Зима беспомощно билась вьюгой в маленькие окна под самым потолком качалки. Несмотря на полуподвальное размещение, та была достаточно просторна и светла. В спортзале стояло с пяток подмостков со стойками для штанг, скамьей для жима лежа, несколькими гимнастическими и атлетическими скамейками, набором гирь и разнокалиберных гантелей, а также шведской стенкой со съемными турником и брусьями. Продуманно, аккуратно, чистенько — заводской профсоюз для своих на совесть расстарался.

Людей занималось немного — человек шесть-семь, и то считая с тренером. Половина собралась у лавки для жима, где к упражнению готовился крепкий, заметно накачанный парень лет чуток за двадцать. Коротко подстриженные русые волосы, правильные черты лица, если не считать порубанные боксерские брови, нос с небольшой горбинкой давнишнего перелома и тонковатые губы. Парень не был красив, но внимание к себе привлекал сразу: казалось, что он — некий центр, а остальные, даже старшие по возрасту, габаритам и, очевидно, по статусу, крутятся вокруг него, как планеты вокруг звезды. Уверенный в себе молодой человек с явными лидерскими качествами.

Железо на снаряде тянуло под полтора центнера, поэтому его страховали втроем — один у головы и двое по бокам штанги. Парень не спешил и о чем-то думал, упершись расфокусированным взглядом куда-то в стену.

— Чего завис, боец? Давай, Влад, не томи, второй подход всего! — обратился к нему мужчина над его головой.

— Ща, Док.

Он уперся руками в гриф, чуток поерзал спиной, выбирая положение, и уверенно выжал вес.

«Буханка» скорой помощи выезжает на печально известный в Воронеже перекресток Кирова и Плехановской. Народ у театра оперы и балета потихоньку переходит дорогу у места аварии. Там уже столпилось людей тьма-тьмущая. Гаишники сдерживают напор. Главная их задача — не дать растерзать на месте два организма, заблокированных в смятой о столб «шестерке». Всполохи мигалок освещают уходящую в ночную темень толпу.

— Отошел от нее! — орет первым выскочивший из кареты скорой помощи фельдшер Грошев. — Отошел, сказал! И воду свою забери на хрен!!!

Мужчина, с открытой бутылкой минералки, пытавшийся оказать помощь сидящей на асфальте женщине с неестественно вывернутой ногой, отшатывается от грозного рыка.

Молодой медбрат присел на корточки у изломанного мужского тела за пешеходным переходом.

— Влад! Владлен!!! — крикнула от «шестерки» доктор Крученных. — Помоги, пожалуйста!!!

— Иду, Ольга Михайловна!

Водитель скорой, как и гаишники, явно не справлялся с парой подвыпивших граждан.

— Че ты пишешься за них, шофер?! Твари черножопые, летают они тут… Отвали, сказал, ща вальну тя!!!

Доктор скорой, вынырнув склоненным корпусом из салона «шестерки», лишь мотнула Владу головой на разгорающийся конфликт и снова склонилась над травмированным пассажиром на переднем сидении.

— Товарищи, вы нам мешаете, — сказал парень и крепко взял барагозящего мужика левой рукой за плечо чуть повыше локтя.

— Слышь, ты, сопл… — не успев закончить фразу, тот вдруг вытянулся в струнку, выгнул спину и, задохнувшись, сразу побелел лицом. Второго быка, кинувшегося на выручку приятелю, Влад встретил коротким ударом тыльной стороны правого запястья четко в бороду. Тот, отшатнувшись, потерял равновесие и неловко сел на асфальт.

Парень, видимо, чуть сильнее сдавив руку, так, что мужик затанцевал на цыпочках, негромко спросил: «Вопросы еще есть?!» Мигом протрезвевший дядька мелко затрусил головой.

— Отпусти, отпусти…

— Поднял друга — и свинтили отсюда оба мигом. Понятно???

— Да-да, только отпусти…

Он убрал руку, синхронно делая шаг назад. Тот, выдохнув, вначале схватился за свой локоть, но, взглянув на оппонента, развернулся, подхватил вставшего приятеля, и они, ссутулившись, быстро ретировались под гудение зрителей.

— Бери Грошева — и грузите этих к нам. Женщину районная заберет, — кивнула доктор на подъезжающую скорую коллег.

Дежурную часть Воронежского городского отдела внутренних дел отделяла от посетителей застекленная до потолка оконная рама. Возле нее стоял спортивный парень в легкой рубашке с длинными рукавами и в вельветовых джинсах пошива местного ателье. Он ждал, пока майор в форме не закончит разговор с мужчиной в сером костюме, стоявшим перед ним в дежурной. Говорившие синхронно прервались и разом посмотрели на молодого человека.

— По какому вопросу, товарищ? — открыв окошко для посетителей, спросил дежурный.

— На прием к начальнику ГОВД…

— Так сразу, с порога, дверь ногой, да? — повернулся он к улыбнувшемуся коллеге. — Во-первых, сегодня неприемный, день, во-вторых, прием по записи, и, в-третьих, по какому именно вопросу вы обращаетесь?

— Хочу предупредить о готовящемся преступлении.

Милиционеры переглянулись.

— Что за преступление?

— Об этом я могу рассказать только начальнику ГОВД. Лично.

Мужчина в костюме буквально ощупывал молодого человека взглядом. Он кивнул майору и вышел из дежурки. Через минуту открыл дверь входа в служебную часть и кивнул парню:

— Пройдемте, товарищ…

Заведя того в комнату в конце коридора, указал жестом на стул и спросил:

— Документы с собой?

Парень вытащил паспорт и удостоверение медработника.

— Так что там за преступление готовится, товарищ Дружин… Владлен Вадимович?

— Простите, а вы кто?

— Замначальника УГРО майор Неретин.

— Тогда мне не к вам.

Парень совершенно спокойно поднял глаза на собеседника.

— Я не спрашиваю подробности, какая тема? Что доложить?

— Оказание сопротивления работникам милиции, сопряженное, вероятно, с нанесением увечий.

— Ого… — майор еще раз пристально вгляделся в лицо собеседника. — Посидите тут пока.

Кабинет начальника УГРО Воронежского ГОВД впечатлял основательностью. Начинаясь от стены книжных шкафов, он упирался в широкий стол полковника с портретом Ленина над ним. Перед столом стояло два стула для посетителей, но в этот раз хозяин и гости кабинета обосновались за длинным столом совещаний под карамельного цвета лаком с рядами по десять стульев с каждой из сторон. Влад разместился у края, майор Неретин напротив, а полковник, облокотившись на спинку большего, чем другие, стула, восседал в торце.

— Итак, сколько милиционеров, вы говорите, выехало?

— Сколько едет, я не знаю, но мама сказала, что к ней приходило трое, — спокойно ответил парень.

— И едут они за вами?

— Да.

— Что вы натворили такого, что выслали бригаду — оперов?

— Я ничего не делал. Они хотят повесить на меня несовершенное преступление. Его не было, но они его сфабрикуют.

— Ну, рассказывайте… Нам что — клещами каждое слово вытягивать?

Юноша тяжело вздохнул.

— Два года назад, когда я еще учился на фельдшера на третьем курсе Ворошиловградского медицинского училища, у меня возник конфликт с выпускником Стасом Мельничуком. Даже не конфликт. Он вместе с двумя своими подельниками просто решили поставить меня на место, хотя я их практически не знал, даже Стаса. Он тоже краснолучанин, как и я. Они домахались до меня прямо в коридоре и кинулись избивать. Я ответил, чего они не ожидали, и надавал им всем лещей, — парень показал милиционерам раскрытую ладонь. — Стас ущемился, пожаловался отцу. Он у него второй секретарь горкома. С этого все и началось…

— И они два года ждали, чтобы вас наказать? — прищурился полковник.

— Нет. Они сняли побои, нарисовали там сотрясения мозгов и закрыли меня за умышленные телесные повреждения двух и более лиц.

— Закрыли?! — уточнил полковник.

— Да. Закрыли в Ворошиловградском СИЗО, где сначала били, а потом завели в наручниках в пресс-хату…

— Ну и???

— Понятно что… Изнасиловали. Я подписал все, что из меня выбивали, и в итоге мне вместо обещанного следаком условного срока дали полторушку общего режима. Отсидел год, вышел по УДО и уехал в Воронеж.

— Так ты у нас сиделец?! Вот с этого надо было и начинать, — с нажимом сказал полковник, откинувшись на стул и как бы под новым углом изучая собеседника.

— С активом сотрудничал? — в свою очередь, задал вопрос майор.

— Нет, хорошо работал на лесопилке, там мало кто справлялся на подкате бревен.

— Почему в училище не восстановился?

— Не взяли. Поэтому я и уехал, жизни мне бы они там не дали в любом случае.

— Сейчас что хотят повесить?

— Убийство Стаса.

Полковник посмотрел на коллегу.

— Его убили? Когда?

— Вчера или позавчера, судя по всему. Только не убили, он пьяный захлебнулся блевотиной во время извращенного самоудовлетворения.

— Откуда знаешь?

— Да весь Красный Луч об этом только и говорит.

— А когда ты там был?

— Недели две-три назад.

— Так откуда о слухах знаешь?

— После маминого звонка созвонился с друзьями.

— И какое ты имеешь отношение к этому происшествию?

— Прямое. Отец не сможет смириться с таким позором, и они сделают так, что вначале оформят его смерть как убийство, обвинят в этом меня, а потом заставят подписать чистосердечное признание так же, как в прошлый раз.

Полковник помолчал.

— Ты прямо ментовскую мафию нам тут нарисовал…

— Это не мафия, Петр Данилович. Это бандиты в погонах, — прямо посмотрев в глаза полковника, ответил Влад. — Я не дам им себя арестовать. Задержите меня вы и проведите честное расследование здесь, в Воронеже.

— Нам только чужие кальсоны осталось достирывать, а так больше нечем заняться, да?! — поднялся полковник. — Кто первый взял в рот, тот пусть и досасывает, — хмыкнул он вновь и пошел к своему столу. Там, набрав телефонный номер, откинулся на спинку кресла.

— Доброго вам денечка, шановный добродию! Как там ваше ничего? — широко улыбнувшись, спросил он в трубку. — Так тебе и надо! Слушай, у меня к тебе вопрос тут тет-а-тет, — посерьезнев лицом, отметил начальник УГРО. — Расскажи, что у вас там произошло… — он поправил очки и посмотрел на запись в блокноте, — с Мельничуком Станиславом Григорьевичем?

Выслушав рассказ, он едва уловимо кивнул майору.

— Какая конкретика есть по данному делу? Какой еще следователь?! А связь какая? И все? Так чего ж люди тогда выехали? Ну, друг мой, ты же знаешь, как первый реагирует на заезды в свою епархию без доклада???

Он отрицательно покачал головой, глядя на своего заместителя.

— Парень у нас, пусть твои орлы сразу ко мне едут, ага…

Тяжело посмотрел на Влада.

— Лучше тебе говорить правду, иначе твоя жизнь станет такой же страшной, как дверь в милицию. А пока — посидишь, подумаешь.

За карамельным столом на этот раз расположилось сразу несколько офицеров — капитан и старлей сидели с одной стороны, майор Неретин с другой. Петр Данилович занимал свое привычное место во главе.

Привели Влада и посадили рядом с замначальника УГРО. Помолчали. Все смотрели на юношу. Тот расслабленно сидел, облокотившись на спинку. Левая рука лежала на столе, правая на колене. Парень молча смотрел куда-то под ноги.

— Чтобы не пересказывать по кругу, скажи нам, что ты делал в ночь между субботой и воскресеньем шестого июня.

— В субботу мы дежурили до шестнадцати ноль-ноль, а потом поехали на дачу заместителя главного врача по медицинской части нашей скорой Эмиля Романовича.

— Что там делали?

— Пожарили шашлык, поели, доктор выпил немного. Потом он пошел спать в дом, а я ночевал на диване предбанника.

— А остальные?

— Мы были вдвоем. Когда вначале мы заехали за его женой, она отказалась — у нее кандидатская.

Сидевший через стол капитан фыркнул.

— Тебе на слово поверить? Или папику твоему?

— Валера, успокойся, — вдруг сказал Неретин. — Какая машина у твоего врача?

— Копейка. Белая. Номер не помню, я в машинах не разбираюсь.

— Права получил?

— Нет, мне негде было учиться.

Майор повернулся к своему начальнику.

— Ехать до Ворошиловграда отсюда без малого пятьсот километров, то есть часов шесть пути минимум. Шесть туда, шесть назад, два часа там, допустим. К восьми утра теоретически могли вернуться.

— Автобус одиннадцать часов идет в одну сторону, — сказал парень.

Через стол опять фыркнул капитан.

— Ну так то ж автобус, — не отводя от парня тяжелого взгляда, сказал майор. — Что вы делали на следующий день?

— Яков Леонидович, давайте сначала. Мы освободились в шестнадцать, поехали вначале за женой и мясом к Эмилю Романовичу домой, потом на дачу. Мы туда добрались только к шести вечера. И потом от Ворошиловграда до Луча еще 80 км. На следующее утро мы в восемь заступили на смену, а от дачи до скорой нам два часа пути.

— Да не вопрос, проверим, — плотоядно улыбнулся майор.

Помолчали. Парень, не поднимая глаз, смотрел под стол.

— Что есть из конкретного фактажа, кроме расчетов маршрутов? — обратился полковник к краснолучскому капитану. Тот встал.

— Главное — мотив, Петр Данилович. Мы знаем о планах мести, — он мотнул головой в сторону Влада.

Когда он сел, встал Влад. Но рта открыть не успел.

— Давайте с мест, а то у меня уже в глазах рябит, — веско отмерил полковник и посмотрел на парня. — Говори…

— Капитан Пятибрат врет вам, товарищ полковник. Ничего подобного я никогда никому не говорил. Что касается мотива, то у Стаса только общеизвестных уголовных преступлений три штуки. В шестнадцать лет он пырнул одноклассника в ягодицу финкой. Мальчика потом оперировали. В семнадцать сбил на отцовом автомобиле тетку. Со смертельным исходом, кстати, — акцентировал он. — В восемнадцать Стас изнасиловал первую красавицу медучилища Ленку Паршину. В первых двух случаях уголовных дел не было, а в третьем его быстро замяли. Об этом весь город гудел. И врагов у него и в Луче, и в Ворошиловграде предостаточно, с его-то характером.

Полковник глянул на краснолучских милиционеров.

— Это правда?

— Уголовных дел в Луче на него не было, по Ворошиловграду надо пробивать.

— Угу. Понятно… Что по самому потерпевшему сообщить можете? Что за человек был Мельничук Станислав Григорьевич?

— Парень был непростой, врать не стану, — ответил капитан.

— Скажи, Дружин, из-за чего они собирались тебя избить тогда, когда вы подрались? — помолчав, спросил полковник парня.

— Думаю, хотели опустить.

— Прямо опустить?!

— Нет, в смысле принизить. Видимо, решили, что я слишком вознесся.

— Крылья выросли?

— Я отличник, золотой медалист, призер всесоюзной школьной олимпиады, свободный английский, спортсмен, лучший студент училища. Думаю, сына бога жаба заела.

— Ого… — с удивлением взглянул он на юношу. — Чего же ты в училище поступил, а не в институт?

— После училища я бы пошел сразу на второй или даже на третий курс, потерял бы год, но имел бы два диплома и мог бы параллельно работать все время учебы… Мы небогато живем, — добавил он.

— Чем дальше, тем забористей… Мы это все проверим, конечно, отличник ты наш, но пока тебе придется посидеть.

— Я об этом сразу попросил, Петр Данилович…

Старлей, взглянув на капитана Пятибрата, вдруг негромко прокашлялся.

— Вы позволите, товарищ полковник?

Дождавшись утвердительного кивка, тот поднял с колен папку, порывшись в ней, достал фотографию 24х30 и протянул ее полковнику. Следом поднялся Неретин и, встав возле своего начальника, внимательно посмотрел на снимок.

— Мы считаем, что это похоже на месть, а не на несчастный случай…

— М-да… нарядно. Что в рвотных массах нашли криминалисты?

— Лошадиную дозу коньяка, не считая выпитого до этого… и сперму, товарищ полковник.

Сидевший мышкой Влад выпрямился, по-школьному сложил руки и, не отрывая локтя от столешницы, поднял левую ладошку ковшиком.

— Говори…

— Я готов сдать воронежским экспертам свою сперму, чтобы анализ провели здесь ваши криминалисты.

— В этом нет необходимости, это эякулят Мельничука, — развернувшись к полковнику, сказал офицер.

— Что с отпечатками пальцев на бутылках и в целом по делу? — спросил полковник.

Старлей отрицательно покачал головой.

— То есть больше никакой конкретики нет?

— Нет, товарищ полковник, — на этот раз за напарника ответил Пятибрат.

— Хорошо… — после долгой паузы протянул начальник УГРО. — Что ты можешь сообщить по делу исчезновения следователя Краснолучского ГУВД старшего лейтенанта милиции Рыбалки Анатолия Владимировича?

— Ничего, — пожал плечами Влад, — знаю, что он куда-то уехал месяц назад.

— Прямо уехал? Поясни, как ты так конкретно осведомлен?

— Так говорят. Якобы пистолет и удостоверение остались дома. Ушел — и все…

Полковник глянул на Пятибрата, тот утвердительно кивнул головой.

— Интересно сложился пасьянс… Ладно, посидишь у нас. Забирай, Яков Леонидыч, кадра.

Когда краснолучские милиционеры уехали, руководители Воронежского УГРО вышли во двор перекурить. Они были примерно одного возраста — полтинник с гаком, но сухопарый и угловатый Неретин разительно контрастировал с похожим на кота полноватым начальником УГРО.

— Что скажешь?

— Менты замазаны по маковку, про второго секретаря просто промолчу.

— Правильно. Присказка «молчание — золото» — это прямо наш случай.

— Пацан что-то знает или скрывает, Петр Данилович.

— Да сто процентов, и к бабке не ходи! Манипулятор знатный. Двадцать один год, а поди ж ты… вундеркинд.

— Тут и помимо этого есть о чем подумать. Он контролирует невербалку и физиологию — дыхание, взгляд, положение рук и тела. Ни разу не показал глаз, кроме фаз «смотрю прямо в пол, смотрю прямо в глаза». Не взглянул даже мельком на фотографию перед вами, хотя ему до нее было не больше метра. Это те самые менты, что его ломали, как я понял, но он ни разу ни на йоту не сорвался, даже голос не дрогнул во лжи обвинить. И просто сидеть неподвижно час, не меняя позы, обычный человек не может.

— Да, прав ты, я тоже все срисовал.

— Мне им заняться?

— Скажи парням, чтобы пробили алиби, и пусть Красный Луч с Ворошиловградом дальше свои вопросы закрывают строго у себя дома. Я доложу первому об эксцессе, думаю, просто так в нашу епархию они больше не заявятся.

— Есть.

Подполковник скосил глаз на своего зама.

— Полдня потеряно, а дело стоит…

— Какое из? — улыбнулся Неретин.

— Ну… цыганский барон и его обильное семя, вестимо.

— А-а… Знаешь ли, Петр Данилович, я строго тебе один на один скажу, что товарищ Гитлер что-то знал про цыган.

Полковник аж крякнул:

— Лучше вообще молчи, зараза!

Возле «буханки» скорой помощи курили двое. К ним подошли относительно молодая женщина в белом халате и парень в светло-бирюзовом хирургическом костюме.

— Знакомьтесь, — сказала врач, — у нас пополнение в бригаде: Владлен Дружин. Прошу любить, жаловать и не обижать.

— Можно просто Влад, Ольга Михайловна, — ответил парень, пожимая руки мужчинам.

— Фельдшер Грошев. И наш водитель, товарищ Артем, как мы все его называем, — улыбнулась она. — Поехали на вызов, там и познакомимся поближе.

