, государь мой, некоторые ваши секретики и теперь всенепременно буду пользовать.

– Пользуйте на здоровье, – разрешил Афанасий, – мне не жалко.

Мимо снова прошествовал слуга с бокалами, и Резников схватил один.

– Да неужто! – воскликнул он. – Как же их сиятельство расстарались! Не пожалели денег. Это же шампанское господина маркиза де Шетарди! Щедрый нынче у нас начальник.

И Резников принялся смаковать противное вино.

– Изысканный вкус… – восторженно прошептал он.

Афанасий посмотрел на него с сомнением. Резников был дворянином из незначительного разорившегося рода, на восемь братьев – один крепостной. Но все туда же: вкусы у него и манеры.

Афанасий еще раз попробовал шампанское, в носу защипало. Он закусил новомодной ветчиной, и вышло не так уж и плохо.

– А как вам ель? – решил он поддержать светскую беседу. – Виданное ли дело, обрядили дерево, как девицу, каменьями.

– Да вы что, Афанасий Васильевич, побойтесь бога, – в глазах Резникова заплескался суеверный страх, – как можно… сам батюшка наш Петр Алексеевич повелел еловыми ветвями дом украшать. А целая ель… да разве только во дворце такую роскошь и увидишь.

– Вот те раз… – изобразил удивление Афанасий. – А у меня аккурат под окном на такой роскоши вороны гнездо свили, вот же свезло-то…

– Ой… да вы скажете тоже, вороны… – забормотал Резников, бочком отодвигаясь от начальника.

Музыка смолкла, и на возвышение в дальней части залы вышел новоиспеченный глава Тайной разыскных дел Канцелярии граф Шувалов. Гости подвинулись ближе.

Поприветствовав собравшихся, его сиятельство объявил танцы.

Гости вслед за хозяином дома выстроились в длинную колонну. Рядом с графом немедленно оказалась в прямом смысле блистательная дама, вполне способная посоперничать даже с елкой. Под торжественную заунывную музыку танцоры начали степенно раскланиваться друг с другом.

– Это польский танец, – тихонько пояснил Резников, – придется выходить. В нем должны принять участие все приглашенные.

– А черта я им куда дену? – негромко, но возмущенно вопросил Афанасий. – С собой потащу, пусть тоже раскланивается? В присутственном месте нельзя черта без привязи оставлять.

Резников огляделся:

– Вот, можно к ножке стола привязать.

– Ну уж нет. – Афанасий скрутил с руки цепь и обратился к своему черту:

– Полезай под стол и двигаться не смей, – велел он и протянул поводок. Черт взял его, благо руки его тоже были укрыты перчатками. – Но украдкой посмотреть можешь, – едва слышно добавил Афанасий.

А сам в сопровождении Резникова, все-таки привязавшего своего черта к ножке стола, двинулся в конец танцевальной очереди.

Для боевого колдуна запомнить несколько простых движений и повторять их за ведущей парой было проще простого. Танец длился невообразимо долго, и все это время нужно было держаться степенно и осанисто. Афанасий не видел в этом большой проблемы, и если бы не непривычные туфли, чувствовал бы себя прекрасно. Да и туфли не так уж и мешали. Но колдун заметил, как дамы, которые неоднократно менялись рядом с ним, все больше устают. Неудобные платья, бальные туфли на каблучке, огромные тяжеленные парики. Афанасий даже посочувствовал великосветским жеманницам. В зале стоял тяжелый дух прокисшей помады, потных тел и благовоний.

Наконец танец закончился. Афанасий вернулся к столу и разом допил французское вино. Потом взял еще один бокал.

Снова намотал протянутый чертом поводок на руку, достал с блюда кусок ветчины и незаметно протянул черту.

– Жри, вкусно.

Ветчина тут же исчезла с его руки.

Следующий танец оказался необязательным, и на всем его протяжении Афанасий пробовал закуски и пил вино. Он уже привык к странному вкусу шампанского, и оно не казалось таким отвратительным. Часть закусок он втихаря отдавал чертяке, пусть порадуется, когда еще ему придется жрать с графского стола.

Вскоре колдун почувствовал легкое головокружение. Вино оказалось с хитринкой и быстро дало в голову.

После второго обязательного танца гости разошлись по зале, кто-то отправился курить, кое-кто затеял игры в карты и в шашки. А Афанасий и Резников вернулись к облюбованному месту. Владимир так и сидел, выглядывая из-под скатерти. Это показалось Афанасию весьма удобным: так черт сильно не маячил, да и скармливать ему графские яства было сподручнее. Но черт Резникова по-прежнему торчал колом рядом со столом, делая вид, что ему совершенно не интересно окружающее съедобное великолепие. Однако ноздри его едва заметно шевелились, и Афанасий заметил это. Он хотел было сказать сослуживцу, что черта следует накормить, но потом махнул рукой: Резников старше и служит дольше, сам разберется, как ему быть со своим чертом.

Мимо как раз прошествовал прислужник, разнося что-то, по цвету похожее на любимую сливовую настойку. И Афанасий принялся угощаться. Вкус оказался странноватым, но по крепости напиток не уступал сливянке, и колдун остался доволен. Сунув Владимиру кусок малосольной севрюжины, он от скуки принялся разглядывать гостей.

После нескольких танцев уставшие и потные высокородные дамы и господа выглядели презабавно. У многих дам парики посъезжали набекрень, а на тщательно напудренных шеях и лицах от царящего в зале жара и танцев случились потеки пота, и полосками розовела кожа. Мужчины тоже не отставали: разгоряченные и выпившие, они шумели, махали руками и отирали пот с красных лиц крохотными тряпицами. Все беспрестанно поглощали напитки и что-то жевали, но в этом Афанасий от других гостей не отставал.

Взгляд колдуна остановился на весьма необычной дамочке. Из-за слоя пудры и грима ее возраст определить оказалось непросто, а сама она была тощая настолько, что про такую только сказать «в чем душа держится». Стоя боком к колдуну, дама очень быстро опустошала тарелки. С такой скоростью, будто ее морили голодом как минимум неделю, а то и две. Впрочем, возможно, готовясь к приему, она ограничивала себя, чтобы влезть в тугой корсет роскошного зеленого шелкового платья. И теперь бедняжка просто не смогла устоять перед соблазном. Иногда она замирала и хищно шевелила пальцами в тонких кружевных перчатках, словно бы выискивая добычу. И спустя мгновение ее жертвами становились то крохотные миндальные пирожные, то увесистые куски буженины.

– Нравится девица, господин старший колдун? – ехидно поинтересовался за плечом Резников.

– Да нет, гляжу вот, лопнет на ней корсет или выдержит, – ответил Афанасий и принялся оглядываться в поисках слуги с настойкой. А за его спиной раздался дребезжащий нетрезвый смех коллеги.

«Не буду больше пить того французского вина, дурное оно», – решил про себя Афанасий. И снова поискал взглядом девицу. Она за короткое время уже перебралась к другому столу и продолжила пиршество. Афанасий хмыкнул. Достанется же кому-то жена-обжора. Или уже досталась.

Он выпил еще и вдруг подумал, что с барышней явно что-то не то. Нельзя сказать, что худосочная девица была некрасивой, хотя Афанасий любил крепких и дородных, чтобы в грудях и бедрах объемы не кружевом добавлялись и было за что ухватить. Может, взгляд резал огромный дорогой рубин, блестевший на ожерелье, охватывающем тонкую длинную шею и совершенно не сочетающийся с платьем?

Но что казенный колдун понимал в дамских штучках? Возможно, в этих сезонах модно быть похожей на украшенную елку? Хорошо еще, веток в волосы не навтыкали и гнезда не приладили.

Афанасий взял кусок сыра и, подойдя к Владимиру, сунул ему сыр и тихо проговорил:

– Видишь ту тощую девицу с красным камнем в декольте?

Сыр исчез, а черт кивнул.

– Приглядывай за ней. Что-то мне в ней не нравится.

Черт коротко подтвердил получение приказа, а Афанасий, закусив севрюгой настойку, которая с каждым глотком казалась все вкуснее и вкуснее, стал думать, не подойти ли ему к дамочке поближе и, под предлогом приглашения на аглицкий танец, попытаться завести знакомство и рассмотреть.

Но от этих мыслей его отвлек хозяин дома. Он, сменив костюм на официальный мундир, на котором поблескивала новая побрякушка, снова появился на возвышении.

Началась торжественная часть.

Граф зачитал высочайший указ, в соответствии с коим он и получил орден, а также был пожалован землями. И принялся принимать восторженные поздравления.

Но на этом щедроты не закончились. Были также награждены главы нескольких губернских контор, после чего Афанасий понадеялся уже, что праздник наконец завершится и можно будет потихоньку убраться домой, но не тут-то было.

– А теперь я бы хотел попросить выйти в центр бальной залы, прямиком к нашей лесной красавице, старшего колдуна Канцелярии ея величества Афанасия Репина! – торжественным тоном провозгласил его сиятельство.

Афанасий моргнул от удивления и, как был, с чертом на цепи, поплелся на всеобщее обозрение.

– Господин Репин, – провозгласил граф, – за заслуги перед Отечеством в деле охраны государственного и общественного порядка ея величество жалует вам награду – двести рублей, а также именной колдовской прибор, сделанный по последнему слову техники мастерами в Париже. Кроме того, вы получаете премию в пятьдесят рублей на содержание вашего черта, совместно с коим вы так отважно сражались.

«Ничего себе», – удивленно подумал Афанасий. Заслуг он имел немало, но то, что их столь щедро оценили, стало неожиданностью.

А его сиятельство принялся трясти его руку и вроде невзначай поинтересовался:

– А как здоровье батюшки? Жаль, что по болезни своей его светлость не смог присутствовать на моем рождественском вечере!

– Спасибо, ваше сиятельство, батюшке намного лучше, – с честными глазами ответил Афанасий, хотя не видел папашу с тех пор, как приструнил его фамильяра. Но посыльный с сообщением о том, что светлейший князь помирать изволит, пока не являлся, поэтому Афанасий рассудил, что здоровье батюшки отнюдь не так уж и плохо. И даже позавидовал отцу немного – казенному колдуну невозможно было сказаться больным и не явиться на ассамблею. Но визит оказался весьма полезным. Двести пятьдесят рублей, как говорится, карман не тянут. И черту можно будет накупить жратвы и одежды, раз ему выделили дополнительное содержание.

– Желаю здоровья его светлости, передавай мои наилучшие пожелания. – Граф наконец отпустил руку и благосклонно добавил: – Сейчас Порфирий коньячку еще принесет, вижу, понравился он тебе, Афанасий Васильевич.

– Да как не понравиться, понравился, – сказал Афанасий, еще раз поблагодарил за награду, поклонился и вернулся на свое место.

Награду получил и Резников, хоть и поскромнее. И, довольный, вскоре присоединился к Афанасию.

– И чертяк наших не забыли, – тронутый едва не до слез, поражался старый служака, – не зря велели с собой тащить.

Колдуны выпили.

Особо не стесняясь, Афанасий скормил тарелку паштета Владимиру.

А Резников, в приступе благодушия, отдал какие-то сладости своему черту Иннокентию и снова привязал его к ножке стола.

Афанасий поставил пустой бокал и повернулся к Резникову, чтобы похвалить подчиненного за предусмотрительность, и одновременно протянул руку к графину, желая наполнить бокалы по новой. И… рука его ухватила пустоту.

Обернувшись, он обнаружил, что их стола с закусками и почти полным пузырем коньяка не стало. Как и чертей. А спустя мгновение на пол с грохотом и звоном рухнула скатерть.

– Черт! – завопил Резников, и было непонятно, ругается он или пытается призвать обратно своего чертяку.

А Афанасия как громом поразило. Он понял, что именно его смущало в худосочной девице. На ее лице и шее не было потеков пота! Потому и жрала она так много – не удержалась чертовка при виде окружающего изобилия.

Раздались вопли, и над головами гостей просвистел стол.

«Надо же, какой добротный, крепкий», – только успел подумать Афанасий, как навстречу столу пронеслась серая химера. В когтях у нее истошно орал отнюдь не благим матом хозяин вечера. Стол с обрывком цепи врезался в стену, за грохотом удара раздался звон стекла и послышались новые истошные крики. Это Владимир с графом в когтях покинул парадную залу. Афанасий посмотрел на разбитое окно и пришел к выводу, что его сиятельство все же успел выставить щит, а значит, пострадал не слишком сильно. Под потолком грохнуло, яркая вспышка осветила перепуганных гостей, и сверху посыпались то ли мелкие камни, то ли осколки, потом – куски штукатурки, а в довершение с трагическим звоном и грохотом рухнула елка. Раздался женский визг, и Афанасий бросился вперед, крича на ходу:

– Колдуны, закрывайте щитами дам!

Уже стало очевидно, что под потолком черт Резникова ведет бой. Вспышку Афанасий узнал. Это оружие Иннокентия – зеркало. Но куда и зачем Владимир потащил начальника?

Что-то хрустнуло под ногой. Афанасий, поднимая щит, посмотрел на пол: так, а вот и ожерелье с рубином. Значит, ошибки нет – черт Резникова сражался с тем, кто скрывался за обликом худосочной девицы. А ожерелье это – не что иное, как амулет блокировки силы.

Две дамочки сноровисто укрылись под щитом Афанасия.

С треском взметнулось пламя, и повалил едкий дым – это вспыхнула елка. В то же мгновение она покрылась коркой льда. Лед обратился в воду, пламя исчезло, зато дым повалил еще гуще, и в нем серой тенью промелькнул силуэт крылатой химеры. Раздался оглушительный рев, и Афанасий узнал голос своего черта.

Пол под ногами задрожал и пошел трещинами. В том месте, где еще недавно стояла ель, образовалась дыра, в которую просунулась рогатая медвежья голова. Но в следующее мгновение черт исчез.

А в ту же дыру вылез еще один, сзади треснула стена, и черти, до того сидевшие в ожидании хозяев в чертячьей комнате, полезли в залу натурально изо всех щелей.

Крики переросли в визги и вой, толпа гостей ломанулась к двери, но оттуда уже торчали огромные жучиные усы. Люди отпрянули. Началась давка. Вопли гостей смешались с воем и визгом дерущихся чертяк. В ход пошло оружие.

Трещал камень, звенели разбитые стекла, в стене образовалась дыра, словно от пушечного ядра, обрушились колонна и часть потолка, заполыхали занавеси. Их, к счастью, бросились тушить какие-то люди: Владимир был слишком занят боем.

Афанасий оглянулся и увидел Резникова. Под его щитом скорчилось сразу четверо – три женщины и один немолодой уже господин в мундире.

Тогда Афанасий вытолкал женщин из-под своего щита и указал на Резникова:

– Быстро бегите к нему.

А сам кинулся к дыре в полу. Он ощущал, что его черту приходится туго. И Владимир, и Иннокентий вынуждены были сражаться не только с врагом, но и с обезумевшими от переполоха боя чертями других гостей.

Пробив шипом кольца палец, Афанасий сконцентрировал все силы. Алый вихрь взметнулся вверх, накрыв собой добрую половину зала.

– На пол! Замереть! – скомандовал Афанасий.

И черти буквально посыпались с потолка.

Афанасий насчитал девять штук. Казалось, голова сейчас лопнет от напряжения, поэтому он сразу же скомандовал черту Резникова и своему, освобождая их от действия Крови колдуна:

– Владимир, Иннокентий, отпускаю.

А остальным рявкнул:

– В людей!

Черти немедленно сменили облики, и Афанасий сразу же опознал фамильяра его сиятельства. Им оказался рогатый медведь, пробивший дыру в том месте, где стояла елка. Видимо, спешил на помощь хозяину.

– Порфирий, отпускаю.

Черт тут же сорвался с места и спустя мгновение прижал к полу сразу двоих – чьи-то дурные фамильяры сцепились между собой да так и упали, кусая друг друга за хвосты.

Стало полегче, но все равно удерживать силой одновременно стольких разъяренных чертей Афанасию прежде не приходилось.

– Дамы и господа, – раздался взволнованный голос графа откуда-то от входных дверей, – прошу вас, сохраняйте спокойствие! Произошло покушение. Но Петербургская Тайная канцелярия полностью контролирует ситуацию. Опасности нет.

Послышались охи, но крики стихли. Его сиятельство вернулся крайне вовремя, скорее всего, Владимир просто отнес его на улицу и там отпустил. Но почему? Что произошло? Впрочем, думать об этом сейчас не было никаких сил: Афанасий, до скрипа сжав зубы, удерживал оставшихся шестерых чертей. В глазах темнело.

– Разберите своих!.. – с трудом простонал он.

К счастью, граф его услышал.

– Огромная просьба всем забрать своих фамильяров! – закричал он. Одна из дам кинулась к Афанасию.

– Это моя! Моя Херувима! – Она указала пальцем на одну из трех стоящих на коленях и скалящихся «девиц».

– Отпускаю, Херувима, – разрешил Афанасий. Чертовок осталось две. И как на грех, самых тощих. Без парика и платья Афанасий не мог узнать вражескую засланку. Да и возможно, враг был не один. Пусть остальные хозяева сначала разберут фамильяров. Станет ясно, кто тут лишний.

Знатные господа подходили, называли имена, Афанасий отпускал их чертей, даже не всматриваясь в лица, только по именам. Хорошо, что государь Петр ввел перечень имен для фамильяров и казенных чертей, работать стало куда проще. Перед глазами плыла красная пелена, и в один момент Афанасий почувствовал, как у него подкосились ноги, но Владимир подхватил его под руки, не давая упасть.

«Только бы кровь носом не пошла», – ударила в голову мысль.

Но наконец осталась одна чертовка. Она сама по себе была довольно сильной. А сил удерживать ее уже не осталось. Афанасий охнул, отпуская контроль. Теперь черти справятся.

– Взять ее. Да не смей жрать! Живая нужна, – тут же раздался громкий голос начальника, и колдун увидел, как графский черт, заломив девице руки, придавил ее коленом. И только после этого Афанасий без сил опустился на пол.

Повисла тишина, в которой внезапно раздался громкий восхищенный голос. Афанасий не сразу даже понял, что принадлежит он колдуну Резникову.

– Браво! Браво, ваше сиятельство! Браво, Афанасий Васильевич! Слава Канцелярии!

За ним последовали сначала жиденькие, а потом все более и более бурные аплодисменты.

Афанасий скосил глаза – дымная пелена уже спала и дышать стало легче, гарь от елки и занавесок уже почти вышла через разбитые окна и дыру в стене. Его сиятельство, стоя спиной, раскланивался. Роскошный камзол его оказался почти совершенно разорван сзади и с боков, видимо, именно туда впивались когти Владимира, когда черт нес графа наружу. Что же, новый начальник не сплоховал и вполне заслужил аплодисменты. А граф, видя, что гости стали приходить в себя и кое-кто даже потянулся к уцелевшим столам, чтобы запить вином пережитый страх, повернулся к Афанасию. И воскликнул:

– Чародея! Кто-нибудь, немедленно позовите моего чародея!

И добавил уже тише, склонившись к колдуну:

– Как ты, голубчик?

– Ничего, жить буду, – постарался улыбнуться Афанасий, – не нужно чародея.

Владимир убрал с его лба руку, которую держал там с момента, как подхватил хозяина под руки, накачивая его энергией.

– Я бы лучше коньяку.

– Коньяк… ах да, чуть не забыл. – Граф подошел к своему фамильяру и отвесил звонкую затрещину.

– Где ж тебя носило? – осведомился он. – Чужой черт мне жизнь спас! Сожрали бы меня, если бы не ум да расторопность моих колдунов.

– Так я… за коньяком, по вашему приказу, в подвал…

Пойманная чертовка в его руках в ярости грызла дубовый паркет и бешено вращала глазами. Владимир не сводил с нее взгляда.

Граф отвесил своему черту еще одну оплеуху.

– Коньяк-то не грохнул, болван?

– Никак нет, ваше сиятельство, – испуганно отрапортовал черт, – как можно, ваше сиятельство!

– Ну и славно. – Граф повернулся к Афанасию: – Видали? Вот подлюка-то… верно время рассчитала, как раз когда я Порфирия вниз отправил. Что же это за тварина? Ну ничего, выбьем из чертовки, запоет у нас эта птичка. Порфирий! Тащи ее в клетку да запри как следует. Эх… кого бы за коньяком-то послать?

– Так… черта моего, Иннокентия, – рядом образовался Резников, – умный, исполнительный, аккуратный черт. Доставит в лучшем виде!

– Что черт у тебя хороший, вижу, да и ты молодец, – граф хлопнул Резникова по плечу. – Как вы, братцы, догадались о том, что меня порешить хотят? Я-то, как этот клювастый меня сцапал, – он указал на Владимира, – чуть богу душу не отдал. А потом вдруг меня словно бы осенило, узнал шельмеца! Недавно ведь смотр был. А второй наш казенный черт, выходит, с поганкой этой сцепился. Да-а, мало вас сегодня наградили, братцы. Заслуживаете вы орден, не меньше. Похлопочу, обязательно похлопочу! А пока пусть, и правда что, черт в подвал за коньяком сбегает. Я бы тоже… нервишки-то поправил.

Он опустил руку, и порванный рукав съехал вниз, открыв взору кружевную рубашку. Совершенно целую. Надо же, как аккуратно ухватил начальство Владимир. Не поцарапал даже.

А его сиятельство оглядел залу:

– Ну, поймаю мерзавца, заставлю собственными руками тут все отстроить, прежде чем вздерну. – Он вздохнул. – Схожу-ка я переоденусь да раздам указания, чтобы дорогих гостей проводили с почестями. А потом расскажете мне, как дело раскрыли.

Проводив взглядом его сиятельство, Резников посмотрел на Афанасия и, немного похлопав глазами, спросил:

– Так это… что произошло-то?

Афанасий протянул руку, и черт помог ему подняться на ноги. Вроде уже не шатало, осталось дождаться коньяка.

– Чертовку эту я заприметил и приказал следить. А в остальном мне и самому любопытно, – пробормотал он и обратился к Владимиру:

– А ну-ка, ответь мне, чертяка, я же тебе велел на месте сидеть. Пошто ослушался?

Черт опустил башку, но ответил четко:

– Казенному черту, ежели он видит, что люди в беде и дело срочное, можно не спрашивать разрешения, чтобы не терять время. А действовать на свое чертячье усмотрение. Так вы учили меня, хозяин.

– А молодец! Все правильно понял. Казенный черт должен немедля вмешаться. Как и государев колдун. Верно? – Афанасий подмигнул Резникову.

– В-верно, – подтвердил тот, но без особой уверенности. Видимо, считал, что позволять чертяке действовать на свое усмотрение – не лучшее решение. И такой крамоле своего черта не учил.

Иннокентий как раз появился с бочонком.

– О, основательная баклажка, – одобрил Афанасий. – А теперь принеси бокалы. И чего-нибудь похарчить. А потом собери, что в зале осталось. Будет и вам с Владимиром угощение.

Иннокентий коротко кивнул и исчез. А Афанасий продолжил допрос своего чертяки:

– Как понял, что люди в опасности?

– Я глаз с девицы не сводил. И сразу, когда она амулет сдернула, к ней бросился.

– А как сообразил, что его сиятельство спасать надо?

– А я его и не спасал, – равнодушно ответил Владимир.

– О? А зачем потащил? Неужто сожрать собирался? – рассмеялся Афанасий, а Резников от таких разговоров икнул и сделался по цвету похожим на поваленную елку.

– Никак нет, хозяин, – ответил черт, на мгновение жизнерадостно осклабившись. Он уже привык к шуточкам Афанасия. – Я видел, куда чертовка дернулась, на кого нацелилась, поэтому, когда черт его благородия господина Резникова вступил в бой, схватил жертву и понес на улицу. Там сражаться сподручнее. Снаружи мы вдвоем ее порешили бы, никому не навредив.

– А вернулся почему?

– Не погналась она за мной. А тут еще упала елка и начался пожар, а потом другие черти полезли и, не разбираясь, из-за чего драка, принялись друг друга колошматить и рвать. Недалеко до беды было.

Появился Иннокентий, отдал бокалы Владимиру, а сам с элегантным поклоном протянул хозяину блюдо с закусками.

– А ты чего за Владимиром рванул? Тебе же приказа не отдавали, – поинтересовался у черта Резникова Афанасий, делая большой глоток обжигающей жидкости из поданного Владимиром бокала. По жилам тут же растеклось приятное тепло, и очень кстати: в зале уже существенно похолодало.

– Да! – обрел голос Резников. – Я тебя зря, что ли, к столу привязывал?

Афанасий вспомнил, как стол вслед за превратившимся в лебедя чертом, будто ковер-самолет в детской сказке, полетел над головами гостей, и весело захихикал. Резников посмотрел на него с немым укором.

– Я увидел, что ваш черт, ваше благородие, напал на неожиданно появившегося в центре зала врага, – доложил Иннокентий. – И решил, что это ваш приказ. Вы начальник моему хозяину. А преступник был сильнее нас обоих, поэтому я тоже атаковал.

– Ну и ну, – восхитился Афанасий. – А черт-то поумнее будет, чем даже… – однако поглядев в бледное лицо бедняги Резникова, который вдруг понял, что никакого плана не было и придется доложить его сиятельству, что черти не собирались его спасать, а попросту вышли из-под контроля и творили что хотели, Афанасий осекся и не стал продолжать свою мысль.

– Вот что, – вместо этого сказал он сослуживцу, – дело было так: я заподозрил ту девицу в нехорошем. И по моему приказу черти наши следили за ней и бросились на защиту его сиятельства и дражайших гостей. Я тоже вступил в бой, а вы защищали гражданских. Всем ясно? – Он обвел троицу взглядом.

Черти склонили головы.

– Ну конечно! – обрадовался Резников, и его лицо приобрело наконец нормальный цвет. Он прихлебнул из бокала и засунул в рот одновременно кусок сыра, ветчины и севрюги. Афанасий глотнул коньячка и махнул чертям рукой, разрешая приступить к трапезе. А вскоре канцелярских колдунов попросили в кабинет его сиятельства с докладом.

– Баклажку не позабудь, – велел Афанасий Владимиру.

Чертовка, несмотря на все ухищрения, помалкивала и называть имя хозяина отказывалась категорически. Кто провел ее в зал, тоже выяснить не удалось. Ошейник охватывал ее талию и оказался простой цепью, без каких-то личных признаков сотворившего его колдуна.

– Попрошу тебя, Афанасий Васильевич, – зевнув, произнес граф, – еще раз посетить мой дом. Отдохни покамест, а утром снова применишь свое оружие. Нужно дознаться, кто ее подослал. А на ней приказ особый, заклятый. Так просто его не сломить.

– Дознаемся, – ответил Афанасий. Он едва стоял на ногах, а Резников и вовсе дремал на скамье в каземате графского дома, где стояла клетка.

Вернулись домой за полночь. Черт погрел воды и распарил уставшие ноги хозяина.

– А что, не так уж и плохи эти ассамблеи. Не скучные, – заметил Афанасий и погладил черта по макушке. – Ну что, чертяка, думай, что хочешь на свои пятьдесят рублей. Что пожелаешь, то тебе и купим. Жратвы, красивой одежды, новое одеяло… Выбирай. Заслужил. Тем более что работы у нас непочатый край.

Филипп Артемьевич никак не мог заснуть. Жена его уже давно видела сны, тихонько свернувшись в самом углу широкой супружеской постели, а он все ворочался с боку на бок: удобное положение никак не удавалось найти.

Он не понимал, что не так. То ли изжога его беспокоила, то ли начиналась мигрень. Или давление? По шее, лицу и голове ползали крупные мурашки, хотелось одновременно и почесаться, и умыться горячей водой.

«Нервы, это точно нервы».

Сын его, Аркадий, две недели назад приехал на каникулы, и супруга, чья любовь к единственному ребенку едва не доходила до безумия, держала в напряжении весь дом. От последней горничной до самого хозяина поместья.

Неудивительно, что парень так избалован. Не знает ни в чем отказа. И меры не знает.

Филипп Артемьевич перевернулся на другой бок. Надо выпить лавандовых капель, иначе не уснуть.

– Анонимус, – тихонько, чтобы не разбудить жену, позвал он. Обычно этого было вполне достаточно, чтобы фамильяр появился спустя несколько секунд, ну или минуту, если был чем-то занят по дому. Как правило, он находился поблизости, пока хозяева не заснут.

Но прошло две минуты, а Анонимуса все не было.

Филипп Артемьевич со вздохом встал. Если фамильяр не пришел, значит, он не может прийти. Что-то не дает ему откликнуться на зов.

Точнее, кто-то.

Филипп Артемьевич давно подозревал, что Аркадий использует фамильяра неподобающим образом. И когда сын вошел в возраст, при котором плоть у мальчиков, бывает, затмевает разум, много раз говорил ему, что так поступать недостойно. Какие бы смазливые личины – а женских личин у Анонимуса было предостаточно – ни показывал черт, поддаваться соблазну такого рода недопустимо. Филипп Артемьевич знал, что многие отцы семейств не только дозволяли своим сыновьям такое непотребство, но и поощряли его. Так неразумный отрок не будет путаться с девицами и не наградит род байстрюками или, того хуже, не выберет себе неподходящую партию, если придется жениться, чтобы скрыть позор девицы.

Но сам Филипп считал, что воздержанность для колдуна – основа его дальнейших успехов.

Однако благодаря потаканиям супруги четырнадцатилетний Аркадий ни в чем не знал меры. И скорее всего, не отказывал себе в плотских утехах.

Что же. Самое время застать его за запретным делом и как следует отругать, чтобы отбить охоту к подобным развлечениям.

С такими мыслями Филипп Артемьевич направился к спальне сына.

Рывком открыл дверь и остановился, нахмурившись.

Спальня оказалась пуста. Даже кровать не тронута – похоже, Аркадий еще не ложился. Но что он делает в такой поздний час? Да еще и с Анонимусом?

Филипп Артемьевич покачал головой и даже испытал острый укол стыда за то, что подумал о сыне плохо. Парень наверняка в комнате вызовов, занимается. Скоро экзамены, ему нельзя ударить в грязь лицом. И хотя, к разочарованию отца, всем уже стало понятно, что боевого колдуна из него не выйдет, отличные оценки по всем предметам – залог будущей успешной карьеры. Война закончилась, сейчас, в мирное время, может быть, не так уж и востребованы боевые колдуны. Но все равно…

Филипп Артемьевич сочувствовал сыну. Сам он уже в тринадцать понял, что у него появляется оружие, и начал делать робкие попытки его призвать, правда, только в присутствии наставника. Аркадию же через три месяца пятнадцать, еще есть небольшой шанс, что оружие проявит себя позже, но…

Так что рвение в учебе более чем оправдано.

Ну конечно, где он еще может быть? Только в комнате вызовов. Поэтому Анонимус и не услышал зова – наверняка поддерживает огонь в печи, чтобы хозяин мог кипятить нужные ему приборы.

Филипп Артемьевич направился было в спальню, но опять почувствовал себя нехорошо. Нет, пусть Анонимус все же приготовит капли. Тем более это не отвлечет его от печки.

…И очень хотелось посмотреть, что конкретно делает Аркадий в такой поздний час.

Вдруг повезло? И оружие начало пробуждаться. А сын втайне тренируется и пока не хочет рассказывать.

Филипп Артемьевич спустился вниз по лестнице, прошел по коридору и остановился у закрытой двери. Прислушался.

В комнате вызовов было тихо. Ни треска дров, ни бурления воды.

Колдун тихонько приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

И потерял дар речи, не в силах поверить в то, что видит.

Посреди комнаты мелом был тщательно вычерчен алатырь. В его центре лежал Анонимус, обнаженный, руки его были вытянуты по швам, голова запрокинута назад. На столе рядом и на стуле с противоположной стороны стояло сразу несколько ламп, направленных на лицо…

…Точнее на то, что когда-то было лицом несчастного фамильяра.

Кожа с него была сорвана, обнажая мышцы с левой стороны. А на правой части скалилась половинка черепа, с костей которого было срезано почти все мясо. Только глаз остался в пустой глазнице, приколотый несколькими серебряными булавками. Где сын взял их? Неужто привез с собой из Академии? Такой дряни в доме Авериных сроду не водилось. Из всех орудий наказания для дивов имелась только плетка с серебряными нитями, но и ее Филипп Артемьевич ни разу не пускал в ход. Анонимуса, исполнительного и безукоризненно послушного, никогда не приходилось наказывать.

Еще одна булавка была зажата между пальцами Аркадия. Он стоял на коленях, наклонившись над своей жертвой, и сосредоточенно тыкал серебром во второй глаз, с которого было срезано только веко. И похоже, настолько увлекся своим омерзительным занятием, что даже не заметил появления отца.

Зато его заметил Анонимус. Он задергал головой и замычал. Видимо, говорить или издавать какие-либо громкие звуки Аркадий ему запретил. Или просто вырезал язык. Рядом с сыном на низкой табуретке стояла кювета с мутной жижей, в которую уже превратилась отрезанная плоть черта. Последним, завершающим штрихом к тому ужасу, который творил сын, оказался взведенный фотоаппарат на треноге, направленный прямо на жертву. Аркадий, судя по всему, планировал запечатлеть себе на память результат своих развлечений.

Промелькнула мысль, что лучше бы сын развлекался с фамильяром в спальне! Да, лучше… Да все что угодно было лучше, чем этот отвратительный садизм.

Аркадий обернулся и уставился на отца удивленным взглядом.

– Почему вы не спите, отец?

