Рота расположилась на северной окраине Бар-ле-Дюк в долине реки Орнен. Место тихое, живописное, окружённое лесами и виноградниками. Денег в поясных сумках не было, так что местные куртизанки, воспылавшие было любовью к свалившимся на их головы наёмникам, быстро потеряли к ним интерес, и псы целыми днями занимались строевой подготовкой.

Численность роты, несмотря на потери в последнем бою, увеличилась. По пути пристало несколько бродячих компаний, которые я охотно влил в свои ряды. Брат Стефан доложил, что по новым спискам у нас в наличии восемьдесят три стрелка и двести один пехотинец. Плюс к ним семь артиллеристов, семнадцать мулов, четыре лошади и Сельма. Себя и Щенка он, видимо, отнёс к пехоте. Отдельным списком келарь вывел нашу кавалерию — двенадцать тяжёлых всадников во главе с Леграном. Всю эту ораву надо было чем-то кормить, и желательно не одними овощами, а денег в казне оставалось сорок шесть ливров. Слишком мало, чтобы подолгу засиживаться на одном месте. Пора подумать о поиске новых работодателей. Таковых я могу найти лишь под Орлеаном, значит, следовало как можно быстрее отправляться в путь.

Путь предстоял непростой и не короткий. От Бар-ле-Дюк до Орлеана примерно восемьдесят лье. В пересчёте на километры, что-то около трёхсот сорока, и все триста сорок пролегали отнюдь не по магистральному шоссе с кафешками и кемпингами на обочинах, а по разбитым дорогам средневековья, сквозь объятую войной страну. Времени это займёт от двух до трёх недель. По прикидкам келаря на пропитание в день уходит три ливра, при таких расходах наша казна истощится к концу второй недели.

Не нравится мне такая арифметика.

Этими мыслями я поделился с д’Оссонвилем. В ответ граф пожал плечами. У него о таких вопросах душа не болела. При свите герцога он пользовался всеми услугами, необходимыми для комфортной жизни. Ла Гир на жизнь тоже не пенял, но он, как и я, торопился скорее вернуться в Орлеан. Мы с ним сдружились. За время, пока ехали в Бар-ле-Дюк, Ла Гир поведал мне много интересных историй о Франции, о войне, о дофине Карле. По его мнению, дофин был человек слабохарактерный, им помыкали любовница — блондинистая стерва из провинции по имени Катрин де л’Иль-Бушар — и тёща Иоланда Арагонская, королева четырёх королевств. Каждая тянула дофина в свою сторону, и ни одна не могла победить. Всё, что днём вбивала Карлу в голову госпожа Иоланда, ночью выбивала Катрин де л’Иль и закладывала туда нечто своё. Утром история повторялась и, может быть, именно по этой причине французы проигрывали в войне.

А ещё Ла Гир рассказал о плачевном положении Орлеана. Англичане окружили город фортами и заставами, стремясь перекрыть все дороги, чтобы остановить поставки продовольствия. Оставалась единственная дорога на Отен, по которой поступали все необходимые припасы. У англичан пока что не хватало сил полностью перекрыть этот путь, но кто знает, если к ним подойдут дополнительные силы, то и здесь они поставят заслон, и вот тогда долго город не выстоит. А если Орлеан падёт, англичане лавиной хлынут в центральные районы Франции.

История медленно, но уверенно меняла очертания. Потеряв Орлеан, французы вынуждены будут отступить на Бурж и Тур, и уже не важно, по какому из этих городов ударят англосаксы, в любом случае они разрежут Францию на несколько кусков, и захватят их по одиночке. Те, кто колеблется, перейдут на сторону врага, те, кто настроен патриотически, окончательно падут духом… Короче, все сходились во мнении, что со взятием Орлеана Франция погибнет. Кто станет следующей жертвой? Испания? Италия? Священная Римская империя? Кто остановит хищника, отведавшего сырого мяса?

Кровь во мне бурлила, я рвался на войну. Мои псы не рвались никуда, многим было всё равно за кого и где воевать, а лучше всего — сидеть на речном берегу и смотреть на воду, как она плещется на перекатах, или на огонь, над которым подвешен котелок с похлёбкой. Или как мы с Камышовым Жаком и братьями Ле Фер колотим друг друга палками. Вот только деньги за это не платили, поэтому хочешь не хочешь, а воевать надо. Такова наша работа.

Уже на третий день пребывания в Бар-ле-Дюк я обратился к герцогу за разрешением покинуть его гостеприимные пенаты. Рене попросил задержаться ещё немного, дескать, он должен отблагодарить меня за то, что я отпустил его без выкупа. Ладно, подождём, тем более если благодарность будет выражена в виде пары-другой тысяч ливров.

Попрощавшись с герцогом, я отправился назад в лагерь. Всё-таки в атмосферном великолепии рыцарского замка я чувствовал себя не очень. Все эти гобелены, фрески, витражи, мебель резного дерева… Герцог Рене человек из высшего общества, аристократ, ценитель истинного искусства, и не просто ценитель, а превосходно в нём разбирающийся — а я как-то не привык к роскоши. Сначала хрущовка не позволяла сделать этого, потом маленький домик в Реймсе. Никогда не жил в роскоши, не сто́ит и привыкать. Шалаш и речная излучина — вот мой антураж.

Проходя через город, увидел Марго. Она стояла возле трактира и говорила с человеком в коричневом плаще. Тот стоял ко мне спиной, плечи чуть сгорблены, длинные чёрные волосы прикрывали шею. Похоже, слуга или доверенное лицо. А где Наина? В какой-то момент он повернул голову и меня словно пронзило: Грим!

Марго говорила с Гримом.

Я отпрянул за угол, кровь ударила в виски. Марго с Гримом? Как так?.. Выдохнул несколько раз и снова выглянул. Да, так и есть: Марго с Гримом… Она говорит с моим пока ещё несостоявшимся убийцей. Даёт наставления?

Видимо, я чего-то не понимаю. Возможно, это не дю Валь жаждет моей смерти, вернее, он жаждет, но убийцу нанял не он. Его наняла… Марго?

Но почему она? Впрочем, если отец Томмазо отдал такой приказ… А он мог отдать? Мог. Тем более что имеется причина: я отпустил принца крови. Одного этого хватит, чтобы натравить на меня сто убийц… Стоп. Грима наняли до того, как я взял Рене в плен, значит, что-то другое. Что? Потерянные полторы тысячи ливров? Участие в войне за лотарингское наследие на стороне Бургундии? Хотя, какая разница — факт на лицо! Марго обсуждает что-то с Гримом, и судя по блуждающей улыбочке, он доволен… Кивнул… Снова кивнул… Поклонился… Марго махнула рукой и вернулась в трактир, а Грим направился вниз по улице к лагерю.

Господи, Марго… Я даже не знал, что на в городе. Мы здесь третий день, а она ни разу ко мне не подошла. Да ладно ко мне, они и к герцогу не заходила. С какой целью она здесь? Только ли ради разговора с наёмным убийцей, или ещё по какой причине? Может, зайти в трактир, типа, случайно. Увидеть её, изобразить радость… Как она отреагирует на моё появление? Испугается? Насторожиться? А ведь ещё совсем недавно эта девушка лежала рядом со мной и шептала что-то ласковое…

Ложь. Кругом ложь! Humanum est mentiri — человеку свойственно лгать. Но почему Марго? Ведь я думал, что мы…

Нет, в трактир я не пойду. Выражение лица выдаст меня с потрохами, она поймёт, что обман раскрыт и… Что тогда? Что она сделает?

Чёрт, чёрт, чёрт! Я должен успокоиться. Пусть думает, что я ничего не знаю. Но теперь нужно быть осторожным вдвойне. Как знать, возможно, кроме Грима есть ещё кто-то…

Я обошёл трактир стороной и спустился к реке. Псы отдыхали после тренировки, купались, готовили ужин. Подбежал Дюпон.

— Ах, вот и вы, господин Вольгаст. Наконец-то. Жду вас. Я свёл расчёты воедино и готов показать кулеврины в действии.

Вовремя. Будет на что отвлечься от дурных мыслей.

— Показывай.

Он отвёл меня вниз по реке к лесу, где стояли все три наших лафета. Погребок держал пальник в виде обычной палки с прикреплённым к ней фитилём, прочая обслуга отошла подальше, ибо кто его знает: средневековая артиллерия предмет неведомый, вдруг рванёт, а становиться жертвой взрыва никто не хотел.

Вдалеке я заметил три соломенных пучка, нанизанных на шесты. До первого было шагов триста, два оставшихся располагались дальше. Дюпон сразу пояснил:

— Вот, господин Вольгаст, это мишени. До первой ровно триста шагов, до второй триста семьдесят пять. Как вы помните, это максимальное расстояние выстрела по утверждению мастера Лушара. Но порох, рецепт которого вы мне дали, отличается большей мощью, поэтому третью мишень я установил на дистанции четыреста пятьдесят шагов. В качестве эксперимента, так сказать, — он выдохнул, руки его подрагивали. — Начнём?

Я кивнул и на всякий случай отошёл к обслуге. Чем чёрт не шутит… Как уже было сказано, артиллерия-то средневековая.

Дюпон перекрестился и кивнул Погребку:

— Сержант, произведите выстрел.

Погребок расплылся в улыбке и поднёс теплящийся фитиль к затравочной трубке. Порох вспыхнул, послышалось характерное шипение. Доля секунды — хлопок, лафет подскочил, ближний пучок рассыпался жёлтым пухом. Прислуга дружно заорала «слава!», на шум от лагеря потянулись псы. Первым подбежал Камышовый Жак.

— Что случилось, капитан? — но тут же не дожидаясь ответа понимающе протянул. — А-а-а, значится, так… Теперь и мы как настоящая армия.

Псы радостно загудели и столпились вокруг кулеврин, Дюпон был вынужден закричать:

— Посторонись, посторонись! Это ещё не всё.

Он подошёл ко второму стволу, чуть довернул прицельный винт. Выстрел… И вдох разочарования:

— Не попал.

Дюпон не смутился, по одному ему ведомым привязкам внёс в прицел поправки, и из третьего ствола превратил мишень в облако пыли.

Псы снова завопили «славу», а я отыскал взглядом Буланже.

— А что, дружище, ты вроде грозился сам встать вместо мишени? Иди, становись рядом с третьим шестом.

— А лучше пусть на голову себе насадит, — хихикнул Толстый Ник.

— Себе насади, — огрызнулся Буланже и пригнувшись, спрятался за чьей-то широкой спиной. Уходить, однако, не стал, интересно было, попадёт Дюпон в самую дальнюю мишень или нет.

Мне тоже было интересно, да и остальные псы ждали очередного выстрела с нетерпением. Кто-то даже побился об заклад. Раздался сдержанный шёпот, звякнуло серебро.

Дюпон перешёл ко второму лафету и присел на корточки перед левым стволом. Навёлся. Погребок поднёс фитиль, перекрестился. Выстрел… Ещё до того, как дым рассеялся, псы разочарованно выдохнули:

— Мимо.

Следующие два выстрела тоже не принесли успеха. Подходя к третьему лафету, Дюпон нервничал. Руки дрожали сильнее, губы кривились.

— Далеко слишком, — проговорил Хруст. — Соломы надо побольше, или бочку поставить. У нас есть бочка?

— Может и есть, — прошипел брат Стефан, — только не для того, чтоб дырявить. Хошь — иди вместо неё вставай.

— Пуля не добивает, — со знанием дела сказал Легран. — Заряд надо больше.

Дюпон махнул Погребку, тот поднёс фитиль, выстрел… Мишень осталась на месте, но у соседнего дерева срубило несколько веток.

Инженер обернулся ко мне, вытер вспотевшее лицо ладонью.

— Заряда хватает, — произнёс он подавлено. — Просто далеко, цель маленькая, попасть сложно. Но заряда хватает. Видели, от дерева ветки полетели? Если в крупную цель, то не промажу.

Я хлопнул его по плечу.

— Всё, заканчивай порох тратить. Во сколько нам твои выстрелы обходятся?

Дюпон поднялся, отряхнул колени.

— Заряд во всех стволах одинаков. Я сделал это намеренно, для чистоты эксперимента, дабы понимать, сто́ит увеличивать объём ради выстрела на большее расстояние или нет. Я считаю, что нет. Если снижать заряд для меньших расстояний, то пробивная сила пули заметно снизится. При нормальном заряде пуля сможет пробить два, а то и три тела, а при пониженном…

— Я спросил о цене.

— О цене… значит… Учитывая, что соотношение пули к пороху подаётся один к одному, то бишь пуля весом треть фунта стоит два су четыре денье, тогда порох того же веса обойдётся в один су семь денье. Всё это в девятикратном размере по количеству стволов… итого… Цена залпа обойдётся в один ливр четыре су семь денье, — он посмотрел на меня виновато, словно ожидая возмущения, и проговорил быстро. — Это почти бесплатно, господин Вольгаст, поверьте. На один выстрел бомбарды тратиться во много раз больше.

Я кашлянул. Грубо говоря, на залп моих девяти кулеврин будет потрачено один ливр пять су реального серебра, а таких залпов за время боя потребуется от десяти и больше, то бишь, за бой мои карманы имеют шанс опустеть минимум на пятнадцать ливров. Какое счастье…

Какое счастье, когда у тебя нет артиллерии и никаких побочных расходов на порох, свинец, фитили и прочую ересь. Но у меня она есть, и отныне с этим придётся мириться. Самый простой способ оговаривать при заключении контракта отдельно каждый залп. Есть оплата — будет артиллерия, нет оплаты — мы простая французская пехота.

Да, как-то так.

— Ладно, Жан, всё нормально, не переживай. А насчёт прицеливания я тебе дам ещё один совет. Не знаю, когда местные умники до этого додумаются, может, лет через сто, так что слушай: вот на этот конец, — я указал на срез дула, — привари мушку. Это такая хрень… как тебе объяснить… Вертикальный кусок железа конусной формы…

Дюпон смотрел на меня непонимающе.

— Короче, проще нарисовать.

Я вынул кинжал и остриём начертил на земле подобие мушки.

— Видишь? А с этой стороны нужно установить целик. Это такой щиток с прорезью. Совмещаешь его с мушкой, наводишь на цель, и опана в дамки. Но надо, конечно, проводить пристрелку. Соображаешь?

Дюпон кивнул.

— Я понял общую концепцию. Да, мне кажется, это сработает. Спасибо, господин Вольгаст, за подсказку. Мне потребуется несколько дней и… немного денег, чтобы воплотить вашу задумку в жизнь.

Я щёлкнул пальцами:

— Брат Стефан, дай ему, сколько попросит.

— Капитан господин! — задохнулся от возмущения келарь. — У нас нет денег! У нас… Мы нищие. Что я ему дам? Собственный подрясник?

— Потребуется — отдашь подрясник, а пока дай серебра.

Я махнул рукой, показывая, что спор окончен. Брат Стефан молитвенно сложил ладони и вознёс лицо к небу:

— Великий Господь, вразуми нашего капитана, совсем он меня измучил. Денег, денег… Где я возьму ему денег? Питаемся одной травой аки овцы, пьём воду из реки, ходим в обносках. Deus, quantum me cruciavit. Postulat et postulat, attamen… (Господи, как жеон меня замучил. Требует, требует, а сам…)

Я похлопал его по плечу:

— Ладно, не ябедничай. От того, что ты лишний раз стуканёшь на меня Господу, казна наша не увеличится. Лучше продай всё лишнее. В последнем бою мы собрали немало трофеев.

— Это надо чистить…

— Так почисти и снеси на рынок, всяко больше пользы получится, чем твои жалобы.

Очнулся я уже лёжа на телеге. Колесо подпрыгнуло на кочке, тело вздрогнуло, и этот импульс сработал как будильник. Солнце висело где-то на уровне одиннадцати часов утра, в ушах шумело, в голове крутилась неустойчивость, перед глазами застыла пелена из жёлтой мути. Из глотки выкатилось хриплое: а-а-а-ах… Не хило я вчера принял. Как добрался до лагеря, не помню. Но, видимо, без происшествий, потому что костяшки на кулаках целы, и лицо… вроде бы цело… зубы на месте.

— Эй, — позвал я.

Кого — не важно, кто-то должен быть рядом, хотя бы возничий, не сама же по себе телега едет.

Надо мной склонился Щенок.

— Господин, вы проснулись! Слава богу! Вот, выпейте.

Он поднёс к моему рту кувшин.

— Что это? — чувствуя запах алкоголя, прохрипел я.

— Лекарство, — серьёзно произнёс пацан. — Утром мне дала его госпожа Марго, велела сделать вам пару глотков как проснётесь.

В мыслях мелькнуло слово «яд». Но я тут же отринул его. Слишком просто. Хотела бы она меня отравить, уже отравила бы. Ей нужна другая смерть, возможно, на чьих-то глазах, иначе как объяснить, что Грим до сих пор ничего не попытался сделать? Столько времени прошло, да и подставляюсь регулярно. Так что… рискнём?

Я сделал глоток. Нормально… Ещё один. Это было вино, но с какими-то травами, причём трав было больше, чем вина. Минуту спустя в голове прояснилось, головокружение прошло, муть исчезла. Не стану утверждать, что организм вылечился на сто процентов, но стало легче. Намного. Similia similibus curantur — лечи подобное подобным. Кто сказал? Кажется, какой-то немец… не помню какой и когда… в восемнадцатом веке кажется… или в девятнадцатом. А, хрен с ним. С немцем.

— Венсан, где мы? Куда едем?

— Как куда, господин? В Орлеан. Мы едем в Орлеан. Вы же сами приказали.

— Когда?

— Когда вернулись в лагерь. Сначала пели песни на непонятно языке, потом пошли купаться прямо в одежде, а потом сказали, что с рассветом рота отправляется в Орлеан. Мы сразу же собрали пожитки и поехали, потому что рассвет уже наступил.

Твою мать, я ещё и песни пел. Полный раздрай.

— А Марго… Где ты её видел?

— Она помогала мне отвозить вас в лагерь, господин. А потом сидела с вами у реки, слушала песни. Я тоже слушал. Мне понравились. И госпоже Марго понравились. Непонятные, но плакать хочется. Вся рота слушала.

— Рота? Да уж… А мы никого не потеряли?

— Вы о лейтенантах? Их мы тоже привезли. Не всех, конечно, ну, в смысле, лейтенант Дюпон добрался сам, мало пил, можно сказать, почти совсем не пил. Остальных пришлось грузить на телегу.

Я почувствовал себя уже настолько хорошо, что смог подняться и сесть. Слабость по-прежнему присутствовала в пальцах и коленях, но мир уже не казался безнадёжно мрачным. Единственное, что продолжало грызть душу — стыд. Вчера я такого наговорил… По мозговым извилинам блуждали отголоски фраз, позволяющие определить всю их глупость и… Господи, мне становилось ещё стыднее. Хорошо, что псы ничего этого не слышали. И песни. Чё я хоть пел? В минуты пьяной обиды я обычно обращаюсь к Есенину.

На следующий день к вечеру добрались до Труа. Близко подходить не стали, остановились километрах в двух возле придорожного трактира. Разбили лагерь. Брат Стефан пошёл договариваться к трактирщику насчёт кормёжки, надеясь получить скидку, а заодно и прикупить немного гороха или чечевицы на будущее, а я отправился верхом к городу. Хотелось рассмотреть его подробнее. Солнце уже зашло, сумерки постепенно прикрывали небо серостью, на фоне которой огни фонарей городской стражи становились ярче.

Я подъехал к берегу Сены. В этих местах она была не очень-то широка, берега пологие, топкие, заросшие осокой и светло-зелёной болотницей. Атаковать город с этой стороны было бы неразумно. Стены пусть невысокие, но подобраться к ним с теми силами, что я располагаю, невозможно. Чёрт! Будь у меня столько же псов, как сейчас, я бы один взял Меонкур, да и Брен-сюр-Сей тоже не стал бы проблемой. Но Труа — это другое. Чтобы захватить такой город, требуется распылить силы противника по стенам, надавить в нескольких местах, дабы он поверил, что атака будет там, и ударить с другой стороны. Трёхсот человек для такой операции мало. Либо подобраться в темноте, подняться на стены… Но для этого необходимы резервы. Легран говорил, что гарнизон насчитывает двести англичан и сколько-то там местных бургиньонов. Сколько их всего? Пусть, пятьсот. Или больше?

Нет. Мало у меня людей, мало. Даже если возьму город, то удержать уже не смогу. Вряд ли местное население меня поддержит. Спросят: зачем припёрся? Жили же спокойно. А то, что там за стенами деревенщину всякую как свиней режут, так это их проблемы. Лишь бы нас резать не начали.

А резать их начнут, ибо на город тут же ополчатся и англичане, и бургундцы.

Я рассматривал Труа, пока не стемнело окончательно. Уже при свете звёзд вернулся к трактиру. У конюшни меня встретил Щенок.

— Господин, вам наверху приготовили комнату. Хорошая комната, без клопов. Я проверил. И ужин, господин. Правда, уже остыл, но я велю трактирщику разогреть. Я просто не знал, когда вы вернётесь, поэтому не велел раньше.

— Спасибо за заботу, Венсан.

Я зашёл внутрь. За ближним столом сидели Легран и Чучельник, ужинали. Я сел рядом, и мне сразу принесли миску с чечевицей, свиные рёбрышки и пиво.

— Смотрел, как подобраться? — не глядя на меня, спросил Легран. — Не получится. Только людей зря положим.

— Не получится, — согласился я и, подумав, добавил. — Не наша это забота. Может потом как-нибудь.

— Точно. Как-нибудь. А сейчас лишь бы до Орлеана дотопать.

Это точно, до Орлеана. А пока мы дотопали только до Труа, что составляло примерно половину пути. И пока, слава богу, без происшествий, если не считать ту деревеньку, а считать её точно не надо, потому что, боюсь, чем ближе мы будем подходить к местам основных боевых действий, тем чаще начнём сталкиваться с подобными явлениями. Мои псы смотрели на такие вещи как на обычный атрибут войны. Для них это не было чем-то выходящим за рамки восприятия. Привыкли. Я, конечно, тоже постепенно привыкал, но всё-таки мораль и нравственность двадцать первого века несколько отличаются от морали и нравственности средневековья. Для меня публичные казни, да ещё в наиболее извращённом их исполнении, не являлись развлечением. Отец Томмазо не мог не понимать этого, когда заставлял меня смотреть на казнь Жанны. Сам он уже давно слился ментально с этими веками и их атрибутикой, мне же ещё только предстояло это сделать.

И первый шаг я уже сделал, приказав Камышовому Жаку похоронить пленных вместе с погибшими.

Вряд ли после нашего представления англичане будут вести себя потише, они тоже не из мякины сделаны. Болтон-старший, едва увидев обгорелый труп сына, встанет на путь мести и, боюсь, первыми под его руку попадут жители деревни. Я велел им уходить: собирать пожитки и валить куда подальше. Кто-то послушает меня, кто-то нет, и тех, кто не послушает, ждёт участь не лучшая, чем Болтона-младшего. Легран молчал, в глазах затаился упрёк. Понимаю его. Однако если разбираться, не я это начал. Я отомстил за убитых и изнасилованных, и не важно, что тем самым продолжил цепочку бесконечных смертей и обвинений. Но подставлять левую щёку не хочу и не буду, и не потому, что злой или тупой, а потому что не желаю станови́тся жертвой. Независимо от того, что сталось бы с лейтенантиком, его отец всё равно продолжит жечь деревни и убивать вилланов. Он делает это не ради удовольствия, а из самоутверждения, чтоб боялись. Правильнее было бы сжечь его самого.

Но до него я дотянуться не могу. Пока. Возможно, позже. Он тоже попытается дотянуться до меня. Выяснить, кто именно приговорил его сына не сложно, так что я заимел ещё одного врага. Сколько их уже у меня? Пальцев на руках не хватит. Впрочем, иметь врагов — это обязанность настоящего рыцаря, и я буду их иметь. А пока удовольствуюсь малым трофеем: четыре лошади под сёдлами, пара кольчуг и три шапели. И снова в дорогу.

Дальше наш путь лежал на Осер. Места относительно ровные, густонаселённые. Поля, леса, снова поля. Идти приходилось с опаской. Я ждал погони, и хотя не боялся её, но хлопать глазами, при появлении за спиной пышущих гневом англичан, не хотелось. Шли не быстро, сохраняя силы, готовые в любой момент сплотиться в боевую колонну. Однако погони так и не дождались. Видимо, капитан Серебряных подков отложил месть на другой раз.

Следующей точкой после Осера стал Бриар. Город не город, деревня не деревня — несколько десятков домов и motte castrale на берегу Луары. Населения не испуганное, но и не радостное, смотрело на нас как на нечто само-собой разумеющееся. По моему мнению, вид приближающейся толпы наёмников, вечно голодных во всех отношениях, должен вызывать у людей как минимум опаску, ибо никогда не знаешь, что на уме у этих грязных оборванцев. Но местные, похоже, привыкли к появлению подобных толп. Через городок проходили как речной, так и сухопутный пути на Орлеан, Тур, Шинон, Нант, и то же самое в обратную сторону. Торговые караваны, наёмники, паломники и прочие категории путешественников здесь были не в новинку. На большой утоптанной площади, вынесенной к берегу, стояли телеги. К причалу швартовалось толстобокое судно, ещё несколько таких стояли чуть поодаль.

От motte castrale в нашу сторону направлялась делегация из двух дюжин всадников. Вряд ли они ехали поприветствовать нас. Лица суровые, но сразу видно — французы. У первого всадника на сюрко красный крест на белом фоне. Это не знак роты или орденской принадлежности, это личный герб, и владелец его держался достойно и даже с вызовом. Крепкий, сухощавый, длинные чёрные волосы. На вид лет тридцать пять или около того, тонкие усы, пристальный взгляд… Взгляд мне понравился менее всего; он не просто пристальный — прожигающий. Этот человек привык повелевать, хотя герб его был весьма далёк от сильных аристократических домов.

— Кто такие? — властным тоном вопросил он. — Отвечай!

С первой же секунды он попытался подчинить меня. Ага, флаг ему в руки. Может с другими это и прокатывает, но я как-то не привык подчинятся незнакомцам, да и вообще не привык.

— Да так, гуляем, — усмехнулся я, и рота за моей спиной заржала подобно табуну диких жеребцов.

А чё бы и не поржать? Нас много, их — вон сколько, а тот замок на холме даже не кирпичный, при необходимости сравняем так, что никто не догадается, что он здесь когда-то стоял. Наглость — второе счастье, и если есть возможность понаглеть, повеселить своих псов, то почему бы не сделать этого? В жизни наёмника так мало веселья, и так много крови…

Человека с гербом наше поведение не обрадовало. Он действительно привык повелевать, и не привык в ответ на свои вопросы получать ехидные смешки. Свита позади подобралась, готовая вступиться за господина если не оружием, то словом.

— Моё имя Жан Потон де Сентрай, я капитан роты наёмников из Орлеана, — выждав некоторое время, представился всадник, и замер, ожидая, что это произведёт на меня впечатление и я сменю тон на более вежливый.

Что ж, отчасти он прав, в узких кругах любителей истории имя известное. Потон де Сентрай, друг Ла Гира, сподвижник Жанны д’Арк, герой Столетней войны, будущий маршал Франции и губернатор Гиени. Но к конкретной ситуации ничто из перечисленного отношения не имело. Ни Жанны, ни Ла Гира здесь нет, а маршальство и губернаторство появятся не скоро, если вообще появятся, история-то изменилась.

— Чего ты хочешь, Потон де Сентрай?

Он чуть склонился в седле, продолжая буравить меня своими буравчиками. Прищурился. Смекнул, что гонором и напором ничего не добьётся и сам сменил тон на более приемлемый.

— Представься, наёмник. А то и не знаю, с чего разговор начинать. Ты вон какой ершистый, а уж солдаты твои так и норовят укусить.

Я развёл руками:

— Так мы ж псы, любим кусаться. Венсан, подними баннер.

Щенок подскочил к повозке, на которой лежало штабное имущество, схватил баннер и вскинул над головой. Ветер с реки ударил в полотнище, и оно надулось, выпячиваю псиную голову.

— Так ты ещё и инквизитор?

— Капитан роты Псов Господних Вольгаст де Сенеген, виконт де Монвиль.

Я впервые представился этим именем, и мне понравилось, как оно прозвучало. Псы одобрительно загудели, постукивая алебардами о землю. Позади меня в ряд выстроились лейтенанты, слева встал брат Стефан, сложил ладошки на животе. Я хотел отдать ему одну из лошадей, отнятых у англичан, но келарь отказался, смиренно пробормотав, что законы служения не позволяют ему использовать иной вид транспорта, кроме повозок и своих ног. В действительности, он был просто не в состоянии взобраться на лошадь, разве что по приставной лестнице. Но не важно, пусть ездит на повозке.

— Направляешься в Орлеан?

— Типа того.

— Типа? Ага… И как собираешься попасть туда?

— Вот по этой дороге, — указал я на серую ленту, вьющуюся вдоль берега Луары.

Потон де Сентрай сошёл с седла, и носком сабатона прочертил по земле неровную линию.

— Я тебе сейчас кое-что покажу, Сенеген. Смотри — это Луара, — он ткнул в начало черты. — Мы сейчас здесь, а здесь — Орлеан. Начиная от Жьена в каждом замке сидят бургундцы. Гарнизоны небольшие, серьёзной помехи не представляют, но у них есть глаза и, что не менее важно, почтовые голуби. Смекаешь, к чему клоню?

— Хочешь сказать, где-то под Орлеаном меня может ожидать засада?

Де Сентрай поднял палец:

— Слово «может» здесь лишнее. Она обязательно будет тебя ожидать.

— Ясно. И что предлагаешь?

— Предлагаю объединиться. Мне надо в Орлеан, тебе надо в Орлеан. Однако попасть туда по одиночке достаточно сложно, а вот объединив силы, у нас появится шанс пробиться.

Взглядом знатока я осмотрел его свиту. Два десятка всадников. Люди крепкие, уверенные, латная защита. Но чем они смогут помочь трём сотням выдрессированных псов?

Сентрай оценил мой взгляд и пояснил:

— Это лишь часть моих людей. Есть ещё двести наёмников, а к ним полторы сотни повозок и двести девятнадцать бычков и тёлочек. Всё это я должен доставить в Орлеан.

— Что в повозках?

— Горох, чечевица, мука. Стою здесь уже вторую неделю. Англичане захватили Турель, построили форт возле церкви Сен-Лу, и полностью перекрыли водный путь. Теперь без их позволения по Луаре не пройдёт ни один корабль. Остаётся дорога на правом берегу, по ней ещё можно пробраться, если достаточно сил. Я рассчитывал собрать отряд в пятьсот-шестьсот человек, его бы хватило, к тому же в Орлеане меня ждут и как только увидят, вышлют подмогу. Но людей набрать не удаётся, слишком велики риски, а наёмники, ты же знаешь, люди смелые, но осторожные. Вот я и думаю: раз уж тебе надо в Орлеан, то почему бы не попробовать добраться до него вместе? Ну а как доберёмся, я за тебя похлопочу. Тебе нужен наниматель, я знаю к кому обратиться. Договорились?

Ага, теперь всё стало понятно. Сентрай собрал продовольственный обоз, но ему не хватает сил пробиться сквозь английские заслоны. Что ж, мы рады помочь. Можно даже попробовать развести его на бабки, дескать, мы свою кровь понапрасну лить не желаем, давай-ка приплачивайся. Но что-то подсказывало, что Сентрай в этом случае покажет мне огромную дулю, ибо интерес обоюдный и он с не меньшей радостью поспорит, кто кому должен приплачиваться.

— Договорились, — я поднял руку в знак согласия. — Когда выдвигаемся?

— Если готов, тогда необходимости засиживаться нет. Обговорим ещё кое-что, жду тебя в трактире. А завтра после утренней молитвы отправимся.

Так и сделали. С восходом солнца Сентрай выстроил обоз по три телеги в ряд, включив в него повозки и артиллерию моей роты. Увидев кулеврины, он долго к ним приглядывался и, как мне показалось, иронично усмехался. Встречать стволы столь малого калибра ему ещё не доводилось, и потому он не представлял на что они способны. Я представлял, но просвещать его не торопился.

Сентрай махнул рукой, и первыми сошли с места полторы сотни наёмников. За ними потянулся обоз, за обозом коровье стадо. Пастухи загомонили, защёлкали кнутами, скот вытянулся в гурт длинной за сто метров, с первых шагов приноравливаясь к однообразному тягучему ритму походного движения. Замыкали колонну оставшиеся наёмники и жандармы Леграна.

Мы остались на месте, выждали с полчаса и только тогда двинулись следом. Через два лье на подходе к очередному городку свернули вправо и по заросшей просёлочной дороге вошли в лес. Сразу повеяло прохладой, пахнуло перегнившей листвой и мхом. Дорога сузилась, превращаясь в тропинку, и чтобы сильно не растягиваться, я приказал перестроиться в два ряда.

— Что ж нам нормальной дорогой не шлось, — перешагивая через поваленное дерево, выдохнул Хруст.

Нормальной дорогой идти проще, согласен, но вечером мы присели с де Сентраем за один столик в трактире и под молодое белое из виноградников Вувре обговорили общую обстановку. Он сразу предложил разделиться. О роте псов в окрестностях пока никто не знал и пусть продолжают не знать. Будет лучше, если мы пойдём отдельной дорогой через Орлеанский лес и выйдем к английскому форту в Сен-Лу. Оттуда до Орлеана не более полу лье. Следующее английское укрепление находится по другую сторону города, примерно в полутора лье, и пока англичане оценят ситуацию, пока примут решение, соберут и отправят подкрепления, мы тихо-мирно войдём в Орлеан через Бургундские ворота.

План интересный, единственное, с чем я не согласился, это с тихо-мирно. Если англосаксы нас ждут, то в форте их соберётся сотни четыре минимум, и тихо-мирно не получится. Но это решаемый вопрос. Увидев, что силы французов возросли, англичане отступят. Должны, во всяком случае.

Я кратко пересказал своим лейтенантам план предстоящей компании, наметил цели и велел Леграну в бой не лезть, а охранять нашу часть обоза и в первую очередь Дюпона. Мало ли что может произойти, а мне очень не хотелось лишаться с таким трудом и нервами приобретённой артиллерии.

В общем, свернув с главной дороги, мы пошли забытыми тропами. Потон предоставил нам проводника, и только благодаря ему мы не заблудились и вышли к Сен-Лу на третий день в полдень. В это же время должен был появиться и обоз. Я выслал дозорных к дороге, а сам пробрался к лесной опушке. Прежде чем выходить на открытое пространство следовало осмотреться.

Форт Сен-Лу находился на берегу Луары и представлял собой нечто-то вроде редута: ров, вал, частокол и выступающие вперёд башни по углам. Подобные укрепления впервые начали строить именно англичане и именно во время осады Орлеана, называли их — бульварами, хотя мне лично больше нравится привычное уху — форт. Много защитников такому укреплению не требуется, человек пятьдесят от силы, зато перекрыть дорогу и мешать проходу караванов вполне достаточно. Сегодня защитников было больше, ибо, узнав о приближении французского обоза, англичане прислали подкрепления. Ну ничего, у нас тоже есть козырь в рукаве.

Я пристроился за деревом и принялся наблюдать. Движения возле форта почти было. Несколько человек рубили камыш, ближе к лесу плотники распиливали бревно на доски. Труд адский, требующий огромных усилий, и плотники время от времени останавливались и отпыхивались. До них было всего-то шагов пятьдесят, и я слышал их сбитое дыхание.

У ворот суетилась охрана, на ближней к лесу башне трепыхался флаг с изображением льва. Справа на уровне горизонта виднелись стены Орлеана. До них оставалось километра два. Не так уж и много. Если удастся загнать англичан в форт, то проблем для прохода обоза не возникнет.

— Капитан, — сзади подобрался Буланже, — обоз на подходе.

С этого места дорога просматривалась не полностью, лишь участок перед укреплениями и дальше к городу, а всю левую сторону прикрывали кусты, поэтому я уточнил:

— Далеко?

— Шагов семьсот, капитан. Наёмники Сентрая уже перестроились в линию.

Семьсот… Значит, первые ряды французов скоро появятся из-за кустов, а тогда и наше время придёт.

— Хруст, поднимай роту. По моему сигналу выходим развёрнутым строем, и не спеша, как на учениях — вперёд.

— Всё понял, господин.

За спиной звякнуло железо, послышались команды сержантов. Щенок протянул салад. С каждым боем я всё больше убеждался, что этот шлем лучшее, что придумала средневековая мысль в плане защитных головных уборов. Удобный, пропорциональный, ни за что не цепляется. Даже удлинённый назатыльник оправдан тем, что прикрывает шею от ударов. Не хватало бевора, без него горло и подбородок оставались открытыми. Уповать на кольчужный воротник не сто́ило, в лучшем случае он сдержит скользящий удар меча, а прямого укола, стрелу с бронебойным наконечником и уж тем более пику не отразит. Я давно хотел заказать бевор у оружейника, но всё было некогда.

— Господин, наёмники Сентрая, — указал Хруст на дорогу.

Сначала я увидел англичан. Они выскакивали из форта и становились в строй. Впереди латники с щитами, позади алебардисты. Первый ряд встал на колено, второй ощетинился пиками. Лучники остались за частоколом. Такое построение не обойдёшь и в лоб не пробьёшь, разве что тараном. У Сентрая тарана не было, но в нашем случае его задача была отвлечь внимание, всё остальное сделаю я.

— Чучельник, бить только по лучникам, — пояснил я задачу лейтенанту стрелков. — Понимаешь, брат? Чтоб ни одна стрела в нашу сторону не полетела. А с пехотой мы разберёмся.

Из-за кустов появился кривой строй французов. Сентрай решил удлинить фронт, чтобы не позволить англичанам зайти с флангов, но, во-первых, англичане никуда заходить не собирались, во-вторых, такие маневры для неслаженных подразделений противопоказаны. И вот результат: кто-то забежал вперёд, кто-то поотстал, а в результате прямая линия сломалась. На месте англичан, я бы пошёл навстречу и размотал противника в пух и прах. Английский капитан не стал этого делать, видимо, решив, что остаться на месте будет надёжней. Что ж, я только рад.

Два строя сошлись, пощупали друг друга алебардами, французам это не понравилось, и они откатились на пару шагов назад. Из-за частокола полетели стрелы, но не густо, с прицелом, чтоб не задеть своих. Я кивнул Хрусту, и тот проговорил не громко, но достаточно, чтоб услышали:

— Вперёд, псы.

Рота вышла из леса. Всё-таки приятно смотреть, когда такое количество людей действуют как единый организм. Две сотни пехотинцев выстроились в три ряда, ощетинившись алебардами. Первый ряд в бригантинах, в кольчугах, плечом к плечу. Арбалетчики Чучельника чуть поотстали, между ними я с камрадами и Щенок с баннером. Честно говоря, мне хотелось идти в первом ряду, адреналин в крови немного пошаливал. Но алебарда не мой инструмент, подожду, когда сойдёмся ближе, а там посмотрим.

Первыми нас заметили плотники. Бросили пилу и побежали. Один споткнулся, закричал, и уже на его крик обернулся кто-то из английских сержантов. Увидев выходящих из леса людей, он приложил руку ко лбу и с минуту всматривался. Что он хотел рассмотреть, не понятно, тем более что солнце стояло над головой и рука у лба ему ничем не помогала. Но потом до него стало что-то доходить, и он вслед за плотником заорал:

— French!

Очень вовремя, потому что наёмники Сентрая пятились всё быстрее. Под напором английских алебардистов они готовились обратиться в бегство. Этим горе-воякам дорожки подметать и бордюры красить, а не в бой идти. Где Сентрай нашёл их? К счастью, вопль сержанта перевёл внимание на нас. По команде капитана левая половина боевой линии перестроилась, разворачиваясь к нам лицом, проделав это быстро и умело. Неплохая у них подготовка. Оставшаяся часть сгруппировалась, но этого уже было мало, силы уровнялись и наёмника пятиться перестали.

Лучники перенацелились на нас, и вот теперь стрелы полетели густо. Хруст выкрикнул:

— Прибавить шаг!

Я обернулся к Чучельнику, кивнул, тот поднял руку и свистнул. Строй арбалетчиков замер, первый ряд вскинул арбалеты, навёлся. Хлопнули, распрямляясь, дуги, и напор стрел сразу ослаб. Первый ряд остался на месте, перезаряжаясь, два оставшихся двинулись дальше. Шаг, два, три. Свист. Залп. После третьего залпа вперёд снова вышел первый ряд. Арбалетчики вели стрельбу беспрерывно, вынуждая лучников прятаться за частоколом. Пользуясь моментом, мы вплотную сошлись с английским строем. Перехлестнулись алебарды, начался уже привычный перестук дерева и железа, разбавляемый командами сержантов и криками раненых.

Силы были примерно равны, подготовка тоже. Бой шёл между первыми рядами, задние помочь не могли, не позволяла длина алебард. У меня уже возникали мысли переделать алебарды в полноценные пики и выдать их хотя бы второму и третьему ряду, чтобы при атаке усилить нажим на пехоту противника. А пока мы топтались на месте.

Впрочем, сейчас нас это устраивало. Мы связали англичан боем, позволяя обозу проскочить мимо форта. Лучники попытались было перебить мулов, но арбалетные болты загнали их обратно за частокол.

Следом за обозом потянулись наёмники. Сентрай чересчур быстро начал выводить пехоту из боя, оставляя нас один на один с англичанами. Слева надавили, псы попятились. Хруст ринулся туда, я ухватил его за плечо.

— Оставайся здесь, я сам.

Наконец-то выдалась возможность помахать клевцом. Братья и Камышовый Жак двинулись за мной. Навстречу бежали наёмники Сентрая, причём, слишком быстро, чтобы считать это организованным отходом. Хруст начал перестроение, отводя роту назад, и мы вдруг оказались один на один перед двумя десятками англичан.

Не об этом я мечтал, когда говорил, что хочется оказаться в первом ряду. Англичане тоже не ожидали увидеть перед собой четверых одетых в железо французов. Меня сразу приняли за важного господина, что не так уж и далеко от истины. Один закричал:

— Alive! Alive!

Типа, живьём. Ага, как же.

Первого набегающего англичанина я приветствовал встречным ударом ногой. Он согнулся, и пока выпрямлялся схлопотал молотком по затылку. Это настроило его друзей отрицательно, и они передумали брать меня в плен. Слева прилетел удар алебардой. Лезвие скользнуло по шлему, задело краем подбородок. Я почувствовал жгучую боль, но тут же забыл о ней. Алебардистом занялся кто-то из братьев, а я пошёл вправо, сразу на двоих. Первого ткнул клевцом в рожу, он подался назад, запутался в ногах и упал. Тянуться к нему я не стал, сосредоточился на втором. Тот вертелся ужом, тыкал в меня глефой — это тоже в некотором роде алебарда, только короче и похожа на приделанный к древку тесак. С такой удобно ходить на штурм, в обозе мы возили несколько десятков на всякий случай. Англичанин, кстати, неплохо парировал удары и умудрялся дотягиваться до меня. Саданул в грудь, в бедро. Искал прореху в доспехах, надеясь, что на мне шайсенпанцер, который пробить достаточно легко, однако убедившись в обратном, начал наносить уколы в ноги и в область гульфика. Это опасно. Я шагнул вперёд, перехватил глефу за древко и ударил англичанина по руке. Словно гвоздь заколотил! Тот заорал, но падать и кататься по земле, жалея себя бедного, не стал. Бросил глефу, отскочил. Я догонять не стал, да и не получилось бы. Англичан становилось всё больше. В грудь прилетел очередной удар. Я отступил, парировал выпад, снова отступил. Подмышкой кольнуло, и сразу захотелось выгнуться и посмотреть, что там такого. Но сейчас точно не время.

Слева нарисовался старший Ле Фер.

— Отходим, капитан! Быстрей, быстрей!

Он подхватил меня под локоть, потянул за собой. Появился Камышовый Жак. Англичане пошли на него с двух сторон, но тут уже отработал Чучельник. Залп арбалетов проредил их ряды. Лёгкая пехота против арбалетов не пляшет; англичане откатились и принялись грозить кулаками. Господи, детский сад. Они бы ещё жопы нам показали.

Жак схватил меня под вторую руку и на пару с Ле Фером потащил назад под защиту роты. Хруст успел перестроит псов. Пехота встала колоннами по бокам, прикрывая арбалетчиков с флангов, и в таком порядке мы едва не бегом двинулись к городу. Обоз точно так же поспешал впереди нас, поднимая тучу пыли и перемолотой в труху травы.

Англичане пошли следом за нами, но на удалении, чтоб не дай бог не попасть под обстрел арбалетов. С тем, что обоз прошёл, они, похоже, смирились, однако оставлять нас просто так не хотели. Решили проводить? Ну-ну. Из форта выехали несколько всадников и вдоль лесной опушки на рысях погнали в обход Орлеана к следующему форту. Сомневаюсь, что за подкреплением, скорее, сообщить неприятную новость высокому начальству. Боюсь, если в будущем ещё кто-то захочет доставить продовольствие осаждённым, англичане подготовятся к этому лучше.

Но это будет потом, а пока мы медленно втягивались через Бургундские ворота в город. Со стен и с предмостных укреплений на нас смотрели солдаты. Смотрели с недоверием, кто-то даже наставил арбалет, но ворота закрывать не спешили, думаю, благодарить за это стоит Сентрая. Его самого видно не было, а вот кое-кто из свиты тёрся возле барбакана.

На широкой площади сразу за воротами собирался обоз. Мычали коровы, лаяли собаки, наёмники сбивались вокруг телег, отсекая от них местных жителей. Народу уж очень хотелось посмотреть, что находится в мешках и корзинах, и по возможности стащить что-нибудь. К нашим повозкам тоже пытались подобраться, но Хруст приказал сержантам гнать зевак прочь, а особо навязчивым бить морды.

Я отошёл к пропахшему дымом сараю, присел на перевёрнутую колоду. Снял салад, бросил под ноги. По лицу стекал пот, гамбезон под кольчужным воротом промок насквозь. Надо бы снять доспехи, но сил не хватало. Августовская жара вытянула всё до последней капли. Духота стояла такая, что черти в пекле позавидуют. Ох, не было бы грозы.

На чубаром жеребце подъехал молодой мужчина в ярко-зелёной котте и спросил, пренебрежительно кивая на псов:

— Твой сброд?

В голове завертелись варианты ответов по типу: «на себя посмотри» или «сброд в зеркале увидишь», но озвучить не успел. На лоб вдруг легла холодная ладонь Сельмы, а жёсткие пальцы ощупали подбородок.

— Больно?

Я удивлённо поджал губы:

— Нет. С чего вдруг?

— А так?

Она надавила сильнее, и я едва не подскочил.

— Так… ага…

Удержался от крика лишь потому, что на меня смотрели псы и этот ярко-зелёный с орлиным носом и хищным взглядом.

— Не остерегаешься совсем, — проговорила Сельма, разглядывая что-то на моём подбородке. — Рана не страшная, но зашить надо… Не верти головой.

И только после этих слов вспомнил, что в стычке с англичанами поймал удар алебарды на излёте. В пылу сражения под адреналином боли не почувствовал, а сейчас защипало. И ещё что-то в боку, тоже, вроде бы ткнули.

— Шей, — кивнул я.

— Тогда сиди спокойно.