За карамельным столом заседаний кабинета начальника Воронежского УГРО разместилось восемь человек. По трое с каждой стороны, полковник и его зам сидели с торцов. Несколько мест оставались незанятыми.

— Очень рад, коллеги, представить вам двух новых игроков нашего сводного отряда, присланных нам на усиление из самой Москвы. Уверен, что они весомо поддержат нашу команду. Итак… — он обвел взглядом сидящих. — Доктор медицинских наук, декан кафедры психиатрии Первого мединститута профессор Ривкин Борис Маркович. Да, тот самый легендарный Боримар, чтоб вы понимали. И старший оперуполномоченный МУРа майор Степанов Иван Сергеевич.

Все кивнули.

— Насколько мне известно, вы уже успели ознакомиться с делом?

Профессор накрыл руку второго москвича, попытавшего встать для доклада, и поднялся над столом сам. Чем-то он был похож на Неретина. Тоже высокий, сухопарый и в цивильном костюме. Правда, в отличие от серой однобортной пары и галстука, ученый был одет в шоколадную тройку, да еще и с франтоватой бабочкой цвета капут-мортуум поверх нежно-розовой рубахи.

— Петр Данилович, могу я задать пару вопросов, прежде чем доложить по существу?

— Конечно, Борис Маркович!

— Вы нашли врача скорой?

— Пока нет…

Тот помолчал неуловимое мгновение.

— Думается, что в лучшем случае мы найдем его тело. Если повезет, — добавил он.

— То есть вы уверены в виновности подозреваемого?

— Вне всякого сомнения.

— Да мы тоже, собственно, но прокуратура потребует доказательств, а у нас пока ноль улик.

— Мы день успели поработать помимо изучения материалов дела. И со всей определенностью можем констатировать, что до сего момента у всех нас нет понимания, насколько серьезен и опасен разыскиваемый преступник.

— Ну почему? Если действительно окажется, что старший лейтенант Рыбарь и капитан Пятибрат именно убиты, так же, как мажор и доктор, то степень его опасности будет очевидной для всех.

— Посмотрев дело, мы разделились: Иван Сергеевич занялся спортзалами, а я библиотеками. Результаты впечатляют. Например, парень вне дежурств каждый день приходит на полноценные тренировки. Посещал залы тяжелой атлетики и бокса. Факультативно вольную борьбу и самбо. Это только то, что уже установлено. В деле указаны две двухпудовые гири в его комнате и ролик для пресса, с которыми он постоянно упражнялся перед сном, со слов соседа. Это две полноценные тренировки в день. Как в СВД прямо.

— СВД? — спросил офицер, сидящий напротив.

— Да, спорт высоких достижений. Тренеры утверждают, что парень целеустремленный и по всем этим дисциплинам работает на уровне кандидатов, а то и мастеров спорта, при этом отказываясь выступать на соревнованиях. Но самое страшное не это, — профессор раскрыл черный портфель из пупырчатой свиной кожи с двумя золотистыми застежками, достал оттуда лист исписанной от руки бумаги. — Сейчас я вам зачитаю названия некоторых книг, прочитанных им в центральной библиотеке Воронежа за последнее время. Известный всем вам труд товарища Гребельского «Теоретические основы и организационно-правовые проблемы ОРД». Оперативно-розыскной деятельности! — подняв вверх указательный палец, акцентировал ученый. — Не менее известный учебник Алексеева, Синилова «Актуальные проблемы ОРД», а также другие книги по этой дисциплине. Еще один известный учебник Розенблита со товарищи: «Тактика допроса на предварительном следствии». И, конечно же, учебное пособие для высшей школы «Криминалистическая экспертиза», которое он так и не вернул.

Майор Неретин, не сдержавшись, хлопнул по столу ладонью.

— Кто их ему выдавал?

— У него в карточке указан номер удостоверения курсанта Воронежской средней школы милиции, по коему он имел право получать книги из спецхрана. Чем активно и пользовался, читая по пачке книг в неделю. И это все исключительно учебники и учебные пособия по ОРД, криминалистике, психологии и так далее. По психологии он, похоже, проштудировал в библиотеке вашего института основную базу от первого до пятого курса. Имея также корочки студента, — сделал упор профессор. — Брал учебники и книги по кулинарии. Следовательно, хорошо готовит, вполне возможно, повар — одна из легенд; учебники как раз по технологиям общепита.

В зале повисла гнетущая тишина.

— Помнишь, Яков Леонидыч, я сказал тебе, что пацан — вундеркинд. Как в воду глядел…

— Нет, Петр Данилович, он не вундеркинд в научном понимании этого термина, — мягко поправил полковника профессор. — Это высокомотивированная, с мощной самодисциплиной и морально-волевыми качествами натренированная машина для убийств. Безжалостная, беспощадная и невероятно эффективная. И пока мы будем ловить лагерного петушка или вчерашнего студента, у нас ничего получаться не будет, к огромному сожалению, уважаемые коллеги.

— Майор Неретин, Воронежский УГРО, — встав, представился милиционер. — У меня вопрос, профессор. Предположим, разыскиваемый — эдакий Ганс Клосс. Допустим! Но если немного сдвинуть теорию на потом, вы можете предположить, где сейчас могут находиться пропавший доктор и Дружин?

— Да, Яков Леонидович, не предположить, а уверенно скажу. Первое. Надо искать не доктора, а тело. В лесах или в реке, полагаю. Сам подозреваемый сейчас осваивается в одном из трех городов-миллионников, граничащих с Ворошиловградской областью. По степени вероятности в первую голову это Ростов-на-Дону, потом Харьков и последний — Донецк.

— Донецк ближе всех. Почему он оказался последним?

— В том числе и потому, что ближе, но главное: Донецк — УССР, как и Ворошиловград, а Ростов — Россия. Расчет на межведомственные несостыковки.

— Насколько высока вероятность того, что он устроится на работу в медучреждение и будет вести прежний образ жизни, посещая секции и библиотеки?

— Нулевая, — вставая с места, подал голос московский опер. — Начиная с первых чисел ноября каждый раз он предварительно звонил тренерам и библиотекарям, согласовывая свою тренировку, посещение читального зала или просто находя повод потрепаться по телефону.

— Если бы сотрудники милиции расспрашивали о нем, то без всякого предупреждения он бы по интонациям и напряженности собеседника почувствовал угрозу, — добавил Ривкин. — И доктора он ликвидировал именно потому, что тот сообщил ему о разговоре с краснолучским капитаном.

— Как же он будет тренироваться дальше?

— Купит новые гири, найдет школьную или спортивную площадку. Что касаемо работы, то она ему больше не нужна. Он не собирается пока легализовываться и иметь какой-то социальный статус. Плюс он, по-видимому, грабит своих жертв, и, учитывая его аскезу, этих денег ему хватает.

— Товарищи, садитесь. Докладываем с мест, — прервал дискуссию начальник УГРО. — Борис Маркович, мы на самом деле не знаем, встречался ли Пятибрат с врачом.

— Дорогие товарищи, вы же все здесь все оперативники. С кем первым попытался бы встретиться Пятибрат, приехавший тайно в Воронеж разоблачать убийцу друга семьи?

В кабинете повисло молчание.

— Капитан погиб утром в пятницу, доктор пропал накануне. Машины тоже, кстати, нет.

— Последний вопрос, профессор. Преступник не мог не понимать, что смерть или исчезновение третьего человека, связанного с ним напрямую, неминуемо приведет к его аресту или попаданию в розыск. Для чего же ему была нужна столь безупречная инсценировка?

— Тут несколько причин. Но главная — он тестирует нас. Как мы отреагируем? Насколько быстро и, самое главное, какие примем превентивные меры?

Профессор встал и одернул жилетку.

— Товарищи офицеры, не забываем ни на секунду, что главные цели Дружина еще не достигнуты. И это мишени теперь совершенно другого уровня сложности исполнения. Именно поэтому мы здесь, а ход расследования на личном контроле министра. Лично…

— Назовете поименно, кого преступник будет преследовать?

— Конечно, Петр Данилович. Это прокурор, выступавший обвинителем в ходе процесса над Дружиным. Судья, вынесший приговор. И, разумеется, второй секретарь Краснолучского горкома партии Григорий Станиславович Мельничук, со вмешательства коего и началась вся эта катавасия. Думаю, именно в таком порядке он и попытается с ними расправиться, но тут, правда, я могу ошибаться.

Салон кареты скорой помощи ярко освещали четыре потолочные лампы. Лежащий на носилках милиционер два раза глубоко вздохнул и открыл глаза. Обозрев салон, он сфокусировал взгляд и всмотрелся в сидящего у него в ногах медбрата в брезентовой штормовке и теплом свитере поверх хирургического костюма. Тот большой хирургической же иглой сшивал капроновой нитью меж собой полы милицейской шинели. Милиционер, дернувшись и убедившись, что рукава уже пришиты к телу и он зафиксирован, словно в смирительной рубахе, выдохнул и закрыл глаза.

— Вы, конечно, товарищ капитан, можете попытаться что-нибудь учудить, но вам потом вообще не понравится. Вот как на духу, честное слово даю — совсем худо будет…

— Чем это ты меня? — выдержав паузу, спросил милиционер.

— Бекасином.

— Чем?!

— Бекасин, мелкая дробь на болотную живность. Насыпал полжменьки в воздушный шарик, засунул в перчатку и дал вам славного леща по шапке. Разве можно так напиваться, товарищ капитан?!

Милиционер наклонил два раза голову в разные стороны, хрустнув шеей.

— Фокус с мажором решил повторить?

— Да ну, что вы — я никогда не повторяюсь… Правда, лишнюю бутылку водки вы потом-таки выжрали, но не мне вас судить. Пойдемте-ка лучше проветримся.

Тот в ответ покачал головой.

— Дай сперва хоть напиться, что ли…

Парень чуть сдвинул по ремню тяжелую кобуру на боку капитана, достал из его кармана примятую пачку «Шипки» и зажигалку. Открыв сумку, вытащил бутылку «Агдама». Разогрев зажигалкой полиэтиленовую крышку, открыл.

— Воды нет, только вино…

Не проронив ни слова, милиционер отрицательно покрутил головой.

— Это ничего не изменит. Поверьте, товарищ капитан. Зато вам хоть легче станет, — улыбнулся парень и, приподняв корпус пленника, поднес к его губам горлышко.

Выпив, милиционер посмотрел на парня.

— Дай закурить, что ли. Последняя воля, так сказать…

— Да, конечно, но только на улице, а то товарищ Артем заругает потом, — он внимательно посмотрел на свою жертву. — Все будет быстро и практически не больно, вы же не следак какой-то, прости господи.

Милиционер напрягся.

— Что ты сделал с Рыбалко?

Влад открыл двери машины. Выскочил на свежий воздух и, потянувшись, ответил:

— Вот вам этого точно знать не надо. Расстроитесь шибко.

Двадцать четвертая «Волга» уверено шла по трассе всесоюзного значения «Ростов-на-Дону — Харьков». Майор Неретин и Борис Маркович устроились на просторном заднем диване, а представителя МУРа посадили на почетное место рядом с водителем. Ривкин листал папку с машинописными копиями напечатанных через фиолетовую копирку листов.

— Значит, я ошибся: таки Харьков?

— Не обязательно, Борис Маркович. Возможно, он все эти месяцы жил в каком-нибудь Белгороде, а сейчас совместил командировку к Зяме с визитом к Дымарю.

Ривкин посмотрел на оперативника поверх очков.

— Вы думаете? — и, трагически покачав головой, продолжил: — Он ни разу не попал на глаза работникам линейных отделов, сотрудникам ППС на вокзалах и автостанциях, инспекторам ГАИ. Это свидетельствует о том, что преступник путешествует автостопом или на частных такси.

— С «бомбилами» работаем, мы бы знали, Борис Маркович…

— Не обязательно. Личные контакты, гомосексуальные связи, деньги, желание помочь Робин Гуду и стать частью великой истории. Мотивация многогранна, как бриллиант, а люди падки на самоутверждение.

— Даже спорить не буду…

— Скажи, Яков Леонидович, как вы вышли на Зиновия Варшавера?

— Зяма — целиком и полностью заслуга Ивана Сергеевича, тут МУР уделал нас по полной программе.

Сидящий рядом с водителем майор рассмеялся.

— Не прибедняйся, Неретин. Твой опер первым начал копать этот ледник.

— Коллеги, давайте потом дарить друг другу комплименты, — серьезно сказал Ривкин. — Так как вышли на Зяму?

— Это не дифирамбы, профессор, это наш позор. Так считает весь Воронежский УГРО, — серьезно ответил Неретин. — Тот фармазонщик известен всем операм Юга России, но вычислил его МУРовец Степанов.

Иван Сергеевич, улыбаясь, повернулся к Ривкину:

— В зоне вместе с Дружиным сидел молодой педераст Семен Варшавер с погонялом Сима. Пересекались они или нет — нам доподлинно неизвестно. Пока! Дружин работал на лесопилке, Сима служил лагерным придурком — труппа художественной самодеятельности и, что немаловажно, библиотека.

— Вот! — назидательно поднял палец профессор.

— Да! Именно это изначально и привлекло наше внимание. Когда копнули этого полупокера, то вдруг выяснилось, что он сын пару раз судимого мошенника и племянник известного харьковского рецидивиста Зиновия Варшавера, специалиста по подделке документов и практически открытого содомита.

— Возможно, он племянничка-то и наставил на путь истинный в юные годы, — подал голос Ривкин.

— Вполне возможно! Варшавер-младший зашел в СИЗО, а потом на зону самопровозглашенным петушком — и, по отметкам, пользовался успехом у страждущих.

— В отличие от Дружина! — вновь утвердительно подчеркнул профессор.

— Да, но при этом они вполне могли пересекаться в той же библиотеке или в клубе, где Сима мог поделиться с Дружиным своим контактом с дядей. Не друзья, но одна каста — «обиженки».

— А что его отец? — уточнил Ривкин.

— Две невнятные судимости за растрату и мошенничество. Последние годы либо не отсвечивает, либо грамотно петляет. На него пока ничего нет. Живет, не выпендриваясь. Трудится в ОРСе Краснолучского комбината «Донбассантрацит». Экспедитор.

— Так, а мелкий?

— Тот не работал, учился в Штеровском энергетическом техникуме. Сел по статье за мужеложство — поимел мальчика в Краснолучской городской бане. Должны были ему еще и 118-ю присовокупить, но как-то отмазали, видать, щегла. Сейчас разбираемся. Сидит пока. На УДО подавал два раза — отказы. Надо понимать, популярный артист у местного актива, как же разбрасываться такими кадрами?! — улыбнулся опер.

— Что по Зяме?

— По нему пока непонятки. Последние годы тихо работает в своем фотоателье. Нигде не замазан, хотя на карандаше. Вчера его квартиру поставили под наблюдение — нас ждут. Но, похоже, его нет на месте — отсутствуют признаки проживания. На работе также не появлялся два дня.

— Да кранты фармазону, что тут непонятного? — скривился профессор. — То Симе повезло, что сидит, — он повернул голову к майору Неретину. — Как доедем до телефона — распорядись, пожалуйста, чтоб взялись за Симочку. По-доброму… Пусть колется.

Снег, кружа в воздухе большими лохматыми хлопьями, медленно и практически отвесно падал на бесконечный снежный ковер. Безлунная и безветренная ночь звенела легким морозцем и предновогодним настроением.

Инспектор Ворошиловградского управления исполнения наказаний старший лейтенант Дымарь о предстоящих праздниках думал меньше всего на свете. Незнакомый город, малооплачиваемая работа на новом месте без связей и прикорма, убитая однушка в сталинке, жена с ребенком, но главное — уголовник Дружин, открывший сафари на своих обидчиков. Дымарю тут было о чем думать и чего бояться.

Подходя к парадному, он опустил руку в карман и крепко сжал рукоять «макарова». Потянул на себя левой рукой дверь и боком вошел в подъезд. Первая оплеуха выбила из глаз сноп ярко-оранжевых искр, вторая отбросила Дымаря в непроглядный мрак беспамятства.

— Где вы столько времени бродили, товарищ старший лейтенант? Уж полночь близится, а мусорка все нет… — затягивая тело вовнутрь, прошептал крепкий парень. — Так ведь ноги можно отморозить, — он, похлопав по карманам жертвы, вытащил пистолет, переложил его к себе и, поправив сумку, закинул бесчувственное тело на плечо.

— Пойдем, чувак, побазарим…

Поднявшись на пятый, технический этаж, он, восстанавливая дыхание на ходу, зашел в незапертые двери, поднялся по лесенке с наваренными широкими ступеньками технастила и вышел на крышу.

Стянув за спиной резиновым жгутом локти начавшего приходить в себя офицера, он заткнул какой-то тряпкой ему рот, несколько раз дополнительно обмотав по кругу лицо пластырем.

Похлопал по щекам, потер милиционеру лицо снегом. Старлей пришел в себя и всмотрелся в своего мучителя. Видимо, узнал — и попытался вжаться спиной в стенку технического этажа.

— Здравствуй, мусорила. Скучал, поди? Прости: раньше никак не мог. Но зато теперь думаю: хорошо же, порадую чувачка новогодним подарком. Как, готов почувствовать себя Икаром?

Тот в ответ замычал и еще сильнее вжался в стену.

— Смотри, сценарий. Мы идем вот туда, — он показал пальцем направление, — ты разбегаешься и прыгаешь. Сам. Тогда ты наверняка не убьешься. Ногу максимум сломаешь или две. Ребер там пару. Фигня, короче. Не прыгнешь, я тебя сам в полет отправлю. Но тогда ты весь переломаешься, даром что, считай, пятый этаж… Это же сталинский ампир, высокие потолки и все такое. Врубаешься, чувырло?

Инспектор вновь замычал, замотал головой и, видимо, начал плакать, выдувая из носа большие пузыри. Дружин попытался его поднять, но тот, завывая носом, наоборот, по-борцовски растянулся на земле.

— Как знаешь, мусор…

Придавив офицера коленом и прижав его голову к крыше левой рукой, мучитель стал вдавливать большой палец в глазницу жертвы. Тот конвульсивно забился, завизжал носом и чуть не потерял сознание. Преступник поднял его на подгибающиеся ноги и сказал в совершенно белое лицо.

— Идешь прямо, разбегаешься и прыгаешь. Пока будешь лететь, испытаешь ужас той самой силы, когда вы, мрази, в наручниках завели меня в пресс-хату. Иди, не тупи, сучара! — дернул он подвисающего старлея.

Когда дошли до края, инспектор грохнулся на колени и конкретно завыл.

— Что сказать хочешь, мусорок? — Дружин наклонился к самому лицу офицера. — А, понял… Рассказываешь про молодую жену и маленькую дочь? Ну так кто тебе, дебилу, виноват? Вроде мент, а азов не понимаешь. Ты зачем маме письма с местного почтамта слал? Жену свою, совсем некрасивую, кстати, выгуливаешь с коляской на людях. Бессмертным себя, сука, в Харькове почувствовал? Вот! Мне пришлось к тебе ехать, а тебе придется полетать. Вперед, ссыкун, смелее. Родина гордится своими соколами! — он подтолкнул связанного к краю, тот вновь заскулил и начал гнуться, отворачиваясь от черной бездны.

— Оу… да ты обоссался, чморина!

Левая штанина жертвы на глазах темнела, из ботинка полилось. В хрустально морозном воздухе потянуло мочой.

Парень рывком развернул жертву к краю крыши.

— Или прыгай, или вниз башкой сейчас спущу!

Милиционер сделал два неуверенных шага и вновь замер, заглянув вниз.