– Почему?.. Почему?! – Филипп Артемьевич рванулся вперед и, схватив сына за шиворот, отшвырнул в сторону. Сам ногой в тапке стер несколько линий узора, освобождая фамильяра. И повернулся к сыну.

– Отец… – негромко произнес Аркадий, – вы неверно истолковали…

– Неверно?! А как, черт побери, я могу это истолковать?! Мой сын пытает беспомощное, зависящее от него существо… мне в страшном сне такое бы не приснилось… Ты чудовище, Аркадий! Ты понимаешь это?

Аркадий поднялся на ноги.

– Отец, выслушайте меня. Я не пытал, я… – он пытался подобрать подходящее слово, – я его препарировал. Изучал.

– Изучал?! Это ты хочешь сказать в свое оправдание? Колдуны учатся по книгам! У тебя их полно, я отдал тебе все свои и покупал новейшие атласы!

– Этого нет в книгах… – произнес сын, в качестве подтверждения указывая на стол, на котором действительно лежал открытый анатомический атлас. Похоже, Аркадий уже совершенно успокоился и взял себя в руки, потому что заговорил уверенно:

– Я сравнивал, вот, смотрите.

Он схватил книжку, и из нее выпало несколько фотоснимков, сделанных ранее. Одного взгляда на них хватило, чтобы ком тошноты застрял у Филиппа Артемьевича в горле.

– Ты что же… вообразил себя ученым, сопляк? – Он почувствовал, как от ярости у него заполыхали щеки. – Ты хоть понимаешь, что ты творишь?.. Это… это не игрушки!

Аркадий слегка сдвинул брови.

– В Академии мы уже препарировали лягушек и крыс. На следующий год нас начнут пускать в прозекторскую. Вы, наверное, забыли…

– Лягушки, крысы и трупы не чувствуют боли!

На лице сына вдруг мелькнула ехидная ухмылка.

– Да… вы и правда учились по книжкам, отец…

Такой откровенной дерзости Филипп Артемьевич уже не выдержал. Он наотмашь ударил сына по ухмыляющемуся лицу, и тот отлетел в сторону – все же Аркадий, несмотря на свою наглость, оставался всего лишь худощавым подростком. Попадала с полок и зазвенела стеклянная посуда. Аркадий же весьма быстро восстановил равновесие. Ухмылка с его лица не исчезла и только стала шире. Он вытер тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы.

– Наш научный спор становится жарким, – спокойно заметил он.

Филипп Артемьевич шагнул вперед, занося руку для очередного удара. И внезапно почувствовал, что опустить ее не может – на запястье крепко сомкнулись пальцы Анонимуса.

– Что? – с удивлением он повернулся к фамильяру. Тот, даже несмотря на то, что раны уже частично смогли зажить, выглядел довольно жутко. Один глаз успел восстановиться полностью, а второй смотрел на хозяина из пустой глазницы, и от этого вид фамильяр имел довольно угрожающий. Филипп Артемьевич судорожно сглотнул.

– А ну-ка отпусти, – тем не менее уверенным тоном велел он.

– Прошу прощения, – с некоторым трудом проговорил фамильяр, но руки не разжал.

– Отпусти!

– Ваше сиятельство, я не могу позволить вам причинить вред молодому хозяину.

Филипп Артемьевич второй раз за вечер утратил дар речи. Он посмотрел на черта, потом на сына и почувствовал, как холодные струйки пота стекают ему за ворот халата. На лице сына появилось выражение такого высокомерного восторга, что никаких сомнений насчет того, что сейчас произошло, у Филиппа Артемьевича не осталось.

Фамильяр. Сын перехватил управление фамильяром, подчинив его себе.

– Как ты посмел?.. – выдохнул он в лицо Аркадию.

– Я ничего не делал, – замотал головой тот, – это произошло само по себе.

Что же… может быть, этот ненормальный и не врал. Судя по фото, он проделывал свои отвратительные опыты уже не в первый раз. Чтобы скрыть их от отца и матери, однозначно приходилось давать Анонимусу немало своей крови.

Но все равно… перехватить управление даже без обряда…

– Отпусти, – еще раз приказал Филипп Артемьевич Анонимусу, и тот, к его удивлению, послушался. Но, шагнув вперед, встал между бывшим хозяином и Аркадием.

Филипп Артемьевич, не глядя более на участников отвратительной сцены, вышел из комнаты. То, что произошло, отдавало настоящей катастрофой. Если колдун и спал ночью, то урывками и совершенно этого не помнил. Но к утру решение было принято, и озвучил его Филипп Артемьевич прямо за завтраком:

– Завтра с утра, Аркадий, ты возвращаешься в Академию.

– Но, отец! – запротестовал сын. – Вы даже не выслушали меня! Не хочу я никуда уезжать, это мой дом!

– Пока еще это мой дом, – жестко сказал Филипп Артемьевич и покосился на Анонимуса. Тот невозмутимой статуей стоял с подносом возле стола. Филипп Артемьевич был очень зол на фамильяра. Но с ним вопрос он решит позже.

– Филипп? – Супруга отложила столовые приборы и посмотрела недоуменно. – Филипп, что происходит? Аркаша никуда не поедет, у него каникулы, он должен отдохнуть перед экзаменами!

– Отдохнет в Академии. И там же будет… учиться, – сделал Филипп Артемьевич нарочно паузу и перевел взгляд с жены на сына. – Ты понял?

– Понял, – буркнул тот и уставился в тарелку. Филипп Артемьевич ожидал, что Аркадий будет спорить, но тот молча доел завтрак и вышел из столовой.

– Филипп, вы мне объясните, что случилось? Аркаша в чем-то провинился? – Супруга его в покое оставлять не собиралась.

– Это колдовские дела, – отрезал он, – вам незачем о них знать.

Галина Игнатьевна, провожая сына, не проронила ни слезинки, но было заметно, как ей тяжело расставаться с Аркадием. Мать скучала по сыну еще с Рождества. Филиппу Артемьевичу стало жаль ее, но и супруга заслуживала урока – именно оттого, что она во всем потворствовала сыну, он и вырос таким отвратительным и избалованным. Так что наказание пойдет на пользу всем.

Но не только в качестве наказания Филипп Артемьевич отправил Аркадия из дома. Предстояло решить самый важный вопрос.

– Анонимус, – позвал он фамильяра, – приготовь все в комнате вызовов к обряду овладения.

– Вы хотите повторно привязать меня, ваше сиятельство? – осведомился фамильяр.

– Что это ты такой разговорчивый стал? Какое тебе дело?

– Прошу прощения, ваше сиятельство. Но я должен вас предупредить, что, скорее всего, ничего не выйдет. Ваш сын сильнее вас. И наша связь очень крепкая, ее будет очень тяжело…

– Замолчи, – рявкнул Филипп Артемьевич и добавил уже спокойнее: – Это мы еще посмотрим… посмотрим. Немедленно подготовь все и принеси плеть. Понял?

– Да, ваше сиятельство. – Черт поклонился и исчез.

А Филипп Артемьевич отправился в курительную комнату. Пропустив бокал коньяка, он спустился по лестнице.

Фамильяр стоял посреди комнаты вызовов, держа плеть в руке. На печи шипела кювета с кипящими приборами.

Филипп Артемьевич вздохнул и протянул руку за плетью.

– Раздевайся и становись на колени, – велел он. Анонимус немедленно выполнил приказ.

Такой привычно послушный… сердце сжалось, и от горечи даже зубы свело во рту.

– Почему? Почему ты ничего не рассказал мне?.. Ведь не сразу у вас образовалась… такая связь? Зачем ты покрывал Аркадия? Как ты мог?

Фамильяр поднял голову, и, хоть смотрел он в район груди хозяина, Филипп Артемьевич увидел, что зрачки черта стали вертикальными и в его глазах застыло какое-то непривычное выражение – смесь эйфории и словно бы детского восторга.

– Потому что он гений. Ваше сиятельство, когда-нибудь вы будете гордиться своим сыном.

Филипп Артемьевич вздохнул, замахнулся и со свистом опустил плеть на голые плечи фамильяра.

– Посмотрим… – пробормотал он, – посмотрим…

Маргарита любила выходные. Если завести тесто с вечера, то можно уже к девяти утра накормить домашних свежей выпечкой и заняться любимым делом – чтением. Новая книга, про убийство посла в Версале, лежала под подушкой – вчера вечером Маргарита едва заставила себя от нее оторваться. Целый шкаф, занимающий половину стены гостиной в ее квартире, был уставлен книгами. И бо́льшая часть из них – про расследование самых жутких и таинственных преступлений. Сейчас в стройных рядах книжек зияли щели: несколько детективов по особой рекомендации Маргариты перекочевали в комнату Кузьмы – сынишки графа Аверина. Паренек тоже оказался большим их любителем.

Маргарита очень гордилась тем, что состоит в домоправительницах у настоящего сыщика. Да еще у такого известного. За это она была готова мириться не только с тем, что граф Аверин позволял себе некоторые вольности (например, насадив на вилку блинчик, мог макнуть его прямо в плошку со сметаной), но и с тем, что он был колдуном и иногда вызывал себе на помощь жутких тварей из преисподней – дивов. Однако, по давней договоренности с графом, в такие дни Маргарита приходила попозже или уходила раньше и с чудовищами не встречалась.

Зато на почетном месте, за стеклом в небольшом специальном шкафчике в ее доме, лежала толстая красная папка с вырезками из газетных статей, где упоминался очередной подвиг Гермеса Аркадьевича. И даже несмотря на то что шкафчик из домашних никто не открывал, Маргарита нередко любовно протирала несуществующую пыль с драгоценной папки. Сделав это в очередной раз, она зашла в спальню и забрала из-под подушки книгу.

Муж ее, Анатолий, повез старшего сына с невесткой по магазинам, молодая семья вовсю готовилась к пополнению, и сегодня Маргарита осталась дома одна. Лезть в дела молодых и смущать супругу сына она не хотела. И кроме того, уже предвкушала, как замечательно проведет свой выходной. Сходив на кухню за чаем и пирожками, она уселась в кресло-качалку, прикрыв ноги теплым шерстяным пледом, и погрузилась в чтение.

От приключений опытного полицейского и его молодой напарницы (на первый взгляд глуповатой, но Маргарита прекрасно знала, что эта девушка станет ключом ко всему расследованию, неважно как – может, найдет главную улику, а может, услышит секретный разговор: без своих простых помощников не мог раскрыть дело ни один, даже самый гениальный сыщик) ее отвлек настойчивый стук в дверь. Громкий, даже какой-то яростный. Толя что-то забыл?.. Нет, муж ни за что не стал бы так колошматить.

Маргарита встала, положила в книжку в качестве закладки рождественскую открытку и, надев тапки, вышла в коридор. В дверь тарабанили все сильнее.

– Кто там? – настороженно спросила она.

– Это я! Петька! Ну сосед ваш. Откройте, пожалуйста!

Голос мальчишки звучал хрипло и надрывно. В нем чувствовались слезы. Маргарита открыла дверь, и Петька влетел в прихожую так, будто за ним гнались черти. Маргарита тотчас же захлопнула дверь, мало ли что. Вдруг парня преследуют бандиты или маньяк. Книги про маньяков она тоже очень любила.

Это и правда оказался Петька, старший сын Екатерины, соседки. Та часто за небольшую плату помогала Маргарите с уборкой. Уследить за двумя домами не так уж просто, поэтому Маргарите не было жалко отдавать небольшую часть своей весьма приличной зарплаты соседке за помощь, тем более что та родила второго сынишку два года назад и сидела дома. А деньги для их семьи точно не были лишними.

А Маргарите с мужем уже и не надо было много. Разве что будущему внуку подарки покупать.

Выглядел Петька испуганным, глаза опухли, лицо мокрое от слез. Присмотревшись, Маргарита, к ужасу своему, увидела, что и руки мальчика, и его ноги покрыты красными припухлыми полосками, а кое-где и виднелись ссадины, из которых сочилась кровь.

– Ну-ка подойди, – велела она Петьке. Он шмыгнул носом и послушно подошел. Она задрала майку – и верно, вся спина мальчишки также была исполосована ремнем.

Не было никаких сомнений в том, кто избил Петьку. На мальчишке были надеты обычная майка и шорты – одежда однозначно домашняя, совершенно не годящаяся для прогулок по улице в феврале. Да и не порют уличные хулиганы мальчишек ремнем.

Но не успела она задать закономерный вопрос, как в дверь снова постучали.

– Кто там? – поджав губы, спросила Маргарита, хотя уже знала ответ.

– Не открывайте, тетя Марго, прибьет… ей-богу, прибьет…

– Не бойся, – сказала Маргарита и повернулась к двери.

– Маргарита Вячеславовна, откройте дверь, пожалуйста. – Голос соседа звучал весьма раздраженно.

– Чтобы ты мог продолжить? Еще чего. Проспись, Гриша, потом говорить будем. Когда Катя вернется.

– Да я не пил, вы что… трезв как стеклышко. Вы просто не знаете, что этот паршивец натворил!

– Что бы он ни натворил, ему двенадцать лет. Пороть, Гриша, надо тебя. Всю спину мальчонке исполосовал, ирод. Отойди от двери от греха! – повысила она голос.

– Откройте, говорю! – В голосе соседа послышались угроза и как будто… страх. – Иначе я… – Он замялся, не зная, что сказать дальше. Но Маргарита дополнила сама:

– Иначе что? Дверь сломаешь и меня ремнем отхлещешь? Иди домой, Гриша. Катя придет, поговорю с ней. А то полицию сейчас вызову! – пригрозила она.

Полиция, видимо, напугала соседа. Из коридора послышались шаркающие шаги: похоже, Григорий тоже выскочил на площадку в домашних тапках. Затем громко хлопнула дверь.

– Ну вот, он ушел. – Маргарита повернулась к вжавшемуся в угол между стеной и шкафом Петьке. – Ремнем бил?

– Да-а, – всхлипнув, протянул мальчик, – с пряжкой.

Это и так видно было по ссадинам. Маргарита только вздохнула.

– Что же такого ты натворил? Вроде и не слышала я, чтобы папка твой так тебя наказывал. Раньше-то бил?

– Если двойка в четверти… или пожаловались в школе… ключ когда потерял… не так… и не пряжкой, и не делал я ничего-о-о. – Мальчик снова начал всхлипывать. Полоски на ногах опухали все сильнее и начали наливаться синевой.

– Пойдем, намажу тебе ссадины. А ты расскажешь, что натворил.

– Да ничего-о-о! – снова затянул Петька. – Я не знаю, где он! Не трогал, не видел даже!

– Да кто он-то? – спросила Маргарита, доставая из тумбочки мазь.

– Пистолет дедушкин! Я не брал, клянусь! – Мальчишка вдруг снова разрыдался и начал повторять: – А папа не верит, не верит! А я не виноват!

– Так, подожди. Не реви, рассказывай толком. Какой такой пистолет? – Она зачерпнула мазь и начала густо смазывать руки Петьки, пострадавшие больше всего – видимо, ими он закрывался от ремня.

– Дедушкин, наградной. В сейфе у папы лежал. А я знаю, как сейф этот открывается, да? Чего сразу я-то?! – сквозь слезы сбивчиво принялся рассказывать мальчик. – Я вообще вчера на катке весь день был! Пришел – уже и мама дома с Димкой, и папа! Когда бы я его взял? Ну когда? Не брал я! – Лицо Петьки снова сморщилось, и стало понятно, что рыдал он не столько от боли, сколько от обиды за проявленную в его адрес несправедливость. И Маргарита сразу решила, что Петька не врет.

Она вспомнила, как говорит в таких случаях Гермес Аркадьевич, и приняла важный и серьезный вид.

– Выходит, – подражая сыщику, произнесла она, – из сейфа пропал наградной пистолет твоего деда? А отец считает, что его взял ты. А ты не брал. Так?

– Ну да… я сто раз говорил, что не брал, не видел. Нет, ну видел, но на той неделе – папа деньги из сейфа доставал, я попросил подержать. Он всегда разрешает! Патронов внутри нет. Ну и все! Больше я не видел. И сейф не открывал, он же на замке!

– А какой замок у папиного сейфа? – Маргарита присела на стул и принялась за Петькины ноги.

– Колесико такое, с цифрами. Папа говорит, что я подсмотрел. А я не подсматривал!

– Колесико, значит… Хм… – задумалась Маргарита. – Я тебе сейчас чаю с пирожками дам. Ты посиди тут. А я пойду с папашей твоим побеседую.

– Угу. – Петька вытер нос тыльной стороной ладони, только размазав по лицу слезы и мазь, и потопал за ней на кухню. Усадив мальчика на табурет и положив ему на тарелку сразу четыре пирожка, Маргарита направилась к соседям.

Григорий открыл дверь сразу. Выглядел он весьма смущенно. Похоже, успел остыть.

– Ну что? Нашел свою пропажу? – строго спросила Маргарита. Такое среди ее знакомых встречалось часто: люди засунут куда-то важную вещь, переругаются, а потом находят и не знают, как друг другу в глаза смотреть. И вечно у них дети виноваты. И хоть бы один потом извинился. Да и Маргарита, чего греха таить, ругалась на сыновей, хотя виновата оказывалась сама. Но чтобы руку поднимать? Такого в ее семье не водилось.

– Нет, – помотал головой Григорий, – не нашел. И Петька молчит, стервец. «Не брал», и все тут. Ох, Маргарита Вячеславна… да вы что же думаете, я зверь какой? Но ведь пистолет, это вам не деньги и не побрякушки какие-нибудь. Это оружие! А если из него застрелят кого? И я, и Петька, все под монастырь… А у меня еще один сын есть…

– Правильно, – Маргарита нахмурилась, – потому что, Гриша, следить за оружием надо. А не обвинять ребенка на ровном месте. Вас обокрасть могли вчера, пока никого дома не было. Подобрали код на замке, и все. Знаете, у воров такой способ есть. Прикладывают к сейфу обычный стетоскоп, как у врачей. И по щелчкам вычисляют код. – Она подняла палец вверх, чтобы придать своей версии больше веса. – Так что вызывай полицию. Не виноват Петька.

– Маргарита Вячеславовна, – взмолился Григорий, – какая полиция… Петька это, я вам клянусь. Какой вор, вот, глядите. – Он распахнул дверь зала, и Маргарита зашла в комнату за ним.

Сейф размещался между стеной и платяным шкафом, стоящим прямо возле входной двери. Григорий отдернул шторку и набрал код. Да, с осторожностью в этой семье было плохо – Маргарита мигом запомнила пять простых чисел. И Петька вполне мог подсмотреть…

– Вот, – сосед открыл дверцу, – сами видите! И деньги на месте, и шкатулка с Ленкиными колечками и бусами! Почему вор их не забрал? Да и замок на входной двери целый. Ну и самое главное, он ведь небось не рассказал вам, а? – Григорий с горькой усмешкой указал на диван. – Полюбуйтесь.

На диване лежал детский игрушечный планер. Но не обычный, сделанный из бумаги и реек, а серьезный и большой, выглядящий как настоящий военный самолет, с блестящим винтом и шасси. Даже по виду – весьма недешевая игрушка.

Маргарита подняла брови вопросительно. А Григорий развел руками:

– Он его под кроватью прятал. И знаете, что соврал, когда я спросил, откуда он? Этот засранец сказал, что планер подарил ему на улице незнакомый дяденька! – Григорий издал возмущенный смешок. – Нет, вы представляете? Незнакомый дяденька подарил ему игрушку ценой в треть моей зарплаты! Да понятно же… спер дедов «Балтиец» и обменялся с кем-то из друзей. Может, даже на время, вернуть потом хотел. А я хватился. Маргарита Вячеславна, милая, ну поговорите с ним, пусть расскажет, кому дал. Пока мальчишки не потеряли или другой беды не наделали! Мне же отвечать! И пусть домой идет, пальцем больше не трону, клянусь. Только пусть расскажет!

– Ну хорошо, – сурово проговорила Маргарита, – я поговорю с Петей. И насчет самолета тоже. Но вам стоит больше доверять своему сыну! – со значением добавила она и пошла к выходу. Григорий со вздохом закрыл за ней дверь. Было ясно, что Петьке он верить совершенно не собирается.

Она вернулась к себе и тут же прошла на кухню. Петька уже не плакал, а с большим воодушевлением уплетал последний пирожок.

– Нашел? – с надеждой в голосе спросил мальчишка.

«Нет, – решила Маргарита, – он определенно ничего не знает».

И села напротив.

– Вот что, Петенька. Я на твоей стороне. Я верю, что ты ничего не брал, и хочу тебе помочь. Но ты мне должен рассказать все-все. Что ты помнишь? Произошла кража пистолета, его нужно найти. Иначе быть беде.

На ее взгляд, слова прозвучали очень солидно. В книгах после таких слов герои проникались доверием и начинали откровенничать со следователем. Но Петька лишь снова зашмыгал носом:

– Ну я правда ничего не знаю, че-е-естно!

– Я верю, – не стала расстраиваться Маргарита, – и хочу, чтобы ты рассказал про того дяденьку, что подарил тебе игрушечный самолет. Это очень подозрительный поступок и очень подозрительный человек.

– Вы мне верите, да? – обрадовался мальчик. – Что был тот дяденька?

– Верю. Когда он подошел? Где? Что на нем было надето? Ты его раньше видел? – начала задавать вопросы Маргарита, стараясь не забыть ничего важного.

– Ну-у… – задумался Петька, поелозил на табурете и начал болтать под столом ногами. Было заметно, что мальчик совсем успокоился, только синяки от ремня причиняли ему неудобство.

– Такой был дяденька, обычный, – наконец сказал он, – в пальто и вот в такой шапке, – он развел руки над головой, – коричневой.

– Меховая? – уточнила Маргарита.

– Ну да. Квадратная такая, пушистая.

– А пальто?

– Серое… кажется. А может, коричневое, ну не помню я, – снова заерзал Петька, – это почти неделю назад было! И не видел я его раньше, точно не видел.

– Ах, вот как. Значит, неделю назад к тебе подошел незнакомый мужчина в коричневой шапке и пальто неустановленного цвета и подарил самолет. А как он объяснил свой подарок?

– А он сказал, что я на его погибшего сына похож. Что у него вся семья разбилась на машине, а я похож. И он захотел мне подарить планер. Да правда же, так все и было! – внезапно разволновался мальчик, прекрасно понимая, как невероятно звучат его слова. И добавил: – Эх… надо было у Валерки в гараже спрятать… Там бы точно никто не нашел…

– А зачем прятать? Если тебе его подарили?

– Да вы что! – с удивлением посмотрел на нее Петька. – Да разве бы папа поверил? Решил бы еще, что украл, и все равно бы всыпал. Да и вообще. Ну не стал бы я менять настоящий пистолет на игрушечный планер! Мне же не десять лет!

Маргарита кивнула с серьезным видом:

– Я тебе верю. Значит, планер подарили тебе неделю назад. А пистолет когда пропал?

В глазах мальчика вспыхнула надежда.

– Да! Мы во вторник после уроков с Валеркой его первый раз запускали! А когда пропал пистолет, я не знаю. Это надо папу спросить, когда он сейф открывал… Заметил сегодня. Но может, и на неделе открывал… аванс же давали!

– Почему ты сразу про Валеру папе не сказал? Он ведь может подтвердить, что вы запускали самолет?

– Да разве он слушал… сразу за ремень… – Петька потер синяк на ноге, – да и Валерке он не поверит… еще папаше его пожалуется, и Валерка тоже получит… – В глазах Петьки снова появились слезы.

– А ну-ка не раскисай, ты взрослый парень! – Маргарита встала. – Знаешь что? Найду я ваш пистолет. Но ты пока тут посиди, домой не ходи. Мать придет – тогда пойдешь. Можешь еще пирожков взять, я вам все равно отнести собиралась.

Она вышла из кухни и направилась к серванту. Но на полпути остановилась в раздумьях. В голове крутилось столько важной информации, что больше всего Маргарита опасалась ее растерять. Но для того чтобы все записывать, не подойдут старые тетради сыновей, в которых еще остались чистые листы. И ежедневник Толи – тоже. Он слишком большой, в кармане не поместится, да и листы в нем исчерканы как попало, и в начале, и в конце, и в середине. Муж записывал в ежедневник заказы: сначала он халтурил после работы, а теперь, как вышел на пенсию, часто помогал с ремонтом авто и мотоциклов друзьям и знакомым.

Нет. Если уж вести расследование – нужна удобная записная книжка, как у Гермеса Аркадьевича. В расследовании множество на первый взгляд незначительных мелочей, которые потом могут оказаться ключом к разгадке. Ничего нельзя потерять.

Да и если записывать свои мысли, их легче привести в порядок.

Маргарита, так и не открыв сервант, подошла к шкафу и сменила домашний халат на теплую юбку и кофту.

– Петенька, – крикнула она, выйдя в коридор, – посиди один полчасика, только никуда не уходи. Я сейчас вернусь.

– Да, тетя Марго! – невнятно откликнулся Петька. Видимо, от пережитого страха у него разыгрался аппетит.

Взяв с вешалки пальто и шапку, Маргарита оделась, замотала шею теплым платком и вышла на улицу, тщательно закрыв дверь. В округе шныряет подозрительный тип в меховой коричневой шапке – надо быть осторожнее.

Универсальный магазин располагался чуть дальше остановки «Каменноостровский проспект». Отдел с канцелярскими принадлежностями там имелся и находился прямо в отделе с детскими игрушками и одеждой. Маргарита часто захаживала сюда раньше, особенно в конце лета – покупала сыновьям тетради, учебники, ручки, спортивную форму. Но сыновья уже выросли, и посещать канцтовары Маргарите давно не приходилось. Однако в магазине ничего не изменилось, даже спортивный инвентарь так же стоял возле окна. Дойдя до полок с канцелярией, Маргарита медленно пошла вдоль них – очень важно не ошибиться с выбором записной книжки. От этого зависит половина удачного расследования.

Выбрав три, удобные по формату, Маргарита задумалась. И вернула одну на полку: страницы в клеточку слишком пестрили и отвлекали. Вторая книжка была в глянцевой бежевой обложке, которая очень подойдет по цвету к сумочке. А третья – черная, в мягком кожаном переплете, выглядела весьма солидно. И Маргарита сделала выбор. В конце концов, она не рецепты пирожков записывать собралась. С легким сожалением она положила назад бежевую книжечку и пошла к кассе. Но, не дойдя, наткнулась взглядом на стакан с разноцветными ручками.

Ну конечно! Записи нужно чем-то делать. И обкусанная Толина ручка совершенно для этого не годилась! Впрочем, эти дешевки из стаканчика – тоже.

Она зашла за угол и приблизилась к стеклянной витрине с подарочными наборами. Пресс-папье, ножи для бумаги, подставки под календари с головами львов и двуглавыми орлами.

А с краю лежали ручки, каждая в отдельном футляре. Маргарита присмотрелась и выбрала черную, с двумя золотыми ободками, похожую на ту, которой писал Гермес Аркадьевич. Цена заставила ее вздохнуть, но эта ручка идеально подходила к записной книжке. Попросив милую девушку достать ей товар, Маргарита приложила ручку к черному переплету и убедилась – действительно идеально. Поблагодарив помощницу, она вновь направилась к кассе, но внезапно застыла. В конце зала, в закрытой стеклянной витрине стоял такой же самолет, какой она видела на диване у соседей. Быстрым шагом она направилась к нему.

Кроме планера за стеклом имелись модели самолетов и танков, но они не интересовали напавшую на след сыщицу. Посмотрев на ценник, Маргарита открыла записную книжку и с замирающим сердцем красиво вывела новой ручкой:

«Дело о краже пистолета «Балтиец».

И добавила ниже первую запись:

«Гриша знает цену планера». Рядом она аккуратно записала цифры. Это было очень важно. И означало, что отец Петьки видел игрушку раньше и знал ее цену. Совершенно очевидно, что Петька давно приглядел самолет и наверняка канючил, прося у отца купить его, скажем, на Рождество. Теперь стало понятно, почему Петька так боялся, что ему «всыплют». И Маргарита дописала:

«Гриша думает, что Петя обменял пистолет на самолет», – и поставила вопрос. Не то чтобы она сомневалась в словах Петьки, но веских доказательств у нее не было. Закрыв записную книжку и сложив ручку в футлярчик, Маргарита подняла голову и едва не отскочила назад. Прямо перед ней, повернувшись спиной, стоял мужчина в темно-сером пальто и квадратной меховой коричневой шапке.

Маргарита осторожно обошла мужчину сбоку. Тот с интересом рассматривал луноход, находившийся на противоположной полке. Луноход был не настолько дорогим, как Петькин планер, и был определен на обычную витрину, но и эта игрушка тоже наверняка приглянулась бы любому мальчишке.

Мужчина взял луноход, потыкал куда-то снизу, и тот замигал огнями.

Маргарита, делая вид, что тоже рассматривает игрушки, прошла в сторону и, снова раскрыв записную книжку, записала:

«Подозрительный мужчина в коричневой шапке и сером пальто покупает игрушку для новой жертвы».

И после этого быстро направилась к кассе, чтобы опередить этого типа. Надо дождаться его на улице и обязательно за ним проследить!

Оплатив покупки, Маргарита выскользнула наружу и спряталась за углом. Отсюда хорошо была видна входная дверь магазина, а ее саму видно не было. Когда подозреваемый выйдет, надо незаметно последовать за ним и посмотреть, куда он направится. Вдруг удастся выяснить, где живет подозрительный тип с детскими игрушками.

И вот наконец дверь открылась, и показался мужчина в коричневой шапке. Маргарита покинула свое укрытие и, делая вид, что смотрит на дорогу, медленно пошла за ним.

Но тут дверь магазина снова распахнулась, и из нее вышел еще один мужчина в коричневой лохматой шапке. Только пальто на нем было темно-коричневым.

Маргарита заволновалась. А вдруг она перепутала? И пальто у мужчины с луноходом было именно такого цвета? Или все-таки серое?

Тем временем первый подозреваемый подошел к остановке и… из-за металлической будки, потирая руки, вышел еще один мужчина в коричневой квадратной шапке! Но пальто у него было черным.

А вдруг это он? Он ведь мог выйти из магазина прямо за Маргаритой, и пока она заходила за угол, уже дошел до остановки и спрятался за ней!

Пальто! Надо посмотреть, какого цвета пальто! Не сводя глаз со всех трех подозреваемых, чтобы никого не упустить из виду, Маргарита полезла в сумку и нащупала записную книжку. Достала, открыла и на миг опустила на нее взгляд.

И тут же ее левая нога поехала куда-то вбок. Замахав руками, Маргарита вскрикнула и неловко завалилась на правую сторону.

Книжка вылетела из пальцев и шлепнулась прямо на мостовую. Охнув, сыщица попыталась потянуться за ней, но боль в ноге прострелила аж до бедра.

– Вот, полюбуйтесь, так теперь убирают улицы! – услышала она голос над головой. – И никакой на них управы! Как вы, сударыня? Можете встать?

Маргарита подняла голову. Рядом с ней стоял один из трех подозрительных обладателей коричневых шапок. Наклонившись над упавшей женщиной, он протягивал руку в толстой замшевой перчатке.

И это точно был не тот человек, которого она видела у витрины. У этого были очки и небольшие светлые усики. Да и возрастом он оказался помладше – лет тридцати от силы.

Нет, это не преступник. Петька точно бы запомнил очки. Поэтому Маргарита поблагодарила, смело протянув мужчине руку, и с его помощью поднялась на ноги. Стоять было немного больно, но, опершись на правую ногу, она поняла – идти сможет.

– Перелома нет? – снова участливо спросил мужчина.

– Нет… вроде… – пробормотала она, оглядываясь по сторонам.

Один из подозреваемых, тот, что в сером пальто, ушел уже довольно далеко, а второй, в черном, и вовсе исчез, возможно, сел на автобус, который только что отошел от остановки. Маргарита вздохнула, но тут же спохватилась. Книжка! Где же она?! Шагнув к проезжей части, начинающая сыщица снова охнула от боли.

Оставшийся самый неподозрительный из подозреваемых, заметив ее метания, отпустил ее локоть, за который придерживал, быстро наклонился к поребрику и поднял записную книжку.

– Вот, вы уронили, – протянул он блокнот, – вам помочь до дома дойти? Или, может, вызвать такси до больницы?

– Нет-нет, какая больница? – испугалась Маргарита, вспомнив про запертого дома Петьку. – Мне бы домой… Вон тот, серый дом. Поможете?

– Ну конечно. – Мужчина приветливо улыбнулся, его усы встопорщились. Маргарита снова оперлась на его руку, и они двинулись к дому.

Но чем ближе они приближались к парадной, тем тревожнее становилось Маргарите. Исподтишка она рассматривала своего помощника, и с каждым шагом он казался ей все более подозрительным. А что, если тот мужчина, в магазине, просто искал подарок своему сынишке? А настоящий преступник именно этот? Ведь очочки могли быть с простыми стеклами и надеты просто для отвода глаз. А усы… их можно отрастить за неделю. А можно и вовсе наклеить!

Она попыталась рассмотреть усы. Мужчина, заметив, что она смотрит на его лицо, улыбнулся.

– Вы в какой парадной живете? – спросил он.

Маргарита похолодела. Ну точно! Сначала втерся в доверие, а теперь пытается разузнать, где она живет! А у нее дома беспомощная жертва! А у этого человека, возможно, украденный пистолет!

И Маргарита решила пойти на хитрость.

– Да совсем рядом, – она остановилась, – благодарю вас за помощь, но дальше я сама. Мой муж всегда смотрит в окно, и если увидит меня с другим мужчиной, может сильно взревновать. А он у меня военный и мастер спорта!