Она засуетилась вокруг меня как Перрин, когда в детстве я порезался об отцовский меч. Мама стояла, сложив руки на переднике, отец, благодаря которому я и получил ту рану, смотрел на меня изучающе. Странная ассоциация. Почему в памяти всплыло именно это воспоминание?

Сельма вынула из поясной сумки свой нехитрый инструмент, выдернула пробку из фляжки и полила на рану. По запаху перегон из виноградного вина — не водка и не самогон, но что-то близкое к этому, точнее можно определить только на вкус. Прежде чем проводить какую-либо операцию, Сельма всегда протирала руки этой гадостью и поливала раны, отчего те начинали гореть огнём. По сути, элементарная дезинфекция, может быть, поэтому потери среди раненых в роте были минимальны. Кто, интересно, нашу знахарку научил этому? Однозначно не я.

Сельма стянула края раны и не заморачиваясь моими болевыми ощущениями вонзила кривую иглу в кожу. Шила короткими стежками и делала это очень медленно. За всё время операции я не проронил ни звука, даже пытался улыбаться, дескать, совсем ничего не чувствую. Но чувствовал. Ох, как я чувствовал! Однако псы и ярко-зелёный продолжали смотреть, и мне приходилось изображать из себя равнодушную статую. Когда пытка закончилась, я потянулся пальцами ко шву, но Сельма резко ударила меня по руке.

— Не трогай.

Смазала мазью, едкой, как выдержанный свиной помёт, и начала укладывать инструмент в сумку.

— У меня ещё в боку что-то, — то ли пожаловался, то ли предположил я.

— В боку? Показывай.

Щенок помог снять доспехи, гамбезон, задрал котту. По левому боку расплывался чёрно-фиолетовый синяк.

— Ушиб, — равнодушным тоном констатировала Сельма. — Заживёт. Трижды прочти Апостольский символ веры и не потребляй вина и пива, — она зловеще посмотрела на меня. — Неделю. И всё заживёт.

Псы тихонько заржали. Сельма обернулась, и смех оборвался.

— Неделю, — повторила она, тыкая в меня пальцем, словно копьём, поднялась и шаркающей походкой направилась к своей повозке.

Я всё-таки дотрону́лся до раны на подбородке, надо же хотя бы приблизительно понимать, что она собой представляет. Шрам пульсировал, побаливал, но жить не мешал. Он тянулся от правого уголка рта вниз по подбородку через всю скулу. Сантиметров семь-восемь, наверное. Будь английский алебардист более проворен, лежать мне возле форта Сен-Лу с разрубленным черепом. Повезло. Молитву я прочитаю обязательно, а вот от пива откажусь вряд ли. Но дело вовсе не в пиве или молитве, а в том, как я теперь выгляжу. Формулу «мужчину шрамы украшают» придумали те, на кого и без шрамов смотреть страшно. Я до сегодняшнего дня выглядел нормально, девки не шарахались. Будут ли они улыбаться мне по-прежнему?

— Заканчивай щупать свою царапину, — с нотами злости в голосе прошипел ярко-зелёный. — Мне долго стоять возле тебя?

Я посмотрел на него. Лет двадцать пять, худощавый, зелёные глаза. Одет хорошо, на пальцах перстни, в навершии меча крупный рубин. Он не просто богат, он неприлично богат. Что ему нужно от простого наёмника?

— Ну-ка, уважаемый, напомни, по какому поводу мы с тобой здесь собрались?

Ярко-зелёный хмыкнул:

— Хорошо тебя приложили алебардой, до сих пор очухаться не можешь. Что ж, войду в положение, повторю вопрос: ты хозяин этого сброда?

— Сброда? Нет, уважаемый, это не сброд, это лучшая рота наёмников во Франции, — я подмигнул, и повышая голос, проговорил. — Псы⁉

— Мы идём! — охотно отозвалась рота.

Хлопнули ставни, испуганно заорала кошка. Чубарый под ярко-зелёным переступил копытами и недовольно захрапел.

— Слышал? Мы Псы Господни, и мы идём. Наша поступь тяжела, а мечи беспощадны. Да что я тебе говорю, ты сам мог видеть, как мы расправились с англосаксами, в то время как наёмники Сентрая позорно бежали.

Это было преувеличение, наёмнике не бежали, а отступали быстрым шагом, но сам себя не похвалишь — никто не похвалит.

Ярко-зелёный натянул поводья, заставляя чубарого чуть отступить. Я оценил его стать: прекрасное животное, полноценный дестриэ, хотя на вид малость отощавший. Похоже, с продовольствием в городе не всё в порядке, и лошадей давно перевели с овса на подножный корм.

— Лучшая во Франции говоришь? И какова цена лучшей во Франции роты?

— Двадцать ливров в день, — не моргнув глазом выдал я сумму.

В общем-то, я не сильно прибавил. Если исходить из расчётов с бургундцами, то это те же двенадцать денье за пехоту и шестнадцать за арбалетчика. Добавились только сапёры по цене стрелка каждый и жандармы за три су в день. Ну и командный состав. Извините, но командирам тоже кушать хочется.

Ярко-зелёный усмехнулся.

— Сколько же вас всего?

— Триста, — подсказал брат Стефан.

— Беру. Но с условием: при каждом выходе в поле, вас должно быть не меньше. Иначе плата срезается вдвое.

— А если нас станет больше?

— Важно, чтоб не меньше. Контракт заключаю на полгода, и пересмотру он не подлежит.

— Мы готовы заключить контракт на месяц.

— Месяц мне не подходит, договаривайтесь тогда с кем-то другим.

— Спасибо, я так и поступлю.

Ярко-зелёный развернул жеребца, намереваясь ехать дальше.

— Господин, — зашептал Хруст, — какая разница: месяц или полгода? Где мы ещё сможем продать себя?

Я покачал головой:

— Слишком легко он согласился. Сдаётся мне, здесь не всё так просто с ценами на наёмников. Давай немного походим, посмотрим, послушаем людей, и уже тогда определимся.

Ярко-зелёный разворачивался слишком медленно, с оглядкой, словно ждал, что я окликну его, соглашусь, но это только убедило меня в правильности принятого решения. Да, надо подождать.

Тянуть с походом к оружейнику я не стал, неизвестно чем ситуация обернётся завтра. Сен-Север прямо заявил, что планирует совершить вылазку на строящийся форт англичан, и к этому моменту мне желательно улучшить своё бронирование.

За время пребывания в средневековье я многократно убеждался, что доспехи даруют массу преимуществ перед менее экипированным противником. Имея полное бронирование, ты похож на танк и можешь принимать на себя удары колюще-режущим оружием, и вообще, не очень-то обращать внимание на тех, кто мельтешит перед глазами, если это, конечно, не другой такой же танк. Но опять же, качество доспехов может сильно варьироваться, и у твоего соперника кираса может быть из более тонкого металл, либо недостаточно хорошо прокована. Или наоборот. Однако дело не в том, у кого броня хуже, вопрос в том, где найти лучшее для себя. Сомневаюсь, что Потон де Сентрай скинул мне адресок какого-то там левого мастера, так что навестить его нужно однозначно. Но, с другой стороны, хороший мастер берёт за свою работу по завышенному ценнику, а в моей личной копилке всего-то ливров шесть-семь.

Впрочем, горжет не вот какая дорогая вещь, имеющейся суммы должно хватить на покупку. Щенок погрузил мои доспехи на свою лошадь, взял под уздцы и отправился следом за мной. Паренёк в рваной одёжке вызвался провести нас до места за шесть денье. Ничего себе цены подскочили! Год назад Щенок требовал за свои услуги одно денье. Но делать нечего, пришлось платить. Не блуждать же по грязным узким улочкам до завтрашнего утра.

Башня Нотр-Дам находилась на другой стороне города у реки и называлась так в честь небольшой часовни Нотр-Дам-де-Бон-Секур, построенной ещё в веке девятом и потому считающейся наиболее почитаемой в городе. Бо́льшая часть домов в этом районе выглядели как после бомбёжки: проломы в стенах, в крышах, кучи щебня на улицах, разбитая черепица повсюду. Как пояснил наш проводник, это были последствия бомбардировки англичанами, их попыткой разрушить башню, так как именно с неё метким выстрелом в голову был смертельно ранен Томас Монтегю, граф Солсбери, английский военачальник, безбожник и враг всех честных христиан.

Но это всё история, а сейчас меня интересовала не она.

Кузница мастера Ришара находилась левее от башни и была пристроена вплотную к стене. Возле неё крутилось несколько человек, шумели меха, чёрные от пыли и солнца люди выгружали с повозки корзины с углём. Работа кипела. Ударил молот по наковальне, застучал молоточек, снова удар. Из-под черепичной крыши вылетел сноп искр, заскрипела лебёдка.

Я остановился шагах в десяти, пытаясь понять, к кому можно обратиться. Все работники казались на одно лицо, даже возраст определить сложно. Все одинаково грязны и бородаты. Наконец я схватил за плечо одного из грузчиков и спросил:

— Где мастер Ришар?

Грузчик попробовал вырваться, но держал я крепко, и он буркнул недовольно:

— Там он, в кузне.

— Позови.

— Вот ещё. Мастер Ришар занят, ему нет времени на пустую болтовню…

Я удар его в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы понимал, с кем говорит. Он понял.

— Чё ты сразу бить? Щас позову.

Грузчик юркнул под крышу кузницы, через минуту вернулся и сказал, что надо подождать. Я уже привык, что на требование дворянина простой люд отзывается быстро и с почтением, ну, почти всегда быстро и почти всегда с почтением. Тех, кто относится без почтения, можно и нужно благословлять кулаком, а то и палкой. Это в порядке вещей. Здесь же на меня смотрели как на пустое место, видимо, мастер и в самом деле очень хорош, раз позволяет себе подобное хамство.

Ладно, подождём.

Щенок присел на корточки и прямо на дороге начал расчерчивать клетки для игры в крести-нолики. Не считая шахмат, это его любимая игра. Он постоянно играет в неё на деньги со всеми, кроме меня, потому что я знаю, как в эту игру не проиграть. А вот средневековое население в большинстве своём всё время оказывается в проигрыше. Псы это давно осознали, и не смотря на все уловки затащить их в игру, отказываются, поэтому Щенок устраивает охоту за потенциальными лохами в тавернах или прямо на улице. Начинает рисовать клеточки, заинтересованный народ подходит, и в результате Щенок редко уходит без пары су в кулаке, хотя ставки не так уж и высоки, всего-то денье за три партии.

Вот и сейчас не прошло и пяти минут, как вокруг пацана собралась кучка народа, с виду не самого статусного образа жизни. Я поглядывал на них сверху вниз, дивился людской глупости, но запрещать Щенку играть на деньги не торопился. Мальчишка пашет на меня как вол совершенно бесплатно, увы, такова доля любого пажа: его учат и кормят, и пока не переведут в статус оруженосца быть ему самым бесправным членом боевого братства. Так пускай радуется и заработает хоть немного на пирожки с зайчатиной и медовые пряники…

— Слышь, я тебе пальцы переломаю! — завопил вдруг один из проигравшихся игроков. — Ты чё рисуешь, здесь твоего крестика не было, я точно знаю. Люди подтвердят!

Люди закивали, подтверждая. Но лично я точно знаю, что Щенок никогда не мухлюет, это не в его природе, значит, голосистый проигранец сам решил помухлевать, а так называемые люди — его сообщники, подтвердят что угодно.

— Обмануть меня вздумал, змеёныш? А ну-ка, давай в сумку твою глянем, сколько уже наворовал?

Щенка схватили, рванули сумку с пояса. На меня не смотрели, будто и не стоял тут рядом. Обидно.

Я стукнул одного, стукнул второго, схватил заводилу за ухо и встряхнул.

— Тебе кто позволил пажа моего трогать, фуфлыжник недоделанный?

Игроки прыснули в разные стороны, проигранец заверещал и тоже метнулся прочь, рванувшись так, что едва не оставил ухо в моих пальцах. Я не стал гнаться за ним, пусть бежит. Щенок виновато потупился, шмыгнул и размазывал сопли по щекам. В пылу борьбы ему успели засадить по носу, разбить не разбили, но старый шрам побагровел.

Я нарочито грозно свёл брови и спросил:

— Много выиграл?

Пацан разжал пальцы, на ладошке тускло поблёскивали с десяток денье. На полпирожка хватит.

— Будь поосторожней с незнакомцами, это тебе не с Буланже на щелбаны резаться.

Он кивнул, но было видно, что всё равно доволен. Глаза так и поблёскивали.

Из кузницы вышел узкоплечий пожилой мужчина в прожжённом кожаном фартуке. Кожа на лице и руках то ли пропиталась чёрной пылью, то ли выгорела от огня и шлака. Наверное, так выглядят черти в аду.

— Хотели поговорить со мной, господин рыцарь?

То, что он назвал меня рыцарем, приятно согрело душу. Сходу сложно определить, рыцарь ты или экюйе, или простой оруженосец, скопивший денег и решивший наведаться к оружейнику за новой покупкой. Но у мастера Ришара были какие-то свои приметы, по которым он безошибочно определял статус посетителя. Хотя, может просто угадал или брякнул наобум, чтобы расположить меня к себе.

— Говорят, ты лучший оружейник в городе, — поглядывая на него свысока, сказал я. — Сможешь сделать бевор?

— Мне нужно видеть ваш шлем и кирасу.

Я кивнул Щенку, тот стащил с мула мешок и поочерёдно разложил перед оружейником все части моих доспехов. Ришар присел со вздохом, осмотрел кирасу, наплечники. Каждую вещь брал в руки и не просто осматривал, а стукал пальцем, прислушиваясь к звуку, пробовал мять металл, приценивался по весу. Выражение лица при этом было скептическое, и только на шлем он среагировал положительно, если, конечно, приподнявшиеся брови можно считать чем-то положительным.

— Не возьмусь, господин, — наконец покачал он головой. — Чтобы сделать то, что вы просите, нужна другая кираса. Ваша бригантина для этого не годится.

— Другая кираса? А чем эта плоха?

— Она не плоха… Не к чему крепить бевор, сталь слишком тонкая. Тот, кто ковал эту бригантину, пожалел железа на края. Думал, что шлем будет с кольчужным ожерельем, и сэкономил… Да и вообще ей лет пятьдесят, если не больше. Нужна новая кираса. Я понимаю в железе, и не хочу вас обманывать.

— Новая, понятно. И сколько это будет стоить?

Ришар огладил бородку, показывая умственное напряжение, хотя чему тут напрягаться, он наверняка знал все цены наизусть, ночью разбуди — скажет.

— Тут всё не так просто, господин. Сами видите, что творится вокруг. Англичан как травы на лугу, дороги перекрыты. Хорошего железа нет, а из плохого ковать, только время тратить… Я, конечно, могу найти хорошее железо, но стоить оно будет…

Он покачал головой, выражая крайнюю степень озабоченности возросшими ценами.

— Не томи! — сжал я кулаки.

— Не надо злиться, господин. В том, что происходит, моей вины нет. Но вам сказали правду: я лучший оружейник в городе, — он прищурился. — А может и во Франции. И боюсь, вам не только кирасу придётся менять, но и весь доспешный комплект. Не на вас он кован.

— Сколько⁈

— Сто восемьдесят ливров.

Я хотел присвистнуть, но сдержался. Несколько раз сосчитал до десяти и обратно, выдохнул, и только после этого продолжил разговор:

— Ты не оружейник, ты разбойник. Ты грабишь меня средь бела дня. Эй, люди, хватайте этого бандита!.. По-твоему, мастер, у меня вид человека, у которого в седельных сумках завалялось тридцать килограмм серебра?

Про килограммы он не понял, ибо до метрической системы Франции оставалось ещё долгих три с половиной века, но моё недовольство осознал в полной мере.

— Господин, зря вы возмущаетесь. Моя работа стоит этих денег, и мои доспехи дадут вам в бою преимущество. Ну а если вы считаете это слишком дорогим для себя, то в часовне сможете приобрести ковчежец со святыми мощами за два с половиной су. Как известно, если возить такой ковчежец с собою, то он защитит лучше любых доспехов.

Он ещё и смеётся! Говнюк. Но спорить, а тем более злится глупо. Он назвал цену, а я могу либо согласиться, либо вернуться назад в роту. Собственно, второе только и остаётся, ибо ста восьмидесяти ливров у меня нет, и когда появятся — неизвестно.

— Господин Вольгаст, — дёрнул меня сзади Щенок.

— Замолкни. Собирай вещи, возвращаемся. Нас с тобой здесь не любят.

— Господин Вольгаст… госпожа Марго.

Я резко повернулся.

Набежал ветерок…

Он действительно набежал, и не с реки, как это обычно бывает, а со стороны леса. Закружились флюгера на уцелевших крышах, поднялась пыль. Я невольно взглянул на небо. Орлеан накрывали тучи: чёрные, как угольная пыль, и стремительные, как сам ветер. Опять гроза надвигается…

И на её фоне внезапное появление Маргариты воспринималось как нечто обыденное. В Меце она тоже была предвестницей грозы.

— Марго?

Девушка была закутана в плащ, на голове капюшон, позади, как и следовало ожидать, тенью застыла Наина.

— Здравствуй, Вольгаст.

Сердце забилось так часто, как могло себе позволить.

— Ты всегда появляешься… внезапно.

Мне всё ещё было стыдно за своё поведение во время пира в замке Бар-ле-Дюк. Все эти признания, обиды. Господи, у меня даже щёки порозовели. А ещё песни на берегу реки… Надеюсь, Марго ничего не говорила Наине, иначе эта наглая девка меня засмеёт.

— Ты снова не рад видеть меня, Вольгаст?

— Отнюдь. Ты же знаешь… что я к тебе испытываю.

Она подошла ко мне вплотную, заглянула в глаза и повернулась к Щенку:

— Здравствуй, Венсан. Что вы здесь делаете?

— Здравствуйте госпожа Марго. Мы здесь хотим заказать бевор для господина Вольгаста. Видите, какой у него шрам на подбородке? Но оружейник запросил столько, сколько у нас нет. Оружейник говорит, что одного бевора мало, нужно заменить весь доспех полностью, но это будет стоить сто восемьдесят ливров, — он протянул к ней ладошку с монетками. — Я уже начал зарабатывать.

— Тебе придётся долго рисовать крестики, чтобы заработать на полный латный доспех, — улыбнулась Марго, и снова взглянула на меня. — Вольгаст, ты не должен так рисковать, и этот шрам… — она дотронулась до него, провела пальцами по всей длине. — Он делает тебя более мужественным, но я не хочу, чтобы на твоём теле появлялись новые.

Я сжал зубы: не хочет она… Пусть лучше расскажет, о чём разговаривала с Гримом. Не о погоде же. Но вслух произнёс другое:

— Раны меня не страшат, но… Ты права, лучше обойтись без них… Я постараюсь. Обещаю…

— А я помогу тебе, — Марго повернулась к оружейнику. — Ты оружейник Ришар, верно? Монсеньор Томмазо однажды оказал тебе услугу. Не забыл?

При упоминании имени отца Томмазо, Ришар побледнел. Он быстро перекрестился и склонил голову.

— Да, конечно, я безмерно благодарен отцу Томмазо за покровительство и помощь, и всегда готов услужить ему.

— Очень хорошо. Отец Томмазо желает, чтобы ты сделать всё необходимое для этого рыцаря. Твой труд, разумеется, будет оплачен в должной мере.

— Да, госпожа. Позвольте тогда снять мерку, — он сделал жест, из кузницы выскочил мальчишка и подал ему бечёвку с навязанными узелками.

— Сколько времени понадобится для изготовления полного доспеха? — спросил я.

Ришар измерил бечёвкой мою грудь, шею, талию, бёдра, одновременно отсчитывая узелки и сообщая числа мальчишке.

— Двадцать два… девять… Для изготовления полного доспеха, господин, потребуется… несколько месяцев. Но не менее четырёх. В начале зимы, если Господь позволит, и англичане не ворвутся в город, всё будет готово.

Я поморщился:

— Долго.

— У меня есть готовые части на продажу… — Ришар повернулся к Марго. — Поверьте, они хорошего качества. Я лишь подправлю немного, подгоню под размер. Без украшений, без узоров. И это будет намного дешевле. Та сумма, которую я назвал… она снизиться в три раза. За две недели справлюсь, отставлю все прочие заказы и займусь лишь этим.

Марго благосклонно кивнула, и Ришар, словно окрылённый, проговорил:

— Отец Томмазо будет доволен. Только господину рыцарю придётся приходить ко мне хотя бы раз в день. Я должен убедиться, что всё делаю правильно.

— Он будет приходить, — Марго посмотрела на меня. — Вольгаст?

— Куда я денусь с подводной лодки… Э-э-э, в смысле, приду, конечно, чем мне ещё здесь заниматься?

— Тогда оставьте свой шлем, — попросил Ришар. — Мне нужно встроить его в общий комплект.

Поклонившись в очередной раз, оружейник забрал мой шлем и ушёл. Щенок собрал оставшиеся детали в мешок и взвалил на лошадь. Я кивнул ему:

— Езжай, Венсан, не жди меня.

Пацан забрался в седло и понукая кобылу направился мимо башни к проулку. Мы посмотрели ему вслед.

— Он вырос, — негромко проговорила Марго.

— Год прошёл.

— Я помню его по «Раздорке»: тоненький зяблик с большими глазами, а теперь… Он жизнь отдаст за тебя, Вольгаст.

— Да, я тоже.

— А за меня?

Я хотел ответить, что и за неё тоже, но… Наина тронула Марго за плечо:

— Госпожа, ветер поднимается, надо спешить.

Ветер действительно разошёлся. Вдоль улицы мела настоящая пылевая буря. На фоне потемневшего неба полыхнула молния, разразился гром. Возле кузницы забегали грузчики, убирая корзины с углём в сарай. Хлопнула дверь, улица опустела. Я оглянулся: ни Марго, ни Наины рядом не было, словно растворились. Упала капля, вторая, повеяло холодом. Ещё капля, ещё. Снова молния, гром. Где-то неподалёку, наверное, возле часовни, звякнул колокол. Я вздрогнул, и подгоняемый его звоном и ледяным ливнем бегом бросился по улице.

Наверное, стоило переждать непогоду, спрятаться под ближайший навес или постучатся в часовню. Будь у меня время подумать, я бы так и поступил. Но времени не было, ибо с очередным ударом грома в стену рядом со мной ударил арбалетный болт. Я увидел его лишь когда он с лёгким присвистом вонзился в прочный дубовый брус фахверкового дома, и застыл, даже ни разу не вздрогнув.

Я на автомате повернулся в сторону стрелка, увидел тень метрах в сорока от себя. Ни лица, ни каких-то иных деталей, только силуэт человека, торопливо перезаряжающего арбалет.

Твою мать! Добежать до него и решить дело в короткой рукопашной схватке не успею. Но… до ближайшего переулка десять шагов. Я рванул, напрягаясь изо всех сил, и уже подбегая к повороту, услышал впереди хлопок разогнувшейся арбалетной дуги.

Их двое! Убийц двое! И они взяли меня в клещи. Один припугнул, направив в нужную сторону, второй ждал в засаде. Мне повезло, ливень сбил его с прицела, и я успел прыгнуть в проулок. Впрочем, не слишком быстро, потому что встречный болт распахал остриём левое бедро. Боль вспыхнула и погасла. По ноге прокатилась судорога; прихрамывая, я побежал к следующему проулку. По пути толкнул дверь — закрыта, другую — тоже. Присмотрелся, выискивая вывески — ни одной. Чёрт! Если забраться в трактир, убийцы следом за мной не сунутся, остерегутся, а уж оттуда я найду способ отправить весточку в роту.

Но ни одной вывески, ни одной открытой двери или окна. Гроза распугала всех и… Убийцам она тоже спутала планы. Стрелять из арбалета во время дождя то ещё удовольствие. Нужно быть стрелком экстракласса…

Сзади раздались шлепки по размокшей земле, и негромкий вскрик:

— Вижу!

Я поскользнулся, упал. Хлопок — болт едва не задел голову. Этот снова промазал, но оставался второй. Тратить время на слова он не стал. Я почти видел, как он поднимает арбалет, наводит… До проулка оставался шаг — всего шаг! Но ползком по раскисшей земле… Всё.

Сильный руки ухватили меня за ворот и волосы и втянули за угол. В ухо прошептали:

— Тихо, капитан…

Шёпот с немецким акцентом. Дождь, гроза, сумрак, но я всё же разглядел лицо шептуна.

Грим.

Чёртов немец, нанятый Марго или кем там ещё, чтобы…

Грим вынул тесак, поднял над головой и застыл, прижавшись к стене. Снова послышались шлепки. Осторожные. Знакомый голос произнёс:

— Тетива промокла. Да и сам я весь… Может, в следующий раз?

Второй не ответил, но шаги приближались, значит, следующего раза не будет. А первый… Очень знакомый голос. Ну очень. Где я его слышал?

Возле поворота шаги стихли. Господи…

Нога болела всё сильнее, её бы перевязать. Боль спустилась ниже колена, и встать самостоятельно я уже не мог. И попросить Гримма помочь не мог тоже, потому что те двое стояли рядом, в одном шаге. Стоит им заглянуть за угол…

Показалась голова, Грим рубанул по ней. Вой! Тело упало и забилось. Сверкнула молния, гром на миг заглушил крик. Я ждал, что сейчас появится второй, он действительно слишком умный. Слишком.

Грим обернулся и клацая зубами от холода проговорил:

— Второй убегает. Я догоню.

— Нет. Не надо. Помоги встать.

Грим подхватил меня под мышки, поднял. Опираясь о стену, я шагнул к раненому. Он скрючился, и чтобы заглянуть в лицо, пришлось пнуть его. Тело распрямилось… Толстый Ник.

Он ещё был жив. Тесак попал по шее, разрубил артерию. Кровь хлестала фонтаном.

Я склонился.

— Будь ты проклят, Ник… Кто тебя послал?

Ник замотал головой, увидев Грима ощерился.

— Ну же, облегчи душу перед смертью. Я инквизитор, я имею право отпускать грехи. Если скажешь…

Он сглотнул, глаза расширились. Вместе с хрипами изо рта вырвались звуки, но слишком тихо и спутано.

— Громче! — зарычал я.

— Мастер… мастер Батист…

Грехи я ему не простил. Не успел. Да и нет у меня такого права, я воин, а не священнослужитель. Хотел спросить, кто был с ним второй, чтобы не ходить, оглядываясь на каждый шорох, но Ник умер. Рана смертельная, удивительно, что вообще успел что-то сказать.

Ну и ладно, сдох и сдох, одной крысой меньше. Вторую тоже найду рано или поздно и насажу на вертел. Сука! Жаль, рассмотреть не сумел. Но хрен с ним, сейчас интересно другое: снова всплыло имя мастера Батиста. Я уже начал забывать о нём, и вот опять. Каким боком он в очередной раз влез в мою историю? Вроде бы и Реймс далеко, и разборки наши завершились. Отец Томмазо взял меня и маму под защиту. Но! Что-то по-прежнему не давало ему покоя, причём, очень сильно не давало раз уж он решился ослушаться слова великого инквизитора Франции. Даже умудрился отыскать меня в Лотарингии, нанять убийцу… А я-то всё это время думал, что его нанял дю Валь. Но нет, не он. Я был не прав на его счёт. Бургундец, конечно, тот ещё мерзавец, но на откровенное бесчестие пойти не готов, и если решит убить меня, то убьёт собственноручно, как пытался сделать это на бугурте. Прошу прощения, господин баннерет, что думал о вас плохо.

И перед Марго следует извиниться, ибо считал её причастной… От стен замка Брен-сюр-Сей я думал, что убить меня наняли Грима. Не усомнился в этом ни разу! А на самом деле его наняли, чтоб меня охранять. Убийцей — одним из убийц — оказался Толстый Ник. Добряк, балагур, матершинник, распевавший неприличные песенки на каждом привале. Сказать — никто не поверит. Душа-человек! Но вот он лежит на земле, дождь заливает тело водой, в луже арбалет…

— Капитан, нужно уходить, — оглядывая переулок проговорил Грим. — Дождь заканчивается, скоро выйдет народ, возникнут вопросы.

— Да, уходим, — кивнул я.

Шагнул и зашипел. Левую ногу свело от боли. Рана вроде небольшая, но болезненная. Понадобится несколько дней и вмешательство Сельмы, чтоб она зажила.

Грим подставил плечо, я опёрся и пошёл прихрамывая. Ливень стих, молния сверкнула где-то на горизонте, слабый отзвук грома долетел из-за спины. Чирикнул воробей, оповещая округу, что гроза миновала, захлопали ставни. Мы успели отойти достаточно далеко, чтобы не оказаться причастными к убийству Толстого Ника, но всё-таки услышали женский вопль:

— Убили! Убили!

Ни я, ни Грим не оглянулись. Убили — и что? Чего так переживать? Не сын твой, не муж, совершенно чужой человек. Мало ли народу убивают на улицах — о каждом не наплачешься. Но женщина продолжала голосить, пока чей-то грубый бас не попросил её заткнуться.

А мы тем временем постарались быстрее убраться подальше. Прыгая по лужам, мокрый, грязный и в конец измотанный, я с грехом пополам и с помощью Грима доскакал-таки до Парижских ворот. На небе блестели звёзды, на барбакане и у монастырской больницы, возле которой расположилась рота, горели факела. Неподалёку шел неспешный разговор караульных, фыркали лошади.

Грим опустил меня на землю у загона.

— Капитан, не надо, чтоб нас видели вместе. Пусть всё остаётся как раньше. Мне так проще будет.

Я кивнул.

— Согласен, — и спросил на всякий случай, хотя ответ знал заранее. — Кто тебя нанял?

— Молодая госпожа. Имени не знаю, но она часто бывает рядом с тобой.

Значит я прав, Марго. Да, надо признаться ей, что подозревал, и попросить прощения. Если получу пощёчину, то за дело.

Грим ушёл, а я посидел ещё минут десять, потом поднялся и придерживаясь за толстую жердину загона медленно двинулся к больнице. В жёлтых отблесках факала мерцали лица караульных. Они сидели на повозке, зевали и говорили ни о чём. Меня не видели, поэтому последние полсотни шагов я едва ли не полз. Когда оставалось метров двадцать, позвал:

— Эй, помогите.

Караульные встрепенулись, один спрыгнул с повозки и вглядываясь в темноту осторожно спросил:

— Кто там?

Хотелось ответить в рифму, но боюсь не оценят, так что пришлось назваться:

— Капитан роты Псов Господних… Голос не узнаёте?

Теперь узнали. Подбежали, увидели рану и поволокли к повозке. Словно куль. Один тотчас нырнул куда-то в сторону и всполошённо закричал:

— Знахарка… знахарка где? Капитана подрезали!

Лагерь проснулся. В темноте и спросонья не разобрались, что случилось, поняли только, что на капитана напали. Через минуту в их понимании я уже валялся весь израненный, а ещё через минуту истёк кровью. Хуже баб у колодца, честное слово. И только Сельма спокойно со знанием дела разрезала на мне штанину и осмотрела рану.

— Хорошо, господин Вольгаст.

— Что «хорошо»?

— Хорошо, что наконечник был чистый. Рана не серьёзная, через две недели заживёт. Промыть только да зашить.

— Ты со мной скоро портнихой станешь, — невесело пошутил я.

— Стала уже. Каждый божий день псов ваших зашивать приходится. Не в бою, так меж собой поножовщину устраивают.

Сокрушённо вздохнув, Сельма занялась врачеванием. Мне снова пришлось скрипеть зубами, ибо процесс шитья по живому удовольствие не из радостных. Но вокруг повозки собралось слишком много зрителей, так что пришлось делать независимое лицо и похохатывать, когда игла чересчур глубоко входила в мясо.

А на утро только и было разговоров о том, что капитана Псов Господних пытались убить. Не знаю, кто первым донёс эту мысль до мозгов досужих горожан, но к полудню о покушении знал весь Орлеан. Странно даже: кто я и где все эти городские сплетни. Тем не менее, Щенок сидел передо мной на корточках и с восторгом пересказывал версии, кто мог это сделать и зачем. Большинство орлеанцев сходились во мнении, что в город пробрались шпионы сэра Толбота, которые должны перебить всю командную верхушку гарнизона. Почему начали именно с меня? А хрен знает. Под руку попался, вот и начали. С ними спорили почитатели Четырнадцати святых помощников, чья церковь находилась неподалёку от Хлебного рынка. Пользуясь не ясно какими логическими цепочками, они пришли к выводу, что я нарушил древнее пророчество, по которому ни один муж-инквизитор не смел входить в Орлеан в четверг в день усекновения главы Иоанна Крестителя. А я осмелился. Вот и решили четырнадцать святых наказать непослушного капитана. В качестве подтверждения указывали на грозу, дескать, одна из четырнадцати, Святая Варвара, является защитницей от грома и молний — она, де, меня и покарала.

Странная логика, да и вообще, версия так себе, слишком уж притянутая к фактам, однако слушать её было интересно, и на фоне всех прочих предположений она выглядела наиболее реалистичной. Но ближе к полудню кто-то догадался соединить воедино моё ранение и труп Толстого Ника. Возле Ника нашли арбалет, а меня ранили арбалетным болтом… И сплетни начали расти подобно снежной лавине. К вечерней молитве город бурлил от досужих домыслов. Самое неприятное, что многие из них были близки к истине, и мне это не нравилось. Возле меня собралась вся рота, все хотели знать: правда это или нет? Естественно, я всё это отрицал, но факт не скроешь: Ник мёртв, арбалет при нём, я ранен.

— Капитан, — заговорил Камышовый Жак, по всей вероятности выражая общее мнение, — ты только скажи, в самом деле Ник в тебя стрелял? Если стрелял, мы… мы все за тебя.

Все эти разборки мне совершенно ни к чему. Я, конечно, капитан, и могу заткнуть им рты, но, увы, это только добавит вопросов. Появятся новые версии, и как бы не случилось так, что виноватым во всём окажусь я, а когда между командиром и солдатами нет доверия, то произойти может всякое. Что делать? Признаться? Но хрен его знает, как они воспримут новость, что всё-таки я убил Ника. Будь он проклят, крыса поганая.

— Тебе вообще какое дело до этого дела, Жак?

— Ты наш капитан, а Ник один из нас, и если он стрелял в тебя…

— Да, он стрелял в меня. Хочешь знать, почему? Не знаю. Знаю лишь, что после Брен-сюр-Сея за мной кто-то охотился. По всей видимости, именно Ник. Вчера во время грозы мы столкнулись. Он выстрелил и попал, и я тоже попал, только он чуть промазал, а я нет. Всё.

Рота загудела, и гудение было озадаченным, но однозначно в мою пользу. Жак качал головой.

— Больше, капитан, ты один никуда не ходишь. Только со мной и с братьями.

На том и порешили, однако сразу после нашего разговора к лагерю подъехал Сен-Север. Его сопровождали Жиль де Рэ, Потон де Сентрай, бальи Рауль де Гокур и отряд городской стражи. Последних оказалось около дюжины. Они встали у барбакана и сделал вид, что просто идут мимо. Зато мои псы такого вида делать не стали, а весьма заинтересованно выстроились полукругом.

Сен-Север и Сентрай выглядели подавлено, я бы даже сказал мрачно, а вот бальи, наоборот, лыбился, и от этой лыбы сердце неприятно вздрагивало. Приехали они наверняка с одной и той же новостью, и если одних она удручала, а бальи радовала, то вряд ли обрадует и меня.

Я сидел на брёвнышке, вытянув раненую ногу, но когда маршал сошёл с седла, попытался встать. Щенок подставил плечо, я опёрся, но Сен-Север махнул: сиди.

— Болит? — кивая на перетянутое повязкой бедро спросил он. Спросил чисто из приличия, а не из сострадания.

— Периодически, — неопределённо ответил я. — Не томи, выкладывай с чем приехал.

Он нахмурился ещё сильнее.

— Тебе предъявили обвинение в предательстве.

Опаньки! Час от часу не легче. Сначала Ник, теперь в Иуды записали.

— И кого я предал?

В какой-то момент мне показалось, что обвинение связано со смертью Ника. Город бурлил от слухов, потому что убийство пса всё-таки интересная новость. Такие моменты случаются не часто, тем более в осаждённом городе, но при любом раскладе и любых конспирологических выводах привязать меня к этому событию не получится — свидетелей нет. Значит, произошло что-то другое.

— Францию, — сказал Сен-Север и отвернулся.

Зато Сентрай подступил ближе.

— Тебе предъявили обвинение в сговоре с англичанами.

Обвинение серьёзное. Рота недовольно загудела, ибо такими словами просто так не разбрасываются. Не помню, говорил ли я, что англичан во Франции не любят очень сильно, поэтому скажу сейчас: англичан во Франции не любят очень сильно. Факт. Но при этом к ним относятся со всей подобающей статусной категории вежливостью, то бишь, попавших в плен простых солдат вешают, а тех, кто в состоянии заплатить выкуп, сажают в подвалы и ждут, когда на счета поступит оговоренная за содержание оплата. Практика была распространена в обе стороны и претензий ни у кого не вызывала, но существовал нюанс. Французов, уличённых в предательстве, казнили как клятвопреступников, покусившихся на честь и жизнь короля. Процедура не из приятных, и признаюсь честно: уж лучше в петлю или даже в костёр, ибо не так болезненно и долго.

Я ухватился за плечо Щенка и встал.

— Кто предъявил?

— Я! — с вызовом произнёс де Гокур.

Теперь понятно, почему он такой довольный. Мы с первой встречи невзлюбили друг друга, и вряд ли только из-за того, что я назвал его жирной свиньёй, а он меня шелудивой обезьяной. В конце концов, что есть слова? Сотрясение воздуха, не более. Но в нашем случае это получило продолжение.

— На основании?

— На основании показаний свидетеля, видевшего и слышавшего твой разговор с лейтенантом роты Серебряных подков Сэмом Болтоном возле Труа у моста через Сену, во время которого ты сообщил, что собираешься вступить в ряды английской армии. Будешь отрицать?

Так и знал, что когда-нибудь мне это аукнется. Ну, здравствуй, бумеранг, давно не виделись.

— Не буду, — покачал я головой.

И бальи тотчас кивнул страже, указывая на меня:

— Взять!

Стража не шелохнулась. А на что он рассчитывал? Что они попрут против трёх сотен разозлённых наёмников с псиными головами на сюрко, которые по случайному стечению обстоятельств являются моими любимыми солдатами? Нет, конечно. Не самоубийцы же они в самом деле.

— Спокойно, Гокур, — придержал бальи Сен-Север. — Куда торопишься? Люди тоже видели, как ты говорил с Гласдейлом, но за простой разговор в предательстве тебя никто не обвиняет.

— Простой? — взвился Гокур и заговорил быстро и со злобой. — Ты сам слышал, маршал, что это был за разговор! Он не простой, нет. Это и есть предательство! Настоящее, продуманное. Он, — Гокур ткнул в меня пальцем, — да и вся его псарня тоже — все предатели. Всех на виселицу! Я говорил — говорил, надо брать больше людей. Больше! Чтоб ни одна шавка не ушла из города. Извести блохастых тварей до смерти!

Я едва не рассмеялся. Псам, конечно, не понравилось, что их назвали блохастыми тварями — такое никому не нравится — но в принципе всё, что бальи сказал, сплошная ерунда. Глупость. Мне кажется, он сам не верит в то, что говорит, и в действительности им движет обида. Он, любимчик дофина Карла, его доверенное лицо, а я его жирной свиньёй, да и потом на совещание в университете тоже приспустил по социальной лестнице почти до самого подножья, посоветовав не лезть в разговоры взрослых людей. Погорячился, согласен, но уж больно лицо у него неприятное. Как и сам он.

Поэтому я поднял руку, успокаивая псов, и спросил, обращаясь к Сен-Северу:

— Не понимаю, в чём заключается предательство? Да, я говорил с Болтоном, но с ним говорили все, кому нужно было на другой берег.

— По словам свидетеля, — Сен-Север произнёс это неохотно, словно через силу, — ты показал тому лейтенанту письмо, в котором глава англичан барон Толбот призывает тебя на службу. Так? То письмо сохранилось? Я хочу взглянуть на него.

Я пожал плечами:

— Нет такого письма и никогда не было.

— Свидетель говорит, что было.

— Какой свидетель?

Сен-Север поднял руку, один из стражников добежал до угла конюшни и махнул. На площадь выехал всадник.

Я узнал его сразу. Робер де Бодрикур, капитан замка Вокулёр, порядочная мразь и подонок. Вот и свиделись. Он держался в седле горделиво, поглядывая на меня с превосходством, словно удав на лягушонка. Для него я уже умер, осталось лишь провести пару ничего не значащих, но обязательных действия, чтобы окончательно перевести меня в разряд покойников. Почему все так искренно желают мне смерти? Вчера Ник, сегодня Бодрикур, до них ещё несколько десятков товарищей. С тех пор, как я попал в средневековье, я только и делаю, что борюсь за свою жизнь. Честно говоря, устал. Хочется чего-то светлого, доброго… Господи, у меня же есть свой замок. Взять бы сейчас Марго, маму, Перрин и свалить туда на ПМЖ… Но я даже этого не могу сделать, потому что мои земли находятся под английской лапой. Сначала нужно освободить их…

— О чём задумался, Сенеген? — подъезжая вплотную, спросил Бодрикур. — Вот ты и вляпался.

— Во что? — устало выдохнул я. — Ты о чём сейчас, Робер?

— О твоём договоре с Болтоном.

— Каком договоре? Тебя и близко с тем мостом не было. Ты ничего не мог видеть или слышать, если только англичане сами тебе не рассказали. Я угадал? Это они приказали оговорить меня?

Краем глаза я заметил, как Сен-Север заинтересованно сощурился, а бальи втянул голову в плечи. Похоже, ни того, ни другого до этого момента не посещала мысль: откуда у Бодрикура сведения обо мне? Хотя это первое, что должно прийти в голову.

— Не увиливай! — гневно задышал Бодрикур. — Люди видели… Может, ты не обратил внимание, но по дорогам всё время кто-то ходит. Пусть меня не было рядом, но другие были, и они сообщили мне…

Отговорочка так себя, на два с минусом, но её всё-таки восприняли. Сен-Север сжал кулаки и прохрипел:

— Сенеген, я намеренно не привёл сюда своих людей. Хочу дать тебе выбор. Я могу приказать открыть ворота, чтобы ты вместе с ротой мог спокойно уйти. Клянусь, ни одна стрела не ударить вам в спины. Но если ты так поступишь, знай: от ярма предателя не избавишься никогда. Рано или поздно мы встретимся и… — он выждал минуту, глядя мне в глаза. — Либо ты сдашься мне сейчас под честное слово. Не обещаю, что тебя оправдают, но шанс такой будет. Что выбираешь?

Разумеется, я выбрал второй вариант. Это прям по-русски: на пулемёт с голыми руками. Сен-Севера моё решение удивило, но в глазах появилось уважение. Потон де Сентрай качнул головой, словно и не сомневался, а вот Бодрикур откровенно обрадовался. Он посмотрел в сторону стражников, надеясь, что меня тотчас закуют в кандалы и отправят в темницу, однако Сен-Север поступил по-другому. Маршал отказался признавать меня виновным до того, как будут предъявлены безоговорочные доказательства. Бодрикур попробовал возмутиться, дескать, он и есть безоговорочное доказательство, к тому же, я признал факт разговора, какие в этом случае могут быть сомнения? Но даже бальи не стал упираться и настаивать на немедленном аресте.

В общем, всё закончилось тем, что я остался на свободе, мог командовать ротой и посещать любые места в Орлеане. Ограничения заключались в том, что отныне рядом со мной неотступно должен находиться судебный клирик, а ещё мне запрещалось выходить за городские стены без особого на то позволения Сен-Севера или Жиля де Рэ. Эдакий аналог домашнего ареста, где Орлеан — дом, а клирик — электронный браслет.

Нормально. Хотя и неприятно.

Несколько дней я проторчал возле монастырской больницы, отлучаясь лишь до мастера Ришара. Ездил всегда в сопровождении Камышового Жака, братьев Ле Фер и десяти жандармов во главе с Леграном. И ещё брата Поля, каноника аббатства Сен-Эньян, приставленного ко мне в качестве соглядатая. Человечек этот был ничем не примечателен и почти незаметен, поэтому как бы не существовал.

Когда мы проезжали по улицам города, прохожие поглядывали на меня с неодобрением; разговоры, что я предатель, будоражили умы горожан и давали пищу для новых сплетен. История с Толстым Ником была мгновенно забыта, говорили теперь только обо мне, что тоже нормально и тоже неприятно.

Но куда деваться, главное, что отношение мастера Ришара ко мне не поменялось. Каждый вечер он встречал меня уважительным поклоном, а потом заставлял мерить различные детали доспехов. Я надевал гамбезон и мерил. Кираса была почти готова. Она стала чуть шире и давала больше возможности для вдоха. Бевор тоже был готов, только мастер размышлял, куда его приделать: к кирасе или отдельным элементом к шлему. Шлем он, кстати, очень хвалил и не уставал восхищаться работой неизвестного оружейника. Однако проблему его похвали не решали. В конце концов, мы пришли к обоюдному мнению, что бевор надо делать по типу горжета и крепить там же, где закреплено забрало. Это несколько усложняло конструкцию и делало её более хрупкой, зато полностью защищало подбородок и шею.

На пятый или шестой день после вечерней молитвы прибыл вестовой от Сен-Севера. Юный оруженосец гордый от порученной миссии громогласно сообщил, что принято решение на рассвете напасть на строящийся форт англичан. Я посоветовал ему говорить тише, ибо рядом могут находится английские шпионы, на что он искренно удивился и проговорил в полголоса:

— Но вы же и есть шпион, господин де Сенеген, разве нет?

То есть, он считает меня шпионом, и при этом не смущается того факта, что передаёт мне секретную информацию. Это каких надо иметь тараканов в голове, чтобы не видеть в этом противоречий?

Ладно, спишем это на молодость и отсутствие аналитических способностей. Значит, завтра на рассвете мы атакуем стройку напротив Парижских ворот. Надо оглядеть будущее поле сражения, покуда не стемнело окончательно.

Я поднялся на барбакан. Новый форт англичане возводили на расстоянии примерно пятисот шагов от города. Ров уже был готов, землекопы утрамбовывали вал и набивали землёй плетёные фашины. По углам обустраивали земляные площадки. Логично, земля — лучшая защита от ядер. В Орлеане было много артиллерии, я даже не предполагал, что в это время, в этом месте может быть столько стволов: кулеврины, бомбарды, веглеры, серпантины. Их парк уходил за сотню. Массового ущерба противнику при возможном штурме они нанести не могли, а вот тревожить англичан, кусать их были вполне способны. Не надо забывать, что именно из пушки был убит первый главнокомандующий английской армии Томас Монтегю, четвёртый граф Солсбери.

Я отправил Щенка за Дюпоном, и когда инженер поднялся на башню, указал ему на форт.

— Дотянешься?

Дюпон по обыкновению потеребил подбородок, измерил взглядом расстояние и сказал неопределённо:

— При слабом ветре, в сухую погоду… — он посмотрел на заходящее солнце, пальцами измерил тень от башни. — Знаете, господин Вольгаст, высота даёт некоторое преимущество, но какой в этом смысл? Наша кулеврина фашину не пробьёт и не создаст эффект взрыва, не разнесёт укрепление. А вот устроить охоту можно. Если пожелаете, я прикажу поднять сюда два ствола, проведу нужные расчёты и устрою показательные стрельбы.