— Да, хорошо, что остановился, кстати! Забыл сказать. Ты сейчас спикируешь, а я зайду в твою квартиру и вырублю с ладохи твою жену, что побежит радостно открывать дверь на звонок. Когда она придет в себя, я отдеру вашу дочь в задницу на ее глазах. А ты в это время будешь корчиться на земле. И она не придет к тебе в больницу ни единого раза, потому что проклянет и уедет назад в свое село на Слобожанщине. Ты останешься совершенно одиноким мудаком-инвалидом и сдохнешь, спившись наухнарь. Таков план. Чао, мусорок! За здоровьем следи, это главное.

И, на мгновение прижавшись грудью к спине жертвы, обеими руками мощно толкнул ее вперед.

Развернувшись кругом, он быстрым шагом направился к пожарной лестнице с обратной стороны, кинув на ходу: «В сугроб упал намоченный наш оперуполномоченный».

Перед дверью квартиры стояло несколько офицеров УГРО в штатском. Ждали сантехника ЖЭКа. Харьковскими операми командовал высокий мужчина в сером пальто фабрики Клары Цеткин из добротной ткани «в елочку» с каракулевым воротником и шапке пирожком в тон пальто.

— Да… Подпортит мне статистику под Новый год Зяма. Если его и вправду кондратий хватил… Может, он его того-самого, как вашего врача, — спросил он Неретина, — прикопал где-то?

— На совещании в Воронеже я говорил, что самое страшное начнется, когда Дружин начнет убивать в открытую, не симулируя самоубийств и не скрывая тела и улики, — ответил профессор. — Вот оно и началось…

— Прости, Борис Маркович, — сказал майор и обратился к своему харьковскому коллеге. — Так что там с Дымарем?

— Поломался знатно, но жить будет, похоже. Правда, врачи говорят, что процесс реабилитации займет годы — и не факт, что без инвалидности.

Офицер помолчал.

— Повезло парню, если можно так выразиться, два раза. Первый раз — что в сугроб угодил. Второй — что работяги со второй смены тракторного шли и видели, как он летел… А! И три — баба у него хорошая, как на работу к нему ходит, а то скис было совсем.

— Не отпетлял, значит, старлей, — задумчиво сказал Неретин.

— От судьбы не уйдешь, — согласился с ним МУРовец.

Пришел слесарь, вскрыл дверь.

Однокомнатная квартира оказалась весьма приличной, с дорогим ремонтом и мебелью. Первым делом милиционеры обратили внимание на две 32-килограммовые гири.

— От же гаденыш, вообще не таится! — отметил вслух воронежский опер.

Майор МУРа тем временем внимательно посмотрел на пол, выглянул через стекло на балкон и, выйдя, два раза сдавил руками рулон ковра, стоймя облокоченного на угол, — на уровне своего лица и на уровне паха.

— Здесь он, — сказал в комнату Степанов.

Отряхнули от снега, внесли в комнату, развернули. Внутри оказалось замороженное тело некрасивого мужчины в годах — плешивого, обрюзгшего и с кривыми тонкими ножками. Из одежды на нем были лишь пестрые семейники. Лилово-синяя правая половина лица распухла.

— Слева знатно приложился в голову. Точно так же, как и Дымарю.

— У наших научился… — вдруг сказал Неретин.

— У каких «наших»?

— В Ворошиловграде он два-три раза в неделю ходил в секцию бокса в «Динамо». Там параллельно тренировался спецназ областного управления исполнения наказаний. Вот он у них и подсмотрел. Удары-то практически идентичные, как в боксе, только не кулаком, а основанием ладони. Спецом, чтоб пальцы и кисть не повредить да спецконтингенту ничего не сломать на морде лица на радостях от бурной встречи, — обращаясь к профессору, объяснил майор.

— Он там спортсмен у вас какой-то выдающийся? — спросил харьковчанин.

— Да уж… выдающийся, — задумчиво ответил Неретин, рассматривая тело. — Солидно он серпом по пейсам приложил Зяме.

— Свинчаткой мог усилить удар… — добавил МУРовец.

— Теперь уже не расскажет, — Неретин обратился к мужчине в каракуле: — На чем именно специализировался убиенный?

— Подделка документов.

— Это мы знаем. Каких именно?

— Любых. В основном с фотографиями: паспорта, военные билеты, права.

Неретин зло хлопнул себя по бедру.

— Так, понял, фармазонщик он был выдающийся?

— Не то слово. Виртуоз. Был… — глядя на тело, ответил мужчина. — Дофармазонился.

— Еврейский барон?

— Не-а… мамзер. С мишпухой особо не терся, с ворами и блатными в основном работал.

— Насколько сложно отличить паспорт его работы от настоящего? — поинтересовался психолог.

— Без спецоборудования и грамотного криминалиста в принципе нереально, — пожал мужчина плечами. — Он скупал краденые паспорта, зачастую украденные по предварительной наводке у людей, похожих на заказчика по годам и внешности. Потом переклеивал в паспорта нужные фотографии. Подделывал оттиск штампа. Маэстро… — Он вновь помолчал, разглядывая тело. — Ладно, лирика все это. Стоит оставить засаду в квартире? — спросил он профессора.

— Нет. Он уже где-нибудь в Москве.

— А как же Ростов и Донецк? — поинтересовался — Смирнов.

— Уже неактуально. Преступник закрыл счет по первой партии должников. Теперь он ляжет на дно и, не отсвечивая, будет ждать, когда спадет активная фаза розыска, а его главные мишени, цели высшего порядка, немного успокоятся и расслабятся. Вот тогда он и ударит.

Несмотря на яркое солнышко и пышную зелень на кустах и деревьях, ребятня на прогулке в детском садике играла во дворике в демисезонной одежде. Пока часть их возилась в песочнице, а другие на детской горке, воспитательница отошла к домику на выходе у корпуса, где ее внимание привлек парень в темно-синем костюме и галстуке в тон, подозвавший женщину приглашающим жестом.

— Здравия желаю, уважаемая, — широко улыбнувшись, приветствовал ее парень, показав удостоверение в красной обложке. — На пару слов буквально… — пропуская вперед, пригласил он молодую женщину в домик-беседку.

Аккуратно нокаутировав со спины, он поймал оседавшее тело и, положив воспитательницу на лавочку лицом к стене, быстро направился к детям.

— Лилечка! — обратился мужчина к девочке лет четырех-пяти в ярко-оранжевом плащике. Присел перед ней на корточки. — Ну, здравствуй, зайка! Я твой двоюродный братик Влад, приехал к вам из Воронежа. Бабушка Элла велела мне забрать тебя из садика. Сейчас поедем на машине покатаемся, потом маму с бабушкой заберем — и все вместе идем сегодня в цирк! — светясь, он обнял и поцеловал в щеку ребенка и поднял на руки.

— Ехали медведи на велосипеде, а за ними педики на голубом мопедике…

Девочка, смотревшая на парня расширенными от интереса глазами, радостно засмеялась.

— А за ними кот. Задом наперед!!! — весело поправила она его.

Продолжая рассказывать ей на ходу что-то смешное, тот быстро двинулся на выход с территории.

Милицейские «жигули», включив сирену, мчались по Ворошиловграду. Рядом с водителем сидел майор УГРО Степанов. На заднем сиденье — два опера в штатском и майор Неретин в обыденной серой двойке.

Расположившийся за водителем милиционер быстро докладывал, чуть наклоняясь к Степанову.

— Эллу Николаевну увезли на скорой…

— С ней-то что?! — перебил Неретин.

— Так это… я ж рассказываю, Леонидыч! Так вот, Лизавета, дочка ее старшая, мама пропавшей девочки, тоже судья. Вот она и ворвалась в кабинет к Элле. Орали друг на друга по-страшному, я даже вышел. Потом, со слов Лизаветы, позвонили секретарю судебных заседаний и сообщили, что в почтовом ящике для заявителей лежит срочное сообщение о ее дочери.

— Ну, не томи, короче!

— Так я ж докладываю! Принесли пакет и занесли в кабинет Эллы. Мне не сказали, что по данному делу, и сами вскрыли. Когда я проследовал в кабинет, судья лежала на полу, а Лизавета набирала скорую и выла в трубку как белуга, так что я вызвал означенную скорую сам.

— Что в пакете? — вновь перебил его Степанов.

— Трикотажные детские трусики в крови…

Неретин так хлопнул ладонью по бедру, что аж скривился.

— Твою ж мать… — только и вымолвил Степанов.

— Димочка, их ведь должны были охранять? — заметно напрягшись, спросил Неретин опера рядом с собой.

— Дочь да, Яков Леонидыч. По внучке команды не было. Они недавно переехали в новую квартиру и садик сменили.

— Что воспетка? — обратился он ко второму молодому оперу.

— Ничего не помнит. Говорит, какой-то парень показал милицейское удостоверение. Потом, говорит, меня в чувство привели.

— Где она сейчас?

— В больнице на обследовании. От госпитализации отказывалась…

— Гематома от удара с правой стороны лица?

— С левой.

— Да сзади ударил… — подумал вслух МУРовец.

— Больной ублюдок…

— Расчетливый. Или он левша? — спросил майор Неретина.

— Не. Просто этот удар у него конкретно поставлен на левую руку. Так стоящего к тебе лицом правшу удобней бить, — он зыркнул на опера рядом. — Димочка у нас тоже любитель плюхи с левой раздавать, да?

— Яков Леонидыч, я ж повинился, — обижено протянул опер, сидящий бок о бок с майором.

— Где вещдок?

— Капитан забрал.

— Ладно, посмотрим, что скажут криминалисты… Мы знаем группу крови ребенка?

— Нет. Мать говорит, никогда не болела, — ответил опер, сидящий с краю.

— И судью тоже достал… — задумчиво констатировал воронежский опер.

— Один прокурор остался, — вторил ему МУРовец.

— С меня и без прокурора погоны теперь снимут вместе с башкой, — Неретин подумал, потом осмотрелся.

— Так, делимся! Заверни нас с Димой в суд — и езжайте по плану.

Телефонный звонок раздался около трех часов ночи. Неретин заворочался, тяжело проснулся и сел на диване. Телефон не унимался. Он вздохнул и потянулся за трубкой.

— Слушаю… Еще раз, не расслышал…

На мгновение замерев, майор поднялся, включил мраморную настольную лампу под зеленым стеклом и сел к письменному столу.

— Чем обязан такой чести? — включившись в разговор и мигом проснувшись, он открыл блокнот и взял карандаш.

— Не расслышал, можешь громче говорить? — сказал он, прижав трубку плечом и замер. Недоуменно посмотрел на лампу, блокнот с карандашом, на окно и дверь в зал. Прислушавшись, вдруг резко встал, вновь подхватив телефон, отнес его назад к прикроватной тумбочке, вытащил оттуда свой «макаров» и снял с предохранителя.

— Послушай. Мне много кто и чего обещал. Не ты первый, не ты последний… — он вновь прислушался и, ошарашенно осмотревшись по сторонам, отошел в угол, не сводя глаз с двери. — Да, я понял тебя, приму к сведению… Да, передам обязательно, — майор опять посмотрел на дверь. Положил тяжелую эбонитовую трубку на рычаги старого телефонного аппарата из прошлой жизни, когда еще цифры на диске совмещались с десятью буквами. Потушив свет, прислушался, не выпуская ПМ из руки. Потом открыл дверь, осмотрел зал и пустую спальню жены, кухню, прихожую. Постоял пару минут у закрытой входной двери, прислушиваясь к тишине на лестничной площадке. Осторожно заглянул в дверной глазок.

Вернулся в комнату, не включая свет, чуть отодвинув штору, выглянул на улицу. Потом сел на кровати и задумался.

Домашний кабинет в просторном доме прокурора Ворошиловграда впечатлял в первую очередь своей библиотекой. Книги размещались в сделанных на заказ шкафах с остекленными дверцами. Лишь одна стена с панорамным окном в сад оставалась свободной, но и она была обшита деревом в тон светлой мебели по самый подоконник. Даже шторы были цвета карельской березы. И лишь писаный маслом известный портрет Ленина кисти Наседкина, а может, и не копия, был обрамлен золоченым багетом. Помимо письменного стола в кабинете стоял еще один столик перед диванчиком — и два обтянутых коричневой кожей кресла Морриса перед ним.

В них сидели Неретин и Ривкин. Дородный хозяин в синей олимпийке, спортивных штанах с лампасами и шлепанцах смотрелся на фоне мужчин в костюмах достаточно курьезно.

— Спасибо, что приехали, Борис Маркович! — сказал тот, поставив на стол бутылку «Эгриси», три коньячные рюмки синего чешского хрусталя с золотым орнаментом и блюдце с пластинками нарезанного лимона.

— С добрым утром, товарищи… — разлив коньяк и опрокинув в себя первую, сказал он, так и не закусив. — Должно же в нем быть хоть что-то доброе?!

Мужчины выпили. Профессор из вежливости пососал кружок лимона и положил его себе на рюмку.

— Расскажите, пожалуйста, о содержании вашего разговора, — попросил ученый.

— Да что там рассказывать… Сказал, что я следующий. И опозорит он меня не в пример всем остальным своим жертвам. Дескать, придет время — и сам увидишь, чего я с тобою сотворю… Ты смотри, щенок, хвост распушил.

— К сожалению, не щенок… — покачал головой эксперт.

— Та то понятно! — раздраженно кинул мужчина. — Пригласил я вас не из-за того, что он мне угрожал, а потому, что он знал, что происходит здесь во время разговора. Такое впечатление, что стоял за окном и смотрел на меня. У меня три овчарки во дворе. Суки. Они бы его стаей размотали. Но он знал все, как будто сам здесь присутствовал в тот момент.

— Во сколько это случилось?

— В три часа ночи плюс-минус, — ответил за прокурора майор. — Мне он тоже звонил…

— Чего молчал? — спросил профессор.

— Не успел поделиться.

— И что он тебе рассказал? — пророкотал хозяин, наполняя рюмки.

— Да то же, что и вам. Только пообещал семьей заняться, и не так, как с Лилей, а по-настоящему. Больной ублюдок…

Выпили, помолчали.

— Помните, Леонид Яковлевич, с чего началось наше знакомство?

— Да. С твоей лекции в Воронежском УГРО.

— Нет. С того, что ты меня перебил и попросил перейти от теории к практическим вопросам. Это характерно для всех, к слову. И студенты, и опытные опера частенько пролистывают теоретическую часть, и очень зря, — он сделал небольшую паузу и по очереди посмотрел поверх очков на собеседников. — Очень просто и кратко могу повторить на предельно простых примерах?

— Да, прости, Боримар, виноват.

— Рассказывай, конечно, — сказал прокурор.

— Звездный мальчик заканчивал третий курс медучилища и собирался поступать к нам, в Первый медицинский. И поступил бы наверняка, как минимум на второй курс. Зная английский на экспертном уровне, он бы стал ездить с вузовскими делегациями в качестве переводчика, перезнакомился-передружился бы со всеми руководителями вуза. Закончил бы с красным дипломом, и его обязательно оставили бы на кафедре. Интернатура, ординатура, аспирантура. Женился бы на дочери ректора или какого-нибудь московского министра. К тридцати годам — кандидат наук, к сорока — доктор, к шестидесяти — академик. Возможно, Герой Соцтруда, депутат Верховного Совета или что-то подобное. То есть, говоря короче, гарантированно вошел бы в элиту страны, в эшелон небожителей.

— Почему так легко он все это бы проделал?

— Наш дорогой полковник в Воронеже называл его вундеркиндом. Петр Данилович не доктор и не обязан разбираться в медицинских тонкостях. И преступник хоть и не вундеркинд в прямом смысле этого термина, но механизмы немного похожи. Знаете, чем отличается отличник от обычного ученика?

Выдержав паузу, продолжил:

— Тем, что умеет учиться. Звучит коряво, покажу на примере. Вспомните гимназическое, то есть классическое образование в царской России: латынь, греческий и какой-нибудь язык одной из европейских империй. Для чего нужны два мертвых языка и один живой? Для того, чтобы ребенок научился учиться. Выучить язык — гуманитарный подвиг. Его мама — преподаватель английского языка, и он с пяти лет, а то и раньше, был погружен в двуязычный социум.

Эксперт вновь помолчал, рассматривая собеседников.

— Билингва. То есть человек, у которого два языка родные. Он может видеть сны и думать на английском, переключаться на ходу. У билингвы совершенно иначе устроены мозги, если по-простому, и степень его обучаемости в разы выше по сравнению с обычным студентом.

— Чем это может нам помочь? — подал голос хозяин дома.

— Окончательно разобраться в его мотивациях и их последующей реализации, — ответил Ривкин. — Итак, перед Дружиным сияли недосягаемые для простого смертного высоты — и тут он напарывается на Мельничуков. Те нашими с вами руками отправляют его вначале в карательную проктологию, а следом — на самое социальное дно. Можно ли придумать более низкую роль в обществе, нежели лагерный педераст?

Прокурор, покачав головой, выпил, не дожидаясь остальных.

— Год с небольшим дали всего, и начинай жизнь сначала, все так делают — зачем убивать?! Прости, профессор, не умещается это у меня в голове.

— Он не все, как выяснилось. Вот смотрите: взлетает сверхзвуковой истребитель. И тут на взлетке вырастает кирпичная стена. Что ему остается: разбиться вдребезги — или расшибить на кирпичи эту стену? У него дикая фрустрация, его обесчестили и опозорили его имя. Навсегда и бесповоротно. Можно, конечно, спиться, утопиться, но он выбрал тяжелый путь собственной реабилитации — возвращение себе уважения, воссоздание нового достоинства. Когда Неретин со Степановым его пристрелят при задержании, в молве и в народной памяти он останется не додиком позорным, а человеком, показательно наказавшим власть. Вернувшим справедливость. Старенькая мама будет им втайне гордиться, как и вся семья.

— Да тут хоть Комитет подключай, — грустно усмехнулся прокурор и, разлив остатки, поставил на стол новую бутылку.

— Сатана… — внезапно вымолвил воронежский опер.

Все посмотрели на него.

— Люцифер, первый из ангелов, низринутый на последний круг ада и вмороженный в Коцит…

— Именно так и есть, Яков Леонидович, — ответил профессор. — Законченное чудовище. Девочке и ее родным очень повезло, что ее трусики оказались залиты чужой кровью. — он помолчал. — Преступник одержим своей местью, а она, как известно, сжирает душу.

— Объясни, как он вычислил, что я включил свет, взял оружие в руки…

— Подошел и выглянул в окно… — добавил в унисон хозяин дома.

— Я тоже выглянул, но уже после звонка, — отметил оперативник.

— Смотрите, тут и сложно, и просто одновременно. В семидесятых янки разработали новую дисциплину — «нейролингвистическое программирование». Очень скоро стало понятно, что это в том числе инструмент подчинения и манипулирования другим человеком и массами.

— Западная цивилизация, чего удивляться? Наследники Макиавелли, Ницше и Лебона… — подумал вслух прокурор.

— Да… В Союзе неоднозначно оценивают это направление. Но я, например, считаю, что там есть рациональное зерно, и к лженаукам его не отношу. Так вот, американец Роберт Дилтс опубликовал книгу, сразу ставшую культовой. Я прочел этот двухтомник, причем в оригинале, — он посмотрел на собеседников. — Я ведь тоже билингва, почему и профессор в том числе. Так вот… Помимо фундаментального труда исследований структуры субъективного опыта он на его основе написал тоненькую брошюрку: «Прикладные сценарии НЛП». Это не учебник, не монография, а сборник инструкций уровня «открыл холодильник, взял мясо, закрыл холодильник», как американцы любят. О существовании этой книги я не знал, пока не увидел ее название в списке прочитанных Дружиным в Воронеже.

— Точно дьявол… — хлопнул рукой по ноге Неретин.

— С ней я ознакомился в читальном зале, на руки ее не выдают. Теперь давай угадаю, Яков Леонидович, — обратился к нему психолог. — Ты когда говорил с преступником, плохо его слышал?

— Точно! — вскинул брови прокурор города. — Словно из подвала.

— Он звонил из автомата у железнодорожного вокзала в Ворошиловграде, — ответил обоим майор.