Подозреваемый (а теперь Маргарита была почти уверена, что это именно он) странно посмотрел на нее и отпустил локоть.

– Ну как хотите. – Маргарите показалось, что лицо типа стало очень хитрым. – Будьте осторожны, сударыня. Надеюсь, что ваш муж вас встретит.

– Встретит, конечно, встретит. Он уже спускается, – заверила Маргарита. И, убедившись, что мужчина скрылся за углом дома, засеменила к парадной.

К счастью, лифт работал. Обычно Маргарита не любила им пользоваться – на третий этаж лучше ходить пешком, это полезно для здоровья, но сейчас она порадовалась, что в доме имеется лифт. Открыв дверь, Маргарита разделась и сразу похромала на кухню.

Петька был на месте и в полном порядке. Он уже включил телевизор и даже не обернулся, когда Маргарита зашла. Пирожков солидно поубавилось.

Маргарита тяжело села. Нога не сломана, но вывих, судя по всему, довольно сильный.

– Ой, тетя Марго, вы уже вернулись? – наконец заметил ее Петька.

– Да, ты молодец, хорошо с пирожками справился, – похвалила его Маргарита. Рассказывать про то, что с ней произошло, она, конечно же, не стала. Незачем пугать ребенка.

– А налей-ка воды в чайник и включи, – попросила она мальчика. И когда он встал и потянулся за чайником, она вытащила из сумки книжку и ручку и принялась записывать произошедшее. И заодно все остальное, что еще помнила. А когда чайник закипел, снова задала Петьке несколько уточняющих вопросов и тоже все старательно записала.

Катя пришла примерно через час. Опустив глаза, она извинилась несколько раз, а потом, прижав к груди голову сына, странно пятясь, вывела его за собой в коридор, что-то тихо шепча ему на ухо.

Такое поведение показалось Маргарите очень подозрительным. Соседка что-то скрывала. Или стыдилась поведения мужа?

Маргарита провела целый час на кухне, прислушиваясь к тому, что творится за стенкой. Шума не было, она даже стакан прикладывала к стене, чтобы лучше слышать. Тишина означала, что Гриша Петьку больше не лупит, но и Катя молчала. Ни скандала, ни битья посуды, ничего. Только пару раз разревелся младший, Димка, но, видимо, из-за каких-то своих детских проблем. И что же это? Катя ничего не сказала, увидев избитого старшего сына? Да что она за мать вообще?!

Впрочем, возможно, она просто собирает вещи и уедет к родителям?

К звукам, доносящимся от соседей, Маргарита прислушивалась до поздней ночи, пока Толя за руку не увел ее в спальню. Муж был прав – завтра рано вставать на работу.

У соседей все было тихо. Не стучала входная дверь, не слышалось криков вдогонку. Значит, на скандал Катя не пошла. Почему? Чувствовала свою вину за произошедшее? Из-за чего же?

Маргарита вздохнула. Все было более чем очевидно. Уже сидя в кровати в ночной рубашке, она взяла с тумбочки записную книжку и крупными буквами написала внизу страницы: «ЛЮБОВНИК», – и дважды подчеркнула это слово. И с легким сердцем легла спать.

Этим утром Аверин остался вполне доволен пробежкой. Она хотя бы отдаленно стала напоминать обычные пробежки, а не унылое ковыляние вокруг соседских домов. Кузю он с собой уже не брал, и див, подав утренний кофе, занимался уборкой, а когда хозяин возвращался, то уже вовсю в облике кота клянчил у Маргариты обрезки ветчины или молоко. Вот и сейчас, только войдя в дом, Аверин сразу услышал требовательное:

– Мя-я-я-а-а!

К удивлению Аверина, завтрака на столе не оказалось. Маргарита только начала накрывать. Странно, обычно она успевала.

– А ну-ка не трогай, негодник! – Маргарита засуетилась и бросилась на кухню спасать от кота ветчину. И хотя экономка старалась не подавать виду, было хорошо заметно, как сильно она прихрамывает. Аверин нахмурился.

– Ты что же это, решила в знак солидарности со мной тоже ногу повредить? – пошутил он.

Маргарита вышла из кухни с тряпкой в руке и, махнув ею, проговорила:

– Ой, и не говорите. Так скользко на улице. Днем плюс, ночью минус, то снег идет, то дождь. А дворник даже не удосужился посыпать дорожки песком.

– Упала?

– Да, вчера, когда в магазин ходила. Но ничего страшного, Гермес Аркадьевич, уже прошло почти.

Она вернулась на кухню и скоро вышла оттуда с тарелкой, на которой лежала нарезка из ветчины, сыра и маринованных огурцов. Аверин присмотрелся к ее походке. Маргарита припадала на одну ногу, а сама нога, точнее, та часть, что виднелась из-под передника, была полностью замотана шерстяным шарфом.

Ситуация выглядела гораздо серьезнее, чем ее пыталась подать Маргарита. Аверин хорошо знал и свою экономку, и поколение, к которому она принадлежала. Работа для этих людей была превыше всего. Их юность пришлась на войну, и щадить себя они не привыкли.

– А вот скажи мне, ты хоть такси вызвала или так пришла? – осведомился он.

Домработница только отмахнулась:

– Да какое там такси, не смешите, Гермес Аркадьевич. Три остановки всего. Да пройдет, мне уже намного лучше, чем вчера.

– Ну уж нет, – Аверин подошел к столу, – это никуда не годится. У врача ты не была, я правильно понял?

Маргарита уже подняла было руку, чтобы махнуть ею в третий раз, но Аверин не стал этого дожидаться и направился к телефону. И когда трубку на том конце подняли, сказал:

– Подайте, пожалуйста, такси до больницы к дому… – он назвал адрес и, услышав подтверждение, повесил трубку и повернулся к Маргарите. Кузя, выбежав из кухни, выглядывал из-за ее здоровой ноги.

– И не спорь, а то договорюсь с доктором, чтобы тебя положили в больницу, – пригрозил он, – сейчас тебя осмотрят, сделают рентген. Не беспокойся, я все оплачу.

Маргарита лишь вздохнула и пошла переодеваться.

Когда она уехала, Кузя спустился из своей комнаты человеком и двинулся на кухню.

– А можно я с вами позавтракаю? – спросил он.

– Со мной?.. – усмехнулся Аверин. – А разве ты еще не завтракал в своей комнате? А потом, получив сметану, не побирался в облике кота?

– Ну-у… – потупился Кузя, – я бы еще пару бутербродов съел… ветчина такая вкусная… – Он сделал грустное лицо, и Аверину показалось, что мальчишка сейчас мяукнет.

Колдун хмыкнул:

– Ладно, тогда и мне еще один бутерброд сделай, раз ветчина вкусная. И чаю налей.

Кузя скрылся на кухне, но тотчас же появился снова. В руках у него была черная кожаная записная книжка.

– Ой, смотрите, что тетенька Марго оставила… тяжелый блокнотик… – И не успел Аверин что-то сказать, как див открыл записную книжку и прочитал вслух:

– «Дело о краже пистолета «Балтиец»…

И добавил:

– Ого… да тут целое расследование!

– Кузя, немедленно закрой! – велел Аверин. – Нельзя читать чужие письма без разрешения. И записные книжки тоже.

– Да? – Кузя сделал круглые глаза. – Да я же вчера полночи читал чужие письма! И вы же сами мне это приказали. А их хозяин в тюрьме сидит и точно никому не разрешал!

– Кхм… Это другое, Кузя. Так можно делать, если это необходимо для следствия. А просто так хватать чужое и читать – нельзя. В книжке Маргариты может быть что-то личное.

– Так там и есть расследование! – Кузя не выпускал записную книжку из рук. И было видно, что ему ужасно интересно, что за «дело» ведет Маргарита.

– Нет, Кузя. Я думаю, Маргарита просто решила внять моему совету и начать писать книгу. Там название и наметки сюжета.

– Я быстро читаю, – оскалился див, – и успел прочитать все. В конце написано «любовник» и подчеркнуто два раза!

Аверин не смог сдержать улыбки. Маргарита в своем репертуаре.

– Положи на место, – велел он, – а когда Маргарита допишет – попросишь почитать, уверен, она и сама предложит. Вы с ней оба любители детективных романов.

– Ага, – кивнул Кузя и снова скрылся в кухне.

Маргарите повезло. В очереди к врачу перед ней оказалось всего два человека, поэтому приняли ее быстро, и вежливый веселый хирург сделал рентген, наложил повязку и, выписав мазь, отправил восвояси, велев пару дней полежать и почитать книжку. Но на такие глупости у нее, конечно, времени не было: сегодня надо погладить рубашки Гермеса Аркадьевича и забрать из химчистки костюм. Заехать за костюмом она уговорила таксиста, а с рубашками можно легко справиться, сидя на стуле. Это пустяковое дело. Все мысли Маргариты занимал предстоящий вечерний разговор с Катей. Маргарита надеялась убедить соседку вернуть мужу оружие. Ведь кроме того, что пистолет – вещь дорогая, да и пропажа его грозит Грише большими неприятностями, этот «Балтиец» – память об умершем отце! И совершенно негоже, да что там, просто недопустимо дарить такие подарки любовнику! А в том, что Катя именно так и сделала, Маргарита не сомневалась. Картина выходила такая: Катя давно начала крутить шашни с тем типом в меховой шапке. Он симпатичный, хоть и очкарик, а еще у него явно много денег, раз он смог позволить себе сделать роскошный подарок сыну любовницы. Кроме того, раз полюбовник решился на знакомство с Петькой, то и намерения у него самые серьезные. Возможно, Катерина твердо решила уйти от мужа. А после того как Петька получил дорогой подарок, посчитала необходимым тоже подарить любовнику нечто ценное. Денег у соседки было немного, украшения у нее дешевые. Поэтому она залезла в сейф и взяла самое ценное, что было у семьи, – наградной пистолет. Он, наверное, стоит дорого. И снесла его в ломбард, чтобы купить возлюбленному запонки или дорогие часы. Поэтому и не защищала она Петьку от мужа. Ведь если тот поверит, что сын пистолета не брал, то сразу смекнет, что к чему. А так – пошумит и забудет. Не пойдет же он в полицию, сам же просил ничего не говорить. А Катя, когда будет готова, подаст на развод, чтобы жить со своим богатым ухажером.

Маргарита очень злилась на соседку. И представляла, как вечером, зазвав ее на чашку чая, будет ругать бесстыдницу. Гриша все-таки был неплохим отцом и мужем. Пил редко, только по праздникам или иногда по выходным. Катю не бил, а то, что Петьку лупил иногда, – так и его самого так растили, пойди объясни. Такое только жена объяснить может, и то, если по-настоящему любит своего ребенка. Как можно ради чужого усатого мужика позволить так исхлестать своего сына? И пойти на кражу у собственного мужа…

Маргарита только вздыхала. Она отлично знала, на какие безумства способны порой влюбленные женщины. А соседка, видать, совсем потеряла голову. Но ничего страшного. Маргарита знала Катерину много лет и была уверена, что сможет достучаться до ее совести. В крайнем случае – одолжит ей денег, чтобы та выкупила из ломбарда пистолет и незаметно подсунула за шкаф или еще куда. Чтобы выглядело, что Петька и правда брал поиграть, но из дома не выносил. И еще надо убедить Катю честно признаться мужу, что она его больше не любит.

В конце концов, ничего непоправимого не произошло. Вон, в книгах жены вовсю травят постылых мужей ради того, чтобы остаться с молодым красавчиком.

Маргарита только успела выйти из такси и вдруг остановилась как вкопанная. Руки ее похолодели, она прижала к груди сверток с пиджаком Гермеса Аркадьевича и шумно втянула полной грудью морозный воздух.

Как же она не подумала! «Отравить»! Ну конечно же! Какой ломбард, глупости! Дело совсем в другом!

Может быть, любовник соседки и не бедный человек, но своей квартиры, да еще в самом центре, да в хорошем доме у него точно нет! Квартира, где жила семья Кати, досталась Грише еще до брака от отца, при разводе Катя не сможет на нее претендовать. А значит…

Маргарита, прижимая к груди пиджак, на негнущихся ногах направилась к дому. Боли она почти не чувствовала.

Ну конечно же. Пистолет был украден вовсе не ради подарка, как в голову Маргариты вообще пришла такая наивная версия! Из пистолета собирались застрелить Гришу, обставив все как несчастный случай. Чистил человек пистолет, а тот случайно выстрелил! Маргарита знала: экспертиза сможет установить, что несчастный случай – это инсценировка. Но откуда об этом знать Кате и ее любовнику? Книжек в доме у Кати и Гриши почти не водилось, они точно читают очень мало. А любовник соседки, хоть и в очках, наверняка много работает, иначе откуда у него деньги на дорогие подарки. А значит, времени читать у него нет. И стрелять этот тип наверняка не умеет, поэтому и взял пистолет заранее, чтобы потренироваться. Катя однозначно приводит его домой, когда Гриша на работе, а Петька в школе.

Маргарита тихонько открыла дверь, надеясь, что Гермес Аркадьевич в кабинете и не начнет ее расспрашивать, как все прошло в больнице.

Ей повезло. Незаметно она проскользнула в гардеробную и, установив гладильную доску на нужную высоту, подставила табурет и принялась гладить, раздумывая, что же ей делать. Позвонить в полицию? Версия выглядела стройной и абсолютно логичной, но доказательств у Маргариты пока не было. Да и посадят, если что, в тюрьму глупую влюбленную Катьку, а ее хитрый соблазнитель от всего открестится и скажет, что Катька ему пистолет подарила, а сам он даже не догадывался, что тот краденый. И никого убивать, конечно же, не собирался.

Впрочем, чем больше Маргарита думала, тем менее вероятной ей казалась мысль, что Катерина причастна к краже. Не такой у нее характер, чтобы кого-то убить, особенно Гришу. Он же отец ее детей, да и замуж она выходила по любви, Маргарита была приглашена на соседскую свадьбу и видела, как у юной Кати сияли глаза. Пусть и прошла любовная страсть, но какие-то чувства должны были остаться! Ну конечно, наверняка усатый мошенник просто задурил наивной бабе голову, выудил обманом код от замка, а потом, когда Катька делала ему чай на кухне или жарила картошку, проник в сейф и украл пистолет.

«Ключ, – внезапно вспомнила она, – Петька говорил, что его лупили за то, что он потерял ключ!»

Теперь все встало на свои места. Мальчишка не терял ключа. Злоумышленник украл его, а потом и пистолет. Бедная Катя наверняка ничего об этом не знает! Она-то думает, что этот мерзкий тип в нее по-настоящему влюбился! А на самом деле бандит спит и видит, как извести Гришу и въехать в его квартиру! А потом придумает, как избавиться от жены и детей!

Маргариту аж затрясло от ужаса. Надо срочно, пока не поздно, позвонить Кате! Предупредить, кто на самом деле ее «возлюбленный». Наверняка человек с такой мерзкой маслянистой улыбочкой и в тюрьме сидел. А их там ух как учат запудривать мозги наивным женщинам, мечтающим о романтике!

Маргарита выключила утюг и бросилась звонить. К счастью, у соседей имелся дома телефон, и Маргарита знала его номер. Хоть бы Катя уже вернулась…

Но тут везение Маргариты дало сбой. На звонок никто не отвечал – видимо, Катя еще гуляла с младшим, а до прихода из школы Петьки было не меньше двух часов. Не дождавшись ответа, Маргарита положила трубку, и тут же, как назло, из кабинета вышел Гермес Аркадьевич.

– А, ты уже вернулась? – обрадовался он. – Что сказал врач?

– Перелома нет. – Маргарита выдавила из себя улыбку. Думать она сейчас могла только об одном – как предупредить Катю, что ее семье угрожает вооруженный убийца. Соседка должна сознаться во всем мужу и идти в полицию. Тогда, может быть, ее и не арестуют как сообщницу. Ведь она сама жертва обмана…

– Маргарита? – Гермес Аркадьевич посмотрел на нее озабоченно. – С тобой все в порядке? Давай-ка ты сядешь… а лучше поедешь домой. Я дам тебе пару выходных. Или сколько нужно? Ты явно чувствуешь себя неважно. Хоть и нет перелома.

– А… Да… То есть нет, – невпопад ответила она, – все в порядке. Мне… повязку наложили… и мазь… – Она попятилась, добралась до стула и послушно села. Что же делать? Неужели придется звонить в полицию самой? И тут ей в голову пришла просто чудесная мысль. Ну правда, почему она сразу об этом не подумала!

– Гермес Аркадьевич, – облегченно улыбнувшись, проговорила она, – а вы не могли бы позвонить Виктору Геннадьевичу? У меня к нему есть одна личная просьба.

Участковый пристав прекрасно относится к Маргарите и точно не откажется выслушать. Он поймет, что Катя ни в чем не виновата, арестует преступника и спасет Гришу!

– Да, конечно, – ответил Гермес Аркадьевич, – у тебя какие-то неприятности? Ты можешь рассказать мне и…

Его слова прервал резкий звонок телефона. Маргарита аж подпрыгнула на стуле.

– Прошу прощения, я сейчас отвечу, и мы поговорим, – Аверин направился к телефону, – не волнуйся, я помогу, что бы ни случилось.

Поднося трубку к уху, Аверин подумал, сама ли упала Маргарита. Нужно было сразу расспросить ее подробнее. Что, если ее кто-то толкнул или ударил? И теперь она хочет пожаловаться Виктору, чтобы тот помог наказать обидчика.

– Гермес, это я, – раздался в трубке знакомый голос, – вы не заняты?

– О, Виктор, а я как раз хотел вам звонить. Маргарита хочет о чем-то с вами поговорить.

– Хм, какое совпадение. Я тоже хочу с ней поговорить. Как раз собирался к вам заехать.

– Ого, – Аверин приподнял брови, – что это у вас за тайны?

– Да никаких тайн. Час назад на Каменноостровском, прямо возле остановки, стреляли в человека.

– Стреляли? Убили? – спросил колдун. Перестрелки в этом районе были большой редкостью. Последний раз стреляли как раз в самого Аверина.

– Нет, к счастью, попали в плечо. Народу было много, все ехали на работу. Люди ужасно перепугались, но зато скорую вызвали быстро.

– Так, понятно. А при чем тут Маргарита? Она давно приехала, видеть ничего не могла.

– Видите ли, тут такая история. Пострадавший – сосед Маргариты. Живет в квартире рядом.

– Вы думаете, она может что-то знать? Хотя погодите… – Аверин нахмурился, – она же хотела вам что-то рассказать… Тогда я вас жду, вот только с обедом у нас не очень, Маргарита тоже, в некотором роде, ранена. Кстати, раз народу было много, кто-то видел стрелявшего?

– Да, есть свидетели. А еще нашли пистолет, из которого он стрелял. Преступник его бросил. На нем полно отпечатков, сейчас проводится экспертиза. И знаете, что странно…

– М-м?

– Это наградной «Балтиец».

– «Балтиец», вы сказали?.. – удивленно переспросил Аверин.

– Ну да. Примерно сорок пятого года выпуска. Приметная вещица. Думаю, быстро найдем стрелка. Особенно если Маргарита нам поможет.

– Да-да. Я уверен, что поможет… – Аверин повернулся к сидящей на стуле домработнице и едва не выпустил из руки трубку. Маргарита зажала рот ладонью, ее плечи тряслись, из глаз катились слезы.

– Так, – проговорил он, – мы вас очень ждем.

Он повесил трубку и подошел поближе.

Маргарита подняла на него глаза и всхлипнула.

– Гришу… убили? – слегка заикаясь, спросила она. – Это я, я виновата…

– Так, – Аверин скрестил руки на груди, – давай-ка вот что. Я сейчас принесу тебе воды, ты попьешь, вытрешь слезы и расскажешь мне, кто такой Гриша и кем был похищен пистолет «Балтиец».

К приезду Виктора Аверин успел вызнать у Маргариты почти все подробности дела. Сперва начинающая сыщица только плакала, но узнав, что Григорий жив, немного успокоилась и, опираясь на заметки в новенькой записной книжке, смогла рассказать все, что успела разузнать.

– Ну, что тут у нас? – спросил с порога Виктор, даже не разуваясь.

– Видите ли… – Аверин уже оделся и застегивал перед зеркалом пиджак, – наша Маргарита решила стать сыщиком. И, должен признать, у нее неплохо получилось… Но ей сразу же следовало обратиться к вам, как только она поняла, что соседский мальчишка не брал наградной «Балтиец» из сейфа отца.

– Ох… – Маргарита схватилась за голову, – Виктор Геннадьевич, это все моя дурья голова… надо было из больницы к вам в участок ехать…

– Маргарита знает, откуда взялся «Балтиец»?

– По дороге расскажу. – Аверин направился в прихожую. – Надо торопиться. Преступник может сбежать. Хотя что-то подсказывает мне, что он прячется дома… Так, Маргарита, соберись, ты ни в чем не виновата. В полицию следовало звонить Григорию, причем сразу же, как он обнаружил пропажу.

Он надел пальто и повернулся:

– Кузя, ко мне.

Кот заскочил ему на руки, и Аверин спрятал его за пазуху.

– Ой, мы и Кузеньку берем? – удивилась Маргарита, повязывая платок.

– Да. Мы будем беседовать с ребенком. Кот в таких случаях незаменим, – быстро нашелся Аверин.

До дома Маргариты добрались быстро. Как только открыли дверь парадной, Кузя выскочил из-под пальто и принялся обнюхивать лестницу. Маргариту посадили в лифт, а Аверин и Виктор двинулись по ступенькам. Аверин не упускал возможности размять раненую ногу.

Уже со второго этажа они услышали возмущенные возгласы Маргариты:

– Ну и Катька… вот же вертихвостка! Да как же так можно-то?!

От гнева у экономки явно не хватало слов. Поднявшись на лестничную площадку, Аверин увидел предмет, вызвавший этот шквал возмущения. Возле двери квартиры, в которой, видимо, проживала упомянутая «Катька», лежал огромный букет, красиво составленный из розовых и белых роз.

– Нет, вы видите? Видите?! Раненый муж в больнице! Умирает! А эта бесстыдница продолжает крутить роман со своим хахалем… – Маргарита гневно выставила палец, указывая на розы.

Кузя подскочил букету и принялся его обнюхивать. И, запустив лапу куда-то в цветы, вытащил оттуда маленькую открытку. Сделав вид, что играет, он подогнал ее к самым ногам хозяина. Аверин хотел наклониться, чтобы ее поднять, но Виктор его опередил. Взяв в руки открытку, он прочитал:

– «Никто не встанет между нами, любимая». И три восклицательных знака.

– Вот это да… – всплеснула руками Маргарита, – вот же люди… похоронили уже Гришу-то…

– Погоди, Маргарита… – Аверин протянул руку и, не снимая перчаток, забрал у Виктора открытку и осторожно осмотрел ее со всех сторон.

– На ней могли остаться отпечатки, – сказал он.

– Да, – Виктор достал из портфеля прозрачную папку для бумаг и положил открытку туда, – но если преступник купил ее в киоске у остановки и подписал прямо на улице, то увы. Такие открытки сейчас на каждом углу.

– Он мог снять перчатки, чтобы подписать. Снял же он их, чтобы выстрелить.

– Стрелять в зимней перчатке неудобно. – Виктор поднял руку и показал, насколько перчатка толстая и как тяжело сгибаются в ней пальцы, – но шанс есть… – Он многозначительно покосился на Кузю.

Кот продолжал обнюхивать цветы, демонстративно чихая.

– Когда мальчик придет из школы? – спросил Аверин у Маргариты. – Нам бы попасть в квартиру. Да и поговорить с ним.

– Часа через пол, наверное, если не загуляет нигде. А с этой гадостью что делать? – Маргарита брезгливо указала на букет.

– Это улика, – начал объяснять Виктор, – поэтому…

Но тут на этаже снова остановился лифт, его дверцы открылись, и оттуда показалась коляска. А вслед за ней вышла молодая женщина.

– Катери-и-и-на… – протянула Маргарита тоном, не предвещающим ничего хорошего, – тебя-то мы и ждем…

Но соседка даже не взглянула на нее. Она уставилась на букет, как будто увидела ядовитую змею. А потом подняла глаза на Виктора.

– Это под моей дверью лежало, да? – спросила она с надеждой, будто ожидая признания от человека в форме, что тот принес и положил на лестничной площадке букет.

– Да, – подтвердил Виктор, – и я хотел бы…

Но женщина его не слушала. Издав разъяренный крик, она прыгнула и, одним махом оказавшись возле букета, схватила его и принялась с яростью лупить по перилам, приговаривая:

– Ах ты гад! Гад! Да чтоб ты сдох!

Бутоны летели во все стороны. Виктор бросился к ней и отобрал измочаленный веник.

Малыш в коляске от испуга зашелся в плаче, и к нему поспешила Маргарита. Подхватив ребенка на руки, она начала тихонько бормотать:

– Ш-ш-ш, тихо-тихо, не бойся.

И, посмотрев на его беснующуюся мать, негромко, но сурово велела:

– А ну-ка прекрати! Дите пугаешь!

Женщина замерла на миг, а потом, прислонившись к стене, закрыла лицо руками и зарыдала, сползая вниз.

Виктор подхватил ее за локоть.

– Участковый пристав Смирнов, – представился он и добавил спокойным, даже будничным голосом: – Сударыня, не соблаговолите ли пройти в свою квартиру? Нам нужно осмотреть ваше жилище и взять показания.

Его слова оказали на женщину почти магическое действие. Она отняла руки от лица и коротко послушно кивнула:

– Да… я расскажу… Этот гад стрелял в Гришу! – Она судорожно принялась рыться в сумочке, которая висела у нее через плечо. Потом достала ключ и, тихонько всхлипнув, вставила его в замочную скважину.

– Смотри, какая киса, – тем временем ворковала Маргарита с малышом, – хочешь кису погладить?

Ребенок успокоился. Он, вероятно, хорошо знал Маргариту. Да и Кузя, встав на задние лапы, потянулся к нему.

К счастью, днем соседи были на работе, поэтому ни одна дверь не хлопнула, и вся процессия спокойно скрылась в квартире.

Маргарита, дождавшись, пока соседка снимет пальто и сапоги, передала ей сынишку и разделась сама.

– Вот тут вешалка, – она отодвинула шторку, за которой скрывалась ниша, – я схожу на кухню, накапаю Кате валерьянки.

Квартира оказалась небольшой. Дверь из коридора сразу вела в гостиную, точнее – в самую большую из двух комнат. Диван, стоящий возле окна, раскладывался и превращался в кровать. Рядом возле стены примостилась детская кроватка. А чуть левее была дверь, ведущая в другую комнату. Она была открыта, и, судя по обстановке, там жил старший ребенок.

Катерина прошла в комнату и указала на диван:

– Вы садитесь, садитесь.

– Благодарю, – Аверин прошелся по комнате, – но мы бы хотели осмотреться. Присядьте лучше вы и успокойтесь. И расскажите нам про цветы. Вы знаете, кто их принес?

За спиной раздался детский смех. Это Кузя, взяв на себя самую тяжелую часть, играл с мальчуганом.

– Не знаю. Знала бы, убила б собственными руками. Эти проклятые цветы мне чуть всю жизнь не порушили. – Она сжала побелевшие кулаки.

В этот момент вошла Маргарита со стаканом.

– На-ка, милая, выпей, – ласково проговорила она и, отдав стакан, погладила женщину по плечу: – Поймают ухажера твоего недоделанного. И отправят обратно за решетку.

– Обратно? – испуганно проговорила Катерина и, сделав большой глоток, добавила: – Так он бандит? В тюрьме сидел?

– Скорее всего. А ты и не знала, да? Ну, дурочка… – Маргарита покачала головой, – как же можно было с таким связаться?

– Да откуда мне знать-то? Я его никогда не видела.

– Расскажите подробнее, – попросил Виктор.

– Первого букета я не видела, – всхлипнула Катерина. – Гриша его нашел. Я в поликлинику с Димкой ездила. Прихожу – а на муже лица нет. И из мусорного ведра этот веник сломанный торчит. Гриша ни слова не сказал… молча указал на ведро и дверью хлопнул. И не ночевал дома! Я весь день ему на работу потом звонила, плакала. Вечером пришел. Я клялась, что знать не знаю, кто это!

– А открытка? В том букете была открытка? – спросил Аверин.

– Не знаю… если была, Гриша порвал и выбросил. А вот во втором была…

– Во втором? – уточнил Виктор.

– Да. Но его, к счастью, я нашла. Открытка там торчала, да. Но я не стала читать, сразу взяла цветы и вынесла на помойку. К счастью, никто из соседей не видел. А сегодня… вот, опять.

– Когда появился первый букет? – уточнил Аверин.

– Недели две назад. Гриша еще извинялся потом, водил нас всех в кафе. Говорил, что красавица я у него. А какая я красавица? Двоих вон родила… Любит он меня…

– Да как же не любить? – заулыбалась Маргарита. Узнав, что никакого любовника соседка не заводила, она оттаяла.

А Аверин, наоборот, задумался. Потому что женщина была права. Она не выглядела как романтичный предмет воздыханий тайного поклонника. Скорее, как все еще молодая, но уже заметно уставшая мать и жена.

И вероятнее всего, поклонник вовсе не тайный. Это кто-то знакомый Катерине. Только она не догадывается кто.

И скорее всего, этот же загадочный человек подарил самолет старшему сыну. Если так – то парнишка видел преступника очень близко. Необходимо как следует расспросить Петра.

– Покажите, пожалуйста, сейф, из которого украли пистолет, – попросил Аверин.

Катерина подошла к шкафу и отдернула штору. За ней оказался сейф с кодовым замком.

– Вы знаете код?

– Да, конечно. Внутри… деньги. И украшения мои.

– А вы кому-нибудь его говорили? Вспомните точно.

– Что вы! Нет, конечно!

– А при гостях не открывали? – уточнил Виктор.

– Да какие гости… – она махнула рукой, – мама с папой иногда приходят. На Рождество свекровь приезжала. Да еще вот Маргарита Вячеславовна иногда заходит посидеть с Димкой.

– И вы при них не открывали? А сослуживцы мужа? Или друзья вашего старшего сына?

Аверин нагнулся над сейфом и добавил, обращаясь к Виктору:

– Отсюда тоже надо снять отпечатки.

Виктор достал из портфеля порошок и липкую ленту.

– У нас ребенок маленький, Гриша давно никого в гости не звал. А с друзьями Петька во дворе играет. Разве что за уроками заходят, но сразу к нему в комнату, – рассказывала тем временем Катерина.

Отпечатков оказалось много, и Аверин надеялся, что какие-то из них принадлежат преступнику. В том, что тот вскрыл сейф, чтобы украсть пистолет, сомнений почти не осталось. Надо было выяснить только, откуда он узнал код и как именно попал в квартиру.

– У вас есть друзья? Может быть, вы дружите с какой-то семьей? – продолжил он задавать вопросы. Ведь таинственный ухажер запросто мог оказаться, например, мужем подруги, давно и тайно влюбленным в Катерину.

Но ответить женщина не успела. В двери раздался скрежет ключа, и она со скрипом открылась.

– Ой, Петя! – Катерина вскочила и бросилась в прихожую. И, как только мальчик переступил порог, она сжала его в объятиях и расплакалась.

А Петя выронил портфель и ошарашенно уставился на вышедшего из комнаты следом за матерью Виктора.

– Господин офицер! – наконец пробормотал он. – Я не брал пистолет!

Он попытался освободиться из объятий матери.

– Петенька, он не за тобой… – всхлипнула женщина, – в папу стреляли… он в больнице.

– Что?.. – Мальчик завертел головой.

Вместо ответа женщина только крепче прижала его к себе.

– Гхм, – кашлянул Виктор, – Маргарита, нам нужно поговорить с Петей наедине. Забери, пожалуйста, малыша на кухню. Катерина, позвоните в больницу, а потом сделайте нам кофе или чаю, если вас не затруднит.

– Да-да, хорошо. – Женщина наконец отлипла от сына и повернулась к стоящему на трюмо телефону. Петя, воспользовавшись свободой, разделся и прошел в комнату. И тут же издал возглас удивления. И, округлив глаза, уставился на Аверина.

– Это же вы?

– Ты меня знаешь? – спросил колдун, приветливо улыбнувшись.

– Ну конечно! Тетя Маргарита столько о вас рассказывала! Да вас же по телевизору недавно показывали!

Аверин вздохнул. Надежды избавиться от всенародной известности почти не оставалось.

Лицо Пети сияло восторгом.

– А еще вы колдун! И у вас есть…

В этот момент Кузя оглушительно мявкнул.

– Он что-то нашел, пойдемте посмотрим, – перебил словоохотливого мальчика Аверин.

Втроем они прошли в соседнюю комнату, и Кузя тронул лапой лежащий на стуле планер.

– Мя-я-я! – громко сказал он.

– Запах, – пояснил Аверин. – На этом планере есть такой же запах, что и на сейфе.

– Так, может, это запах хозяина квартиры, Григория? Он же его трогал, – уточнил Виктор, а Кузя мявкнул так возмущенно, что Аверин разъяснил:

– Кузя имеет в виду запах чужого человека. Петя, – обратился он к мальчику, – этот самолет тебе подарили?

– Его.

– Опиши подробно дарителя. И вспомни все, что он говорил. Очень возможно, что он и есть грабитель.

Мальчик старательно рассказал то, что Аверин и так уже знал от Маргариты и ее замечательной записной книжки.

– Кстати, – вспомнил он самую первую запись, – как ты думаешь, откуда твой папа мог знать, сколько стоит такой планер? Он видел его раньше?