— Кто у тебя лучший наводчик?

— Погребок.

— Тогда ставь его здесь, а с остальным парком отправишься со мной утром на вылазку. Готов?

— Спасибо, господин Вольгаст, готов. Давно пора показать себя в деле.

Спустившись, я велел псам ложиться спать. Обычно они до полуночи сидели у костров, балагурили, играли в кости и тревожили округу своей неуёмностью. Обыватели постоянно жаловались на наше шумное поведение в монастырскую канцелярию и в приёмную бальи, требуя обеспечить тишину и порядок. Но разве можно угомонить наёмников, не знающих, чем занять себя? Да и я особо на них не давил, позволяя определённую волю действий. Но завтра нам понадобятся силы.

Ещё до того, как начало светать, у ворот стали собираться отряды Потона де Сентрая и маршала де Рэ. Вместе их набралось не более двух с половиной сотен. Потом подошли ещё семь рот общей численностью около ста двадцати человек. Держались они раздельно, каждая со своим капитаном, и на грозное войско не походили. Я велел Хрусту построить псов напротив них по другую сторону дороги, и честно скажу, мои парни выглядели интереснее. Постоянные тренировки превратили роту в единый крепко спаянный боевой кулак. Первый ряд весь в железе, второй ряд в прошитых гамбезонах и шапелях, за ними три ряда арбалетчиков. При необходимости мы могли выстроиться в боевую линию, либо в короб и держать круговую оборону. Сентрай оценил это завистливым взглядом, а де Рэ, похоже, пожалел, что не нанял нас тогда у Бургундских ворот. Мы своих денег стоили.

Я сидел на буланом. Рана на ноге постепенно затягивалась, однако нагружать её Сельма не позволяла. Она вообще требовала, чтобы я передвигался на повозке, вот только для капитана сей вид транспорта не самый презентабельный, могли принять за неженку, а конь он и в Африке конь — удобно, красиво и престижно, тем более такой, как мой буланый.

Позади восседали на мулах Камышовый Жак и братья Ле Фер. Подобное передвижение для них было в новинку, но угнаться за мной пешком у них не получалось, пришлось осваивать верховую езду. Тут же выстроились в ряд жандармы, справа остановилась команда Дюпона с двумя лафетами и вспомогательной повозкой с пулями и порохом.

— Где шлем оставил, Сенеген? — весело выкрикнул Потон де Сентрай.

— Ришару отдал. Ему там надо зачем-то.

— Всё-таки сходил к нему? Правильно. Мастер он хороший, не пожалеешь.

— Дорогой только очень.

— Всему своя цена.

Это точно. И сегодняшнее наше веселье тоже будет оценено по достоинству. Надеюсь, мы не окажемся в накладе.

Из Конюшего проулка выехал Сен-Север. Он остановился напротив меня, и, не поворачивая головы, сказал:

— Сенеген, ты в резерве.

— В резерве? За что?

— Не за что, а почему… Форт мы и без тебя разберём. Твоя задача занять делом англичан, если те вдруг подведут подкрепления. До их линии укреплений недалеко, собраться могут быстро. Не проворонь.

— Будем надеяться, что не соберутся, — подмигнул Потон де Сентрай.

— Не надейся, — нахмурился маршал. — Приглядывай за левым флангом, Сенеген. Они появятся оттуда.

Мне захотелось блеснуть чувством юмора и спросить, почему с нами нет Бодрикура и бальи де Гокура, и уверен ли маршал, что во время боя я не переметнусь на сторону противника. Но вряд ли в данный момент это расценят как шутку, слишком уж все серьёзны, поэтому коротко кивнул:

— Ясно.

— И я хочу увидеть твою артиллерию в деле. То, что я вижу сейчас, — он кивнул в сторону лафетов, — мне не нравится. Это какие-то аркебузы на подставках, ими собак по рынку гонять, а не англичан. Так что сделай милость, Сенеген, убеди меня в обратном.

Эти слова убедили меня в том, что Сен-Север в мою виновность не верит; я посмотрел на Дюпона:

— Жан, не подведи. Я расписал тебя как лучшего артиллериста Франции, и если будешь мазать, гореть нам обоим со стыда. А может и на костре.

— Не беспокойтесь, мессир капитан, вы останетесь довольны.

Факела́на фоне рассветных сумерек начали меркнуть, и Сен-Север махнул рукой. Стража сдвинула засов, ворота распахнулись, подъёмный мост опустился. Рота Сентрая первая вышла за стены, на ходу перестраиваясь в боевую колонну. Следующим двинулся де Рэ, за ним весь прочий сброд. Я так понял, что эти мелкие роты составляли баннер Сен-Севера, и содержал он их за свой счёт. Возможно, и моя оплата шла из его кармана, а не из городской казны. В этом случае остаётся только посочувствовать ему, ибо деньги тратились огромные.

За стену мы вышли, когда роты Сентрая и де Рэ уже валом катились на укрепления англичан. Расстояние было небольшое, англосаксы проспали наш выход из города и сопротивления оказать не успевали. Да и кто там мог сопротивляться: землекопы, плотники, вязальщики фашин? Крики смешались в общую кучу, слов не разобрать. Боевое охранение успело выпустить несколько стрел в сторону наступающих и воспользовавшись обшей суматохой рвануло в лес.

Наёмники похватали разбросанные лопаты, принялись остервенело закапывать ров, рушить фашины, вал. Подожгли штабеля подготовленных брёвен и досок; огонь любовно обхватил просохшее дерево и загудел, радуясь полученной свободе. Погода стояла безветренная, дым серыми клубами потянулся к небу. Я тихонько выругался. Детям спички не игрушки, и если уж так хотелось спалить эту кучу дров, то жечь надо было при отходе, а теперь все англичане в округе знали, что на форт напали.

Слева на горизонте проступала линия осадных укреплений, оттуда донёсся хриплый визг боевого рога, словно подтверждая мои мысли: дым увидели, осталось дождаться ответного визита. Я приказал Хрусту строить роту в защитный порядок. Линия пехоты расступилась, вперёд выдвинулся Дюпон. Сен-Север оставался при роте, и нужно было продемонстрировать ему способности нашей артиллерии. Знать бы, что взятие форта пройдёт гладко, можно было бы не затаскивать на барбакан орудия третьего лафета, а выставить в поле. Но переигрывать уже поздно. Да и с барбакана тоже можно потом пострелять, проверить дальность, эффективность и точность стрельбы с высоты.

Сен-Север смотрел на наши перестроения с видом профессионального оценщика. Впрочем, таковым он и являлся. Полководец Столетней войны, маршал Франции. Начинал в рядах армии графа де Сансера, уничтожая наводнившие Оверн банды живодёров. После убийства графа на королевском совете, перешёл на службу к дофину Карлу и служил под началом коннетабля Артура де Ришмона. Потом отправился в Орлеан и стал душой обороны. Кому как не ему разбираться в тактике и стратегии? За последние дни я узнал много нового и в частности, что именно Сен-Север занял место командующего после гибели Орлеанского бастарда, а де Рэ считается его заместителем.

Со стороны английских укреплений снова долетели звуки боевого рога, взметнулись баннеры. Расстояние было большое, быстрее, чем за полчаса, противник до нас не доберётся.

Сен-Север сидел в седле чуть склонившись вперёд и влево, опираясь локтем о бедро. На конную сшибку он не рассчитывал, поэтому облачён был в бригантину и сюрко с личным гербом — три золотистых снопа пшеницы на синем фоне. Не было даже копья, только меч и топор. Он повернул голову ко мне и минуту смотрел, щурясь, словно искал какие-то узоры. Потом спросил негромким голосом:

— Я так понимаю, у тебя с Бодрикуром сложные отношения.

Я не стал скрывать ехидства.

— Какое великое открытие.

— Не злись, Сенеген… Когда к тебе приходит королевский бальи и говорит, что может предоставить свидетеля, способного доказать, будто один из наших капитанов является шпионом на службе сэра Толбота… И свидетель этот не из простолюдинов, чьим словам можно доверять лишь после применения пытки… Этот свидетель — дворянин, экюйе, капитан крепости и прево целого города, пусть и небольшого… Что я должен думать?

— Что он трус, лжец и, возможно, сам является шпионом Толбота. Вы здесь в Орлеане вообще не знаете, что в мире творится. Война за лотарингское наследство между герцогом Анжуйским и графом Антуаном де Водемоном завершилась полной победой последнего на хлебном поле под Мецем. Робер де Бодрикур стоял под знамёнами герцога Рене, грозился порубить меня в фарш, но едва чаша весов склонилась в сторону Водемона, позорно бежал…

— Так ты ещё и воевал на стороне бургундцев? — Сен-Север встряхнул головой. — Господи, Вольгаст, ты сам себя закапываешь.

— Да, воевал. И что? Что тут такого? Обычная война между двумя феодалами, не имеющая никакого отношения ни к Франции, ни к Англии, ни к Бургундии. Простой междусобойчик за землю и титул. Я взял герцога Рене в плен…

— Ты взял герцога Анжуйского в плен⁈ Принца крови? Брата жены дофина?

— Взял. И отпустил. Без выкупа. И уже потом, когда мы добрались до Бар-ле-Дюк, герцог по доброте душевной подарил мне виконство Монвиль. Показать бумагу? Отныне мы друзья, и подтвердить это могут граф д’Оссонвиль и Ла Гир, они оба присутствовали на празднике по случаю данного события.

— Ла Гир? Знаешь его?

— Кто ж не знает Ла Гира? Мы бок о бок сражались на бугурте против команды дю Валя.

По взгляду Сен-Севера я понял, что про бугурт он слышал, только не ведал, что я тоже принимал в нём участие. Кажется, наше небольшое состязание начало обрастать легендами и, как я и предполагал, имело все шансы войти в историю.

— Ла Гир не встал бы в один ряд с тем, кто способен предать Францию, — задумчиво проговорил Сен-Север. — Почему Бодрикур обвинил тебя в предательстве?

Если он задаёт подобные вопросы, значит, действительно склонен верить мне, а не Роберу.

— Вряд ли это идея самого Бодрикур. Он давно в городе?

— Прибыл на следующий день после тебя. Я с ним раньше не сталкивался, а вот с Гокуром у него были какие-то дела в прошлом.

— Ясно. Думаю, здесь замешан Болтон-старший, капитан английских наёмников. Слышал про Серебряные подковы? Я убил его сына, — и уточнил. — Сжёг. Так получилось. И только Болтон мог знать, что я показал его сыну какое-то письмо и сообщил, что оно от сэра Толбота. Если это так, то Бодрикур связан не только с Гокуром, но и с Болтоном. Либо является посредником между ними.

— Посредником, хм… Это уже обвинение королевского бальи, Сенеген. Осмелишься повторить его перед дофином?

— Я лишь предположил, не более. Возможно, Гокур здесь не причём, а Бодрикур явился к нему как давний знакомый. Узнав обо мне, решил воспользоваться моментом, отомстить за былые обиды, а Гокур ему помог, потому что недолюбливает меня. Обвинять его в сговоре с англичанами не стану, доказательств на этот счёт у меня нет. Да и про Бодрикура это всего лишь предположение.

Сен-Север кивнул, принимая мою версию происходящего, хотя прекрасно понимал, что предположение весьма логичное, и любые иные версии, откуда у Бодрикура точные сведения на счёт письма и разговора у моста, будут выглядеть смешно и недостоверно.

— Господин Вольгаст, — воскликнул Дюпон, — противник в пределах досягаемости! Прикажете начинать?

— Действуй по готовности, — кивнул я.

Англичане подступили достаточно близко, оставалось шагов четыреста. Шли развёрнутой линией, под знамёнами. Впереди знаменитые лучники с длинными луками, на флангах лёгкая кавалерия хобеларов. Я указал на неё Хрусту.

— Поглядывай, чтоб не обошли.

— Да, господин, — кивнул лейтенант.

Дюпон колдовал над кулевринами, выставляя прицел. Посмотрел на баннер в руках Щенка, определяя ветер, и отошёл в сторону. Поднял руку.

— Приготовиться…

Канониры раздули фитили, замерли в ожидании.

— Залп!

Один за другим прозвучали шесть выстрелов, лафеты дёрнулись, окутались пороховым дымом, ветер подхватил его и понёс к форту. Я привстал в стременах, всматриваясь в английскую шеренгу. Было слишком далеко, чтобы определить последствия залпа, но строй однозначно нарушен, а в двух местах виднелись широкие прорехи. Один баннер покосился, второй, похоже, перебило. Вряд ли Дюпон целился в него, явная случайность.

Англичане прибавили шаг, закричали что-то ободряющее.

— Заряжай! — дал новую команду Дюпон.

Канониры действовали быстро. Полторы минуты — и Дюпон снова застыл над прицелами. Я покосился на Сен-Севера, тот следил за Дюпоном набычившись, глаза сужены, губы плотно сжаты.

— Залп!

И снова грохот и рваные куски дыма, уносимые ветром к разрушенному форту. Я выдохнул. Теперь уже ясно было видно, что боевой строй противника разорван на два-три ряда в глубину. Потери может и небольшие — что такое, в принципе, шесть малокалиберных стволов? — но давление на психику выше всяких похвал. Англичане сбились с шага и на какое-то время забыли, где они и куда идут. В голове у каждого проявилось понимание неминуемой смерти. Будь это новобранцы, неопытные вилланы, недавно оторванные от сохи, они бы уже побежали. Но шли наёмники, и где-то в мозгу ещё срабатывало чувство профессионализма. Лучники наконец-то достигли дистанции, с которой можно начинать стрельбу, но навстречу им выступили арбалетчики Чучельника. Три залпа подряд заставили англичан рассыпаться по полю. Некоторые пытались стрелять в ответ, однако стрелы летели не густо и непонятно куда, а Чучельник уже дал сигнал стрельбы по пехоте. Болты били в упор, пробивая кольчуги и стёганки. В первый ряд вышли бойцы в бригантинах. Тогда арбалетчики сместили прицел чуть ниже, посылая болты в ноги. Крики раненых стали слышны даже в городе.

— Псы! — выкрикнул Хруст.

— Мы идём!

Пехотная линия сошла с места и мерным шагом двинулась навстречу англичанам. Каждый шаг отдавался в ушах лязгом железа и хриплым дыханием, восходящее солнце золотило острые наконечники выставленных перед собой алебард. Англичане успели выровнять строй и заполнить бреши, но внутренний надлом устранить не смогли. Едва соприкоснувшись, замерли, принимая защитную позу. Псы надавили, английский строй начал разваливаться. Рухнул левый фланг, на его прикрытие вышла лёгкая кавалерия: три-четыре дюжины всадников в гамбезонах, с пиками и мечами. Я кивнул Леграну, тот шагом повёл своих жандармов навстречу хобеларам.

Стычки как таковой не получилось. Жандарм и хобелар, это как удав и кролик, в том смысле, что хобелары съедобные, но быстрые, а жандармы голодные и медленные. Увидев удава, кролики не задумываясь рванули прочь. А жаль. На развернувшуюся картину боя как заворожённые смотрели наёмники Сентрая и де Рэ. Они даже бросили лопаты, сгрудились на полуразрушенном валу и не сводили глаз с разыгравшегося действа. Лишь когда прозвучал сигнал к отступлению, они неохотно, но достаточно организовано побрели к Парижским воротам.

Хруст остановил преследование английской пехоты и вернул псов на исходные позиции. Дюпон вновь нацелил кулеврины и дал ещё один залп, напоследок, чтоб англичане бежали быстрее.

Поле боя осталось за нами. Тел было много, можно было неплохо помародёрить. Я не стал дожидаться, когда Сен-Север даст команду на сбор трофеев и сам велел Хрусту собрать наиболее ценное. Из ворот уже выезжали повозки для погрузки добычи, на передней восседал брат Стефан.

— Хотел бы я увидеть… — Сен-Север вытер вспотевший лоб. — Хотел бы я увидеть, как ты сойдёшься со швейцарцами.

Я пожал плечами:

— Может и увидишь.

Трофеи оказались так себе, я рассчитывал на бо́льшее. Стёганки, кольчуги, несколько бригантин, ворох дешёвой одежды, куча простецких мечей, топоров, луков. Железо можно продать на переплавку, остальное сбыть на рынке или обменять на продукты. Треть вырученной суммы я по контракту обязан отдать Сен-Северу, и судя по выражению его лица, он на эту треть рассчитывает.

Трупы оставили в поле, англичанам надо — пусть хоронят, а мы неспешно, как и полагается победителям, вернулись в город.

Орлеан встретил нас без энтузиазма. Не было радостных криков, фанфар, чепчиков в воздух. Многие жители стояли на стенах и башнях, следили за перипетиями боя. Наша кровь для них зрелище, кино про войну, но чествовать победителей никто не торопился. Ещё свежи были в памяти обвинения в предательстве, хотя в чём можно обвинять тех, кто только что доказал обратное?

А, ладно, пусть хмурят брови — перед Богом и Францией я чист. Amen.

Вернувшись, развели на больничном дворе костры, подвесили над огнём чаны, вскипятили воду и смыли с себя пот и кровь. Слава богу, потерь с нашей стороны не было, а мелкие раны Сельма быстро заштопала. Отработали хорошо. Сен-Север уехал под впечатлением от наших действий и обещал на прощанье, что оплатит счёт за артиллерию.

Но почивать на лаврах не пришлось. Англичане очень сильно расстроились по факту нападения на форт, подвели дополнительные силы, восстановили разрушенное и установили две бомбарды, которые денно и нощно принялись палить по городу. Не знаю, в какое место они целились, ибо ядра падали куда попало. Бо́льшая часть оказывалась во рву, но некоторые всё же перелетали стены и рушили дома. Одно ядро угодило на монастырский двор, убило мула и едва не пришибло Буланже.

Дюпон внимательно осмотрел остатки ядра и пришёл к выводу, что весило оно около пятидесяти килограмм и имело диаметр сантиметров тридцать. Бомбарда, способная пулять такими камешками, должна быть в длину не менее двух с половиной метров и весить примерно две тонны. Нехилая такая машинка для изготовления отбивных из мулов. Я приказал отвести людей и ротное имущество вплотную к стенам монастырской больницы, чтобы иметь хоть какое-то укрытие от обстрела. Погребок с барбакана пытался проредить ряды английских артиллеристов, но те сумели возвести вокруг своих позиций земляной вал и расставить мантелеты, так что все его потуги к какому-то впечатляющему результату не привели.

Утром шестого дня у нашего порога появился Сен-Север. Английская артиллерия к этому времени успела снести несколько жилых зданий, конюшню и проделать три дыры в больничной крыше. Из моих никто, кроме мула, не пострадал, а вот среди гражданских без потерь не обошлось. Народ кинулся к маршалу просить защиту, но тот лишь разводил руками и предложил переехать в другой район города.

— С чем пожаловал? — спросил я, когда раздосадованное население разбрелось по своим полуразрушенным углам.

Сен-Север выглядел, скажем прямо, не важно. Лицо серое, глаза потухшие, движения вялые. Наша маленькая победоносная вылазка зарядила его оптимизмом, но заряд кончился, батарейка села, и маршал целиком погрузился в депрессивные будни. Вопрос с продовольствием стоял всё острее, перед глазами маячили голодные дети и женщины. Серебро у людей было, а вот возможность потратить его отсутствовала.

— Весь день вчера думали, — вздохнул он, — и надумали. На городских складах продовольствия осталось на месяц. Бальи предложил разделить город на районы, назначить старост и открыть пункты питания. Будем кормить людей хотя бы раз в день. Поэтому мулов твоих я забираю, пойдут в общий котёл.

Я вскинул брови, но Сен-Север мотнул головой:

— И не вздумай спорить. Ты вообще английский шпион, забыл? Кстати, о шпионах. Бальи требует дознания и суда. Он настроился извести тебя, а Бодрикур его подталкивает.

— Не имеет право. Я инквизитор, и только Церковь может дать добро судить меня светской властью.

— Разрешение получено.

— Что⁈

— Де Гокур договорился с епископом Бове…

— С кем? Это же… Пьер Кошон, французская собачка на английском поводке… — я едва не добавил: убийца Жанны д’Арк, но в данной реальности это сделал отец Томмазо, да и не знает Сен-Север никакую Жанну, ибо не добралась она ни до Орлеана, ни до Шинона. Как его вообще пустили в город?

— Он приехал от Толбота для переговоров… Но это уже не важно. В любом случае, он представитель церкви, епископ, имеет право… Он снял с тебя защиту и позволил судить светским судом.

— А как же епископ Орлеана? Приоритет в вынесении решения у него.

— Увы, наш епископ вынужден был отбыть в Блуа. Уже давно. Очень давно. Так что собирайся, я за тобой. Через полчаса в университете соберётся судебное заседание, чтобы заслушать показания Бодрикура и твои ответы. Время тянуть не станут. Суд, сам понимаешь, состоит из одного де Гокура. Он королевский бальи, имеет права принимать любые решения. Дофин доверяет ему. Я специально приехал, чтоб поговорить с тобой. Мы все на твоей стороне. Сентрай, де Рэ. Поддержим, как сможем.

Суд… Опять суд!

Мне уже доводилось бывать на данном мероприятии в качестве обвиняемого, и повторять эксперимент не хотелось. Неприятная штука. Адвоката нет, сам я пусть и занимался изучением права, но делал это самостоятельно, без учителей, знаниями обладал поверхностными. Вряд ли они сильно помогут.

Однако, никуда не денешься, придётся идти. Гокур меня в покое не оставит. Попробую затянуть процесс, запутать, подвести к ордалиям — это мой шанс оправдать себя, и шанс, надо сказать, серьёзный. Так что…

Сборы много времени не заняли. Камышовый Жак оседлал буланого, помог мне подняться в седло. Рана на ноге поджила, но при нагрузке всё ещё чувствовалась тупая тягучая боль, так что лишний раз лучше не напрягаться. Щенок и камрады последовали за мной. Легран со своими жандармами тоже хотел поехать, но я велел ему оставаться в лагере. Слишком большая свита могла вызвать у Гокура раздражение, а зачем раздражать судью до вынесения приговора?

В здании университета никого посторонних не было, так что отсутствие зрителей с улицы можно было считать хорошим знаком. В том же зале, где проходили совещания, соорудили кафедру, установили кресло с высокой спинкой, у подножья поставили стол для судопроизводства. Вдоль стен разместили длинные скамьи, слева сидели капитаны рот, справа представители кафедрального капитула и несколько городских чиновников. Кто за кого будет болеть в предстоящем разбирательстве понятно было без пояснений.

Я встал у входа, через минуту подошёл Бодрикур, позади выстроилась стража. Я скосился на Робера и проговорил негромко:

— Ну что, падла, закончим дело судебным поединком?

Бодрикур в долгу не остался:

— С удовольствие посмотрю, как из-под тебя скамью выбьют.

— Ты всегда был трусом, Бодрикур.

— А тебя, Сенеген, давно надо было прибить. Ещё тогда, в Вокулёре. И пусть с опозданием, но скоро это случится. Многие люди обрадуются, когда ты заёрзаешь в петле.

Мимо нас прошествовал де Гокур в сиреневой мантии. Лицо серьёзное, руки сложены на животе. Бодрикур склонил голову в почтительном поклоне и отступил к стене. Я тоже отступил. Де Гокур скользнул по мне взглядом, и я попытался понять, насколько беспристрастной окажется позиция бальи в моём вопросе. Действительно он считает меня английским шпионом, или разум возьмёт верх? Наши отношения не заладились с первой встречи, но нельзя путать личное с государственным.

Или можно?

Едва де Гокур разместился в кресле, стража завела нас в зал. Бальи развернул свиток, прочитал, посмотрел в потолок, снова вернулся к свитку. Эта процедура разглядывания потолка и свитка заняла у него минут семь, и лишь когда удивлённый гул присутствующих стал громче комариного писка, бальи заговорил:

— Именем дофина Карла и французского правосудия объявляю заседание открытым, — он выжидательно окинул зал взглядом и продолжил. — Прево Вокулёра и его капитан Робер де Бодрикур обвиняет бастарда де Сенегена, инквизитора, капитана роты Псов Господних в том, что означенный бастард де Сенеген является шпионом сэра Толбота, командующего английской армией, взявшей в осаду город Орлеан, в котором все мы сейчас находимся.

Де Гокур передал свиток клирикам:

— Секретарь, зачитайте показания сеньора де Бодрикура уважаемому собранию.

Сутулый мужчина с висячими усами прищурился, вглядываясь в строки, и быстро зачитал:

— Я, Робер де Бодрикур, ответственно заявляю, что лично видел, как бастард де Сенеген, именующий себя Псом Господним, разговаривал с английским лейтенантом на мосту перед Труа, а потом предъявлял ему письмо сэра Толбота, где было написано, что упомянутый сэр Толбот призывает бастарда де Сенегена на английскую службу.

Секретарь оторвался от свитка и посмотрел на де Гокура.

— Спасибо, — кивнул бальи, и повернулся к Бодрикуру. — Сеньор де Бодрикур, находится ли среди присутствующих в сем зале человек, которого вы видели на мосту у Труа?

— Да, Ваша честь, этот человек стоит слева от меня.

— И вы видели его так же, как сейчас?

— Да, Ваша честь.

— И слышали всё, что он говорил?

— Слышал…

— И это были не происки дьявола, но чистая правда?

— Чистая правда, Ваша…

— Протестую, — поднял я руку.

Де Гокур свёл брови:

— Вы не можете высказывать суду протест, обвиняемый. Вы не являетесь адвокатом, и должны лишь отвечать на вопросы.

Нет, не будет тут никакой справедливости. Меня привели в этот зал, чтобы прилюдно выпороть и приговорить, поэтому я смело заявил, терять-то всё равно нечего:

— Свидетель не экзорцист и потому не способен определить, что можно считать происками дьявола, а что нет. Если же он утверждает обратное, то с высокой долей вероятности, он сам является одержим дьяволом. Я требую проверить его на одержимость!

На скамьях зашушукались. Обвинение в одержимости вещь серьёзная, тем более из уст инквизитора, и требует обязательной проверки. Это займёт как минимум несколько дней, а то и недель, а за это время многое может поменяться. Слева меня поддержали, справа выказали возмущение. Потон де Сентрай привстал с места и воскликнул:

— Гокур, ты бы прислушался к словам Сенегена — он инквизитор, и в вопросах веры разбирается лучше тебя! Если Бодрикур одержим, а ты его покрываешь… Я сам поднесу факел к твоему костру!

— Я знаю, что должен делать, — раздражённо проговорил де Гокур. — Суду есть кого спросить на сей счёт. А вы, сеньор де Сентрай… Проявляйте к суду уважение, иначе прикажу вывести вас из зала!

— Ох, извините, Ваша честь, не узнал вас в этой мантии, — склонился де Сентрай в шутовском поклоне. — Я больше привык видеть вас в драном дублете с кувшином в руке, и иногда блюющего вон в том углу. Но впредь обещаю вести себя вежливо.

Эти слова были встречены громким смехом, даже правая сторона хихикнула, прикрываясь ладошками. Де Гокур покраснел по самую макушку, но отвечать на выпад не стал. Выждав минуту, повернулся к противоположной стороне.

— Не сомневаюсь, что вопрос об одержимости свидетеля легко решит преподобный Кошон, епископ Бове, присутствующий на нашем суде.

Справа на ближнем к кафедре месте сидел полный мужчина в фиолетовой сутане и мантеллете. Голова и лицо были прикрыты капюшоном, оставляя открытым только мясистый подбородок. Пальцы мерно перебирали чётки, и звук соприкасающихся бусин отзывался в моих ушах нервическим звоном. Услышав своё имя, епископ откинул капюшон и приосанился.

— Разумеется.

Голос тонкий, высокомерный, взгляд липкий, ощупывающий. В той истории, которую мы изменили, именно преподобный Кошон организовал, а затем председательствовал на процессе над Жанной д’Арк. Он признал Орлеанскую Деву виновной по всем пунктам обвинения и приговорил к костру. В этом смысле Кошон и отец Томмазо сто́или друг друга, во всём остальном сильно разнились, ибо Николай Львович был моим защитником, а этот епископ однозначно врагом. Чем я насолил ему не знаю, но именно он снял с меня защиту, и восстановить её теперь не сможет даже отец Томмазо. Кошон медленно поднялся и подошёл к Бодрикуру. Осмотрел его, ощупал пальцами лицо, оттянул веко.

— В нём нет ничего дьявольского. Этот человек честный католик и достоин доверия.

Слишком быстрый вывод. И ни молитвы, ни каких-либо вопросов, всё чисто на глазок. Собственно, а чего я ждал? Что Бодрикура признают одержимым, а меня похлопают по плечу и скажут ступайте юноша?

— Тогда продолжим, — де Гокур кашлянул. — Подсудимый, назовите своё имя, а также имена своих ближайших родственников.

Делопроизводители окунули перья в чернильницы, готовясь записать мои показания. С места снова привстал де Сентрай и хмыкнул:

— Гокур, твою мать, в смысле, Ваша честь, ты что, не видишь, кто перед тобой стоит? Не протрезвел что ли после вчерашнего?

Бальи хлопнул ладонью по колену, побагровел, но всё-таки сдержался и проговорил более-менее спокойно:

— Таковы правила… Я обязан удостовериться, что стоящий передо мной человек именно тот, за кого мы все его принимаем… Итак, обвиняемый, ваше имя?

Я пожал плечами:

— Вольгаст де Сенеген, виконт де Монвиль, капитан роты…

— Ложь! — выкрикнул Бодрикур, тыкая в мою сторону пальцем. — Этот человек лжёт, Ваша честь. Виконство Монвиль принадлежит герцогу Анжуйскому. Оно входит в его апанаж и не может быть выделено в отдельный лен для передачи другому лицу. Я знаю это точно, потому что являюсь вассалом герцога Анжуйского! А этот… Герцог Рене доверился ему, а он предал… передал его Филиппу Доброму за вознаграждение в шестьдесят тысяч ливров! Это подтверждает, что бастард де Сенеген служит англичанам и бургундцам, и способен на предательство.

То есть, он и про шестьдесят тысяч знает?

— Секретарь, запишите: обвиняемый назвал своё имя, но при этом пытался выдать себя за другого человека.

Я покачал головой и с грустью в голосе проговорил:

— Господи, какие же вы дебилы. Человек, бежавший с поля боя и явно перешедший на сторону Англии, обвиняет меня, защитника Орлеана, неоднократно доказавшего свою преданность, в службе сэру Толботу. Другой, прибывший из английского лагеря ради переговоров о капитуляции, лишает меня защиты, тем самым позволяя судить как английского шпиона. Третий… — я посмотрел на бальи. — Третий безоговорочно принимает версию сторонников англичан, при этом считая себя сторонником Франции и дофина Карла. Дураку же ясно, что это банальная подстава, но тем не менее он намерен судить меня как предателя. Господа, сейчас я обращаюсь ко всем троим, почему у вас не происходит разрыв сознания? Вы противоречите собственным установкам, одновременно называя белое и белым, и чёрным. Метафора понятна? Если не понятна, я поясню.

Пояснить не дали. Пока левая сторона зала громкими криками и топотом ног выражала согласие с моей позицией, бальи дал страже знак связать мне руки и сунуть в рот кляп. Связали и сунули. Не ожидал от них такого коварства. Наверное, это первый прецедент подобного обращения судебной западной системы с обвиняемым. Я продолжаю менять реальность! Боюсь даже подумать, что происходит ныне в судах Европы.

Но это дело будущего, а в настоящем я стоял связанный и обеззвученный, а бальи тусклым монотонным голосом перечислял мои прегрешения.

— Бастард де Сенеген совершил следующие преступления перед Францией и дофином Карлом. Первое: он сговорился с сэром Толботом, и находясь в Орлеане шпионил в его пользу, о чём есть свидетельские показания сеньора де Бодрикура. Второе: он изменил герцогу Анжуйскому, принцу крови, передав оного за вознаграждение в шестьдесят тысяч ливров герцогу Филиппу Доброму, являющемуся союзником английского короля Генриха пятого, о чём так же есть свидетельские показания сеньора Робера де Бодрикура Третье: обманом пытался присвоить виконство Монвиль в свою собственность, о чём есть его личное признание. Четвёртое: пытался очернить доброе имя судьи, а также члена королевского совета Рауля де Гокура, обвинив его в поклонении перед Англией. Пятое: прилюдно обвинял свидетеля Робера де Бодрикура в одержимости дьяволом с целью затянуть судебное следствие, что расценивается судом как попытка скрыться от правосудия. Шестое… Что же шестое… Впрочем, достаточно и пяти. Итак, обвиняемый бастард де Сенеген, вы признаётесь в совершённых преступлениях?

Пяти обвинений было вполне достаточно, чтобы отправить меня на эшафот. За первые три пункта обвинений мне грозило усекновение главы. Способ казни не самый болезненный — раз, и до свиданья. За пятый пункт вообще ничего не грозило, ибо это юрисдикция не светского, а церковного суда, так что де Гокур на пару с Бодрикуром могут идти лесом. Самый неприятный — четвёртый пункт. Оскорбление члена королевского совета соотносится с оскорблением самого короля, в нашем случае дофина, и за это полагается отрезание определённых частей тела, вспарывание живота и четвертование посредством конной тяги. Чертовски неприятная штука, поэтому не удивительно, что я отчаянно замотал головой. Нет, не признаюсь!

— Это ожидаемо, — с некоторой удовлетворённостью проговорил де Гокур. — За стремление скрыться от правосудия я помещаю вас в тюрьму города Орлеана, где вас будут держать в кандалах. В связи с отрицанием вины суд назначает вам предварительную пытку. В течении последующих трёх дней вас будут последовательно растягивать на дыбе, наполнять водой, дробить кости в особых механизмах, проделывая это до тех пор, пока вы не сознаетесь в совершённых преступлениях. Судебные секретари будут неотлучно находится с вами и записывать каждое произнесённое слово.

Бодрикур хихикнул и посмотрел на меня победителем. Левая сторона зала молчала. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы Сен-Север и Жиль де Рэ оказали давление на суд путём угрозы применения вооружённой силы ради моего оправдания, однако это неминуемо приведёт к расколу среди защитников города и как следствие — падению Орлеана. Хочу я этого? Нет. А Сен-Север, де Рэ? Тоже нет. Поэтому я стоял ровно — стоял и примерял на себя назначенные судом пытки. Дыба. Её действие я видел, и помню крики пытаемых. Наполнение водой — это что-то вроде утопления. Приятного мало, но по крайней мере жажда мне не грозит. Дробление костей. После подобного я точно не смогу ходить. Никогда.

Перспективы ужасные. Даже если сознаться сейчас во всём, от пытки это меня не избавит, ибо она уже назначена, и хотя бы первую часть процедур проведут обязательно. Что, мля, за судейство? Все искренне полагают, что признание, вырванное посредством пытки, является чистосердечным. Полный дебилизм.

Де Гокур поднялся.

— На этом судебное заседание объявляю закрытым.

— Не спеши, сын мой, — донеслось от двери.

Зал обернулся на голос, и лишь я опустил голову. Сердце бешено забилось, по щекам потёк пот. Господи…

Вдоль стен прокатился шёпот:

— Инквизитор…

— Инквизитор Франции…

— Отец Томмазо…

Присутствующие поднялись в знак уважения. Де Гокур повёл плечами.

— Какой неожиданный… кхм… визит, — и пробурчал чуть тише. — Не могу сказать, что рад вашему появлению, преподобный Томмазо, но раз уж вы здесь… Добро пожаловать.

Звук шагов за моей спиной стал громче. Николай Львович пришёл не один. С кем? С Марго? Или…

— Капитан, ты как? — задышал в ухо Камышовый Жак.

Он разрезал верёвки, вытащил кляп. Я начал растирать запястья; стража перестаралась, связывая меня, на коже проступили синие полосы.

— Ты каким ветром здесь?

— Половина роты собралась на улице. Чучельник, Легран. Вторая половина держит позиции у больницы. Как ты ушёл, подвалила городская стража. Заполнили все проулки. Не меньше тыщи. Я так понимаю, мы с ними больше не дружимся?

— Правильно понимаешь, Жак.

Отец Томмазо прошёл к судейской кафедре. Один из секретарей поставил перед ним стул, но садиться инквизитор не стал, лишь слегка облокотился о высокую спинку. Спросил, глядя Гокуру в глаза:

— Сын мой, могу я узнать, в чём ты обвиняешь моего любимого Пса?

Слово «Пёс» из его уст прозвучало так, словно в зале собрались одни кошки, и сейчас начнётся великий гон. На правую сторону это произвело впечатление, особенно на Кошона. Он сжался, плечи сузились, даже выпирающий живот уменьшился.

Гокур дал знак, и секретарь протянул свиток. Отец Томмазо побежал глазами по строчкам. Читал долго, вдумчиво, неодобрительно покачивая головой.

— Это тяжкие обвинения, — наконец проговорил он. — Рауль, мы знакомы вот уже тридцать лет и знаем, кто на что способен. Как ты думаешь, что случится, если дофин сочтёт твои измышления неверными? Ведь ты можешь лишиться не только его доверия, но и поста королевского советника. Сколько тебе за это платят? Три тысячи ливров в год? А ещё за должность бальи плюс всевозможные подарки, доплаты, пенсионы. Насколько мне известно, это единственный твой доход.

— Я готов рискнуть, — не громко, но твердо произнёс Гокур. — Показания свидетеля записаны и закреплены, а ты… Тебе не очень-то и рады при дворе, так что…

— А, так это стремление насолить мне. Рауль, ты же не сам на это решился, кто-то подтолкнул тебя. Кто? Впрочем, я догадываюсь. Ла Тремуй. Ага… Уверен, что его партия выстоит?

— Томмазо, я преклоняюсь пред твоим умом, но твоё время вышло. Ты проиграл.

— Торопишься, Рауль. Давай договоримся: ты отпустишь моего мальчика, а я посодействую тебе при сделке с англичанами, если что-то вдруг пойдёт не так.

Они говорили настолько тихо, что я едва разбирал слова. Речь шла о противостоянии каких-то двух партий при дворе дофина. Гокур был сторонником некоего Жоржа де Ла Тремуя, отец Томмазо, видимо, возглавлял вторую партию, которая на данный момент была у Карла не в фаворе. Тонкостей я не знал, но из общего смысла понял, что вся моя вина заключалась в том, что я Пёс Господень и потому автоматически считался врагом Гокура. Вот почему он послал меня нахер, когда я решил наняться к нему на службу. А когда к нему заявился Бодрикур со своими свидетельствами, то несмотря на их абсурдность, бальи открыл дело.

И, похоже, собирался довести его до конца.

Осознав бессмысленность спора, отец Томмазо повернулся к скамье судейской поддержки.

— Мэтр Кошон? Вот уж не ожидал встретить тебя в Орлеане, брат мой.

Епископ насторожённо повёл глазами по сторонам, словно искал подвох.

— Видите ли, преподобный Томмазо, я был направлен сюда герцогом Бургундии с миротворческой миссией, — глаза Кошона продолжали бегать. — Вы же знаете какая ситуация сложилась вокруг этого славного города. А герцог Филипп Добрый имеет особую расположенность к местным жителям.

— Ну да, ну да. Отец герцога Филиппа, благороднейший герцог Жан Бесстрашный, имел неосторожность отправить в Царствие небесное отца нынешнего герцога Орлеанского и потому мечтает загладить вину родителя. Я это понимаю. Скажи-ка лучше, почему ты сам отказался вести дело инквизитора, передав его в руки светской власти?

— Ваше преподобие… — потянулся к нему Гокур.

Отец Томмазо поднял палец.

— Спокойно, Рауль, позволь мне поговорить с епископом Бове. Итак, мэтр Кошон, я жду ответа.

— Э-э-э…

Кошон явно не знал, что ответить. Ко встрече с главным инквизитором ни он, ни Гокур готовы не были, а тем более не были готовы отвечать на его вопросы.

— Ты, кажется, родом из Реймса, Кошон? — голос отца Томмазо стал слащавее, чем обычно, наверное, так кошка говорит с мышкой.

— Да, так и есть. Но… почему вас это интересует?

— Насколько мне известно, у тебя там немало родственников. Твой родной брат Жан является членом городского капитула, а сын сестры, твой племянник, — лейтенант городской стражи. Умный мальчик, очень умный. Он сумел занять не только должность лейтенанта, но также стать смотрителем лесных угодий и помощником городского прево. И ещё один родственник, всё время забываю его имя… Он, кажется, состоит каноником при Реймском соборе.

Кошон побледнел, пальцы сжались, разрывая связывающую чётки нить, и тяжёлые бусины посыпались на пол.

— К чему вы это, монсеньор…

— Просто вспоминаю, не обращайте внимание на мои слова… О, Робер, — повернулся отце Томмазо к Бодрикуру. — Капитан славной крепости Вокулёр. Как давно мы не виделись. Как думаешь, если я проведу расследование об исчезновении полутора тысяч ливров из казны ордена доминиканцев, в чей лагерь приведут следы? Только не списывай сие деяние на бедного Рене. С твоих слов, — отец Томмазо взмахнул свитком, — он находится в узилище герцога Филиппа и потому не может быть причастным к данному делу…

— Обвинения выдвинуты, — оборвал инквизитора де Гокур, — и бастарду де Сенегену придётся на них ответить.

— Непременно, — согласился отец Томмазо. — Но не перед тобой. Пусть он ответит перед дофином.

— Это мне решать! — упёрся бальи, и подавшись вперёд зашипел. — Сегодня же вечером твой щенок расскажет всё, что знает о тебе и твоих делишках. Всё! Я развяжу ему язык. И уже с его признанием сам пойду к дофину! Твоя власть закончилась, инквизитор.

В подобной ситуации я бы уже натворил бед: наговорил всяких дерзостей, провёл пару боковых и апперкотов, но отец Томмазо продолжал хранить безмятежное спокойствие.

— Ты ведёшь себя подобно ребёнку, Рауль. Ты бегаешь по лужам, топаешь ногами, забрызгиваешь грязью прохожих и не понимаешь, что кто-то из них может влепить тебе подзатыльник. Знай: если мы не договоримся, я выйду на улицу и объявлю suspensio a divinis. Ни один священник в этом городе не сможет проводить богослужения. Люди лишаться права исповедаться, венчаться, каяться, умерших перестанут отпевать, и когда они спросят, кто в этом виноват, я укажу на тебя.

Де Гокур замотал головой.

— Церковь не поддержит тебя. Епископ Бове, — он пальцем указал на Кошона, — отменит твоё решение. Пьер, ты же отменишь?

Кошон отвернулся, делая вид, что не слышит.

Отец Томмазо свернул свиток и сунул в широкий рукав рясы. Взял меня за плечо и сказал:

— Идём, Вольгаст. Сегодня же мы отправляемся в Шинон, там и узнаем, чего стоит эта бумага.

Выходя на улицу, я надеялся увидеть Марго. Соскучился. Да и чувство вины за то, что посмел думать о ней некрасиво, грызло. Если улыбнуться, сказать, что лучше её нет никого на свете, может полегчает… Однако первым я увидел Клеща. Вот же напасть. Он стоял, скрестив руки на груди, и уткнувшись в меня тяжёлым взглядом.

— Что, Сенеген, опять вляпался? Я уже весь перепачкался, вытаскивая тебя.

— А ты не вытаскивай, останешься чистым.

— О, клыки прорезаться начали? Так я могу и вырвать.

— Жан, — одёрнул его отец Томмазо, — Вольгаст наш брат, а не враг, и если понадобится, мы отдадим свои жизни за него.

Клещ склонил голову:

— Да, монсеньор, простите.

Николай Львович похлопал меня по плечу, и вдруг заметил шрам на подбородке. В глазах возникла тревога, по щекам поползли красные пятна.

— Вольгаст, мальчик мой, что это? Что с твоим лицом?

Я беспечно отмахнулся:

— Да так, напоролся на алебарду. Ерунда.

— Ерунда? Этот шрам… Вольгаст, это же уродство! И… это могло стоить тебе жизни!

Отец Томмазо вытянулся, выказывая уже не беспокойство, а страх. Я и не подозревал, что он так сильно переживает за меня.

— Всё в порядке, монсеньор. Почему вы так всполошились? Шрам как шрам, ничего особенного. Марго сочла его признаком мужества.

— Что? Мужества? Марго понравилось?

— Ну, не то, чтобы понравилось, но сказала, что так я выгляжу привлекательнее.

Услышав приговор Марго, отец Томмазо смягчился, хотя пятна со щёк не сошли.

— У неё всегда был дурной вкус… Впрочем, ладно, теперь уже не изменишь. Но, Вольгаст, прошу, будь осторожней.

— Как скажете, монсеньор. Я уже обратился к одному оружейнику, он выковал для меня новый доспех… Надо бы забрать, раз мы должны уйти…

Я замолчал. Чтобы забрать доспех, требовалось шестьдесят ливров. Говорить об этом с отцом Томмазо было неловко, вообще, неловко просить денег. Стыдно. Как попрошайка. С Марго это получилось само собой, случайно, и я так понял, что она сама должна была взять деньги из казны инквизитора. Но после той встречи Марго куда-то пропала, и здесь её не было тоже, хотя я так наделся на встречу… в общем…

Отец Томмазо заметил моё смущение и понимающе кивнул:

— Оружейник уже получил свою цену, не беспокойся. Отправь к нему кого-нибудь, и готовь людей к выходу.

Я выдохнул. Как гора с плеч… Окинул псов взглядом, ткнул пальцем в Щенка:

— Все слышали? Через два часа выходим. Венсан, пулей к Хрусту, пусть отводит пехоту к Бургундским воротам, потом теми же копытами отправляйся к мастеру Ришару, заберёшь мои доспехи…

Не дослушав, Щенок развернул свою кобылку и рванул вверх по улице.

Мы отошли к Бургундским воротам. Честно говоря, хотелось как можно скорее убраться из этого города. Не сложились у нас с ним отношения. Я так рвался к нему на помощь, потратил столько сил, кровь пролил, а итог оказался плачевным: меня обвинили в предательстве. Это такая награда? И дело ещё не завершено. Окончательную точку должен поставить дофин Карл. Вместе со мной к нему в Шинон отправлялся Бодрикур. Бальи выделил Роберу охрану из нескольких кутилье, судебного секретаря с подробным докладом и повозку с припасами. Вроде бы Сен-Север реквизировал всю тягловую скотину, но специально для Бодрикура нашли двух мулов. Нам свои повозки пришлось бросить, как и бо́льшую часть запасов. Распределили между псами остатки продовольствия, серебро, порох, канцелярию брата Стефана, и в сумерках вышли за ворота.

Шли не таясь, при свете факелов. Англичане просматривали все входы и выходы, и заметили нас сразу. Время, когда французы контролировали дорогу на Бриар, кануло в лету, и если небольшие группы всадников ещё могли просочиться, то колонну из трёхсот с лишним человек спрятать при всём желании не получится. Возле форта Сен-Лу нас уже поджидали. Подъехали двое, но в темноте за их спинами угадывалось движение ещё нескольких десятков человек, да и со стен форта наверняка были нацелены луки, а то и что-то покруче калибром.

— Кто такие? — ставя коня поперёк дороги властно вопросил один.