— Эта техника как раз описана у Дилтса. Когда ты плохо слышишь нужного тебе собеседника, то весь уходишь в разговор вниманием, вслушиваясь в чужую речь и ослабляя контроль за собой — щелкаешь выключателем, прямо перед трубкой — предохранителем пистолета, мечешься по комнате, в окна выглядываешь. В целом же несложно угадать, что делает человек при важном, но внезапном звонке в три часа ночи, правда?

— Цыганский гипноз, — констатировал оперативник.

— Это, между прочим, тоже своего рода НЛП, янки и оттуда немало почерпнули, — констатировал Ривкин.

«Кемпинг № 5», или стоянка дальнобойщиков у Лиховского моста, что на трассе М4, называлась так только на вывеске, все дальнобои прозвали ее «Голодаевкой», хотя в работающей до ночи столовке кормили вполне прилично. Видимо, уничижительное название прилипло по наследству от дореволюционного народного прозвища Новороссийского тракта — «Голодное шоссе», ставшего впоследствии трассой всесоюзного значения.

У диспетчерской на корточках курил молодой мужчина лет тридцати с копейками. Несколько шоферов по очереди отмечались и, ежась от утреннего холодка, расходились по своим машинам. Он внимательно следил за крепким парнем с большой спортивной сумкой на плече, стоявшим перед его «головкой» МАЗа без прицепа и откровенно рассматривающим машину.

Докурив и дождавшись своей очереди, он отметился у диспетчера и, подхватив небольшую торбу, двинулся вперед.

— Купить хочешь? — на ходу спросил он, обходя парня. Открыв дверь, закинул в кабину торбу.

— Да куда мне, сирому…

— Так чего встал?

— Люблю «мазурики», шикарная тачка, — ответил парень и широко улыбнулся водителю.

Тот осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, откуда взялся парень, потом посмотрел на него самого. Крепкие туфли, коричневые вельветовые штаны без стрелок, темно-оливковый джемпер навыпуск. Одет просто, но аккуратно и во все новое.

— Ты кто, откуда и что здесь делаешь, пацан?

— Меня зовут Леша. Недавно откинулся, ищу, куда свой сидор кинуть, — кивнул он головой на сумку.

Мужчина едва заметно приподнял бровь.

— За что чалился?

— По 154-й…

— Фарцовщик, что ли?

— Та слезы одни, много не поднял, — рассмеялся парень. — А вы, уважаемый, простите, не знаю, как вас звать-величать, сами давно от кума?

Мужчина помолчал, пристально рассматривая собеседника.

— Откуда знаешь?

— Рыбак рыбака, как говорится…

— Я Андрей, — протянул тот руку. — Петрович, — добавил он невпопад.

— Простите, уважаемый Андрей Петрович, я «кобылка»… — сказал парень, не пожав протянутую руку.

Тот удивленно всмотрелся в собеседника.

— С воли такой?

— Нет, так получилось…

— Мне зачем сказал?

— Вы матерый, по вам сразу видно. Себя блюдете, все равно поймете — и спросили бы потом с меня, Андрей Петрович. Я же по чесноку с вами.

Мужчина призадумался.

— На чем бочину-то спорол?

— Не было залета, само так вышло… Любовь.

— Твою ж за ногу… — хмыкнул шофер.

— Вы куда едете?

— С какой целью интересуешься?

— Смотрю московские номера. Москва — любовь моя, — вновь рассмеялся парень.

— Лешенька, ты не похож на плечевую, а петухам я не извозчик, — ответил ему Андрей, не двигаясь при этом с места и продолжая рассматривать парня.

— Тю, сравнили! — растягивая слова, расхохотался тот. Чуть склонив голову, он озорно улыбнулся. — Таких, как я, на английском называют «блю принцесс».

— Мы же не в Англии? — криво ухмыльнулся дальнобойщик.

— Принцесса и в Урюпинске остается принцессой. Тем паче голубая да с золотым ротиком, — вновь засмеялся молодой человек. — Со мной не скучно, Андрей Петрович, просто на слово поверьте…

Мужчина смотрел на парня, словно пытаясь понять, что за комедию ломает перед ним этот Леша.

— Да, кстати, я еще знаю пятьсот километров анекдотов… вот точно не соскучитесь.

Мужчина как-то незримо подобрался.

— Значит, так, дружок. Залазишь, сидишь смирно. Попытаешь мне глазки строить или еще с какими глупостями — я твое симпатичное личико так монтировкой отрихтую, что мама родная не узнает. Просек?

— Да что вы, Андрей Петрович! Я же с пониманием. Уважение к людям имею, и помыслов таких не было, — очень серьезно ответил тот.

Дивнозерск с воздуха напоминал по форме Индию. Самолеты, правда, над ним не летали, но очертания примерно похожи. Даже свой остров Цейлон присутствовал — закрытое ныне довоенное кладбище, носившее в народе название Цвинтаревка, как и окраинный поселок над ним.

Вместо океана город омывали леса. На севере и половине востока, нависая над Дивнозерском, темнел буреломами одноименный лес, тянувшийся за горизонт до самого областного центра. С юго-востока, через бесконечные совхозные поля, охватывая заболоченное Зеленозеро, на несколько километров раскинулось Зеленозерское урочище. Еще южнее по реке Зеленке виднелись края заросших болот и Корчагинские леса за ними. С запада город подпирал Козьмодемьянский лесной массив, уступавший, конечно, Дивнозерскому, но тоже темный и неподъемный для рядового грибника или туриста.

В годы войны в Дивнозерск эвакуировали номерной фармахимзавод. После Отечественной он так и остался на своей лесной окраине, разросшись в серьезное производство и став за четверть века градообразующим предприятием. И Дивнозерск вместе с ним превратился в город областного подчинения. Именно поэтому так раздались вширь север и центр, но остались частным сектором, фактически пригородами, микрорайон Звезда, метко прозванный Нахлобучено, и оторванный по живому от него на километр ниже поселок Победа, в народе — Цейлон или Цвинтаревка.

Покрашенная в два оттенка голубого старенькая «Волга» бодро катила на юг меж наваленных бульдозером сугробов Объездного тракта. На январском солнышке весело блестели хромированные обводы фар, радиаторная решетка и бамперы. Несмотря на возраст, автомобиль был крепок, а стремительные абрисы былой моды придавали ему хищный вид. Лишь пенек отбитого нержавеющего оленя вносил толику горечи в замечательный экстерьер.

Машина вдруг резко затормозила, два раза пойдя заносом сначала в одну сторону, потом юзом в другую, едва не влетев в сугроб противоположной полосы. Из-за руля стремительно выскочил крепкий мужчина средних лет и быстро зашагал назад, чуть погодя свернув в поле.

Из передней двери вышла девушка в милицейской шинели и окликнула его через машину. Тот не ответил. Следом открылась левая задняя дверь, и сидевший за ней капитан с интересом посмотрел вслед уходящей фигуре.

Широко шагавшему мужчине на вид было лет сорок. Ондатровая формовка на голове, красно-желтый клетчатый мохеровый шарф, желтая югославская дубленка с отложным воротником и опушкой по рукавам — все было ладно и в тон, даже охристые кожаные перчатки. Лишь милицейские галифе да вычищенные до зеркального блеска яловые сапоги выдавали в нем офицера МВД.

Пройдя метров пятьдесят, он огляделся и, сбавив шаг, начал всматриваться в небольшой снежный бугорок с ярко-оранжевым пятном, обнажившимся от снега, впереди. Подойдя поближе, он смахнул ногой снег, раздраженно пихнул ногой падаль и, сплюнув от досады, пошел назад к своему автомобилю…

Когда машина тронулась, девушка, выдержав приличную по ситуации паузу, спросила:

— Что там?

— Рыжая собака…

Сидевший сзади высокий старлей лишь хмыкнул, а капитан язвительно добавил:

— Пан майор! Отдыхать надо, расслабляться…

Мужчина за рулем лишь чуть шевельнул бровью, но девушка, заметив его реакцию, сделала капитану строгое лицо и примирительно отметила:

— Не найдем, подполковник Вострокнутов нам всем тут даст расслабону…

Майор молча поднял указательный палец вверх, мол, дело говорит.

Дальше ехали молча. Каждый думал о своем.

Вскоре показался Т-образный перекресток с улицей Магистральной, отрезавшей Цвинтаревку от речки Зеленой и кладбища. У перекрестка стоял желтый «Икарус», УАЗ-»буханка» охотоведа, милицейский ПАЗик с синей полосой по шафрановому коробу кузова и две группы людей с собаками — егери, охотники и кинологи.

Когда подъехала «Волга», от групп отделилось по человеку и пошли навстречу начальству.

Первым подскочил старшина-кинолог с чепрачной немкой на собранном в рулон брезентовом поводке. Но майор сразу отмахнулся рукой от доклада и сказал:

— Старшина! Всех собак в автобус — греться. Бегом!

— Так это… шофер всех погнал! Дизель, грит, казенный, не будет никого греть.

— Исполнять… — жестко прервал его офицер. — Скажешь водиле, я его лично сейчас прогрею, персонально!

Старшина отмахнул честь и побежал к автобусу.

Следом подошел глава охотоведческого хозяйства. Они тепло обнялись, остальным тот кивнул, потеплев уголками глаз.

— Привет, привет, Ипалыч! — сказал стоявший сбоку капитан милиции. — Ты сегодня при параде? — кивнул он на ружье, висящее на плече стволом вниз.

Действительно, курковая горизонталка больше походила на произведение искусства. Невероятного узора под желтым лаком светлый приклад с английской шейкой; скупая, но изумительная по качеству работы серебряная и золотая инкрустация по вороненой стали; ярко-оранжевый ремень. Все это великолепие шло в очевидный диссонанс с видавшей виды цигейкой со вмятиной посреди лба от некогда стоявшей там кокарды; армейским бушлатом поверх стеганой телогрейки, ватными штанами и авиаторскими унтами. Этот шестидесятилетний седой блондин возвышался над всеми медвежьей тушей, и лишь старлей совсем чуток уступал ему в росте. Охотовед с интересом глянул на капитана и только хохотнул в ответ.

— Так на строевом смотре мне по штату положено парадное ружжо.

Майор вытащил из кармана бумажную пачку «Родопи», предложил угоститься. Охотовед мотнул головой, продул папиросину «Казбека», придерживая табак оттопыренным мизинцем, и, крестообразно смяв мундштук, пыхнул густым облаком в небо. Капитан достал кисет и стал набивать трубку. Девушка и рослый старлей с длинными, как у пловца, руками отступили назад, дабы не попасть под табачные волны.

Возле пыхтящего на холостых «Икаруса» остался лишь сухощавый охотник с матерым кобелем южнорусской овчарки. Дымчатый русак припал боком к хозяйской ноге и, казалось, не замечал крепко покусывающего за нос морозца.

Майор вопросительно глянул на охотоведа, но тот в ответ лишь неопределенно повел бровью и пожал плечом.

— Пущай…

— Да мне-то как-то… Ты в курсе, — он повернул голову на звук и отметил:

— Вот и пехота.

Со стороны Козьмодемьяновки по Магистральной шли армейская «буханка» и три тентованных КамАЗа.

Через пару минут подтянутый армейский офицер с золотой «капустой» в красных петлицах, попыхивая «Примой», подгонял солдат, успевая при этом засыпать милиционеров вопросами.

— Обождь, все будет. Сначала я спрашиваю, — остановил его майор. — Итак, сколько с тобой солдат и офицеров?

— Две полные роты, двести рыл без малого: офицеры, прапора и рядовой состав.

— Мне же батальон обещали?

— Правильно, но у меня еще караул, наряды, склады. Чем богаты, прости.

— Сколько взводов и бойцов в каждом?

— Шесть взводов по тридцать рыл, плюс-минус. Вместе со «сверчками», «кусками» и офицерами можем поставить двоих-троих с портупеями на каждый взвод оболтусов.

Милиционер вопросительно повернулся к охотоведу.

— Наши все: цвинтаревские, нахлобученские, центряковские. Кого по тревоге поднямши. Восемь собак, дюжина охотников с ними и два егеря. Как же их одних, солдатиков, — в лес? — ответил он.

— Значит, так, товарищи дорогие… Ты, — обратился он к армейцу, — делишь взвода и формируешь мне до полутора десятка полувзводов, точнее, поисковых групп. Причем так, чтобы в каждой обязательно был офицер или прапорщик, — майор глянул на кобуру армейца. — Все вооружены?

— Только офицеры. Кто куску пистолет доверит?! Им даже в войну патроны выдавать не положено, — засмеялся было он, но сразу осекся, глядя на милиционеров.

— Хорошо. Каждой группе придать как минимум одну собаку. Кинологов на самые ответственные места: кладбище — две собаки, на правую и левую сторону от центральной аллеи. Одну, а лучше две — на лед: камыши с обоих берегов. Пару охотничьих на подлесье, — он повернулся к капитану. — Наших по основным группам. Сам командуешь парадом на левом фланге у Цвинтаревки. Машина под тобой, — кивнул он на милицейскую «буханку». — Алена Сергеевна, — он повернулся к девушке, — там же! Отвечаешь за связь и работу своих криминалистов. Старый, ты, — повернулся к старшему лейтенанту, — в центре поисковых групп. И малого с собой забери, вестовым, — указал он на молодого опера, стоявшего рядом со старшиной-кинологом.

Все согласно кивнули, получив свою задачу.

— Строй личный состав, — велел майор армейскому офицеру.

— Равняйсь! Смирно! — неожиданно крепким голосом скомандовал армеец двум коробкам по три колонны в каждой и строю офицеров, милиционеров и охотников, вольно стоявших с третьей стороны полукаре, выстроенного буквой «П». — Все внимательно слушаем, что говорит начальник городского уголовного розыска майор милиции Ян Сретенский. И помните, что товарисчь командир, пишется с мягким знаком, — он же вам как мать родная. А кто будет слушать невнимательно, очень крепко пожалеют — это я вам клятвенно обещаю… Прошу вас, — обратился он ко стоящему рядом с ним милиционеру.

— Спасибо, дружище, — негромко поблагодарил его Сретенский.

— Товарищи! Вы все заинструктированы сегодняшней задачей до слез, повторяться не буду. Обращаю ваше внимание на крайне важные детали. Первое: цвет — рыжий! А именно: ярко-оранжевый воротник пальто из лисицы. Такая же лисья кубанка. Светло-коричневые сапоги на низком каблуке. Оранжевый портфель из стилизованного под кожу дерматина с двумя накладными карманами и двумя латунными автоматическими замками на клапанах.

Майор внимательно осмотрел строй, будто бы пытаясь заглянуть в глаза каждому.

— Второе. В портфеле деньги. Мы знаем — сколько. Если они или часть их пропадут, то мы найдем, кто это сделал, и обязательно посадим. Надолго! — акцентировал он. — Тот, кто найдет портфель или нечто важное, что поможет следствию, будет отмечен, в том числе и материально, — он повернулся к армейцу. — Этот вопрос согласован с городским и партийным руководством.

Майор сделал паузу, чуть потянувшись и хрустнув плечами, и продолжил.

— Сейчас ваши группы растянутся от окраин поселка Победа до предлесья Зеленозерского урочища. Шеренгой мы стартуем от Т-образного перекрестка и прочесываем окраины поселка, кладбище, речку, предлесье. Движемся в сторону Медвежаткино и птицефермы.

— Дык не поспеем же ж до темноты! — раздался возглас охотоведа.

— Это я направление задал. Дай боже до водонапорной башни успеть дойти, дальше не вижу смысла… — сделав паузу, он еще раз повел плечами. — Все выполняют распоряжения милиционеров. Всеми командует капитан Дробуш Степан Валентинович, старший оперуполномоченный Дивнозерского УГРО, прошу любить и жаловать.

Милиционер шагнул из строя и кивнул, представляясь.

Сретенский подмигнул армейцу:

— Давай, дружище, удачи!

Пока армейцы строили солдат, раздавали по две-три штыковые лопаты на группу, разбирали охотников и кинологов, Сретенский подошел к своим офицерам, собравшимся у его «Волги».

— Что думаешь, Щтепан? — обратился он к капитану.

Тот, затянувшись трубкой, выдохнул добрый клуб так, что поплыл узнаваемо сладкий аромат «Золотого руна». Почесав затылок под шапкой, он, выдержав достойную паузу, ответил:

— Думаю, с началом мотосезона я поставлю на уши всех наших оперов. Мы найдем этого фраера с оленем на брызговике, потом делового и понтореза со второй половинкой. Приведем им убедительные доводы, — левой рукой капитан продемонстрировал узнаваемый апперкот по печени. — И таки вернем тебе орнамент, — кивнул он головой на обломанный шпенек на капоте. На фармахиме нам сварят обе половинки, зачистят, заполируют — и приварим все назад. Муха не подточит.

Майор кинул на него тяжелый взгляд.

— Щтепан…

Старший оперуполномоченный сдвинул на затылок шапку, выпрямился и жестко ответил.

— Командир, я стою на своем: ее здесь нет. Ни в Цвинтаревке, ни в городе, ни в лесу, ни на кладбище, в камышах и далее по поселкам. Тетка взяла деньги и встала на лыжи…

— Сорок лет педагогического стажа, одинокая шестидесятилетняя женщина, ветеран труда и тыла, коммунист без уголовного прошлого уходит в бега с восемью с копейками тысячами фонда заработной платы детского садика? Ограбив свой коллектив, который она пестовала все эти десятилетия? Ты правда в это веришь, чувак?!

Дробуш зло передернул плечами.

— Мать его! Да нет у меня других версий. Неделю мы выворачиваем наизнанку всех участковых, оперов и щемим блатоту местную. Все блатхаты, колдырей, пустыри, заброшенки… Всех прессанули, в каждый двор зашли — в каждую парашу и в погреб заглянули. Тетка словно растворилась. И здесь мы ее не найдем, только время зря теряем. Эффективность такого прочесывания — это примерно как пердеть на отражение Луны в луже, — зло резюмировал он.

— Какие варианты предлагаешь? — спокойно спросил начальник УГРО, пытаясь потушить раздражение своего лучшего сыскаря.

— Веришь, я не знаю, Яныч, — вдруг как бы выдохнув, ответил капитан. — Как по мне, бесовщина какая-то. Как под землю провалилась вместе с деньгами…

— На нежить походяше, — вдруг пробасил подошедший в конце разговора охотовед.

Все развернулись к нему и к рыжему веснушчатому парню лет чуток за двадцать с вертикалкой на правом плече, неуловимо похожему на своего дядьку.

Мужчина неторопливо раскурил папиросу и веско продолжил:

— Таких вьюг тут отродясь не бымши, а в нонешнюю зиму аккурат раз в неделю. Люди пропадамши с декабря, — милиционеры переглянулись. — Город весь на ушах, слухи ходяши один краше другого, — закончил он.

— А ты, Егор, что думаешь? — вдруг обратилась к парню Алена Сергеевна.

— Ну, не знаю, — сдвинув на затылок волчий малахай, протянул племянник. — Прочешем район, конечно, там видно будя, — ответил он, доставая из кармана солдатской шинели пожмаканную пачку «Лайки», но, напоровшись взглядом на поднятые брови охотоведа, поспешно засунул ее в карман и, поддернув правым плечом свою вертикалку, добавил:

— Волчьи следы в этом году в Зеленорецком все видели, а раньше только проходяши в самые сильные морозы да раз в пятилетку. Жора, — обернувшись, он кивнул на хмурого парня с южаком, — божится, что медвежьи видал. Че ему врать-то?!

Сретенский тоже посмотрел на Георгия и спросил, обращаясь к охотоведу:

— Так а что там евойный братец?

— Оформили ему кустаря, жестянщики, оба теперь в мастерской. Жора либо с ним, или зверя бьеша в Козьмодемьяне.

Майор, вновь кинув тяжелый взгляд на Георгия, спросил:

— Что по урочищу мыслишь?