– Ну… – сморщил нос мальчишка, будто собираясь заплакать, – раз папа цену узнавал… наверное, мне на день рождения купить хотел… мне же через месяц тринадцать…

– А ты просил подарить?

– Не… просто пару раз рассказал папе, какой он классный… Этот самолет прямо перед Рождеством у нас в универмаге появился! Мы с пацанами постоянно бегали на него смотреть.

Выходит, подарок Пете был выбран тем человеком не случайно. Что же получается? Преступник следил за мальчиком?

– Тогда расскажи, как и когда ты потерял ключ от квартиры.

Петя поежился. Видимо, от неприятных воспоминаний.

– Не знаю. В школе точно был, он в пенале лежит. А домой пришел – нету. Пришлось маму ждать. Она подолгу с Димкой гуляет, тот после обеда хорошо на улице спит.

– А ты нигде не останавливался по дороге? Портфель без присмотра не оставлял?

– Ну-у… – Мальчишка замялся.

– Рассказывай, не бойся, – подбодрил Виктор, – ты ни в чем не виноват. У следствия есть версия, что ключ от квартиры преступник похитил из твоего портфеля.

– Ого… – Петя вытаращил глаза, – так я это… в хоккей немного поиграл. С пацанами, во дворе. Потом все обедать ушли, и я пошел.

– А портфель? Куда ты его положил?

– В кусты, – Петя указал на окно, – там возле гаражей кусты. Все там оставляют.

Аверин подошел к окну. И действительно, между гаражами и площадкой росли довольно густые кусты. И любой желающий вполне мог пробраться вдоль гаража и залезть в портфель, оставшись незамеченным. Версия слежки за мальчиком пока подтверждалась.

– Получается, – задумчиво проговорил Виктор, – ключ украли из портфеля. А потом им открыли дверь, залезли в сейф и украли «Балтиец». Но как преступник узнал код? Да и о самом пистолете? Ты никому не рассказывал?

– Нет, конечно… – Петя задумался, – ну, про пистолет я Валерке говорил. Но нам потом папа обоим его показывал, давно, Димка еще не родился.

– И все?

– Все. Я же не хвастун!

В дверь постучали.

– Мы вам чай приготовили, – донесся голос Маргариты. – И я принесла из дома пирожки.

К дивану оказался придвинут небольшой столик на колесах, на котором поместились чайник, чашки и блюдо с пирожками. Хозяйка дома стояла возле окна и нервно теребила фартук.

– Как ваш муж? – спросил Виктор.

– Ох, – она вздрогнула, выходя из задумчивости, – спасибо. Пулю достали. Он отдыхает.

– Ух ты, – восхитился Петя, – пусть отдадут, ее потом можно будет на шею повесить! А пистолет нам вернут?

– А нет ли у вас знакомых, – спросил Аверин, – у кого семья погибла в автокатастрофе?

– Хм… – Екатерина задумалась. – Нет. Была вроде страшная история с бывшим сослуживцем мужа, но Гришу потом повысили, а тот человек уволился.

Пока Аверин пил чай с чудесными Маргаритиными пирожками, Кузя нервно подергивал хвостом. И его нетерпение можно было понять. Див почуял запах преступника и хотел кинуться искать его следы. Но Аверин не спешил, раздумывая.

В общей картине не хватало одной очень важной детали. Код от сейфа. Как преступник узнал его?

Не выпуская чашку из рук, Аверин направился к сейфу. Некоторое время рассматривал его, а потом оглянулся на все еще стоящую у окна Катерину.

Ну конечно!

– Вы не могли бы отойти немного в сторону? – попросил он. Включил в комнате свет, подошел к окну и отдернул штору.

Окно выходило в тот же двор, что и окно детской. Обычный городской двор, с детской площадкой и катком, на котором сейчас как раз играли в хоккей мальчишки. Аверин пригляделся – кучка портфелей виднелась за припорошенными снегом кустами.

Аверин оглядел двор и прилегающие к нему дома. Отметил автобусную остановку на углу улицы, выходящей на Каменноостровский проспект. И мысленно прикинул расстояние до ближайшего дома, из которого могут быть видны окна квартиры Катерины.

– Нам пора, – сказал он.

– Мя-я! – подскочил на месте Кузя.

Маргарита проводила Аверина, Виктора и кота настороженным и тревожным взглядом.

– Так, Кузя взял след, я правильно понимаю? – спросил Виктор, когда они вышли на лестничную клетку.

– Мя-я-я! – подтвердил Кузя и толкнул лапой один из бутонов поруганного букета.

– Мы ищем мощную оптику, – пояснил Аверин. – Телескоп или подзорную трубу. На худой конец – бинокль, армейский. В обычный можно следить за играющими во дворе детьми, но крохотные циферки на колесе сейфа не рассмотреть.

– Вы считаете, что преступник следил за семьей из собственного окна?

– Весьма вероятно. Кузя, лети к соседним домам, найди окна, из которых ты точно сможешь хорошо рассмотреть сейф, и посмотри, нет ли где-то около них любительского телескопа или чего-то подобного. Не думаю, что преступник его куда-то убирает.

Договорив, он открыл окно между лестничными клетками и выпустил наружу галку. А сам вместе с Виктором направился к машине.

Но не успели они даже толком усесться, как вернулся Кузя. Стукнул клювом в окно, и когда Аверин повернул ручку, открывая его, сел к нему на плечо и каркнул:

– Ур-ра! Фар-рт!

– Ну ничего себе… – усмехнулся Виктор, – ты и говорить умеешь?

– Нашел окно? – уточнил Аверин.

– Квар-ртир-ру! – прокаркала галка.

– Отлично. Он дома?

– Кар!

– Берем? – Аверин посмотрел на товарища.

– Берем, – ответил Виктор, открывая дверцу. – Вернее, я беру. И с вашего позволения, ваш див. Только пусть Кузя собакой обратится. Полицейский, бегущий за галкой или за котом, все-таки слишком странное зрелище. А вы, Гермес, держитесь сзади. Это полицейская операция, не дело колдуна.

Кузя не стал заставлять себя уговаривать и тотчас же выскочил из машины рыжим сеттером.

Аверин быстрым шагом, насколько позволяла раненая нога, двинулся за Виктором. Тот пошел в обход дома, чтобы подозреваемый не увидел из окна приближающегося к его дому полицейского. А когда они оказались в парадной, Виктор расстегнул кобуру.

– На каком этаже? – тихо спросил он у Кузи.

Собака тихонько тявкнула шесть раз.

– Отлично. В окно не уйдет. Гермес, вы на лифте поднимайтесь на пятый. Выше без меня не идите.

– Конечно. – Аверин вызвал лифт и скоро был уже на этаже. Кузя выскочил первым и потрусил наверх. Вскоре появился Виктор. Вытащив пистолет, он поднялся на шестой этаж, встал к стене рядом с дверью и указал Аверину место за своей спиной. А потом нажал на звонок.

Никто не ответил. Виктор пожал плечами и забарабанил по двери.

– Служба газа! – крикнул он. – Поступило заявление об утечке.

За дверью послышались шаги. И кто-то проговорил:

– У меня ничем не пахнет. Уходите.

Виктор снова стукнул в дверь:

– Открывайте, полиция.

За дверью повисла тишина.

– Мы можем сломать дверь, – предложил Аверин.

– Пока не можем. Он там один и никому не угрожает. Я сейчас запрошу наряд с ордером, никуда он не денется.

– Гав! – Кузя заскреб по двери.

Аверин нахмурился:

– Что там? Давай в человека.

– Он окно открывает! – приняв облик мальчишки, выдохнул Кузя.

– А вот теперь угрожает… ломай.

Кузя ударил по двери плечом, она влетела внутрь, грохнув об пол, и Аверин успел заметить лишь размытый след движения дива, и тут же услышал испуганный крик.

Они вбежали в комнату. На полу возле открытого окна сидел мужчина в домашнем трико и растянутой майке. На лице застыло выражение ужаса. Рядом стоял Кузя.

– Уже на подоконник влез, – сообщил он и тут же обратился котом. Мужчина снова издал вопль.

Виктор шагнул вперед, доставая наручники. Неудавшийся самоубийца, косясь на Кузю, послушно протянул руки.

– Я не виноват! – тут же заявил он.

– Это мы в отделении выясним. Вы арестованы за покушение на убийство общественно опасным способом. Одевайтесь. И без глупостей, – он кивнул на окно, – с нами див.

Закрыв за гостями дверь, Маргарита помогла Катерине убрать со стола и вернулась в зал.

– Сейчас час дня, – сказала она, взглянув на часы. – Мне нужно вернуться и приготовить обед Гермесу Аркадьевичу. Думаю, Виктор Геннадьевич тоже зайдет. Они сейчас бандита арестуют и очень проголодаются.

– Арестуют? Прямо сейчас?

– А когда еще? Гермес Аркадьевич уже все понял, знаю я это выражение лица. Он знаешь какой… ох… лучший сыщик современности! Возьмут они твоего ухажера как пить дать. И вернутся очень голодные…

– Как же я потом благодарить-то… – всплеснула руками Катерина.

Маргарита посмотрела на нее строго.

– Не нужно благодарить. Думать головой нужно. Если бы вы с Гришей побольше собственного ребенка слушали, вместо того чтобы за ремень хвататься, ничего бы этого не случилось!

– А я говори-и-ил! – донеслось из кухни. Дверь была открыта, поэтому Петя все отлично слышал. – Ключ я не терял, его преступник украл! Мне так граф Аверин сказал!

Катерина выглянула в коридор.

– Ешь молча! – прикрикнула она, но было заметно, что чувствует она себя неловко. Маргарита только покачала головой:

– Ты меня дослушай. Я сейчас отправлюсь обед готовить и отпрошусь у Гермеса Аркадьевича, приду посидеть с Димой. А ты к мужу съездишь и отвезешь ему все, что нужно в больнице.

– Да что вы… что вы! Петька посидит! – замахала руками Катерина.

– Знаю я, как Петька сидит. В прошлый раз Димочка мыла наелся. Земляничного. Так что я постараюсь успеть.

– Не знаю, как и благодарить-то вас… – окончательно растерялась Катерина.

– Потом, все потом. – Маргарита вышла в прихожую и оделась. Нужно было торопиться – бульон она уже сварить не успеет, но еще можно приготовить солянку.

Она спустилась вниз, вышла на улицу и потихоньку пошла к остановке. Нога уже почти не болела, видимо, подействовало лекарство, которым ее намазали в больнице. Но все равно быстрее идти не получалось, а надо бы поторопиться.

Маргарита прошла мимо автомобиля Виктора Геннадьевича – там никого не было. Значит, в своих предположениях она не ошиблась – пристав и Гермес Аркадьевич отправились ловить преступника.

– Ох, извините. – Она почувствовала, что ее легонько толкнули в плечо. И тут же мимо нее пронесся мужчина в сером пальто и меховой квадратной коричневой шапке.

– Батюшки… сбежал… – ахнула Маргарита.

Ну конечно! Увидев в окно, что в его дом идет полицейский, этот тип сразу все понял и рванул наутек! Что же делать? Ведь если он уйдет, то потом найти его будет очень сложно, он затаится где-нибудь в воровском притоне и натворит еще кучу ужасных дел!

Маргарита было рванула за беглецом, но тут же, охнув от боли, остановилась. И сделала единственное, что могла в такой ситуации. Вытянув руку в бордовой варежке вперед, она что есть мочи закричала:

– Держи вора! Украл! Украл!

Тотчас из будки остановки, в сторону которой мчался преступник, выглянули двое мужчин и, увидев бегущего, бросились ему наперерез. И, чуть не сбив с ног, схватили под руки. Маргарита, облегченно вздохнув, заковыляла к ним.

– Да что вы себе позволяете?! – возмущенно закричал тип в шапке, пытаясь вырваться. – Уйдет же!

– Никуда, голубчик, вы теперь не уйдете, – доковыляв, довольно сказала Маргарита и проводила взглядом отъезжающий от остановки автобус подходящего ей маршрута. Эх, следующего ждать еще минут десять. Но ничего, главное, получилось задержать преступника.

Тот же, лишь дополнительно подтверждая, что сидел в тюрьме, грязно выругался. И возмущенно воскликнул:

– Да не крал я у вас ничего, бабуля! Локтем только задел! Случайно!

– А ну тихо, – рявкнул на него один из добровольных помощников, – знаем мы, как вы «локтем задеваете»! А ну отдай женщине кошелек!

– Да не брал! Пусть сама ищет в своей сумке как следует! У меня обеденный перерыв через десять минут кончается, отпустите! – неожиданно взмолился преступник. Маргарита подошла поближе. На этот раз ни усов, ни очков на беглеце не было. Значит, она не ошиблась – в прошлый раз это была маскировка. А сейчас, спасаясь от полиции, этот скользкий тип не успел навести свой маскарад.

– Помолчите-ка, сударь, – она махнула сумочкой, – сейчас придет Виктор Геннадьевич и вас арестует! Придумали тоже, в людей стрелять! И не стыдно?

– Что? – На нее удивленно уставились и сам задержанный, и державшие его мужчины.

Маргарита, понимая, что сболтнула лишнего, замолчала. Как бы эти мужчины не испугались и не отпустили преступника.

Но придумать, что же ей сказать, она не успела.

– Маргарита! – послышался за спиной голос Гермеса Аркадьевича. – Что у вас происходит?

Она обернулась. Граф Аверин направлялся к ней, лицо его выглядело донельзя удивленным. У его ног вился рыжеватый кудлатый пес.

«Странно, – подумала Маргарита. – Не было у нас во дворе таких собак. Неужели из соседского забежала?»

А вслух сказала:

– Я преступника… – И тут она увидела Виктора Геннадьевича. Тот вел к машине мужчину в наручниках и точно такой же шапке, что и у пойманного типа.

Только пальто коричневое.

Маргарите, несмотря на уличный холод, стало очень жарко. Она посмотрела сначала на одного обладателя шапки, потом на другого. Перевела взгляд на уже подошедшего Гермеса Аркадьевича. И прижала руки к щекам.

– Батюшки светы… неужто обозналась… – с трудом выдавила она.

Гермес Аркадьевич только вздохнул и обратился к собравшимся:

– Господа, отпустите этого человека, пожалуйста. Мы уже арестовали стрелка. Приношу свои извинения за это недоразумение. – Он слегка склонил голову.

Мужчины разжали руки.

– Извините, чего уж там. – Один из них угрюмо посмотрел на беднягу, явно опоздавшего на свой автобус.

– Да ничего. – Тот указал на Виктора Геннадьевича, как раз усаживающего на заднее сиденье пойманного преступника. – Это и есть утренний стрелок? Хороша наша полиция, быстро работает. Вот начальник удивится, когда расскажу. Ну и ну…

Он рванул к остановке. Следом за ним скрылись и остальные.

– Может, вам такси оплатить? – пискнула вслед Маргарита, но ее не услышали.

– Маргарита, пойдем. – Гермес Аркадьевич тронул ее за локоть. И Маргарита послушно посеменила за ним.

– Ох… – виновато вздохнула она, когда они поравнялись с машиной, – простите меня, дуру грешную. Эта шапка… точно такая же ведь шапка!

Виктор Геннадьевич рассмеялся:

– Да бог с вами, Маргарита. У меня тоже есть такая шапка. Я в ней на зимнюю рыбалку с мальчишками хожу. Очень хорошо уши закрывает.

– А куда ты, собственно, собралась? – оглядев экономку с ног до головы, поинтересовался Гермес Аркадьевич.

– Обед хотела приготовить, – не зная, куда деваться от стыда, пробормотала она.

– Вот что, – Гермес Аркадьевич нахмурился, – никакого обеда. Мы тут хорошо если до ужина управимся. Бумаги надо заполнять. И мне показания дать. Иди домой. Отдохни и… – он задумался, – помоги своей соседке с ребенком посидеть. Ей же в больницу надо, мужа навестить.

– Вы думаете, не нужен обед? – рассеянно спросила Маргарита. И вдруг поняла, что нигде не видит Кузю.

– Ой… а где котик? Не испугался бы этого пса… – Она хотела показать на собаку, но та уже убежала. Наверное, вернулась в свой двор. Зато из машины раздалось звонкое «Мя-я-я!» – и из приоткрытого окна высунулась усатая мордочка.

Маргарита улыбнулась:

– Ах негодник. Ну пошла я тогда…

– Конечно. – Гермес Аркадьевич махнул ей рукой и сел в машину.

А она поплелась к парадной, размышляя о том, что в следующем расследовании необходимо обязательно учесть, что похожих шапок может быть несколько.

Арестованного усадили на стул в кабинете Виктора. Сам хозяин кабинета устроился в своем рабочем кресле, а Аверин присел на диванчик – раненая нога не болела, но ныла весьма неприятно и требовала более бережного отношения.

– Что же, – Виктор хлопнул ладонью по столу, – предлагаю не тратить ни наше, ни ваше время, а все быстренько и честно рассказать. Раненный вами человек жив, если вы сейчас чистосердечно во всем признаетесь, то, может быть, суд проявит снисхождение и на каторгу вы не поедете. Обойдется тюремным сроком, – обратился он к задержанному. Тот сидел, опустив голову, и говорить не торопился. В кабинет заглянул Паша Крысин.

– О, уже поймали? Быстро!

– Это Гермесу Аркадьевичу спасибо, впрочем, как обычно.

– В этот раз спасибо надо сказать Маргарите, она почти угадала, – улыбнулся Аверин.

Виктор усмехнулся и сказал Крысину:

– Садись, записывать будешь.

Задержанный поднял голову. В его взгляде что-то мелькнуло. Он посмотрел на Аверина, а потом шумно вздохнул и пробурчал себе под нос:

– А что говорить? Нечего говорить.

– Для начала – ваше имя.

– А то вы его не знаете.

– И все-таки?

– Ну, Олег Захаров.

– Расскажите, господин Захаров, о ваших отношениях с Екатериной Звонниковой, супругой жертвы, – потребовал Виктор, – вы ведь ухаживали за ней. Следили за ее семьей.

– Люблю я Катерину, ясно? – Задержанный снова покосился на Аверина, а потом опустил голову и опять уставился на свои руки.

– Ясно, чего ж не ясно, – согласился Виктор, – и вот такая у вас сильная любовь, что вы решили украсть у ее сына ключ, залезть в квартиру, похитить принадлежащий Григорию Звонникову пистолет и из него застрелить мужа вашей возлюбленной. А потом? Что же вы думали делать потом? Сделать ей предложение руки и сердца?

– А если и так? – с неожиданной злобой сказал Захаров и спросил зачем-то: – А вот у вас, господин пристав, есть семья?

Виктор посмотрел на него с некоторым интересом.

– Допустим.

– А у меня нет! Из-за Гришки Звонникова! Из-за него все!

– Звонников каким-то образом лишил вас семьи, и вы решили ему отомстить? Так?

– Не так! – с жаром ответил Захаров. – Я тоже виноват! Но и ему я не прощу никогда!

– Что?

– Он крыса. Доносчик. У меня… понимаете, я узнал, что ребенок будет, второй. Жена сказала. Ну мы и отпраздновали… маленько. Я с утра на работу, а этот гад унюхал перегар. И тут же доложил старшему по смене. А я не пьян был! Вчерашнее это! А мне повышение должно было прийти через неделю. Но вместо этого повысили подлого стукача! А меня хоть и не уволили, но я сам ушел, не смог стерпеть подлости. Сидел тогда без работы, переживал очень. А как-то надо было Свету, жену мою, везти в больницу на осмотр. Ну вот мы все сели в машину, и я, и Света, и Костик… и… и все…

– Что? Что произошло?

– Нервничал я, злился, а скользко было, – гнусавым от слез голосом продолжил Захаров, – занесло меня на колее да на встречку вынесло. А там грузовик… я чудом выжил, переломался весь… из больницы через два месяца только вышел.

– Понятно. – Виктор прищурился. Аверин посмотрел на арестованного. Надо же… значит, он сказал Петру правду, когда дарил планер. И спросил:

– Выходит, вся ваша семья погибла, так? И вы считаете, что в этом виновен Григорий Звонников?

– Ну да… А кто еще? Из-за него все началось. Если бы не его подлость, ничего бы не случилось. Поэтому я отомстить ему хотел. Как вышел из больницы – начал планы строить. Следил. Никак придумать не мог, что с ним сделать. Думал даже чулок на голову натянуть и побить его, когда с работы домой пойдет. Или квартиру поджечь, пока никого дома не будет… Сначала бинокль купил. Смотрел за ним на улице.

А он довольный такой, то с сыном куда-то идет, то с женой своей и с коляской. Катенька тогда родила только. Гуляла с дитем много… прямо как моя Света… могла бы. Я чувствовал, будто Гришка семью у меня украл. Мою семью!

– Когда вы купили телескоп, чтобы следить за этой семьей у них дома?

– Примерно через год. Работу уже нашел, зарабатывать начал, руки, говорят, у меня золотые. И вы понимаете, Гришка, он был их не достоин. Знаете, сколько раз за это время он жене цветы дарил? А вот нисколько! Домой приходил – и на диван сразу, с газетой. Катя бьется, в одной руке дите, другой ему ужин бежит-тащит. А он даже головы не поднимет. И я стал думать, как бы я с ней… если бы она моей женой была. Цветами бы заваливал. Руки целовал, которыми она мне суп наливает!

– А как вы пришли к идее убить Григория Звонникова?

– Да не хотел я убивать! Сначала не хотел… Однажды вижу, идет моя Катенька, печальная-печальная, с коляской куда-то. Я сразу понял – обидел ее Гришка. Сбегал, купил самый красивый букет, положил ей под дверь. А через пару дней, в субботу, смотрю – всей семьей идут веселые, нарядные. Ну, думаю, хоть Гришка и олух, а понял, что такое счастье у него увести могут, решил семью побаловать. Да только надолго его не хватило. Опять стал в газету свою утыкаться, как ни посмотрю. А однажды, перед Рождеством, я случайно увидел Петю с друзьями в магазине. Обсуждали игрушку – модель самолета или как там это называется. С таким восторгом обсуждали… И Петя печально так сказал: «Эх… мне папка такой никогда не купит…»

И вот услышал я, как мальчик жалуется, и понял, что не должны Катюша и ее дети такой жизнью жить! И я тогда стащил ключ из Петиного портфеля. Нет, я ничего у них красть не собирался, наоборот!

– Наоборот? – Виктор наклонил голову. – Что значит «наоборот»?

– Я подкинуть хотел. Ну там помаду или нижнее белье женское. Ну, чтобы Катенька подумала, что Гришка любовницу водит. И даже купил бюстгальтер кружевной. И помаду. Все выжидал, когда они с сынишкой уйдут надолго, чтобы Гришка успел как будто, ну, вы понимаете. Тогда она поймет, какой он, и уйдет от него. А у меня и квартира, и деньги появились… и ради них я в лепешку разобьюсь! Забрал бы ее к себе, а сыновей как родных бы вырастил!

А потом смотрю – Петя опять стоит у витрины и вздыхает. Ну я и не удержался. Купил этот самолет и в тот же день подарил его Пете. А для Катеньки купил букет, еще красивее, чем прошлый, и туда уже открытку поместил, где признался ей в чувствах. И специально отгул взял, смотрел, хотел знать, как отреагирует.

А она, представляете, взяла букет и в мусорку бросила! Ну конечно, Гришка, злодей, наверняка ее за прошлый побил! Вот и испугалась, бедная. И тогда я разозлился и решил Гришку убить. Забрался к ним в дом, взял этот проклятый пистолет и решил с утра подкараулить возле парадной, чтобы народу было поменьше.

– Так. Получается, про пистолет вы уже знали? И код подсмотрели заранее?

– Да как не знать? Петя его каждый раз просил посмотреть, как Гришка в сейф лазил. Это ж надо было додуматься – мальцу оружие в руки давать. Игрушку нашел. На настоящие-то жлобится. А код… так я же раз десять видел, как он его набирает, как тут не запомнить?

– Понятно, – вмешался в разговор Аверин, – а если вы хотели стрелять возле парадной, то почему оказались у остановки?

– Так это… – он потупился, – я ж переживал. Ночь не спал. А под утро со мной «медвежья болезнь» приключилась. Ну а потом, когда оделся, выскочил, смотрю – а Гришка-то уже за угол сворачивает. Ну я понял, что в другой раз не решусь. И за ним. Нагнал у остановки и в спину стрельнул. Гришка ойкнул и упал мордой вниз, а люди закричали: «Убили, убили!»

И тут я испугался. Бросил пистолет этот окаянный и ходу. Только дома налил себе сто грамм и пришел в себя.

Захаров помолчал немного, а потом, опустив голову, пробормотал:

– Хорошо, что не убил, хоть это и Гришка-подлец, а все живой человек… Бес меня попутал…

Со шкафа возмущенно пискнул Дракула, до этого момента мирно спящий в какой-то коробке с делами. Виктор теперь часто оставлял бесенка в участке, научив слушаться Крысина и при необходимости передавать срочные сообщения.

Арестованный вздрогнул.

А Виктор произнес:

– Паша, запиши, что подозреваемый раскаивается в содеянном.

– Бес, значит?.. – спросил Аверин. – Поверьте, я знаю многих дивов, которые получше вас контролируют свои инстинкты.

– У вас… никогда не отнимали тех, кого вы любили… – мрачно произнес Захаров.

Домой Аверин пришел около пяти. Пообедали в казенной столовой, а ужинать договорились в «Еноте». Кузя уже давно вернулся и от нечего делать грыз зимнее яблоко и таращился в телевизор. В кои веки среди бела дня он мог позволить себе отдохнуть не в облике кота.

– Ты обедал? – спросил Аверин.

– Ага. Хлеба поел с колбасой и доел вчерашнее рагу.

– Молодец. Ужинать в ресторан пойдем. Напомнить тебе, как надо вести себя в ресторане?

– Обижаете, Гермес Аркадьевич. В общественных местах я – воплощение хороших манер, – оскалился див. Аверин только хмыкнул. И обернулся, услышав звук отпираемого замка. А через полминуты в прихожую шагнула Маргарита.

– А ты что тут делаешь? – удивился Аверин. – Ты же собиралась за ребенком присматривать.

– Ох, не пустили Катю в больницу, спит Гриша, сказали. Завтра с утра к нему поедет. Вещи только взяли. А я бегом сюда. Но котлет сделать не успею уже, и отбивных… но картошечки-то я вам поджарю, на сале. Отличное сало вчера привезли, и лук с укропом, свежий, из теплицы. И селедочку. Ох, жирная, аж янтарная. Вы не волнуйтесь, я бегом.

– Не надо «бегом», Маргарита, не надо. Нам одного хромого в доме достаточно. Вот что. Готовь сейчас, что собиралась, раз уж пришла. Но завтра ты выходная. И послезавтра тоже. И вообще, не появляйся тут, пока нога не заживет полностью. Поняла? А то лично к врачу отвезу и попрошу выписать официальный бюллетень.

– Хорошо-хорошо, – подняла ладони Маргарита, – как скажете.

И, заметив Кузю, сдвинула брови:

– Явился уже с учебы? А чего тогда уроки не делаешь?

– Так сделал, тетенька Марго, – подскочил на своем месте Кузя.

– Сделал, говоришь?.. Ишь, сидит, яблоко жует. А ну бегом картошку чистить, пока я переодеваюсь!

– Бегу! – Кузя улыбнулся очаровательной детской улыбкой, засунул в рот яблоко вместе с огрызком и направился на кухню.

А Аверин, вздохнув, пошел к телефону. И, услышав голос Виктора, сказал:

– «Енот» отменяется. Приезжайте ко мне на ужин. Тут Маргарита готовит картошку с селедкой. Возьмите бутылку водки по дороге. Опрокинем по стопке за удачное завершение дела.

Наутро Афанасий проснулся в отличном расположении духа. Велев Владимиру подать кофе, вареных яиц и булок, он не спеша и с удовольствием позавтракал и только после этого отправился к его сиятельству. Ехать решил верхом, чай нынче не на бал собрался, а на службе не перед кем форсить. Владимир заседлал Лешего, сложил в торбу свою одежду, а сам обратился собакой, чтобы не пугать честной народ. Так они и прибыли к графскому дворцу. Афанасий, отдав повод Владимиру, направился к парадному крыльцу, но путь ему преградил лакей.

– Велено ваше благородие на задний двор проводить, – вежливо, но настойчиво проговорил он.

– Ишь ты… – пробормотал Афанасий, – видать, нос у меня не дорос с парадного входу заходить, раз не праздник сегодня…

Но обижаться привычки у него не водилось, поэтому он последовал за лакеем и, уже входя в ворота, понял, что дело вовсе не в положении: вопли, раздававшиеся со двора, слышно было даже на улице.

Афанасий прошел мимо дровяного сарая и остановился, внимательно рассматривая открывшуюся перед ним картину.

Посреди двора на козлах пороли мужичка. Пороли истово, но со знанием дела, чтобы раньше времени не сомлел. Наказуемый то орал истошно, то тихо скулил. Возле корыта с замерзшей дождевой водой стоял сам граф, в хорошей лисьей шубе, но без шапки. Лицо его выглядело до крайности уныло, и он то и дело отирал со лба пот кружевным платком. Увидев Афанасия, его сиятельство махнул рукой в сторону козел с мужичком.

– Вот! Полюбуйся, – патетически возвел он к небу очи. Лицо его покраснело, и он снова отер с него пот.

– Этот холоп, ваше сиятельство, не слишком похож на чертовку, которую вы намеревались допросить.

– Именно… Именно! Это мой старший лакей, не узнаешь? Вчера гостей встречал. И что же этот сукин сын утворил? Выпустил ночью чертовку из клетки! А под плетью признался, что он же в дом и впустил. Ночью в бега подался. Но Порфирий его быстро словил.

– А чертовку не словил, значится.

– Да где там… мигом утекла, ищи теперь ветра в поле. Этот болван только и остался. Сейчас с поркой закончим, да поеду в Канцелярию, там оформлю его по полной.

– Он ничего не знает, – сказал Афанасий.

Его сиятельство нахмурился:

– Почему так думаешь?

– Потому что он жив. Знал бы хоть что-то, чертовка бы его сожрала перед тем, как бежать. Если он не родня ее хозяину, конечно.

– Да какая там родня… – махнул рукой граф. – Уже сознался, что за сто рублей меня предал. Ух, иудино племя! За каких-то жалких сто рублей! Я ж его из деревни забрал, человеком сделал…

«Ишь ты, каких-то сто рублей… половина моей премии», – подумал Афанасий, а вслух сказал:

– Враг ваш денег не считает… Я бы, один черт, велел сожрать дурака вместо оплаты.

– Да уж известно, не бедняк, – вздохнул граф. – И что же делать, а? Если этот упырь ни одной ниточки нам не оставил?

Афанасий прикинул:

– Защита вам нужна, государь мой. А то, сами посмотрите, люди у вас гнилые, да и фамильяр лаптем щи хлебает.

– Ох, прав ты, Афанасий Васильевич, для важных дел совсем не годится. Размяк да разленился за столько-то лет. По хозяйству хлопочет, один толк. Ассамблею помогал организовать, а она ух как хороша вышла.

– Да-а, ассамблея вышла что надо. – Афанасий не удержался и хмыкнул, а начальник посмотрел на него с обидой:

– А ты не хихикай, Афанасий Васильевич, раз дело сказал, так и продолжай по делу. Как думаешь охрану мне организовать?

– Колдун нужен из канцелярских, сообразительный да верный, а с ним – черт внимательный. Чтобы сразу неладное заметил да тревогу поднял. И чтобы оба денно и нощно при вас сторожили.

– А что, толково. И ты ж, братец, по всем статьям подходишь, – его сиятельство обрадованно хлопнул Афанасия по плечу.

Афанасий представил себе круглосуточную службу под самым носом у начальства и опечалился. Вот что называется не давай непрошеных советов. Но тут же на него снизошло озарение. Он помотал головой.

– Слабоват у меня черт. Пока ваш фамильяр раскачается, сожрут и меня, и моего Владимира, а там и вами откушают. Ведь второй-то раз сразу пару чертей прислать могут. Резникова к вам отправлю, у него черт сильный, толковый и башковитый. И оружие у него необычное – сможет отбить атаку даже тех, кто его в силе превосходит. Продержится до подмоги, да и вас защитит. И сам Резников опытный колдун. А мы с Владимиром лучше отыщем вашего неприятеля. Вот в этом деле мне и черту моему равных нет, – добавил он, опасаясь, как бы начальник не велел им с Резниковым чертями поменяться.

– Что же, поручаю тебе, господин старший колдун, супостата изловить. – Граф повернулся к крепкому детине, что охаживал мужичка плеткой:

– Довольно, Прохор. Грузи, повезем в Канцелярию. Да тулуп на ирода накинь, чтобы до времени не околел.

– И я на службу поеду, – поклонился Афанасий.

– Езжай-езжай, голубчик. Если что надо будет – сразу в мой кабинет иди. Без церемоний. – Он повертел рукой из стороны в сторону, изображая, видимо, излишние церемонии.

Приняв повод Лешего из рук Владимира, Афанасий потрепал коня по холке и велел своему черту:

– Дуй в трактир. Возьми пяток калачей, сала побольше да кувшин кислых щей. И себе пожрать. Трудиться сегодня будем долго.

А ближе к полудню, как и было говорено, без доклада явился в кабинет его сиятельства и сразу же, с порога, попросил:

– Требуется мне список гостей, что присутствовали давеча на ассамблее. А особенно тех, кто был приглашен, но не явился, сказавшись больным или занятым.