Второй отъехал к правой бровке, пытаясь разглядеть всю колонну целиком. Сумерки сгустились, но огни факелов показывал её примерную длину, и англичанину она не понравилась. Он быстро сказал что-то на своей тарабарщине, и первый напрягся, подбирая поводья.

— Кто такие? — проговорил тот уже резче.

— Не стоит беспокоиться, сын мой, — слащавый голос отца Томмазо кого угодно мог настроить на переговоры. — Я посланник герцога Бургундии к сэру Толботу. Нынче возвращаюсь к своему сюзерену, это моя свита. Жан, покажи сопроводительные бумаги.

Клещ подъехал к англичанину и протянул свиток с болтающимися на шнурах печатями.

— Смотри. Вот печать Толбота. Узнаёшь? Эта герцога Филиппа.

Англичанину плевать было на печати, он смотрел на отца Томмазо.

— К сэру Толботу? Но вас видели выезжающими из Орлеана. Что вы делали в этом французском гнезде… — он попытался подобрать что-то оскорбительное, но словарного запаса не хватило.

— Так и есть, сын мой, — согласился отец Томмазо. — Ты весьма прозорлив. Я и в самом деле заехал в Орлеан, дабы помолится в соборе Святого Креста. Это грех быть рядом и не посетить сей храм святости. Я провёл в его пределах несколько часов, вымаливая у Господа прощение за прегрешения людские. И Господь смилостивился, даровав его всем нам.

— За нас молиться не надо, — усмехнулся англичанин и повернулся к напарнику. — Скоро мы сами сможем помолиться в том соборе.

Оба засмеялись, потом первый сказал:

— Поздно вы собрались в дорогу, монсеньор, не видно уже ничего.

— Господь освещает нам путь.

— Ладно, проезжайте.

Мы двинулись дальше. Я оказался прав, чуть дальше между дорогой и фортом угадывались силуэты выстроившихся в несколько рядов солдат. Стояли тихо, без огней, готовые к нападению. Под ложечкой засосало. Хруст передал по цепочке в хвост колонны, чтоб были готовы, но англичане с места не сдвинулись.

Мы отошли от форта Сен-Лу на два лье и только после этого остановились на ночлег. Разбивать лагерь не стали. Зажгли костры по периметру, выставили караул и увалились прямо на землю. С рассветом двинулись дальше. Шли быстро. Возле Жаржо переправились на левый берег Луары и повернули на южную дорогу. Увидев к концу второго дня стены Шомон-сюр-Тарона, сбавили обороты и отдыхали целый день. Пользуясь передышкой, брат Стефан отправился на местный рынок присмотреться к повозкам и мулам. Денег было немного, но и цены не пугали орлеанскими высотами.

Отец Томмазо сидел у костра, пил горячий отвар. С виду обычный монах-доминиканец. Белая ряса покрыта дорожной пылью, изношена, тонзура на макушке заросла и требовала бритвы. Лицо худощавое, пальцы тонкие, глаза вдумчивые. Внешне он совершенно не походил на того Николая Львовича, которого я помнил. Ментально по-прежнему добрый, искренний… но в то же время страшный. Голос его продирал до мурашек, к нему требовалась привычка. Многие зрители в зале суда вздрагивали, когда он говорил с Гокуром и Кошоном, а Бодрикур до сих пор старался не смотреть в его сторону. И тем не менее готов в споре с ним идти до конца. Неужели он настолько уверен в своей лжи, что не боится ни бога, ни чёрта, ни отца Томмазо? Или просто он глуп и не осознаёт возможных последствий? Либо… Отец Томмазо и Гокур говорили о каком-то Ла Тремуе, дескать, тот возглавляет некую партию при дворе дофина, к которой так же относится и Гокур. Не это ли придаёт сил Бодрикуру?

— Вольгаст, сын мой, присядь рядом, — отец Томмазо повёл рукой справа от себя, я подошёл и послушно сел. — Мы не виделись почти год. Ты возмужал, стал сильнее. Только этот шрам… — он поморщился. — Пообещай, что будешь вести себя осторожно.

— Обещаю, монсеньор.

— Надеюсь на это… Ты собрал сильный отряд. Всю дорогу я присматриваюсь к твоим людям, они выносливы и послушны. Но их слишком много. Мы нищенствующий орден, живём подаяниями, а у тебя и всадники, и артиллерия. Настоящая армия.

— Война дело дорогое, — кивнул я. — Но братьям-проповедникам незачем тратить серебро. Достаточно найти нанимателя, который сделает это за них…

— Вот только я просил шестьдесят человек, — словно не слыша меня, заключил отец Томмазо. — Зачем ты полез в Орлеан? Тебе не хватило Лотарингии? Граф Водемон обратил на тебя внимание, ты мог сделать карьеру при его дворе, а уж я бы постарался, чтобы никто эту карьеру не разрушил. Но тебя понесло… Вольгаст, ты повёл себя как мальчишка. Взял в плен Рене и тут же отпустил его, разозлил Черного барона, рассорился с дю Валем, а через него и с герцогом Бургундским.

Он замолчал, глядя на угли. Я тоже держал рот закрытым. Весь этот разбор полётов пошёл как-то не в мою пользу. Я надеялся, да что там надеялся — не сомневался, что всё делаю правильно, и отец Томмазо будет доволен. Но оказывается всё намного сложнее.

Выждав минуту, я всё-таки осмелился произнести хоть что-то в своё оправдание:

— Монсеньор, мне, конечно, далеко до великого полководца, но шестьдесят человек, поверьте, мало. Я в этом теперь разбираюсь. Ни одного серьёзного дела не провернуть. Даже взять какой-нибудь зачуханный городишко вроде Вокулёра потребуется не менее пары сотен наёмников…

Отец Томмазо по-прежнему меня не слушал. Он сидел, погрузившись в свои мысли и перебирая чётки. Придя к какому-то внутреннему соглашению, кивнул:

— То, что ты завязал дружбу с Рене Анжуйским… может и пригодится. Посмотрим. Рене близок к дофину… и то, что он подарил тебе виконство… это интересно, это может дать шанс…

Он по обыкновению говорил загадками, поэтому многое проходило мимо моего понимания. Что ему интересно, какой шанс? Если питаться крохами с информационного стола, то никогда не наешься.

— Николай Львович… монсеньор… Вы всё время говорите загадками, я не всё понимаю… да что там не всё — почти ничего не понимаю. Вы хотите шестьдесят наёмников? Но почему именно шестьдесят, для какой цели? Если бы я знал, что мне предстоит, я бы точно сказал, сколько людей для этого нужно. Возможно, хватит шестидесяти, а, возможно, нет. Я в растерянности. Я знаю, что ничего не знаю. Как вы хотите добиться результата, если ничего не говорите?

Отец Томмазо задумчиво посмотрел на меня, словно оценивая, и кивнул:

— Хорошо, Вольгаст, что ты хочешь знать?

Я подобрался:

— Монсеньор, у меня столько вопросов, столько… Я никак не могу понять: вы за англичан или за французов? Вы контролируете поставки серебра из Бургундии в английскую армию, поддержали моё участие в войне за лотарингское наследство и недовольны нашими с дю Валем отношениями. Вы в курсе, что он пытался судить меня за кражу моего же коня и казнить? Я более склонен считать, что вы поддерживаете Бургундию, но в то же время бываете при дворе дофина Карла. Вы главный инквизитор Франции, у вас в заветном сундучке свитки с fleur-de-lis. Я не понимаю, у меня голова кругом. Вы можете хоть что-то объяснить?

Слушая мои жалобы, отец Томмазо кивал головой с упорством китайского болванчика и улыбался. Когда я замолчал, его взгляд выражал самодовольство сытого хищника.

— Такие люди как ты и я, Вольгаст, обязаны соблюдать нейтралитет. Мы из будущего, мы многое знаем, ко многому готовы, и потому…

— Так это из-за нейтралитета вы приказали сжечь Жанну д’Арк на рыночной площади Вокулёра? — в нетерпении выкрикнул я.

— Это было необходим…

— Вы нанесли такой удар по истории! Я не представляю, как теперь из этого выкручиваться. Как снять осаду с Орлеана? Как освободить Реймс, короновать Карла?

— А с чего ты решил, что в реальной истории именно Жанна сняла осаду с Орлеана?

— Ну хотя бы по тому факту, что именно родственники Жанны получили дворянство и освобождение от налогов. Не станете же вы утверждать, что ни с того ни с сего король взял и выдал такую привилегию неизвестному семейству простолюдинов из Домреми? Плюшки-то весомые. А Генрих V? Как он умудрился выжить? Он должен был сдохнуть от дизентерии в тысяча четыреста двадцать втором году!.

— Я не позволил этому случится.

— То есть, вы посоветовали ему чаще мыть руки и пить кипячёную воду?

— Не упрощай, Вольгаст. Правила профилактики дизентерии знает каждый человек из нашей современности, просто надо соблюдать личную гигиену, тем более, если знаешь, какая именно болезнь должна стать причиной твоей смерти.

— Погодите, вы хотите сказать, что Генрих V… что Генрих V… если он знал о причине… Он такой же попаданец, как мы с вами?

— А что тебя удивляет? Или ты расстроился, что попал в тело реймсского бастарда, а не короля? Брось, тебе ещё повезло. Большинство несчастных оказываются во всевозможном сброде: городском плебсе, вилланах, и чаще это уже люди в годах, а то и вовсе старики. Я знаю случай, когда некто оказался в теле воришки приговорённого к повешению. Представь, каково было его удивление, когда из-под его ног выбили скамью, — отец Томмазо засмеялся негромким въедливым смехом. — Я стоял рядом и всё слышал. Он успел лишь проговорить: что за чёрт, где я? — и тут же петля стянула его шею. И на этом его путешествие во времени закончилось. Быстро, правда?

Я вспомнил свой первый день. Мартин явился в наш дом по мою душу с явным намерением если не убить, так покалечить точно. И покалечил бы, будь на моём месте кто-то менее подготовленный к подобным визитам. Один против троих — в такой ситуации сложно одержать победу, не имея определённых навыков. Мне повезло, я имел, и поэтому не умер сразу по прибытии в средневековье.

— Монсеньор, как же вы узнали, что Генрих — это кто-то из будущего?

— Это не сложно, если способен сопоставить очевидное. Но в данном случае, важно не то «как», а то — «кто».

— Кто?

— Кто попал в тело короля Англии.

— И кто же это?

Взгляд главного инквизитора снова стал напоминать сытого хищника.

— Ты всегда обладал неплохими способностями к анализу, Дмитрий. Ты знаешь историю, знаешь реальную дату смерти Генриха V. Оттолкнись от того, что Генрих — один из лучших полководцев своей эпохи.

Я кивнул: он действительно один из лучших, и начал с того, что ещё задолго до нападения на Францию привёл к покорности взбунтовавшихся валлийцев. Война была долгая, изнурительная и позволила Генриху набраться опыта на стезе военного искусства. Попутно он трижды пресёк попытки северо-английской знати предъявить права на королевский престол, а заодно поднаторел в управлении государством. Заняв трон после смерти отца, он начал объединять Англию в единую нацию, списав предварительно народу все старые долги и прегрешения. Ещё будучи наследником престола, Генрих отказался следовать политике отца по сближению с французской короной, и полностью поддержал бургиньонов в их стремлении оттеснить арманьяков от власти. Цель была одна: расколоть Францию и, пользуясь внутренней неразберихой, захватить страну.

Отчасти ему это удалось. Высадившись в тысяча четыреста пятнадцатом году в устье Сены, Генрих осадил Арфлёр и спустя полтора месяца взял его. Тут надо сказать несколько слов в пользу моего недоброжелателя Рауля де Гокура. Именно он руководил обороной города. Имея всего четыре сотни солдат, он в течении месяца противостоял восьмитысячной армии англичан, и сдался лишь после того, как потерял надежду на помощь из вне.

Далее последовали разгром французской армии у никому тогда не известной деревушки Азенкур и уничтожение генуэзского флота, пытавшегося помочь французам освободить Арфлёр. В тысяча четыреста шестнадцатом Генрих заключил договор с императором Священной Римской империи Сигизмундом о военном и политическом, что позволило ему захватить Нормандию.

После падения Руана, столицы Нормандии, Генрих прибрал к рукам всю Северную Францию и двинулся на Париж. Бургиньоны и арманьяки в связи с английским вторжением на время позабыли о своей вражде, и даже в битве при Азенкуре встали плечо к плечу. Генриха такой подход не устраивал. С его подачи между главами обеих партий герцогом Бургундии Жаном Бесстрашным и дофином Карлом была устроена встреча на мосту Монтеро, во время которой Жан Бесстрашный был убит. Это привело к тому, что новый герцог Бургундии Филипп Добрый, обозлённый на Карла за гибель отца, заключил с англичанами союз и поспешил занять Париж с перспективой передачи его англичанам. Я уже рассказывал, как бегал по парижским улицам с воплями «бей французов!»? Так вот эти события происходили в одно и то же время.

Угроза перехода Парижа под руку Англии заставила Карла Безумного подписать договор в Труа и позволить Генриху жениться на французской принцессе. Война как бы завершилась, однако после смерти безумного короля Генрих обещанный трон не получил и боевые действия возобновились. Вот только…

Если внимательно отследить всё, что сделал Генрих до договора в Труа и после, то возникает интересная картина. За пять предыдущих лет он взял Нормандию, Пикардию, Бретань, Иль-де-Франс, Анжу, Мэн, а за девять последующих отметился лишь осадой Орлеана и вялым ковырянием в Пуату. Как будто два разных человека: первый деятельный, знающий, двигающийся к намеченной цели, второй — просто ни о чём. Да и осада Орлеана больше заслуга сэра Толбота, а не Генри. И если исходить из намёка отца Томмазо, то английского короля не просто подменили. Нет! Его подменил…

— Хотите сказать, что место Генриха занял человек, неплохо знающий историю, в том числе, от чего тот умер, но этот чувак не настолько талантлив в военном деле, чтобы повторить успех предыдущего телодержателя? Вы это хотели услышать?

— Ты никогда не страдал отсутствием ума в отличие от своего не слишком способного друга.

— Что вы хотите сказать? Генрих V… Кураев?

— Амен! — перекрестился отец Томмазо. — Так уж вышло, сын мой, что Игоря я встретил раньше тебя…

Я стиснул кулаки:

— Так вот почему вы встали на сторону Англии! Кураев, Кураев… Ну конечно! Вы всегда велись на его предложения по смене названия с «Двенадцати ливров» на «На двенадцать фунтов стерлингов». Несмотря ни на что, именно он был вашим любимчиком, а не я, и Англия была вам ближе… Погодите, но вы только что уверяли меня, что мы обязаны соблюдать нейтралитет, или хотя бы следовать историческим контурам, иначе неизвестно, что может произойти в будущем. Читали у Брэдбери про раздавленную бабочку? А здесь уже не бабочка, здесь миллиард бабочек, а также гусениц и прочих паучков. Исходя из этого, можно так переписать историю мира, что мы сами попросту исчезнем!

— Вольгаст, сын мой, если проводить сравнение с бабочками, то уже не важно, кто победит в Столетней войне. Ты столько народу отправил на кладбище, что все контуры давно стёрлись. Желаешь ты того или нет, но история уже идёт по иному пути, и ни Англия, ни Франция, ни какая другая страна не имеют значения. Всё, что делается, отныне подвластно лишь нам, и мы — именно мы — получили возможность создать новую историю, новый мир. Понимаешь? Зная, что может произойти, мы исключим из нового мира эпидемии, войны, всякого рода сегрегацию, и создадим нечто иное, отличное от того, через что прошло человечество. Не будет ни Гитлера, ни Наполеона, ни атомных бомбардировок. Представь: мир равенства и братства! — отец Томмазо вознёс руки к небу и блаженно улыбнулся. — Как тебе такое?

Идея по смыслу хорошая, кто бы спорил, тем более что история уже знает нечто подобное. Равенство и братство! Как скажет в будущем один француз: Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим — кто был ничем, тот станет всем. Похоже, Николай Львович вознамерился распространить идеи коммунизма не на одну конкретную страну, а на весь мир, как и мечтали о том основоположники данной теории. Не хочу спорить на эту тему, есть в ней и положительные и отрицательные стороны, поэтому исходя из того, что ничего идеального не существует, решил ограничиться следующим вопросом:

— Но к чему всё это? Жизнь коротка, вы не успеете построить то братство, о котором мечтаете.

Кажется, мой вопрос заставил отца Томмазо впасть в некое подобие ступора. Глаза его расширились, и несколько секунд он смотрел на меня не мигая, как удав на жабу. Потом очнулся, встряхнул головой.

— Вольгаст, поверь, время не имеет значения, важна преемственность.

Произнесено это было с такой вкрадчивостью, что меня прошиб пот. Я разом взопрел, чувствуя, как меж лопаток стекают холодные ручейки, а пальцы невольно складываются в щепоть. Какая преемственность, о чём он?

Однако отец Томмазо не стал заострять внимание на этом, положил руку мне на плечо и сказал:

— Всему свой черёд, Вольгаст, всему свой черёд. А пока я прошу тебя исполнить одну мою просьбу, — он вздохнул. — Я не могу пойти с тобой дальше, и на суд к дофину ты явишься один…

— То есть? Я вообще-то рассчитывал на вашу поддержку.

— Поддержку тебе окажет Марго.

— Марго?

— Да. Она встретит тебя в Блуа и проводит в Шинон.

То, что Марго присоединится ко мне, новость хорошая, но присутствие отца Томмазо на встрече с дофином виделось мне более выигрышным. Захочет ли Карл прислушаться к моим доводам против лжи Бодрикура без главного инквизитора, это вопрос.

Однако просьбы отца Томмазо равнозначны приказам. А Марго, как ни крути, тоже не последний винтик во французской политической системе. И Водемон, и герцог Рене держались с ней на равных. Не знаю, кто она есть на самом деле, но жить в бегинаже и впаривать паломникам щепки от Креста Христова не основной род её деятельности.

— Жаль, что вас там не будет, монсеньор.

— Увы, с некоторых пор путь ко двору дофина мне закрыт.

— Надеюсь, это не связано с вашей поддержкой короля Генриха?

— Отчасти… Дофин Карл относится ко мне с большим доверием. Я пытаюсь помирить их: Генриха и Карла, и завершить, наконец, эту ужасную войну. К сожалению, дофина сейчас окружают люди, которым война приносит высокий доход. Гибель мирных жителей, болезни, голод их не смущают. Чтобы остановить этих людей, оттеснить от престола, мне необходимо поговорить с одним человеком. Это женщина… — отец Томмазо прищурился, голос его стал строже. — Катрин де л’Иль-Бушар.

— Любовница дофина? — не удержался я.

— Значит, ты о ней уже знаешь… Что ж, так даже проще. Вольгаст, ты должен понимать, что это очень умная, красивая и коварная женщина. Она ежедневно льёт в уши Карлу ложь о происходящих в стране событиях и мешает моим усилиям о начале мирных переговоров. Поэтому прошу тебя: уговори её встретиться со мной. На любых условиях, в любом указанном месте… Если мы не прекратим это кровопролитие…

— … то вы не сможете создать мир равенства и братства, — продолжил я за него.

Отец Томмазо расстроенно вздохнул:

— Иронизируешь… Я с самого начала не хотел говорить тебе об этом, понимал твою возможную реакцию. Но сейчас у меня нет иного выхода, как только послать в Шинон тебя.

— А Марго? Разве она не может передать вашу весточку Катрин де л’Иль и договориться о времени и месте встречи?

— Катрин не станет слушать Марго, она ненавидит её, и это чувство между ними взаимно.

— А тёща дофина? Говорят, она бой-баба, воюет с любовницей так, что перья по замку разлетаются. Может, мне поговорить с ней?

— С королевой Иоландой у нас полное согласие, ибо ей тоже не нужна эта война. Шанс на мир существует, но необходимо убедить в этом Катрин, — отец Томмазо посмотрел на меня прямо. — Так ты поможешь мне, Вольгаст?

Помогу? Ну, не знаю, я всё-таки капитан роты наёмников, живу войной, и если она завершится, то что я буду кушать? Но, с другой стороны, я адекватный человек и понимаю, что война — это плохо. А насчёт покушать — для еды и прочих радостей у меня теперь есть виконство, отныне я, мать его, земледелец, вернее, землевладелец, правда, до сих пор не ясно, какие доходы я с этой земли получаю. Ну да разберёмся.

— Разумеется я помогу вам, монсеньор. Я поговорю с Катрин и постараюсь убедить её встретиться с вами.

— Вот и славно. О месте и времени сообщишь Марго, она передаст мне, и всё решится.

Отец Томмазо удовлетворённо потёр руки.

— Монсеньор, а можно вопрос личного характера?

— Конечно, сын, мой. Спрашивай, я внимательно слушаю.

Мне давно хотелось поделиться с кем-то относительно своих видений. Они всегда приходят во сне, и бывают настолько яркие, что невозможно понять: сплю я или всё по-настоящему? Особенно в первый раз, когда увидел отца…

— Иногда я вижу странные сны…

Отец Томмазо сразу же закивал:

— Да, да, понимаю, — он перекрестился. — Это отголоски истории, Вольгаст, её слёзы. Они капают, бередят душу. Ничто не проходит бесследно, и любые деяния, не согласованные со временем, будут вызывать эти картины. И чем дальше, тем чаще тебе придётся сталкиваться с ними.

Слёзы истории. Красиво сказано. Николай Львович оказывается поэт.

— А можно вернуться назад? В своё будущее?

— Вернуться? Да, есть один путь…

— Какой? — задохнувшись от нахлынувшей надежды, подался я вперёд.

— Получить бессмертие. И тогда двигаясь в общем потоке времени ты вернёшься туда, откуда прибыл.

Я напрягся. Шутит? В общем потоке времени… Отец Томмазо за столько лет нахождения в средневековье уже привык к своему положению, а я здесь всего лишь год, и меня так тянет домой…

Утром мы двинулись к Блуа, а отец Томмазо остался в Шомон-сюр-Тарон. Вместе с ним остался Чучельник. Я уже настолько привык к молчаливому присутствию арбалетчика, что это расставание вызвало во мне чувство потери. Я попытался объяснить это тем, что Чучельник лейтенант стрелков, и боевая эффективность стрельбы без него упадёт. Но это не так. Эффективность останется на прежнем уровне, просто мне стало немножечко обидно. Мы столько времени вместе, через такое прошли, и вдруг… это расставание. Хотя сам Чучельник не выказал ни удручения, ни сожаления — ни-че-го. Он просто вернулся к старому хозяину. И это было обиднее всего. Да.

Но война продолжается, и незаменимых людей на ней быть не может.

На следующем привале мы собрались в кружок всем командным составом и обсудили новую кандидатуру на должность лейтенанта. Хруст предложил невзрачного коренастого мужичка лет сорока. Когда-то тот был простым разносчиком зерна, возил пшеницу на мельницу, оттуда муку на рынок. Но в один прекрасный зимний день услышал мой призыв о наборе в роту Псов Господних, и решил присоединиться. Взял в руки арбалет и прошёл с ротой весь путь от Вокулёра до Орлеана. Звали его Миттеран. Легран, подумав, кивнул согласно, брат Стефан тоже. Сельма промолчала, Дюпон пожал плечами.

Камышовый Жак открыл было рот, чтобы высказать свои соображения, но совещательного голоса он не имел, поэтому я пихнул его локтем в бок и сказал:

— Добро. Венсан, зови коренастого в круг.

Когда тот подошёл, я указал на брёвнышко:

— Садись.

Миттеран сел. Невозмутимый, в глазах спокойствие, такой и в бою будет спокойным. Достойная смена Чучельнику.

— Назначаю тебя лейтенантом арбалетчиков. Что делать — знаешь, подведёшь в бою — повешу.

Миттеран встал.

— Спасибо, капитан. Вы не пожалеете о своём выборе.

Пожалею или нет, покажет первый же бой, и если Миттеран накосячит, я реально его повешу. Он понял это по моему взгляду и не испугался, значит, готов идти до конца и готов отвечать за свои ошибки. Отлично, можно двигаться дальше.

До Блуа мы добрались за три дня. Торопиться было не к чему, намечающиеся разборки с Бодрикуром при светлом лике дофина меня не радовали, ибо я не был уверен в успехе. То, что мы встретимся с Марго, это хорошо, но так ли она сильна в политических интригах, как отец Томмазо? Я вообще не понимал, на кой ляд нужна эта поездка в Шинон. Неужели нельзя было решить все вопросы в Орлеане? У главного инквизитора достаточно власти, чтобы погрозить пальцем де Гокуру и настоять на моей версии происходящего. Я невиновен, Бодрикур шпион — что тут сложного? Впрочем, после разговора с монсеньором, я начал подозревать, что он намеренно затеял эту поездку, дабы договориться о встрече с Катрин де л’Иль-Бушар. Для этого ему понадобился человек, которому он полностью доверяет, то бишь, я.

Хорошо, пусть так, надо договориться — договоримся. Однако отец Томмазо не оставил и намёка, как сделать это. Как сподвигнуть женщину по всем признакам властную и ни в грош не ставящую никого, кроме дофина, да и то лишь по меркантильным соображениям, к переговорам с человеком, которого она, по всей видимости, ненавидит. Ла Гир много успел рассказать о ней, пока мы тряслись в сёдлах по дороге на Бар-ле-Дюк. Катрин де л’Иль-Бушар красавица каких поискать, а ещё коварная, злобная, жестокая, жадная… Господи, хоть бы один положительный эпитет! И ни одной слабости, ибо даже жадность её простиралась исключительно на подарки от дофина, поэтому купить её не получится. А что тогда? Похитить? Мадам, пардон, я вас похищаю, потому что одному инквизитору очень хочется поговорить с вами… Но после этого смело можно переходить на сторону англичан, потому что на стороне французов мне точно делать будет нечего.

Ещё можно попробовать надавить через мужа… Да, да, любовница дофина замужем, причём не просто замужем, а замужем за Жоржем де Ла Тремуем, тем самым Ла Тремуем, который является великим камергером и одновременно лидером противостоящей отцу Томмазо партии. Очень сильная партия, и теперь понятно, откуда она эти силы черпает — из скрипучей постели дофина Карла. И что интересно, муж абсолютно не ревнует благоверную, ибо он-то как раз имеет слабости, причём, минимум две. Первая — стяжательство. Он берёт подарки, гостинцы, взятки, подношения и прочее в том же духе со всех, с кого можно взять. Денег у меня нет, но я могу пообещать что-нибудь, если он уговорит супругу на встречу. Правда, не знаю пока, что. Вторая слабость — чревоугодие. Ла Гир, смеясь, поведал, что Тремуй если не спит, то жрёт. Он, разумеется, утрировал, но то, что Тремуй похож на объевшуюся свинью, говорил и д’Оссонвиль. Если удивить милого Жоржа какой-нибудь кулинарной новинкой, то он может оказать протекцию. Вот только где найти новинку? Все самые изысканные кушания, которые только существовали в известных на сей момент пределах, уже давно прошли через его желудок.

Я начал перебирать в голове кулинарные рецепты, но отец мой готовил не очень, а сам я вообще ненавижу стоять у плиты, поэтому наше семейное меню никогда разнообразием не радовало: картошка жаренная, картошка варёная, покупные пельмени, макароны, майонез… Майонез? Ага… Универсальный соус, подходит ко всем блюдам без исключения и придаёт им своеобразный ласкающий душу вкус. Придумают его ещё только в девятнадцатом веке, да и то он будет далёк от совершенства, а я точно знаю, что ему надо: горчица, уксус, соль-перец по вкусу, растительное масло и яичный желток. Пропорции неизвестны, но тут можно поэкспериментировать. Уверен только, что больше всего идёт масла, остальное в пределах нормы. Короче, надо кого-то загрузить.

— Хруст! — окликнул я пехотного лейтенанта. — Кто у нас пищу готовит?

Вопрос застал Хруста врасплох. Некоторое время он смотрел на меня выпученными глазами, не понимая, с какой целью я интересуюсь, потом не вполне уверенно произнёс:

— В каждом десятке по-разному, господин, сами меж собой решают.

— А для нас?

— Для нас… ну… Сельма. Иногда Щенок помогает.

Я обернулся к мальчишке:

— Венсан?

— Да, я иногда готовлю, — с готовностью подтвердил тот. — Но у меня не очень получается. Я пока ещё учусь…

— Так это ты позавчера чечевицу не доварил?

— И пересолил, — хмыкнул Хруст.

Щенок благоразумно промолчал, сделав вид, что не услышал. Я не стал заострять внимание на этом, чёрт с этой чечевицей, Щенок с приготовлением майонеза не справится в любом случае, слишком сложная процедура, требующая определённых профессиональных навыков. Да и Сельма вряд ли сможет. Здесь нужен повар, какой-нибудь соус-шеф с чувством баланса вкусов и текстур. Такого следует искать на королевской кухне или в дорогом трактире по типу того, где мы встречались с Жировиком. Надеюсь, нечто похожее появится по дороге, а пока я начал приглядываться к силуэтам каменных построек, возникших на высоком правом берегу Луары.

Блуа.

Чудный сентябрьский вечер заканчивался; солнце присело нижним краем на вершины далёкого леса, и длинные горячие лучи золотили шпили церквей и черепицу на крышах особенным тёплым светом. Такой свет очень важен прохладными сентябрьскими вечерами, ибо согревает не только тело, но и душу. Отзвенели колокола, ставни домов закрылись, улочки левобережных предместий опустели.

Мы шли меж пустых полей с примятой стернёй, с разбросанной по обочинам соломой. Стража на предмостных укреплениях заметила нас сразу, но патрули высылать не стала. Три сотни наёмников для такого города как Блуа не проблема: гарнизон в связи с близким расположением английской армии усилен, наверняка есть артиллерия. На подходе к предместьям я велел остановиться. Место широкое, открытое, справа длинные ряды скотных загонов, у берега дровяные склады, водяные мельницы. На земле старые кострища. Похоже, здесь часто останавливаются всякого рода компании. Вокруг полно хвороста, есть что бросить в костёр. Брат Стефан направился к загонам выторговать пару-тройку овец на ужин, псы занялись шалашами. Палатки ставили только для меня и Сельмы, причём, вместе со мной ютились келарь и Щенок. Давно пора прикупить для солидности хотя бы небольшой шатёр и десяток-другой палаток, но очень уж не хотелось обременять себя дополнительным имуществом. Рано или поздно это обязательно скажется на скорости передвижения. Сейчас мы совершаем переходы по тридцать-сорок километров в день, а с разросшимся обозом вряд ли сможем преодолевать больше двадцати.

Местные жители с опаской поглядывали на нас из-за полуприкрытых дверей. Наёмников по Франции бродило достаточно, и многие не гнушались грабежом и разбоем. Мы сами не раз были на грани того же. Когда три дня не жрал, вспорешь брюхо любому встречному, если у того в повозке мешок муки или окорок, поэтому население предпочитало держаться от нашего брата на расстоянии. Но вели мы себя спокойно, чечевица в мешках ещё не кончилась, да и серебро в мошне звенело, перед выходом из Орлеана Сен-Север расплатился с нами по-честному, и когда отец Стефан рассчитался с торговцем полновесными турскими ливрами за овец и бочонок пива, народ бояться перестал. Первыми к лагерю потянулись улыбчивые девицы с открытыми декольте, за ними пошли любители новостей и просто желающие послушать солдатских баек. Гражданский люд всегда был падок на общение, особенно в деревнях и пригородах, мы для них как театр: что-нибудь да расскажем. Можно, конечно, и по морде подучить, но тут не угадаешь. В этом мире нет ни интернета, ни телевиденья, а развлечений хочется, вот и приходится рисковать.

Я не разрешал бить гражданских, разве что выпросят. Нужно блюсти репутацию; собачьи головы на сюрко не дозволяли вести себя подобно грязному сброду, да и Блуа не то место, где допустят безнаказанное нарушение порядка. Блуа — владение герцога Орлеанского, и не важно, что тот сейчас сочинял стихи в аглицком Тауэре, имя хозяина так или иначе витало над окрестностями, заставляя уважать себя и его вассалов.

Место действительно в какой-то мере сакральное. Взгляды притягивал Блуаский замок. Именно в нём через тридцать лет состояться знаменитые поэтические состязания, в которых выступит Франсуа Вийон, осчастливив мир лучшими своими строками:

Да, Марго права. При всём моём воспитании и двух высших образованиях, в дворцовом этикете я дилетант. Я понял это на первом же привале, когда Марго начала показывать, как правильно держать спину, как устоять на ногах, не подставиться. Это в фильмах и книгах пришёл, раскланялся, улыбнулся, улыбнулись тебе. В реальности всё по-другому. Могут толкнуть, ущипнуть, ткнуть исподтишка чем-нибудь острым. Придворная жизнь это как в чан с серной кислотой: ныряют все, выплывает не каждый. Нужно быть осмотрительным и максимум осторожным в выборе слов и действий, а лучше вообще ни с кем не разговаривать, пока не поймёшь, чем это может обернуться.

На протяжении всего пути Марго неустанно описывала портреты и характеры приближённых Карла, кто друг, кто враг, кто просто так. Друзей при дворе у нас не было, только парочка ситуативных союзников. Доверять им Марго не советовала, потому что ситуация могла поменяться в любую минуту, и получалось, что ехали мы в растревоженный улей. Иоланда Арагонская, Артур де Ришмон, Жорж де Ла Тремуй, Танги дю Шатель, Арно де Барбазан, Жак Кёр — несмотря на внутренние разногласия и противоречие взглядов, периодически переходящие в бойню и разного рода покушения, против нас они будут драться если не сообща, то одновременно. Придётся лавировать, лебезить, подмасливать, говорить каждому в отдельности какой он добрый, хороший и как много сделал для Франции.

Про дофина Марго не сказала ни слова, а вот о Катрин де л’Иль-Бушар наговорила много и, в принципе, ничего нового. Отец Томмазо уже дал ей оценку, и с оценкой Марго она совпадала полностью: хищная, стервозная и дальше в том же духе.

В общем, судя из контекста, впереди нас ждал тот ещё ад, однако при всём этом Марго не выглядела обеспокоенной. Она сидела в седле свободно, улыбалась, периодически пересказывала различные курьёзы из придворной жизни, заливалась смехом. У меня возникла твёрдая убеждённость, что она не боится грядущего погружения в королевский гадюшник, наоборот, воспринимает его легко и с радостью, хотя в то же время прекрасно осознаёт, чем нам это грозит. У этой девчонки с замашками законченной кобры однозначно стальные яй… нервы. Глядя на неё, я тоже заряжался спокойствием и уверенностью в том, что Луара нам по колено, а Французские Альпы по плечо.

— Марго, а почему ты с ним? — спросил вдруг я.

— С кем? — не сразу поняла девушка.

— С отцом Томмазо. Ты давно могла составить партию какому-нибудь богатею, жить в собственном замке, растить детей. Могла находиться при дворе, а не мотаться туда-сюда по всей стране. Я помню, как смотрел на тебя Водемон. Один взмах ресниц, и он у твоих ног. Что уж говорить о Бодрикуре и дю Вале. Они взвоют от радости, если ты скажешь им «да». Но вместо королевского двора и герцога ты предпочла бегинаж в Реймсе и отца Томмазо.

— При дворе скучно, — без всякого жеманства ответила Марго. — Сплетни, мелкие пакости. Не моё.

— Ну да, куда лучше вольный ветер в лицо, вечная смена декораций и подгоревшая на костре чечевица. Это намного интереснее.

Марго рассмеялась:

— Ты просто не умеешь общаться с хозяевами придорожных трактиров, Вольгаст. Поверь, сто́ит только улыбнуться, как перед тобой тут же поставят кое-что получше подгоревшей чечевицы.

— Я серьёзно.

— Хочешь серьёзно? Что ж… если я и выйду замуж…

— … то не за бастарда, — хмыкнула из-за её спины Наина.

— Господин Вольгаст не бастард! — мгновенно вспыхнул Щенок. — Он виконт де Монвиль!

— И где замок этого виконта?

— Будет время, доберёмся и до замка, — пробурчал Камышовый Жак.

Да уж, было бы неплохо посмотреть на замок. Я так и не узнал, что он собой представляет, каковы доходы от земли и что там за городок рядом. Вряд ли герцог Рене подсунул мне что-то непрезентабельное, лишь бы избавиться. Нет. Это должен быть неплохой куш. В фантазиях я рассчитывал на нечто каменное с высокими стенами, круглыми башнями и трёхэтажным донжоном. А доход… На содержание подобного строения требуются солидные суммы: вечный мелкий ремонт, слуги, свечи, дрова для каминов. Отдельная статья для охраны, на лошадей, на продовольствие. А если жениться…

Я покосился на Марго.

Мне всё равно из какого она сословия. Держится как аристократка, пленяет всех умом, красотой, обаянием, неприступностью. Иногда похожа на злобную мразь, иногда на душку, но чаще — это нечто холодное и расчётливое. Герцоги ведут себя с ней на равных, простолюдины считают своей. В ней легко сочетаются простота и манерность. Она знакома с этикетом и знакома с правилами поведения в грязном трактире. Вряд ли она владеет фехтованием, но кинжал в её ладони опаснее меча.

Кто же ты на самом деле, красотка? Из какой ямы вытащил тебя отец Томмазо и почему приблизил к себе?

Ответы на эти вопросы наверняка ждали меня впереди, а пока мы двигались лесными дорогами Турени, обсуждая текущие проблемы. Иногда по пути попадались деревеньки, но все они оказывались пусты, только куры на обочинах да разбросанные в спешке вещи встречали нашу роту. Народец благоразумно сваливал в лесные чащи, подальше от незнакомцев с оружием. Лишь несколько городков приветствовали нас стрелками на башнях и закрытыми воротами.

Опасение людей понять было не сложно, особенно если вспомнить, что вытворяли англичане в окрестностях Труа и Орлеана. Вести подобного рода по стране разлетались быстро, голубиная почта работала исправно. Она же, по всей видимости, сообщила о нашем приближении в Шинон. За пару лье до города нас встретила группа всадников. По красно-зелёным сюрко не сложно было признать в них шотландцев. Королевская гвардия. Такой же точно отряд сопровождал сеньора де Нуадана в его поисках девы из Лотарингии. Я присмотрелся, надеясь увидеть знакомые лица, но увы, все они казались одинаковыми. Я бы даже сказал: одинаково грозными. Старший развернул коня поперёк дороги и окликнул ехавшего первым Камышового Жака:

— Эй, кто есть твой капитан?

Жака он за капитана не посчитал, хотя здоровяк был прикинут неплохо: бригантина, поножи, кабассет с плюмажем из петушиных перьев. Не вот тебе рыцарь, но для командира наёмников сойдёт.

— А какое тебе дело до моего капитана?

— О том я говорить только с ним. Зови его немед… немед… Быстро!

Жак обернулся ко мне и пожал плечами:

— Капитан, ну ты сам слышал.

Шотландец перевёл взгляд на меня и сомнительно сморщился. Наверное, ожидал увидеть нечто более представительное, но, как говорится, фасад не всегда соответствует интерьеру. Одет я был как небогатый ремесленник в выцветшую котту и потёртые шоссы, лишь буланый выделялся на общем фоне статью. Поспорить с ним в этом плане могла разве что серая в яблоках, вытанцовывающая под Марго… Впрочем, шотландец тут же обратил внимание и на саму Марго. Он уставился на неё так, словно собрался умыкнуть, и сейчас продумывал, как бы это поудобней сделать. Мне пришлось дёрнуть поводья и поставить буланого между ним и девушкой.

— Глаза сотрёшь.

— Dè? Э-э-э… — затряс он башкой, возвращаясь в реальность. — Что?

— Не туда смотришь. Тебе нужен капитан? Я капитан. Вольгаст де Сенеген. Говори, чего хотел.

Ему стоило труда, чтобы вспомнить, почему он остановил нас.

— Да… да… Есть приказ дофине не ходить Шинон чужие, э-э-э… an t-arm… войск… наёмник… Всё наёмник должен вставать Фонтенель. Это восход солнца от Шинон. Потом ждать разрешение.

Прислушиваясь к нему, я откровенно кривился. Этот посланец говорил на французском ещё хуже, чем Макфэйл. Неужели так сложно отправить для переговоров кого-то из местных? Того же сеньора Нуадана, например. Вряд ли тот до сих пор бродит по Лотарингии в поисках Жанны.

— А к чему такие сложности, уважаемый? Боитесь кого-то?

Шотландец приосанился:

— Мы никто не боится, — он ткнул пальцем в грудь. — Нас боится, и я мог доказать это маленький рыжий француз здесь и сейчас!

Вызов? Неожиданно. А где же брошенная перчатка? Впрочем, в средневековье дуэли как таковые существовали только в Италии и назывались смешно: бой в кустах. Французы, а с ними и вся остальная Европа, приобщились к данному обычаю лишь в конце пятнадцатого века, поэтому ни о какой брошенной перчатке речи быть не может. Мы ж не войну друг другу объявляем. Так что если кому-то хочется устроить скромный междусобойчик, то почему бы нет? Просто так, ради удовольствия.

— Надо же сколько в нас гонору, — с ноткой сочувствия проговорил я. — Куда торопишься, родной? И… Если ты такой отважный, почему англичане по-прежнему топчут поля Шотландии своими сабатонами?

Шотландец взвился разъярённым пламенем:

— Англичане не топчут! Никогда! Мы топчем! И я доказать!

Он потянул меч из ножен, оскалился. Я кивнул: что ж, давай померяемся силушкой богатырской. Взмахнём пару раз клинками, высечем искры. Поединок как таковой в мои планы не входил, разве что пощипать немножко словесно обнаглевшего гвардейца, ибо глупо начинать знакомство со смерти, не этому учила меня Марго весь путь от Блуа. Но шотландец принял мои щипки уж слишком близко к сердцу, а отступать при виде отточенной стали как-то неловко — посчитают трусом.

Что ж за язык у меня…

Шотландец подобрал поводья, в глазах отразилось безумие. Он реально настроился на драку, причём, с кровавым исходом, и стесняться ему нечего. Ему за это ничего не будет; убив меня — он убьёт того, кто посмел ослушаться приказа дофина, а если убью я, тогда всё намного сложнее, ибо этот шотландец на службе, а не приблудившийся наёмник.

Чёрт…

Сражаться верхом мне ещё не доводилось, здесь другая тактика и другие приёмы. Гуго обучал этому моего предшественника, но ни в голове, ни в мышечной памяти ничего не закрепилось. Вроде бы надо замахнуться, ударить, принять ответку на доспех. Вот только я без доспеха, а на этом шотландце полная броня. У меня перед ним никаких шансов.

Чёрт…

— Успокойтесь, господин гвардеец!

К моему счастью или стыду за меня вновь вступилась Марго. Неприятная тенденция; это начинает входить в привычку.

Я прикусил губу, а девчонка продолжила, премило улыбаясь:

— Похвально, сэр, что вам хватило смелости при полном облачении напасть на безоружного. Достойный поступок. Я непременно расскажу об этом при дворе, и вам воздадут честь и славу.

Шотландец покраснел, и это не кровь в голову, как только что, а кровь в щёки. Он поспешно вернул меч в ножны и нервно оглянулся на свиту. Все они были в красно-зелёных сюрко поверх бригантин, и вряд ли осуждали командира за желание отправить наглого мальчишку в преисподнюю. Одним французом больше, одним меньше… Привычные к смерти люди не часто задумываются, кто перед ними и есть ли у них возможность драться на равных. Задача всегда одна: победить, а уж какой ценой — не важно, и если противник в одних штанах и с ржавым ножом, то это даже лучше.

Так что я бы не осудил шотландца, нанеси он удар, тем более что я был готов к нему и уже примерялся, как поудобнее повернуться, дабы перехватить руку и сдёрнуть противника с седла. Получилось бы или нет — вопрос десятый, но Марго решила по-своему, и знаете… я ей благодарен.

Шотландец вскинул подбородок и проговорил:

— Юная дама зря думать, что я лишать жизнь этого мальчишка. Я лишь отшлёпать. Другой раз тогда. А вы всё равно ехать Фонтенель, таков приказ дофина. Там ждать разрешение великий камергер для прибыть в замок.

Он поклонился, потянул повод и рысью направил коня к вырисовывающимся на горизонте башням Шинона.

Я хмыкнул:

— Отшлёпать он хотел, как же. Шлёпальщик херов. Он собирался меня убить. Ты видела его глаза?

Марго хлопнула ресницами.

— Вольгаст, как у тебя это получается?

— Что?

— Находить врагов. Ты постоянно огрызаешься, всех задеваешь, ищешь причину для ссор. Ты как сухая трава, от любого уголька вспыхиваешь.

— Так не надо углями разбрасываться.

— Ты… ты такой же, как Ла Гир.

— Сравнила. Ла Гир на полголовы выше. И в плечах шире. Он как Жак… А тебе кто больше не нравится, я или Ла Гир?

Марго вздохнула и тронула кобылу пятками, посылая её вслед за гвардейцами.

— А что скажешь про д’Оссонвиля? — крикнул я уже ей в спину. — Представляешь, он хотел увести у меня Щенка! Ему, видите ли, нравится, как тот обыгрывает его в шахматы.

Сомневаюсь, что моя ирония была уместна, потому что Марго впервые со времён Вокулёра смотрела на меня с раздражением. Но Остапа, как говориться, понесло. До самого Фонтенеля я искрил дешёвым юмором, пытаясь то ли развеселить Марго, то ли добиться её прощения. Не получилось. Она так и не взглянула на меня больше, делая вид, что мы незнакомы.

Мы всё-таки нашли одну комнатёнку в провонявшем прокисшим вином трактире. Располагался он ближе к северной окраине и вниманием респектабельной публики не пользовался. Населяли его в основном обнаглевшие буржуа с самого низа городского дна, которые при виде настоящей женской красоты тут же изошлись на похабные предложения. Марго на их выпады не реагировала, гордо шла по проходу к лестнице, Наина урчала подобно разозлённой кошке и хваталась за нож, но именно моё присутствие сдерживало похабников от немедленного исполнения своих грязных желаний. Впрочем, не долго. Когда парочка типов с уголовной внешностью перешла от намёков к действиям, пришлось доставать меч.

Трактир отозвался на мой жест гомерическим смехом. Никто из постояльцев не поверил, что я способен противостоять им. Один против нескольких дюжин крепких мужиков, каждый из которых вооружён тесаком или топором. Даже не будучи профессиональными наёмниками, они знали, как этими предметами пользоваться, и были готовы пустить их в ход.

— Сопляк… — потянулся ко мне растопыренными пальцами один из уголовников. — Да я тебя…

Договорить он не успел. Я рубанул его по ноге чуть ниже колена, и он с воем покатился по полу забрызгивая кровью столы и стены. Народ вскочил с мест, вместо пальцев ко мне потянулось железо. Марго резво отпрыгнула к лестнице, в руке сам по себе появился сакс. Наина встала рядом с таким же саксом, и в тесноте трактирных стен это оружие было намного эффективнее моего полуторника.

Но сейчас речь шла не об эффективности, а о наглости. Кто сказал, что наглость города берёт? В подобных ситуациях, у кого фаберже круче, тому и счастье, поэтому я перехватил меч двумя руками, поднял его над левым плечом и сделал шаг вперёд.

— Ну, суки, кто первым в чистилище? Обеспечу проход без задержек!