— Да что с ним сделамши? Возьму Жору с людоедом, пару своих псарей, и прочешем предлесье урочища до водонапорной, а успемши — так и до старой метеостанции дойдем. То ж разве лес…

— Угу, именно поэтому ты пацана, — Ян кивнул на Егора, — к Щтепану присватал?

Охотовед густо покраснел.

— Ну, дык, Горюшко-Егорушко… куда ему на нежить?

Племянник вспыхнул, как спичка.

— Дядь?!

— Закройся… — тяжело ответил охотник. — В свою группу свинтил отседова… Аллюр — три креста!

Парень нервно поддернул ружье и широкими шагами двинул восвояси.

— Нервный… Весь в сестрицу, — усмехаясь, пробасил дядя.

Вьюга завывала зверем. Непроглядная ночная темень, дикий ветер и стужа не давали возможности хоть как-то сориентироваться, просто вдавливали парня в снег и в землю. Да и усталость давала себя знать — Егор с утра на ногах, а уже полночь.

Егерь давно сбился и с направления, и со времени. Он был уверен, что давно должен выйти к окраинам Цвинтаревки или к кладбищу, на худой конец. Но все брел, брел и брел по глубокому снегу в дикой снежной карусели. Еще нестерпимо хотелось облегчиться, но и этого он сделать не мог.

Проклинать и ругать себя бросил еще пару часов назад. Сесть или, не приведи господи, лечь он и не думал — верная смерть. Оставалось только идти — умирать не хотелось.

Через час уже брел на автомате, не отдавая отчета своим действиям. Умирать, не умирать — да какая, в ляд, разница?!

И вот тут — на кромке отчаянья, о чудо!!! — ему померещилось, как хлопнула дверь или калитка, и даже на мгновение боковым зрением справа свет почудился.

Парень двинулся в ту сторону и буквально через полсотни шагов четко вошел лбом в дерево. Малахай защитил от шишки, но меж ушей знатно зазвенели цикады.

«Зато проснулся!» — сам себе ответил парень.

Егор снял варежку, ощупал широкий ствол серебристого клена или березы, встал с подветренной стороны и, покопавшись в одежах, таки справил, наконец, малую нужду.

Пройдя еще немного, он отчетливо распознал сквозь буран свет в окне и, радостно ускорив шаг, двинул к спасительному очагу.

Второй раз покружив у старой водонапорной башни, Дробуш еще раз подошел к железной двери, придирчиво осмотрел винтовой замок, косо перечеркивающей ее напополам стальной полосой. Два амбарных и врезной замок. Все старое, много лет не пользованное, ржавое и безо всяких признаков вскрытия. Следы возле башни были только свежие — Степановы.

Спустившись на Магистральную, капитан раскурил трубку и снова осмотрелся.

Справа начинались собачевские дачи, а за ними нахлобученские окраины. Ниже, подпирая небо столбами белого дыма, лежала Цвинтаревка и ее кладбище. За ним начинался предлесник. Зеленозеровское урочище темнело медвежьей тушей прямо перед капитаном. Оно тянулось влево по Магистральной от водонапорной башни, заброшенной метеостанции, Курятов-хутора, птицефермы и до самого Медвежаткино, подпираемого Корчагинским лесмассивом.

И вот где-то здесь, в Зеленозеровском урочище или, будь она неладна, Цвинтаревке, пропал Егор.

Степан докурил, выбил чашу о поднятый каблук сапога, спрятал трубку в карман и еще раз осмотрелся. Уж было собрался поворачивать назад, как что-то его привлекло. Милиционер развернулся влево и, сделав двумя руками козырек надо лбом, вгляделся в сторону заброшенной метеостанции. Постоял, посмотрел и решительно зашагал вперед.

Когда подъехала «буханка» охотоведа, Сретенский курил на ступеньках горотдела, методично выворачивая душу усатому сержанту ППС. Тот краснел, жался-мялся и готов был на месте провалиться, лишь бы отделаться от выволочки майора. Его душевные терзания мало трогали умеющего временами быть невероятно добрым начальника УГРО.

Охотник поднялся, они обнялись. Охотовед выглядел надломленным и даже заметно потемнел лицом. Красные, измученные бессонными ночами глаза слезились то ли от морозца, то ли от внутренней боли.

— Ты как, бать?

— Не спрашивай. Нюра душу вынемши, и мать за нею следом…

Ян вздохнул, ободряюще приобнял товарища и, меняя тему, кивнул на усатого ППСника.

— Полюбуйся на чучело! Сутки, понимаешь, сутки понадобились для доклада… Дебила кусок, — майор повернулся к сержанту и рявкнул: — Сутки, твою ж дивизию?!

— Дай спрошу, — спокойно попросил охотовед.

— Да ради бога…

Тот внимательно заглянул в глаза сержанта.

— Ты когда мишу видал?

— Вчера в полдень.

— Где?

— В районе перекрестка Рапидной и Магистральной, не доезжая до водонапорки.

— И что миша?

— Бежал по кромке леса, что-то нес на спине.

Сретенский удивленно глянул на сержанта.

— Он что, на задних лапах шел?

Тот отрицательно повертел головой.

Охотовед поднял растопыренную ладонь, как бы возвращая внимание к себе.

— Как он шедша?

— Да как собака, галопом. А на спине лежало что-то большое и серое.

— Быстро?

Сержант молча изобразил руками галопирующие движение лап.

— Может, телка взял? — спросил милиционер.

Охотовед пожал плечами.

— Или Щтепана… — майор повернулся к своим: старлею и молодому оперу, стоявшим неподалеку с автоматами на плечах: — Готовы? По машинам!

Пока охотники с собаками грузились в «буханку», Сретенский остановился возле парня с русаком. Собаку тот держал на короткой ременной петле с тяжелым монтажным карабином, сцеплявшим стальное кольцо мощного брезентового ошейника с кожаным подкладом. На его правом плече стволом вниз висела видавшая виды «фроловка».

— Доброго здоровья, Георгий!

— И тебе не кашлять, начальник… — не поднимая глаз, негромко буркнул охотник.

— Как у брата дела?

— Я не сторож брату своему…

— Да что вы говорите?! — с интересом, словно увидев под новым углом собеседника, процедил начальник УГРО. — Давай я еще раз тебя спрошу, ага?!

— Не отсвечивает…

— Вот! Это он правильно делает, — с нажимом ответил милиционер, наблюдая, как тот с собакой устраивается на переднем сиденье.

— К Ипалычу в машину! — повернувшись, кинул он старшине-кинологу, стоявшему рядом с его «Волгой». — Неделю потом псину выветривать из салона… — негромко пробурчал, проходя к своему автомобилю.

— Здесь?! — Сретенский закурил, всматриваясь в сторону леса.

— Да. Как медведя заметили, вот тут прямо тормознули. И смотрели, как он в лес уходил.

— Вас услышал?

Сержант пожал плечами.

— Что думаешь, бать? — спросил майор охотоведа.

— Там чащобы до Марьяниных родников. Туда шедши, а вот откуда? — он повернул голову в направлении Медвежаткино. — От Корчагинских за ночь никак мише не осилить.

— Так что, пошли за косолапым? — спросил милиционер.

— Пойдем…

Пробиваться по снегу было тяжело не только милиционерам, но даже охотникам. Непроходимые буреломы обходили кругами. Звериных троп практически не встречалось — на этом участке, как назло, сохранился древний, дикий лес.

Встали на передых.

— Что, народ, ухайдокались? — Сретенский глянул на охотоведа.

— Дальше легше будя, — отер он пот цигейкой. — Марьяна…

— Смотрю, бать, ты сегодня не при параде? — попытался отвлечь от тяжких дум товарища майор. Тот глянул на свою крепкую бескурковку.

— На мишу с 16-м калибром ходиша, токмо портки мочиша… — чуть просветлев взглядом, ответил охотник.

Еще за час преодолели чернолесье и таки вышли к Марьяне. Ручей, родники замерзли и скрылись под снегом. Следов тоже не было никаких — вчерашняя метель все укрыла. Сегодня вьюжило, но никак не сравнимо со вчерашним бураном.

Собаки, натянув поводки, уверено тянули в Марьянину дубраву.

Только поднялись и углубились, как вдруг между групп охотников и милиционеров буквально вздыбило холм, пурга метнула в глаза снежный заряд, а темная туша ринулась куда-то в сторону от людей.

Тяжко грохнул дуплет охотоведа. Собаки взвыли и рванули прочь, лишь южак Жоры да чепрачная Зося помчали следом.

Откуда-то из сугроба в сторону от медведя и людей кинулась еще одна тень. Заваливая боком и пойдя задними лапами по снегу юзом, кобель южнорусской развернулся на девяносто градусов и кинулся вслед. Догнавши увязающего волка в несколько гигантских прыжков, он обрушился на него сверху, сразу взяв всей пастью за низ черепа. Дымчатый клубок, с воем и рыком прокатившись по снегу, напряженно замер, раздался сухой треск и, отскочив, пес, подрагивая всем телом, выполнил команду «сидеть». В разрытом снегу, конвульсируя в предсмертной агонии, бился молодой волк.

— Прошлолеток, поди… Отродясь такого не видемша. Да, Жора?!

Тот, застегнув карабин на ошейнике, лишь кинул взгляд в глубь леса, куда скрылись медведь и овчарка. У его края стоял старшина-кинолог и, сложив ладони рупором, надрывно кричал в темную глушь:

— Зося! Ко мне! Зося!!!

— Так не бывает, — выдержав паузу, ответил Георгий. Он повернулся к начальнику УГРО. — Если догонит, то кранты овчарке, начальник.

— Верняк… тоже так думаю, — ответил милиционер. — И южак твой, однако, не зассал, как остальные ваши собачки.

— А ты, начальник, вообще видел бздливого южака? — он погладил по голове удивленно взглянувшего на него пса. — Зверь стремный, без базара, но нам тож впадлу очком вилять.

— Товарищ майор! Товарищ майор!!! — заполошно закричали от медвежьей лежки.

Сретенский развернулся и двинулся назад. На ходу он пхнул заснеженный ком, что-то приметил и гаркнул идущим за ним охотникам:

— Бать, стой на месте! И ты тоже…

Глубокая берлога пряталась под заснеженным буреломом. Со стороны милиционеров была только длинная, местами расчищенная ими же щель, где на краю с прямоугольным фонариком в руке сидел на корточках старлей. Медведь выскочил с другой стороны завала, здесь даже его следов не было. Волк — вообще непонятно откуда, слово из сугроба тогда вырос.

Сретенский присел и заглянул в яму. Фонарь высветил бурые кости развороченной грудной клетки, галифе, замызганный сапог и вертикалку Егора.

Двухэтажные, покрашенные в потемневший со временем оливковый цвет ворота не открывались, видать, еще с войны. Собранные из цельных дубовых брусьев, перетянутых стальными полосами в ровные квадратики размером локоть на локоть. Дерево стягивали кованые клепки толщиной в рублевую советскую монету со скульптурой в Трептов-парке на реверсе.

Также ворота имели над собою двускатную деревянную крышу. Под ней виднелся застекленный киот с Иверской.

Несмотря на расположение монастыря — на приличном расстоянии от Дивнозерского тракта, перед воротами трудники расчистили достаточно широкую площадку, где уже стояло два автомобиля.

Сретенский запарковался с противоположной от них стороны, выкурил сигарету и, не увидев урны, засунул бычок в пепельницу салона. Направившись к воротам, майор заметил человека, шедшего ему наперерез от 408-го «Москвича» неприметного, но отчего-то модного тогда цвета «батавия».

Тот подошел к остановившемуся милиционеру и то ли приподнял каракулевый пирожок, то ли кратко отдал честь. Драповое пальто в тон головному убору, серые костюмные брюки со стрелками, достаточно легкие, не по сезону ботинки «на рыбьем меху». С одной стороны — вот эта сквозная серость, по идее, должна была не обращать на себя внимания, но начальник УГРО сразу понял, кто перед ним, и, не дав слова сказать, сразу показал раскрытое удостоверение. Мужчины перекинулись парой фраз, пожали друг другу руки и разошлись.

В центре ворот виднелась небольшая калитка. Оказалась закрытой. Сретенский два раза клацнул массивной лядой, и вдруг правее, на высоте груди открылось небольшое окошко.

«Как кормушка, точно!» — улыбнулся про себя майор и заглянул в эту импровизированную форточку.

За воротами под навесом в облезшей деревянной стасидии сидел тучный старик. Одна старая овчинная бекеша окутывала его тело, вторая ноги от живота, а пуховый платок покрывал плечи и голову поверх отороченной вытертым мехом скуфейки. На вид дедушке было хорошо за восемьдесят, вид у него был сонный, глаза слезились, редкие седые волосы бороды забились под овчину, он практически врос неподвижно в свой торжественный трон — и лишь пальцы непрестанно шевелились под покрывавшим ноги кожухом. Старик поднял глаза на милиционера.

— Отец, к игумену. По делу…

— Буде благословенно? — спросил монах.

— В смысле?

— Владыка ждет?

Майор оценивающе глянул на старика, потом достал из кармана удостоверение и развернул корочки. Тот даже не взглянул на документ, продолжая пребывать где-то в другой реальности.

— Дедушка, я начальник городского УГРО. Прибыл по служебному делу. Впустите меня, это важно, — добавив чуток металла в голос, сказал Сретенский.

— Мы монаси… Где мы и где сыск? — негромко ответил тот.

Майор огляделся, вновь посмотрел на погруженного в себя монаха. Ситуация складывалась непростая, а на улице уже вечерело.

— Послушайте, дедушка…

Милиционера перебил негромкий голос:

— Благослови, отец Нектарий…

Перед стариком склонился молодой инок, скрестив лодочкой ладошки перед грудью. Вратник приоткрыл глаза, наложил неожиданно большую ладонь с крестьянскими узловатыми пальцами на скуфейку монаха, потом, вложив десницу ему в руки, дал поцеловать и убрал назад под овчинку.

— Отче благословил, — инок указал глазами в сторону гостя.

Старик лишь едва заметно кивнул и вновь погрузился в себя.

Парень открыл два засова, сверху и внизу, снял массивный кованый крюк с центра и, подняв щеколду ляды, открыл калитку. Пропустив майора, он в таком же порядке все закрыл и пошел вперед. Сретенский двинулся за ним.

Они прошли между заснеженным цветником, беседкой у входа на монастырское кладбище, мимо большого дореволюционного храма, нескольких административного вида знаний и свернули по прочищенной от снега дорожке в сторону лесочка. Вскоре вышли к забору из крашенной в оливу рабице. Парень достал из кармана холщовый мешочек с ключами, нашел нужный, открыл навесной замок калитки на решетчатой двери.

— Мы разве не к игумену идем? — удивленно спросил начальник УГРО.

Тот отрицательно помотал головой.

— Буди благословенно отцом Макарием, — веско ответил он. — Идемте. Дедушка болен, никого, кроме вас, не благословил принять…

Вскоре меж деревьев показалось несколько домиков. Три в начале леска и еще несколько поодаль.

Из одного, спешно застегиваясь и повязывая козьи пуховые платки поверх отливавших на солнце черных плюшевых жакетов, выскочили суетливые бабульки и женщина с девочкой лет десяти. Всего человек пять.

— Как батюшка, брат диакон? Примет ли?!

Инок на ходу поклонился им головой и, ускорившись, молча повел гостя к дальним домикам.

Сзади послышался звонкий детский голосок:

— Мама! Ну сколько можно?! Четвертый час Богу душу отдаем…

Лиля зашла в раздевалку и бросила быстрый взгляд в зал тяжелой атлетики. На помостах стояли штанги, на стойках — грифы, подвесные турник и брусья на шведской стенке, атлетические лежаки. Отдельный помост с гирями и гантелями. Широкое зеркало с одной стороны и большая оконная стена до потолка напротив через спортзал. Горели дежурные плафоны дневного света, как бы защищая помещение от кромешной тьмы за окном. На улице заходилась свистом вьюга. Людей не было.

Она тихо поставила на лавочку под вешалками огромную спортивную сумку. Скинула тулуп, выскочила из обрезанных валенок и прислушалась. Из-за двери душа тянул парок, там кто-то мылся. Рядом с доски почета «Спортивная гордость ДСО «Авангард» на нее строго взирали парни с утопавшими в верхних трапециях бычьими шеями.

На вешалке висели вещи одного человека. На лавочке над полусапожками стоял спортивный рюкзак. Лиля прислушалась к шуму воды, достала из своей сумки рыжий дерматиновый портфель с двумя металлическими замками и попыталась засунуть его в чужой рюкзак. Не влез. Тогда она положила рыжий портфель замками вверх, а сверху поставила на него рюкзак.

Неслышно прошла в конец зала до шведской стенки. Взяла за брезентовые ремни один двухметровый спортивный мат и легко занесла его в раздевалку. Пристроила под гимнастической лавкой и, достав из сумки, начала крепить на вешалках тонкой алюминиевой проволокой две банки с растворами.

Открылась дверь душевой, и в ней застыла девочка-подросток. Невысокая, крепенькая, она закрылась махровым полотенцем и с удивлением замерла.

— Привет, — обернулась на звук Лиля. — Что-то я тебя здесь раньше не видела… — и вновь занялась своим делом.

Та, вытерев лицо, еще раз прошлась взглядом по бугрящимся под мастеркой мышцами.

— И я вас… Прихожу сюда с манежа — ноги качнуть.

— Аналогично, подруга! — широко улыбнувшись, ответила Лиля. — Только я пресс, — постучала она ладонью по каменному животу. — Пресс для туша важнее руки.

— Вы из «Дивнозерочки»?! — осенило собеседницу. Она перевела взгляд на банки с подсоединенными капельными системами. — Это что?

— Ну, понимаешь, зайчик… — Лиля развернулась. — Просто так, на характер, Союза не взять, — она хитро подмигнула подростку и, кивнув головой на капельницы, проникновенно спросила:

— Ты же мне поможешь, правда?!

Через час кончился бензин у Старого. Он остановился, уперся обеими руками в ствол и замер. Сретенский кивнул, все взяли передых.

Офицер тяжело дышал, потом попытался выпрямиться, его качнуло, согнуло пополам, и он вырвал. Отошел, взял снег, отер рот и, уронив АКМ на колени, тяжело осел в намет под соседним стволом.

Начальник УГРО присел перед ним на корточки. Лицо милиционера зримо отекало, заливая бордовым мешки под обоими глазами. Вспух весь центр вокруг переносицы, особо левая половина.

Ян снял с его плеча автомат. Вытащил из кармана шинели стальной магазин и, чуть нагнувшись, прошипел:

— Не кисло в шнопак прилетело, старшой?! Это все потому, чувак, что приказы надо выполнять безусловно. Ага, друг мой ситный?!

Старшему лейтенанту было не до пререканий.

Ян встал, выдохнул, посмотрел на молодого опера.

Тот давно уже сдулся, как воздушный шарик. Затравлено посмотрел на начальника.

— Со мной все хорошо, товарищ майор, ща только… — он выволок из кармана початую пачку «Плиски» и спичечный коробок.

— Не курим! — резко бросил с левого фланга Георгий и, посмотрев на Сретенского, как бы в оправдание добавил: — Ща всех попалит твой… — охотник с трудом проглотил слово «мусор».

— Жора, охолонь. Пожалуйста.

То ли ласковое «Жора», немыслимое в устах начальника УГРО еще час назад, то ли волшебное слово «пожалуйста» действительно притормозили ершистого парня.

Ян опять посмотрел на своего подчиненного. Гипнотически медленным, мягким движением снял с его плеча «калаш». Вытащил из кармана пальто магазин.

— Остаетесь вдвоем. По возможностям… — он кивнул на сидящего под деревом офицера, — ведешь назад. Дойдете до охотников, в машину и в лазарет.