– А эти зачем? Батюшка твой не явился, неужто и он под подозрением? – Граф тонко улыбнулся, чтобы стало понятно, что он, разумеется, шутит.

– Нрав моего батюшки таков, что он вернее вас собственноручно порешил бы, чем чертей подсылать, – усмехнулся в ответ Афанасий.

– Тогда зачем гости непришедшие? Тебе, верно, нужен список тех, кого я бы к своему дому на пушечный выстрел не подпустил? – Граф хихикнул. Хорошему настроению начальства однозначно способствовали кофе с коньяком, запахи которых стояли в комнате. Афанасий хорошо запомнил их на ассамблее.

– О них я расспрошу отдельно. А списочек мне нужен потому, что посылать черта колдуна убивать – дело опасное. Шум поднимется, драка может случиться. Так ведь и вышло. Самому лучше подальше от такого дела держаться. Да и черт ненароком может выдать.

– Порфирий! – позвал граф.

Фамильяр бесшумно появился в кабинете. Вид у него был как у побитой собачонки. Крепко досталось от хозяина, не иначе.

– Найди писаря порасторопнее и надиктуй ему список гостей. Всех, кому приглашения относил. Отдельно тех, кто приехал и кто нет. И чем отговорились. Все ясно?

– Так точно, ваше сиятельство. – Черт низко поклонился и исчез.

– Вот. Хоть какой-то толк с дурня. – Граф вздохнул. – Задавай свои вопросы, Афанасий Васильевич.

Афанасий кивнул, подошел к двери, выглянул в приемную и велел стоящему навытяжку охраннику Иннокентию:

– Позови моего черта. И пусть письменный прибор прихватит.

– Ты садись, в ногах правды нет, – предложил начальник, когда колдун вернулся. И едва Афанасий успел коснуться задом стула, появился Владимир. В руках у него были доска с листами бумаги, перо и чернильница.

– Ну-с начнем. – Афанасий поглядел на начальника. – Расскажите мне, ваше сиятельство, кто вас шибче всех не любит. А главное, как ваши ненавистники между собой ладят, с кем дружат, кого сами за врагов почитают. Уверен, вам все об этом известно.

– Известно, как же не известно. – Граф вздохнул и покосился на чертяку.

– А что это он у тебя столбом стоит и бумажки с пером в руках держит? Ты ж записывать собирался, разве нет?

– Я спрашивать собирался. А писать будет черт. Зачем мне утруждаться и отвлекаться?

– Погоди-ка. Ты хочешь сказать, что обучил своего неслуха грамоте?

– А чего ж не обучить? Законом это не запрещено. Да и черт уже давно не неслух, а верный государев слуга. А пишет он быстро и красиво.

– Ну и ну… – покачал головой граф, – слышал я, что некоторые фамильяров своих обучают, но, признаться, не верил. Зачем? Черт и так все помнит и соврать не может, а сам он – скотина, чуть лучше лошади или собаки. Его дело – выполнять приказы да прислуживать. Куда ему читать, а тем более писать…

– Может, и скотина, но скотина разумная. – Афанасий подмигнул Владимиру.

«Гляди внимательно, чертяка, сейчас ты увидишь главное наше колдунство», – с усмешкой любил говаривать Афанасий и называл заспанному прислужнику свою должность.

Это какого-нибудь полицмейстера знатные господа могли мариновать в приемной по нескольку часов, а то и вовсе выгнать взашей, но при словах «Тайная канцелярия» все действительно менялось как по волшебству. Любой лакей расплывался в испуганной и заискивающей улыбке и сломя голову мчался докладывать хозяину. Ни разу Афанасий не потратил время на долгое ожидание. Как-то один зачуханный князь даже из театра спешно вернуться изволил.

А сейчас полномочия старшего колдуна были еще и подкреплены личным указом ее величества. Государыня шибко осерчала, узнав о покушении на своего фаворита.

Поэтому в дом графа Шевелькова Афанасия впустили без всяких проволочек. И уже через десять минут его сиятельство просил в свой кабинет.

Увидев канцеляриста, граф немедля выскочил из-за стола. Глаза его испуганно забегали по сторонам, будто ища другой выход из кабинета. И наконец остановились на Владимире, который молчаливо зыркал на подозреваемого из-за левого плеча своего хозяина. Зыркать на людей чертям было строжайше запрещено, но Афанасий дозволял Владимиру делать это для пущей острастки.

– Надеюсь, вы, господин Репин, не арестовывать меня пришли, – все же сумел выдавить из себя улыбку хозяин дома.

– Ну что вы, Петр Мефодьевич, разве ж так арестовывать ходят? Солдат со мной нету, да и черт всего один. А у вас фамильяров, и тех парочка. Нет, меня к вам другая нужда привела. Поговорить бы нам с глазу на глаз.

Граф глянул на стоящего в дверях навытяжку лакея:

– Пшел вон.

Тот с видимым облегчением отошел назад и, поспешно поклонившись, затворил двери.

Афанасий посмотрел на Владимира: чертяка важно кивнул, значит, лакей не подслушивал, а, как положено, удалился.

– Так о чем же вы хотели поговорить, господин старший колдун, – чуть более жизнерадостно проговорил граф и вернулся за свой стол. Присесть гостю он не предложил, но Афанасий на это не обиделся. Он махнул рукой, и черт занял пост возле двери, заставив его сиятельство нервно сглотнуть. Сам же Афанасий сделал шаг к столу.

– Вы, конечно же, знаете о прискорбном происшествии на ассамблее его сиятельства графа Шувалова?

– Слышал, разумеется, весь Петербург только о том и говорит. Но… полноте, что я-то могу знать? Меня там и близко не было: не сочли достойным благородного, так сказать, общества.

– Зато я был. – Афанасий сложил руки за спиной, прошелся по комнате и внезапно резко остановился прямо напротив графа. Тот вздрогнул, а Афанасий улыбнулся:

– …Поэтому мне прекрасно известно, что вас в доме не было. И поговорить я хочу вовсе не о вашем сиятельстве, а о его светлости князе Дулове. Он аккурат приглашение получил, однако не явился по причине срочных дел, образовавшихся у него в поместье.

Граф с облегчением рассмеялся.

– Ах… милейший наш Роман Алексеевич. Да как же так-то, ассамблею у него посетить не вышло! Раньше времени приступил, да вовремя не спохватился…

– Прошу подробнее объяснить, к чему именно приступил князь Роман Алексеевич.

– Ох… да вы садитесь, Афанасий… как вас по батюшке?

– Васильевич.

– …Афанасий Васильевич. Видите ли, у светлейшего князя Дулова в поместье бывает лишь одно важное мероприятие, что по-простому называется запой. Два-три раза в год он со всей ответственностью приступает к этому делу. Начинает гулять тут, в Петербурге, а как уж совсем невмоготу становится, так супруга его в поместье и отвозит. Эх… – граф покачал головой, – рановато он начал в этот раз. Иначе ассамблею бы ни за что не пропустил.

Из дома графа колдун и его черт вышли уже через полчаса.

– Ну что? Все слышал, чертяка? – усмехнулся в усы Афанасий.

Владимир наклонил башку.

– Как считаешь, запой – серьезное дело? Можно ли такое оставить и заняться каким-то покушением?

– Нет. Ежели запой настоящий, то князь Дулов к этому делу непричастный.

– А вот это ты и проверишь. Помнишь, где у светлейшего князя деревни под Петербургом?

– Как же не помнить? Завтра с утра туда ехать собирались.

– А вот не поедем, слава господи, слетай, погляди. И если и правда там все обстоит так, как граф Шевельков нам поведал, то не при делах наш князь. Понял теперь, зачем я тебе велел записать, кто с кем дружит, а кто в ссоре?

– Нет, хозяин.

– Эх, балда. Слушай. Если бы я начал графа о его делах допрашивать или самого князя Дулова, много бы они мне сказали? Ничего бы не сказали, из страха. Пытать бы пришлось. А за что пытать, когда мы ничего не знаем? А вот про неприятеля своего, а тем паче про приятеля, люди завсегда всю подноготную готовы выболтать. Особенно когда понимают, что их ни в чем не подозревают, на облегчении, так сказать. Так что давай, слетай проверь. А я схожу в трактир покамест, почаевничаю. Быстро управишься – получишь пирог с требухой.

Черт довольно осклабился, но Афанасий свел с брови к переносице:

– Сначала о деле думай, потом о жратве. Жду тебя у трактира к полудню. Успеешь?

– А то. – И черт исчез, только его и видели.

Ровно в полдень чертяка стоял у трактира. И сразу же начал принюхиваться. Афанасий, скорчив строгое лицо, спрятал награду за спину и спросил:

– Ну?

– Его светлость крепко пьют уже как две недели. На ногах почти не стоят, на крыльцо выходят, матерятся и падают.

– Хорошая новость. Как узнал?

– Мальчишку дворового расспросил.

– Хм… не пугал?

– Никак нет, хозяин. Пятак дал.

Афанасий задумался.

– Много дал. Для дворового мальчонки это целое состояние. Болтать начнет. Надо было копейку. Но нам до того уже дела нет, так что просто запомни – по Сеньке шапка должна быть, чтоб в толпе не выделяться, хе-хе. – Он вынул руку из-за спины, кинул чертяке пирог и продолжил: – Одной проблемой у нас меньше. Сейчас к князю Куракину поедем. Он и с начальником нашим не дружит, и с графом Шевельковым не в ладах, двух зайцев сразу и зашибем.

В доме князя Афанасия приняли радушно и, похоже, ожидали. По крайней мере, когда колдун прошел в приемную его светлости, там уже стоял кофейник, от которого пахло так, что черт, поведя носом, чихнул.

– Ишь… – хмыкнул Афанасий, – доложили, видать, что Тайная канцелярия рыскает. А может, и рыльце в пушку, как думаешь?

Но ответить Владимир не успел, потому что на пороге в сопровождении фамильяра появился сам князь.

Афанасий окинул его беглым взглядом. Он помнил Куракина по Академии, тот учился на три курса старше и не особо задавался, хотя и дружбы с низкородными не водил. Что же, ума князю точно не занимать – сразу же показал своего фамильяра, чтобы колдун Канцелярии убедился, что не этот черт бесчинствовал на ассамблее Шувалова. Да и силу продемонстрировал, дескать, не возьмешь за просто так. Вполне обычно для колдуна. Этот человек запросто мог бы оказаться у Афанасия в начальниках, а то, может, еще и окажется.

На вежливые манеры князя Афанасий решил ответить тем же.

– Простите великодушно, что отвлекаю вашу светлость от дел, – он даже потупился для пущей убедительности, – вы, наверное, не помните меня…

– Да как же не помнить, дружище Афанасий! – расплылся в улыбке князь. – Это же ты Диану своей Кровью колдуна захватил, когда наставница тебя пороть вздумала. Вся Академия неделю только о тебе и говорила. Как ты, рассказывай! Мне доложили, что ты до старшего колдуна дослужился. Что же, неплохо, весьма неплохо. Хотя я думал, ты на военную службу пойдешь, с такими-то талантами.

– Так ведь у государыни нашей не только снаружи враги имеются, ваша светлость.

Конечно, князь больше бы обрадовался, пойди однокашник на военную службу. Ведь если бы Афанасий пожаловал к нему в чине пусть и полковничьем, но обычным военным, вряд ли дождался бы кофе и воспоминаний о юности. А может, и вообще дальше личного секретаря его не пустили бы.

Его светлость тем временем, не высказав ни смущения, ни нервозности, сел в кресло и сложил ногу на ногу.

– Да-да, – проговорил он с улыбкой, – понимаю, ты, Афанасий, теперь человек занятой. Так что давай сразу к делу. Зачем ко мне пожаловал? Хотя, дай угадаю. Это из-за того преглупейшего инцидента, что случился на ассамблее твоего сиятельного начальника? Ко мне имеются вопросы? Задавай, отвечу. Помочь следствию – мой первейший долг. Хоть на праздновании я и не присутствовал.

– Вот это и интересует, – проговорил Афанасий. – Почему? Вы сослались на некоторые важные дела.

Князь едва заметно поморщился.

– Ах, не стоит такого говорить о новом фаворите, да еще и на такой должности, к тому же его подчиненному… Но я тебя хорошо знаю и буду откровенен: личность господина Шувалова симпатий у меня не вызывает. Падок на лесть и роскошь, а как попал в милость к государыне нашей благодаря стараниям своего братца, так и вовсе нос задрал. И ассамблею эту он затеял, чтобы вдоволь накичиться высочайшей милостью, желал показать себя со всех сторон. А мне не интересны его гордыня, сусальное золото и дутая роскошь. Ведь, ну сам же понимаешь, Андрею Ивановичу этот… индюк и в подметки не годится. Шпион и соглядатай ваш Шувалов хороший, не спорю. Но этого недостаточно, чтобы возглавлять государственный сыск. Дай бог, чтобы я ошибался, конечно, – добавил князь и прищурился, – но в восхвалениях я участвовать не буду.

– Что ж, благодарю за откровенность, – наклонил голову Афанасий.

– Я человек прямой и своих антипатий не скрываю. Граф Шувалов не на своем месте, но не мне это решать. Да и не убивать же его за это, в самом деле. – Куракин пожал плечами и указал на чашки: – А что же ты не пьешь? Не любишь кофий? А может, коньячку, а? Уже и время обеденное. Уважаешь коньячок, дружище?

Афанасий покосился на Владимира. Тот замер навытяжку и старательно смотрел в пол, но колдун знал, что черт изо всех сил нюхает и слушает.

Но даже Афанасий своим человеческим нюхом уловил знакомый по ассамблее запах коньяка. Видимо, князь успел угоститься еще до обеда.

– Не откажусь, – хлопнул себя по колену колдун, – я прежде пробовал, да не распробовал.

Князь позвонил в колокольчик, и графин появился на столике настолько быстро, будто слуга специально поджидал с ним за дверью.

– Так я удовлетворил твое любопытство? – проговорил князь, грея в руках свой бокал.

– Не совсем. – Афанасий сделал глоток и снова покосился на Владимира. – Еще я хотел о графе Шевелькове спросить. Как думаете, есть у него интерес графа Шувалова со свету сжить?

Князь заметно оживился:

– Прямого вроде и нету. Но Шевельков сам по себе дрянь человек, сплетник, игрок. И самое главное, завистник. Сам и мечтать не может ни о милости государыни, ни о должности хорошей, поэтому любой, кому сопутствует успех, почитай, его кровный враг. А как ему приглашение не пришло, то и обидеться мог крепко.

– Так крепко, что колдуна с чертом нанял обидчика кончить?

– Так, – князь скрестил пальцы. – Но лично я считаю, что ума бы у него на такое не хватило, разве что надоумил кто. И да… – протянул он, – если желаешь выслушать мой совет…

– Желаю, ваша светлость.

– Тогда сходи-ка лучше к князю Голицыну. Побеседуй с ним.

– А что такое? – Афанасий поднял брови. Голицыны – родственники Куракиных. Интересное дело.

– А такое, что собирались они с супругой и дочерью на ассамблею. Да в последний момент передумали. Будто бы заболели всей семьей. Но я их вчера в театре видел. Может, оно, конечно, и полегчало им. А может, их предупредил кто… что не надо к Шуваловым в гости являться.

Когда Афанасию наконец удалось покинуть гостеприимного князя, уже вечерело. На Петербург спускались сумерки, и колдун остановился в задумчивости. А потом велел черту:

– А ну-ка наклонись.

Тот послушно склонил башку, и Афанасий дыхнул ему в лицо.

– Чем пахнет?

– Коньяком, хозяин.

– Понятно, что коньяком, я не о том! Скажи, тот ли это коньяк, что был на ассамблее?

– Тот же, – уверенно подтвердил Владимир.

– Во! Я сразу по запаху узнал, хотя у меня нюх обычный, человеческий. Понимаешь, что это значит?

– Никак нет.

– И я нет. Кроме того, что князь Куракин угощается тем же коньяком, что и граф Шувалов. Может, это и ничего не значит… Но спросить надо будет, откуда они его берут, коньяк этот. Вот что, время не позднее. Давай-ка к Голицыным наведаемся. Вдруг и примут. А то завтра еще три визита.

Князь Голицын, на удивление, появился почти сразу же, стоило Афанасию назваться. Но на его лице не было и намека на радушие, с каким казенного колдуна приветствовал князь Куракин. Впрочем, Афанасий и насчет последнего не слишком обольщался.

– У вас, господин Репин, есть ровно десять минут, чтобы задать свои вопросы, – без обиняков проговорил князь.

– Благодарствую, что уделили время, – вежливо поклонился Афанасий. – Тогда сразу и спрошу. Вы ведь собирались на ассамблею к его сиятельству графу Шувалову. Однако, сказавшись больным, не поехали. Не могли бы вы рассказать, чем же занедужили?

Лоб и щеки князя покраснели.

– Вот что, – тихо проговорил он. – Это никак не ваше дело, господин старший колдун Тайной канцелярии. Я, знаете ли, не люблю ищеек. И к начальнику вашему собирался исключительно из уважения к брату его. Но вам я уважения выказывать не обязан. И принял лишь потому, что имеете на руках приказ ее величества. Так что если вам есть что мне предъявить – приходите с солдатами. А коли нечего – так идите с богом и на порог ко мне более не являйтесь. Понятно?

– Да понятно, как тут не понять, – развел руками Афанасий, – тогда извините за беспокойство.

Он обернулся к Владимиру:

– Пойдем.

Они вышли на улицу. Уже совсем стемнело, и мороз крепчал.

– Ну что же? – спросил Афанасий черта. – Учуял что интересное?

– Ничего такого. Фамильяр сильный, весь дом им провонял. Не она.

– Не та чертовка?

– Никак нет. Та посильнее меня, конечно, но тут меня ажно к полу придавило.

– Вполне ожидаемо. А от князя чем пахло? Болезнью? Нет?

– Болезнью или лекарствами не пахло. Злостью пахло. И духами вонючими.

– Духи – это нам не интересно. А от остальных пахло чем? Кого мы посетили.

– От его сиятельства графа Шевелькова – страхом. От его светлости князя Куракина – только коньяком. – Черт оскалился.

– Ну и как считаешь, кто из них подходит больше других на роль душегуба?

Владимир тут же проговорил:

– Его светлость князь Голицын.

– Почему так думаешь?

– Выгнал нас. Значит, скрывает что-то. И злится.

– Может, скрывает… а может, и правда нашего брата не любит. И не желает любезничать. Кто-то боится, кто-то заискивает… Эх, чертяка-чертяка, дело ясное, что дело темное. Нам еще кучу господ опросить надо будет, прежде чем выводы делать. Давай-ка так. Отвези меня к кабаку, а сам дуй домой, и все, что услышал сегодня, тщательно запиши. Я пропущу пару рюмок и приду, почитаю. И подумаю.

Любимый кабак Афанасия располагался совсем недалеко от нового дома, куда колдун переехал, получив повышение по службе. А что может быть приятнее после пары-тройки рюмок, чем прогулка по свежему снежку? Тем более что если идти через дворы, то промозглый сырой ветер с Невы не побеспокоит. Да и шуба у Афанасия была всем на зависть.

Эту шубу он купил в начале зимы и даже не торговался почти – уж больно она ему приглянулась. Добротный волчий мех, волосок к волоску, а ворот и вовсе отделан черной лисицей, отчего шуба смотрелась совсем по-богатому.

…Сначала Афанасий подумал, что обновка и привлекла внимание троих дюжих парней, перегородивших ему дорогу, едва он шагнул в подворотню.

Но, услышав сзади скрип снега, тут же, не оборачиваясь, выставил щит, и вовремя – удар тяжелой дубинкой пришелся прямо на него.

– Хитер, колдун… – прошипел кто-то за спиной.

– Тихо, – сзади раздался еще один голос.

Афанасий начал бочком осторожно отступать к стене. Его колдовское оружие, незаменимое при контроле чертей, совершенно не годилось для схваток с людьми. И хоть сам колдун был крепок телом и драться умел, против пятерых вооруженных разбойников ему придется нелегко. Главное – защитить спину. Эх, черт далековато, не досвистишься. Ну да ничего.

Однако лихие людишки поняли маневр. И немедленно окружили, замкнув кольцо.

Афанасий кинул Путы, но, не долетев до цели, сияющие нити рассыпались. На нападавших надеты сильные чародейские амулеты! Нет, не грабители это. Эти люди пришли по душу колдуна.

Вздохнув, Афанасий достал кинжал и поклялся впредь не выходить из дому без сабли. От парадной шпаги, надетой им для солидности перед визитом в знатные дома, сейчас вреда было больше, чем проку, – у троих из тех, кого видел перед собой Афанасий, в руках имелись увесистые дубинки. И еще у одного блеснуло длинное лезвие.

– Убери, – снова прошипел голос за спиной, – нельзя колдуну кровь пускать, дурак.

Думать времени не было, и Афанасий бросился на нападавших. Если удастся отобрать дубинку…

Но разбойники тоже оказались не лыком шиты, однозначно профессиональные наемники. От удара в челюсть один из них упал, но остальные заработали дубинками, ударяя по щиту, и тут же рассыпались по сторонам, а потом снова собрались, восстановив слегка поредевшее кольцо.

– Давай, – крикнул один и махнул рукой.

И тут же в воздух поднялся столб серебряной пыли. Она сверкнула в лунном свете, в нос ударил знакомый запах. От серебра щит растаял, и молодчики всем скопом кинулись на Афанасия.

Кто-то вскрикнул и выматерился – кинжал Афанасия достиг цели. Продержаться хоть немного – скоро, почуяв, что хозяин применил силу, появится чертяка.

Но додумать эту мысль колдун не успел. Сильный удар по голове, лишь отчасти смягченный шапкой, оглушил его. На миг свет померк перед глазами.

– Да брось ты эту шубу! – услышал он, спустя пару мгновений придя в себя. И почувствовал, что его обновку совершенно бесцеремонно стягивают, ухватив за рукава. И тут же задохнулся, получив удар под ребра.

Шапка куда-то подевалась: Афанасий затылком ощущал холод снега.

– Так велено же, чтобы как будто ограбили его…

– Велено быстро! А ты возишься. Ломай ему ноги, бестолочь!

Не дожидаясь нового удара, Афанасий откатился в сторону, и только снег взметнулся на том месте, где он только что лежал.

Снова послышался отборный мат. Афанасий метнул кинжал. Захлюпав собственной кровью, один детина упал, схватившись за горло. Колдун попытался вскочить, тем более что шуба больше не мешала ему, но лишь охнул, согнувшись от боли: что-то словно порвалось внутри его живота.

– Уйдет! – закричали из темноты, и на голову снова обрушился удар. Афанасий почти увернулся, дубинка скользнула по лбу, рассекая кожу. И что-то горячее потекло по лицу.

– Кровь! – испуганно завопил кто-то из оставшихся разбойников. – Бежим!

Послышались топот и скрип снега. И удаляющиеся крики:

– Болван! Дубина стоеросовая!

Зачерпнув рукой снег, Афанасий прижал его к рассеченному лбу и все силы вложил в знак затворения крови. Да что толку? Вот она… свежая, много ли чертяке надо… Колдун уже ощущал, как приближается почуявший кровь разъяренный Владимир. Неужели конец? Ну уж нет! Не бывать Афанасию чертячьим обедом!

Он пополз туда, где снег был усыпан серебряным порошком, и начал старательно стирать кровь с лица и засыпать окровавленные льдинки посеребренным снегом. Серебро хоть немного отобьет запах, и тогда, возможно, черта удастся удержать Кровью колдуна.

Голова гудела и раскалывалась. Перед глазами стояло багровое марево. Где же Владимир? Афанасий все сильнее ощущал его ярость, но самого черта видно не было. Откуда-то издалека донеслись полные ужаса вопли, но Афанасий не обратил на них внимания. Холод пробирал до костей, но, может, это и к лучшему… кровь замерзнет… смешается со снегом и окажется под коркой льда… черти не любят воду и лед… и серебро…

Сознание плыло, звуки сливались в один невнятный гул. Но вдруг настала тишина, и в ней Афанасий услышал скрип снега. Он поднял голову.

Чертяка… это был он. Изображение двоилось, как у в стельку пьяного, и Афанасий отчетливо понял, что никакое оружие он применить не сможет: любое усилие – и он потеряет сознание. И тогда он сделал единственное, на что хватило сил, – выставил щит.

– Не… подходи… – прохрипел он.

Черт не двинулся с места. Неужели еще слушается приказа?

А может, это не Владимир?

Афанасий попытался сфокусировать взгляд, и это у него получилось.

Да, это был его чертяка. А в руках он сжимал треклятую шубу. Шубу…

Черт не собирается нападать…

Афанасий чему-то усмехнулся, и свет окончательно померк.

На лоб легло что-то холодное, и Афанасий очнулся. Осторожно приподнял веки и в тусклом свете масляной лампы увидел знакомое лицо. В голове вместе с болью всплыло имя. Петр Стригунов, канцелярский чародей. Лоб приятно холодила мокрая тряпица.

– Где мой черт? – хрипло спросил колдун, окончательно открывая глаза.

И увидел за спиной чародея знакомую дверь в гостиную. Выходит, он лежит в собственной спальне.

– Очнулись, Афанасий Васильевич, радость-то какая. За дровами ваш черт убег, печку натапливает. Тепло вам сейчас надобно, шутка ли, за окошком вороны на лету замерзают. Пусть вы и недолго на снегу пролежали…

– Не сожрал, значит… – пробормотал Афанасий, – домой принес.

– И не только принес, а сразу же за мной примчался. Стучал так, что едва дверь не вышиб, я уже и ложиться собирался. А тут он. Очень предан вам черт, цените его.

– Ценю. – Афанасий протянул руку к раскалывающейся голове. – Что там?

– Ссадина и огромный шишак сзади. Хороший я вам знак затворения поставил, а? – Петр подмигнул.

– Да… кровь-то… и правда мигом застыла.

– Ну-у… – протянул чародей, – еще повезло, что морозище такой. Хотя как сказать. Вам бы вот что сейчас, пить горячего побольше да лежать. А то не дай бог застудились. Давайте-ка мы вас еще посмотрим.

Чародей откинул одеяло и коснулся груди.

Афанасий поморщился.

– Я так и думал. Синяки. И ребра либо ушибли сильно, либо сломали. И живот… – чародей провел ладонью вниз, и Афанасий почувствовал сильное тепло, исходящее от его рук.

– Мне показалось, что там что-то лопнуло. – Колдун выдавил из себя вялую улыбку. Петр озабоченно кивнул.

– Велите этой ночью черту своему дежурить у постели, – сказал он. – А завтра по нужде сходите, и пусть он все мне принесет.

– Если не помру до утра, – усмехнулся Афанасий.

– Не помрете, – заверил чародей, – куда вам сейчас помирать. Полежите с недельку и будете как новенький.

Афанасий нахмурился. «Неделя… за неделю начальника десять раз сожрать успеют, и следов не останется». Сомнений не было: те, кому «велели» напасть на следователя, связаны с делом. Несостоявшиеся убийцы – не колдуны, и с колдунами дела иметь не привыкли. Колдунов обычно душат удавкой, но это хлопотно – убить колдуна, особенно боевого, не так-то просто. Хотя эти ребята оказались весьма сноровистые и цели своей почти достигли. Если бы не случайность…

Чародей поднялся со стула.

– Оставлю вас, Афанасий Васильевич, время позднее.

– Сердечно благодарю… – Афанасий закашлялся.

Когда дверь захлопнулась, он едва слышно позвал:

– Чертяка!

Тот немедля появился возле кровати, опустился на колени и принялся озабоченно разглядывать хозяина. Нарушение правил, но у Афанасия не было ни сил, ни желания ругать черта.

– Велено вам повязку менять, как нагреется. И воды давать теплой, но не горячей. Я варю, скоро готово будет, – отчитался он.

Афанасий покосился на дверь в гостиную, а черт, неожиданно склонившись к самому полу, воскликнул:

– Шубу вашу, хозяин, я спас! Но пострадала она изрядно… за что готов понести заслуженное наказание…

– Шубу? – Афанасий рассмеялся, но снова закашлял. – Шубу? Ох, дурья твоя голова. Скажи лучше, почему не сожрал?

– Так сожрал же! – видя, что хозяин не сердится, радостно заверил его чертяка.

– Погоди… – Афанасий осекся, поняв, что за крики он слышал. – …А меня?

– А вас не успел. Вы кровь затворили, запах ослаб. Сперва-то, конечно, у меня все помутилось. Такой голод накатил, свет застил. Я уже совсем было к вам подлетал. Но вдруг стало легче, и я увидел, что бегут из подворотни людишки с дубинками, виду самого разбойничьего. И тащит один из них шубу вашего благородия. Тут меня снова ярость разобрала, и я сразу на них кинулся.

– И ты их всех сожрал?

– Всех, – черт посмотрел настороженно, испугался, что совершил какую-то ошибку, – и убегающих, и тех двоих, что вы порешили. Хоть они уже дохлые были. А потом к вам уже кинулся, хотел шубу показать.

– Далась тебе эта шуба…

– Так сами же сказали, хозяин, – тихо, словно оправдываясь, проговорил черт, – ежели что с шубой случится, порву ее или запачкаю, три шкуры с меня спустите. Дорога она вам, значит.

– Дорога, чертяка, ух как она мне дорога. – Афанасий протянул руку и потрепал склоненную голову. – За шубой, значится, ты кинулся, вместо того чтобы, пользуясь моей слабостью, сожрать и освободиться. Выходит… жизнь мне спас не только чародей Петр, а еще и шуба. Не зря я не торговался. – Он снова едва слышно рассмеялся. – Вот что. Неси воду и новую повязку. Да тащи свой тюфяк с одеялом. Лечить меня ночью будешь. А утром расскажешь, что узнал от этих… шубокрадов.

К радости Афанасия, он не просто не помер к утру, но и, проснувшись, сумел сесть на кровати, пусть и не без помощи черта. Голова трещала нещадно, чертячья физиономия расплывалась перед глазами. Но вскоре прояснилось. Опустив ноги на пол, Афанасий глубоко вздохнул.

Черт исчез из поля видимости, но тут же появился, держа в руках ночной горшок.

– Это еще что? – недовольно вопросил Афанасий.

– Господин доктор велели. – В голосе черта появились суровые нотки, и Афанасий удивленно глянул на него.

Владимир прижимал к себе горшок с самым упрямым видом, и Афанасий понял: черт твердо намерен заставить хозяина выполнять рекомендации чародея и ни за что не отступится.

– Ладно, болею все же… – пробормотал он, после чего спросил: – Чем наш эскулап разрешил мне питаться?

– Куриным бульоном. Молодой петушок как раз варится, скоро подам, хозяин.

– Хорошее дело. – Афанасий и сам ощущал приятные запахи, доносящиеся из кухни, и с удовлетворением понял, что, несмотря на легкую тошноту, голоден.

Оправившись, он с подозрением посмотрел на черта. Черт воззрился на него.

– Ну чего? – спросил колдун. – Не появилось желание меня сожрать?

– Нет, ваше благородие. – Чертяка старательно замотал башкой. Афанасий через силу улыбнулся: все же досталось ему крепко, челюсть болела нещадно.

– Крови нет, значит. Нутро отбито, но без сильных повреждений. Видишь, я не чародей, но кое-что кумекаю. Подай супу, а сам беги к Петру, как велено. Пусть он посмотрит, что ему там надо.

И не успел он дохлебать бульон, как Владимир вернулся. Морда у чертяки выглядела донельзя довольной, а в руках он держал лукошко с яйцами.

– Господин чародей мочу вашу на свет смотрели и пробовали, – сияя, как масляный блин, доложил он, – и велели вас яйцами с сахаром кормить и порошки еще дали.

Он показал два небольших кулечка и пояснил:

– С водой теплой принимать. А чаю и кофию не пить, и вина нельзя никакого.

– Придется потерпеть. – Афанасий попытался зевнуть и схватился за голову обеими руками:

– Вот смотри, я вчера выпил, и какое знатное похмелье заполучил. Отнеси яйца на кухню, сделай мне воды с Петькиной отравой и поди сюда. Делом займемся. Времени у нас, чертяка, мало.

Вернувшись, черт подложил хозяину побольше подушек под спину и вручил кружку с лекарством. Глотнув горько-соленую жидкость, Афанасий скривился, после чего строго сказал чертяке:

– Сегодня думать будешь ты. А то у меня голова болит. Зря я тебя учил?

На чертячьей физиономии появилась презанятнейшая мина: смесь усердия, воодушевления и легкого страха. Однако взгляд выражал готовность к предстоящему тяжелому процессу.

– Вот что, – продолжил Афанасий, подавив улыбку, – ты вчера сожрал людишек этих разбойных. Узнал того, кто их нанял?

– Узнал, – обрадовался первому легкому заданию Владимир, – чертовка давешняя и наняла. Триста рублев дала, серебром. В прихожей они, в мешочке.

– Триста рублей, – подивился Афанасий, – ишь ты, а моя головушка подороже выходит, чем даже у его сиятельства. Ты деньги подобрал?

– А то, – довольно оскалился черт. – Там же, в снегу, где и выплюнул. Ночью слетал, пока вы спали. Не успел украсть никто.

– Это ты молодец… Это нам пригодится. А вот что скажи: понял ты, почему разбойничков наняли, а не чертовку послали, а?

Владимир замер, его глаза застыли. Он настолько старательно думал, что, казалось, слышно, как шевелятся мозги в его голове.

– Это все сила ваша, – наконец выпалил он, – с чертовкой вы бы управиться могли, и она бы хозяина выдала.

– Правильно, – одобрил Афанасий. – И? Что это может значить?