В подтверждении своих слов провёл рубящий по диагонали и застыл в позе Тосиро Мифунэ из «Семи самураев». Изящная поза, и грозная. Однако народ ломиться в двери не стал, хотя слегка приуныл, кто-то даже протрезвел и оценил не только красоту Марго, но и стать. С такой статью по дешёвым трактирам не шастают, а если уж заявились, то это явно не какая-то там крестьянка или дочь конюха из соседней деревни, так что лучше не связываться. Да и голову на сюрко наконец-то разглядели. Половина посетителей вернулась к своим кружкам и закускам, лишь поглядывая на нас исподлобья, однако вторая половина всё же решила попытать судьбу, и катающийся по полу одноногий уголовник их своими криками не вразумил.

Ладно, вразумит железо.

Первому кинувшемуся на меня смертнику я рассёк брюхо — снизу вверх от паха до диафрагмы. Кишки не вывалились лишь потому, что тот успел пережать рану и согнуться. Второго встретил уколом в грудь; тут же крутанулся с шагом вправо и повёл мечом по горизонтали, разгоняя прочих желающих. Их это должно было напугать. Но не напугало. Двое пошли вправо, один метнул в меня топорик. Уворачиваться нельзя, за спиной Марго с Наиной. Скользящим движением я перехватил его в полёте, отбросил в сторону и прошипел сквозь зубы:

— Вдоль стены к выходу…

Повторять не пришлось. Марго движением заправского кавалериста махнула через стол, полоснув саксом по лицу попытавшегося схватить её бугая. Я подцепил носком тяжёлый табурет и швырнул под ноги любителю кидаться топорами. Сделал шаг, второй, принял на голомень тесак, откинул от себя и взглядом поймал Наину, перешагивающую через скрючившегося у стойки мужичка. Мелькнула бледная морда трактирщика, над головой просвистел очередной топор. Зал наполнился криками: бей, бей! Опрокидывая скамьи, к нам рвалась толпа взбешённых людей, но уже в следующее мгновенье мы выскочили за дверь.

На улице места больше, есть, где развернуться. Перед теми, кто выскочил за нами следом, я провёл черту по земле, ясно давая понять, что за неё заходить не сто́ит. Наина встала слева от меня, Марго справа и чуть сзади. Они что, драться собрались? Я заорал, пуча глаза:

— А ну пошли отсюда… В роту, быстро!

— Хочешь сдохнуть в одиночестве, бастард? — фыркнула Наина.

— Дура…

Марго оказалась разумнее. Она потянула Наину за плечо, вскочила на лошадь и крикнула уже на скаку:

— Не вздумай умереть, Вольгаст. Ты мне ещё нужен!

Нужен, не нужен, не об этом сейчас думать нужно… Мля, дёрнул же чёрт нас зайти в этот трактир. Полтора десятка откровенно бандитских рож взяли меня в полукольцо, под их нажимом я медленно попятился к дороге. Прохожие подались в стороны, но далеко отходить не спешили, интересно же посмотреть, чем дело кончится. Кто-то полез на изгородь, другие ударили по рукам, заключая пари.

Что ж…

Очерченная линия давно была пересечена, а я продолжал пятиться. Из трактира высыпало ещё человек десять. Все по мою душу? Ну-ну, только не помешайте друг другу. Они начали обходить меня с боков, пытаясь замкнуть круг. Я сделал шаг вперёд, показывая, что намерен наступать, и резко шагнул влево. Навстречу подался седой мужчина, демонстрируя зачатки вульгарной дестрезы. Где он учился этому стилю, не ведаю, но точно не у мастера фехтования: в стойку встал чуть подавшись вперёд, руку согнул в локте. Я не стал указывать ему на ошибки, провёл простой батман, отбивая его клинок в сторону, и вогнал острие меча в горло. Седой ещё не успел упасть, а я уже шагнул ему за спину и вышел из круга, продолжая отступать мягкими короткими шагами.

Зрители встретили мой финт рукоплесканиями. Приятно…

Приятно иметь дело с дилетантами. Четверо в трактире, один на улице. Если эти придурки и дальше будут изображать из себя великих фехтовальщиков, я укрою их телами всю дорогу через Фонтенель.

Увы, но даже дураки иногда учатся. Сообразив наконец, что я не из тех, кого без труда можно обобрать в подворотне, они двинулись сразу с трёх сторон. Близко подходить побоялись, и принялись тыкать в меня тесаками с дальней дистанции. Я парировал удар, перешёл в контратаку, одного достал в предплечье, другого в бедро, но на место выбывших встали новые. Кто-то прохрипел:

— … режьте его, режьте…

Я снова сделал выпад, двое отпрыгнули, но ещё двое насели сзади. Развернулся, повёл клинком по горизонтали, не дотянулся. Заметил телегу, начал отступать к ней. Под ноги покатилась пустая бочка. Юркая бабёнка с хищным носом глумливо ощерилась, указывая на меня грязным пальцем:

— В угол загоняйте, псину!

За «псину», конечно, обидно… Я боком перекатился через телегу и побежал к следующему зданию. Вслед полетели проклятья и вилы, и если первое унесло ветром, то вилы пролетели совсем рядом. На бегу обернулся: вся свора бежала не отставая, вбирая в себя новых охотников и зрителей.

У коновязи перебирал копытами и хрипел буланый. Путь к нему преграждали четверо. Не пробиться. Оставался один путь — на южную окраину. Стыдно-то как. Капитан роты Псов Господних, виконт, мать его, де Монвиль спасается бегством от толпы буржской шпаны. Бодрикур не видит… Надеюсь, Марго уже добралась до роты, и Легран догадается посадить своих кутилье на лошадей…

В спину прилетел камень, ещё один просвистел возле уха и врезался в кого-то из зевак. Я вильнул влево, вправо. Камни полетели чаще. И не только камни. В очередной раз мелькнул топор, под колено ударило что-то тяжёлое и тупое. Боль не сильная, но ногу подкосило, я припал на колено и покатился по земле. Вскочил, выставил меч перед собой. На острие с наскоку наскочил животом небритый детина и по инерции нанизал сам себя до гарды. Всхлипнул, плюнул в меня кровью и завалился набок. Рукоять вырвало из ладони. Чёрт! Хлопнул по поясу, нащупывая клевец… Мля! Тот остался у Щенка, малец выпросил его потренироваться. А вытащить меч из небритого уже не успеваю. Преследователи набегали. Десять шагов, девять…

Меня обдало вонью конского пота. Мимо на полном скаку промчались кутилье, даже волосы всколыхнулись. Поднялся визг, хрустнули кости. Половину преследователей смело, кони заплясали на упавших, всадники взялись рубить тех, кто устоял. Зрители бросились прочь; в поднявшейся суете разбираться кто прав, кто виноват времени нету, тем более что сзади уже набегала пехота, охватывая всю улицу.

Я вытащить меч из небритого и обтереть от крови. Отступил к обочине, увидел подъезжающую Марго.

— Вольгаст, ты как?

Голос её звучал ровно, но-таки слышались нотки испуга. Она испугалась за меня. А я испугался за неё… Сколько раз Камышовый Жак говорил, чтоб без него и братьев я никуда не лез. Будь мы вместе, ни один таракан в трактире не обернулся бы в нашу сторону.

Я подошёл к Марго, помог спуститься с седла, хотя она и без меня легко бы это сделала.

— Ты цела?

Не отвечая, она осмотрела меня, увидела порез на плече. Не помню, как я его заполучил, кто-то всё-таки дотянулся тесаком, а может, после того броска вилами… Неважно. Сельма даже заморачиваться не станет, ибо царапина. Марго не хуже лекарки разбиралась в ранах, хмыкнула, покачала головой и посмотрела мне в глаза.

— Ты опять рисковал.

— Кто не рискует, тот не пьёт шампанское! — с пафосом ответил я.

— Шампанское?

— Э-э-э… — задумчиво протянул я. До появления первых игристых вин оставалось ещё лет сто, а до настоящего шампанского почти триста, и Марго не могла знать, о чём я говорю. Но так как вопрос требовал ответа, пришлось импровизировать. — Реймсское вино. Ну, я же из Реймса, ты понимаешь. Диалект, чтоб его…

Марго недоверчиво покачала головой, но заострять внимание на моём очередном лингвистическом проколе не стала, тем более что к нам подъехал Легран.

— Капитан…

— Долго же я тебя ждал, — пробурчал я.

— Как только госпожа Марго появилась, мы сразу… — приложив руку к груди попытался оправдаться Легран.

— Ладно. Хруст где?

Легран махнул рукой вдоль улицы:

— Догоняет.

Рота в полном составе и по полной выкладке месила пыль Фонтенеля. Хруст впереди, за ним Щенок с баннером. Я кивком указал на трактир:

— Занимай здание. Хозяина ко мне.

И вразвалочку двинулся к колодцу.

Колодцем оказался бьющий из земных недр родник. Умелые руки обнесли место выхода высоким дубовым ограждением, установили сток, получилось что-то вроде самольющегося фонтана. Возле стока собралась очередь с вёдрами и бочками. Я жестом отогнал водоносов, снял котту и встал под струю. По телу прокатилась волна спазма. Ух! Крякнул, стиснул кулаки и вновь встал под струю. Постоял секунд двадцать, демонстрирую презрение к холоду, и шагнул назад. Взял полотенце из рук Щенка, начал растираться.

— Господин, вот хозяин трактира.

Хруст подтолкнул ко мне мертвенно бледного мужичка. Тот смотрел на меня выпучив круглые глаза и согнувшись в полупоклоне. Я не стал вдаваться в какие-либо объяснения и просто сказал:

— Теперь мы твои постояльцы, всех остальных — в шею. С тебя кормёжка и пойло, с нас защита. Я гляжу, тебя буржские пацаны за корень взяли. Всем им ша, в смысле, пинка под жопу. Теперь это моя маза, в смысле… Короче, ты нас кормишь, мы никого к тебе не подпускаем. Вопросы?

По скривившимся губёшкам не сложно было догадаться, что расклад трактирщику не понравился. Содержать на безвозмездной основе три сотни вечно голодных наёмников в его планы не входило, тем более что с буржскими у него вряд ли были какие-либо тёрки. Но спорить, а тем более возмущаться он не стал, лишь заикнулся:

— С-сколько в-вас…

— Сам считай, — сделал я круговой жест. — Всех, у кого псиная башка на сюрко.

Разглядев заполонивших улицу псов, трактирщик заблеял громче:

— Г-господин, я б-бедный ч-человек, а вас т-так много…

— Значит, слушай сюда. Говорю один раз, повторять не стану: я могу разобрать твой грёбаный трактир по брёвнышку, соорудить эшафот, поставить тебя на самый верх и поджечь. Как думаешь, из Шинона мой костёр увидят?

Трактирщик закивал:

— Я п-понял вас, г-господин. Не беспокойтесь, все б-будут сыты и д-довольны. П-приятного отдыха, надеюсь вы к нам н-надолго.

— Ага, тоже на это надеюсь. Вели служанкам отскоблить от грязи самую лучшую комнату. В ней будет жить молодая госпожа. Знаешь, что такое вивисекция?

— Н-нет.

— Если найду хоть пылинку — узнаешь.

Трактирщик склонился и попятился.

Пехота Хруста уже успела осмотреть трактир, проверила каждую комнату, каждый подвальный угол. На улицу выволокли трупы, уложили в один ряд с теми, кого пошинковали жандармы Леграна. Общий счёт получился не в пользу буржской братвы. Наши потери — царапина на моём плече, у них пять трупов и восемь пленных. Я удовлетворённо кивнул: нормальная такая цена за хамство. Пленных связали и бросили в сарай, их участь решим позже, а пока занялись устройством лагеря.

Места в трактире всем естественно не хватило, туда и полсотни человек едва поместиться, поэтому во дворе натянули тенты, поставили несколько палаток. Погода, слава богу, позволяла жить на улице, хотя по ночам уже становилось прохладно, сентябрь всё-таки. Но мы привычные, доводилось и на снегу спать. Для Марго приготовили комнату, ещё одну забрал брат Стефан, две оставшиеся отдали Сельме. Раненных не было, только больные. В большом коллективе всегда кто-нибудь чем-нибудь мается, тем более при нашей-то профессии, но в строй вставали все несмотря ни на что.

Мы с лейтенантами и камрадами разместились в общем зале. Трактирщик стоял за стойкой с грустной рожей, выковыривал ножом черноту из-под ногтей. Благодаря нам он лишился не только доходов, но и получил огромную расходную статью. Брат Стефан как-то подсчитал, что на пропитание роты уходит до трёх ливров в день. Ну что ж, это ему в награду за радушный приём.

С кухни доносился запах лукового супа. Вещь ароматная, но на мой вкус специфическая. Ни мне, ни моему приемнику это блюдо не нравилось. Марго, похоже, тоже. Тем не менее, к ужину она спустилась, и на стол перед нами, поставили одно большое блюдо. Предполагалось, что мы поочерёдно будем запускать в него ложки и наслаждаться вкусом варёного лука, чёрного хлеба и чего-то там ещё. Получалась эдакая тюря, достаточно жидкая и неаппетитная. Однако мои лейтенанты прилипли к блюду, да ещё покрякивали от удовольствия. Чечевица осточертела настолько, что уже не лезла в горло. Я ограничился пивом и пирогами, Марго попросила белого вина и варёную курицу.

Хлопнула дверь, к столу подошёл Грим. Марго сделала вид, что не знает его, я насторожился:

— Чего тебе?

— Капитан, там королевская гвардия.

Лейтенанты оторвались от супа. Камышовый Жак встал и потянулся за прислонённой к стене глефой.

— Много?

— Не, дюжина. Но с ними этот, как его… — он посмотрел на Марго, словно та могла подсказать, кто же там приехал с гвардейцами. — Который на дороге грубо разговаривал. Ребята его придержали, но он ведь и того — за подмогой сгонять может. Чё делать? Пускать?

Шотландец, стало быть. Ладно. Что ему понадобилось? В замке прослышали про наш междусобойчик с буржскими и решили узнать что к чему? Но такие драки не редкость, нет смысла обращать внимание на подобные вещи. Подумаешь, дворянин порубал пару простолюдинов. А уж если кому-то захотелось подробностей, то совсем не обязательно посылать гвардейцев, достаточно судебного клерка или какого-нибудь сержанта. Навести справки, послушать сплетни много ума не надо, и уже на их основании кто-то более высокого ранга сможет сделать выводы и принять решение.

Значит, причина в другом. В чём? Неужели шотландец не смог переварить мои слова и решил продолжить разговор?

— Пусть заходит. Но один. Понял?

— Да, капитан, — кивнул Грим.

Шотландец появился спустя минуту. Одет в тоже красно-зелёное сюрко, выражение лица надменное; сморщился, учуяв луковый суп. С презрением посмотрел на Жака, вставшего с боку с глефой в обнимку. На братьев Ле Фер, зашедших за спину, оборачиваться не стал. Взмахнул свитком с красной печатью.

— Это разрешать прибыть тебе замок.

Шотландец швырнул свиток на стол, едва не угодив в блюдо с супом. Ага, вот в чём дело, нам позволили посетить королевскую резиденцию. Однако, быстро. Я предполагал, что на это уйдёт не меньше недели. Надеялся отоспаться с дороги, подкопить жирок. Но так даже лучше. Быстрее начнём этот шпионский процесс. Проблем быть не должно, прямых доказательств против меня у Бодрикура нет, отобьёмся. Не зря же отец Томмазо отправил со мной Марго.

Я сломал печать, но развернуть свиток не успел, Марго забрала его у меня. Быстро пробежала глазами по строкам и передала Наине.

— Можете сообщить господину Ла Тремую, что мы будем ровно в назначенный час.

Шотландец поклонился и вышел.

— Можно мне тоже почитать? — потянулся я за свитком.

Наина сунула бумагу за отворот котты и привычно усмехнулась:

— Глаза испортишь.

— Завтра к трём часам по полудни мы должны быть на приёме у дофина, — сказала Марго.

— Вот так сразу к дофину? — вскинул я брови.

— А что тебя смущает?

— Ну, может, сначала к кому-то помельче, к великому камергеру, например, или коннетаблю.

— Коннетабля ты считаешь кем-то помельче? — фыркнула Наина.

— Ну уж точно не дофин.

— Мы по мелочам не размениваемся, — мило улыбнулась Марго.

Подбежал трактирщик, поставил перед ней курицу и кубок с вином. Глядя, как она отщипывает от исходящей ароматным паром тушки мясные волокна, я подумал: что ж, пусть будет дофин.

Королевский замок встретил нас холодом стен и мрачным молчанием. Высоченные башни, смурные лица стражников. У ворот собралась компания во главе с сеньором де Нуаданом. Мы сошли с коней, Нуадан поклонился Марго, меня как будто не узнал, а может и в самом деле не узнал. Впрочем, среди встречающих оказался граф д’Оссонвиль, и безо всякого лукавства скажу, что мы друг другу обрадовались. Д’Оссонвиль подмигнул и проговорил в своём обычном саркастическом тоне:

— Не хочу сказать, Сенеген, что скучал без тебя, но, чёрт возьми, с тобой здесь будет веселее, — и склонился перед Марго в глубоком поклоне. — Маргарита, вам я рад даже больше, чем этому недотёпе в дорожном плаще.

Действительно, в сравнении с графом одет я был достаточно скромно. Марго позаботилась, чтобы я выглядел пусть не по-королевски, но достаточно прилично, не хватало только разного рода украшений, каковыми блистали все, кроме меня и буланого.

Нуадан торжественно объявил:

— Его высочество дофин готов принять вас. Будьте любезны проследовать за мной, — и направился ко входу в королевские покои.

— Странно, — поглядывая на д’Оссонвиля негромко проговорил я, — мы здесь всего второй день, а дофин уже соизволил нас принять.

— А как иначе? — пожал плечами граф. — Это же…

— Дорогой Жерар, — обратилась к нему Марго, — благодарю, что так быстро откликнулись на мою просьбу. Очень рассчитываю на вашу поддержку.

— Маргарита, для вас — что угодно. Хоть под венец. Только, боюсь, Сенеген разрушит ту церковь, в которой мы пожелаем обвенчаться. Как он изливался перед вами на берегу Орнен! Не забуду этого никогда.

Я кашлянул.

— Ты тоже там был?

— О, разве мог я пропустить исполнение столь великолепных канцонов! Не понял только на каком это языке. Но звучно. Весьма.

Я бы, наверное, покраснел от неловкости — получается, на том концерте присутствовали не только Марго и мои псы — но в это время мы проходили тёмным коридором, и краснеть смысла не было, никто не оценит.

Сеньор де Нуадан провёл нас в тронный зал. Сразу стало как-то тесно и душно. Зал был не маленький, но и людей в нём скопилось много. Стояли группами по три-четыре человека, женщины, мужчины, в шелках, в бархате. В глаза бросались украшения: диадемы, ожерелья, браслеты, кольца. Если собрать всё в кучу и продать на рынке по дешёвке, то хватит нанять армию швейцарцев и вывести всех англичан под корень. Но кто ж отдаст своё?

Нуадан велел ждать и пропал, Марго тоже куда-то отошла, мы с д’Оссонвилем остались вдвоём. Граф кивнул кому-то, пару раз хмыкнул, зевнул. Я нервно оглядывался. Сейчас я был в положении Наташи Ростовой на первом балу. Опыта выхода в свет у меня было ровно ноль, ибо всякие там военные советы и пир в замке Бар-ле-Дюк не в счёт, а здесь собралось самое что ни на есть высшее общество Франции. Взгляды проницательные, движения сдержано-непринуждённые. Разговоры тихие, сливающиеся в единый монотонный гул. Где-то в глубине играла музыка, но тоже тихо и ненавязчиво.

Слева от меня стояли три кумушки и, помахивая опахалами, судачили меж собой. Я сначала не прислушивался к их бормотаньям, но потом поймал на себе оценивающие взгляды и навострил уши.

— Интересно у этого бастарда уложены волосы, — полупрезрительно проговорила одна.

— Мой прадед так же укладывал, — фыркнула вторая.

— Да ещё и рыжий, — повела глазками третья.

— Надеюсь, он не женат, иначе мне было бы жаль ту несчастную, вышедшую замуж за такую неотёсанную деревенщину.

Язык чесался ответить им что-нибудь в стиле уличных гопников, но я рыцарь, должен относиться к женщинам с уважением, даже если они плюются ядом. Поэтому просто поклонился. Д’Оссонвиль хмыкнул и проговорил негромко:

— Готовься, Сенеген.

— К чему?

— К долгой и мучительной смерти. Эти гусыни тебя оценили, и теперь будут щипать при каждой встрече, — он растянул губы в улыбке и добавил с ехидством. — Королевский двор.

— Я гляжу, ты к их укусам привык.

— Я слишком начитан и могу ответить какой-нибудь умной фразой, поэтому они стараются меня не замечать.

— Я тоже начитан.

— Но они об этом не знают… — он с сомнением покачал головой. — Но я всё равно не советовал бы тебе умничать. Знаешь, опасно… Это целое искусство воткнуть булавку в правильную задницу, потому что если не в правильную, то можно получить такой ответ, что даже личное знакомство с папой римским не спасёт.

Я пожал плечами: в общем-то, да, он прав. Но мне нет нужды обучаться искусству втыкания булавок в правильные задницы. При дворе я надолго не задержусь. Решу спор с Бодрикуром, верну себе честное имя, договорюсь о встрече с Катрин — и обратно на войну. Вот только не понятно, за кого воевать. Все эти интриги, подмигивания, подпрыгивания, недоговорённости… Теперь я был точно уверен, что отец Томмазо ни за англичан, ни за французов. Нет. Он за себя. Он манипулирует мной, манипулирует Игорем, и о чём-то хочет договорится с дофином. И нет никаких «других людей», которые как бы над всем этим. Отец Томмазо сам себе хозяин, а мы у него на побегушках. Англию он уже подмял под себя, осталось решить вопрос с Францией. А что потом?

Подошёл де Нуадан.

— Прошу следовать за мной, господа. Дофин примет вас в своей библиотеке на втором этаже.

Тут же из ниоткуда возникла Марго, похоже, пока камердинер отсутствовал, а мы с д’Оссонвилем обсуждали чужие задницы, она успела с кем-то о чём-то переговорить. Взгляд задумчивый и довольный. Марго здесь не только ради моих разборок с Бодрикуром; в её прелестной умной головке такое сплетение нитей ко всякого рода тайнам, что лучше в них не соваться, иначе увязнешь и пропадёшь.

Мы прошли мимо выстроившихся в ряд гвардейцев. Последний в ряду открыл тяжёлую дубовую дверь, и мы оказались в просторной комнате с шестью узкими окнами-бойницами и большим камином. На стенах гобелены, по углам высокие медные канделябры. Из библиотечного здесь были лишь высокий до потолка шкаф с книгами и сухонький старичок в мантии, видимо, архивариус.

У наружной стены за ореховым столиком сидели семь или восемь придворных, по всей видимости, ближний круг. Мордашки у всех колоритные, но взгляд притянула лишь маленькая тонкая женщина лет сорока пяти с высоким чистым лбом и надменным взглядом. Не дожидаясь представления, я сразу понял, кто это: Иоланда Арагонская — номинальная королева четырёх королевств: Арагона, Сицилии, Неаполя и Иерусалима, и по совместительству тёща дофина, та самая бой-баба, о которой рассказывал д’Оссонвиль по дороге из Меца в Бар-ле-Дюк. Удерживая в вощёных пальцах бокал с вином, она вела беседу с Бодрикуром. Этот проныра умудрился попасть на приём раньше нас. Интересно, он успел дать показания по нашему делу или это всего лишь милая ничего не значащая беседа?

Дофин — его я тоже узнал сразу — стоял у камина прислонившись плечом к полке. Выглядел он соответственно положению: бархатная мантия с меховой оторочкой, золотой пояс и большая несуразная шляпа, скорее вызывающая оторопь, чем являя ощущение прекрасного. Впрочем, всё, что на голове дофина, обязано быть модным и красивым. Разве что кроме лица: оно казалось уставшим. Взгляд тусклый, почти безжизненный, крупный мясистый нос, уголки губ отвисшие. Зато пальцы в перстнях, словно компенсация всему остальному.

Катрин де л’Иль-Бушар стояла рядом, придерживая Карла под локоть, и выглядела не в пример ярче. Действительно, редкая красавица. Золотые локоны слегка подвиты и укрыты кружевной сеткой. Ярко-красные губы, голубые глаза, фарфоровая кожа. Взгляд томный, но это если не сталкиваться с ним. Я столкнулся и вздрогнул. Господи, сколько же в нём холода и презрения. Договариваться с этой женщиной будет сложно, даже не представляю, как к ней подойти. Разве что в самом деле через мужа. Тот, кстати, сидел рядом с Иоландой на курульном кресле, сложив руки на животе. Толстый, с заплывшими свинячьими глазками, он видел всё и всех, и вот уже минуту не отрываясь смотрел на меня. Бодрикур наверняка сообщил ему, что я представляю интересы отца Томмазо, и Тремуй однозначно видел во мне врага.

Марго сделала небольшой шажок, становясь впереди нас. Не глядя на неё Карл устало проговорил:

— Опять ты…

Марго поклонилась:

— Сир, рада видеть вас вновь.

— Перестань, — вяло отмахнулся дофин. — Рада она, как же… Слышали? Она мне рада.

Все, кроме Иоланды и мужчины в синем шапероне, подобострастно захихикали, а Карл вздохнул ещё более устало:

— Ты всегда… всегда досаждала мне… всегда… Думаешь, я забыл, как ты укусила меня на палец? Шрам так и остался.

Я невольно втянул голову в плечи. Марго покусала дофина? Господи, да одного этого достаточно, чтобы всех нас…

— Сир, это было давно, в детстве. Вы хотели стащить мою любимую куклу.

— Это была моя кукла! — Карл на мгновенье вспыхнул, но тут же погас, снова превращаясь в овощ. — Отец любил тебя больше… да… вот и велел отдать… мои игрушки.

Мысль заработала чётко: так вот оно в чём дело! Марго… Я ни разу не слышал её полного имени, даже не пытался узнать. Увидев её впервые в «Раздорке», решил, что она девушка из народа, а потом, когда обратил внимание на отношение к ней сильных мира сего, списал всё на красоту, шарм и приближённость к великому инквизитору. Люди боятся инквизицию, что поделать, и пытаются хоть как-то потрафить ей. Но… Здесь дело не в инквизиции. Она — дочь короля Карла VI Безумного, сестра дофина по крови, и полное её имя должно звучать как…

Маргарита де Валуа!

Твою ж мать…

Как-то в Вокулёре я в шутку предположил, что Марго — королева. Господи, как же недалёк я был от истины. Она, конечно, не королева, это невозможно, но она принцесса. Принцесса крови! Понятно теперь, чего так уцепился за неё дю Валь. Он знал о её происхождении. Да и все остальные: Бодрикур, Жировик, Шлюмберже. Красота здесь совсем не причём! Жениться даже на бастардочке — королевской бастардочке — это огромная честь и привилегия. Это сразу такие возможности, карьерный рост, как минимум кресло бальи или маршальский жезл. Непонятно только, почему Марго предпочитает оставаться в тени отца Томмазо.

И вот сейчас… Она сдержано поклонилась и со всем уважением в голосе произнесла:

— Это не так, сир, отец любил нас одинаково. Просто моя мать его любила, а ваша презирала. Она даже не явилась на похороны, как вы помните. А игрушки вам были уже не нужны, вы из них выросли.

— Ну и что, это всё равно были мои игрушки.

— Простите, — вмешалась в разговор Катрин, — разве мы собрались здесь для того, чтобы решить, кому принадлежала та чёртова кукла? Карл⁈

Дофин шумно выдохнул через нос, осмотрелся, словно впервые оказался в библиотеке, и прошёл к столику, на котором стояли кувшин с вином и ваза с фруктами. Ваза была выполнена в виде невысокой корзины из серебра с золотой окантовкой, прутья тонкие, изящные. Честно говоря, я подивился мастерству художника, и удивление было вызвано не только исполнением, но и самой задумкой: плетёная корзина с высокой дугообразной дужкой. Скорее всего, это работа итальянского мастера; французы больше склонны к готике, чем к воздушным формам.

Но сейчас меня всё-таки больше волновала не корзина, а Марго. Я буквально вспотел от осознания полученной информации. Чёрт, Марго принцесса крови! Марго… кто бы мог подумать… Я сглотнул, достаточно громко, чтобы в мою сторону начали оборачиваться, и Марго незаметно тронула меня локтем, дескать, успокойся, потом всё объясню.

Да как тут успокоится⁈ Марго принцесса… Я испытал тот же шок, как и при осознании, что я в средневековье. Да. Но всё же попытался взять себя в руки: глубоко вдохнул, задержал дыхание и выдохнул.

Карл сел в кресло, Катрин подала ему кубок, но он отрицательно покачал головой. Минуту сидел неподвижно, и наконец промолвил:

— Дорогая, напомни, что этим людям от меня надо?

Блондинка взяла со столика свиток, развернула и сделала вид, что читает. Бросила косой взгляд на Марго, на меня.

— Кто из вас капитан Вокулёра?

Бодрикур обозначился лёгким поклоном.

— Вот этот, — Катрин ткнула в него пальцем, — обвиняет вон того рыжего в предательстве.

— А кого он предал?

Катрин уставилась в свиток, пытаясь найти причину предательства. Губы зашевелились, брови сошлись.

— Чёрт… Этот Гокур пишет, как курица лапой. Ничего не разберёшь. Надо отправить его в Прованс заведовать королевскими трактами, там писать не надо.

— Дайте сюда, милочка!

Королева Иоланда выхватила из её рук свиток и поднесла к глазам.

— Здесь написано, что бастард де Сенеген громогласно заявил, что перешёл на службу к сэру Толботу… Да, Гокур действительно пишет коряво, но разобрать можно. Просто кто-то не умеет читать.

Катрин фыркнула, однако в перепалку вступать не стала.

— Ты Сенеген? — повернулся ко мне дофин.

— Сир, — поклонился я.

— Это правда? Ты заявлял такое?

— Сир, да, но… это было сказано для отвода глаз, чтобы иметь возможность переправится на левый берег Сены. Я спешил в Орлена, а возле Труа была ближайшая переправа…

— Достаточно! — воскликнул Тремуй. — Сир, он признался, этого достаточно! Вы имеете полное право приговорить его к смерти!

— Чтобы приговорить кого-то к смерти, дофин не нуждается в чьих-либо признаниях, — вскинула голову Иоланда. — А уж тем более в ваших подсказках, господин камергер.

— А я соглашусь со своим мужем, — повела плечами Катрин. — Карл, Сенеген признался в содеянном, и нет никакого смысла затягивать разбирательство.

Чёрт… Направляясь в Шинон, я рассчитывал на положительный результат. Я же знаю, что я не предатель, и значит меня должны оправдать, а Бодрикура наказать. Существует же справедливость в самом деле! Однако, рассуждая здраво, справедливость должна вписываться в рамки государственной политики, а государственная политика — это всегда личные амбиции ближайших советников правителя. Увы, но ближайшие советники настроены против отца Томмазо, а значит, и против меня. Тремуй покачивал головой, Катрин его поддержала, что естественно. Бодрикур ехидно щурился. Иоланда, кажется, не вполне довольна ходом дела, но при дружном молчании остальных, она вряд ли будет сильно возражать.

Так меня что, приговорили?

— Сир, — обратилась к дофину Марго, — позвольте выступить в защиту Вольгаста де Сенегена.

Карл щёлкнул пальцами, типа, говори.

— Сир, те выводы, которые сделал сеньор де Гокур во время дознания, выглядят, мягко говоря, нелогичными…

— Да кто ты такая, чтоб говорить подобное о королевском бальи! — взвилась Катрин. — Логика — что за глупость⁈ Карл, ты недолжен слушать бред этой сумасшедшей.

— Помолчите, милочка, — спокойно оппонировала ей Иоланда. — Ваш бред нам приходится выслушивать каждый день, дайте послушать ещё кого-то. Продолжайте, Маргарита.

Дофин изобразил кивок, соглашаясь с доводом королевы, и Марго продолжила:

— Я поясню свою мысль, сир. Присутствующий здесь сеньор де Бодрикур утверждает, что лично слышал, как Вольгаст де Сенеген хвастал, что сэр Толбот письмом пригласил его присоединиться к английской армии. Но все свидетели, а их было немало, утверждают, что Бодрикура у того моста не видели…

— Это ничего не доказывает! — вновь перебила её Катрин. — Был, не был. Пусть даже и не был. И что? Сеньор де Гокур пишет, что Сенеген подтвердил факт разговора с английским лейтенантом и наличие некоего письма. Он сознался в предательстве.

— Да, — поддакнул Тремуй, — сознался. Сенеген виновен и должен быть казнён, ваше величество. Закон в подобном случае предусматривает вспарывание живота, отделения чресел от тела и четвертование.

Он произнёс это так, словно смаковал, мысленно представляя весь процесс казни. Тонкие губы расползлись по жирному лицу от уха до уха. Сука, тебя самого четвертовать надо.

— Не спешите, Тремуй, — скосилась в его сторону Иоланда. — Посмотрите лучше на себя. Вы с вашей жёнушкой обворовали казну на такую сумму, что никаких законов не хватит воздать вам должное.

— Наговор! — тут же отреагировала Катрин. — Карл, не слушай её, она лжёт.

Карл и не слушал. Похоже, он уже привык к подобным перепалкам и обоюдным обвинениям, и с видом уставшей коровы жевал виноград. А вот я несколько приободрился. Не думал, что королева Иоланда пусть не прямо, но встанет на мою защиту. Без особых пояснений ясно, что с Катрин у неё натянутые отношения. Идёт беспощадная борьба за внимание дофина, и мою историю обе постараются обратить в свою пользу. Только одна жаждет меня похоронить, ибо я друг отца Томмазо и Марго, а вторая пока ещё не решила, что со мной делать.

— Я всё-таки продолжу, — делая шаг к дофину, проговорила Марго. — Сир, если сеньора де Бодрикура у моста не было, то возникает вопрос, каким образом он узнал о разговоре Сенегена и английского лейтенанта?

В глазах Карла появилась заинтересованность, виноградина в его пальцах лопнула и упала на ковёр. Катрин попробовала притушить этот интерес какой-то нелепой шуткой, но дофин поднял руку, останавливая её.

— Подожди… И как же он узнал?

— Ответ прост: сами англичане сказали ему об этом.

Бодрикур запыхтел:

— Сир, это не так, нет… это…

— Закройте свой рот, Робер, — отмахнулась от него Иоланда. — Он у вас такой же неосторожный, как и у одной известной крашенной особы.

— В отличие от вас, ваше величество, я волосы не крашу, — надула губы Катрин. — Это мой настоящий цвет, и наш милый дофин может подтвердить это.

— Ну конечно может, — согласилась Иоланда, — кто-кто, а он не хуже вашего муженька знает, каков ваш настоящий цвет.

Тремуй покраснел, Катрин ухмыльнулась. Мужчина в синем шапероне нагнулся к соседу и что-то прошептал, по всей видимости, язвительное, ибо Тремуй услышал и покраснел ещё больше.

— Что же получается, — дофин потёр подбородок, — Сенеген невиновен?

— Карл, ну кого ты слушаешь, — прижалась к нему щекой Катрин. — Разумеется, виновен, — и посмотрела на Иоланду. — Надеюсь, ваше величество, вы не станете оспаривать того факта, что Сенеген продал вашего сына герцогу Филиппу за шестьдесят тысяч ливров? Об этом вся Франция судачит.

— А ещё он получил из рук сэра Толбота замок Монвиль, — добавил Бодрикур. — К сожалению, герцогство Анжу сейчас под пятой врага, и тот раздаёт его земли своим рабам.

Королева обратилась ко мне.

— Сенеген, это правда? Вы отдали моего сына проклятому бургундцу?

— Ваше величество… — заговорил я, но Марго придержала меня.

— Ваше величество, на этот вопрос лучше всего ответит граф д’Оссонвиль. Направляясь сюда, я прекрасно понимала, что определённые силы при дворе попытаются перевернуть все с ног на голову, обвинить невиновных и возвеличить истинных предателей, поэтому попросила графа прибыть в Шинон. Как вы знаете, д’Оссонвиль один из ближайших друзей герцога Рене, и кто как ни он может поведать нам всю правду?

Бодрикур побледнел.

— Маргарита… простите… Ваша светлость, я так же считаю себя другом его светлости герцога Рене, и являюсь его поверенным во многих… очень многих делах… Поверьте, я понимаю, о чём говорю.

Марго мило улыбнулась.

— Дорогой Робер, скажите, где вы были в момент пленения герцога Анжуйского?

— Я? — растерялся Бодрикур. — Но… как же… Я был отправлен… я отправлен…

Если бы среди нас находился Ла Гир, он бы не задумываясь сказал, куда был отправлен Бодрикур. Но Ла Гира не было, а мы с д’Оссонвилем в присутствии дофина не решились озвучить точное направление.

Кстати, о дофине. Наш разговор его заинтересовал ещё больше. Карл уже с нескрываемым интересом прислушивался к нам, и даже лёгким жестом остановил Катрин, попытавшуюся вмешаться.

Марго изобразила недоумение:

— Он никуда не отправлял вас, Робер, вы просто сбежали. Сбежали с поля боя.

Бодрикур сглотнул.

— Слышать подобное… тем более от вас… Обидно. Вы знаете, ваша светлость, моё отношение к вам, и тем не менее, так обо мне отзываетесь… Но уверяю, моё отношение к вам от этого не изменится, нет. Я…

— Да заткнись ты уже, слюнтяй! — не выдержала Иоланда. — Развёл сопли… Д’Оссонвиль, где мой сын?

— В Бар-ле-Дюк, ваше величество, оправляется от ран, полученных на бугурте.

— То есть, он не в грязных лапах бургундца, и не… — она повернулась ко мне, — не в заточении у этого бастарда?

— Ни в коем случае. Вольгаст де Сенеген действительно пленил вашего сына в битве при Меце, и действительно получил предложение от дю Валя передать его герцогу Филиппу в обмен на шестьдесят тысяч ливров. Я так же знаю, ваше величество, что дю Валь после консультаций с канцлером Роленом намеревался увеличить выплату вдвое, но…

— Но?

— Но этот бастард поступил совершенно неразумно: он вернул герцогу Рене данное слово безо всякого выкупа.

— А как же Монвиль?

— Монсеньор Рене передал виконство Монвиль Сенегену в знак благодарности уже находясь в безопасности в Бар-ле-Дюк, я и Ла Гир собственноручно засвидетельствовали эту передачу.

— Хорошо, — королева Иоланда всё ещё сомневалась во мне. — А что было на бугурте? Слухов много, но все они разнятся. Говорят, Сенеген пытался убить моего сына.

Она мельком глянула на Бодрикура.

— Вас ввели в заблуждение, — покачал головой д’Оссонвиль. — Сенеген сражался на нашей стороне, защищал герцога слева, и это был красивый бой. Монсеньор Рене перед началом посвятил Сенегена в рыцари и назвал своим другом.

Иоланда повернулась к дофину.

— Ваше величество, я считаю Сенегена невиновным.

Карл поспешно кивнул, но Катрин отступать не собиралась.

— Граф д’Оссонвиль, вы уверены, что всё это время не провалялись пьяным в каком-нибудь грязном трактире, а ваши слова — плод чей-то хорошо оплаченной выдумки?

Я перевёл взгляд на графа. По сути, Катрин оскорбила его, причём, жёстко. За такое бы… Но д’Оссонвиль хранил холодное спокойствие.

— Разумеется я уверен в этом, мадам. Более того, я настолько в этом уверен, что в знак своей веры готов вспороть любое жирное брюхо по своему выбору.

Катрин отвела взгляд, заинтересовавшись вдруг книжными корешками на полках, а Тремуй вытаращился:

— На что вы намекаете, д’Оссонвиль?

— Лишь на то, что ответственность за слова женщины ложится на её мужа. Или брата. Насколько мне известно, у вашей жены братьев нет.

— Что? Угрожаете? Мне⁈ Да я… Не забывайте, я тоже рыцарь, и могу постоять за себя. Я участвовал в битве при Азенкуре, между прочим, и готов снова сесть в седло!

— Только если найдётся лошадь, способная выдержать вас…

Конец фразы потонул в грохоте смеха. Смеялись все. Карл хохотал как ребёнок, широко открыв рот и закатив глаза. Тремуй, глядя на него, не посмел выразить возмущение и сделал вид, что ему тоже весело. Хотя какое там веселье? Он сидел багровый, словно перезревшая слива, и с трудом сдерживал клокотавшую злость. Ранее я уже говорил, что институт дуэлей во Франции ещё не возник, и как способ выяснения отношений между дворянами начнёт оформляться только спустя лет сто, а на нынешнем этапе существовали рыцарские турниры. Считаешь себя обиженным? Ради бога, жди ближайшего турнира, бери в руки копьё — и вперёд, учи обидчика вежливости. Ну или подкарауль где-нибудь и покажи, до какой степени нахамивший тебе человек не прав. Думаю, Тремуй выберет второй вариант.

Смех стих. Карл обвёл взглядом придворных и проговорил задумчиво:

— Так как же быть, виновен Сенеген или нет? Ришмон, что скажешь ты?

Поднялся мужчина в синем шапероне. В голове мгновенно всплыло имя: Артур де Ришмон, коннетабль Франции, будущий герцог Бретани. Сейчас ему было тридцать шесть, высокий, статный. На служебном поприще успел отметиться в битве при Азенкуре, в которой едва выжил. Об этом событии напоминало исчерченное шрамами лицо и пять лет плена. Незадолго до подписания договора в Труа был отпущен и некоторое время изображал из себя сторонника англичан. Потом перестал изображать и открыто перешёл на сторону дофина. Всячески отвергал дипломатическое решение конфликта с Англией, требуя её полного уничтожения. На этой почве у него возникли разногласия с Тремуем переросшие в открытую вражду. Тремуй в этой вражде побеждал, что совсем не сложно, имея жену в любовницах дофина. Однако Ришмон не сдавался, поддевая Тремуя где насмешкой, где откровенным противодействием. Вот и сейчас он сказал:

— Сир, исходя из того, что я услышал, Сенеген не может быть предателем. Я полностью согласен с её светлостью Маргаритой, вашей сестрой. Если Бодрикура не было возле моста через Сену, то как он узнал о встрече с английским лейтенантом и о письме? Разве что англичане сами сообщили ему… Согласитесь, это наводит на размышления: не является ли Бодрикур шпионом сэра Толбота? И главное: прочему, будучи вассалом и, как он утверждает, другом герцога Рене, Бодрикур оставил его в битве при Меце?

Катрин провела пальчиками по щеке дофина и промурлыкала:

— Мой любимый король, ты же слишком умён, чтобы верить во всякий вздор. Ришмон всего лишь собиратель дворцовых сплетен.

— Ришмон мой коннетабль.

— А де Гокур твой друг и советник. Он не мог ошибиться, и если он пишет, что Сенеген виновен, значит, тот виновен. Я считаю, его надо казнить. Ну же, доставь мне эту маленькую радость.

— Как вы быстры на расправу, милочка, — скривилась королева Иоланда.

— Ваше величество, — вздохнул Карл, — вы настолько предвзяты к Катрин… Что вы сами предлагаете?

Иоланда задумчиво пожала плечами. Решения у неё не было, как не было решения ни у д’Оссонвиля, ни у Марго. В глазах принцессы застыли растерянность и слёзы. Сказать, чтобы меня просто отпустили… Увы, но наделённое абсолютной властью влюблённое величие выполнит всё, что попросит предмет его вожделения, тем более, когда тот просит доставить ему радость. В конечном счёте одним сенегеном больше, одним меньше…

Карл кивнул:

— Пусть будет так. Тремуй, подготовь нужную бумагу, я подпишу.

— Сир, вы слишком спешите! — воскликнула Марго.

— Успокойся уже, — фамильярно проговорила Катрин. — Твой дружочек скоро отправится в преисподнюю… Сенеген, у меня к тебе одна просьба: подготовь там местечко для отца Томмазо. Скоро он окажется там же.

И засмеялась.

Я шагнул вперёд. Видимо, предполагалось, что я покорно приму свою участь и добровольно проследую в местную тюрьму для ожидания приведения приговора в законную силу, и мой шаг испугал Карла. Он откинулся на спинку кресла, на лице отразился испуг. Подумал, я хочу убить его… Ришмон подался прикрыть дофина, но я быстро опустился на колено и склонил голову:

— Сир, я рыцарь, и я в праве требовать судебного поединка! Пусть меч и Божья воля укажут на виновного.

— Что? — прошептал Карл трясущимися губами.

— Он требует Божьего суда, брат мой, — воспряла духом Марго.

— И имеет на это право, — подтвердила Иоланда.

— А ты в праве отказать! — воскликнула Катрин.

— Но это будет воспринято как слабость, сир, — проговорил Ришмон. — Среди придворных непременно поползут слухи, заговорят о предвзятости приговора, о заговоре против чести и справедливости, в итоге из Сенегена сделают мученика. Потом всё это разойдётся по Турени, перекинется в Берри, в Бурбон, докатится до Прованса, и наконец вся страна заговорит о вас как о слабом правителе. Англичане непременно воспользуются слухами, чтобы ещё больше подорвать ваш авторитет в народе, а они и без того его подорвали, осадив Бурж.

Карл замотал головой:

— Нет, нет, этого я допустить не могу… Мы… Разумеется… Судебный поединок? Да, пусть будет судебный поединок. Пусть он состоится. Надо только выбрать время. А пока… Артур, прошу, проводите Сенегена и Бодрикура в башню Кудре.

— Как прикажете, сир, — поклонился Ришмон, и повернулся к нам. — Господа, следуйте за мной.

Не знаю как Бодрикур, а я испытал чувство облегчения. После того как тебя пообещали казнить, но вдруг дали шанс отстоять свою правоту в судебном поединке — это счастье. Одержу я победу или нет, в данный момент не важно, так что, оказавшись в камере, я некоторое время просто наслаждался ощущением подаренной жизни, и лишь впитав в себя всю гамму чувств в полной мере, осмотрелся.

Башня Кудре — известное для любого историка, более-менее плотно занимающегося изучением эпохи Позднего средневековья, место. В ней некогда ожидали приговора тамплиеры — рыцари-храмовники, на чьи богатства позарился Филипп IV Красивый. В итоге это вышло ему боком, причём не только ему, но и всей старшей линии Капетингов. В результате пророчества великого магистра Жака де Моле, приговорённого к сожжению, Филипп IV, а следом за ним и все его сыновья, скоропостижно скончались, открыв путь к власти младшей ветви — Валуа. Именно эта смена правящих династий позволила английскому королю Эдуарду III претендовать на французский престол и развязать самую кровопролитную и долгую войну в Европе — Столетнюю. А всему виной жадность Филиппа IV, решившего прибрать к рукам золото тамплиеров.

И вот теперь здесь ожидаю приговора я, бастард де Сенеген, виконт де Монвиль.

Камера, куда меня завели, комфортом не отличалась. Каменные стены, куча соломы, деревянная бадья. Освещение дневное. Возможно, вечером тюремщик принесёт жировую лампу или свечу, но рассчитывать на это не сто́ит, ибо ни к чему на хозяйстве лишние расходы. В данный момент свет попадал в камеру сквозь узкую бойницу. Это говорило о двух вещах. Первое: меня посадили именно в башню, а не в те жуткие подземелья, где мучались тамплиеры. Второе: вряд ли сиденье продлится долго, три-четыре дня, не больше, иначе посадили бы в подземелье.