— Автомат оставьте, ради Бога, товарищ майор…

— Крендель реально не врубается, начальник…

— Выполнять! — пропустив мимо ушей реплику Георгия, тяжелым шепотом велел Сретенский.

Опер ссутулился и отвел глаза. Ян поставил в уме зарубку и повернулся к группе. Парнишка грел его глазами в центре. С двух сторон стояли два охотника и старшина-кинолог.

Майор посмотрел на бойцов и, пройдя вперед, отдал второй АКМ охотоведу.

Тот привычно взял оружие, крутанул его стволом вниз, скользнул взглядом по смотровому отверстию магазина, скинул с предохранителя и, чуток оттянув затвор, заглянул в патронник. Поставив на предохранитель, закинул свою горизонталку наискось через спину, повесив «калаш» на освободившееся правое плечо.

— Возьмешь? — спросил охотовед, указывая Георгию головой за спину на свой двенадцатый калибр.

Но тот лишь в ответ упрямо мотнул головой.

— Счастливая, — зло похлопал он по мореной ложе «фроловки». — Без балды, в гробу я эту суку видал! — он сплюнул. — Раз достал, еще достану. Латунь, на фармахиме точеные-крученые… Начальник, ты этого не слышал, — вдруг осклабился он.

— Заметано, Жора! — серьезно ответил ему Сретенский.

— И что скажешь, бать? — спросил Ян охотоведа.

Тот почему-то вначале глянул на Георгия:

— В болота идеша, — и вновь вопросительно посмотрел на охотника.

— Верняк. Кикимора в болота навострилась. И на рану, падла, крепкая…

— На рану крепка, но и рана верна, — ответил в тон охотовед, прослеживая глазами уходящий вдаль тонкий кровавый след. — Надолго ее не хватит.

«Волга» стояла через дорогу от горотдела. Местами еще виднелись почерневшие сугробы, но яркое солнце свидетельствовало — весна победила.

Сретенский в летной шевретке поверх свитера и неизменных сапогах с галифе внимательно слушал Алену, поддерживающую левой загипсованную руку. Застегнутый на все пуговицы милицейский плащ и фуражка хорошо смотрелись на миловидной женщине.

— Поверить не могу, Ян… Не-по-ни-ма-ю! — по слогам акцентировала она. — Да, не наградили, но и не наказали! Вострокнутов при всех пообещал, что очередное звание подполковника будет присвоено тебе в соответствии с установленным…

— Ленчик, ты не понимаешь! — мягко перебил ее бывший начальник Дивнозерского УГРО. — Дело не в наградах, званиях, Вострокнутове или конторских терках. Нельзя дальше жить так, как будто ничего не произошло.

— Случилось и прошло. Слава Богу, что живы остались.

— Правда, не все… — парировал он.

Она вздохнула.

— Щтепана не вернешь, Егора тоже. Что теперь, до конца жизни каяться, крест на своей судьбе ставить?!

— Каяться никогда не лишне. И крест никто ставить не собирается.

— Да-да-да! Именно поэтому ты швырнул на стол рапорт, добился его подписания и даже громко хлопнул дверью, объявив, куда ты уходишь.

— Да что там… Потружусь маленько, там видно будет.

— Да?! — она аж сняла очки от возмущения и засунула их в карман. — После такого «труда» горком тебя сторожем на овощебазу не пропустит, не то что в органы.

— Что там Старый? — попытался он перевести разговор в другое русло.

— Да нормально с ним. Сотрясение коры и древесины головного мозга. Перелом переносицы, левой скулы и глазной орбиты. Жить будет, даже выпишут вот-вот. Лицо совсем немножко желто-фиолетовое, скоро можно будет деткам в садике показывать, мол, сами в лес не ходите… — она выдохнула, попыталась собраться: — Янчик, ты про меня подумал? Про нас?! Что я делать буду?!

Он внимательно посмотрел ей в глаза.

— Алена… у тебя есть семья.

Ее словно под дых ударили. Она чуть согнулась, пытаясь собраться и не зарыдать на людях.

— Что удалось выяснить по твари на сегодня? — более жестко сменил он тему тяжелого для обоих разговора.

Криминалист взяла паузу и наконец ответила:

— Я на подписке, ты же знаешь…

— И что? Все бумаги подмахнули, меня Комитет не меньше твоего мурыжил… Они, кстати, что-то заранее ведали, — добавил он, хитро прищурившись.

— Откуда знаешь?!

— Перед операцией я съездил в монастырь, там «семерка» паслась.

— Кто?!

— Седьмое управление, «наружка».

— Ммм… Кагэбэшники выгребли все: вещдоки, документацию, взяли всех на карандаш, застращали и убыли восвояси, не ответив ни на один наш вопрос, даже Вострокнутову.

— Это я слышал…

— Подполкан тоже добрый, на характер Зоську отстоял.

— Не усыпили?

— Неа… Дежурили возле, каждую порцию говна эвакуировали как объект государственной важности, — чуть улыбнулась она.

— Нашли что?

Она отрицательно помотала головой.

— Транзитом, видать, вышла деваха, еще до чекистов.

Помолчали.

— Помнишь печку в метеостанции? — спросила она.

— Смутно, я тебя мимо нее вроде выносил.

— Вот. Бутафория. Просто груда беленого кирпича. Ни одного отопительного прибора в доме не обнаружено… а ведь там было тепло…

— Приборы?

Она пожала плечами.

— Все выгорело… Особенно центр комнаты.

— А там что?

— Кто теперь узнает. Помнишь ковер в центре помещения?

— Тоже смутно…

— Ну, где эта баба стояла, когда мы вошли?

— Вроде да…

— Там погреб был глубокий. Все выгорело, как от напалма. Лужицы застывших металлов и стекла — медь, алюминий, хрусталь, рубиновое и еще какое-то хитрое стекло… Или машина, или приборы. Даже стены оплавились и песчаник стеклом схватился.

Опять взяли паузу.

Ян с облегчением заметил выходящего из горуправления охотоведа.

— О, Ипалыча отпустили!

Обнялись. С удивлением осмотрев товарища, бывший милиционер отметил:

— В жизни бы не поверил, что у тебя есть галстук.

Тот, важно приподняв узел лопаты на шее, прищурившись, ответил:

— Шутишь?! Каждое утро узел вяжу — косой виндзор, о как! — Потом серьезно посмотрел на обоих. — Таки все?!

— Усе, бать, амба. Закончился товарищ майор, уезжаю.

— Да слыхал-слыхал… — охотовед помолчал, тяжко глянул на серое здание за спиной. — Всю кровь высосали, душные…

— Та всех достали, у меня мозоль на пальце, — улыбнулся Ян.

Охотовед повернулся к Алене.

— Так что то бымшэ-то?

— Еще один… — протянула криминалист.

— Он тоже на подписке, — улыбнулся Сретенский.

Девушка подумала.

— Мы еще сутки успели поработать, пока чекисты нас не тормознули. Как я и в первый раз говорила — существо искусственного происхождения. Нечто связанное с генетикой, химией, космосом, новыми разработками. Фармахим, военные, Комитет — я не знаю. Улучшенный, совершенный человек с нечеловеческим нутром.

— Это химия помогала ей управлять погодой и животными? — улыбнулся милиционер.

— Животными вполне… с погодой, конечно, вопросец…

— Да нежить, ведьма проклятая, — подал голос охотник. — Ты же не видала в ейном облике. Какой там человек?! Змея подколодная…

Вновь помолчали.

— А ты что думаешь, Яныч? — спросила она.

Тот собрался с мыслями и ответил:

— На самом деле не суть важно, кто она именно и откуда к нам попала: из лаборатории, летающей тарелки или из преисподней. Важно другое: как именно и Кто именно ее остановил, — с упором на «Кто» подчеркнул Ян.

Чуток подумал.

— Вспомните Отечественную! Немцы были сильнее. Практически все оружие у них было лучше нашего до самого конца войны. Их лучшие асы сбили в разы больше, чем наши чудо-соколы. И так во всем. До Волги дошли, твари. Но победили их мы. Чем, спрашивается, победили и кто победил? — он обвел их глазами. — Кровь, пот, слезы, порванные жилы и стертые кровавые мозоли воинов фронта и тыла. Наша коллективная жертва, решимость, труд и вера. Фашистов сломал дух советского народа. Так?!

Все в ответ помялись, мол, да — так.

— Кто и как сломал эту тварь? Рассказываю… Шестнадцатилетний мальчик, не мудрствуя лукаво, смиренно исполнил свое послушание: пришел куда велено, плеснул в морду нечисти крещенской водичкой, а потом, дойдя до места, сделал то, что ему велел старец Макарий: обратился простыми словами в сердечной чистоте к Тому, Кто может все. И по молитве Макария, по смирению и послушанию мальчика Тот запретил нечисти пользоваться своей силой. И сила тут же разорвала ее в клочья. Вот и весь сказ…

Все вновь замолчали, переваривая услышанное.

— Христос воскресе!

К ним, радостно улыбаясь, подошел мальчик.

— Знакомьтесь: иподиакон Дионисий! — представил его Ян.

— Можно просто Денис, — сияя, ответил паренек.

— Иподиакон… — протянул охотовед, аккуратно, чтобы не сломать, пожимая протянутую руку. — Большой чин имеша?

— Нет, — вновь просиял тот. — Я еще не рукоположен, помогаю дедушке Макарию и на службах… — он засунул озябшие ладони в серый бушлат поверх подрясника.

— Загляни-ка на заднее сиденье, — сказал Ян, кивая на машину.

Мальчик пробухал кирзачами и, открыв дверь, достал новенькие хромовые сапоги.

— Спаси Господи, брат Иоанн! Подожду в машине…

Подхватив подрясник, поправил большеватую скуфейку и сел вперед.

— Уже брат… — протянула Алена.

— Понимаешь, Ленчик. Человеку иногда открывается то, что ему видеть не положено. Потом врата в потустороннее закрываются, но для того, кто заглянул вовнутрь, уже никогда не впритык. Всегда щелка остается, и жить как прежде с этим миром рядом больше не получится.

— Нам-то что делать?!

— Да как и всем, смиряться. Посмотри на мальчика. Его смирение позволило победить демоническую тварь, раскидавшую нас, как щенков. Он просто безропотно и твердо вверил свою жизнь старцу и Господу… И победил.

— Как у тебя просто… смирись и успокойся, — грустно сказала она.

— О нет, Ленчик! Смиряться ох как непросто. Отказаться от своей жизни и перепоручить себя Господу — это, наверное, самое сложное, на что вообще способен человек.

— То есть все… проси не проси?!

Она явно еле сдерживалась.

Ян подошел, обнял.

— Почему, наоборот — проси! Только помни: Царствие Божие не от мира сего. Чего бы ты ни просила у Господа, Он даст тебе совсем другое, и лишь потом увидишь, что дано тебе во сто крат больше, чем прошено. Это не я, это Макарий так говорит. Его надо слушать внимательно…

Он поцеловал ее возле носика, между глазом и щекой. Чуть потрепал плечо, мол, держись.

Развернулся к охотоведу.

— Спаси Господи, Илларион Палыч! Ты знаешь, где меня искать, коль понадоблюсь, — обнял, крепко поцеловал в щетинистую щеку. — Спасибо тебе, бать!

Пока садился на водительское место, из машины выпорхнул мальчик и быстро подошел к Алене.

— Дедушка велел передать, чтобы девочку назвали Глафирой.

Сел в машину, высунулся и, просияв лицом, повторил:

— Обязательно Глафирой!

Покрашенная в два оттенка голубого старенькая «Волга» бодро покатила на север, в сторону Объездного тракта.

Алена повернулась к Иллариону Павловичу и беспомощно на него посмотрела. Из глаз хлынули градины, лицо сломалось, она сорвала с головы фуражку, рухнула на широченную грудь охотоведа и зарыдала.

Тот, бережно обняв ее за спину и плечи, поцеловал в темечко и промолвил:

— Да… дела.

Задумчиво посмотрел вслед машине, на плачущую девушку, еще раз погладил ее голову и вновь утешающе поцеловал в макушку.

— Дела…

Майский утренний холодок бодрил не по-весеннему, при этом бригада работяг, корчевавших неохватный пень под самой стеной приземистого одноэтажного барака, обливалась потом. Большинство корячились с кирками и лопатами, обкапывая в недоброй луганской степи толстенные корни. Двое рубили со своих сторон два несущих корневища, некогда державшие ствол опрокинутого неподалеку замшелого тополя. Рядом ждал своего часа старенький колесный трактор со свернутой на подвесе удавкой троса. Бригада трудилась сосредоточенно, молча и зло — лишь сталь топоров смачно всаживалась в древесину, жестоко клацали кирки да шуршали летящие в стороны щепа и комья грунта.

— Сейчас будут новости, — негромко сказал Векслер так, чтобы его услышал только капитан.

От здания городского управления им навстречу быстро шагал Петр Петрович, по привычке придерживая левой рукой отсутствующую на боку шашку.

— Еще одна пропажа, встречаемся позже, — сообщил офицерам подполковник.

— Девушка?

— Нет, женщина. Пятьдесят восемь.

— Ух ты…

— Вот и я о том же… — он махнул рукой старлею: — Садись в машину, Плакида, сейчас едем! — и, вновь повернувшись к операм, продолжил: — Сейчас солдатики прочесывают посадку между городом и Металлистом. Ушла на огороды и не вернулась.

— Затопчут…

— Давай ты это прокурору расскажешь, хорошо?! Меня есть кому… — он выразительно замолчал. — Ладно, перекурим. Ты со мной?

— Нет, Петр Петрович. Заберу своих, и поедем потрошить вокзал.

— Вот за что я тебя люблю, Женя, так это за умение слышать. Наизнанку и не стесняясь, вцепись в дело, как ты умеешь, — всей пастью.

Майор внимательно посмотрел на Туманова.

— Если вы не против, Петр Петрович, капитан от вашего имени даст команду собрать все дела о пропажах людей начиная с момента освобождения города — и заодно попросит Сретенского, чтобы подобные дела свезли сюда со всех пяти городских районов, а также из Александровского и Славяносербского РОВД.

— Не против… — подполковник поднял лицо вверх, выпустив в небо столб дыма.

— На пару с Эдиком сравнишь, включая сегодняшнюю ориентировку по пропавшей. Работа для мыслителей. Накопайте хоть какую-то взаимосвязь, кроме Камброда. Как ты там говорил — нюансы и детали? Ну вот, как раз, — обратился майор к напарнику.

— Есть, — спокойно ответил Туманов. — Разрешите идти?

— Давай, капитан. Очень на тебя надеюсь, — ответил начальник ГОВД и, повернувшись к Векслеру, хлопнул того по предплечью. — Как вернешься, сразу ко мне. Удачи!

Векслер не успел. Когда он примчался на вокзал, в дежурной уже работали криминалисты, а опера Плакиды пытали персонал и потенциальных свидетелей.

— Петрович в бешенстве… — успел шепнуть старлей на входе.

— Насколько я понимаю, все свидетели зачищены под Котовского? — спросил начальник городского ОВД. — У нас с тобой начинаются веселые деньки, Женя… Мало никому не покажется. Порадуешь чем-нибудь? — добавил он.

— Думаю, к ночи соберу все до кучи, и что-то проявится, — ответил майор, осматривая комнату.

— Постарайся, пожалуйста… К тому времени, как нас с тобой начнут свежевать, хорошо бы иметь хоть какую-то версию, — подполковник безрадостно посмотрел на тела.

Два убитых милиционера лежали в углу, навалившись друг на друга. Мелкая Лыско так и застыла сидя, запрокинув простреленную голову за спинку стула.

Эдик кивнул Зое и обратился к офицерам:

— У меня что-то непонятное…

Все повернулись. Аккуратно взяв обработанную алюминиевой пудрой бутылку со стола, криминалист поднял ее вверх, к свисавшей с потолка лампочке.

— Посмотрите. Мы видим отпечатки пальцев и ладоней двух рук — и больше ничего. Словно эту бутылку принесли по воздуху и впервые вручили в руки.

— Понятно, что подстава! — ответил подполковник. — Дактилоскопируй бутылки в корзине, небось, стерильные, — мотнул он головой.

Блеснула вспышка фотоаппарата Зои.

— Что по баллистике?

— Да как-то пока еще не разобрались, надо гильзы и пули смотреть, но то — не раньше утра, — ответил Эдуард Константинович. — С пистолетом понятно: выброс гильзы соответствует немецким образцам армейского оружия. С пистолет-пулеметом есть вопросы. Все гильзы — там. — Он указал влево.

— «Бергман»…

Офицеры повернулись к Векслеру.

— Пистолет-пулемет Бергмана. Стоял на вооружении полиции, гестапо, вспомогательных отрядов, — пояснил майор.

— Думаешь, надо МГБ подключать?

Старший опергруппы неопределенно пожал плечами.

— Ну так сам ведь говоришь: тема полицаев нарисовалась?

— Не знаю пока, Петр Петрович, слишком много фактажа и смертей сразу. Надо собрать мозги и материалы до кучи…

— Собирай. Там твой Туманов, похоже, даже отлить не выходил. Ройте. Как будете готовы — жду опергруппу на процедуры. Ночевать сегодня на стульях будем.

Дореволюционный особняк Васнева нависал над брусчаткой перед местной Красной площадью всеми своими, как тогда говорили, архитектурными излишествами: балкончиками, массивной колоннадой и балюстрадой открытой террасы третьего этажа. Возле машины Векслера стояли трое — сам старший группы, его напарник и майор Сретенский, сменивший китель на больничный халат.

— Списывать меня, мужики, пора — третий криз за весну… — жаловался он.

— Ты держись, майор, нам без тебя совсем грустно станет, — приободрил его Евгений Павлович.

— Ладно, что у вас?

— Пэ-Пэ взял все на себя и пошел с полковником к первому секретарю. Мы по-прежнему ловим оборванные концы цепочек, но пока везде голяк. Похоже, бандиты тупо вырезали всех, кто что-либо знал, — развел руками Векслер. — О, Дробот! — указал он глазами на подъезжающий мотоцикл.

Участковый легко выскочил из седла и поздоровался с офицерами. Следом вытянулся во фрунт старшина. Фрося, издали обнюхав всех, вдруг шагнула к Векслеру и дружески слегка боднула его в бедро. Тот потрепал собаку за ухо и обратился к прибывшим.

— Что, Валек?

— Пропал Клешня. С момента разговора в дежурке как сквозь землю провалился… Як пороблэно! — раздраженно треснул он себя по ляжкам.

— Не надо было отпускать! Всех в околоток, никаких доверительных бесед больше. Для их же безопасности, — жестко резюмировал старший.

— Жень Палыч, а кто вообще из привокзальной шелупони остался неохваченным? — поинтересовался Сретенский.

Векслер вопросительно посмотрел на Дробота.

— Да вроде все. А не, Культя остался, но тот… — он безнадежно махнул рукой. — Что с бухарика взять?!

— Кто это?

— Безногий попрошайка на костылях, — ответил старшему участковый.

— Да, я помню, с медалями.

— Ага, ветеран всамделишный, кстати. Мы его пробивали. И документы настоящие, и ногу на фронте потерял, и медали его. Гарик… как его… Попытченко! — вспомнил капитан.

— Стоп, Валек! Еще раз: попрошайка без ноги, на костылях, с двумя медалями. Установленный ранее инвалид и ветеран войны Гарик, то есть Игорь, Попытченко. Так?

— Да, Жень.

— И он алкаш?

— Ну да. Стоит до обеда или пока насобирает. Берет четверть литра и уходит, счастливый, восвояси.

— Валек, я его видел и помню. И он не пьет.

— Слушай, Жень, ну ты-то откуда знаешь — раз посмотрел и определил по памяти?

— Рыбак рыбака… — задумался майор. — Так, надо с ним срочно познакомиться, пока и его под землю не укатали…

— Правильно говорит Евгений Павлович! — вступил в разговор Сретенский. — Надо поднять всех твоих участковых и выяснить, где он живет.