Воодушевленный успехом, черт поднял башку:

– Что злодей этот знал о вашей силе.

– А еще что знал?

– Что вам это дело поручено, – ответил Владимир, и вдруг его зрачки сузились в щели. – Это или кто-то, кого мы посетили вчера, или у преступника есть человек в Канцелярии.

– Верно, – отметил Афанасий и протянул руку. Чертяка тут же подскочил, и колдун потрепал его по макушке. – Молодец. И что же у нас выходит? Если не из наших кто доносит, то мы подобрались к мерзавцу совсем близко. А он и испугался. Велел порешить меня, чтобы не раскусил. Вот так, не думали не гадали, да нечаянно попали. Поэтому, Владимир, беги в Канцелярию, собери мне все мои бумаги по этому делу. Да передай Резникову, чтобы канцеляристов опросил. Не все ему зенки на его сиятельство таращить. Пусть прямо в приемную всех вызывает, при виде начальства струхнут и станут посговорчивее. Если сознается кто, что болтал про меня и дело это, то пусть Резников сразу бесенка пришлет. Слетаешь еще раз и допросишь с пристрастием. Ногами моими будешь и глазами с ушами, понял?

– Так точно, ваше благородие! – Черт вскочил и совершенно по-военному щелкнул сапогами. Афанасий еще по осени пожаловал ему свои старые, черт их мастерски подлатал, да и бегал в удовольствие. Все же хороший Афанасию достался чертяка: и умом удалой, и на все руки мастер. Чуть не уморили такого самородка, ироды.

– А я посплю чуток, – добавил колдун, – пока ты поручения выполняешь. Устал ужасно, все тело болит и ломит. Убери лишние подушки да помоги мне улечься.

Когда Афанасий проснулся, черт вовсю шуршал на кухне.

– Подь сюда, – позвал колдун и, как только Владимир появился, велел:

– С сахаром яйца мешать не смей. Сделай мне пашот с бульоном. Не тошнит меня вроде. А сахару побольше в отраву эту мерзкую насыпь, а то нутро все выворачивает от горечи. Бумаги принес?

– Принес, хозяин. Подать сейчас?

– Давай. А потом обед.

Почитав записанное чертом накануне и бумаги из Канцелярии, Афанасий откинулся на подушках. Хоть чертяка и башковит, но самостоятельно расследование провести не сможет. А арестовать злодея надо быстро. Может, и не убить он хотел, а попугать только и покалечить, чтобы нос свой не совали куда не следует. А если нет? Узнав, что беспомощный канцелярский следователь пролеживает постель, не подошлет ли убийц еще раз?

Владимир появился с обедом. Афанасий погонял ложкой по плошке вареное яйцо и вздохнул:

– Самого петушка-то небось сожрал, а?

– Сожрал, – заверил его черт, – мяса вам велено до завтра не давать, а завтра, если разрешат, так я свежего зарублю. – Птицу Владимир покупал живой, мяснику не доверял.

– Понятно, почему такой довольный от Петра вернулся, – хмыкнул Афанасий.

– И не потому вовсе… – обиженно пробормотал черт.

– Ладно, чертяка, шучу я… – примирительно сказал колдун, уныло посмотрел на содержимое миски и потянул ложку ко рту. Нутро болело поменьше, от еды не стошнило, значит, прав Петр, дело скоро пойдет на поправку.

«Ноги ломай», – вспомнил он. Значит ли это, что его не собирались убивать?

– А вот скажи мне, чертяка, что важнее сейчас, злыдня словить или меня защищать?

– Вас, конечно, хозяин, – удивленно воззрился на него Владимир.

– А вот и неправильно. Чему я тебя учил? Ты не мой слуга, а государев. Как и я. Да и сам подумай, прилетит чертовка меня, калечного, жрать, что делать будешь? Разве сладишь с ней один? Когда я бульон с трудом хлебаю. Кровушкой брызну раз да и окочурюсь. Верно?

– Верно, – согласно наклонил башку черт.

– Тогда слушай меня внимательно. Сейчас возьми медальон, что силу скрывает, и оденься неприметно. Пойдешь следить за господами, у которых мы вчера побывали. Посмотришь, куда ездят, кто к ним приезжает. Послушаешь, что слуги говорят, а там, глядишь, и самих хозяев удастся подслушать. Но не нарывайся, на глаза не попадайся. Ясно?

– Так точно, – ответил черт, но с места не двинулся.

– В чем дело? Недоволен заданием?

– Надолго отлучиться придется. Что, если на вас нападут? – спросил Владимир и зыркнул на хозяина из-под бровей. – Раз вы спросили, что важнее, значит, могут.

– Могут, – не стал обманывать его колдун. Черт всем своим видом демонстрировал неповиновение и пререкался, но ситуация не располагала призывать его к порядку. Афанасий считал правильным поощрять стремление чертяки защищать своего хозяина. К тому же подвернулся отличный случай объяснить ему важные для расследования вещи. Поэтому он протянул пустую плошку, которую чертяка тут же подхватил, и проговорил:

– Послушай, Владимир, в каждом деле тебе нужно понимать, что главнее и первее прочего. Наша с тобой обязанность – найти душегуба, восстановить порядок и спасти его сиятельство. А за шкуру свою нам трястись негоже. Так что нечего тебе дома мой горшок сторожить. А надобно как можно быстрее убивца на чистую воду вывести. Этим ты и меня спасешь. Ведь когда преступника повяжем, и опасаться нечего станет, понял?

– Понял, – черт поклонился, – будет сделано.

Следить хозяин поручал Владимиру не в первый раз, поэтому дело было несложное и знакомое. С сожалением заменив любимые сапоги на валенки, он быстро домчался до дворца князя Голицина. Начать решил с него, уж больно подозрительно князь вел себя накануне вечером. Потоптавшись у ворот, Владимир будто ненароком заглянул между кованых прутьев ограды во двор и увидел стоящую у парадного входа большую карету для дальних поездок. На крыше уже был приторочен сундук с добром, выходит, князь едет не только далеко, но и надолго.

Куда это его светлость так спешно намылился? Уж не в бега ли подался?

Убедившись, что слуга и кучер не смотрят, а прохожих нет, Владимир перемахнул через ограду и спрятался за стволом раскидистой липы, что росла аккурат недалеко от крыльца. Вдруг кто из слуг заговорит о том, куда едет барин, а может, и сам князь проговорится кучеру, хотя бы намеком.

И вовремя. Двери открылись, и на пороге появился княжеский фамильяр. Склонившись, он протянул руку и помог женщине в дорогой шубе из горностаев спуститься вниз по лестнице. Не иначе это княгиня. Следом за ней вышел и князь, а с ним – мальчик лет десяти и девица.

– Отец, – девица дернула плечиком, откидывая назад песцовый хвост, свисающий с ее шапки, – нынче такой мороз… неужто нельзя в поместье поехать на следующей неделе? Мы же приглашены к Мещерским!

Князь, не ответив ничего, зашагал по ступеням. У самой кареты его попыталась образумить супруга.

– Ведь верно говорит Софи, – недовольно пробормотала она, – что в деревне делать среди зимы? Холодно, разъехались все… Как прикажете не помереть со скуки?

– Скучно вам? – со сдерживаемой злостью прошипел князь. – А когда на площади при всем честном народе пороть будут, как Лопухину, весело станет?!

Он старался говорить тихо, но Владимир, разумеется, слышал каждое слово. И после сказанного весь обратился в слух.

– Но за что? Разве мы виноваты в чем? – В голосе княгини послышался страх.

– Какая разница, виноватый, невинный. Когда в подвале Канцелярии пятки каленым железом прижгут – в чем угодно повинишься. И мать родную оговоришь. Ищейка этот не зря вчера тут крутился. Уедем от греха подальше, пока не утрясется все. Что стоишь столбом? – прикрикнул он на фамильяра. – Помоги хозяйке сесть.

Владимир проводил колымагу до поворота, дальше не рискнул – его мог заметить княжеский черт.

А потом понесся домой. Хозяину следовало немедленно доложить о побеге семьи Голицыных.

Но, не добравшись до дома каких-то сто шагов, остановился. Потому что увидел впереди несолидно бегущего по улице колдуна-канцеляриста Якова Арсеньевича Зуева. Того самого, что был его хозяином до Афанасия Васильевича. Стараниями господина Зуева Владимир и загремел в колодки, где едва не подох.

И скакал вприпрыжку колдун не куда-нибудь, а прямехонько к дому хозяина. Да в самый разгар дня! А что, если это он и есть тот самый наушник, что доносит душегубу? И сейчас спешит убить хозяина? Что же делать? Схватить его? Но если он замыслил недоброе, немедленно отоврется, а самого Владимира еще и накажут. Нет, надо действовать хитрее – поймать предателя с поличным.

И Владимир осторожно двинулся за канцеляристом.

Зуев домчался до дома и беспрепятственно прошел мимо будки дворника Семена. Тот только поклонился подобострастно. Ишь… охранничек. Но с другой стороны, чем дворник остановит колдуна, даже если захочет? Метлой? Да и как додумается, что коллега Афанасия Васильевича задумал лихое дело?

Владимир прокрался следом, поднялся по лестнице на второй этаж и, немного не доходя до третьего, замер, распластавшись по стене. Как колдун Зуев затеет дверь ломать, можно будет его сразу и брать.

Но вместо треска или скрежета отмычки Владимир услышал громкий стук. Потом некоторое время было тихо, и Зуев снова постучал и на этот раз прокричал громко:

– Это я, Яков Зуев, господин старший колдун! Велите черту своему дверь открыть, по делу я, по срочному!

Не похож на убийцу. Но все же Владимир не удержался, появился сзади и провернул свою любимую шутку: гаркнул колдуну прямо в ухо:

– Сию минуту будет исполнено!

Зуев дернулся и, к удовольствию Владимира, врезался лбом в дверь. А после отскочил в угол и поднял щит.

– Ить… ах ты ж ирод!

А когда Владимир щелкнул ключом, отпирая замок, пулей влетел в прихожую. И завопил как оглашенный:

– Афанасий Васильевич, не велите черту меня допрашивать, сам я все расскажу, за этим и пришел!

Из спальни раздался голос хозяина:

– Так заходите и расскажите, раз за этим пришли. Чего вы мнетесь на пороге? Не выйду я к вам, встать пока не могу.

– Ох, – то ли вздохнул, то ли всхлипнул Зуев, отдал черту шубу и потопал в спальню, оставляя на полу мокрые грязные следы. Владимир только насупился, потом схватил тряпку и немедля все вытер. После чего занял пост на пороге спальни. Зуев покосился на него испуганно и принялся сбивчиво объяснять:

– Вы уж войдите в положение, Афанасий Васильевич! Когда господин Резников меня спрашивал, я не знал, что про вас спросят. Она же ведь про вас-то раньше и не спрашивала, а как спросила, так я сразу! Вот вам истинный крест!

Зуев перекрестился.

– Вот что, Яков Арсеньевич. Ежели не хотите допросу от черта моего, так и говорите по порядку и существу. А то силенок у меня не хватает наводящие вопросы задавать.

– Так точно, господин начальник. – Зуев вытер со лба выступивший пот: Владимир хорошо натопил перед уходом, жар еще не спал. И начал-таки рассказывать нормально:

– Незадолго до Святой Варвары сошелся я с девицей, Настасьей. Ничего девица, худая, но справная.

– Никак жениться задумали, Яков Арсеньевич? – усмехнулся хозяин.

– Какое жениться, – махнул рукой канцелярист, – горничная она. Ленты дарил, серьги, побрякушки всякие бабские, духи дорогие вон подарил к Рождеству, да только не пахло от нее духами моими, продала небось. Но да не суть. И не спрашивала она о вас, клянусь! Да, про службу спрашивала и про его сиятельство. Вроде как и по делу – когда присутствует начальство в Канцеляриях, а когда нету его, могу я в обед задержаться али нет. Мы с нею в обед частенько встречались. И после службы иногда. Так вот. Я повторяю, не спрашивала она про вас. И утром господину Резникову я так и ответил. «Никому, – говорю, – что дело вы это ведете, не сказывал». На Библии поклялся. А как обедать пошел, я ведь в трактир на углу хожу, знаете небось… так Настасья меня там встретила. И почти сразу завела речь про слухи, что канцелярского колдуна смертным боем избили. И дескать, не со мной ли беда? А я возьми да сдуру и ляпни, что не так уж и избили, где простым людишкам колдуна зашибить? И вдруг до меня и дошло, что не просто так девица эти вопросы задавала. И про начальство, и про вас. Я сразу отбрехался службой, вышел из трактира, хотел проследить за ней, а она за угол зашла и как сквозь землю провалилась. Ну я и побежал. Напрямик к вам.

– Так, Яков Арсеньевич, правильно вы сделали, что сюда явились. А вот скажите, милейший, вы с Настасьей своей когда амуры крутили, она донага раздевалась?

– Ну что вы, – щеки канцеляриста стали пунцовыми, – ну право слово, как можно… Да и на службу мне…

– Хорошо. Худая, говорите? И духами вашими не пахло… а чем пахло, не помните? И у кого она служит, не говорила?

– Никак нет… да и не спрашивал я, какое мое дело? А пахло… знаете, а ведь пахло. Кофием этим модным пахло.

Когда Зуев ушел, хозяин поманил черта к себе.

– Все слышал? – спросил он.

– Так точно, – подтвердил Владимир.

– Все понял?

– Понял, – оскалился черт.

– И что же?

– С чертовкой нашей колдун Зуев встречался. Обвела она его вокруг пальца.

– Верно понял. Чертовка хитра и пронырлива. И хозяин ее не простак. Следила она за начальником нашим, может, по дороге домой хотела порешить, да не вышло, черт его сиятельства с ним и на службу ездил, и со службы. Про кофе слышал?.. Вот что. Если она горничной колдуну сказалась, значит, горничной у хозяина и служит. А ты почему вернулся, узнал что-то? Что?

Владимир подробно пересказал все, что слышал у Голицыных.

– Не похож князь Голицын на душегуба нашего… – задумчиво проговорил Афанасий, – если бы его светлость замешан был в этом деле, сейчас бы не в деревню ехал, а проезжую грамоту бы бежал выправлять. Должен понимать, что не спасет его деревня, если за него возьмутся. А он надеется пересидеть, пока все утрясется. Так что лети напрямки к господину Куракину. Не дает мне покоя его коньячок. И что учился он со мной, а значит, силу мою доподлинно знает. Попробуй углядеть горничную эту, чутье мне подсказывает – у него она служит. Как убедишься, что она там, – сразу дуй в Канцелярию и доложись его сиятельству. Глупостей не делай. Если в доме Куракина чертовки нет, проверяй следующего нашего подозреваемого – Шевелькова. А не найдешь никого – возвращайся домой. Обо мне не волнуйся, Петр скоро придет меня смотреть, он и лекарства даст, и бульону нальет. Работай.

– Как прикажете, хозяин. – Владимир поклонился и вышел вон.

Проследить за князем Куракиным оказалось значительно сложнее, чем за Голицыным. Тут уже недостаточно было просто покрутиться у парадных ворот, надо проникнуть в дом. И не попасться на глаза княжескому фамильяру. Никакой амулет блокировки не спасет, если тот заметит чужака. Разбираться не будет – сожрет в два счета.

Владимир зашел со стороны хозяйственных построек и, перескочив через ворота, тут же спрятался за телегой с дровами. Потом осторожно, укрываясь за сараем, добрался до двери, ведущей, судя по запаху, на кухню.

Время как раз случилось послеобеденное, ужин готовить еще никто не начинал, поэтому через кухню он проскользнул незамеченным и по коридору направился к людской. Если где и можно углядеть горничную, то, скорее всего, там. И фамильяр вряд ли наведается в эту часть дома.

Прижимаясь к стене и прячась за углами при звуке шагов, Владимир почти добрался до цели, но неожиданно его привлек сильный запах кофе. Кофе… и того самого коньяка!

Чутье дива в человеческой форме намного слабее, чем в боевой, но Владимир запах узнал. Он свернул в его сторону, в коридор, ведущий, по всей видимости, в винную кладовую, и услышал скрип двери. Выглянул из-за угла и увидел, как в проходе мелькнули подол серого платья и часть спины в белом переднике. Шлейф из запахов кофе и коньяка, тянувшийся за скрывшейся за дверью девицей, ударил в нос.

Владимир замер, еще раз прокрутил перед глазами картинку со скрывающейся за дверью горничной и сравнил ее с чертовкой с ассамблеи. Выходило похоже, но уверенности не было. Надо бы поглядеть хотя бы на фигуру, а лучше на лицо. И Владимир, поколебавшись немного – все же риск был велик, осторожно проскользнул на лестницу и, ориентируясь по запаху, двинулся за подозрительной горничной.

Девица, помимо того что обладала сильным запахом, преизрядно шумела. Шорох платья и стук туфель доносился до ушей Владимира, но шум не доказывал, что она человек. Владимира хозяин тоже учил двигаться медленно, как люди, топать, кашлять и хлюпать носом, подслушивая в кабаке. А чертовка, судя по всему, обучена для тайных дел. Да только все равно выдала себя, не сдержалась и начала жадно жрать на ассамблее, чем и привлекла внимание колдуна.

Снова хлопнула дверь, и, добравшись до нее, Владимир понял, что ведет она, без всякого сомнения, в хозяйские покои. Дальше хода ему не было.

– Не тихушничай, – услышал он за дверью голос Куракина, – услал я Прошку. Давай кофе.

Вот оно! Прошкой зовут фамильяра, Владимир запомнил это с прошлого визита. Значит, не зря чертовка шумела: скрывается она не только от сыска, но и от хозяйского фамильяра. Ух, хитер князь! Коли его заподозрят, так и черта его со знанием дела допросит канцелярский колдун. А фамильяр и не знает ничего, не выдаст, кто у хозяина выполняет тайные поручения. Что же, пора лететь с докладом к его сиятельству, как приказал хозяин.

– Эх, Афонька-Афонька, – внезапно донеслось до Владимира, – задал ты мне задачку. Силой своею, дотошностью да живучестью. В общем, как был во студенчестве сволочью, так сволочью и остался. Не хотел я тебя жизни лишать, а, видать, придется.

Владимир замер. Да это же про хозяина!

Но как назло, повисла тишина. Чертяка уже подумал, что пора убираться, но тут Куракин заговорил вновь:

– Вот что, Настасья. Таки порешить Афоньку надобно. Сейчас он ранен, а раз на работу не явился – выходит, серьезно. А черт у него слабак. На ассамблее не получилось, но сейчас ты точно сдюжишь. Сожрешь обоих, но не сбрасывай память колдуна сразу, сначала доложи, что он узнать успел. Устрой погром, будто собственный черт Афоньку болезного сожрал да в бега пустился. Если так подумают – хорошо, а коли не подумают, да и в Пустошь их. Все одно тебе затаиться придется. Отправишься в Козлов, там будешь прятаться, пока я не позову. Поняла?

– Да, хозяин, – раздался голос чертовки.

– Тогда выполняй.

Что же делать? Сладить с колдуном и его чертовкой не получится. На перехват? Но чертовка и одна сожрет Владимира в два счета. Прав убивец-князь, по сравнению с Настасьей он – слабак. Нужна помощь Канцелярии, но…

Пока он долетит да допросится помощи, хозяина прикончат…

«Послушай, Владимир, в каждом деле тебе нужно понимать, что главнее и первее прочего. Наша с тобой обязанность – найти душегуба, восстановить порядок и спасти его сиятельство. А за шкуру свою нам трястись негоже», – вспомнил он поучения хозяина.

Вот же он, душегуб… За дверью. Но неужели хозяина никак не спасти?..

Хлопнула рама: чертовка отправилась выполнять приказ…

И тут Владимир понял, что должен делать. Разве станет демон выполнять приказы умершего хозяина? И даже если чертовка служит князю не за страх, а за совесть, как служил сам Владимир, то и тогда, потеряв хозяина, она вернется, чтобы прикончить убийцу. Подождав пару мгновений, Владимир ударил по двери, вышибая ее, и появился перед лицом ошарашенного князя. Тот от удивления вскочил и уронил недопитую чашку. Но тут же на его лицо вернулось спокойствие, и появилась улыбка.

– Ох и жук навозный ты, Афонька… Умный, как дьявол… неужто разгадал? И черта прислал подслушивать?

Куракин слегка приподнял руки и вытянул их перед собой.

– Смотри, черт, сдаюся я. Арестовывай и вези в Канцелярию, как велено. Все расскажу без утайки.

Князь поступал правильно. Подозреваемого, если он не сопротивляется, а тем более находится в высоком дворянском звании, канцелярским чертям жрать строго запрещалось. Наказание за это назначали настолько лютое, что даже самые дерзкие черти боялись. Смертное истязание. Долгая и ужасная пытка, выжить после которой черт никак не мог.

Но Владимир не стал об этом думать и колебаться тоже не стал. Чертовка убьет хозяина, а князь лишь тянет время, ждет, когда появится фамильяр. Поэтому Владимир сорвал с шеи амулет и высвободил демонический облик. Раздался истошный вопль и мгновенно затих, щелкнула пасть. И тут же вдалеке заревела чертовка. Сила от крови проглоченного колдуна распирала Владимира, и он метнулся к окну, вынося и стекло, и раму. В сражении ему не победить. Но в скорости он способен с Настасьей потягаться.

Заложив крутой вираж над дворцом, Владимир рванул к зданию Канцелярии. Рев раздался ближе.

Чертовка гналась за ним, а значит, оставила Афанасия Васильевича в покое. Получилось! Владимир успокоился и прибавил скорость. Надо успеть предупредить чертей Канцелярии, что демонессу следует брать живой.

Враг, несмотря на обретенную Владимиром кратковременную силу, настигал. А когда показалась знакомая крыша, Владимир понял – не успеть. Придется принять бой. Он резко развернулся и понесся на противника, за доли секунды сократив расстояние. И, оказавшись в зоне дистанционной атаки, ударил льдом. От неожиданности чертовка не успела увернуться.

Но надолго задержать ее не удалось. Почти сразу возле самого уха клацнули мощные челюсти, и огромная лошадиная голова появилась прямо перед клювастой волчьей мордой. Пасть, полная острых зубов, открылась, и темное облако заклубилось внутри. И тут же понеслось в сторону попытавшегося разорвать дистанцию Владимира.

Но вдруг что-то полыхнуло, на мгновение ослепив и отбросив назад, и когда зрение вернулось, Владимир увидел, что дистанционное оружие чертовки летит прямо в нее, а между противниками в воздухе завис лебедь.

«Надо взять ее живой», – передал он Иннокентию.

«Исполняю», – прозвучало в голове в ответ, и Владимир бросился на врага, вцепляясь в пестрое крыло лошадиной химеры.

Снизу послышались крики, и один за другим появились черти Канцелярии: их колдуны наконец-то сообразили, что происходит.

«Живой, брать живой», – командовал Владимир.

В конце концов израненная чертовка рухнула на землю. Владимир опустился рядом и принял человеческий облик.

– Я должен сделать срочный доклад его сиятельству, господин колдун, – сказал он Якову Зуеву, ошарашенно наблюдающему, как его черт вместе с Иннокентием прижимают к земле бьющуюся чертовку.

– Да-да… Клетку… Срочно надо клетку, – пробормотал тот и пошел к дверям. Владимир направился за ним. Больше всего ему сейчас хотелось в тепло.

Несколько часов Афанасий подпрыгивал как на иголках: знал, что чертяка кого-то сожрал. Собравшись с силами, он сумел-таки подняться, кое-как оделся и уже собрался ковылять в Канцелярию, когда явился чародей Петр. Он-то и рассказал, что Владимир сидит в клетке в подвале, и сожрал он ни много ни мало, а князя Куракина. Почему, чародей не знал. Но Афанасий не сомневался, что Владимир не стал бы жрать подозреваемого без веской причины. Поэтому потребовал от чародея повышающий силы отвар и проводить до Канцелярии. Но Петр наотрез отказался, сказав, что греха на душу за помершего от перенапряжения сил колдуна не возьмет.

Когда он ушел, Афанасий, держась за стены, вышел на лестницу и, уже одолев первые ступени, увидел дворника Семена, который почему-то поднимался наверх спиной вперед и при этом непрестанно кланялся и лебезил. За ним по лестнице важно шествовал его сиятельство в сопровождении писаря и колдуна Резникова с чертом. Увидев Афанасия, граф всполошился и велел Резникову срочно доставить беглеца в дом и усадить в кресло. Что Резников и Иннокентий немедленно и проделали.

Афанасий вновь оказался в своей гостиной, и начальник торжественно обнял и трижды облобызал его, называя не иначе как «избавителем от смертельной напасти», но глаза графа бегали. А скромно ожидающая за спиной свита без околичностей намекала, что последствия поступка Владимира не заставили себя долго ждать.

Поэтому, выслушав очередной дифирамб в свою честь, Афанасий решил, что выдержал манеры достаточно. И прямо спросил:

– Ваше сиятельство, вы ведь не похвалить меня совместно с колдуном и чертом заявились? Давайте не будем тянуть кота за… хвост, – немного подумав, закончил он максимально прилично: граф все-таки. – Я арестован, несмотря на описанные вами заслуги?

– Да что же ты, Афанасий Васильевич, побойся бога! Я ж обещал тебе награду, а не арест. Хлопотал за тебя… ух… живота не жалел, как угорелый весь день носился. Поэтому ничего тебе не будет, все черт твой учинил, дерзкий и непослушный, а ты ж болезный лежал, пока он своевольничал. По тебе и разбирательство уже закрыли. Черт на допросе подтвердил, что приказывал ты лишь следить и доложить в Канцелярию. Так что и взыскания не последует, и при должности своей ты останешься.

– Выходит, черта моего наказывать будут? Он во всем виноват?

Ситуация складывалась даже хуже, чем ожидал Афанасий. Куракин – человек видный и важный, и родня с друзьями у него в самых верхах. Глупо было бы ожидать, что они оставят это дело и не будут требовать возмездия и крови. Но колдуна начальнику удалось выгородить, а черт… Кому есть дело до чужого черта?

– Ну а как, Афанасьюшка, – развел руками Шувалов, – сам же знаешь. Кто-то должен за преступление ответить. Да и черт твой доложил, что князь сдаваться собирался. Вот только чертовку свою к тебе прежде отправил. Но и в этом случае обязан был твой Владимир князя арестовать и в Канцелярию доставить. Или сам явиться с докладом, а нападать никак не смел. Он прекрасно осведомлен, что за это положено.

После слов Шувалова полная картина произошедшего мигом сложилась в голове Афанасия.

– А чертовку-то допросили? – спросил он.

– Со всем пристрастием. Но она лишь выполняла приказы князя. Ни зачем, ни для чего – то ей неведомо.

– А Владимир? Он-то точно знает! Ведь смертное истязание – это не наказание вовсе, это смертная казнь! Убьете его – и правда исчезнет вместе с ним.

Шувалов отвел глаза.

– Все это я, голубчик, понимаю. Но ничего поделать не могу. Не всесильный я, а благоволение царское сегодня есть, а завтра нету его. И как? Пиши пропало… Куда мне против Куракиных тягаться? К тому же мне милостиво позволили укрыть тебя от ареста и оставить при должности… В общем, дело решенное, и дальше хода ему не будет. Организовавший покушение князь Куракин мертв, а черт твой совершил преступление и заслужил смертное истязание. На этом точка. … Но вот если бы твой чертяка наказание это каким-то чудом пережить смог… Ты же знаешь, дважды казнить у нас не принято… Уж тогда бы допросить его пришлось и, глядишь, какие-то подробности бы всплыли… Но это, к сожалению, невозможно… Не бывает таких живучих чертей.

– Не бывает… – задумчиво повторил Афанасий.

– И чудесами Господь нас не балует, – зачем-то добавил граф.

– Верно, – согласился Афанасий.

– Поэтому тебе, Афанасьюшка, нового черта выдадут. Вот, изволь, хотя бы этого, – Шувалов простер руку к вытянувшемуся за спиной Иннокентию. – Ты его знаешь, и черт этот послушный и исполнительный. Да и посильнее будет. А пока подпиши бумаги, голубчик. Здесь распоряжение о назначении смертного истязания. Самолично я к тебе явился, потому что заслуга твоя в деле спасения моей жизни воистину велика. Очень важно, чтобы ты подписал и по бумагам все гладко вышло. Вот и писаря с колдуном потому с собой взял, чтобы и свидетель был, и протокол оформить, как я тебе правильно все объяснил.

Двух дней, которые Афанасий с трудом выторговал у начальства, ссылаясь на то, что иначе не переживет ломку, для восстановления сил совершенно не хватило. Но Петр не жалел знаков и отваров, тем более что его единственного Афанасий посвятил в свой план: без помощи чародея было никак не обойтись. Вот тогда и пригодились триста рублей, что давал Куракин за голову дотошного следователя. Увидев весьма внушительную сумму, Петр Стригунов не только поклялся молчать, но и с жаром принялся помогать, тем более что ничего незаконного Афанасий делать не собирался.

Почти ничего.

Внутри булькало. От чародейского зелья во рту стоял горький пряный привкус, но Афанасий ощущал в теле почти прежнюю силу и легкость. Жаль, эффект от зелья временный, и платить за него потом придется дорого. А еще нестерпимо жгло кожу, а нутро горело и болело так, будто колдун на ужин съел горсть самого жгучего перца. Но это не его чувства. Это отголоски страданий чертяки. И на них можно не обращать внимания.

Пока.

…До окна кабинета его сиятельства оставалось рукой подать. Афанасий добрался до нужного здания по крышам и перепрыгнул на широкий карниз, опоясывающий фасад, со стоящего напротив особняка. Всего-то оставалось – подтянуться и забраться внутрь. Окна не запирались: кому придет в голову вломиться в Канцелярию? Тем более что внутри дежурит сильный канцелярский черт. Сейчас дежурный должен быть в другом крыле, у черного хода: нет у канцелярских чертей права соваться в кабинет начальства без веской причины. А от кабинета его сиятельства до чертячьей, где заперт Владимир, можно спуститься по черной лестнице. Афанасий понимал: шансов, что дежурный черт не почует его присутствия, нет, но если тихо проскользнуть в кабинет, а потом, собрав все силы, промчаться по лестнице, то он успеет добраться до чертячьей раньше, чем до него самого доберется дежурный чертяка. А там – подчинить его Кровью колдуна и посадить в соседний с Владимиром алатырь дело нехитрое. Без присмотра колдунов канцелярские черти ленились и на дежурстве, бывало, просто спали в укромном уголке, не тратя сил на положенные обходы внушительного по размерам здания. Так что, если повезет и на дежурстве окажется Казимир или, еще лучше, известный своей ленью Емельян…

Афанасий поднялся на цыпочки, отворил створку окна кабинета, подтянулся и… уперся взглядом в смотрящего на него в упор Иннокентия. Глаза черта поблескивали в полутьме.

Афанасий вздохнул и протянул руку.

– Чего зыркаешь? Помоги забраться, – велел он. Чертяка, поколебавшись всего миг, подхватил колдуна и втянул в кабинет.

И встал по стойке «смирно», уставившись в пол, без сомнений ожидая от начальника разъяснения.

– Что ты тут делаешь? – строго спросил Афанасий. – Разве дежурному разрешено входить в кабинет главы Канцелярии?

– Не разрешено, ваше благородие, – отчитался чертяка. – Однако я, как предписывают правила, делал вечерний обход и был поблизости, когда услышал, что скрипнула ставня. А в таком случае дежурный обязан проверить.

Вот уж не повезло так не повезло. Черт Иннокентий слишком исполнительный и педантичный.

…Или, наоборот, повезло? Афанасий прищурился, глядя на черта.

– А что же это ты дежуришь? Разве не выписал твоему колдуну его сиятельство аж пять дней для отдыха за хорошую службу? И разве не уехал канцелярист Резников в родную деревню навестить семью?

Об этом рассказывал чародей Петр, и сам Афанасий только вздыхал. Кому, как говорится, пироги да пышки, а кому синяки да шишки.

– Завтра с утра мне велено карету хозяину подать. А до восхода его сиятельство глава Тайной канцелярии граф Шувалов лично велели мне на дежурство заступить.

Иннокентий поклонился непонятно кому, то ли самому Афанасию, показывая, что закончил доклад, то ли воображаемому «его сиятельству».

– Вот, значит, как… Послушай, Иннокентий. Ступай вниз и обхода больше сегодня не совершай, – велел Афанасий.

Черт с места не сдвинулся. Лишь тихо проговорил, не поднимая глаз:

– Прошу простить меня, ваше благородие, но по уставу с десяти вечера до шести утра в Канцелярии не должно находиться никого, кроме дежурного черта, ежели нет на это повеления его сиятельства главы Тайной канцелярии графа Шувалова.

Он слегка приподнял голову, будто ожидая, что Афанасий сейчас покажет ему разрешение, подписанное начальством.

Колдун только вздохнул. Легко не получилось. Зачем граф оставил здесь Иннокентия? Понимал, что Афанасий так просто не отступится и чертяку своего попытается спасти? И нарочно оставил дежурным умного и отлично знающего службу черта, который точно не проворонит эту попытку? Или наоборот?

Что же, о чем бы там ни думал начальник, Иннокентия необходимо уговорить. Удержать его Кровью, пока он, сопротивляясь, нарочито медленно будет спускаться в чертячью, не получится, да и силы нужно сохранить для главного. Но сможет ли черт понять? Сможет ли отступиться от инструкций и приказов? Владимир бы точно смог. Но его Афанасий специально обучал думать самостоятельно и делать выводы, а не слепо подчиняться приказам. И за годы совместной службы чертяка в этом неплохо поднаторел.