Что ж, будем исходить из этого вывода и готовится к поединку. Места в камере достаточно, можно заняться гимнастикой и отработкой различных элементов по принципу «бой с тенью».

Я стянул через голову котту, взмахнул руками, разогревая мышцы. Присел, отжался, подпрыгнул с хлопком над головой — и так сорок раз. Тело взбодрилось, взопрело, можно переходить к следующему упражнению.

Под звуки вечернего колокола в камеру заглянул тюремщик, посмотрел на мои акробатические потуги, поставил на пол кувшин с водой и вышел. Спустя час зашёл снова, поставил корзину. Я дёрнул головой, стряхивая пот с волос. День выдался насыщенным, так что тренировок на сегодня достаточно, а в корзине ужин, и явно не тюремный: сыр, хлеб, кусок окорока. Такой ужин я и на свободе не часто видел, поэтому обтёр лицо о рубаху, взял корзину и бухнулся на солому.

В бойницу проникали последние отблески вечерней зари и отдалённые звуки музыки. В тронном зале, похоже, давали концерт. Там сейчас танцы, веселье. У них Бурж в осаде, а они радуются.

Поев, я откинулся на солому. Светильник тюремщик не принёс, и темнота быстро заволакивала камеру. Мысли потянулись в сторону предстоящего поединка. Легко сказать: дайте мне меч, и я покажу, как сильно люблю Родину. В реалиях всё по-другому.

Я попытался оценить возможности Бодрикура.

Итак, даже имея весьма поверхностную информацию, я могу сделать вывод, что Бодрикур противник не из слабых. Он капитан замка, рыцарь, бывал в боях, участвовал в турнирах. Предки его служили герцогам Бар и достигли высокого положения в обществе, поэтому воспитывался он в лучших традициях рыцарства, а стало быть, имеет хорошую подготовку и не трус. Его потомки так же отличались отвагой, его сын станет маршалом Франции, а правнучка выйдет замуж за Луи де Клермона Бюсси д’Амбуаза, того самого Бюсси, которого Дюма выведет в качестве главного героя на страницах своего бессмертного романа «Графиня де Монсоро». То, что Марго намекнула на бегство Бодрикура с поля боя, ровным счётом ничего не значит. Скорее всего, она просто пыталась вывести его из равновесия, выбить, так сказать, из седла и заставить признаться во лжи…

Исходя из всего вышеперечисленного, можно с уверенностью утверждать, что владению оружием Бодрикур обучался с детства. Он старше меня, опытнее, но это не значит, что сильнее. Я никогда не видел, как он фехтует. За время моего пребывания в Вокулёре он ни разу не взял в руки меч, и понять, что мой противник представляет собой в бою, невозможно. Но твёрдо могу сказать, что меня он не боится, и если допустить, что в мастерстве Робер не уступает младшему Шлюмберже, то бой пройдёт на равных. Как минимум. Как максимум… всё будет зависеть от выбора оружия. На мечах я, не побоюсь этого определения, один из лучших бойцов Франции. А может и не только Франции. Об этом мне сказали сразу двое: д’Оссонвиль и Ла Гир, и то, что они сказали это с заметным раздражением, я действительно один из лучших. Если выберут полэкс, будет сложнее, ибо в этом виде оружия я не спец. Впрочем, полэкс ещё только набирает популярность, пик которой придётся на середину пятнадцатого века, а сейчас на турнирах чаще используются дисциплины «меч-щит» и «длинный меч». Наверняка, тот же порядок практикуется и в судебных поединках.

Выходит, в любом случае я получу меч, и тогда Роберу не поздоровится. Его мечта, озвученная у ворот Меца, встретиться на поле боя, осуществиться. Амен!

С этой тёплой мыслью я и уснул. Господи, как же хорошо чувствовать в душе уверенность в завтрашнем дне, такие сны хорошие снятся…

Проснулся от скрипа петель. Дверь открылась. Ещё не успев открыть глаза, я поднялся, одновременно нащупывая рукоять меча возле постели… Чёрт, я же не в постели!

Вскочил… В дверном проёме стоял тюремщик.

— Господин, к вам пришли.

И отступил в сторону.

В камеру вошла Маргарита. Или отныне я должен называть её ваша светлость? Всё-таки принцесса, королевская кровь. Не помню, признал её отец или нет, скорее всего нет, потому что безумие не позволяло ему сосредоточится на подобных мелочах, но дофин точно признал и называет сестрой, значит, на неё распространяются все права и привилегии королевского дома.

— Вольгаст? Проснулся уже? Хорошо.

Я поднялся, стряхнул прилипшую соломину и проговорил сипло:

— Ваша светлость…

— Прекрати, — она поставила передо мной корзину. — Ты должен позавтракать. Через два часа состоится поединок.

— Через два часа? — встряхнулся я. — Так быстро? Но почему? Я рассчитывал, что на приготовления уйдёт несколько дней.

— На это нет времени. Двор переезжает в Гренобль, поэтому решено провести поединок сегодня.

— В Гренобль? Странный выбор. А чем Шинон провинился?

В дверном проёме возник д’Оссонвиль.

— Потому что оттуда проще всего бежать в Италию.

— Бежать в Италию? — эхом повторил за ним я. — Зачем?

— Сенеген, ты как будто вчера родился. Затем, что Бурж осаждён. Забыл? Сколько он продержится, никто не знает. Месяц, неделю. Город к осаде не готов, гарнизон слаб, продовольствия нет…

— То есть, Франции конец?

Д’Оссонвиль пожал плечами:

— Об этом лучше спросить Ла Гира.

— Это временная мера, — пояснила Марго. — Коннетабль заверил дофина, что из Гренобля будет проще контролировать южные провинции, и пообещал нанять швейцарцев, чтобы отбить Бурж.

— А деньги на швейцарцев есть? — усмехнулся д’Оссонвиль. — Швейцарцы — это не рота наёмников, тем более в такой ситуации они поднимут цены похлеще, чем в Орлеане.

— А вы предлагаете отдать страну англичанам?

Клянусь, Марго посмотрела на графа как на иуду! Пусть она родом из Бургундии, но Франция для неё не пустой звук, и это тем более странно, что её опекун монсеньор Томмазо не видит ни в Англии, ни во Франции, ни в любой иной стране каких-либо скрепов. Неужели Николай Львович не понимает, что для Марго Франция нечто большее, чем просто территория? Или понимает, но тоже льёт в уши патоку про равенство и братство, а сам просто пользуется её положением?

Д’Оссонвиль поклонился:

— Маргарита, я понимаю ваши чувства, и поверьте, разделяю их и готов содействовать. Однако сюда мы пришли с другой целью. Давайте решим её, а потом, если получится, будем разбираться с Францией.

— Да, вы правы, Жерар, извините, давайте разберёмся для начала с этим, — он повернулась ко мне. — Вольгаст, твой поединок с Робером де Бодрикуром состоится…

— Да, да, через два часа. Я уже слышал. Что дальше?

— Он состоится здесь, в замке, между башней Кудре и донжоном. Места вполне достаточно, чтобы разогнать коня. Сейчас устанавливают трибуну для дофина и ограждают площадку. Как только завершат…

— Стоп! — вскинул я руку. — Разогнать коня?

— Да. А что тебя смущает?

— Кроме того, что я ни разу не сражался верхом? Ничего.

Д’Оссонвиль взял меня за локоть:

— Погоди. Что ты хочешь сказать, Сенеген? Ты никогда не сражался верхом? Ты, рыцарь, виконт де Монвиль, капитан роты Псов Господних…

— Да назови хоть папой Римским! Всё равно я ни разу в жизни не сидел на коне с копьём в руке и не мчался навстречу такому же дебилу с копьём. Так понятней?

Марго и д’Оссонвиль переглянулись. Марго сложила ладони и поднесла к губам.

— Господи, Вольгаст, и ты сам предложил провести судебный поединок? Но как, во имя Святой Магдалины, как ты собирался одержать победу?

Я повёл плечами:

— Ну, вообще я не думал, что поединок будет конный. А пешим порядком, с мечом… Д’Оссонвиль видел меня на бугурте, он знает на что я способен.

— Это да, — кивнул граф. — Бодрикуру придётся попотеть. А верхом… Если ты действительно никогда не садился в седло, то до мечей дело просто не дойдёт. Он наколет тебя на копьё как курицу на вертел… Сенеген, действительно, зачем ты предложил провести судебный поединок? С твоей стороны это большая ошибка.

Маргарита всплеснула руками.

— Господи… — в её глазах плескалась беспомощность. — Как быть? Это… Жерар, но ведь можно нанять заступника, правда? Человека, который согласится выйти на поединок вместо Вольгаста. Такое уже случалось, да?

Д’Оссонвиль кивнул:

— Случалось. Но… времени нет. Мы не успеем…

— А вы, Жерар? Вы же можете стать его заступником? Я знаю, с копьём на коне вам нет равных. Я видела вас на турнирах в Брюсселе и Лилле. Это было великолепно! Я верю, вы легко сможете выбить Бодрикура из седла.

Д’Оссонвиль снова кивнул:

— Смогу, да, но…

Марго нахмурилась:

— Вы должны заменить Сенегена на поединке. Вы понимаете, у него нет шансов. А вы… В конце концов, вы его друг!

— Маргарита… Ваша светлость… — д’Оссонвиль склонил голову. — Вы требуете невозможного. Поймите, существуют законы, и по ним я…

— Плевать на законы! — Марго начала яриться. — Вы знаете кто он? Кто он для меня⁈ — ярость сменилась слезами. — Помогите мне, граф.

— Это невозможно, — растерянно проговорил д’Оссонвиль. — Это невозможно.

Я взял Марго под руку.

— Он действительно не может. По сути, ты предлагаешь ему обесчестить себя.

— Что?

— Согласно сборнику кутюмов[1] Бовези, тот, кто становится заступником, лишается чести, и по статусу приравнивается к палачам, актёрам и проституткам. Он теряет возможность использовать рыцарское оружие и дерётся исключительно оружием простолюдинов… Ему придётся взять в руки дубину, выйти на бой обритым наголо в одной холщовой тунике, босым. И если д’Оссонвиль проиграет, а в таком виде он проиграет, меня повесят.

— Вы хорошо знаете законы, Сенеген, — донеслось от дверей.

Мы нервно обернулись. И дружно поклонились.

— Ваше величество…

В камеру входила королева Иоланда. За ней следовали три фрейлины, те самые гусыни, которые щипали меня в тронном зале. Каждая смерила меня таким взглядом, словно хотела сожрать.

— Да, ваше величество. Так получилось, что я окончил артистический факультет в Париже.

— Так вы ещё и учёный. — Королева скептически осмотрела камеру, заметила бадью и сморщила нос. — Теперь я понимаю Жака де Моле, да… Но я хочу сказать другое: вам придётся выйти на поединок, Сенеген. Я узнавала, ваш отец был настоящий рыцарь, прошёл несколько военных компаний и наверняка оставил в наследство не только развалюху в Реймсе, но и кое-что получше — свою кровь. Я верю в вас, вы сможете одержать верх над этим подлецом Бодрикуром. Я распорядилась, чтоб из моей конюшни вам предоставили лучшего дестриэ. Граф, — Иоланда повернулась к д’Оссонвилю, — а вас я попрошу стать оруженосцем Сенегена. Я тоже видела, как вы бьётесь в Лилле, и была впечатлена. Ваша помощь придётся кстати.

— Как пожелаете, ваше величество.

Сообщив о своих пожеланиях, королева Иоланда не стала задерживаться и направилась к выходу. Уже на пороге она произнесла, не оборачиваясь:

— Милочка, а вас я попрошу быть рядом со мной. Не стоит мешать мужчинам в час большой ответственности.

Просьба относилась к Марго. Она посмотрела на меня красными от слёз глазами, всхлипнула и поспешила за Иоландой.

Мы остались с д’Оссонвилем вдвоём, вернее, втроём, ещё тюремщик, но тот понуро стоял у стены, разглядывая мозоли на руках. Закрывать камеру он не спешил.

— Ну, и что дальше? — не особо рассчитывая на позитив, спросил я.

— Дальше будем… — д’Оссонвиль качнул головой. — Раз уж мне велели стать твоим оруженосцем, будем драться. Пошли отсюда, — и кивнул на корзину. — Завтрак не забудь.

По винтовой лестнице мы спустились на этаж ниже, вышли на стену и по боевому ходу прошли к лестнице, ведущей вниз.

— Дестриэ уже что-то, — на ходу говорил д’Оссонвиль. — Твой буланый для сшибки не годится. Жеребец хороший, но не для турниров. Я думал отдать тебе своего раунси. Он тоже не вот какая сила, но для конного боя подготовлен. А раз уж Иоланда осчастливила тебя дестриэ из своей конюшни, значит, не всё так плохо. Поверь, это очень весомая помощь.

— С чего, интересно, она так расщедрилась?

— Сейчас это не важно. Возможно, оттого, что Марго имеет на тебя виды, — он подмигнул. — Скоро можешь стать принцем-консортом, членом королевской семьи. Если станешь, не забывай, — я твой друг.

— Ладно, ладно, не сглазь.

Я перекрестился, отгоняя прочь даже отблески мыслей о Марго, но внутри подобрался. Взять её за руку и подвести к алтарю… мечта. Я уже думал об этом, да и отец Томмазо обещал, вот только я не знал, что Марго — дочь короля. Позволят ли мне, мелкопоместному дворянчику, покуситься на королевскую кровь?

Спустившись во двор, мы попали в толпу разодетых придворных. Мужчины, женщины, линия гвардейцев по краю поля. Все в нервическом ожидании начала шоу «Смертельный поединок». Для них это праздник, для меня — русская рулетка. Плотники стучали топорами, возводя ограду вдоль ристалища, над небольшой трибуной поднимали синие полотнища с золотыми лилиями, рядом уступом встали трубачи.

Длинна ристалища составляла метров семьдесят, достаточно, чтобы разогнаться и выбить противника из седла. По обе стороны установили шатры. Д’Оссонвиль указал на левый:

— Наш.

Возле него уже прял ушами вороной жеребец. Лоснящаяся шкура, расчёсанная грива, перевязанный хвост. Красавчик! Он скосился на меня, переступил копытами и мотнул головой, словно приветствуя. Державший его под уздцы мужчина проговорил хрипло:

— Это хороший конь, господин… Хороший… Спокойный… Но будет лучше, если вы оседлаете его сами. Тогда он почувствует в вас вожака.

Дворянину не приличествует самому заниматься седловкой, но животное незнакомое, должно хоть как-то ко мне приобщиться, поэтому я кивнул: почему нет? Скоро мы станем единым организмом, и от крепости нашего единства будет зависеть моя жизнь.

Я подхватил с седельной стойки потник, закинул на спину жеребца. Сдвинул к холке, потом чуть назад, распрямляя шерсть. Взял седло… Год назад ничего этого я не умел, просил помочь Чучельника, а сейчас даже не задумывался над следующим действием. Подтянул подпругу, сунул под ремень ладонь, проверяя, не слишком ли туго.

— Дальше я сам, господин, — подался ко мне конюх. — Чтобы броню на коня вздеть, нужно особое знание.

Я потрепал вороного по холке и направился к шатру. Внутри уже ждали Щенок и Сельма. Щенок понятно почему: он паж, его задача помочь господину облачится в доспехи. Сельма… Сельма может находится здесь только с одной целью: бой ожидается тяжёлый, возможны ранения… Как не хочется думать об этом сейчас, перед началом. Кровь, боль — это выбивает из равновесия и заставляет думать не о том. Но это проза непредсказуемой жизни рыцаря, которую приходится читать каждому.

Щенок всхлипнул:

— Господин Вольгаст, я так рад, так рад. Сначала сказали, что вы в темнице, а потом пришли от госпожи Марго и велели идти в замок… Вы знаете, кто она на самом деле? — он перешёл на шёпот. — Она принцесса, дочь короля Карла Безумного и маленькой королевы Удины де Шандивер. Она — Маргарита де Валуа, признанная сестра дофина Карла. Теперь я понимаю, почему так рвался к ней Жировик. И дю Валь. И Шлюмберже. А ещё я знаю, господин Вольгаст, что любит она только вас.

Сделав такой вывод, Щенок выпрямился и расправил плечи. Я не стал отнекиваться, типа, да ладно тебе, хи-хи, кто я и кто она, мы не подходим друг другу. Подходим! Тем более что д’Оссонвиль несколько минут назад намекал в ту же сторону. Мы подходим друг другу! Да! И я сделаю всё, чтобы у алтаря она ответила мне согласием… Если, конечно, выберусь из сегодняшней передряги.

В шатёр вбежал герольд и заговорил отпыхиваясь:

— Господин де Сенеген, вы готовы? Дофин уже покинул свои покои и направляется к нам. Его величество не любит, когда затягивают с началом представления. Прошу вас, поторопитесь с выходом.

Для них это представление. Сука! А для меня реальный бой, и надо сильно постараться, чтобы выбраться из него живым.

— Мы не заставим его величество ждать, — д’Оссонвиль схватил герольда за плечо и вытолкал наружу.

Щенок очнулся от своих выводов и протянул мне гамбезон.

— Господин Вольгаст, давайте я помогу вам одеться.

Мой новый рыцарский костюм уже лежал разложенный на земле, каждый элемент отдельно: кираса, наручи, латная юбка, набедренники. Я уже примерял его, но в бою ещё не испытывал. Сегодня впервые. Как то он себя поведёт.

Надел гамбезон, и пока застёгивал пуговицы, Щенок нацепил сабатоны, подвязал поножи. Д’Оссонвиль опустился на скамью возле Сельмы и говорил, глядя на меня:

— Значит, первый раз, да… Ладно. Есть у меня один друг, такой же сумасшедший, как ты. Умением не отличается, уворачиваться неспособен, но упорный. На соперника прёт как бык. И не боится получить удар копьём. Ты тоже не бойся. Твой шанс, Сенеген, в том, чтобы не вылететь из седла при первой сшибке. Сам в Бодрикура не целься, всё равно не попадёшь, а вот от его копья постарайся уйти. Он будет бить сюда, — д’Оссонвиль указал в левую часть груди. — Постарайся сместиться, чтобы острие угодило в щит. После удара разворачивайся сразу. Повод на себя, коня на дыбы — и разворот. Про копьё забудь, хватай клевец. Бодрикур хороший боец, но турнирный. Он поскачет до конца дорожки за новым копьём, и решит, что ты тоже поскачешь, и пока он развернётся, ты уже будешь рядом. Без копий вы на равных…

Щенок затянул ремни на поножах.

— Не жмёт, господин?

— Слабо… Сделай потуже…

Д’Оссонвиль продолжал:

— Сдёрни его с седла и топчи конём. Затопчи насмерть, Сенеген!

— Это не по правилам.

— Забудь о правилах, они для турниров. А это не турнир, это бой, настоящий, до смерти, поэтому никаких правил. Бодрикур к ним привык и будет им следовать. А ты…

Загудели трубы. Их резкий хриплый вой заставил меня вздрогнуть. Нервы ни к чёрту. Плохой знак перед поединком. Я переступил с ноги на ногу.

— Стойте спокойно, господин, — недовольно пробурчал Щенок. Он заканчивал прилаживать латную юбку, оставался подшлемник и перчатки.

Опоясался я самостоятельно. Проверил, как выходит из ножен меч, кинжал, погладил рукоять клевца.

— Подвигайся, — велел д’Оссонвиль.

Я наклонился вперёд, назад, присел, поднял руки, подпрыгнул. Движения ничто не стесняло, поскрипывали ремни, притиралось железо.

Снова заглянул герольд, прогнусавил:

— Господин де Сенеген, пора. Дофин уже занял место на трибуне.

Я кивнул, и быстрым шагом вышел из шатра. Д’Оссонвиль и Щенок последовали за мной.

Трубы продолжали хрипеть, ветер шевелил баннеры в руках гвардейцев. По обе стороны от ристалища стояли придворные и гости. Людей собралось несколько сотен, те, кто одет попроще поднялись на стены, на верхние площадки башен. Трибуна, внешне похожая на разукрашенный длинными стягами эшафот, вместила лишь пару десятков человек из ближнего круга дофина. Сам он сидел на высоком деревянном кресле, справа законная жена королева Мария Анжуйская, слева тёща королева Иоланда. Одни, мать их, королевы. На нижнем ярусе я увидел Марго и Катрин. Они сидели рядом, под королевской четой, но внимания притягивали больше, чем Карл и Мария. Тут же можно было увидеть Жоржа де Ла Тремуя, сеньора де Нуадана. С другого края сидел, подавшись вперёд, Артур де Ришмон. Он сцепил руки в замок и, покусывая губы, оглядывал ристалище. Прочие лица были незнакомы, что и понятно. Я же не светский лев, чтоб знать их всех.

Мы остановились в пятнадцати шагах от трибуны. С противоположного конца ристалища подходил Бодрикур в сопровождении трёх оруженосцев. Я присмотрелся к его доспеху. Пожалуй, стопроцентный немецкий кастенбруст, угловатый предвестник готического доспеха. На голове классический гранд-бацинет с круглым решетчатым забралом, грудь похожа на короб, подмышки прикрыты ронделями, латная юбка напоминает колокол. Металл червлёный с намалёванным по центру Георгиевским крестом. Хорошая мишень. У одного оруженосца в руках щит-экю с таким же крестом, двое других держат копья. Бодрикур явно намерен ограничится конным поединком. Кастенбруст доспех именно для всадника, пешим в нём передвигаться не очень удобно, приходится косолапить, а это резко снижает мобильность.

Мы встали плечом к плечу, Бодрикур откинул забрало. Самое время сказать: Идущие не смерть приветствуют тебя! Ну или хотя бы: Ave, Карл. Думаю, дофину будет приятно услышать такое, а то лицо какое-то постное. Остальные вроде бы довольны, и лишь Марго бледная. Я подмигнул ей и приподнял края губ имитируя улыбку. Катрин заметила моё движение и брезгливо фыркнула. Марго коротко кивнула, боясь проявить свои чувства в присутствии королевских особ.

Вперёд выступил герольд, заученным движением развернул свиток и громогласно зачитал:

— Робер де Бодрикур, сеньор Блеза, Бусси и Сорси обвиняет Вольгаста де Сенегена, виконта де Монвиль в сговоре с англичанами против королевского дома Франции. Высшим судебным органом причастность Вольгаста де Сенегена к сговору не установлена, в связи с чем между обвинителем и ответчиком волею его величества дофина Карла назначается судебный поединок.

Пока он зачитывал текст, судьи осмотрели нас, проверили мечи, кинжалы. Высокий седоусый мужчина взял мой клевец, взвесил на ладонях, ничего не сказал и взял топор Бодрикура. После этого достал Библию и скороговоркой произнёс:

— Поклянитесь, что веруете в господа нашего Исуса Христа, отвергаете дьявола и не используете в помощь магию, амулеты, запретные снадобья и прочие колдовские заклинания.

Мы дружно перекрестились и поклялись, что ничего подобного не замышляем. Седоусый ещё раз осмотрел нас, повернулся к главному судье и утвердительно кивнул. Главный поднял белый жезл и воскликнул:

— Да свершится воля Господня. Поединщики, займите позиции.

Мы разошлись каждый в свою сторону. Щенок подал шлем, я закрепил его, поворочал шеей. Шлем сидел как влитой, мастер Ришар оправдал потраченные на него ливры.

Сунул ногу в стремя, сел в седло. Д’Оссонвиль хлопнул меня по колену.

— Ноги прижми плотнее. Так. Подайся вперёд и разверни плечи. Если Бодрикур попадёт по тебе, тогда наконечник лишь скользнёт… — и вздохнул. — Господи, кого я обманываю. Плохо, всё плохо. Кто учил тебя такой посадке?

— Сержант отца…

— Это был риторический вопрос. Сенеген, ты как мешок с репой… Не переноси вес на одно стремя. При ударе конь может шарахнуться, и тогда ты вылетишь из седла даже без помощи Бодрикура. Ох… Ладно, помни главное: после сшибки коня сразу на дыбы. Сразу! Не бойся, он устоит. И разворачивайся.

Я кивал на каждый его совет. На дыбы. Развернуться. Вынуть клевец. Да, всё помню. Да, хочу. Да… Нет, не забуду.

Трубы взвыли, и знамя на флагштоке вытянулось стрелой. Зрители нервно загудели. Щенок подал щит, д’Оссонвиль вручил копьё или, вернее, всучил как бесполезный атрибут.

Главный судья прокричал:

— Приготовится… Во имя Господа нашего, пусть останется только один!

Я вбил шпоры в бока дестриэ. Резкий рывок, тело повело назад и влево, копьё опустилось. Я с силой зажал его подмышкой, одновременно выпрямляясь и наводя острие на цель. Бодрикур казался далёкой маленькой точкой. Но она приближалась и в какой-то момент вдруг закрыла всё пространство. Удар! Меня опрокинуло вправо. Левая нога вылетела из стремени и взметнулась до уровня головы. Дыхание перехватило. Где воздух? Пальцы разжались, копьё выпало, но освободившаяся рука тут же ухватила повод и потянула. Помогая ей, я опрокинулся на спину. Конь захрипел, встал на дыбы, пошёл на задних ногах. Только чудом мы оба не свалились. Повезло. Будь проклят тот, кто посоветовал мне провернуть этот номер.

Над ристалищем раздался одинокий крик:

— Да-а-а-а!

Зрители подхватили его, навалились на ограду. Перила треснули, несколько человек вывалились на поле. Подскочили судьи, начали призывать к порядку. Чёрт! Конь наконец-то развернулся, я оскалился и пришпорил его. Бодрикур только ещё подъезжал к концу дорожки, а я уже мчался за ним, привстав в стременах и вскинув над головой клевец.

Никаких правил, говорите? Значит, никаких.

Оруженосец завопил, указывая на меня пальцем. Бодрикур обернулся, успел поднять щит. Сместить вектор я не успевал, поэтому ударил что есть силы по верхнему краю щита. Бодрикур пригнулся, кони наши столкнулись, и помчались по ристалищу словно приклеенные. Перед глазами мелькнул д’Оссонвиль, он что-то кричал и указывал… Млять! Бодрикур умудрился вытянуть топор и принялся бить по мне. Раз, раз, раз! Лезвие угодило под наплечник. Бодрикур дёрнул, пытаясь то ли сорвать его, то ли просто отогнуть. Не смог. Лезвие выскочило, и я со всей дури всадил ему локтем по забралу. Голова откинулась, я обхватил его за шею и потянул на себя… Кони наконец-то расцепились, но теперь уже не могли расцепиться мы. Я сжал Бодрикура за шею, он обхватил меня за плечо.

Вороной резко повернул и начал прыгать, вскидывая задние ноги. Я ухватился за луку, пытаясь удержаться, но куда ж человеку против лошадиной силы. Инерция выдернула Бодрикура из седла, он вцепился в меня ещё крепче и собственным весом потянул вниз.

Силу тяжести ещё не открыли, но, клянусь, она уже существовала, поэтому меня как пушинку сбросило на землю, и мы покатились с Робером в обнимку, громыхая железом и роняя оружие. По иронии судьбы в какой-то момент я оказался сверху и принялся методично долбить Бодрикура кулаком по голове, приговаривая: сдохни падла, сдохни! Он терпел не долго. Извернулся, выкарабкался из-под меня, перекатился через плечо и вскочил.

Я оскалился:

— Что, сука, готов к продолжению⁈

В ответ он что-то зашипел, вытянул меч и вскинул над головой. Примерился и рубанул сверху вниз. Жёстко.

Я не стал уворачиваться. Судебный поединок в замке Шинон не мордобой на фестивале в Воронеже, где дают очко за каждое попадание по доспехам. Здесь иначе. Подставил под лезвие правое плечо, одновременно вытягивая свой меч и сжимая его двойным хватом.

Вот теперь начнётся веселье!

Принял ещё один рубящий, уже на спину, потом с шагом вперёд нырнул под третий замах и снизу рукоятью приложился в пах. Блямс! Угодил в пластину, звон получился натурально колокольный. Бодрикур сморщился, чуть согнулся, прикрывая пах коленом, и ткнул острием меча мне под мышку.

Я почувствовал укол. Остриё пробило гамбезон и вошло в тело. Не глубоко, но зубами заскрипел, и правая рука сразу будто отсохла. Я отшатнулся, прижимая локоть к боку, Бодрикур шагнул за мной, снова попытался вогнать наконечник в щель между наплечником и кирасой. Пересиливая боль и слабость, я перехватил меч за рукоять и принялся рубить Бодрикура сверху вниз, справа налево по шее, плечам, голове. Он не пытался ни увернуться, ни прикрыться, и в ответ хлестал меня не часто, но точно и сильно.

Сука!

Краем глаза я заметил клевец. Вот что мне нужно! Он валялся позади меня шагах в пяти вдавленный в землю копытом. Дотянуться до него… как… Я перехватил меч за лезвие, принял на голомень очередной рубящий удар и попятился. Шаг назад, ещё один, третий. Бодрикур воодушевился, стал бить чаще и уже не так точно, но каждый удар отдавался болью в пробитой подмышке.

Кто-то крикнул:

— Не играй с ним! Убей! Убей!

Кто кричал и кому — не понятно. Но на мгновенье стало обидно, потому что если не мне, то получается я проигрываю… проигрываю…

…нога подвернулась, я перекатился и в перекате подхватил клевец. Резво поднялся. Бодрикур налетел на меня как волна на утёс — ударился и отхлынул. Соприкосновение получилось хлёсткое, я едва устоял, успел согнуться и наклонить тело вперёд, а он взмахнул руками, словно мельница крыльями, и запрокинулся на спину. Ждать, когда он встанет, я не стал, шагнул к нему и приседая ударил молотом по запястью. Хрустнуло то ли железо, то ли кость, скорее всего, кость, потому что такого удара не выдержит ни одна перчатка, будь она хоть трижды латная. Бодрикур взвыл, а я ударил по забралу. Решётка не выдержала, вогнулась, я ударил ещё раз, ещё. Рыкнул: ах-р-р! — и продолжил бить. Из-под забрала брызнула кровь. Вой оборвался, послышался хрип.

Зрители в очередной раз надавили на ограду. С разных сторон понеслись призывы убить, теперь уж точно призывали меня. На поле полетели огрызки яблок, глиняные чаши. Трибуна молчала. Там считали ниже своего достоинства как-то реагировать на ход поединка.

Я коленом надавил Бодрикуру на грудь, и пробуя отыскать сквозь смятую решётку забрала его взгляд, спросил:

— Кто надоумил тебя, Робер, кто? Тебя же там не было.

— Чтоб ты… сдох… Сдохни, пёс…

— Кто подговорил, ну? Облегчи душу, гнида.

— Сам тебя у-у-у…

Он потянул с пояса кинжал, но я легко отбил его. Подцепил клювом забрало и откинул в сторону. Глаза и нос Бодрикура были залиты кровью, изо рта сочилась красная слюна. Похоже, удары молотом переломали ему лицевые кости.

— Облегчи душу… Как ты вообще решился на поединок? Бога совсем не боишься. Ну, говори!

Бодрикур замычал, дёрнулся, пытаясь выбраться из-под меня. Но куда там. Я крепко оседлал его, придавив коленями руки, и выпускать не собирался.

— Ладно… Сенеген, чтоб ты… это барон… Чёрный… Чёрный барон…

Фридрих фон Риден? Любитель артиллерии, дядя фон Хорнбаха, тупого недорыцаря. Я думал, тем боем в герцогстве Бар наши разборки завершились. Он и без того зашёл слишком далеко, покинув пределы Лотарингии. Но почему-то решил продолжить.

Бодрикур снова зашепелявил:

— Он доберётся до тебя, бастард. Слышишь? Он доберётся, и ты… сдохнешь…

Говорить ему было сложно, вместе с кровью изо рта вываливались осколки зубов и чёрные сгустки. А потом его и вовсе вырвало. Рвота потекла назад в глотку, он закашлял…

Я сдёрнул с него шлем и без замаха ударил молотом по виску. Голова дёрнулась, по телу прокатилась судорога. Всё. Придётся де Бюсси искать другую жену.

Над ристалищем завис хриплый протяжный гул — зрители выражали удовлетворение от полученного зрелища. Дофин встал, и весь шум, разлившийся над ристалищем после моего последнего удара, пошёл на убыль. Толпа замерла, многие склонились в почтительном поклоне. Я кланяться не стал, ибо сегодня я герой. Двинулся к трибуне. Идти, слава богу, пришлось недалеко, в ширину ристалище не превышало тридцати метров. Правый бок раздирала острая пульсирующая боль, голова начинала кружиться.

Но поклониться всё же пришлось. Главный судья дотронулся до моего плеча жезлом и проговорил утробным голосом:

— На колено, рыцарь! — и добавил чуть слышно. — Шлем сними.

Я опустился на колено, расстегнул ремень и снял шлем вместе с подшлемником. Склонил голову. Наверное, следовало сказать что-то в ознаменование моей победы, типа, «ложь наказана» или «зло повержено», или уж совсем банальное «я одержал эту победу в вашу честь, государь». Но говорить не хотелось, да и бок болел всё сильнее. Кровотечение не останавливалось, я чувствовал неприятную липкость под мышкой. Голова уже не просто кружилась, а становилась тяжёлой.

Карл сделал жест, и судья проговорил:

— Встаньте, виконт де Монвиль.

Скрипя зубами, я поднялся.

— Ты не виновен, Сенеген, — молвил, словно благословил меня, дофин. — Божья воля свершилась, правда вышла наружу.

Толпа возликовала. Марго выдохнула, а королева Иоланда небрежно повела подбородком:

— Как будто это не было ясно с самого начала.

— Вы о чём, ваше величество? — повернулся к ней Карл.

— Об этом деле, разумеется. Это ж надо догадаться выйти на Божий суд против Пса Господнего. Бодрикур либо сумасшедший, либо одержим дьяволом. С самого начала было ясно, что Господь на стороне Сенегена.

— Так вот почему вы поставили на него деньги.

— И как видите, одержала победу, в отличие от ваших войск, Карл, которые только и способны, что проигрывать. Кстати, Тремуй, не забудьте, вы должны мне триста тысяч ливров. Извольте не задерживать с оплатой. Мне нравится та милая сеньория на берегу Луары. Ты понимаешь о чём я. Лес, рыбные ловы. Можете расплатиться ей.

Тремуй затряс губами:

— Ваше величество, но как же? Она сто́ит гораздо…

— Разницу я возмещу, — отмахнулась Иоланда.

Пока они решали свои внутри дворцовые вопросы, толпа продолжала ликовать и скандировать моё имя. Особенно усердствовали простые горожане, допущенные на просмотр шоу.

— Се-не-ген! Се-не-ген! — дрожал воздух над замком.

К телу Бодрикура подошли герольды, обвязали ноги верёвкой и поволокли к башне Кудре. Я проводил процессию взглядом. Если бы не советы д’Оссонвиля, как знать, сейчас бы могли волочь моё тело…

Королевские особы и свита спустились с трибуны. Гвардейцы окружили их и повели сквозь толпу к Срединному замку. Катрин обернулась, наши взгляды сошлись. Непонятно. Она вроде бы настроена отрицательно в отношении меня, но сейчас в её глазах не было ожидаемой ненависти или хотя бы раздражения. Её ставленник проиграл, а она… выглядела удивлённой. Очень странно. Впрочем, плевать. Сейчас мне было не до удивления любовницы дофина.

Меня повело, и если б не подбежавший Щенок, я бы упал. Венсан успел подхватить меня и удержать. По другую сторону оказался д’Оссонвиль.

— Стоять, Сенеген… Ты победитель. На тебя люди смотрят. Не вздумай рухнуть у них на глазах.

— Этот Бодрикур… сволочь… достал меня…

— Да, я видел. Идём, твоя старуха-травница уже приготовила свои мази.

— Жерар, знаешь кто… кто надоумил Бодрикура оговорить меня?

— Сенеген, ты уверен, что это именно тот вопрос, на который сейчас сто́ит тратить силы?

— Да я… знаю уже… Он признался…

— Вот как. И кто?

— Чёрный барон.

— Фон Риден? Хм… А я предупреждал, Сенеген, что в покое он тебя не оставит.

Валятся в постели и корчить из себя раненого времени не было. Вернув честное имя, я закружился мыслями вокруг последних событий. Бурж осаждён! Неплохо бы получить по этому поводу хоть какие-то цифры. Главные силы англичан сейчас находятся под Орлеаном. Точное их количество не назову, но тысяч семь-восемь есть наверняка, не даром сэр Толбот стягивал под город новые отряды наёмников. Плюс ещё несколько тысяч разбросано гарнизонами, как Серебряные подковы, вдоль течения Луары, в Нормандии, какие-то отряды сосредоточены в Пуату, на границе с Бретанью.

Возможности англосаксов на самом деле не безграничны. Экономика у них так себе, заморских колоний нет, страховых компаний тоже, поэтому содержать большую армию они не в состоянии. То, что я перечислил, — возможный максимум. Остаются бургундцы. Свои войска Филипп Добрый из-под Орлеана вывел давно, силы в Лотарингии освободились, так что Бурж однозначно его рук дело. Сколько герцог Бургундии способен выделить людей на это дело? Ну, пусть, от пяти до десяти тысяч, точнее не скажешь. Может ли Франция поднапрячься в последний раз, затянуть ремешок, подтянуть штанишки и объявить очередной арьербан? Может. Но, во-первых, это займёт время, месяца два как минимум, во-вторых, все мы понимаем, какие это будут войска. Прежде чем пускать их в оборот, потребуется пройти курс молодого бойца, да и то не факт, что это сильно поможет. Нужна рыцарская кавалерия, наёмники, хотя бы костяк, способный сплотить вокруг себя всех этих арьербантов…

А у Бургундии армия сильная, настоящие профессионалы, недаром Филипп Добрый слывёт в Европе полноправным сувереном. У него не только хорошо обученная пехота и жандармская кавалерия, у него и лучший в Европе артиллерийский парк. Бомбарды, кулеврины, серпантины, веглеры — всё не перечислишь, и им есть чем палить, порох и ядра в избытке. В битве под Мецом анжуйцы даже подойти к их позициям не смогли.

Это значит, что с наскока Бурж брать не станут. Город, ясен пень, к осаде не готов, но укрепления какие никакие есть. Жандармы на стены лезть не любят, они вообще не любят спешиваться, тем более бургундцы. Поэтому будут ждать, когда артиллерия сделает проходы в стенах. Это может занять несколько недель, а с учётом того, что её вряд ли ещё доставили, то у дофина есть время собрать армию.

Чёрт, как же нужна разведка. Можно отправить Буланже, чтоб понаблюдал, побродил по округе, пообщался с местными, он уже набил в этом руку, но… Смысл? Даже если я обо всём узнаю, что это даст? Силами одной роты осаду с Буржа не снять, нужна поддержка со стороны, хотя бы три-четыре тысячи человек, лучше пять. А ещё нужны деньги, припасы, и нужен человек, который эту армию возглавит. Главное, чтоб это был не Карл. Как номинальный главнокомандующий — чёрт с ним, но только без права принятия решения, иначе мы даже не доберёмся до Буржа, что уж говорить за Реймс, который должен стать главной целью.

А ещё необходимо знамя. Не сто двадцать на сто восемьдесят из бархата или шёлка, а человек. В реальной истории им послужила Жанна д’Арк, Орлеанская дева, однако отец Томмазо предусмотрительно сжёг её. Так что требуется новое, например…

Я?

Я неплохо поднатаскался в Лотарингии, получил реальный опыт в тактике и стратегии, погрел уши на военных советах, принял участие в нескольких битвах, разобрался с экономической составляющей армейской жизни… Всё это хорошо, но проблема в том, что я никто, какой-то там бастард из Шампани, к тому же инквизитор. Люди бояться меня, поэтому при всём уважении к французскому суверенитету я хреновое знамя. Рене Анжуйский подходит лучше. Сильный, умный, принц крови. Вот только окружение дофина на это никогда не согласится. Рене, не смотря на молодость, уже зарекомендовал себя серьёзным политиком и, я бы сказал, на фоне вялого дофина, выглядит предпочтительней. Победы над англичанами могут поднять его до заоблачных высот, и как знать, вдруг он захочет сам стать королём? Хотя почему «как знать»? Обязательно захочет, он же тоже Валуа, имеет право. Карл вряд ли понимает исходящую от Рене опасность, но вот окружение не обманешь, особенно любовницу.

Кстати, о любовницах. Мне бы как-то встретиться с ней, передать предложение отца Томмазо. Она его не примет сто процентов, но озвучить его я должен, иначе как оправдываться?

— О чём задумался, Сенеген? — окликнул меня д’Оссонвиль.

Я сидел на скамье в шатре, Сельма обрабатывала мою рану, Щенок оценивал повреждения доспехов, д’Оссонвиль стоял у стола смакуя вино прямо из кувшина.

— Ни о чём. Так…

— Для «так» у тебя слишком кровожадный вид.

— От поединка не отошёл.

— Ты победил, твой вид должен быть удовлетворённым, в крайнем случае, умиротворённым, но никак не кровожадным. Говори, о чём думаешь.

Я пожал плечами. О чём ему рассказать: об отце Томмазо, мечтающем создать братство мира и добра, или о Катрин, которая та ещё сука, но с которой мне необходимо пересечься? Вот только о том, что Катрин сука, д’Оссонвиль и без меня знает, а за братство мира и добра при всей его средневековой эрудиции попросту не поймёт.

— Ни о чём не думаю. Устал. Сельма, чё там с раной?

Знахарка закончила ляпать на меня мазь и уже накладывала повязку.

— Не бережёшь ты себя. Чуть бы в сторону… Но Господь с тобой. Железо лишь мясо тронуло, кости целы, требуха вся на месте. За неделю заживёт.

— Венсан, а у тебя как?

Щенок вздохнул:

— Ну-у-у… Наплечник помят, краешек сильно согнуло. Четыре вмятины на кирасе и две у набедренника. На спине царапины. Глубокие… Совсем новый доспех был, господин Вольгаст, а теперь…

Он сокрушённо вздохнул.

— Найди в городе оружейника, пусть починит. И не вздыхай. Главное, жив, а железо всегда выправить можно.

Вошёл герольд, тот самый, который торопил меня перед началом поединка. Выпрямился, состроил торжественную мину, заговорил звонко:

— Господин де Сенеген, милостью его величества дофина Карла вам отведены покои на первом этаже донжона. Поторопитесь занять их, — он обвёл взглядом пространство шатра и уже без энтузиазма добавил. — Плотники заканчивают разбор трибуны, пора поле очищать. Скоро сюда заведут возы под загрузку. Если вы не знаете, двор переезжает в Гренобль.

То бишь, мне предложили валить из шатра со всей возможной поспешностью. Хорошо хоть не на улицу выгнали.

— Это честь, Сенеген, — качнул головой д’Оссонвиль. — Мне, потомку по какой-то там линии и в каком-то там колене самого короля Лотаря, приходится ютиться в тёмной комнатушке на городской окраине… Если б ты только знал, какие там запахи. Владелец дома занимается выделкой кож. Во дворе стоят чаны. Как они воняют!

— Тогда предлагаю составить мне компанию. Думаю, в новых покоях хватит места для двоих.

Граф улыбнулся:

— Благодарю за приглашение, но милость дофина распространяется исключительно на тех, кому она оказана, и на пару-другую слуг. Я, — он вскинул подбородок, — не слуга. Пойду-ка лучше в свою комнатушку. Зря что ли плачу за неё шесть денье в день.

— Шесть денье?

— Увы, цены кусаются. Так что пора съезжать, пока они меня не разорили, тем более что двор тоже вот-вот съедет.

— И куда собираешься?

— Не решил ещё. Может, вернусь в Бар-ле-Дюк, может, в Орлеан, — он подхватил кувшин со стола. — Это я с собой возьму. Хорошее вино, Сенеген, но в твоём состоянии лучше обойтись водой.

Уговаривать его я не стал. Королевская милость товар штучный и адресный, и по правилам придворного этикета никто посторонний не имеет права на его потребление, кроме того, кому он достался. Сегодня досталось мне, значит, мне и хлебать. А д’Оссонвилю придётся довольствоваться той вонючей комнатой в доме скорняка.

Герольд пообещал, что мои доспехи отправят королевскому оружейнику, тот их осмотрит и где надо подправит, после этого предложил проводить меня до пожалованных покоев. Пока шли, я воображал тёплое уютное гнёздышко, где можно отдохнуть и подлечиться. Пара дней покоя были бы кстати. Но ещё не добравшись до места, начал рассуждать: донжон, первый этаж. На первом этаже обычно размещают что-то вроде кладовок плюс всякие там кухни, портомойни и прочие служебные помещения. Тем более что в таком большом замке как шато Шинон донжон не самое примечательное место. Он давно утратил своё непосредственное значение и наверняка больше походит на отель в полторы звезды.

Как в воду смотрел! По деревянной галерее мы поднялись на второй этаж и сразу попали в подобие казармы: вдоль стен сплошные нары в три яруса, оружейные стойки, мусор на полу, запах немытых ног. За длинным столом сидели люди, внешне ничем не отличающиеся от моих псов; кто-то ел, кто-то натягивал кольчугу, готовясь к несению службы, кто-то тряс кружкой с костями. Щенок мгновенно сделал стойку и уставился на игроков. Ему всё равно во что, лишь бы играть, однако все его игровые похождения неизменно заканчиваются разгромными победами и, как следствие, обвинениями в нечистоплотности. Ну не может взрослый сильный человек поверить, что его обыграл какой-то слабый мальчишка. Но если уличному сброду или посетителям трактиров ещё можно доказать их неправоту и предвзятость, тем более, когда под рукой рота головорезов, то здесь сделать это не получится. Тут сами все головорезы. Пришлось брать Щенка за шиворот и притягивать к ноге, и ещё потрясти пальцем: не сметь!

Население казармы нас как бы не заметило. Многие, если не все, наверняка следили за поединком, но, во-первых, издалека, а во-вторых, я был в шлеме. А то, что шастает тут какой-то с мечом и клевцом на поясе, ну и пусть шастает. Сколько их за день перед глазами мелькает, на каждого внимание обращать — внимания не хватит.

Герольд повёл нас к угловому проходу, где находилась винтовая лестница. По ней спустились на первый этаж. Я оказался прав: снующие у печей повара и тяжёлый запах готовящейся пищи указывали на кухню. Но готовили здесь не для королевского двора. Блюда банальные: чечевица, мясо, рыба, луковый суп. Всё это предназначалось для слуг и солдат гарнизона.

Духота от печей стояла страшная, да ещё перемешанный запах разных продуктов на разных стадиях приготовления — жуть! В стенах находились бойницы, но притока свежего воздуха не было. И ещё шум: стуки, бульканья, перебранки.

Я замер на пороге и посмотрел на Щенка.

— Венсан, может в роту вернёмся?

Герольд мгновенно среагировал: приложил руку к груди и проговорил с лёгким налётом грусти в голосе:

— Как так, господин де Сенеген? В роту? В этот срамной гадюшник Фонтенель? Нет, ни в коем случае! От милости дофина отказываться нельзя. Он оказал вам честь, предложил место в своём замке. Мало кто удостаивается подобного.

Да, я всё понимаю: милость, честь и прочие бла-бла. Но не до такой же степени? Тут не то что отдохнуть — находится невозможно. Я повёл рукой:

— А это, по-твоему, не гадюшник? Вся эта хрень с котлами и печками.