— Да я знаю, где! Точнее, адреса как такового нет, живут за белой будочкой… — вмешался капитан.

Милиционеры, переглянувшись, улыбнулись.

— Да не в том смысле! — начал заводиться Дробот. — Конкретно за будкой жэдэ переезда, в самострое близ гравийки, между Камбродом и Большой Вергункой.

— Дорога туда идет из Камброда или из Вергунки? — поинтересовался майор.

— И так и так можно добираться, а если пехом, тогда вообще с любой стороны — через посадку или пустырями.

— Ух ты! Однозначно надо познакомиться поближе, — констатировал старший опергруппы.

Обойдя усадьбу, Векслер наконец дошел до поворота забора и за ним сразу наткнулся на въездные ворота заднего двора. Они, конечно, уступали центральным, будучи поуже и без крыши, однако так же массивно покоились на трех крепких столбах с отдельной калиткой слева.

Здесь мимо подворья шла еще одна укатанная грунтовка, параллельная гравийке у центрального входа. От нее к воротам тянулась выложенная жужалкой дорожка с отчетливо отпечатанным мотоциклетным протектором.

Осмотрев ворота, старший группы приметил высверленную коловоротом круглую дырочку чуть выше уровня глаз майора. Но, встав на цыпочки и заглянув в отверстие, он увидел лишь дерево закрывающей обзор задвижки. Постояв несколько секунд и оценив диспозицию, оперативник, стараясь не хрустеть, отошел на десять шагов и встал за одним из широченных орехов, высаженных с обеих сторон у въезда в усадьбу.

Услышав во дворе голос напарника, но даже не разобрав слов, Векслер тем не менее достал свой «штайер», а когда в доме раздались первые выстрелы — взвел курок. За все время перестрелки он несколько раз порывался кинуться вперед, но лишь протяжно выдыхал, останавливая себя.

Вдруг в какое-то мгновение майор учуял шорох и, поняв, что это задвижка, замер. Он буквально ощущал кожей, как кто-то рассматривает подходы к участку. Вскоре раздался звук хорошо смазанных петель — это открывались ворота. Пару раз заскрипел штыб, и по обе стороны невидимого барьера между опером и бандитами вновь все притихло.

Вскоре милиционер узнал звук катящихся колес. Он чуть отстранился от своего ореха, и в этот момент в зону видимости выкатился мотоцикл с коляской, энергично толкаемый за руль молодым мужчиной в солдатской гимнастерке. Он как раз заворачивал в противоположную от майора сторону, и Векслер, ни на мгновение не задумываясь, открыл огонь. Первая пуля, угодив в область лопатки, выгнула мотоциклиста дугой, а вторая разнесла всю правую часть свода черепа.

От ворот прогремел картечный дуплет. Заряд просвистел совсем рядом с майором, но несколько дробин все же угодили ему в правую ногу. Оперативник, со свистом втянув в себя воздух, тут же выстрелил в ответ. Высокий, совершенно седой дед, успевший переломить обрез горизонталки, сложился пополам и с сиплым стоном нырнул куда-то за ворота.

Векслер, словно птица с подбитым крылом, далеко отставив левую руку и глубоко припадая на вновь травмированную ногу, доковылял до ворот и осторожно заглянул во двор. Раненый старик, не выпуская обреза, уже заползал в угловой сарайчик справа. Оперативник поднял пистолет и прицельно всадил ему тяжелую «маслину» точно меж лопаток. Деда скорежило, он часто и мелко-мелко забился всем телом.

От ближайшего флигеля по воротам стегнула автоматная очередь, и Векслер, вновь задохнувшись от боли, сполз на землю за створ калитки.

Строй почетного караула занимал место справа, сразу за большой группой милицейского начальства, военных, партийных и советских руководителей. Впереди стояли два гроба, рядом — вооруженный почетный караул и знамена.

Перед закрытым, с синей фуражкой на крышке, где находился Владлен, на груди пожилого майора с фронтовыми медалями на армейском кителе замерла небольшая женщина с короткой стрижкой. Возле открытого, с телом Узлова, во всем черном возвышалась статная вдова с опрокинутым внутрь взглядом, с потемневшим лицом и сцепленными большими кистями рук.

Военный оркестр ждал отмашки дирижера левее. Перед ним застыл строй сотрудников кинологической службы областного управления МВД. Начальник, пожилой капитан, не таясь, вытирал слезы левой рукой. В правой, чуть позвякивая наклепанной стальной чешуей, темнел ошейник Фроси.

Строй личного состава милиции, разбившись по коробкам представителей областных, городских и районных отделов и служб, занимал весь центр площади.

Когда зазвучал гимн, Векслер, тяжело опираясь на руки Туманова и Плакиды, неловко поднялся с инвалидного кресла, отставляя вперед загипсованную выше колена ногу.

Литаврист отбил начало и конец минуты молчания, руководители сказали положенные слова, сухо рявкнул тройной залп карабинов эскорта. Оркестр исполнил траурный марш.

Собаки прядали ушами и тревожно озирались…

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ЕЛЕНА КОНСТАНТИНОВНА РЫСЯКИНА — элегантная женщина.

АРСЕНИЙ ЭДУАРДОВИЧ ШКОРНЯК — видный мужчина.

Массовка — работники ремонтных и аварийно-спасательных служб, полиция, голос в портативной радиостанции, посетители торгово-выставочного комплекса «Панкратон».

Современный торгово-выставочный комплекс. У дверей лифта стоит импозантный мужчина. Деловито просматривает планшет. Двери открываются, он входит в лифт. Следом за ним едва успевает молодая красивая женщина. Оба неприятно удивлены неожиданной встречей.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ух ты…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Господи… Ты-то тут что делаешь?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Вообще-то я здесь работаю.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да?! Бывает и хуже… Мне шестой, кстати…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ух ты два раза!

Рысякина нажимает кнопку шестого этажа.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Надеюсь, Арсений Эдуардович, вы не выкупить наш комплекс приехали?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Вас?! Не вижу цветов и оркестра… Что, у Панкрата так плохи дела?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Да… Годы проходят, люди не меняются…

Лифт, проехав пару этажей, вздрагивает и останавливается. Включается аварийное освещение.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Что за дела?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Господи, не хватало еще.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Отойди-ка…

Меняются местами. Рысякина проходит в глубь лифта, к зеркальной стене напротив входа, Шкорняк — к приборной доске. Нажимает кнопки.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Э?! Але! Диспетчер?! Алеу-у-у… Диспетчер, твою мать! Не, ну Панкрат, что тут еще можно сказать… Надолго?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Да я откуда знаю? Первый раз такое вижу…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. День задался. Ты… Теперь лифт.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Знаешь ли, дорогой! Я, между прочим, на работу шла и тебя к себе не приглашала. Так что давай оставим эти колкости…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Диспетчер?! Алеу-у-у… Ну что мне теперь — МЧС вызывать?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Да я откуда знаю? Ты ж мужик…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Мужик… Выйди замуж за лифтера…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Пфф…

Шкорняк достает смартфон, пытается набрать номер.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. В лифтах комплекса мобильники не работают.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. А у вас вообще хоть что-то работает?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. До твоего появления никто не жаловался.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Зая, ты бы помолчала… во избежание!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Как скажешь, дорогой!

Шкорняк раздраженно вводит данные в планшете.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. И сети нет. Прекрасные рабочие условия!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Попробуй покричать. Раздвинь створочки, всунь губки…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Лена!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Я не в этом смысле…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Еще раз…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Молчу.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Сколько лифтов в комплексе?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Понятия не имею.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ты же здесь работаешь?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Представь себе — не лифтером.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ну а аварийная служба есть?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Следующий вопрос…

Шкорняк вновь терзает смартфон и планшет. Делает пару шагов туда-сюда поперек лифта. Останавливается. Пауза.

Внимательно оглядывает Рысякину.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Прилично выглядишь…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Это комплимент — или мне пора забиться в угол?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Не утрируй. Сумочка, кстати, шикарная.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Дать поносить?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Панкрату кофе носишь?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Чего?!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. В офисе, говорю, у Панкратова работаешь?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Стоп! Еще раз… Ты усмотрел модельную кожаную сумку и сделал вывод, что я у шефа секретутка? Так?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Лена, не заводись. Я просто похвалил сумочку…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Вот мне не надо рассказывать про сумочку. Я не потаскуха. И ты это знаешь. Так на кой ты мне тут втираешь?!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Уймись, сказал. Я извиняюсь! Сумочка хорошая. Ты прекрасно выглядишь… На этом — все!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Для полноты картинки… Я руководитель промо этого комплекса и могу себе позволить выглядеть достойно.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Это что — промо? Шарики-фонарики, «дорогие посетители…»?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Не только. У нас собственный продакшн любого промооборудования.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Продакшн…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ага. И промоушн, прямо за ресепшеном…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Не язви.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Есть в кого!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Без обид… Вот стоило корячиться на психологическом факультете не последнего в стране вуза, чтобы впаривать торгашам баннерные стойки, буклетницы и промостенды?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Нет, конечно! Надо было сутками зависать в фитнес-клубах, спа-салонах да ходить на эзотерические курсы проникающего минета, чтобы таки навсегда стать твоей любимой левреткой…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Не ври. Ты могла стать всем, кем захочешь.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Я и стала — кем захотела!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Промоутером…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ты же видишь, что это не так. Зачем ты пытаешься меня унизить?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. А кем ты стала? Руководитель отдела у Панкрата. Ты смеешься?! Ты могла двигаться в своем балете. Открыть свою студию, свою школу. Да свой театр, наконец! Я бы тебе помог. Или твое модельное агентство. Захотела бы, я бы его купил и отдал тебе. Могла вообще попасть в струю. Что тебя держало?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Да-да-да, весь мир на тарелочке. Про балет особенно понравилось… Чуть не прослезилась… И, кстати, в струю может попасть лишь говно в унитазе!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Началось…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Хорошо, дорогой, вспомни для начала, сколько за все годы было излито желчи и сарказма по этому поводу, а уж потом заводи вдохновенную арию князя Игоря. Собственную школу я бы себе завела… театр… и блох!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Про балет ты не права. Претензии были, не спорю. Но не к тебе! Не бывает провинциального балета, как не бывает провинциальных глянцевых журналов. Тысячу раз об этом говорили, чего опять мы завелись, Лена?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ты начал…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Начал, но не про это… Ты скажи, вот чего тебе не хватало?! Была чем-то обделена? Я мало для тебя сделал? Вспомни, откуда я тебя вытащил?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Откуда?!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Без обид: поселок Новостроевский — это приговор.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. А что так?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да что угодно… Ну хоть деда вашего возьми, что покончил с собой.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ух ты, какие подробности! А детали знаешь?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ты же в курсе: шевеление в чашке Петри — не мой профиль. Прости!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Не вопрос. Снизойду… Дед Тимоха был лучшим плотником пригорода — на три поселка работал. Но беда, что поденщиком. Как-то в трудные послевоенные дни долго сидел без работы. Чуть ли не голодали всей семьей. А может, и не чуть. И тут падает большой заказ — баню рубить. Ну, он принес «струмент» к заказчику. Там они приняли за добрый початок, да на радостях дед упился. Потом, толком не проспавшись, уже дома обнаружил, что инструмента нет. Решил, что потерял. Ну, с горя в саду на груше и повесился пьяным.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Зачем мне это знать?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Затем, чтобы понял — это был несчастный случай. И потом, это не мой дед, а Дашкин.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ну да. Работа в поселке — это не в тапки нассать, замечу… И вообще… я не хотел тебя обидеть.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ты отвлекся от балета…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да. Так вот… Не бывает поселковых балерин и театров поселковых тоже. Максимум — Дом культуры имени кого-то там войной убитого.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Это все хорошо, однако как-то совсем не помешало мне выступать в столичных конкурсах, окончить школу моделей, учиться в институте, работать по контракту и даже отсвечивать своим таблоидом в глянце.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Добавь: мои контракты и мой глянец. Так — для полноты картинки.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Дорогой! Вначале были контракты, а потом уже все остальное. И я их не через постель заработала. Это — тебе для полной картинки!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Выдохни, Зая! Никто не говорит об этом. Я пытаюсь объяснить, что делал для тебя все. Помогал подняться. И ты могла вырасти рядом со мной в любом направлении. И если бы захотела потолка, то уже сегодня руководила бы обоими глянцевыми проектами. И это не считая того, что запустила бы для души. Оперы-балеты там и прочие дефиле…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. О да! Но дрянная девчонка закрутила напудренным носиком и не захотела золотого рая… Фу! Какая плохая, неблагодарная бяка!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Не закрутила… Заистерила и рванула стоп-кран.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ух ты!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Как интересно! Значит, проблема — в моих истериках, а не в том, что ты вдул Дашке?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Так случилось. Мы это обсуждали…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Стоп-стоп-стоп… Я неправильно выразилась. Ты вылизал, а потом трахнул мою несовершеннолетнюю сестру. Так будет точнее!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Давай без смакования интимных подробностей. Мы это все уже раз двести обсудили…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Давай. Смаковал вообще-то ее ты… Ну да ладно. Так случилось. Несчастный случай на протяжении двух… сколько там? Двух месяцев и полутора недель. Чисто случайно. Но истеричка — я!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Вот умею я вляпаться в беседу!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Да ладно. Есть что сказать?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Дарья — взрослая девушка, это ее выбор.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Этой взрослой Дашке было семнадцать лет…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. По закону имеет право выйти замуж.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Но не вышла…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Она очень хорошо ко мне относится.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Относилась…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ничего подобного, она и сейчас периодически звонит, хотя, как ты сама прекрасно понимаешь, никаких отношений я с ней не поддерживаю. Все это время не поддерживаю.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Да, теперь это затруднительно, кто бы спорил…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. И почему ты все время акцентируешь, что Дарья — сестра?! Третья вода на киселе, она тебе практически чужой человек. Зачем ты семью сюда впрягаешь?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Это ты так считаешь… Да и вообще — это уж точно не твое дело, кем была мне — Дашка.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. И потом, она же не девственница. Этот ее хипстер… как его там… Дэн. Он же с ней жил — да и сейчас живет.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Уже нет…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ну, неважно. Кстати, хорошо, что она избавилась от него. Этот хакер — тоже мне профессия — мне сразу не понравился.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Это не твое дело — каков он. Дашка не была твоей вещью!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Я не про Дарью, а про этого великого компьютерного гангстера. Вашего умника рано или поздно все равно посадят. Зачем ей такие связи?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Даша любила Дениса, и если бы не ты… Неважно. Не про него разговор.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Вот и я о том же… Мы эту тему давно закрыли. Я все признал. И повинился.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Когда все вскрылось через два месяца и полторы недели твоих изнурительных командировок и таких тяжелых, напряженных переговоров…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Это все было. Я извинился тогда, я извинился после. Я извинился сто раз. Я готов извиниться и сейчас, если тебя это успокоит. Зачем ты выворачиваешь опять наизнанку тысячу раз говоренное? Живи дальше! Зачем ходить по кругу? Изводить себя и других?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ты спросил, я ответила…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да, мы расстались. Произошло то, что произошло. Зла на тебя я не держу. Обид тоже…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Это ты о моих истериках?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Нет, я о прошлом. Короче! Проехали. Все закончилось. Надо жить дальше.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Знаешь, не у всех получается.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Неудивительно. Если так себя накручивать…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Стоп! Еще раз… Ты три минуты назад заявил, что виной нашего расставания были мои истерики. Я тебе показала, что на самом деле было тому виной. Ты признал и извинился. При чем тут опять я?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ты могла бы понять. И переступить через свои обидки.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Не… Это не обидка… Ты предал меня. Предал на пару с близким мне человеком.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Так случилось. Ты помнишь те обстоятельства. Я был пьян…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Еще и коксу дернул, небось, для формы…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Какая разница?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Действительно… Упоролся — и не при делах! Молодчина…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Так! Лена… Что ты хочешь услышать?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. А давай без этого хамского «так», лады?!

Шкорняк выдыхает и делает несколько нервных шагов взад-вперед. Видно, что он еле сдерживается.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Еще раз. Что ты хочешь от меня услышать?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Давай просто сменим тему?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Спасибо…

Пауза

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Можно что-то придумать, чтобы нас отсюда вытащили?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Например?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Попробовать открыть двери — может, мы стоим на каком-то этаже. Или врезать по ней покрепче.

Шкорняк пожимает плечами. Безуспешно пытается раздвинуть створки лифта. Потом бьет по дверям ногой.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Они тут что — бронированные?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Зная господина Панкратова, я бы не удивилась.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Точно! Ты в курсе, что он на днях отмочил?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Нет…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Тут мрачные переговоры. Я вступаю посредником. Или, скорее, примирителем.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ты? Примирителем?! Разве сам вначале все затеял…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Не издевайся! Короче… Приходим мы с Лексейигричем. У них конфликт жесточайший, но Леше нужно что-то решать, а Панкрат держит плоскости и отступать не намерен. Все несут убытки. Мы, кстати, тоже не можем ничего продавать ни тому, ни другому.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Представляю, во сколько этот мир им обоим обойдется…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да мы вообще в ступоре, прикинув, сколько они потом на этом заработают.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Конечно, я слышала о конфликте с Алексеем Игоревичем. Однако он первый кинул Панкратова. Это все знают. А у того и память долгая… да и традиции, куда деваться от прошлого.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Вот именно, что босяцкие понятия над ним довлеют. Это не бизнес, это пацанятство какое-то! Короче, созвонились. Пять раз я договаривался с обоими. Наконец победил. Утряслось вроде. И вот я привожу Лексейигрича…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Сюда?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ну да… Заходим к Панкрату. Тот пьет кофе, жует сигарету. Весь такой набыченный, в образе, короче. А Леша, сама простота, сдуру брякнулся в кресло напротив и спрашивает: «А мне кофе можно?» Твой завис на мгновение, потом выплеснул тому чашку в морду и говорит так спокойно: «Конечно, можно…»

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Отлично. И чем кончилось?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ничем, слава творцам. Если бы Леша разок пырхнул, то Панкрат его бы просто пополам переломил… Или разорвал надвое.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Сам не влез?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да что я — сумасшедший?! Вообще не при делах.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Лучшее, что ты мог придумать, — привезти сюда Лешу после того, что у них меж собой было.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Конечно! Надо мне было вместе с его быками везти в компанию Лексейигрича, чтобы они прямо в прямом эфире панкратион устроили.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Канал рейтинги бы поднял…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ага! А мне потом рассказывай ментам, отчего гражданин вдруг сделался телом гражданина.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Сенечка, не мельчай. Ты бы порешал и этот трабл — я в тебя верю. Однако встречу им надо организовывать на нейтральной территории и в людном месте.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Например, где? В кабаке?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Как вариант.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. О да! Это Панкрата всегда останавливало, не вопрос! В следующий раз я тебя в качестве консультанта-переговорщика возьму.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. С тобой я работать не буду.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Зая, я шучу.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. А я — нет.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Мы же закрыли тему — или как?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Как скажешь, дорогой.

Пауза.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Что у тебя хорошего?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Учусь, работаю. Шоу продолжается.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Что на фронте личностного развития?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Не язви, у тебя плохо получается.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ну, куда уж мне… И все же? Что новенького?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Учу испанский.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. И на чем делаешь акцент при изучении нового языка?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Дорогой, ты же знаешь: при изучении нового языка акцент всегда надо делать на клиторе.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Оґкей. Это все меня достало! Можем ждать молча?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Я ведь в хорошем смысле этого слова. Думала, ты улыбнешься.

Висит натянутая пауза. Они пытаются не смотреть друг на друга.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да… Вот у нас тут шоу. Сколько еще продержат?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Рабочий день в самом разгаре, лифт стоит. Думаю, долго плен не продлится.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Тем временем, выезжая, собирался чаю попить, да не успел.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ты же сам учил везде искать позитив. Теперь тебе в туалет не надо. Представляешь, какой был бы конфуз, учитывая, что створки не разводятся.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Это да, но пить все же хочется.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Могу дать тебе воды…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Откуда?