А Иннокентия учили как раз обратному. И черт – не человек, тонкости смыслов и намеков ему недоступны. Сам догадаться, что Шувалов, говоря о чуде, тайно дал добро на спасение Владимира, Иннокентий не мог. А если попробовать объяснить?

– Ты ведь уже понял, что с официальным приказом через окно не входят, верно, Иннокентий? – спросил колдун. – А теперь вспомни разговор с графом Шуваловым, при котором ты присутствовал. Ты понимаешь, что главная цель ближников подлеца и заговорщика Куракина – уничтожить Владимира? Потому что мой черт в этом деле – главное доказательство. И все сведения у него в голове. И если мы хотим раскрыть заговор, любой ценой эти сведения надобно сохранить. Это важно для службы.

Иннокентий помалкивал, застыв на месте, и глаз не поднимал. Видать, прокручивал в памяти давешний разговор.

– И вот подумай, – продолжил увещевать Афанасий, – про какое чудо говорил наш начальник? Не бывает чудес, если их никто не сотворит. И не может его сиятельство лично под приказом подписаться, сам знаешь. Поэтому я здесь. Чтобы совершить это чудо. И похищать или освобождать Владимира я не собираюсь. Он, как положено, просидит в чертячьей до шести утра. Но я помогу ему пережить эту ночь. Это-то и станет чудом. А на допросе Владимир подтвердит, что смертное истязание отбыл в полной мере, и по бумагам все пройдет чисто. А уж выжил черт али сдох, на все Божья воля. Понял?

Повисло долгое молчание. Афанасий едва заметно сжал руку, и острый шип кольца привычно коснулся кожи. Если все же придется сражаться, атаковать нужно первым. Время шло, и Афанасий чувствовал, как слабеет его чертяка. Спасать его колдун планировал любой ценой, вне зависимости от того, что надумает дежурный. Однако стоило подождать. Черт Иннокентий умен и вполне способен принять верное решение.

Наконец чертяка шевельнулся.

– Так точно. – Он облизнул губы и низко поклонился.

– Тогда выполняй мой приказ, – с облегчением произнес Афанасий.

Черт мгновенно исчез, а колдун, более не думая о нем, что есть мочи помчался в чертячью.

Смертного истязания черти боялись даже больше, чем открытой воды. Пережить это наказание, а вернее, долгую мучительную пытку, у них не было никакой возможности по причине того, что в ее процессе чертячье тело попросту растворялось серебром. Для пущего устрашения осужденному заливали в глотку расплавленный металл, клали на алатырь, а сверху с головой накрывали усиленной заклятиями серебряной сетью. Сеть постепенно въедалась в плоть, растворяя сперва кожу, потом мышцы и нутро, а потом и кости. Сильная способность чертей к восстановлению лишь продлевала мучения. Но к утру обычно все уже было кончено.

Ворвавшись в чертячью, Афанасий окинул беглым взглядом Владимира. Тело чертяки уже превратилось в кровавое месиво. Кожа слезла и более не восстанавливалась, а серебро начало разъедать внутренности. Черт то ли дрожал, то ли пытался дергаться на алатыре, а из его горла доносились странные хлюпающие звуки. Стоны? Или Владимир пытается рычать?

– Ой как скверно ты выглядишь… – пробормотал Афанасий. – Ну ничего, чертяка, ты у меня живучий, поэтому держись, еще повоюем.

Полоснув кожу шипом, он капнул пару капель в квадратную ячейку сети, туда, где у черта по всем законам природы должен был бы находиться рот. Чертяка вздрогнул и булькнул громче.

– Вот так. А теперь чародейство. – Колдун сдернул с пояса увесистую суму.

Не зря отдал он Петру целое состояние. В сумке лежало больше чем полфунта восковых облаток, наполненных кровью и усиленных чарами.

Сперва облатки приходилось выдавливать в рот, но потом черт немного восстановился и принялся глотать их сам.

– Не бойся, – Афанасий похлопал по сумке, – пилюль хватит до утра, и я тебя не брошу. А ты давай-ка спать. Нечего тут зазря мучиться.

Под действием заклинания Владимир вскоре затих.

– Вот и хорошо, вот и молодец, – похвалил его колдун, – а я тебя лечить буду.

Положив руку на разъеденную серебром голову, он пригладил кое-где выбивающиеся из-под сетки короткие клочки слипшихся волос и начал делиться силой.

А когда сознание помутилось и перед глазами стало подозрительно темнеть, вновь попытался засунуть поглубже в глотку черту очередную облатку, ведь Петр сказал, что наибольшая целительная сила будет, если оболочку не разрушать. Но ячейка в сети оказалась слишком узкой, и даже мизинец пролезал с трудом.

Афанасий выругался и зашарил взглядом по чертячьей в поисках чего-нибудь достаточно тонкого, чтобы протолкнуть пилюлю. И увидел в дверях Иннокентия. Помаячив мгновение, черт растворился в темноте. Афанасий даже моргнул: не померещилось ли?

В чертячьей ожидаемо ничего подходящего не нашлось, а оставлять Владимира очень не хотелось: без присмотра и постоянной подпитки все лечение пойдет насмарку. Афанасий еще раз тихонько матюкнулся и вновь попробовал затолкать пилюлю. В этот момент его обдало резким порывом спертого подвального воздуха. Скосив взгляд на пол, он увидел рядом с собой тонкую и длинную спицу.

«Ай да Иннокентий, до чего же умен, чертяка! – обрадовался Афанасий, схватив спицу. И следом подумал: – Далеко пойдет, как и Владимир. Если не сгноят, конечно, обоих какие-нибудь олухи».

Затолкав несколько облаток и убедившись, что Владимир их проглотил, он снова принялся делиться силой, напрягая волю и убеждая себя, что сил хватит, должно хватить, ведь он очень сильный колдун.

Ближе к утру, благодаря глубокому сну и лечению, у Владимира даже местами восстановился щербатый ряд зубов. И ими он чуть не откусил хозяину палец.

– Ничего-ничего, – только и сказал Афанасий, с трудом успев отдернуть руку.

Когда до прихода канцеляристов на службу осталось меньше часа, Афанасий заставил чертяку проглотить остатки облаток и повторно усыпил настолько крепко, насколько смог. Теперь продержится.

Иннокентия на посту не было. Наверняка специально ушел подальше. И прекрасно, повторить трюк с крышами Афанасий уже не мог.

Пошатываясь, как пьяный, он вышел из здания Канцелярии с черного хода и направился к знакомому трактиру, где условился встретиться с Петром. Заведение было еще закрыто, но за звонкую монету трактирщик впустил ранних гостей и ни о чем не спрашивал. Афанасий без сил опустился на лавку напротив чародея и выдохнул:

– Ну, Петька, теперь твой черед. Давай сюда свое пойло.

– Ох-ох, – запричитал Петр, – вам бы прилечь, Афанасий Васильевич. Совсем себя не бережете. Стоит ли того обычный черт?

– Дела сделаю и прилягу, – пообещал Афанасий. – А черт этот не обычный, а мой черт, Владимир. Поэтому стоит. Ладно, живы будем – не помрем, как говорится. Поторопись, еще отмыться мне нужно и переодеться. Одежду принес?

Петр достал из корзины кулек, а следом – хорошо закупоренную глиняную бутыль:

– Вот одежда. А вот зачарованный отвар. Выпить надо все, и быстро. А бутыль разбейте и в нужник спустите. И ни слова никому! Запрещенное это зелье, за него в острог отправимся… – тихим шепотом, хотя в трактире никого не было, добавил он.

Афанасий только кивнул. А когда чародей ушел, налил резко пахнущий отвар в принесенную трактирщиком кружку. И, скривившись от запаха, сделал глоток.

По горлу словно разлился огонь. Он еле сдержался, чтобы не выплюнуть едкую жидкость.

«Ничего… чай – не серебро в глотке», – подумал он, ощущая, как по телу снова разливается волна тепла и силы.

Через полчаса на пороге Канцелярии Афанасия встретил молодой копиист.

– Не подох черт-то ваш, ваше благородие! Такая живучая скотина! – жизнерадостно гаркнул он.

– Да неужто? – в тон ему ответил Афанасий. И мрачно добавил: – А то я через связь не чувствую.

– Ой… – Молодчик хлопнул себя по губам.

– Давай-ка, братец, сгоняй на рынок, – велел ему Афанасий, – купи две дюжины яиц и крынку молока. Обернешься быстро, получишь рубль.

– Бегу, ваше благородие. – Парень выскочил за дверь и был таков.

А Афанасий направился в чертячью. Там уже собрались почти все колдуны. И даже пожаловал сам сиятельный глава Канцелярии.

Столпившись вокруг лежащего на алатыре черта, они галдели, обсуждая поразительную живучесть чертяки.

Афанасий пробрался через толпу.

– А, а вот и ты! – воскликнул граф. – Погляди-ка, друже Афанасий, настоящее чудо! Твой черт еще не рассыпался по ветру.

– Он сильный. – Афанасий подошел вплотную и оглядел Владимира. Сетка уже сделала свое дело, но чертяка по-прежнему спал.

– Смотрю я, что-то ты, Афанасьюшка, совсем плох. Бледный, аж синий, и на ногах едва держишься… – проницательно глядя на колдуна, проговорил Шувалов.

– А это потому, ваше сиятельство, – мрачно зыркнул на него Афанасий, – что черта моего вы тут всю ночь не варениками потчевали. А я говорил вам, что плохо мне придется, связь с чертом у меня очень сильная. А если б подох черт, так и я б, не ровен час, окочурился. Повезло мне, что чертяка дюже живучий попался. – Проговорив это, он в упор посмотрел на графа.

– Твоя правда… – согласился начальник, опустив глаза, и задумчиво почесал подбородок. А потом, оглядевшись, рявкнул:

– Чего столпились?! Черта не видели? Вон пошли!

Чертячья вмиг опустела, только несколько младших подьячих, чье рабочее место было у камер, остались в коридоре.

– Уж не обессудьте, но черта я отпускаю, свое он отбыл, – проговорил Афанасий, размыкая алатырь.

– А-а… чего уж, пущай. – Граф махнул рукой.

И Афанасий начал распутывать сеть. Это оказалось не так просто: сетка въелась в мясо, и в кровавом месиве никак не получалось отцепить ее.

– Поди сюда, – позвал Афанасий одного из младших подьячих. – Помогай.

– Да как же, ваше благородие, – возмутился тот, – он же весь в кровище да гное. Руки потом отмывать… А не ровен час, казенная форма устряпается.

– Живо! – рявкнул Афанасий, и подьячий подскочил к нему.

Наконец сеть поддалась, и Афанасий стянул ее и отбросил в сторону.

Тело черта выглядело как комок разлагающейся плоти. Куски ее так и остались на сети, кое-где оголились кости.

Афанасий достал кинжал, резко и быстро полоснул черта поперек живота и, сунув в разрез руку чуть не по локоть, вырвал изнутри серебро.

– Батюшки-светы… – Подьячий отступил и, со страху не понимая, что делает, отер руки о чистые штаны. И тут же выскочил наружу, зажимая рот. А Афанасий же, не воспользовавшись кольцом, поднял кинжал и демонстративно проколол себе палец.

– Ты что же… – начал было граф, отскакивая к стене и выставляя щит, но Афанасий лишь взглянул на него с легкой усмешкой.

– Не волнуйтесь, ваше сиятельство, – он показал руку, – тут в основном его кровь, не моя.

Он потер раненым пальцем остатки чертячьих десен, с удовольствием отметив, что Владимир начинает пробуждаться. В этот момент дверь распахнулась, и в чертячью ворвался давешний копиист. Смущаясь сиятельного присутствия и раскланявшись, он робко подошел к Афанасию.

– Клади сюда, – велел ему Афанасий, взглядом указывая на покупки. – А сам становись сзади. Ежели начну падать, усади на пол. И бей по щекам, пока не очнусь.

– Да как же можно, ваше благородие? – заволновался парень.

– Можно, – сказал Афанасий и, встав на колени над чертом, положил руки ему на голову и грудь и закрыл глаза.

Благодаря запрещенному зелью сил, к счастью, хватило.

Через некоторое время Афанасий почувствовал, что чертяка больше не балансирует на грани жизни и смерти. Колдун открыл глаза. В чертячьей остались только он, копиист и черт. Граф изволил отбыть по своим делам.

– Я видел, ваше благородие! – воскликнул парень. Его глаза выпучились от восторга. – Плоть вырастала прямо на костях! А потом появилась кожа!

– Давай молоко, – сказал ему Афанасий. И, разжав черту зубы, велел:

– Лей!

Через некоторое время глотка черта задергалась, и он начал глотать.

Они влили полную крынку, после чего настала очередь яиц.

– Разбивай прямо в рот, – вновь разжимая черту зубы, приказал Афанасий парню.

Вскоре обе дюжины закончились.

Черт лежал на спине и смотрел в потолок широко открытыми незрячими глазами.

Афанасий коснулся его лба.

– Владимир, ты меня слышишь?

Черт моргнул, и его взгляд стал осмысленным.

– Братец, – сказал Афанасий копиисту, – последнее к тебе поручение, сходи узнай, где его одежда.

Когда копиист вернулся с узелком под мышкой, чертяка уже сидел и оглядывал комнату, будто заново узнавая ее.

– Одевайся, – приказал ему Афанасий. Чертяка поднялся и начал одеваться медленно, почти как человек. Потом подошел и встал, как положено, за левым плечом хозяина. Афанасий же полез за пояс и достал серебряный рубль.

– Держи, заслужил. – Он протянул монету копиисту.

– Ну что вы, ваше благородие, – засмущался парень, – не нужно. Это было так интересно, я такого ни в жисть не видывал. А нельзя ли… Я и за скотиной присматривать умею… Свиньи там, коровы… да и черта покормить смогу… Вот бы мне пойти в услужение к колдуну…

Афанасий тут же почувствовал недовольство чертяки. Что же, выходит, оклемался. Усмехнувшись, колдун всучил парню рубль.

– Домой пойдем, – сказал он Владимиру, – отпуска нам не видать, да хоть, может, отлежаться позволят.

…Ворот парадного мундира так давит на шею, что трудно дышать. Хочется вцепиться в него, вырвать золоченую пуговицу, освободить горло, грудь… легкие.

Парадный меч на поясе, проклятый японский меч весит, наверное, тонну.

Он подходит к зеркалу. Нет, он еще не старик. Совсем не старик, если смотреть издалека. Но если подойти ближе… Эти глаза, этот взгляд, эти опухшие нависшие веки… как будто ему не пятьдесят четыре, а все восемьдесят, а то и сотня. Как давно он перестал спать? Перестал засыпать один?

…Как давно все это началось?

– Ваше императорское величество?

Чей это голос из-за двери? Министра дворца? Да, похоже. Он с трудом прорывается через пелену, окутавшую разум. Вдохнуть, еще раз. Нет, эта чертова пуговица, почему она такая тугая? Ох, вот так полегче.

– Не входить! – рявкает он, удивляясь, откуда в его голосе столько силы.

Никто ничего не должен заподозрить. Никто. Ничего. И никогда. Все эти годы он играет свою роль. И, о да, надо отметить, играет ее отлично.

…Так когда все началось? В тот день, когда он, услышав крик жены и сердцем, всем нутром понимая, что просто рожающая женщина ТАК не кричит, ворвался в спальню, расшвыряв врачей и акушеров? Чтобы услышать, нет, собственными глазами увидеть приговор? Своей семье, своему роду. Себе. Тогда, в тот день, сжимая в руках мертвого, давно уже погибшего своего ребенка… почему он не умер вместе с сыном и женой?

…Все равно исход один. И если нет никакой разницы, то…

Нет, конечно же, все не так. Кого он пытается обмануть? Это началось гораздо раньше, в этой самой Алой гостиной.

…Восемнадцать лет и терпкий вкус вина на губах. И веселый задорный смех друга Аркадия, разглядывающего очередную японскую гравюру.

– Вот это красавица, аха-ха-ха, ты посмотри только. – Товарищ пытался пальцами сдвинуть собственные брови на лоб, смешно пучил глаза и делал губы уточкой, карикатурно изображая японку с картины. Это и правда выглядело уморительно, и Владимир засмеялся. Хотя ему почему-то было обидно за давно умершего художника.

Как будто это над его картиной потешаются. Но это Аркадий, он высмеивает все и всех, глупо обижаться. Тем более это просто гравюра со стены, тут много таких, гостиная оформлена в восточном стиле. И Аркадий еще не видел тигра, тот висел у него за спиной. Но и до тигра дойдет очередь этим вечером. И Владимир просто взял бокал и пожал плечами:

– С твоими мозгами, заучка, куда до понимания искусства?

Отец отбыл в Петербург и планировал остаться там до самой Пасхи. А из окна нового дворца было видно, как достраивают его левое крыло, и именно поэтому он и Аркадий здесь, в Омске, а не в поместье Авериных, как обычно на каникулах. Владимир очень хотел показать другу дворец: тот получался очень красивым и современным. Может, поэтому так обидно от насмешек. Пока Аркадий только критиковал, а Владимир отшучивался. В целом получалось довольно весело.

– Ты хоть одну живую японку видел? А? Знаток?

– А ты? – хитро посмотрел на него Аркадий.

– Конечно. – Он старался изобразить на лице как можно более расслабленную и безразличную ухмылку, но все равно вздрогнул. Потому что они оба знали, ГДЕ он видел японских женщин.

…И Аркадию это было прекрасно известно. Он один из немногих, кто посвящен в тайну императорского «фамильяра». Как и Филипп Аверин, когда-то воевавший вместе с отцом и участвовавший в том вызове.

Об этом никогда не говорили вслух, но Владимир знал. Связь семьи Колчаков с Авериными куда глубже, чем может показаться на первый взгляд.

Но вот чего Аркадий не должен узнать, о чем не должен догадаться никогда – это насколько сильно он, будущий наследник российского престола, боится этого существа. «Русское чудовище» стало главным чудовищем и его ночных кошмаров.

Владимир снова покосился на окно. Императорский див был здесь. Присматривал за строительством дворца.

Или не только за строительством, но и за наследником и будущим хозяином? Отец последнее время вел себя странно. Опасался каких-то заговоров, покушений. А среди придворных шептались, что император плачет ночами. От этого становилось еще страшнее.

Но выпитое вино глушит страхи. Поэтому Владимир, потягиваясь, со старательно вплетенной в голос ленцой проговорил:

– Да у него этих японок… в личинах. На целый гарем хватит.

Аркадий, поднесший свой бокал к губам, натурально плюнул вином, они оба расхохотались в голос, как будто Владимир действительно сказал что-то смешное. Но Аркадий вдруг стал серьезным.

– Покажешь?

Если бы он тогда сказал «нет», может быть, все пошло бы по-другому, круг разомкнулся. Теперешний Владимир, разменявший полвека, часто в ночных кошмарах кричит себе восемнадцатилетнему: «Нет! Не делай этого! Это ловушка!»

Но тогдашний малолетний пьяный балбес только усмехнулся, стараясь скрыть нахлынувший страх:

– Да запросто.

…Неужели он всегда боялся Аркадия? Его насмешек, его знаний? Иногда казалось, что этот человек смотрит тебе прямо в душу и видит насквозь, похлеще любого ясновидящего. И это знание в любой момент может обернуться хлестким обидным словом или язвительным стишком.

Или, наоборот, поддержкой в самый важный момент. Пара слов, и оценка за экзамен уже не волнует, и к понравившейся красавице подходишь без всякого стеснения.

Нет, не боялся он своего лучшего друга. Все это шелуха и ложь, а может, и очередная попытка себя оправдать. Уважал, да. И, чего греха таить, искал одобрения. Потому что когда Аркадий говорил «хорошо», значит, и правда вышло здорово.

Именно поэтому он тогда встал, подошел к двери и позвонил в колокольчик. И велел появившемуся лакею:

– Пригласи сюда Императорского дива.

А потом они с другом снова звякнули бокалами и принялись ждать.

И вино еще не успело закончиться, как он появился.

Улыбающийся блондин средних лет, в простой рубашке с распахнутым воротом перешагнул порог. Владимир до сих помнит две мысли, что тогда пришли ему в голову. За кого он выдает себя там, на стройке? У этого блондина наверняка еще жива родня. Вдруг его узнают?

Но как только двери закрылись, улыбка сползла с лица вошедшего вместе с личиной.

Он, Императорский див, отлично знал, кому можно показывать свой истинный облик.

…И в нем уже почти не осталось ничего японского, разве что скулы да слегка раскосые глаза. Да что там говорить – он уже настолько походил на отца, что его можно было принять за брата Владимира от какой-нибудь восточной красавицы.

– Удивительно, – ответом на эти мысли стал голос Аркадия, – еще пара-тройка лет, и его без опасений можно будет выдавать за вашего фамильяра.

Див неожиданно опустился на колени, по японской традиции коснулся лбом пола и замер, очевидно ожидая приказа или того, зачем его позвали. Никогда прежде он не выказывал наследнику такого почтения.

Владимира же, несмотря на уже принятый дивом истинный облик, все не отпускал озноб. И это противное липкое чувство точно не связано с личиной. Это страх? А может, наоборот? Непрошеная мысль о том, что бесконечно могущественное существо, без принуждения заклятием, вот так запросто подчиняется, да еще и на глазах у вечного конкурента и друга, взбудоражила какие-то струны в душе?

– Пусть покажет японку, вели ему, – напомнил Аркадий. Владимир почему-то избегал смотреть на товарища, он не мог отвести взгляд от существа, распростершегося на полу у его ног. Приказать ему… Вот так запросто? Такую… ерунду?

Владимир судорожно сглотнул, понимая, что терять лицо ему сейчас никак нельзя, и сказал бодрым и веселым, как ему казалось, голосом:

– У тебя ведь есть среди личин японские девушки. Покажи нам самую красивую.

Он ожидал вопросов, может, даже спора, но нет. Не успел он моргнуть, как с пола поднялась в полный рост совсем юная японка. Длинные черные волосы спадали чуть ли не до пола, а сама она была такая маленькая и хрупкая, что казалась совсем ребенком. Однако небольшая, но красивая и крепкая грудь виднелась в вороте слишком широкой, не по размеру огромной для такого маленького тела рубашки, закрывшей девушку чуть ли не до щиколоток. Остальная одежда свалилась и лежала грудой на полу.

Владимир, чтобы не смотреть на эту грудь, поднял взгляд выше, на тонкую шейку, и ему показалось: кожа девушки настолько тонкая и прозрачная, что видно, как над выпирающей ключицей пульсирует голубая жилка.

В лицо диву он смотреть тоже избегал. Застыл, боясь лишний раз вздохнуть.

– Кем была эта красотка? – вывел его из ступора привычно беспечный голос Аркадия.

– Любимой наложницей моего князя, – немедленно ответил див. Голос оказался нежным и звонким, как колокольчик.

– За что же… твой князь казнил ее? – наконец-то справившись с собственными голосовыми связками, проговорил Владимир.

– Он ее не казнил. Ее отравили из зависти. И когда она умирала, господин велел ее поглотить, понимая, что спасти ее нельзя. Он думал, это поможет ему перенести утрату. Он очень любил ее.

– И как? Помогло? – В голосе Аркадия явственно слышались и насмешка, и искренний интерес.

– Нет, – коротко ответил див.

На несколько мгновений повисла тишина, которую опять нарушил Аркадий.

– А что, Володя, одолжишь мне эту принцессу сегодня на ночь? Охота почувствовать себя сёгуном.

Владимир наконец повернулся к нему и увидел в глазах товарища огонек страсти. Вот только сложно было понять, была ли это похоть или та, другая страсть, что временами захватывала Аркадия целиком.

Позже, когда Императорский див уже поглотил отца и стал фамильяром, Аркадий много раз просил разрешения исследовать его. И каждый раз Владимир отказывал товарищу. Но тогда, в тот вечер, он, наверное, впервые жестко ответил Аркадию:

– Нет.

И, повернувшись к диву, добавил:

– Можешь идти.

Он так до сих пор и не знает, что им двигало в тот момент. В первый раз охватившее ощущение истинной власти и силы? Уверенность в своих правах? Или… банальная ревность и чувство собственника?

Но что бы это ни было, безо всякой связи Императорский див почувствовал это. И понял о Владимире что-то важное, чего сам подвыпивший юнец еще не понимал.

…И потом, много лет спустя, когда через полгода после смерти жены Владимир рыдал в подушку от бессилия и бессонницы, именно в облике той японки зашел к нему в спальню Императорский див. И Владимир не смог, не нашел в себе сил его прогнать. И это было не начало. Это был конец. Понимал ли он тогда, что обречен?

…Аркадий… как он мог предать? Бросить в самый тяжелый момент жизни?

… А может, друг детства, наоборот, хотел его спасти? Эти мысли последнее время все чаще приходят в голову, он гонит их, но они все равно не отпускают, как и тяжелое, щемящее чувство вины. И голос Аркадия все чаще звучит в ушах:

«Отправь в Пустошь эту тварь сразу же как получишь над ним власть, Володя. Пока он еще слушается тебя. Не играй с огнем. Ты справишься и сможешь править без него».

– Я не справился, Аркаш… Не справился… один.

И вот сейчас он стоит в парадном мундире в золоченой зале, а его портреты красуются в кабинетах важных чиновников, но он сам – лишь бледная тень, которая давно уже ничего не решает.

И конечно же, никого не сможет отправить в Пустошь.

Но разве он сам не может освободиться… по-другому?

Рука касается рукояти проклятого меча. Всего одно движение, один небольшой порез, он же колдун, он это делал сотни раз, еще будучи ребенком. Это совсем не сложно!

И все будет кончено. Не будет ни вины, ни страха, ни бессонных ночей. Душа? А осталась ли у него душа?

Меч уже на треть выдвинут из ножен, когда он ощущает на своем запястье сжавшие его горячие пальцы.

– Вам так плохо со мной… отец? – шелестит голос у него прямо в голове.

Ни скрипа двери, ни шороха. Ни колдун, ни даже див не способны увидеть, как движется это существо. Бесшумное и внезапное, как сама смерть.

Владимир поворачивает голову и…

Видит перед собой растерянное и расстроенное лицо удивительно похожего на него юноши. Александр давно не использует личин, он столько лет играл роль ребенка, что сейчас выглядит совсем юным даже в истинной своей форме. На нем тоже парадный мундир. Ведь отец и сын собираются на прием.

Владимир хочет рассмеяться от того, как все глупо и нелепо. Сейчас ему опять придется натянуть на лицо маску уверенности и выйти в распахнувшиеся перед ним двери, потому что он не властен больше ни над чем, даже над собственной жизнью, но вместо смеха с губ срывается стон.

– Почему ты не отпускаешь меня? Зачем я тебе нужен? Чтобы ты мог, связанный со мной, стареть? Или боишься, что министры не примут правителем мальчишку? Но они все давно уже верны тебе, трясутся и не смеют возразить. Все, кто знает твою тайну. И те, кто догадался, кому принадлежит власть.

– Не надо так говорить, отец. – Лицо юноши становится озабоченным, губы по-детски надуваются, а в глазах мелькает обида. – Я верен вам так же, как и ваши министры. И я много раз говорил, что буду служить и защищать вас до самого конца. И никогда не предам. Ведь я ваш единственный сын. И я не допущу, чтобы страна погрузилась в хаос.

Владимир опускает голову, потому что Александр прав. У императора имеется долг. Ведь не от скуки, черт побери, они затеяли эту дьявольскую игру. В прошлом выбора просто не было, а сейчас? Есть ли он сейчас?

– Мы уже столького добились, – продолжает Александр, его голос звучит напряженно и даже несколько испуганно, а пальцы продолжают сжимать запястье «отца». То, что сначала казалось жаром, теперь превращается в приятное тепло. И в мысли снова тихим шепотом вплетается:

– Разве вам плохо со мной?

И Владимира накрывает бессилие. Оно ложится на плечи тяжелым одеялом, оборачивает коконом, сплетает по рукам и ногам. Все бесполезно. Он больше не властен ни над чем. Он проиграл, окончательно и бесповоротно. Эта попытка сохранить хотя бы жалкие остатки прежнего себя была последней. И остается только одно – принять свое поражение достойно. От этой мысли вдруг становится легко. Так легко, что кокон, только что сжимавший грудь, вдруг перестает душить, а меч на поясе теряет свою тяжесть. Если нет никакого смысла бороться, значит, можно больше этого не делать. Не сомневаться, не терзаться, спокойно спать по ночам. И эти слова, что говорит Александр… разве он может лгать колдуну? Разве страна теперь не в самых надежных руках?

От этих мыслей становится тепло и приятно.

…У него нет и никогда не будет другого сына.

Легкая улыбка трогает губы Владимира.

– Нет, сынок. Мне очень хорошо с тобой. Это была всего лишь мимолетная слабость и чувство вины. Пойдем, Александр, мы и так задержались.

И он берет сына за руку, обычную, теплую человеческую руку, и они идут к дверям. Ведь их и правда ждут.

Владимир проснулся и понял, что ему необычайно тепло и уютно. Пахло дымом и щами – такой приятный и родной запах. Он открыл глаза. Нюх не обманул: он находился дома. На своем тюфяке в каморке и… Владимир замер, боясь шелохнуться. Потому что вместо привычного шерстяного одеяла он был накрыт хозяйским – толстым и пуховым, очень тяжелым. Так вот почему так тепло! Кроме того, жарко топилась печь и слышно было, как потрескивают дрова. Кто ее затопил?

Владимир не выдержал и подскочил на тюфяке. И тут же услышал за спиной смешок хозяина. Быстро повернувшись, он мельком взглянул на колдуна и уставился в пол. Одетый в домашнее платье, Афанасий восседал на старом колченогом стуле, обычно стоявшем в углу в каморке.

– Не суетись, чертяка, – с привычной ехидцей произнес хозяин. – Это Семен приходил печь топить. И он же щи принес, здоровенный жбан. Хватит и мне, и тебе. Сейчас поедим, и ты снова спать ложись. Третий день пошел, но, чувствую, не все еще силы восстановлены. Ты теперь в Канцелярии за диковинку. Петр рассказал, что называют тебя не иначе как чудом. Или дивом. – Он рассмеялся своему каламбуру.

– Третий день? – переспросил Владимир. – Сколько я проспал?

– Так столько и проспал. Еле дотащил тебя по нашей лестнице, а как ты дома очутился, так и рухнул на свой тюфяк, только портки стянул. Ты голодный?

Владимир не ответил. Воспоминания лавиной обрушились на него. Вот серебро выжигает ему кожу и нутро, а он бьется в агонии, намертво приклеенный к алатырю. Сперва он гордо молчал, стиснув зубы, потом не выдержал и начал кричать, а после крик сменился звериным рычанием и воем – разум почти покинул его. Почуяв запах хозяина, он решил, что ему, умирающему, мерещится, но вдруг ощутил полную силы кровь на своих губах. И понял тогда, что переживет эту ночь. Потому что обязан. Хотя бы ради того, чтобы задать этот вопрос:

– Почему?

Он немного поднял взгляд и теперь смотрел хозяину на давно не бритый подбородок, покрытый щетиной. И поэтому увидел, как губы колдуна раздвинулись в усмешке. Но слова его прозвучали не насмешливо, а серьезно и даже немного печально:

– А ты? А, чертяка?

Владимир принялся рассматривать свои ноги, покрытые буграми шрамов. Все тело нещадно ныло и болело, и голод разрывал нутро, но то, что он чувствовал сейчас, было важнее и голода, и боли. И хозяину не нужно было лишних слов, чтобы понять, что означало короткое «почему?».

«Почему вы спасли меня такой ценой?» Ведь чудом стало не только то, что смертное истязание сумел пережить Владимир. Его колдун тоже находился на волоске от смерти: помимо своей крови, он всю ночь вместе с силой отдавал собственную жизнь.

Владимир помолчал еще пару мгновений, а потом проговорил:

– Так как же… убила бы вас чертовка. Как иначе-то?

– Вот именно, – колдун поднялся и, положив руки на плечи Владимира, посмотрел ему прямо в глаза:

– Как иначе-то? Давай похарчим, что ли. У меня живот от твоего голода сводит. Знаешь, какая у нас связь теперича? А? То-то же, чертяка.

Владимир прикрыл на миг глаза: ему показалось, что от рук хозяина исходит какое-то необычное тепло, прежде такого ощущения не было. А потом сорвался с места и первым делом натянул штаны. Отправился на кухню, но не бегом, а чинно и степенно. И хоть живот, казалось, прилип от голода к спине, Владимир даже как будто наслаждался своей неторопливостью. Он живой. Хозяин живой. И можно, как обычно, шествовать на кухню, чтобы подать еду.

Когда он вернулся с хозяйской плошкой и хлебом, нарезанным и щедро посыпанным чесноком и хреном, колдун уже сидел за столом в обеденной зале.

– Видишь, я тоже на поправку иду, – хозяин подмигнул и взялся за ложку, – скоро нам опять на службу, э-эх. Но еще не сейчас, денек у нас есть, чтобы отлежаться. Так что едим – и снова на боковую.

Владимир схватил свою миску и пристроился на полу, в ногах колдуна. Принялся хлебать щи, которые оказались густыми, жирными и очень вкусными.

– Ешь-ешь, – подбодрил его хозяин. – Я специально велел мяса и сала побольше положить. Надо тебе сил набираться. А мне бы к этим щам да водочки сейчас…

– Нельзя? – завершил неоконченную фразу Владимир.