— Это королевская кухня для слуг! — с гордостью проговорил герольд.

— Ну да, ну да, для слуг, — кивнул я, и повторил недавнюю фразу д’Оссонвиля. — Но я-то не слуга. Какая ещё нахер кухня?

Герольд понимающе улыбнулся:

— Господин де Сенеген, никто не собирается размещать вас прямо здесь. Кухня не место для дворянина. Ваша комната находится дальше. Раньше в ней жил помощник главного повара, но теперь его отправили в общую казарму, а комнату велели отдать вам.

Он смотрел на меня столь сияющим взором, словно считал прежний угол пребывания помощника главного повара лучшими апартаментами на свете. Что ж, тот, кто вырос в выгребной яме действительно может так считать. Но я-то виконт де Монвиль, у меня собственный замок, отряд наёмников и надежды на руку королевской дочери, и я гляжу на мир немножко по-другому, чёрт бы вас всех побрал!

— Ладно, веди, куда велено.

Комната находилась у дальней стены за сложенными в штабеля мешками и корзинами. Собственно, это был всё тот же общий зал, лишь отделённый от общего пространства простой дощатой перегородкой. Увы, но назвать это полноценными покоями нельзя было даже с натяжкой, ибо перегородка отгораживала от вида, но не от шума и запаха. В этом я убедился тут же, едва герольд открыл хлипкую дверцу. Вот ей Богу, лучше бы меня вернули в ту камеру в башне Кудре. Там бы я точно выспался и отдохнул. Мля, послать бы нахер этого Карла со всеми его милостями…

Метраж комнатушки оказался так себе, не разбежаться. У стены под бойницей узкие нары, застеленные грубым покрывалом, в головах столик, сбоку сундук с вещами, похоже, выселенного повара. Видимо, он надеется вернутся после моего убытия, поэтому не стал забирать личные вещи. Что ж, правильно надеется, долго я здесь не задержусь. Королевский двор переезжает в Гренобль, ну и я тоже куда-нибудь. Куда вот только? Душа рвалась в Орлеан, но интуиция подсказывала: основные передряги намечаются в Бурже. После всех предыдущих событий, история перебралась на другие рельсы и катиться теперь в новом направлении. Куда оно приведёт не известно, но очень хочется думать, что станции по пути будут знакомыми.

Герольд поклонился и ушёл. Я расстегнул ремень, положил на сундук рукоятью меча к себе. Щенок сел на краешек нар, глаза светились грустью.

— Чего не весел? Мы же победили.

— Да, хороший был бой, — кивнул Венсан. — Но вы тоже не выглядите счастливым, господин Вольгаст. Мне показалось, — он замолчал на мгновенье, — мне показалось, что вы не хотели убивать сеньора де Бодрикура. Хотя он ваш враг, и таких врагов — ого! — поискать. Он возненавидел вас с самого начала, потому что госпожа Марго относилась к вам с бо́льшим вниманием.

И посмотрел на меня выжидательно.

— Ты прав, малыш, не хотел. Он мог бы принести пользу Франции. Хоть какую-то. Но пошёл на поводу у Чёрного барона, поэтому… И ты же слышал главного судью: остаться должен только один.

— Господину Гокуру это не понравится, и госпоже Катрин тоже не понравится. И господину Тремую. Робер де Бодрикур был их человеком. Они постараются избавиться от вас.

— Но королева Иоланда на моей стороне, она возьмёт меня под защиту. Надеюсь. Да и коннетабль относится ко мне доброжелательно.

Щенок скорчил недоверчивую рожицу.

— Знаете, господин Вольгаст, я немного потёрся вокруг дворцовых слуг… Коннетабль не пользуется благосклонностью дофина, а королева Иоланда всё время ругается с госпожой Катрин, ей будет не до вас. Мне кажется, нужно уезжать отсюда. Если не сегодня, то завтра непременно.

Я погладил его по голове, взъерошил жёсткие волосы.

— Марго сказала, что ты взрослеешь. Я и сам это вижу. Но ты ещё маловат, чтобы правильно оценивать подобные вещи.

— А когда я смогу правильно оценивать?

— Когда станешь настоящим рыцарем.

— А я стану?

— Конечно. Ведь ты же стал настоящим пажом, значит, станешь и настоящим рыцарем.

— Быстрей бы.

— Не торопись. Всему свой срок. Знаешь, сходи-ка на кухню, принеси поесть. В животе уже урчит.

Щенок послушно кивнул и выскочил за дверь.

Я прошёлся по комнате, прислушиваясь к пульсирующей боли в подмышке, потом не разуваясь забрался на нары и выглянул в бойницу. Внизу вяло текла река, приток Луары. Несколько лодок барражировали вдоль берега, рыбаки тащили сеть, горели костры, где-то пели. Водная пастораль. Всё это навевало скуку. Похоже адреналин в крови до сих пор не улёгся. Мне нужно поесть, впасть в дрёму.

— Господин…

Вернулся Щенок, за ним несмело вошли трое, а позади по шарканью и вздохам угадывалась целая толпа.

— Я не звал гостей.

— Это не гости, это… повара, мясники… на кухне кто работают. Поесть вам принесли.

— Сразу все?

— Ага. Как узнали, что вы капитан псов, что это вы дрались утром, — и шепнул. — Посмотреть на вас хотят.

Мне вот сейчас точно было не до смотрин, чёрт. Но может быть это и есть начало славы, всеобщего узнавания и обожания. Ведь требуется же знамя. Так почему действительно им не стать мне?

— Ну, пусть заходят… Посмотрят.

И они зашли, поочерёдно, потому что комнатка за раз вмещала только пять человек. И каждый норовил до меня дотронуться и за что-то поблагодарить. Вот она слава. Не зазвездиться бы.

Когда очередь закончилась, мы наконец-то смогли поесть. Накормили нас не из общего котла, а поднесли отдельно, любовно приготовленное для особо отличившихся: жаренная курочка, пироги, бульон. На десерт добавили устриц. Я не привык к живой еде, а Щенок с удовольствием вскрыл десяток раковин и съел, обильно поливая моллюсков уксусом.

После обеда я отправил мальчишку в роту. То, что из схватки с Бодрикуром я вышел победителем, там уже знали, и наверняка празднуют. Но личных сбережений у псов немного, а уж если праздновать победу любимого командира, то с размахом.

— Скажи брату Стефану, чтоб купил пива две бочки. Нет, три. Три бочки. И свинью пожирнее, чтоб было чем закусывать. Ступай. Утром жду тебя.

Венсан расплылся в улыбке и рванул из комнаты прочь. Я лёг на нары, сложил руки на животе и стал ждать, когда дрёма овладеет мной. Шум за перегородкой постепенно стихал, запахи расплывались, духота уходила, вместо неё через бойницу втекал прохладный вечерний воздух с реки.

Скрип…

Дверь приоткрылась, в проёме возник силуэт женщины в плаще с накинутым на голову капюшоном. Марго! Ну наконец-то, мой долгожданный приз за победу. Я не сомневался, что она придёт, поэтому и отправил Щенка в роту…

Женщина откинула капюшон. Белокурые локоны, хищный взгляд… Что… Катрин? Катрин де л’Иль-Бушар? Опаньки!

Я подскочил.

Что ей нужно? Какого хера она здесь? К тому же, одна…

— Здравствуй, Сенеген, — Катрин сделала паузу, красивый рот искривился в усмешке. — Или, может быть… Стригин?

Она стояла в дверях, смотрела на меня как крыса на кусок сыра и думала: съесть сразу или сначала палочкой потыкать, вдруг ловушка.

— А я всё думала… когда ты появишься.

Я облизнул пересохшие губы, по спине катились холодные волны. Катрин… Катя… Моя Катя? Да… Вернее, бывшая моя, а теперь… Теперь чёрт знает чья: Кураева, дофина, Ла Тремуя. Господи… Катя… Но как?

— Узнал меня? Узнал… Хотя выгляжу по-другому, да? Но это лицо мне тоже нравится. И тело, и всё вокруг… Не эта кухня, конечно, а там… дворец, положение. А ты… я почему-то думала, что судьба тебя пожалела и впихнула в тело какого-нибудь виллана, и ты сдох давно. Ан нет. Не сдох. Да и на виллана не похож. Виконт… Молодец, добился. Недаром считался лучшим фехтовальщиком клуба. Ну ничего, здесь и виконты дохнут.

Катрин сощурились, в глазах мелькнуло что-то вроде искры, черты лица обострились. Как знакомо мне это выражение…

Выдержав паузу, она проговорила медленно:

— Ты стал другой, Стригин. Мачо. Раньше тоже был, но сейчас… Слышала я о твоих подвигах, не знала, что это ты, а теперь понимаю… Многих на тот свет отправил? Говорят, и шлюху Лотарингскую сжёг? Как она, не сильно чадила?

Я постепенно приходил в себя от неожиданности.

— Так это ты посылала Нуадана в Лотарингию?

Катрин приблизилась ко мне вплотную, провела пальцами по щеке.

— Какой шрам… сексуальный. Сразу видно мужчину. Воин. Не то, что этот вялый…

Прикосновения её были приятны и вызывали ожидание чего-то большего. Но мне это не нужно, нет, и я постарался вернуть разговор в прежнее русло.

— Погоди… Надо было не в Лотарингию его посылать, а на границу. Я же рассказывал тебе: Домреми, деревня в долине Мёза, а ты отправила его аж в Армонвиль.

Катрин провела по губам кончиком языка.

— Ну извини, не все такие умные. Что запомнила, туда и отправила.

Она обхватила меня за плечи и села на колени. Сердце забилось. Нет-нет-нет. Внешне это совсем не та Катя, но она всё такая же… необузданная. И желанная. По-прежнему требующая…

Я отстранился.

— Стригин, ты сопротивляешься? Да ладно… Только не говори, что я тебе не нравлюсь. Нравлюсь же. Вспомним былое? Ну? Ты всегда был орёл.

Я выдохнул, унимая биение сердца.

— Кураев теперь твой орёл.

Настроение Катрин резко переменилось, и она зашипела:

— Кураев, Кураев, Кураев… Чтоб он сдох, твой Кураев!

— Твой…

Она взмахнула руками:

— Ой, только не надо мне сцен ревности! Ещё скажи, что ты любил меня. Любой нормальный мужик набил бы ему морду, чтоб вернуть меня, а ты утёрся. Тряпка!

— Тряпка? Ну, тебе видней. Только если я тряпка, зачем лезешь ко мне? Иди к нему, к нетряпке. Подсказать дорожку? Пусть он тебя ублажает.

Катрин встала, зашуршала щёлком платья. Губы сжались и побелели. Если до этого момента я ещё сомневался, что она знает, кто есть кто, то увидев её реакцию, понял окончательно: знает — и кто сейчас Кураев и кем на самом деле является отец Томмазо.

— Дурак, ты, Стригин. Такой настрой обломал. Мог с фавориткой самого короля Франции перепихнуться, — она картинно повела подбородком, демонстрируя мою потерю.

— Дофина Франции, не короля, —уточнил я. — Коронации не было, значит, он дофин.

— Да ну тебя, даже не интересно… Слова, слова, опять слова… Вся эта ваша история — сплошное занудство. Грустно, грустно… Стригин, а почему ты не спрашиваешь, как я догадалась, что Сенеген — это ты?

Я пожал плечами:

— Ну и как ты догадалась?

— Очень просто. На турнире в Новосибирске ты точно так же отколошматил противника, как Бодрикура сегодня. Расхерачил ему забрало! Классное зрелище. Тебя ещё дисквалифицировали за излишнюю жестокость. Помнишь? Я когда это увидела, сразу поняла — ты. Тем более что искала тебя, знала, что ты тоже где-то здесь. Правда не верила, что найду… да не очень-то и хотела.

— Ты знала, что я тоже здесь?

— Ну а как же? Кураев здесь. Знаешь, в чьём он теле? А, ну, конечно, знаешь… Николай Львович, чтоб он сдох, тоже здесь. Все, кто был в тот момент в палатке или рядом — все оказались здесь. Один удар молнии — ба-бамс! — и вот мы дружным четырёхугольником в этом твоём вшивом, задрипанном, провонявшем, прогнившем и всё такое прочее средневековье. Прикинь, я оказалась в теле девочки. На собственной, мать её, свадьбе! Мне четырнадцать лет, вокруг пьяные гости, лысый вонючий мужик с гнилыми зубами, утверждающий, что он мой муж. Знаешь, что он сделал в первую очередь? Отымел меня по полной программе. Сунул свой долбанный хрен во всё, во что только мог сунуть. А я терпела и мечтала умереть. Представь: я только что обнимала тебя, потом возникает Кураев со своей долбаной ревностью, потом гром, молния — и вот вам катарсис: пыхтящее животное поверх меня. А я хрупкая и девственная, как Природа на пятый день сотворения. Как там: И сказал Бог, да пусть будет эта сучья Земля, и сучья Земля стала быть, и вместе с ней стала быть вода и всякие твари, и первая из тварей — этот поганый хлыщ из соседнего посёлка, за которого меня просватала родная мать. Мелкопоместный дворянчик Жан де Роше, за душой у которого сто двадцать ливров годового дохода и дом с примыкающим к нему свинарником. Ни замков, ни дворцов, одни только свиньи и грязные портянки. Вот так выглядело моё первое средневековой впечатление, Стригин.

Катрин выдохнула и крикнула, поворачиваясь к двери:

— Эй, сделай мне кофе!

На кухне кто-то зашевелился, полилась вода. Значит, я не прав, она пришла не одна. Персонал кухни уже свалил, а это… это кто-то другой.

— К счастью, моё впечатление сдохло спустя пару месяцев, и поверь, моей вины в этом не было, — продолжила Катрин. — На Францию напали. Король долбанутой Англии решил сесть на престол Франции, ну и понеслось: высадка в Нормандии, туда-сюда, штурмы, осады и, наконец-то, Азенкур. Под этим самым Азенкуром моё вонючее счастье и упокоилось. Врать не стану, не плакала, быстренько продала поместье и что есть сил рванула в Париж на покорение средневекового мира. Я не солдат, ты же знаешь, махать вашими железячками не обучена, да и на хрена они нужны, если есть красота и обаяние. Сначала я пробовала пристроиться ко двору королевы Изабеллы Баварской, жены бесноватого Карла VI. Мечтала стать фрейлиной, пробиться наверх, засветиться. Я же помню твои рассказы про всяких там графов, баронов, кавалеров, рыцарей. Перед глазами маячили бриллианты, шелка, экипажи, лакеи. Но… кто я такая? Папа такой же мелкопоместный, как и откинувшийся муженёк, никто его не знает, не уважает. А чтобы стать фрейлиной, требуется протекция. У мамы в этом отношении было чуть лучше, отец её служил когда-то мастером арбалетчиков, был человеком с положением, Жан де Бюэй. Не слышал? Вот и при дворе о нём никто не слышал — забыли. Пришлось действовать самостоятельно. Пробиться наверх реально без шансов, все заняты собой, более-менее нормальные мужики, способные поработать толкачами, разобраны. Меня и близко ко двору не пускали, так, прогуляться в саду, постоять перед воротами. Ох, помучилась я… Но всё-таки нашла одного не очень красивого и очень бедного юношу. Юго де Шалон, граф де Тоннер. Тоже не слышал? Ладно. В Париж его занесло случайно, по какому-то там вопросу своего сюзерена тогдашнего герцога Бургундии Жана Бесстрашного. Ну про этого-то ты точно слышал. Я пару раз попалась бедному Юго на глаза, состроила умильное личико, облизнула губки, и он загорелся. Глупый, не оперившийся. Влюбился, естественно, и уже на следующий день священник церкви Сен-Жерве-Сен-Проте нас обвенчал. Церемония ужасная. В виду несостоятельности жениха, ни гостей, ни застолья, лишь холодная постель в трактире и пурга на улице… Зато утром я получила билет в Дижон. Муж оказался обычным валенком, у которого был единственный плюс — графский титул. Но, согласись, лучше быть графиней де Тоннер, чем какой-то там мадам де Роше. Перед графиней любые ворота откроют, и, разумеется, открыли. Вырученных за поместье первого мужа денег хватило ненадолго, да и то я тратила по минимуму: дешёвые платья, простенькая бижутерия. Зато Юго имел возможность появляться на приёмах герцога, а рядом с ним всегда светилась юная красавица-жена, обворожительная Катрин. Милая до дрожи и сексуальная до разрыва штанов. Разумеется, меня начали замечать. Двор герцога Бургундии, на мой взгляд, более изысканный, но и более чванливый. Мужики — павлины, бабы — крысы. Чтобы войти в круг избранных, нужно найти богатого и сильного покровителя. Пришлось выходить на охоту. А что мне терять? Девственность? Так меня её уже лишили. Но разбрасываться ласками по глухим комнатам и тёмным коридорам я не торопилась. У каждой вещицы своя цена, и по мере использования цена начинает падать. Да. А моя повышалась. Я строила глазки, улыбалась, но на откровенные предложения и намёки отвечала искренним возмущением. Ты не представляешь, Стригин, как все эти высокородные упырки пытались добиться моей взаимности. Осыпали словами, подарками, один пожилой барон обещал внести меня в список наследников, если я проведу с ним неделю в спальне. Неплохое предложение, но, во-первых, кто знает, когда он помрёт. Выглядел крепеньким, и, по-моему, до сих пор дышит. А во-вторых, видел бы ты его наследников! Два лба-сына, злобные, как лесные волки…

— Согласно Салической правде, женщина не может наследовать землю, если есть сыновья, — уточнил я. — А ты даже не родственница, всё, что тебе могло достаться, это старый осёл и сломанная повозка.

— Тем более! И ради какого-то осла я должна была семь дней потеть в его кровати? Да и, знаешь, Стригин, не так уж он был и богат, если честно. Я навела справки: пара городков, недостроенный замок, — Катрин сверкнула глазками. — А вот следующий мужчина… Ах! Красив, по-настоящему богат, куртуазен. Герцог Жан в нём души не чаял, как и многие дамы дижонского двора. Но выбрал он меня, что естественно. Звали его Пьер де Жиак. Звучит?

— У Дюма есть такой персонаж…

— Кто такой Дюма?

— Неважно. Продолжай. Очень интересная история жизни.

— Конечно интересная, она же моя, а чтобы сделать её ещё интереснее, мне нужен был муж, а не любовник. Поэтому когда Пьер обратил на меня внимание и воспылал всем сердцем, я не стала спешно падать в его объятья. Махала ресничками, шелестела платьем, вздыхала. Фрукт должен созреть, иначе невкусно будет, так что я дождалась, когда Пьер начал брызгать соком, и заявила твёрдо: в постель исключительно через алтарь. Вот такая честная. Он повёлся. Но проблема в том, что он женат, а я замужем. Развестись невозможно. Разводы в этих краях почему-то не приветствуются. Что делать? Думали неделю и придумали. Яд. Банально? Да. Зато самый простой и проверенный способ. Пьер, чтоб ты знал, занимался химией — магией по-местному. У него в подвалах была целая лаборатория с лаборантами и подопытными. Он показывал мне. Рожи страшные, особенно у лаборантов. Всюду купорос, ртуть, сера, вонища. Кислоты, клещи, дыба. Пьер явился в наш хилый дом с визитом, и пока я отвлекала Юго, подлил ему в кубок чего-то там… не знаю, я не разбираюсь. Юго глотнул, начал кататься по полу, кричать, сбежались слуги. В общем, я опять стала вдовой. Как Пьер разобрался с женой, без понятия, но через месяц и она скончалась. Её нашли в лесу под грудой хвороста. Вроде как каталась на лошади, упала, сломала шею, и сама себя завалила ветками. Представляешь? Ха-ха!

Катрин рассмеялась. Смех звонкий, красивый, но если понимать, над чем она смеётся, то красивым он уже не казался. Демоническим, я бы сказал.

— Дальше.

— Дальше? — Катрин поджала губки. — Дальше мы обвенчались. Бургундское общество наше венчание не приняло, типа, траур ещё не закончился, а они уже. Пошли слухи, пересуды. Мужики хуже баб! Собьются в кружочек и вот нам кости перемалывать. Деддом какой-то. Противно. Но плевать. У меня было всё: замок, деньги, выезды, платья, слуги, завистники, воздыхатели… — она вздохнула. В глазах, только что сиявших неподдельным счастьем, появилась угроза. — А потом появился он.

— Кто?

— Кто, кто… Отец Томмазо. Этот проклятый старик, твой долбаный Николай Львович. Не поверишь, Стригин, мне ведь казалось, что я люблю Пьера, правда… ну… почти люблю. Почти как тебя, а он… отец Томмазо… он сразу понял, кто я. Не знаю как… Потрогал, пошептал молитвы… Он же экзорцист, знаешь об этом? Ну конечно знаешь, он же наверняка и тебя осматривал раз ты Пёс Господень… В общем, он не сразу сказал, кто он есть на самом деле, сначала вытянул из меня всю мою историю. Я испугалась, честно! Боялась, сожжёт. Расплакалась… И тут он признался, кто он сам такой… Я не поверила, но он рассказал о вашем клубе, дурацкое название у него такое, описал ребят, Кураева. Он же был на нашей свадьбе, помнишь? Хотя… ты-то на свадьбе не был. Чёрт… этот отец Томмазо. Как только он появился, мой красивый план на дальнейшую жизнь дал трещину. Первым делом Николай Львович велел мне переспать с герцогом Жаном. Я ему проститутка что ли? Нет, я, может, и переспала бы, потом, когда-нибудь, интересно же переспать с герцогом, но не сейчас. Не сразу после свадьбы!

— Так ты переспала?

— А куда деваться? У отца Томмазо такой компромат на меня. Понятно, что ни видеозаписей, ни признанья под присягой, но он просто скажет, что я одержима дьяволом, и вперёд на костёр. И ведь ни одна падла не заступится. А чтобы я не сомневалась в его возможностях, обвинил в колдовстве двух высокородных дам и еврейского торговца тканями и пустил их дымом в небо. Пуф-ф! Меня смотреть заставил, сволочь.

Стемнело. Дородная женщина в дешёвом платье принесла светильник, сдвинула с сундука мой пояс, поставила серебряный кофейник, две чашки, разлила. Я принюхался. Господи, реально что ли кофе? Откуда? Кофе в Европе появится дай бог лет через двести-двести пятьдесят, в эпоху сплошной канализации, пардон, колонизации. Сейчас ему здесь не время и не место.

— Действительно кофе, — удивился я, принимая чашку в руки и принюхиваясь. — Разве его уже завезли в Европу?

— Это цикорий.

— Цикорий?

— Ну да, — Катрин посмотрела на меня с удивлением. — Не может быть, Стригин, неужели я знаю что-то, чего не знаешь ты? Обалдеть, надо записать в скрижалях истории.

— На, — буркнул я.

— Что?

— Пишут НА скрижалях, а не В. Скрижаль — это доска…

— Заткнись. В кои-то веки оказалась умнее тебя, а ты всё равно решил испортить. Ты всегда был таким. Типа, самый умный, самый сильный. Брутал с высшим образованием.

— А ты лучше?

— Представь себе. Может, я не очень хорошо знаю историю, но есть вещи, в которых дам тебе фору, а ты всё равно проиграешь.

— Например?

— Стервозность! Так что не зли меня, Стригин, я нынче покруче любого губернатора буду. В порошок сотру!

— Ладно, ладно, — поднял я руки. — Сдаюсь. Так что там насчёт спальни герцога?

— Спальня как спальня, — без особой охоты поведала Катрин. — И герцог как герцог, без затей. Голые мужики выглядят одинаково, сразу и не разберёшь, кто герцог, кто конюх. Различия только в некоторых частях тела, но оно никакой роли не играет, если не умеешь им пользоваться.

— А Пьер твой как отреагировал? — хихикнул я. — Или он не в курсе?

Катрин поморщилась:

— Никак не отреагировал. Сказал: надо, значит, надо. И это своей жене… Разве так можно, Стригин? А герцогу понравилось, и при каждом удобном случае он начал приглашать меня на променад де ля Дижон. Это у него так секс назывался. Зато милостей выше крыши, посыпались как из рога изобилия: кольца и браслеты, платья и жакеты. Пьер советником стал, на место канцлера метил. Житуха покатила, все мне кланяются, те, кто шептался по углам, стали улыбаться. Но всё равно противно. Как вспомню… хуже только рожа первого мужа в брачную ночь.

Я допил кофе, поразмыслил и налил ещё чашечку.

— Тебе налить?

— Не, — отказалась Катя.

— Не расстраивайся, это же не долго длилось.

— Ага… Ты откуда знаешь?

— Я археолог, забыла? Изучал историю средних веков в универе. Герцога Бургундии Жана Бесстрашного убили по приказу дофина Карла на мосту в Монтро. Известная история. Они должны были встретиться, Жан и Карл, чтобы решить возникшие разногласия. Жана предупреждали, что на него готовят покушение, а гадалка сообщила, что если он отправится на встречу, то назад уже не вернётся. Герцогу было не по себе, но он всё равно пошёл. И был убит. Глупость. Когда такие предчувствия, лучше дома сидеть.

Катрин усмехнулась:

— А знаешь, почему он дома не остался? Потому что ночью в постели я сказала ему, что если он не пойдёт, то его будут звать не Жан Бесстрашный, а Жанулик Трусливый. А сказать это мне велел отец Томмазо.

Вот как, и здесь отец Томмазо отметился. Впрочем, чему я удивляюсь. Он уже тогда перекраивал историю под себя. Смерть Жана Бесстрашного была ему выгодна, ибо его сын и преемник Филипп Добрый затаил злобу на дофина Карла за убийство отца, и когда пришло время — заключил с англосаксами союз против Франции. Именно из-за глупого решения Карла и его советников англичане нынче дерут французов как холопов на конюшне.

— Ну а как ты оказалась в постели дофина?

— Тут всё просто. Новому герцогу Бургундии Пьер был не нужен, а меня он вообще посчитал виновной в гибели отце наравне с теми, кто его убивал, — Катрин нахмурилась. — Но я-то его не убивала. Я даже не знала, что его убьют. Это всё отец Томмазо. Он тогда был лучшим другом и советником Карлуши… Но это даже к лучшему. Филипп очень злопамятен и скор на расправу. Нам пришлось бежать, бросив всё. Мои платья, драгоценности. Я с таким трудом добивалась этого, и в одночасье… Налей мне кофе, Стригин.

Я налил, Катрин пригубила и со злостью отшвырнула чашку.

— Холодный! Эй, горячего принеси!

Вновь появилась служанка, поставила новый кофейник, новую чашку. Лицо совершенно апатичное, ни единым мускулом не реагирующее на выходки хозяйки.

— Какое-то время мы жили в Бурже, — сделав глоток, Катрин помолчала, заглядывая на бойницу. — Но после заключения договора в Труа и смерти Карла Безумного, решили перебраться в Париж. Кое-какие средства у нас оставались, шиковать не приходилось, но и не голодали. Уже в Париже меня снова нашёл отец Томмазо и сообщил, что Генрих V — это Кураев. Для меня это стало шоком. Сначала я испугалась. Кураев — король Англии. Что это может значить для меня? Потом обрадовалась. Он же мой муж. Настоящий муж. Господи, я королева! Обрадовалась. Отец Томмазо сказал, что устроит нам встречу, и я полетела к нему на крыльях счастья! Встретились в Руанском замке. Зима, холод, Кураев как побитая собака в шерстяном плаще у камина. Всклокоченный, страшный, шрам большущий на лице. Схватил меня, поволок в спальню… Я провела с ним полгода. Бедный Пьер! Всё это время он ждал меня в Париже, извёлся, а я… Мне кажется, Кураев сошёл с ума. Он или говорил, или трахал меня. Глаза безумные, нервный. И каждый день казни. Казни, казни, казни! Казнили за что угодно. Не так посмотрел, не туда наступил, просто отлавливали на улице. Казнили в подвале. Расставляли свечи, заводили приговорённых, и палачи начинали. Использовали всё, до чего додумался извращённый разум. Кураева это забавляло. Он следил за казнями как за телешоу, комментировал, давал советы, часто вскакивал с кресла и подходил вплотную, чтобы не упустить ничего…

— А отец Томмазо?

— А что отец Томмазо? Этот проклятый старик позволял ему всё. В Руане он бывал редко, а когда появлялся, уходил в свою лабораторию. Я сначала думала, что он, как и Пьер, занимался химией, золото из свинца добывает. Или как это называется? Но он… он занимался… Стригин, ты не поверишь… он вынимал души из людей.

Сказав это, Катрин затряслась. Она побледнела, ей стало страшно, и она обернулась на тёмный угол комнаты, словно пытаясь разглядеть там кого-то. Её страх передался и мне. Нервы натянулись, лоб покрылся испариной… Отец Томмазо вынимал души? Что за чёрт? Он священник, доминиканец, инквизитор в конце концов. А то, что сказала Катрин — сатанизм высшей пробы. Именно с этим мы призваны бороться. Псы Господни!

— Но я вырвалась из этого ада! — воскликнула Катрин с такой силой, что все её прегрешения, о которых она только что рассказывала, потеряли всякое значение, словно она снова стала чистой и безгрешной как при рождении. — Я вырвалась, да, и я… Добралась до Парижа… Пьеру ничего не стала рассказывать, просто попросила увезти меня подальше, чтобы отец Томмазо не смог до меня дотянуться и вернуть обратно. О, если б ты знал, Стригин, какой властью он обладает! Способен достать человека откуда угодно… Почти откуда угодно… Мы приехали в Бурж, ко двору дофина Карла. После смерти безумного короля, дофина попытались отстранить от власти, объявили незаконнорожденным, но многие аристократические дома воспротивились этому, и в первую очередь арманьяки. Они принесли Карлу оммаж, стали служить ему как истинному королю Франции. Бургиньоны во главе с Филиппом Добрым поддержали Генриха. Война возобновилась. Кураев потребовал вернуть меня, обещал отдать Париж. Карл согласился, вернее, его советники. Меня схватили… Но в последний момент сделка сорвалась. Отец Томмазо, как ни странно, отказался выполнять её. Ему нужна вся Франция, без остатка, а Париж — ключ к ней. Нельзя отдавать ключи. Понятия не имею как Николай Львович решил этот вопрос с Кураевым, но мне реально повезло. Однако Кураев по-прежнему хочет вернуть меня, и отец Томмазо подсылает ко мне всякий сброд с разными предложениями, типа, давай встретимся, поговорим о мире. Но мир ему не нужен. Ему нужна я. Я! — Катрин замотала головой. — Но я не дура, нет, нет… Карл — вот кто может меня защитить. Только он! И я знаю, знаю… Я знаю, как удержать его рядом с собой. Эти придворные поклоняются мне как королеве. Я и есть королева, а не эта дурнушка Мария Анжуйская. С ней он только строгает детёнышей. Вечно беременная… Я даже стала крёстной матерью их наследника Людовика. Злобный мальчишка. Хитрый, скрытный, если станет королём, возьмёт аристократию в кулак. Уважает только меня. Мы нашли с ним общий язык…

— А как же Пьер?

— Пьер? А что Пьер?

— Ну как, теперь твой муж Ла Тремуй. А что стало с Пьером?

Катрин брезгливо передёрнула плечами.

— Он сам виноват. Когда я забралась в постель Карлуши, он захапал столько власти, что другим не осталось ничего. Меня поражают местные порядки, Стригин. Если король имеет твою жену, то мужу за это что-то должно перепасть. Бред. Как будто это он ноги раздвигает, а не я. Но обычай есть обычай. Пьер получил должность великого камергера, право входить в покои короля в любое время дня и ночи без стука, замкнул на себя все денежные потоки из провинций. Герцог Жан ему такого не позволял, а Карл как ребёнок, что ему говоришь, то и делает. Если б не эта сука Иоланда, я бы давно развела Карлушу с его тупой курицей, и сама стала королевой. Законной! И тогда бы отец Томмазо ничего — слышишь? — ничего бы не смог мне сделать. Мразь… А Тремуй, этот жирный павиан, строил мне глазки. Мы были знакомы ещё по Бургундии. Тремуй торчал в свите Жана Бесстрашного одиноким попугайчиком, но потом переметнулся к Карлу и занял кое-какое положение при дворе. Он и раньше поглядывал на меня, а тут совсем обнаглел. Посмел посылать мне на дом разные безделушки в знак признательности. Ладно бы это были камни чистой воды, а то мелочь какая-то: топазы, аметисты. Пьер отхлестал его по щекам и обещал придушить, если увидит ещё раз. Это была ошибка. Пьера и без того ненавидел весь двор, а тут он наехал на самого трусливого и злопамятного мерзавца. Тремуй собрал вокруг себя некоторых недовольных, и тёмной февральской ночью ворвался в наш отель. Я думала, это наёмника отца Томмазо явились за мной, перепугалась, но они забрали только Пьера, уволокли на речку, отрубили зачем-то правую руку и утопили. Вот такой бесславный конец блестящего кавалера Пьера де Жиака, великого камергера Франции. На его место тут же влез Тремуй. Я совсем ему не помогала. Он сам каким-то образом умудрился подвинуть прочих фаворитов Карлуши. Я и не думала выходить за него замуж, но эта ведьма Иоланда начала делать мне гадости. Притащила ко двору смазливых малолеток, принялась подкладывать под Карла. Ну ни тварь ли? А он падкий до молодых сосок, на одну запал конкретно. Думала, всё. И тогда Тремуй предложил объединиться… Он с виду вроде бы одуванчик, но внутри тот ещё пройдоха. Сумел объединить вокруг себя правильных людей. Умница. Пришлось выходить замуж и жить на две спальни, — она вздохнула. — Но всё это временно… Время течёт, скоро стареть начну. Карл точно себе молоденькую присмотрит. И что тогда делать, Стригин?

Да, нелегка жизнь ночной королевы. И ведь не глупа. Но слишком зациклена на себе. Понятно, что боится отца Томмазо…

— А что ты говорила про души? Я не совсем понял.

Катрин передёрнуло. Минуту она вертела в пальцах пустую чашку, прежде чем ответить, и в отблесках светильника её лицо казалось мёртвым.

— Это страшно, Стригин. Не знаю, поверишь ли ты, но это правда, — она посмотрела на меня. — Я сама видела. Кураев показывал мне, специально, чтоб я ещё сильнее боялась. Как будто мне казней его мало было, — она вздохнула судорожно. — Сколько раз отец Томмазо пытался убить тебя?

— Убить? О чём ты? Ни разу.

— А во время грозы?

— Грозы?

— Стригин, ты как был наивным мальчиком, так им и остался. Ничто тебя не меняет. Душа может выгореть лишь во время грозы! Ты что, не знаешь об этом? Это как в детстве: делаешь вдох, давят на грудь. Ты видишь всякую ерунду, и именно в этот момент душу можно выжечь. Тело становится полым, как пустой сосуд, и его можно вновь заполнить. Так Николай Львович и поступает! Он владеет технологией перемещений, но не во времени, а из тела в тело! Но должна быть гроза. Обязательно.

— Я не понимаю.

— Не понимает, ну, конечно. Поэтому я и ушла от тебя к Кураеву, — она завизжала. — Ты дебил, Стригин, дебил, дебил!

Я взял её за плечи и встряхнул. Голова мотнулась. В глаза вроде бы вернулся разум. Катрин всхлипнула и заревела в голос:

— Мне страшно, Стригин, страшно. Он выжигает души и селить в тела новые. Я видела… я это видела… Клещ… у него есть Клещ… человек, который его телохранитель… и Чучельник… тоже… Они… как мы, но другие. Не из нашей палатки, откуда-то из других мест. Он нашёл их здесь, давно, лет сто назад или больше. Они всё время с ним, и смотрят, смотрят…

Клещ и Чучельник тоже? Однако… За Чучельника не помню, но про Клеща отец Томмазо говорил, что он из местных, имя даже называл — Жан де Грамберж. Имя, кстати, знакомое. Если не путаю, это бургундский дворянин, бросивший герцога Брабантского во время битвы при Азенкуре. Не ясно только что тут к чему и как…

— Сто лет назад? Но отец Томмазо говорил, что он попал в… э-э-э… тысяча триста девяносто… шестой. Или седьмой, не помню точно. Прошло всего-то тридцать лет.

— Тридцать лет? — рассмеялась Катрин. Как же легко и быстро меняется её настроение. — Тридцать лет, ах… Слушай его больше! Он лжёт, всё время лжёт. Ты уж время от времени стряхивай лапшу с ушей, Стригин, ха… Кураев утверждал, что отцу Томмазо уже три века. Он меняет тела. Не в каждое тело можно вселится, поэтому он ищет их, ищет. Постоянно. И использует.

Это походило на сказку, но всё же я переспросил:

— Уверена, что отцу Томмазо триста лет?

Катрин кивнула:

— Плюс-минус пара лут. Кураев смеялся, когда рассказывал об этом. Он хочет что-то изменить, хочет владеть миром. Он многого добился в Англии, особенно когда переселил в тело Генриха душу Кураева. Кураев тоже давно, но меньше отца Томмазо. Даже меньше Клеща. Я слышала, как тот спрашивал, почему отец Томмазо вселил в тело короля именно Кураева, а не его. Он злился, но не спорил, потому что только отец Томмазо способен менять души. Он у них главный.

Катрин дрожала. Она то улыбалась, то плакала. Вскидывала ладони к губам, встряхивала головой, заглядывалась на потолок. То, о чём она говорила, казалось фантастикой. Выжигать душу, чтобы вселить в тело новую? Бред. Но… Её поведение не выглядело игрой. Она действительно боялась, и это наводило на мысль, что она говорит правду.

— А с чего ты решила, что отец Томмазо хочет убить меня? Да ещё в грозу.

Катрин шмыгнула.

— Ты не нужен ему, ты своевольный, не предсказуемый, ищешь свой путь, поэтому он всегда ценил Кураева, хоть ты и был лучшим бойцом в клубе. Знаешь, что это он подталкивал Игоря отбить меня? А ты ничего не сделал, молча ушёл — и вс. Ненавижу тебя! Бабу не смог удержать… не захотел… не смог… Ай, какая сейчас разница. А отец Томмазо уже слишком стар, ему требуется новое тело.

— И?

— Он старый, ты молодой, связь очевидна, — она ткнула пальцем в мой подбородок. — Ты же этот шрам недавно получил, он до сих пор багровый. А отец Томмазо тебя наверняка обругал. Он очень щепетилен в выборе нового тела, любит, чтоб было аккуратно. Тем более, ему надо жениться на этой дурочке Маргарите, а она та ещё фифа… Ладно, выдохни. Сезон гроз завершился, до следующей весны можешь жить спокойно.

До следующей весны… Я встал, прошёлся по комнате. Какая же она маленькая, не развернуться. А мне надо подумать, подумать… Он хочет жениться на Марго? Да, теперь понятно, почему он так следил за своим… моим телом. Оберегал, дал денег на доспехи. Не позволил сжечь старшему Шлюмберже, защитил от Жировика. Всегда держался неподалёку… Я для него сосуд. Вот к чему были его слова о преемственности. Движение в общем потоке времени, из тела в тело. Но чтобы заселиться в новое, надо… надо…

— Как он хотел убить меня? Я понял, что во время грозы. Но как? Во время грозы меня пытались убить дважды, в Лотарингии и в Орлеане. И оба раза отца Томмазо рядом не было. Как бы он в меня переселился?

Катрин фыркнула:

— Откуда я знаю? Я вам чё, химик? Кураев рассказывал, но я не разобралась. Вроде как надо сделать в теле прокол, через который должен выйти дым сгоревшей души, и это откроет проход для новой. Только я не знаю, в каком месте надо прокалывать. Может, в руку, может, в голову. Тебе так точно в голову, — она засмеялась. — Ладно, не обижайся. Шучу я.

— А чем делают прокол?

— Нужен сплав из серебра, олова и чего-то там ещё. Недаром у отца Томмазо лаборатория есть. Пропорции я не знаю, но этот сплав тонким слоем наносят на кинжал или наконечник стрелы…

— Или болта.

— Может и болта, он тоже острый.

Толстый Ник пытался застрелить меня из арбалета. Умирая, он назвал имя заказчика: мастер Батист. И если Ника послал отец Томмазо, то он и есть… Мастер Батист!

Одну загадку разгадали.

— А как бы он переместился? Его никогда рядом не было.

— Я откуда знаю? Может и был, просто ты не видел. Ты ж ничего вокруг себя не видишь.

Выговорившись, Катрин расслабилась, страх ушёл, вернулась её обычная непринуждённость. Она привалилась боком на нары и улыбнулась:

— Ну что, Стригин, перепихнёмся? Как раньше. Помнишь, что мы устроили во Владике? А в Тамбове? Я так часто вспоминаю об этом. Вернуться бы в то время.

Она сладко потянулась, откинулась на спину.

— Стри-иги-ин… ну же… — взяла меня под локоть.

Я одёрнул руку.

— Прекрати. О чём ты вообще думаешь? Ты знаешь, что отец Томмазо просил меня договориться о встрече с тобой?

Она зевнула.

— Бодрикур мне всё о тебе рассказал. Всё с самого начала. Про Вокулёр, про Маргошу. После его рассказа я и заподозрила, что ты такой же перемещенец. А когда увидела, как ты лупишь Робера по морде, сразу всё поняла. Жалко его.

— Бодрикура?

— Ага. Такой милый.

— Себя пожалей.

— Нет необходимости. Пока я под защитой Карлуши, ни Кураев, ни отец Томмазо ничего мне не сделают.

— Разве что проткнут чем-нибудь. Знаешь как Чучельник хорошо стреляет?

— Брось, иди ко мне. Я ж не дура, со мной всегда охрана. Даже сейчас на кухне сидит дюжина шотландцев. Близко никого не подпустят, а потребуется — собой закроют.

— Закроют, конечно, а заодно Карлу расскажут, с кем ты ночь провела.

— Стригин, я тебя умоляю… Чё ты кобенишься? Лучше согрей меня.

Она потянула шнур, стягивающий декольте. Ещё секунда — и я не сдержусь…

— Да прекрати ты! — я отступил от неё подальше. — Не о том думаешь.

— Это ты думаешь о своей Марго! — взвизгнула Катрин. — Чего она тебе далась? Влюбился? Так я больше не претендую. Хочешь — люби, я даже шепну Карлу, чтоб отдал её за тебя, — она снова замурлыкала. — Но за это нужно заплатить. Ну же, Стригин?

Я замотал головой.

— Ты так и не поняла… Главного не понимаешь. Отец Томмазо до тебя дотянется, никакие шотландцы не спасут. Ему нужен Кураев, а Кураеву нужна ты, и он своего добьётся. Отец Томмазо говорил, что у него при дворе свои люди, я не знаю кто, но как только они поймут, что моя миссия не удалась, начнут действовать. Понадобится — вытащат тебя из спальни дофина. Хочешь ты того, нет, но будешь снова сидеть в том подвале и слушать комментарии Кураева, и не факт, что на эшафоте будешь стоять не ты.

Катрин выпрямилась, руки потянулись к декольте затягивать шнуровку.

— Какая же ты сволочь, Стригин. Вот прям сволочь! Правильно я сделала, что бросила тебя… И что теперь делать? Бежать? Но куда? Мы собираемся в Гренобль, говорят, там горы. Или в Италию, а? Или дальше? Стригин, что ты молчишь, отвечай!

Я дал ей время проораться, потом успокоиться и только после этого сказал:

— Нужно поговорить с дофином. Без чужих. Есть кое-какие намётки. Если всё получится, то может и бежать никуда не придётся. Устроишь встречу?

Катрин встала, одёрнула платья и направилась к двери.

— Будь ты проклят, Стригин… Ладно, скажу Карлу. Соберём совет… Умеешь ты настроение испортить.

Она ушла.

Я не стал её провожать, там на кухне достаточно провожатых. Когда они уходили, то опрокинули котёл и разбили несколько горшков. Словно слоны. Зато заходили мышками… Ладно, сейчас не об этом. Сейчас все мысли об отце Томмазо. Получается, что он хочет моей смерти, хочет сам вселиться в моё тело и жениться на Марго. Оно и понятно, Марго наследница королевской династии. Сама она по той же Салической правде прав на трон не имеет, а муж её тем паче, но как знать, какие пазлы соберутся в будущем. Можно так всё повернуть, что ни одна шавка не тявкнет. Требуются хотя бы очертания законности, а уж бастарды восходили на трон, и не единожды. Англию Николай Львович, как выяснилось, под себя уже подмял, на очереди Франция. Объединившись, эти территории образуют такую силу, что смогут диктовать условия всем остальным. Мечта отца Томмазо о мире добра и порядка обретёт чёткие очертания. Вот только куда это добро потом направится?

Не доверять рассказу Катрин оснований нет. Это не подстава и не попытка втянуть меня в какую-то аферу, а значит, отец Томмазо реально намерен заменить меня в теле Сенегена. Пока что он не знает, что я знаю, и этим надо пользоваться. С его стороны серьёзная ошибка отправить меня в Шинон. На что он рассчитывал? Что я уговорю Катю встретиться с ним и при этом мы друг друга не узнаем? Я бы не узнал, согласен. Но Катрин варится в этой попаданческой каше пятнадцать лет, глотала её и с перцем, и с солью и не только ложками, поэтому знала, кого искать и как. И узнала… Нужно вычислить людей отца Томмазо и по-тихому убрать. Ни к чему нам здесь его глаза и уши. Поручу это… Кому? Гриму. Неплохой из него шпион получился, вот пусть и продолжает…

За дверью снова послышались шаги. Кто на этот раз? Я потянул ручку на себя, открыл… Марго? Мы столкнулись лицом к лицу, и от неожиданности она отпрянула.

— Я думала, ты спишь.

— Сплю? Нет. С чего?

— Ночь.

— А, в этом плане… Нет, я… ждал тебя…

— А дождался Катрин?

— Что? Нет! Погоди…

Я схватил её за руку, хотя она и не собиралась уходить. Мягко высвободившись из моего захвата, она спросила:

— Вольгаст, ты что-то скрываешь? Я видела, как она входила сюда. И очень долго не выходила, — и добавила в сердцах. — Карла и Тремуя ей мало!

— Ты не так всё поняла, я объясню…

Чёрт, разговор как из дешёвой мелодрамы. Сейчас она развернётся, уйдёт и долгих сто серий мы будем идти к счастливому финалу. Но мне не нужны сто серий!

— Катрин… э-э-э… Марго… Прости, я…

— Оговорился, ясно. Значит, она всё-таки приходила к тебе? — Марго заглянула в комнату. — Постель смята, но не сильно, да и ты не выглядишь запыхавшимся. О чём вы говорили?

— Мы? А-а… Послушай, Марго, между нами ничего…

Опять этот бесконечный сериал, мать его!

— Ну конечно ничего, — улыбнулась Марго. — Ты испуган, но не потому, что тебя поймали, а потому что боишься, что не поверят. Так о чём вы говорили?

Я закивал:

— Говорили, да. Я… Я попросил устроить встречу с дофином… В общем, не знаю, как ты это воспримешь, но…

Сказать, не сказать, сказать, не сказать? Я доверяю ей. Я обязан доверять, потому что она…

— Мне кажется… нет, я уверен… да, уверен, в том, что отец Томмазо… на стороне англичан. И я хочу… встать на сторону дофина и… предложить свои услуги… влиться в его армию, чтобы…

Марго приложила палец к моим губам.

— Не волнуйся так, Вольгаст. Я услышала тебя. Отец Томмазо на стороне англичан? Я думала об этом. Странно, что наши мысли совпали, но… Мой вопрос в другом. Это Катрин пришла к тебе, а не ты к ней. Чего она хотела?

Чего хотела, чего хотела… Как ей поведать, что я не из этого времени, что моё настоящее в далёком будущем, и в том будущем мы с Катей были знакомы, даже встречались и вот теперь снова встретились. Услышав это, Марго рассмеётся. Назовёт меня дураком в лучшем случае и перестанет относится серьёзно. Но…

— Чего хотела? Ну-у-у… Мы, как тебе сказать… Мы… Только это между нами, хорошо? Мы родственники…

— Что?

Я воспрял. Мысль об этом пришла только что, внезапно, я ухватился за неё и потянул.

— Представляешь? Мы родственники. Дальние. Её дед, Жан де Бюэй, и мой дед по отцу — братья. Троюродные.

— Жан де Бюэй? — наморщила лоб Марго. — Я что-то слышала о нём, мастер над арбалетчиками кажется в прошлом. Написал трактат по военному делу… И вы вот так по-родственному решили вдруг пообщаться?

Я выдохнул, Марго проглотила ложь. Нехорошо обманывать любимых, но уж лучше так, чем прослыть сумасшедшим.

— Да я и сам не знал, что мы, хм, родственники. Это госпожа Катрин как-то выяснила и решили навестить меня.

— Ночью.

— Ну, чтоб никто не увидел. Сама понимаешь, кто она и кто я.

— А кто она?

— Она? Господи, ты такие вопросы задаёшь.

— Ты не умеешь лгать, Вольгаст. Ладно, не хочешь говорить, не говори. А насчёт встречи с Карлом правда?

— Да, — кивнул я. — Катрин обещала её устроить. Мне нужно поговорить с дофином. Очень.

Марго прильнула ко мне, приложила голову к груди, и прошептала совсем другим тоном и на другую тему:

— Как я боялась. Бодрикур едва не выбил тебя из седла.

Я прижал её к себе, но она вывернулась из моих рук и отступила на шаг назад.

— Мне пора, Вольгаст.

— Как… Ты только что пришла.

— Это Катрин только что ушла, а я пришла давно, и ждала, когда уйдёт она.

— Марго, между нами ничего не было.

— Я верю тебе, Вольгаст, но мне действительно пора идти.

Какая неудачная ночь, все от меня уходят. Но если расставание с Катрин я воспринял с облегчением, то Марго отпускать не хотел. Мои слова об отце Томмазо не произвели на неё впечатления. Я ждал возмущения, удивления, оторопи наконец, но Марго восприняла моё откровение как нечто само собой разумеющееся, взмахнула рукой на прощанье и растворилась в предрассветных сумерках. А я…

Некоторое время бездумно стоял в дверях, покачиваясь и задевая плечами косяки, потом взял светильник и прошёл на кухню. Хотелось есть. Сунулся к первому же котлу, увидел на дне остатки чечевичной жижи и начал черпать пальцами. Повар не пожалел специй и мяса. Вкусно. Или я просто такой голодный. Вычерпав всю чечевицу и облизав пальцы, подошёл к бочке с водой, зачерпнул плошкой, напился.

На лестнице зазвучали шаги. Появилась служанка, за ней вторая. Сквозь бойницы в помещение пробивалась серость. Когда здесь светает в сентябре, часам к семи? Значит сейчас около шести. Поздно они что-то, котлам давно пора булькать.

Я вернулся в комнату, опоясался, подхватил плащ и двинул наружу. Кухня заполнялась работниками, в печах загудел огонь.

— Уходите, господин? — поинтересовался кто-то.

Я кивнул.

— Если меня будут спрашивать, пусть ищут в Фонтенеле.

Встречу с дофином Катрин организует, сомневаться не приходится, но вряд ли это случится скоро, и уж точно не сегодня, хотя в нашей скрипучей ситуации каждый день дорог. Но куда деваться. В замке сейчас хаос, двор готовится к переезду, высоким лицам не до меня, так что пока имеется возможность, нужно посмотреть, что происходит в роте, переговорить с лейтенантами, отдать распоряжения. А ещё нужно досконально обдумать свой план. В нём пока лишь два пункта. Первый: поход на Бурж, потому что именно его, а не Орлеан, я считаю наиболее опасным для Франции направлением. Второй: я и никто иной должен стать главнокомандующим. Это не жажда славы или желание возвыситься — это банальная, мать её, прагматика. От последующих действий зависит моя жизнь, и значит этими действиями должен управлять я.

Но первым делом надо заглянуть на конюшню. Она находилась слава от Часовой башни. Стрелки на большом круглом циферблате показывали начало седьмого, стало быть, я не ошибся в расчётах. Заспанному конюху, присевшего на бочку возле скрипучих ворот, велел седлать буланого. Застоялся, наверное, красавчик. Со вчерашнего утра его никто не чистил, не выгуливал, надеюсь, хотя бы кормили от пуза.

— Господин виконт!

К конюшне мелкими шажочками семенил сеньор де Нуадан, на ходу помахивая ладошкой. Рожица была такой же заспанной, как у конюха, и весь вид растрёпанный, видимо, только что силком подняли с постели.

— Господин виконт, будьте любезны… ох… прошу вас!

Я развернулся.

— Чего тебе, блаженный?

Настроение разговаривать с камердинером было так себе, да и не выспался, поэтому все рекомендации Марго по придворному этикету как-то подзабылись.

— Господин виконт, минуточку… Как же быстро вы… ходите… едва успел… Мне велено сообщить вам, что за завтраком вас желают видеть его величество дофин Карл… Господи, едва успел… Это большая честь, господин виконт, присутствовать при завтраке. Да. Поэтому вам необходимо проследовать за мной. Идёмте, господин виконт, я провожу вас.

Что-то больно часто за последние сутки мне оказывают честь. Не привыкнуть бы. Да и честь, надо признаться, достаточно странная, как и та конура в донжоне. Разве что: Катюха пробила встречу, уговорила своего Карлушу на разговор. Быстро. Я думал, что завтра. Значит, очень-очень боится.

Настроение улучшилось.

— Что ж, с радостью, сеньор де Нуадан. В каком часу состоится завтрак?

— Через двадцать минут вам необходимо прибыть в личные покои дофина. Ранний сегодня завтрак. Госпожа Катрин отправила меня за вами, чтоб поторопить. В донжоне сказали, вы в Фонтенель… Еле успел.

Он дышал часто, глаза выкатились, не привык бегать, всё больше в повозке или верхом. А тут ещё и подняли раньше обычного.

— А в какое время привык завтракать дофин?

— Ближе к полудню. Но сегодня все куда-то торопятся, и вид, словно уже опоздали. Госпожа Катрин разгневана сверх меры, устроила мне разнос, да и остальным тоже.

Нуадан провёл меня в королевские покои на второй этаж. Несмотря на ранний час, никто не спал. Слуги носились как оглашенные, таскали вещи, разбирали интерьер. Из придворных никого не было, не успели прослышать о преждевременном подъёме государя, и только гвардейцы, позёвывая, топтались у дверей.

В столовой накрывали стол. Кухня оказалась не готова к раннему приёму пищи, поэтому ассортимент был слабоват. Впрочем, мне и моим псам даже такое не снилось: кусочки жаренной рыбы в соусе, бульон, яйца, свежий хлеб, вино. Всё было рассчитано, судя по приборам и стульям, на семь персон, стало быть, завтрак будет рабочим, вопрос в том, какое место уготовано мне: за столом или рядом в качестве обслуживающего персонала. Сеньор Нуадан, по всей видимости, готовился прислуживать дофину. Едва появившись в столовой, он придирчиво осмотрел стол, поправил расстановку и начал покрикивать на слуг, поторапливая их.

Я скромно встал у стенки, потёрся спиной о столетний гобелен. Когда ещё доведётся прикоснуться к вечному? Снующие рядом служанки обдавали меня запахами специй и нервозности. Спустя минут десять появился Тремуй под руку с Катрин. Почти сразу за ними вошёл Артур де Ришмон и встал возле камина. Ближний круг собирается. Кого ещё ждём? Королеву Иоланду? Она такое собрание не пропустит.

Однако вместо неё в столовую вошла Марго и направилась ко мне. Встала в пол оборота, так, чтобы ни Катрин, ни Тремуй не видели её лица и тихо спросила:

— То, что ты говорил об отце Томмазо… правда?

Ага, дошло наконец-то.

— Да.

— Поклянись.

Я перекрестился:

— Клянусь ранами Господними, это чистая правда.

Марго выглядела взволнованной. Я примерно представлял, что она сейчас думает. Отец Томмазо воспитывал её с детства, и с детства же внушал, что не замышляет ничего против Франции, ну или что-то в этом духе. Не знаю, как он объяснял текущие события и свою дружбу с королём Англии, но, видимо, его объяснения вполне укладывались в логическую канву, раз Марго ему верила. И вдруг я со своим откровением. Тут хошь не хошь заволнуешься. Будь я на е месте, кому бы поверил?

Появился дофин и не глядя ни на кого, прошёл к столу. Сел. Нуадан налил ему вина, подвинул сырную нарезку и лишь после этого сказал:

— Господа, его величество предлагает вам разделить с ним завтрак.

Никто не отказался, что не удивительно. Мы с Марго сели за дальний край. Я особо есть не хотел, сказывался перекус чечевицей, но руки сами собой потянулись за хлебом и рыбой. Пахло обворожительно. Повар изрядно надушил соус всевозможными травами, а мелкопорезанные кусочки рыбы вымочил в молоке и обжарил во фритюре. Сказка. Марго смотрела на меня выжидательно. Я вспомнил, что должен ухаживать за ней, поинтересовался, чего она желает. В ответ получил тишину, и чтобы не выглядеть неучем, подвинул ей вазу с фруктами.

Вошла королева Иоланда.

— Я ничего не пропустила?

— Нет, ваше величество, — поклонился Нуадан.

— Хорошо.

Иоланда села справа от дофина напротив Катрин. Нуадан приподнял подбородок, и из-за портьеры выпорхнула служанка с подносом. Поставила перед королевой чашу с бульоном, яйцо всмятку и пшеничный хлеб.

— По какому поводу завтракаем? — оглядывая стол, спросила она.

Дофин нахмурился, скосился на Катрин и пробурчал:

— Сенеген хочет чего-то сообщить.

— Вот как… Сенеген… Кто это? Почему ради какого-то мелкопоместного дворянина из далёкой провинции я должна вставать раньше обычного и бежать сюда, словно по приказу?

— А вас никто и не звал, — прихлёбывая из чашки цикорий, сказала Катрин. — Странным образом, вы узнаёте новости раньше, чем они появляются, и вслед за ними являетесь сами… ваше величество. Карл, надо бы проверить наших слуг, мне кажется, среди них появились доносчики.

— Вам всё время что-то кажется, милочка, — не осталась в долгу Иоланда. — И потом, с чего это вы вдруг взялись защищать Сенегена? Помнится, в прошлый раз вы желали ему смерти.

— Я пересмотрела свою позицию. Теперь я считаю его полезным для государства человеком.

— Ваша позиция всегда быть снизу, и она не меняется вот уже десять лет. Вы давно состарились в ней.

— Ошибаетесь, ваше величество, я довольно-таки часто бываю сверху. Что же говорить о старости, то в этом вопросе вы, конечно, разбираетесь лучше меня.

Они грызли друг друга непринуждённо и с улыбками, и поэтому я предпочёл заниматься рыбой. Бог даст, сточат друг о друга свои клыки, и после этого разговаривать будет проще.

Но факт, что Катрин вдруг резко поменяла взгляды, не укрылся ни от кого. Ришмон смотрел на меня сквозь прищур, силясь понять, что же случилось за последние сутки. Чего такого необычного мог совершить провинциальный бастард, что Катрин де л’Иль-Бушар взяла его под защиту. Само моё присутствие на королевском завтраке уже говорило о многом. Тремуй теребил меня сверлящим взглядом, стараясь забраться под кожу. В голове наверняка трезвонил тревожный вопрос: поимел я его жену или нет? Если поимел, то это десятки наёмных убийц на моём жизненном пути до полного её обнуления, ибо только дофин имеет право иметь то, что хочет. Если нет… то да, чего такого необычного мог совершить провинциальный бастард, что Катрин де л’Иль-Бушар взяла его под защиту.

Лишь Марго молча завтракала, отдавая предпочтение сыру и фруктам. То, что позвали её тоже, стало для меня поводом задуматься. Насколько я понимал из обстановки, королева Иоланда не воспринимала Марго всерьёз, Карл её откровенно побаивался, наверное, благодаря укушенному пальцу. Тремуй в присутствии принцессы крови нервничал, Ришмон игнорировал. С учётом того, что встречу готовила Катрин, значит, именно она принимала решение, кого звать… Так зачем ей Марго на нашем междусобойчике? Катрин не может не знать, что Марго воспитанница отца Томмазо и наверняка доложит тому о нашем разговоре. Я сам уже жалею, что раскрыл ей свои мысли по поводу главного инквизитора. Она сделала вид, что не поверила, но в том-то и дело, что именно сделала вид. А в реальности? Поверила? Не поверила? Сообщит? Не сообщит? Но даже если сообщит… что мне с того? Теперь я знаю, кто есть на самом деле отец Томмазо и чего он хочет от меня, вернее, что хочет сотворить со мной.

Но я не позволю этого. Я его… Убью.

— Что-то Сенеген чересчур молчалив, — проговорила королева. — Вы уверены, что ему есть, что сказать?

Я оторвался от рыбы.

— Ваше величество, при всём уважении, вы заработали на мне триста тысяч ливров и после этого изволите в чём-то сомневаться?

В моём исполнении это прозвучало по-хамски. Иоланда поперхнулась.

— Что… Что вы сказали?

Оживились все, включая Карла. Кто-то из слуг присел, а сеньор де Нуадан сделался бледным.

Я поднялся.

— Прошу простить мою, храбрость, ваше величество, но я считаю, что из суммы выигрыша вы могли бы выделить какую-то часть, очень небольшую, на благое дело спасения Франции, — я выдержал паузу. — Нанять отряд наёмников, например, роту Псов Господних. Для начала.

Иоланда откинулась на спинку стула и посмотрела на меня задумчиво:

— И-и-и… сколько вы сто́ите?

Я прикинул мысленно цены на наёмников. Мы не швейцарцы и не в Орлеане, поэтому порог за пехотинца вряд ли превысит двенадцать денье в сутки, а за стрелка шестнадцать. Плюсом сюда жандармы по три су и артиллерия, зарплата лейтенантов, моя… Получилась мешанина.

— Этот вопрос лучше обсудить с моим келарем. То же самое могут сделать и остальные, — я взглянул на дофина. — Сейчас такое время, сир, когда ради спасения государства необходимо сплотиться и раскошелится. Никакие поездки в Гренобль не спасут. Испания или Италия тоже не помогут. Кому там нужен некоронованный король-беглец? Это касается всех нас. Господа, вы потеряете все свои замки, графства, баронства, сеньории. Нормандия уже принадлежит Генриху, а земли поделены между его лордами. Та же участь постигнет Турень, Берри, Анжу, Лангедок, Прованс. Все ваши владения перейдут английским баронам и герцогу Бургундии. Франция исчезнет с карты Европы, — я повернулся к королеве. — Вы этого хотите?

Выслушали меня молча. Тремую явно не понравилась перспектива делиться деньгами, он и без того благодаря мне понёс финансовые потери, а перспектива лишиться владений… ну, это всего лишь перспектива. Иоланда… Эту барышню английской оккупацией не напугаешь, у неё по Европе четыре королевства разбросано, есть где задницу пристроить. Ришмон хоть и коннетабль, но до казны не допущен, живёт на зарплату и доходы от мелких сеньорий, много дать не сможет, а если потеряет, то тоже не много. Но есть другие аристократические дома, богатое дворянство. Если бросить клич по стране «делитесь и спасёмся!», то наскрести на тех же швейцарцев можно. А швейцарцы — это серьёзно, лучшая пехота Европы на сегодняшний день, и будет оставаться таковой до появления ландскнехтов и испанских терций, которые оттянут часть славы на себя. Но пока делиться не с кем, и значит нужно срочно перетягивать их на свою сторону.

— Что конкретно предлагаешь, Сенеген? — спросил Ришмон.

— Нанять швейцарцев.

Коннетабль кивнул:

— Хорошо бы…

— Денег нет! — тут же отреагировал Тремуй и повернулся к дофину. — Ваше величество, казна пуста. Налоги из южных провинций поступают медленно. В прошлом году была засуха, с западного побережья шлют не серебром, а товаром. В устье Вьенны скопилось полсотни судов, но двигаться дальше не могут, англичане перекрыли торговые пути…

— Заткнись! — брызнула злостью Катрин, сдёрнула с пальцев перстни и швырнула на стол. — Вот! Это на армию!

Королева Иоланда кивнула, оценивая её поступок.

— Красиво, милочка, очень красиво. Но мало. Сколько здесь, ливров тридцать-сорок? Сенеген, на сколько этого хватит?

— На один месяц для восьми сотен живодёров, — ответил за меня Ришмон. — Швейцарцы затребуют в три раза больше.

— Война дело затратное, — прошептал Тремуй.

— За свободу всегда приходиться платить, — кивнул я. — И не только серебром.

— Но есть свои войска, доморощенные, — с надеждой в глазах и голосе обратился к дофину камергер. — Рыцарская кавалерия, ваша величество. Я сам готов вступить в армию простым жандармом и отдать жизнь во благо вас и Франции!

— Кому нужна ваша жизнь? — усмехнулся Ришмон. — Оставьте её себе… пустышка… А Франции отдайте то, что украли.

— Вот только давайте без ложных обвинений, — обиженно вспыхнул Тремуй, но в голос вернулось присущее ему ехидство. — Наш великодушный дофин знает, что честнее меня никого в государстве нет. А то, что казна пуста, так что поделать — война. Сир, нужно созывать рыцарскую кавалерию.

Сука! Руки так и потянулись к его заплывшей жиром шее. Придушить бы… Рыцарская кавалерия сила практичная, но лить кровь бесплатно готова лишь сорок дней в году, остальное время будьте добры оплатить. И дело тут не в меркантильности или жажде наживы, а в отсутствии возможности снарядить и содержать себя, пока идут боевые действия. Большинство дворянства обычные нищеброды, годовой доход которых часто не превышает десяти ливров. А для войны необходимы продовольствие, фураж, одежда, обувь, ремонт снаряжения — всё это требует денег, и если что-то можно починить собственноручно, то залатать пробитую кирасу рыцарь не сможет. Не обучен он этому, придётся идти к кузнецу, а тот бесплатно работать не станет. Тремуй не может об этом не знать.

— Мы уже созывали в этом году кавалерию, — проговорил Ришмон. — И ополчение созывали. На новый созыв денег нет. На наёмников тоже нет. Спасибо шотландцам, продолжают служить в долг. Но другие желающие вряд ли найдутся.

— Зато споры заключают на сотни тысяч, — мрачно проговорил я.

— Ты решил пристыдить меня, Сенеген? — хмыкнула Иоланда. — Сто тысяч, — она положила ладони на край стола. — Даю на вашу армию сто тысяч. Тремуй, а вы что побелели? Продайте одно из своих поместий и тоже вложитесь во славу государства французского. Или надеетесь забрать землю и замки с собой в Италию? Так Сенеген прав — не получится. Да и не ждёт вас никто. Ни вас, ни вашу коварную жёнушку. А уж Генрих озаботится, чтобы возвести вас на эшафот.

При упоминании эшафота Катрин вздрогнула.

— Мой муж не уступит вам в щедрости, ваше величество, и внесёт в казну общего дела такую же сумму.

— Я? — икнул Тремуй. — Но, милая, сто тысяч ливров…

— Внесёт! — повысила голос Катрин.

Прекрасно. Двести тысяч ливров пусть даже пока виртуальных, позволят начать компанию. Это даст возможность собрать пехоту, призвать кавалерию, обеспечить армию провиантом…

Но моё мнение, кажется, уже никого не интересовало. Мавр сделал своё дело, мавр может идти командовать ротой.

Тремуй ожесточённо спорил с Катрин и королевой Иоландой, пытаясь снизить размер выплат, Карл разглядывал сырную нарезку, Марго словно не видела и не слышала ничего, целиком поглощённая завтраком. Ришмон постучал подножкой серебряного кубка по столу.

— Сир, двести тысяч солидная сумма, этого достаточно, чтобы собрать сильную армию. Предлагаю немедленно отправить надёжных людей в Цюрих и договориться о найме пяти тысяч солдат. Двор, как и предполагалось, должен переехать в Гренобль. Там мы создадим базу, накопим силы и в середине весны сможем нанести удар по англичанам.

Я поднял соусник и швырнул его в стену. Звякнула, разбиваясь, керамика, по столетнему гобелену расползлась пахучая клякса. Карл вздрогнул и в недоумении посмотрел на меня. Ришмон заиграл скулами и прошипел:

— Сенеген, ты перешёл все границы…

Марго подняла голову и в её глазах я увидел смешинку.

— Вы хотите, что-то сказать, Сенеген? — спокойным тоном спросила королева Иоланда.

— Да… Простите ваши величества, но я пытаюсь донести до уважаемого собрания свою мысль, очень важную мысль. Но меня почему-то не хотят услышать. Хотя именно по моей просьбе это собрание состоялось.

— Ну так говорите, — кивнула Иоланда. — А вы, Ришмон, учитесь, как правильно стучать посудой. Соусником об стену это вам не кубком по столу.

Коннетабль скрипнул зубами. Кажется, и он медленно продрейфовал в стан моих личных противников и уже ничем его оттуда не вытащишь. Но это только начало, продолжение будет интересней.

— Спасибо, ваше величество, — я повернулся к Карлу. — Сир, я согласен с коннетаблем Ришмоном, нужно как можно быстрее отправить к швейцарцам надёжного человека и нанять семь-восемь тысяч солдат, а лучше десять.

— Каждый из которых обойдётся в четыре ливра в месяц, — буркнул Ришмон. — Считаю, что при таких расценках хватит и пяти тысяч.

Карл поднял руку.

— Погоди, Артур. Сенеген, продолжай.

— Продолжаю. На мой взгляд, отправить к швейцарцам надо коннетабля, — лицо Ришмона вытянулось, такой подлости он от меня не ожидал, но я же предупреждал, что будет интересней. — Он опытен, прекрасно разбирается в дипломатических нюансах, его знают, ему доверяют, а самое главное — ему доверяете вы, сир. Кто как ни самый доверенный ваш вассал должен заняться этим делом?

Ришмон попытался возразить, но Карл одобрительно кивнул:

— Согласен.

— Тогда не стоит откладывать, пусть коннетабль сегодня же отправляется в Цюрих.

— Да, Артур, — согласился дофин, — отправляйся в кантоны и приведи мне армию швейцарцев.

Приказ короля, пусть даже он ещё дофин, нужно исполнять немедленно. Ришмон встал, поклонился, просверлил меня ненавидящим взглядом и покинул столовую. За столом остался лишь один человек имеющий о военном деле хоть какое-то представление, и это я, а значит никто со мной спорить не станет, и я смогу воплотить свою задумку в жизнь.

— Сир, считаю, что переезд двора в Гренобль нежелателен.

Тремуй и вслед за ним Катрин нервически задёргались, поэтому я быстро добавил:

— Объясню. Если вы, сир, останетесь в Шиноне, то враг решит, что мы не понимаем его целей, и внезапный выход английских войск к Буржу нас не обеспокоил. Это приведёт к тому, что англичане расслабятся. Они посчитают, что птичка в клетке и покидать её не собирается. Это первое. Второе. В Шиноне, достаточно наёмников, чтобы сколотить из них армию. Я видел несколько отрядов в Фонтенеле и рядом в лесах. Сейчас они без работы. Время идёт, деньги кончаются, и скоро у них останется лишь два выхода: встать под ваши знамёна либо заняться грабежом, превращаясь в живодёров.

— Живодёров развелось… — закивал Тремуй.

— Поэтому необходимо направить эту силу в нужном нам направлении. Достойная оплата приведёт их на нашу сторону и одновременно избавит страну от потенциальных грабителей.

— Что вы подразумеваете под достойной оплатой, Сенеген? — спросила Иоланда.

— Двенадцать денье в день для пехотинца и шестнадцать для стрелка, плюс дополнительные вознаграждения в размере месячной оплаты за штурм крепостных стен, за смелые действия на поле боя. Ну и часть добычи.

— Предлагаешь отдавать французские города на поток наёмникам? — нахмурился Карл.

— Никак нет, сир. Нужен девиз: Франция превыше всего! — и под ним двигаться на освобождение страны от врага. Добыча — это то, что мы отнимем у англичан, и это не должно быть рваное тряпьё, каковое обычно достаётся наёмникам. В первую очередь я говорю об оружии, снаряжении, лошадях…

— Но это именно то, ради чего воюют, — развёл руками Тремуй. — Тогда глубокоуважаемый дофин сам останется без добычи!

— Единственная и главная добыча глубокоуважаемого дофина… — я повернулся к Карлу и слегка склонил голову. — Реймсский собор, в котором архиепископ Ренье де Шартр возложит на вашу голову корону.

Карл сглотнул и выпрямился, выражение скуки с лица сошло, в глазах появились искорки. Я не просто заинтересовал его, а воодушевил. Мечту о короне он лелеял вот уже лет семь, со дня смерти отца, но она всё гуляла где-то на стороне, и вот какой-то бастард силой напяливает её на его голову. Да-а… А ведь он вряд ли хотел собирать это собрание, когда Катрин уговаривала выслушать меня.

А сейчас встрепенулся молодым орлёнком и указал на меня пальцем:

— Сенеген, я тебе верю! Я… Назначаю тебя… назначаю… маршалом Франции! Да! Ты мой маршал, веди меня к победе!

А вот это уже кое-что. Маршал Франции! На подобное я не рассчитывал, но не отказываться же теперь. Маршальский жезл — это власть, доверие и гарантированный заработок до двадцати тысяч ливров в год. Понятно, что казна пустая, и пока у её дверей стоит Тремуй, пустой она и останется. Но всему свой черёд. Разберёмся с англичанами, разберёмся и с Тремуем.

— Осталось решить маленький вопрос, сир, — я облизнул губы. — Кто возглавит армию?

Сердце осторожно торкнулось в предчувствии… Я тут частенько упоминал Луарский поход Жанны, во время которого она взяла кучу замков и городов. Ну да, взяла. На всех картинах её фигура в железном платье и с баннером, гордая, радостная, чем, как говорится, не полководец. Но дело в том, что руководил армией Жан Дюнуа, а в помощниках у него были Жиль де Рэ, Сен-Север и Артур Ришмон. Артура я благополучно сплавил в посольство в Швейцарию, Дюнуа погиб, де Рэ и Сен-Север в Орлеане. Остался я один, и кому как не мне вести верных сынов Франции в…

— Арно де Барбазан, — медленно проговорил Карл. — Именно так. Главнокомандующим я назначаю сеньора Арно де Барбазана и милостью своею дарую ему за прежние заслуги звание коннетабля.

Ещё один коннетабль!

Сердце ухнуло в пропасть. Во имя всех католических святых…

— Но разве он не в плену у англичан? — осторожно вопросил я. — Насколько мне известно, сеньор де Барбазан в данный момент находится в темнице Шато-Гайяр…

— Так и было. Но две недели назад Ла Гир со своим отрядом захватил Шато-Гайяр и освободил де Барбазана из плена. Сейчас оба они направляются в Шинон.

Ла Гир захватил Шато-Гайяр. А ещё друг… Против фигуры Барбазана мне не устоять, придётся вновь спускаться до командира роты. И это в маршальском звании! Я уже продумал ход всей компании: сначала Бурж, потом Орлеан, далее Труа, Шалон, Реймс — и вот я герой верхом на буланом въезжаю в ворота Флешембо. Крики ура, чепчики в воздух, отец Томмазо, он же мастер Батист, поверженный в пыли. А теперь… Теперь придётся доказывать правоту своих суждений, что бить англичан надо именно в том порядке, который я только что обозначил. И если с дофином ещё можно было решить вопрос, пользуясь поддержкой Катрин, то де Барбазан наверняка будет иметь на этот счёт своё мнение. Печалька.

Когда мы покинули королевские покои, Марго взяла меня под руку.

— Ты расстроен, — констатировала она. — Ты расстроен тем, что Карл отдал главенство над армией сеньору де Барбазану.

— Sic transit gloria mundi, — вздохнул я. — Так проходит слава мира.

— Но он действительно один из лучших военачальников, что когда-либо были у Франции.

Я посмотрел на неё внимательно. В конце концов, я или Барбазан — теперь уж и важно. Тут другое выходит на первый план…

— А ты понимаешь, что воевать мы будем против отца Томмазо?

Марго кивнула:

— Понимаю.

— Но вроде бы ты его воспитанница. Неужели вот так возьмёшь и отвернёшься от него?

Она ответила не сразу, сначала долгое время смотрела себе под ноги, потом в небо, и лишь после того, как я решил, что ответа мне не дождаться, сказала:

— Если на кону судьба Франции… Да.

Пока меня не было, лейтенанты зря время не теряли. Вернувшись в Фонтенель, праздношатающихся псов я не заметил. Все были заняты делом. Хруст выстраивал роту колонной и гонял её по задворкам туда-сюда, отрабатывая строевые элементы и взаимодействие пехоты с арбалетчиками. Артиллеристы занимались «боем с тенью», скакали как саранча между кулевринами и зарядными ящиками имитируя подготовку орудия к выстрелу. Каждый орал в голос, объясняя свои действия:

— Банник в ствол!..

— Очистил!..

— Заряд в стволе!.. Пыж!..

— Пробойник!.. Пуля!..

Орали одновременно все три расчёта, кто-то действовал быстрее, кто-то медленнее, поэтому голосовые команды часто не совпадали, слова мешались, путались, но Дюпон всё отслеживал чётко, внося в действия канониров необходимые поправки.

— Как… как ты суёшь? Это не Жаннет твоя, это кулеврина! А ты?.. Ты куда? Пыж сначала загоняй!

Я не стал отвлекать их от занятий. Тренировка дело хорошее, в бою это натурально скажется в положительную сторону, жаль только нельзя проводить настоящие учебные стрельбы, слишком уж накладно.

Легран обучал своих жандармов конной сшибке. За околицей установили несколько ростовых мишеней, и кутилье с наскока били их копьями, вернее, жердями, отдалённо напоминающих копья. Дело продвигалось медленно, потому что конь не человек, ему периодически требуется передышка, поэтому после трёх сшибок коней отводили в тенёк, давали воды, а кутилье забирались на установленные попарно брёвна, типа, это лошади, и отрабатывали друг на друге умение владения топорами. Топоры тоже были ненастоящие — палки, поэтому лупили со всей дури, не жалея ни себя, ни противника. Легран поглядывал на них строго, но ничего не говорил, значит, всё устраивало. Заметив меня, дал команду на отдых, и подошёл:

— Капитан, рад видеть тебя. Жаль, не удалось посмотреть на поединок, но в победе твоей не сомневался.

— Я думал, вы пьяные тут валяетесь. Празднуете.

— Времени пить нету. По Фонтенелю слухи ползут, будто на Орлеан скоро пойдём. Правда?

Я не стал ни подтверждать, ни опровергать. Мой план предполагал выступление на Бурж, этот город сейчас был важнее. Но кто знает, что предпримет новый командующий?

— Скоро узнаем, Легран, скоро узнаем.

Под мышку мне сунулась вихрастая голова, и знакомый голос задрожал:

— Господин Вольгаст…

Я усмехнулся:

— Прекращай. Ты паж, держи эмоции в себе.

Щенок шмыгнул носом и выпрямился.

— Да, господин, хорошо.

— Молодец. Зови ко мне лейтенантов, — и подумав секунду, добавил. — Буланже тоже зови.

Через десять минут мы уже сидели в трактире за кувшином вина. Трактирщик протёр стол, любезно улыбнулся, ожидая новых приказов, не дождался и ушёл за стойку.

Первым заговорил Хруст.

— Господин, тут люди приходят, просят принять их… Если у вас есть намерения увеличить роту, то сейчас самое время.

Намерения были. Неплохо бы довести боевые порядки до двух-трёх тысяч бойцов, а лучше до пяти, чтобы создать полноценную баталию, способную проводить самостоятельную политику. Это позволит подняться на новый уровень, я бы сказал — международный. Хорошая подготовка, отличное снаряжение, приемлемые цены. На рынке военных услуг мы займём достойное место. Разговоры о роте уже идут, но небольшая численность отталкивает серьёзных нанимателей. Впрочем, думать об этом сейчас преждевременно, а пока есть возможность развиваться, нужно развиваться, и как маршал Франции я могу помочь себе сам.

— Бери людей, Хруст. Но проверяй каждого. Они должны знать, что такое строй и как правильно держать алебарду. Времени на обучение новобранцев у нас нет. Впереди бои.

— Понял, господин. Когда выступаем?

— Несколько дней у нас есть. Готовься. Буланже…

— Да, капитан.

— Седлай своих разведчиков и дуй к Буржу. Облазь там всё, посмотри, сколько противника, кто это вообще, что у них есть, какие возможности.

— Понял.

— И пулей обратно. Всё, вали, не жди второго пришествия. Дюпон, что с припасами?

— С порохом полный порядок. Взяли восемь больших мешков и переработали, как вы говорили. Намочили, спрессовали в кирпичи, храним в ящиках. По необходимости, достаём кирпич, дробим, заряжаем. А вот со свинцом плохо. Смогли купить только сорок фунтов. Это четыре полных залпа. На один бой не хватит, господин Вольгаст. Нужно больше, но покупать не на что. Брат Стефан божиться, что казна пуста.

Где-то я это уже слышал. Ах да, за завтраком у дофина. Тремуй тоже клялся, что казна пуста. Но Тремуй мошенник и вор, а брат Стефан хитрозадая скотина, однако до сих пор в воровстве замечен не был.

Я посмотрел на него:

— Что, действительно так плохо?

Келарь кивнул.

— Осталось меньше ливра. Хорошо ещё, — он скосился в сторону трактирщика, — кормимся за его счёт. А когда уйдём? Что есть будем?

Брата Стефана всегда волновал один и тот же вопрос: что мы будем есть? Надо отдать должное его страхам, он имел на это право, ибо за год службы, сильно похудел. Сбросил килограмм двадцать, и останавливаться на достигнутом не собирался. Чисто визуально келарь уже имел шанс взобраться на лошадь, хотя я бы не стал рисковать лошадью. Впрочем, дело не в этом. Будучи на королевской службе, я получил определённые права, и намеревался использовать их на полную мощность.

— С сегодняшнего дня, — я приложился к кружке. Вино оказалось хреновенькое, трактирщик экономил на нашем содержании. — С сегодняшнего дня рота находится на балансе королевства. Радуйтесь.

Никто из лейтенантов не пошевелился.

— На чём находится рота? — переспросил Хруст с заметной долей непонимания. — Господин, опять ваш реймсский диалект…

— Если исходить из финансовой оценки, — с умным видом заговорил Дюпон, — то это разница между двумя сторонами счёта. Правильно ли я понимаю, что французская корона наняла нас?

— Правильно, — кивнул я. — Утром дофин Карл назначил меня маршалом, и я своим решением нанял нас на службу.

— Оплата? — мгновенно оживился брат Стефан.

— Договор стандартный, плюс всякого рода награды за смелость и отвагу на поле боя. Артиллерия, — я повернулся к Дюпону, — может стрелять, пока стволы не расплавятся. Деньги скоро будут.

Насчёт «скоро» я погорячился. Королева Иоланда и Тремуй обязались, конечно, внести по сто тысяч ливров, но как быстро их доставят и в каком виде — не ясно. Двести тысяч серебром — это тридцать три тонны с лишним, такое быстро не привезёшь, да и собрать ещё надо. Возможно, часть суммы будет представлена продовольствием или ещё чем-то, например, лошадьми, порохом, но и это поступит не быстро.

— Короче, берите всё в долг: провизию, оружие, снаряжение. Болтов побольше, пригодятся. Брат Стефан, пиши расписки на имя Жоржа де Ля Тремуя, платить за всё будет он.

— А если не захотят под расписки? — глянул исподлобья келарь.

— Тогда забирайте силой. Возьми Камышового Жака и братьев Ле Фер, они помогут. Всех недовольных ко мне. Я решу вопрос.

На том и разошлись. Дел предстояло много, но, слава богу, учить моих лейтенантов не надо, они прекрасно справлялись со своими обязанностями без моего вмешательства. На первом месте тренировки: постоянные, не прекращающиеся ни на день. Сам я присоединился к жандармам. Поединок с Бодрикуром выявил мои слабые стороны, я не то что не мог попасть копьём в цель, я, оказывается, и сидеть в седле правильно не умел. С этим надо бороться. Легран посмотрел на меня с ухмылкой и пообещал, что за две недели научит меня держать копьё и наносить удар в нужном направлении. Жаль только, что двух недель у нас не было. Максимум три-четыре дня. За это время я рассчитывал не только чему-то научиться, но и привлечь на свою сторону всех наёмников в округе, после чего сразу выступать на Бурж. Когда ещё Арно де Барбазан доберётся до Шинона, может лишь к концу месяца, а действовать надо незамедлительно.

И я действовал. Перемежая тренировки со встречами с капитанами наёмников, я смог набрать полторы тысячи пехотинцев. Помогал мне д’Оссонвиль. Узнав о моём назначении, он отказался от прежних планов и согласился консультировать меня за скромную плату в один ливр в день. Нехилая у него скромность. Однако его опыт в дворцовых интригах, его знакомства и связи могли оказаться полезными, поэтому я — куда деваться? — согласился.

В первую очередь д’Оссонвиль посоветовал отправить герольдов с оповещением о созыве рыцарской кавалерии, и назначить точку сбора в предместьях Блуа. Сроку дать десять дней. Десять? Да, десять! Раньше всё равно не смогут. Кто-то успеет подойти до того, как мы выдвинемся на Бурж, но большинство отстанут. Так же надо разослать вестовых во все прочие земли, с тем же приказом о сборе. В Блуа необходимо устроить что-то вроде сборного пункта, откуда все пребывающие отряды будут направляться в состав действующей армии.

Следующим этапом стала забота о продовольствии. Пока армия небольшая, мы сможем существовать за счёт маркитантов, благо, те уже кружили чёрным вороньём вокруг Шинона в предвкушении барышей. Но если численность перевалит за пять-шесть тысяч человек, одними маркитантами не обойтись, потребуется интендантская служба. Необходимо как можно скорее направить наделённых особыми полномочиями чиновников для сбора и доставки провианта на королевские склады, которые проще всего размещать в крупных городах. Кого поставить на это дело? А хрен его знает кого. Кого не поставь, всё равно украдёт. Тут важно найти такого человека, который пусть и украдёт, но и армию без еды не оставит. Подобных людей у меня на примете не было, вернее, был один, брат Стефан, но станут ли слушать простого монаха, когда тому придётся спорить с поставщиками и доказывать им свою правду? Да и выдёргивать его из роты не хочется. Придётся на его место искать нового человека, притираться… Но делать нечего, назначил. Брат Стефан сначала отказался наотрез, но когда я сказал, что кроме него никому не верю, он возгордился и дал согласие.

Покончив с тыловыми назначениями, я с удвоенной силой отдался тренировкам. Привлекать к ним своего буланого не стал. Боевые кони материал расходный, слишком уж много желающих вонзить в них копьё или стрелу. А буланый настоящий походный конь, без него как без рук, вернее, ног, поэтому для войны и тренировок я присмотрел себе крепкую гнедую лошадку, выносливую и юркую. Не такая представительная, как буланый, однако она брала с места в карьер как настоящий дестриэ, оставалось только научиться попадать остриём в мишень. Двух дней для этого недостаточно, но Легран кивал удовлетворённо, наблюдая за моими потугами, а д’Оссонвиль фыркал.

— На турнире тебя порвут.

— А в бою?

— А для боя у тебя есть рота. Главный совет тебе, Сенеген, — не оставляй своих солдат без командира. Они должны знать, что ты всегда рядом, под знаменем, а не скачешь где-то там, демонстрируя непонятно кому свою удаль.

Я и не собирался оставлять своих псов, но научиться драться верхом всё же хотел. Кто знает, что в этой жизни пригодится?

Помощники установили мишени, и Легран скомандовал:

— Приготовиться.

Десять жандармов и я сели в сёдла. Мишени в виде соломенных чучел были насажены на колья метров за двести впереди. Я занял место крайнего справа, поправил ремень щита, взял копьё. Весило оно раза в два больше боевого, а уж про балансировку и говорить нечего. Но ладно, как говорил наш великий полководец, тяжело в учении…

— Пошли!

Я не стал терзать бока гнедой шпорами. Задача заключалась в том, чтобы доехать до мишеней не нарушая строя, ровной линией, поэтому с места мы сошли неторопливым шагом, удерживая копья в вертикальном положении. Чучела, конечно же, не походили на врагов, но ощущение реальности всё равно заполняло грудь. Сердце билось в такт конским копытам. На третьем десятке шагов мы чуть ускорились, перешли на рысь, а когда преодолели первую сотню метров под ложечкой засосало…

— Псы! — выкрикнул Легран нам в спины.

— Мы идём! — отозвались мы, одновременно подаваясь телом вперёд и дружно опуская копья.

Кони рванули в галоп, из-под копыт полетели комья. Шесть секунд — и копья ударили в мишени. Я попал в воздух — хрен с ним! — но, как и требовал Легран, разжал пальцы, отпуская древко. Если не сделать этого, в случае реального попадания по цели запястье может вывернуть, а кому ты нужен в бою одноруким? Так что я сбросил копьё и плавно потянул поводья на себя, притормаживая гнедую. Развернулся и уже шагом отправился на место старта. Каждое действие требует многократных повторов, чтобы все они отложились на подкорке и выполнялись автоматически. Мне до этого было пока далеко, но я стремился.

Подъезжая к месту старта, я заметил, как из-за крайних домов Фонтенеля показались двое всадников. Одного я узнал мгновенно: здоровяк, хам и в целом нормальный человек — Этьен де Виньоль, он же Ла Гир. Значит второй…

— Арно де Барбазан, — кивнул в его сторону д’Оссонвиль.

Вот и дождались главнокомандующего. С рассветом я собирался выступать на Бурж, и поди ж ты. Чуть-чуть не успел. Как теперь всё сложится…

Арно де Барбазан выглядел, как и положено выглядеть семидесятилетнему мужчине, не обременённому последствиями нездорового образа жизни: среднего роста, худощавый, вьющиеся седые волосы. Нос тонкий, орлиный, с заметной вмятиной на переносице. Одет без изыска, из украшений только печатка на указательном пальце правой руки. Короткая борода и грустный взгляд придавали ему вид уставшего путника, но что-то подсказывало, что вид этот обманчив.

Этот человек пользовался всеобщим уважением, и даже те, кто его ненавидел, а таковых было немало, никогда не говорили о нём пошлости. Его называли: chevalier sans reproche — рыцарем без упрёка, ибо сеньор де Барбазан сочетал в себе все качества истинного рыцаря. Службу он начинал у Людовика Французского, продолжил у герцога Беррийского, потом перешёл под знамёна Людовика Гиеннского, третьего сына Карла VI, а после его кончины стал верным вассалом дофина Карла. В тысяча четыреста втором году в числе семи французских рыцарей принял вызов семи англичан и одержал над ними победу под стенами Монтандре. Долгие годы сражался в Берри и Гиени, предпринял рискованную и безуспешную попытку освободить Париж от власти бургиньонов. Присутствовал на мосту в Монтро, когда был убит Жан Бесстрашный, руководил обороной Мелена, во время которой скрестил мечи с Генрихом V. Спустя четыре месяца был вынужден сдать город из-за нехватки продовольствия, и долгих десять лет провёл в плену у англичан. Бургундцы обвинили его в соучастии в убийстве герцога Жана, но доказать причастность не смогли и потребовали выкуп в размере тридцати двух тысяч экю. Хорошие деньги, надо сказать. Дофин Карл, не имея подобных средств, предложил подкупить тюремщиков, выделив на это шесть тысяч ливров, однако из затеи ничего не вышло. Обеспокоенные англичане перевели «дорогого» пленника в Шато-Гайяр, откуда его бесплатно освободил Ла Гир со своим отрядом в пятьсот безбашенных наёмников. Для Франции эта была большая удача, а вот для меня…

Коротким кивком Арно де Барбазан поздоровался со всеми и, прислушиваясь к шёпоту Ла Гира, посмотрел на меня.

— Вольгаст де Сенеген?

Я сошёл с седла, бросил повод Щенку и, прикладывая ладонь к груди, поклонился.

— Молод… — проговорил командующий. — Но уже отличился. Поздравляю, англичане считают вас опасным противником.

Приятное известие, но не принципиальное. Плевать я хотел на мнение англосаксов. А вот что сеньор де Барбазан имеет сказать за разработанный мной план осенне-зимней компании, тут мне очень даже интересно, и если он прямым ходом направился в Фонтенель, значит ему есть что сказать по этому поводу.

Я не ошибся. Главнокомандующий некоторое время молчал, глядя, как Хруст гонит псов боевой колонной в наступление на лесную опушку, потом одобрительно кивнул.

— Ваша рота, Вольгаст?

— Моя, — подступая ближе, подтвердил я.

— Дружно идут. Не торопятся. Вот так же и на Бурж пойдёте.

Я выдохнул. Де Барбазан принял мой план. Возможно, в дальнейшем последуют какие-то корректировки, но в целом он его принял. Отрадно.

— Выход наметили на завтрашнее утро?

— Да, с рассветом.

— В таком случае, ваша рота составит авангард. Я слышал, вы и артиллерию имеете? Покажете?

— Разумеется. Можем даже продемонстрировать. Дюпон!

Лейтенант вынырнул откуда-то из кустов и почтительно склонился.

— Яви сеньору де Барбазану свою ловкость.

Дюпон вскинул руку, и первый расчёт выкатил лафет на линию обучения жандармов. Кто-то уже бежал устанавливать мишень, а канониры принялись заряжать кулеврины. Работали спокойно, без рывков. Секундомера не было, но и без него было видно, что они потратили не более трёх минут на ствол. Де Барбазан внимательно отслеживал все их действия, вполголоса попросил показать свинцовую пулю. Ему принесли, и он несколько раз подбросил её на ладони, удовлетворённо покачивая головой.

Погребок поднёс пальник к затравочному отверстию. Выстрел! Лошади от неожиданности вздрогнули и затанцевали. Моя гнедая вырвала поводья из рук Щенка и испуганно понеслась к лесу. Чёрт… Надо приучать лошадей к пальбе, на поле боя артиллерия уже перестаёт быть редкостью. Смешно будет, если вот так от собственной стрельбы наши жандармы начнут вылетать из сёдел.

Дым медленно разошёлся, проступили очертания оплывшей мишени. Дюпон тут же шагнул к коннетаблю и задыхаясь от восторга, сообщил:

— И это ещё не предел возможного, господин коннетабль. Пуля способна поразить цель на расстоянии до четырёхсот пятидесяти шагов, а за двести шагов пробивает два ряда атакующих!

Де Барбазан огладил бороду и проговорил медленно:

— Таких бы кулеврин пятьсот штук, да в ряд…

Хорошая мысль, когда-нибудь так и будет, а пока придётся ограничится тем, что имеем.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.