– Нельзя… – грустно подтвердил хозяин. – Петр сказал: ежели учует от меня дух, лечить больше не станет. Врет, конечно, подлец, куда он денется? Но раз говорит, что нельзя, значит, не шутит. Хороший он лекарь и чародей. Да чего греха таить, если бы не его помощь, мы бы с тобой щей уже не хлебали.

Владимир снова сунул в рот ложку.

Да, ради таких щей и правда стоило пожить – хозяйский обед был вкуснее даже той восхитительной каши с потрохами, что давали в кухмистерской. По выходным и праздникам Владимир кулинарничал сам, готовил и для хозяина, который очень хвалил его готовку, и для себя. Но на хозяйскую еду никогда не покушался. Поэтому, отправив в рот очередную порцию дымящихся от жара щей, спросил колдуна:

– А ваше кушанье – это награда? И одеяло… как же? Испачкается ведь.

В ответ на его макушку опустилась рука. По телу снова разлилось необычное ощущение. Неужели это так усилилась связь?

– Награда? – весело переспросил хозяин. – Да если б ты помер, может, и вовсе бы мне одеяло не понадобилось. Мог я ломку не пережить? Да запросто! А пережил бы, так запил бы по-черному, как после смерти Тиши. И пропил бы и должность, и комнаты эти, и одеяло, и… а-а! – Колдун махнул свободной рукой. – Это тебе за то, что живой, чертяка. Лопай сколько влезет. И хлеб бери, и сало. Сало нам Петр принес, мамка евонная насолила. Видишь, как нас ценят?

Владимир невнятно угукнул и поднес миску ко рту, допивая содержимое через край. А после решился спросить:

– А ваш черт, Тихон. Он как погиб? Вас защищал?

Хозяин вздохнул.

– А ведь верно… так я и не рассказал тебе про него. Столько лет уже прошло, вишь, запамятовал. Защищал, да. Только не меня. Людей спасал. Я ж его учил, что казенный черт прежде всего людям защитник и заступник. Так что, выходит, по моей вине он и сгинул… Как думаешь?

Владимир не ответил. Он повернул голову и смотрел на хозяина широко раскрытыми глазами и даже рот приоткрыл, так ему хотелось услышать продолжение истории.

Колдун не стал ругать его за дерзость и продолжил:

– Мичманы на выпуск из Кадетского корпуса задумали празднество на барке, посередь Невы. Мода нынче такая пошла. Девиц пригласили, да и понеслась гульба. А потом и фейерверк затеяли. Ну и пожар приключился. А на барке и вина иностранного, и водки столько ведер. Как давай они рваться, честной люд, грешным делом, подумал, что из пушек палят. А Тиша мой как раз в то время на допрос в крепость летал. Да и, почитай, первым заприметил. И начал сначала девиц на берег таскать, а потом и морячков этих недоделанных, будь они неладны. Восемнадцать душ спас. А последнего не донес, с ним в воду и рухнул. Нева для вашего брата – река злая. Быстрая, с двойным дном и с завихрениями. А пока я до места добрался… Мичмана того рыбаки достали, барахтался в воде и орал как резаный. Приходил потом ко мне, в ноги падал да деньги совал. Я прогнал его, сказал, что казенный был черт и нет у молодого балбеса таких денег, сколько тот стоил. И хорошо, что не взял я денег. А то бы с ними через водку бы и помер. И тебя из колодок не достал. Так что видишь, как оно все обернулось?

Владимир дернул головой и, не сводя с хозяина взгляда, проговорил восхищенно:

– Я бы так же помереть хотел!

И тут же получил увесистый подзатыльник.

– А ну, не говори ерунды. Ишь… помереть. Хватит, напомирался.

Владимир опустил голову.

– Значится, столько не стою? Как Тихон ваш?

Колдун замолчал, а потом рассмеялся тихо и хрипло:

– Ох и дурень ты, Владимир… ох и дурень! Стоишь. Ты, чертяка, дороже всех стоишь, не сомневайся. Поэтому не вздумай подыхать, понял? Запрещаю я тебе это дело. По крайней мере, пока я не помру. Ясно тебе?

– Да, хозяин. – Владимир опустил голову и уткнулся лбом в ногу колдуна.

– Вот то-то же. А теперь твоя очередь, чего уж.

– Моя? – удивился Владимир и тут же понял, о чем говорит хозяин. А тот ответил:

– Да, чертяка, твоя. Уговор у нас был, помнишь? Теперь ты рассказывай, как фамильяром побывал. Где служил да как к князю своему попал. И как потом у нас в Канцелярии очутился. А то я только казенные бумажки читал. Что взбесился ты и семью, которой служил, подчистую уничтожил, с родней и со слугами. А потом почему-то сдался без бою прибывшим канцеляристам.

Владимир отодвинулся и хотел было встать, как положено при докладе, но хозяин махнул рукой, разрешая остаться на полу. Тогда Владимир уселся поудобнее и начал рассказывать:

– Его светлости подарил меня его императорское величество Петр Алексеевич.

– Вот как? – удивился хозяин. – Ты служил самому императору? А чего же в бумагах-то этого нету?

– Так не пишут в бумагах про второй класс. А я конем служил.

– Да ты что? – восхитился колдун. – А то я смотрю, жеребец у тебя такой статный и ладный, думал, князь твой расстарался.

– Нет. Именно в качестве боевого коня Его величество пожаловали меня в награду будущему хозяину. Но его светлость так ценил императорский подарок, что перевел меня в первый класс и сделал своим камердинером.

– Ого. Так вот почему ты псом на цепи сидеть брезговал. Ценил, выходит, княжий дар, человеческую свою сущность.

– Да, – подтвердил Владимир. – Не их милостью я человеческую форму обрел, не их волей меня зверем делать.

И продолжил, видя, что колдун внимательно слушает:

– И вот так служил я его светлости десять лет. Воевали с ним много. С Северной войны его светлость хворый пришел – ранило его сильно, да и застудился. Лечился у хорошего чародея, но потом все равно слег. А как понял, что не встанет, так обряд провел и фамильяром меня сделал. И велел сына своего единственного беречь как зеницу ока. Шесть лет было княжичу, его матушка, супруга хозяина, померла еще раньше родами. И мой хозяин в дом сестру княгини взял, детей своих у нее не было, так она ходила за юным хозяином. При жизни-то его светлости сама любезность была, что маменька родная. Его светлость перед обрядом мне слушаться ее велел, пока сын не подрастет.

– И ты слушался?

– Сначала да. Но потом ее как подменили. Прикрикивать на молодого княжича начала, от себя отталкивать, когда тот ласки просил. А потом и вовсе замахнулась однажды. А я увидел. К стене ее прижал да зубы оскалил. Перепугалась она страшно и снова стала милая да приветливая. Так год прожили. Не баловала тетка княжича любовью и лаской, но и не обижала больше. А под Рождество в город меня отослала, за подарками и украшениями. Я уже обратно летел, когда беду почуял. Крепко испугался княжич, я аж крик его в голове услышал: он сразу меня звать принялся. Я бросил все, и к нему. Подлетаю и вижу, что в овраге сани перевернулись, лошадь на снегу бьется и хрипит в агонии. И княжич в обломках этих лежит на спине, руки раскинув. А из горла щепка деревянная торчит, длинная, с ладонь.

Черт коснулся шеи под нижней челюстью, показывая место, и замолчал.

– Кровь? – спросил хозяин. – Ты ведь к родне княгини привязан не был: когда она умерла, не стал еще фамильяром. А кровных родственников со стороны отца у княжича не осталось.

– Да. – Владимир мотнул головой, пытаясь прогнать воспоминания, и заморгал, возвращаясь в реальность. Надо рассказать хозяину все, как бы ни было тяжело вспоминать.

– Сначала жажды не было, только-только несчастье случилось. Бросился я к юному княжичу, на руки схватил. Жив он еще был. Но тут запах крови ударил… так сильно, мне глаза пеленой заволокло, разум помутился. Сам не помню, как сожрал. А потом замелькали воспоминания: как тетка, больной сказавшись, одного княжича в сани усадила и послала бабушку, мать свою, проведать. Старушка совсем плоха стала, боялась, что до Рождества не дотянет. А потом и вся остальная жизнь княжича. Как гуляли мы с ним, в город ездили, как по отцу он плакал и боялся тетки своей, но не стал мне жаловаться, потому что негоже князю плакать и жаловаться. Вот и вышло, что я обещание дал беречь, а сам убил, из-за природы своей звериной. В ярости кинулся я по следам кучера, догнал его и сожрал на месте за то, что бросил барина и лошадь взбесившуюся и сбежал. Следы его от дороги шли, спрыгнул он с козел, когда лошадь понесла. Это я сначала так думал, а как сожрал его, так узнал, что погубить барина ему тетка повелела. Опоила меринов болиголовом и свисток кучеру дала. И денег обещала. А не исполнит, так сына его единственного в солдаты отдать грозилась. Кучер, как отъехали подальше, что есть силы свистнул и кнутом хлестнул. Разгоряченная болиголовом пара понесла. Кучер спрыгнул, и в бега. Понял, что после такого дела живым ему не остаться. От ярости у меня рассудок совсем помутился. Вернулся я в поместье, злыдню эту порешил, даже жрать не стал, голову оторвал и в угол кинул. Но ярость не утихала, и я начал рвать и крушить все вокруг. Остановился, когда от дома руины одни остались. И тогда только получшало. Пусто стало, и свет померк. И я сел и стал ждать, когда прибудут меня казнить. Но меня забрали, долго держали в Приказе, а потом к колдуну привязали. Вот так я служить и начал.

– Вот оно как… – хозяин покачал головой, – а чего же не сказал никому, как дело было.

Владимир посмотрел на него удивленно:

– Да кто меня спрашивать-то будет? Ну взбесился черт от крови, такое бывает.

– И то верно. Чего черта спрашивать, зверь он и есть зверь, – пробормотал колдун и вздохнул. А потом снова спросил: – Так, значит, вредничал ты и над колдунами глумился, потому что не тянули они до князя твоего? Оно и понятно, сначала ты самому императору служил, потом цельному князю. Недостойны они тебя были, выходит?

– Нет. – Владимир глянул исподлобья, но всего лишь на миг. Опустил глаза и проговорил, глядя на свои пальцы: – Не меня. Службы своей недостойны. Государева это служба, самая важная! А они… поголовно взятки берут. На деньги казенные в карты играют! Да и колдуны ли это? Яков Зуев чертей с детства боится, как привел меня домой, так первым делом кричать затеял и пороть меня принялся. Потому что силы в его приказе никакой. Ему бы на почте бесят рассылать, а не…

– Ну-ка тихо, – прикрикнул Афанасий, – о колдуне государевом говоришь, не о свинопасе каком!

– Простите, ваше благородие! – Владимир склонился к самому полу. – И в мыслях не было государеву службу оскорблять!

– То-то же, – хозяин откинулся в кресле, – про взяточников и казнокрадов согласен я с тобой. Но с Божьей помощью выкорчуем это зло. Начальник наш новый вроде хоть и позер, но человек не гнилой. Глядишь, и поладим. А что колдуны слабые… так ты мое жалованье видел, когда я простым колдуном был? Слезы, а не жалованье. Какой графский сын или просто сильный колдун на такую службу пойдет, сам своими чертячьими мозгами-то пораскинь. Вот и служат те, кому только через Канцелярию карьеру и сделать. В армии-то почаще убивают, хе-хе. Яков, хоть и ума небольшого и силы невеликой, но усердный. И служит по чести и совести. Сам же видишь. Так что не смей зазнаваться, понял?

– Понял. – Владимир поднял голову. Она уже потяжелела, и сонная дрема после сытного обеда начала наваливаться так сильно, что захотелось улечься и заснуть прямо тут, возле ножек стола. Хозяин это заметил.

– Ну и отлично. Давай, чертяка, на боковую. А как проснешься – расскажешь мне подробно, что у вас там с Куракиным произошло, а главное, что ты узнал: за что тебя на самом деле порешить хотели.

В этот раз в графский дом Афанасий зашел с парадного входа, и приняли его как дорогого гостя. Сам фамильяр Порфирий забрал шубу, сильно пострадавшую во время драки, но тщательно вычищенную и заштопанную Владимиром: следов разбоя, почитай, и не осталось совсем. А потом с превеликим почтением проводил Афанасия и Владимира прямо в кабинет его сиятельства.

– Садись, голубчик, садись. – Граф даже привстал со своего кресла в любезном жесте и, дождавшись, когда гость усядется на мягкий, украшенный родовыми гербами стул, махнул рукой и велел Порфирию:

– А ты вон пошел. Глаза мои тебя бы не видели.

Порфирий исчез, зато на его месте, к большому удивлению Афанасия, появилась давешняя пленная чертовка. Одета она была горничной, а в руках держала позолоченный поднос, на котором стоял кофейный прибор с чашечками, такими малюсенькими, что просто стыд. Запах кофе наполнил кабинет. Чертовка бесшумно расставила приборы, налила кофе и исчезла, как и не было. Афанасий в ожидании объяснений посмотрел на начальника. А тот неожиданно добродушно подмигнул.

– Видал? Даже черта твоего едва не уморили. Кто бы стал церемониться со злодейкой? Вмиг бы порешили. Поэтому я ее сразу оформил, но не в Канцелярию, а в личное свое владение. Теперь она, стало быть, моя собственность. Обосновал тем, что претерпел много ущерба от Куракина. Хоть небольшое, но возмещение. Судиться мне теперь с наследниками его, вот же не было печали… Но в любом случае чертовка эта моя теперь. И допросил я ее по всем правилам, как полноправный хозяин. Да только нового она ничего не сказала, зато кофий варит отменный, хоть какая с этого дела прибыль. Поэтому вся надежда на тебя, Афанасий Васильевич. Рассказывай, что узнал и как до Куракина догадался. И кто стоит за ним, – неожиданно жестко закончил фразу граф и добавил, уже без тени добродушия: – Не сам он до злодейства своего додумался, в этом я уверен.

Афанасий понюхал кофе и выпил залпом, даже не поморщившись.

– Про Куракина мне повезло. Или не повезло, как сказать. – Афанасий потер бок, в котором до сих пор что-то болело и кололо при ходьбе. – Днем я у него был, а вечером на меня и напали. А наняла лихих людей та самая чертовка. Почему сама не напала? А потому, что хозяин ее знал про мою силу. Вот князь Куракин сразу и попал под подозрение. Учились мы с ним, и Кровь колдуна он не единожды видел. Сильно опростоволосился он, поторопился, тем себя и выдал. Еще коньячок этот меня сильно смутил. Один в один с тем, что мы у вас на ассамблее угощались.

– Коньяк? – Граф нахмурил брови. – Это тот, что господин Шетарди мне вместе с вином в подарок прислал? Вот же бесов сын! – Шувалов хлопнул по столу ладонью и цокнул языком.

Афанасий кивнул.

– Не то слово, ваше сиятельство. Через этот коньячок как раз вас чуть жизни и не лишили.

– Да как же так? – Граф аж снова привстал. Но Афанасий лишь с легкой улыбкой махнул рукой:

– Сейчас расскажу как. План был прост, и только счастливая ваша звезда не позволила ему осуществиться. Так вот. Родственники Куракиных, Голицыны, быстро в бега подались. Но про них разговор отдельный. А я, стало быть, первым делом заподозрив князя, отправил Владимира следить. Уверен был, что чертовка в особняке прячется. Так и вышло. Если бы Владимир примчался с докладом прямо в Канцелярию, мы бы взяли его светлость тепленьким. Да вышла незадача: велел князь своей прислужнице меня сожрать. А защищать хозяина – первейшая задача черта. Вот Владимир князя и порешил, а чертовку егойную прямо к вам в руки привел. Но это, думаю, вы и без меня знаете. А вот чего вы не знаете, так это того, что князь Куракин в памяти своей держал.

– Конечно, не знаю, голубчик, не тяни. Я ж тебя за этим и позвал. – На лице графа появилось выражение нетерпения. Будто он сидел за карточным столом, игра подходила к концу, и он ожидал, что игроки вот-вот раскроют свои карты. Однако, справившись с собой, он продолжил:

– Впрочем, главное я понял. Маркиз де Шетарди, нехристь проклятый, уморить меня решил. Я-то думал, он, окаянный, дружбы моей ищет, чтобы опалу государыни с себя снять, а вон оно как вышло… Так и знал, ведь так и знал!

– Так, да не так, – поднял палец Афанасий, – слушайте внимательно, весьма эта история занятная.

– Давай-давай, расскажи мне, Афанасий Васильевич, как эти песьи дети снюхались.

– Делишки общие у князя Куракина и маркиза де Шетарди появились еще до вашего назначения. И направлены они были, главным образом, если не на возвращение его прежнего влияния при дворе, то хотя бы на возвращение самого господина де Шетарди в Россию, где он неплохо вел дела до своей опалы. А когда вы свою должность заняли, тут интересы двоих прохвостов и вовсе пересеклись. Маркиз желал на место начальника Канцелярии лояльного к нему человека, много грешков у него накопилось, поэтому не хотелось ему, чтобы в его делах Канцелярия снова копалась. А у князя Куракина все и вовсе просто вышло: подавал он прошение на должность начальника, но отказ получил. Обиделся крепко. Но что поделать? Пообижался бы и забыл. Но случилась неожиданность. Связь с маркизом князь держал через некого черта. Сильного черта, явно не простого. Тот никогда перед князем в истинной форме не появлялся, всегда под личиной. И вот однажды черт этот, передавая очередное письмо и подарки от Шетарди, намекнул князю, что служит он некой очень важной при дворе особе. И если с вами, ваше сиятельство, случится беда, то особа эта похлопочет о назначении на освободившуюся должность Куракина. Его светлость недолго думал, послал чертовку свою следить за вами. Она соблазнила нашего канцеляриста Якова и через него узнавала, когда вы на службе, куда и с кем ездите. Но случая напасть так и не нашла. Так что зря вы Порфирия ругаете, есть от него польза, и немалая.

Афанасий рассмеялся. Граф Шувалов тоже издал пару смешков, хотя и несколько вымученных.

– Так вот. В Порфирии все дело и оказалось. Надо было убрать его от вас, хотя бы ненадолго. И вот у Куракина созрел план. Он сговорился с маркизом Шетарди, что тот пришлет вам своего знаменитого шампанского, а кроме этого, еще пару-тройку бочонков дорогого коньяка. Коньяк этот сам князь уже принимал от маркиза в качестве подарка и очень высоко оценил. И не сомневался, что вы не преминете им похва… хм, угостить своих гостей на запланированной вами ассамблее. Чертовку за сто рублей пропустил на ассамблею ваш человек, как мы помним. Коньяк дорогой, когда первый бочонок опустеет, кого вы пошлете за вторым? Конечно же, Порфирия, нельзя такую ценность доверять кому попало. Да и всем вечером распоряжался фамильяр. В этом и был план: как только Порфирий спустится в подвал, чертовка должна была напасть. Сожрать вас и сбежать через окно.

Афанасий сделал эффектную паузу, с удовлетворением отметив, что Шувалов от волнения даже приоткрыл рот.

– Вот это прохиндей, я вам скажу! Как в голову-то пришло? – только и сумел выдавить начальник.

– Хитрец. – Афанасий усмехнулся в усы. – Да только со всей своей хитростью князь попал-таки впросак. Мы с Владимиром и Резников с Иннокентием на приеме оказались. Так-то чертей обычно внизу держат, в залу к господам не пускают. А тут незадача образовалась. Но чертовка, видимо, решила, что успеет. Хех, не тут-то было. Выдала она себя, сама того не зная. И мы ее за хвост прихватили.

– Ох, – вздохнул Шувалов, – не иначе Господь меня надоумил наградить двух колдунов совместно с чертями. Думал еще: «Покажу всем гостям, какие бравые и грозные молодцы у нас в Канцелярии служат». И не ошибся. Вот только кончилось ли это дело? Надо же теперь изловить ту «особу», что должность Куракину обещала. Говоришь, под личиной черт на посылках бегал? А сие означает: было что скрывать, ой было. Как бы его истинную форму узнать? Я же, Афанасий Васильевич, по долгу службы всех фамильяров, принадлежащих благородным особам, что к матушке Елизавете приближены, в лицо знаю. И не только в лицо, еще и по именам, и по рангам.

Афанасий щелкнул пальцами. Направляясь в гости к начальнику, он даже не думал, что все сложится настолько удачно.

– А позовите еще раз вашу новую горничную, ваше сиятельство. Как вы ее назвали?

– Аксинья. Ну сам взгляни, вылитая Аксинья. – Граф позвонил в колокольчик. – А на что она тебе? Я же не просто ее допросил, а, почитай, наизнанку вывернул.

– В любой изнанке есть уголки и кармашки, – глубокомысленно заметил Афанасий. – Ваши враги самоуверенные больно. В памяти Куракина и не было толком ничего, за что стоило черта моего казнить. А вот главного свидетеля они упустили. А все потому, что разумник вы большой, ваше сиятельство.

Афанасий решил, что немного польстить начальству, особенно вполне заслуженно, лишним не будет. Тем более что граф тут же расплылся в довольной улыбке.

В этот же момент дверь открылась, и появилась чертовка Аксинья. Опустив голову, она встала на пороге, ожидая приказа.

– Ну, Афанасий Васильевич, спрашивай. Любопытно мне, что я упустил.

– Мне и самому интересно. – Афанасий повернулся к чертовке и услышал, как Владимир едва слышно зарычал.

– Крепко держите ее, ваше сиятельство, – распорядился колдун, – черт мой предупреждает, недовольная она. Понимает, зачем позвали.

– Хорошо держу, тут не сомневайся, – хмыкнул начальник и велел горничной:

– На все вопросы отвечай, ясно? И не смей юлить да отмалчиваться. Слышала, что сказал?

– Да, хозяин, – бесцветным голосом проговорила чертовка. Афанасий ощутил, как приготовился к атаке Владимир, и задал первый вопрос:

– Расскажи мне, Аксинья, кто прилетал к хозяину твоему бывшему, князю Куракину, от маркиза Шетарди?

– Не ведаю, – тихо ответила чертовка.

– Вот как. – Афанасий встал и повернулся к чертовке, заложив руки за спину. – А бочонок коньяка хозяину бывшему кто принес?

– Черт.

– Опиши.

– Когда бочонок приносил – как высокий мужчина с черными усами выглядел. Волосы до плеч, прямые.

– Это она личину описывает, – заметил граф, – толку нам с личины?

– Погодите, ваше сиятельство, и до главного дойдем. А теперь расскажи, Аксинья, как тот черт выглядел в своей истинной форме?

Горничная замолчала. А потом внезапно подняла голову, сверкнула глазами и выпалила:

– Как черт!

В этот же миг Владимир оказался между чертовкой и хозяином. И, оскалив клыки, рыкнул на нее так, что она отшатнулась и, тоже оскалившись, вскинула руку с мгновенно отросшими когтями.

– А ну уймись, стервь! – рявкнул граф, поднимаясь. Его голос острой сталью резанул по ушам. Даже Владимир вытянулся по стойке «смирно». А чертовка, немедленно убрав когти, застыла, снова опустив голову.

– Вот тебе и кармашек, – довольно потирая руки, произнес Шувалов, – выходит, видела она посланничка в истинной его форме.

– Видела, а как не видеть. Его светлость Куракин совсем не дурак был за просто так голову подставлять. Ему гарантии были нужны. Вот и отправил он свою прислужницу шпионить. Не сразу, но увидела она. О чем и доложила его светлости. Черт тот к дому князя человеком подходил, под амулетом, чтобы сущность свою до времени не показывать, и только на подходах личину надевал. Про то, что фамильяра своего князь отсылает, посланец знал. А вот про тайную прислужницу – нет. А чертовка эта – клад просто. И шпионить горазда, и девкой простой прикидываться. Цены ей нет. Вы бы, ваше сиятельство, лучше бы на службу ее пристроили, чем кофии варить.

– Пристрою, тут, голубчик, ты не волнуйся. Как разберемся в деле и утихнет шум. Так, говоришь, выследила она его?

– Выследила. Шла за ним, нищенкой прикинувшись, и углядела, как черт из человеческой формы в звериную перекинулся и улетел.

– И звероформу видела, – ахнул начальник, – ну что же, – он недобро посмотрел на чертовку, – допрашивать теперь тебя по всем правилам будем. Ты нам сейчас каждую шерстинку на теле того посланника опишешь, каждый коготь и рог! Ишь, удумала… «как черт».

Он потянулся за другим колокольчиком. А чертовка схватилась руками за горло и осела на пол.

– Погодите, ваше сиятельство. Дайте мне ее спросить.

– Ты что же, Афанасий Васильевич, приказу моему не доверяешь? Кровью своей допрашивать собрался?

– Доверяю. Но, может, мы без крови обойдемся и без приказов. Отпустите ее ошейник, задохнется – как говорить будет?

Чертовка тут же опустила руки и, тяжело дыша, зыркнула на колдунов.

А Афанасий подошел к ней еще ближе и тихо проговорил:

– Знаю, верность хозяину ты хранишь. Доброе качество для черта. Вон, Владимир мой порешил твоего хозяина, чтобы своего спасти, меня, то бишь. Но он меня живого спасал, так-то вот. А твой хозяин помер. Не поможешь ты ему больше. А тебе жить. Подумай.

Чертовка ничего не ответила.

– Ладно, хватит с ней миндальничать. – Шувалов снова взялся за колокольчик, но Аксинья неожиданно проговорила:

– Химера он. Тело как у пчелы. Лапы куриные. Голова козла, уши коровьи. Рога длинные. Это в боевой. В человечьей – на немца похож. Морда узкая, бритая…

– Стой! – воскликнул Шувалов и мгновенно побледнел, будто вся кровь из него вытекла. – Молчи, ни слова больше. И ты Афанасий Васильевич, и черт твой сейчас ничего не слышали, ясно?

– Ясно. Узнали вы, выходит, фамильяра, а, ваше сиятельство? – хмыкнул Афанасий.

– Узнал, как не узнать. Оттого и говорю, забудь. И не вспоминай, пока я лично тебе не прикажу. Не касается тебя это дело. Ты свое выполнил и можешь быть свободен. Дальше я сам. Сам. Так-то.

Начальник рассеянно повозил рукавом по столу и внезапно добавил:

– А, нет, погодь. Сейчас.

Он позвонил в колокольчик. Афанасий замер: момент был непростой. Фамильяр этот, похоже, принадлежал кому-то из самых высших кругов, с кем сам Шувалов связываться опасался. Колдун покосился на окно, а затем на Владимира, раздумывая, не пуститься ли в бега. Но куда? Без денег? И ловить его будут как дезертира. Да и красть черта казенного тоже негоже, а без черта не уйти…

…И он остался стоять, глядя, как начальник, схватив перо, принялся что-то царапать на листе бумаги. Оставалось только надеяться, что это не приказ об аресте.

Зашел Порфирий. Граф Шувалов закончил писать, подул на бумагу и протянул ее Афанасию.

– Вот что, голубчик. За служебное рвение и заслуги награждаю тебя отпуском в три недели. Езжай, отдохни… куда подальше… да хоть на юга куда-нибудь. Хочешь ведь на юга, а? Из нашей темени да холодины? Здоровьишко заодно поправишь, на государственной службе подорванное. А чтобы хорошо отдыхалось, жалую я тебе премию в пятьсот рублей. Порфирий, выдай ему.

– Благодарствую, ваше сиятельство. – Афанасий взял бумагу и, пятясь, двинулся к двери, пока начальник не передумал.

– Вот и хорошо. Вот и великолепно, – пробормотал Шувалов, – иди, голубчик, иди. И черта своего забирай. А, нет еще, постой…

Афанасий, уже было выдохнувший облегченно, снова замер на пороге.

– Про Голицыных ты говорил. Что там с Голицыным?

– А, – Афанасий с особой старательностью небрежно махнул рукой, – испужался князь. Меня и Владимира. Решил в поместье отсидеться от греха подальше. Боятся нашего брата даже такие люди, да.

Начальник кивнул удовлетворенно и помахал рукой, будто стряхивая что-то со стола.

– Ступай. А ты, Порфирий, принеси-ка мне гербовую бумагу. Письмо государыне писать буду.

Оказавшись на улице, Афанасий зашел за угол и вытер со лба выступивший пот. Повернулся к Владимиру.

– Ну, что скажешь, чертяка? – Он похлопал по увесистому кошелю на поясе, который выпирал даже через шубу. – Взятка это нам за молчание или и правда премия?

– Премия, – уверенно проговорил черт и сверкнул глазищами.

– Вот и ладушки. Ни на какие юга мы, конечно, не поедем. Что мы там не видали? Слякоть заместо снега? Нет, завтра дела в Канцелярии закончу, и в Москву поедем. А затем в Академию. Меня там всегда добром встречают, и тебя не обидят. Академия мне – как родной дом. Там и отдохнем душой и телом. А сейчас давай-ка прогуляемся на ярмарку. Премия мне, понимаешь, карман жжет. Лови извозчика.

На рыночную площадь прибыли как раз к обеду. Но направился Афанасий не туда, где обычно торговали всякой снедью, а сразу в пушной ряд, где помимо мехов продавали готовые шубы и шапки. Чинно прогуливаясь между лавками, он наконец остановился возле одной, где висели разнообразные шубы, в основном волчьи, но одна, закрепленная наособицу, выделялась блестящим мехом чернобурой лисицы. Цены такая шуба явно была немалой. Афанасий постоял немного, посмотрел, потрогал да и отошел, не выказывая интереса. Тихо спросил черта:

– А что, Владимир, заслужили мы с тобой шубу? Богатые мы теперь.

– Как не заслужить? Заслужили! – Чертяка заметно обрадовался. Похоже было, что огрехи, невидимые на старой шубе человеческому глазу, бросались в глаза обладателю острого чертячьего зрения. И Владимира расстраивали мысли, что он проявил недостаточное рвение и в защите хозяйского имущества, и в починке.

– Вот и добро, – подмигнул Афанасий. Вернулся обратно, с некоторой ленцой снова потрогал шубу и скучающим тоном осведомился о цене.

После чего больше получаса отчаянно торговался, но в конце концов вышел из лавки барином, сунув старую шубу в руки Владимира. Тот, несмотря на хозяйскую обновку, принял старую шубу так же бережно, как и прежде.

А когда отошли подальше, Афанасий остановился и обернулся:

– А что ж ты подарок мой в руках тащишь, не надеваешь? – поинтересовался он, с прищуром глядя на чертяку. Тот опешил и переспросил:

– Подарок?

– А то. – Афанасий смахнул иней с усов. – Ах да, забыл сказать. Жалую тебе шубу. За труды твои и старание. Вот тебе награда.

Чертяка выглядел настолько ошарашенным, что Афанасий даже не стал сдерживать смех.

– Давай скидывай свой тулупчик да наряжайся. И пойдем наконец потрапезничаем. Возьмем тебе каши пожирнее, с салом, а мне щей и сбитня покрепче. И калачей. Штук десять возьмем калачей. Хватит нам на двоих, а, как думаешь?

Чертяка не думал. Он, вытаращив зенки, с обалдевшим видом пялился на драгоценность в своих руках.

К утру сильно подморозило. Но Владимира это не обеспокоило, а скорее обрадовало. Он помог хозяину выбраться из извозчичьих саней, ведь в шубе из чернобурки верхом не ездят, и проводил в здание Канцелярии. И только после этого отправился на чертячье построение. Во двор зашел медленно, чтобы его обновку смог хорошенько разглядеть не только принимающий построение колдун, но и прочие, наблюдающие из окна. Так же нарочито неторопливо встал в шеренгу. И тут же ощутил волну зависти от остальных, одетых во что попало и мерзнущих на промозглом ветру с Невы чертей. Плохонькие старые тулупы были лишь у двоих. На остальных были надеты: на ком драная стеганка, на ком протертые зипунишки, а на ком и вовсе две-три старые рубахи, которые давно следовало отправить на тряпки. Казимир, у которого на полуголой груди был натянут едва сходившийся старый крестьянский армяк, даже рыкнул, когда Владимир прошел мимо. Еще вчера Владимир бы оскалился, а при прежних хозяевах не преминул бы затеять драку. Но сегодня он и ухом не повел, не удостоив Казимира даже мимолетным взглядом. И не спеша встал в строй. У окон столпились колдуны. Владимир слышал обрывки их разговоров. Все громко и горячо обсуждали, не слишком ли Афанасий Васильевич балует своего черта. А хозяин отвечал, что черт – это гордость колдуна. Хозяин говорил тихо, и Владимир не мог расслышать его слов, но знал их точно, потому что эту фразу хозяин повторил раз десять, оглядывая, как ладно сидит на черте обнова. И теперь, не выдержав, сам Владимир тихонько произнес себе под нос:

– Черт – это гордость колдуна.

Черти в шеренге, до этого порыкивающие и крутящие бошками, замерли. А Владимир ощутил, как кто-то сверлит его взглядом. Он повернул голову. На него, не мигая, смотрел Иннокентий, один из счастливых обладателей тулупа. Но в его взгляде не было ни вызова, ни зависти. Казалось, черт, с которым они однажды делили одного хозяина, внимательно изучает сослуживца и запоминает каждую деталь. Миг, и Иннокентий отвернулся и вытянулся во фрунт. Владимир вздохнул с облегчением. Драться у него не было никакого настроения. Тем более в драке можно повредить обнову.

И пока колдун монотонно вещал дневную разнарядку, чертяка начал представлять, как назавтра они с хозяином поедут в Москву, а потом и в Академию. Летать туда с поручениями Владимиру прежде уже приходилось. Но оставаться на несколько дней – никогда. Интересно, как кормят чертей в Академии? Хорошо ли?