Рысякина расстегивает сумку и достает бутылочку минералки.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Так будешь?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да… Спасибо. У тебя, что, в офисе кулера нет?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Есть…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Зачем тогда воду покупаешь?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ну, она там стоит неделями, а я брезгливая, ты же помнишь.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Та да… спасибо!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Пей на здоровье…

Шкорняк пьет воду.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Давай сюда, не будем свинячить.

Рысякина забирает недопитую бутылочку и кладет обратно в сумку.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. А у меня сейчас напряженный период.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Что так?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Не поверишь. Строим президентский медиахолдинг.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Да ладно…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Представь себе.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Под ними и так все на четырех костях ползают, вы ему зачем?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ага. Теперь будет еще одна «независимая» компания — плюсом.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Чего вас выбрал?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Потому что я умный, но ты до сих пор этого не поняла.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Чем купили?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Отсутствием массированных инвестиций. Мы не будем скупать новые активы. Все самостроем на фундаменте двух прибыльных бизнес-моделей.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Это каких?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Мой классифайд плюс аутдор холдинга…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Чего?! Ты продал «Ярмарочную площадь»?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Нет, что за чушь! Свою газету объявлений мы теперь откроем в каждом областном центре и потесним в нише абсолютно всех.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. И все дружно отожмутся под стеночку?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. А для чего тогда админресурс?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Арсений, я тебя умоляю. Неужели ты не видишь, что твою газету читать невозможно? Какие «во всех областях»?!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Зая, я тебе сейчас открою страшную тайну. Только ты не пугайся, ладно? Газеты делают не для того, чтобы их читали, а для того, чтобы собственник на них зарабатывал деньги.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. После слова «читали» ты забыл поставить неопределенный артикль «тупые овцы».

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Не без этого. Однако если ты меня еще раз перебьешь, будешь оставшееся время сидеть здесь молча.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Я вся внимание.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Могу не рассказывать…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Молчу.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Классифайды за несколько месяцев выходят в ноль, следом — в плюсы и начинают отбивать бабло. На заработанное в каждой области мы ставим борды. Год — и в этом сегменте наружки тоже всех сдвигаем в топку. Со временем отожмем под себя рынок ситилайтов и лайтбоксов. Незаметно все монополизируем на якобы пяток корпораций, висящих на самом деле у нас на аутсорсинге. Вуаля! И все наше. Потом пристегнем телевидение — и наше «все» станет тотальным.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. И при этом вы не заденете интересов ни одного губернатора и ни одного мэра, кормящихся с этих рынков? Вот так вот — между струйками, да?!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Как говорит Панкрат, нельзя так напрягаться из-за чужих мелочных проблем. Помни, что ты всегда можешь ударить человека головой о бетонную стену два или даже три-четыре раза. Это придаст тебе уверенности.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. В смысле?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. В смысле — для плохо слышащих: холдинг — президентский.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. А… Не, это круто, что там говорить.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. А я тебе о чем?! Промо, испанский, обидки… Где ты в этом потоке, Зая? Вот о чем надо думать…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Дорогой, какие потоки?! Я твое грустное прошлое…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Мне с тобой не было грустно, не лги себе. И в отличие от тебя — заметь! — я не парюсь ржавыми якорями. Меня ничто не держит — я двигаюсь вперед, и мне любой ветер попутный. Я вчерашний — это лишь бледная тень меня завтрашнего! Мне просто необходимо постоянно прорастать из себя прошлого в себя будущего.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. У тебя новый коуч?!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Нет, я сам себе наставник! Вот, кстати, пример тебе наглядный. Помнишь Егора?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Верстальщик который?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Вообще-то он дизайнер. Ну да неважно, он, короче, ехал зимой, сбил мамашку с малым. Малой в реанимации, мамка упаковалась. Егор, понятно, был датый. Протокол, обследование, все как водится. Мобилу менты забрали, самого кинули на кичу. Вопрос, что бы ты делала на его месте?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Пошла по этапу, усыновила малого, всю жизнь бы себя кляла… Господи, кошмар-то какой…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Вот! Во-о-от!!! Ты — жертва, изначально. Что я тебе и пытаюсь втолковать.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Хорошо. Что сделал ты?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Оплатил лечение малого. Оплатил похороны. Оплатил хотелки семьи. Выкупил у мусоров Егора. Он закинул все шабашки, пашет теперь только на нас. За полгода нарисовал мне два новых журнала, переписал дизинг портала. И все это помимо текучки. Не бухает. Жена беременна вторым. Все счастливы!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Кроме убитой матери и сироты-калеки…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. А так еще бы один сидел! Ты того Егора видела?! Учитывая его татухи, туннели в ушах и остальной бэкграунд, чалился бы он тяжело да под шконкой — и не факт, что вообще дотянул до конца срока. Его жене с малым было бы лучше? Или нам искать человека на три издания сразу?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Это твоя логика — весь мир в кармане.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. А твоя что? Весь мир — страдание? Это твой выбор, детка?! Мы выбираем движение и жизнь. Вот так вот, Зая…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Да, круто, что там…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Именно. Завтра мы Самому сделаем холдинг. Через два года уже накачаемся так, что будем держать минимум четверть страны за жабры. А тут президентские подоспеют. Аутдор — наш, классифайды — наши, причем тотально. За два года конкретно порешаем с парочкой телеканалов и с FM-станциями. Ты поняла, да?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Только про дежавю не надо, я помню, что мы все это уже делали.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да! Именно! На уровне области. И ты в этом процессе не просто участвовала, а работала. Причем хорошо работала. Наш глянец занимал свою достойную нишу. И «Радио-МурМур» — тоже. Все это было — и будет снова на новом уровне. Но тебя уж здесь нет…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Я не поняла, ты меня на работу приглашаешь, что ли?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да я ж откуда знаю?! Это твоя жизнь и твой выбор. Лично я — открыт для любых перспектив…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ты сильный, целеустремленный и крутой, а я слабая одинокая женщина. Мне нужно время, чтобы пережить, свыкнуться и… найти себя — новую.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. «Рыська — слабая женщина». Срочно внести в анал истории, или я не сдержусь и разрыдаюсь от смеха.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. А еще ты толстокожий…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Это да.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. И грубый…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Сразу, как тебя тогда увидела, все про тебя поняла. И страшно испугалась… Никогда тебе этого не рассказывала.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Лады, ржать не буду. Не, ну серьезно — чего испугалась?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Тебя!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. В смысле?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ну ты же на меня глаз положил, я это сразу почувствовала. Ну вот я и испугалась, что… в общем, стало страшно.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ну что тянешь, Зая?! Колись давай!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Что отвечу тебе? Испугалась. Нельзя было в тебя влюбляться, вот что… Животное!

Рысякина стеснительно смеется.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. О! Другое дело, а то куксилась тут. Расскажи лучше, как ты дефилировала по подиуму так, что зал замирал, закусив губу…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Это я умею, спорить не стану.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да, я помню, шла по ниточке, чеканя шаг на каблучищах. Я так в кроссовках ноги переломаю.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Понимаешь ли, Сенечка, моя школа позволяет это делать в любых условиях и на таком уровне, который в принципе не может присниться всем этим анорексичкам. Ведь я — балерина, а не самоходный тремпель. Уж ты-то должен понимать разницу.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Я — понимаю. Всегда гордился тобой. И сейчас горжусь. Посмотри на себя…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. А что мне смотреть, я была звездой, я ей осталась. Работаю над собой, тренируюсь. На подиум, на сцену — хоть завтра.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да-да-да-да!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Хорошо. Может быть, на сцену — послезавтра.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. А на слабо?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. А давай!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Три метра лифта. Фас! Это — подиум. Пройдись!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Пф… Кыш с дороги.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Куда?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Под стеночку!

Шкорняк улыбается, отодвигается, прижимаясь спиной к приборной доске, вглубь лифта. Рысякина широким движением ставит сумку в противоположный угол, под зеркалом. Входя в образ, встряхивает плечами. Профессиональной походкой манекенщицы с вызовом проходит до дверей лифта, лихо разворачивается и, стегнув Шкорняка платком по носу, вновь эффектно проходит к зеркалу. Шкорняк пораженно молчит. Рысякина открывает сумку, достает косметичку и начинает подкрашивать губы.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Вот так, дорогой. По два часа четыре раза в неделю у станка ногами отмахать плюс пару раз бассейн и после семи вечера не жрать. Ничего сложного, одним словом.

Там же. Те же.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Что у тебя на личных фронтах?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Тишина.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. А что так?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Работы много, я ж тебе весь день об этом толкую.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Подумаешь! Полный офис девок, Таша — твоя секретарша сисястенькая… или эта юная звездулька, как ее там… Лерочка с кол-центра?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Понятно, на безрыбье и кулак — блондинка… но — нет.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Вау! Мы больше на сафари в зоопарк не ходим?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Лена, я сказал — нет!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Прости… В теннис-то хоть рубитесь?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. О да! Кстати! Я стал стабильно драть Лексейигрича. Он за полгода четвертую или пятую ракетку размолотил о корт!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Да ты что! А говорил: «Не мое!»

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Аппетит приходит прямо в кабаке.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Это понятно, но Лешу…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Лады, по секрету: два раза в неделю работаю с тренером из олимпийки… А уже по субботам ломаем Лексейигричу клюшки!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Вот! Я знала! Я знала — без подвоха тут не обойдется!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Зая, я все вопросы решаю системно, пора бы привыкнуть… Жаль, ты Лешиных оров не слышала!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ты же знаешь, я его не люблю.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Понятно, правда, я так и не понял: за что именно? Вы же не контактировали практически?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. А зачем тут причина? Если человек дерьмо, то это у него на лице написано — большими коричневыми буквами.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. А, не — вспомнил! Ты один раз им страшно возмутилась. Было дело, точно. Помню! Я тогда сдуру рассказал тебе его приключение, когда на свадьбе, куда Лешу пригласили в качестве бывшего друга невесты, он всякий раз дико орал «Горько!», с восторгом вспоминая, как кончал ей в рот.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. По-моему, одно это «приключение», как ты соизволил выразиться, уже законченный портрет подонка. Что вас объединяет, не могу понять!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Он один из управляющих медиахолдинга, директор трех направлений, мы завязаны с ним в куче схем. Рвануть их — потерять огромные куски бизнеса. Десятки, если не сотни людей пойдут по борозде. Тут приходится закрывать глаза на некие особенности личности компаньона.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Это понятно. Ты бы никогда до такого не опустился…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Я — не он, тут ты права…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. В зал продолжаешь ходить, вижу?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Не, на зал уже ни времени, ни сил не остается, забросил. Но и так хватает, если без кабаков и вечерних возлияний с обжираловом.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. В форме, значит?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ага!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Хорошо! Давай, твоя очередь на слабо ответить…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Например?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. О! Сальто назад, твое любимое…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Здесь? Шею себе сломать?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Не знаю, мне высоты хватает…

Рысякина отворачивается к углу возле зеркала, поддергивает юбку и делает красивое балетное движение со шпагатом стоя. Быстро становится на обе ноги, одергивает юбку и поворачивается к Шкорняку.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Слабо?!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да не вопрос!

Шкорняк сбрасывает с плеч пиджак и аккуратно укладывает его под стенку. Забрасывает конец галстука за спину и падает на руки. Заводит левую на поясницу, потом легко отжимается несколько раз на одной руке. Отжавшись, упруго подскочив, встает на ноги и начинает отирать ладони.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Подожди, Сенечка, сейчас…

Рысякина лезет в сумку и достает оттуда упаковку влажных салфеток.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ну и сумочка у тебя!

Шкорняк смеется и вытирает руки о салфетку. Рысякина забирает использованную салфетку и аккуратно прячет ее в сумке.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Сколько тебя помню, такой аккуратисткой ты и была.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Есть такое…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. А помнишь наш первый ужин в «Тройке»?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Это когда ты цыган до пены изо рта на бис гонял?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Нет, раньше, когда ты со мной танцевала. Помнишь — как? Выставив острые локоточки, чтобы, не дай боже, сиськами меня не коснуться.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Давай присядем, второй час на шпильках мне не выстоять.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да вот на пиджак садись.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Тут покрытие, зачем дорогую вещь мять?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Во-первых, это твид — ничего ему не будет, а во-вторых, на то вещь и дорогая, чтобы выдерживать всякий экстрим…

Рысякина кладет сумочку и садится на постеленный пиджак. После небольшой паузы Шкорняк садится рядом. Сидят, опираясь спинами на стенку лифта.

Пауза.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Помнишь ту мелодию?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Конечно…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Можешь меня набрать? А… ну да… Сейчас, подожди…

Рысякина опять лезет в сумочку и достает смартфон. Что-то набирает. Совсем тихо звучит музыка.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Не, так не годится — не слышно.

Шкорняк набирает что-то в планшете. Звучит та же мелодия, но значительно громче. Рысякина удивленно смотрит на Шкорняка.

Пауза.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Вот уж никогда бы не подумала!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ну, ты много обо мне не знаешь. Или видишь не так, под своим углом…

Звучит музыка. Оба напряженно молчат.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ты ждешь, когда объявят белый танец?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. А… да! Нет, сейчас…

Шкорняк опять лезет в планшет. Та же мелодия звучит сначала. Он пружинисто встает.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Мадам?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Я уже думала, что все господа под Перекопом кончились…

Рысякина, улыбаясь, подает Шкорняку руку и встает. Тесно обнявшись, танцуют медленный танец. Музыка заканчивается. Продолжают стоять, обнявшись. Рысякина поднимает голову с его плеча.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Я…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Помолчи…

Шкорняк, не выпуская Рысякину, вцепляется в ее губы долгим поцелуем.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Ох…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Как в прошлой жизни…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Давай сядем, а то мы сейчас дотанцуемся…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Хорошо… Мне так хорошо, как будто я чуток кокса дернул…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Сравнил…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Извини! Я не в этом смысле!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Поняла-поняла, не оправдывайся…

Они снова садятся на пиджак, Рысякина обнимает Шкорняка, прижимается к нему и кладет свою голову ему на грудь.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Мне не было так спокойно тысячу лет.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Только потеряв — понимаешь…

Пауза.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Поцелуй меня — так — еще раз…

Шкорняк обнимает Рысякину. Долго страстно целует ее в губы. Рука Рысякиной с груди опускается ему на пах.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Зая, что ты делаешь?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Теперь ты помолчи…

Рысякина резко встает, снимает трусики и бросает их через плечо на пол. Опускается на колено, расстегивает ремень Шкорняка и буквально рывками спускает ему брюки. Тот негромко смеется, но не противится. Она садится сверху.

Начинается половой акт.

Половой акт заканчивается совместным оргазмом. Рысякина, запрокинув голову, громко, с надрывом, кричит в потолок.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. О-о-о!..

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Сейчас умру…

Пауза.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ты это называешь стоном оргазмирующей кошки?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Я не помню…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ты только что поставила на уши всю гвардию Панкрата.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Да пошел он…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. У ремонтной службы, поди, молотки из рук попадали…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Вместе со службами…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Так здорово и не припомню.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Чаще надо в лифтах ездить…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Дорвались…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. У меня все это время никого не было…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Не хотела?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Нет. Просто я продолжала любить тебя…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Моя девочка…

Не слезая со Шкорняка, Рысякина нежно целует его в губы.

Из сумочки Рысякиной доносится треск вызова портативной радиостанции.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Это что?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Не знаю…

Рысякина тянется за сумочкой, достает рацию, нажимает тангенту.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. На связи…

ГОЛОС В РАДИОСТАНЦИИ. Елена Константиновна, не хочу вас отвлекать, но через пять минут вода пойдет в хату…

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Отбой.

Не слезая со Шкорняка, Рысякина кладет портативную радиостанцию в сумочку и снова опускает голову ему на плечо.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Достали…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Подожди, это же Дэн!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Нет, это наш экспедитор…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да я тебе говорю, Дэн!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Это не он, расслабься…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Но ведь я… э… Але! Ты течешь! Эй! Э-э-эй!!!

Шкорняк рывком скидывает Рысякину. Та ловко вскакивает на ноги. Выгнувшись и задрав перед юбки, продолжает мочиться на Шкорняка уже стоя. Тот, лежа, лихорадочно натягивая штаны и, неловко отбрыкиваясь, пытается убрать ноги от струи.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ты с ума сошла?! Что ты творишь?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Возможно, ты не знаешь, но метить добычу, испражняясь на тушу павшего льва, — это характерный обычай кошачьих.

Шкорняк вскакивает на ноги и отшатывается от Рысякиной.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Лена, очнись!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. А еще ты забыл поцеловать мои груди.

Рысякина, подступая к Шкорняку, рывком раздирает блузу до пояса, срывая чашки лифчика на живот.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Хочешь?!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Зая! Заечка, что с тобой?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Значит, уже не хочешь… Плохо дело.

Рысякина хватает и раздирает рубашку Шкорняка.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Идиотка, что ты творишь? Ты оцарапала меня!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Разве это поцарапала?

Рысякина резко бьет скрюченной ладонью, распанахав Шкорняку лицо. Видна кровь. Он в ответ тут же отвешивает сильную пощечину Рысякиной. Та, чуть не падая, отлетает к зеркалу. С ноги ее слетает туфелька.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Каблук мне сломал…

Отшвыривает прямо с ноги в лицо Шкорняка вторую туфельку.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Охренела?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Тебе надо бы заранее пристраститься к субдоминантному спариванию. И заодно полюбить вкус боли. Привыкай — это только начало.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ты че, свихнулась, тварь?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Видишь, как вышло… Дашка тоже упомянула в записке, что ты ее лупил… Эх ты… Ублюдок конченый…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. В какой, на хрен, записке?! Что ты несешь, животное?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. В той самой записке, урод… В предсмертной!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Чего?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Дашка повесилась. Из-за тебя, мразь, повесилась. Будь ты проклят, нелюдь!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ах ты ж сука… Подставляешь меня?!

Лифт судорожно дергается раз, потом другой.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Наказать меня решила, значит?..

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Тебя? Господи, о чем ты?! Где ты и где я? Да ты, кроме себя великого, вообще вокруг хоть что-то видишь?

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Что ты несешь, тварь?!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Неважно… Не в тебе дело — это я себя наказываю…

Рысякина поворачивается и сильно бьется лицом о стену. Откидывается и второй раз врезается носом уже в зеркало. Обильно течет кровь, также рассечена бровь.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Видишь — зеркало треснуло. Плохая примета, чувак… И кровь еще… Нехорошо так поступать! Совсем нехорошо.

Рысякина отирает ладошкой кровь и брызгает крест-накрест ею в сторону ошалевшего Шкорняка.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Считай, что я тебя окропила… И похерила заодно — тоже…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Ну все, конченая. Сгною тебя, суку! Быстро рацию сюда и бутылку свою! Что ты там мне подсыпала?! Бегом, я сказал!!!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Начинай прямо сейчас — делай как я…

Рысякина, сгибаясь и помогая себе всем корпусом, страшно визжит, срывая горло…

Лифт, дернувшись еще раз, едет вниз.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Млять! Сумку сюда, сказал!!!

Шкорняк кидается к Рысякиной. Та, продолжая визжать, падает спиной на задвинутую за себя сумку и встречает его ударами ног. Они борются. Рысякина рычит и, вцепившись в его лицо ногтями, сильно расцарапывает. Шкорняк отшатывается. Рысякина прицельно лягает того в голову, и он отлетает.

В это время лифт останавливается. Открываются двери. Там массовка: наряд полиции, спасатели, охранники торгово-выставочного комплекса. Вокруг собираются посетители.

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ. Стоять всем!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК (поднимаясь на ноги). Арестуйте эту суку! Она симулянтка!!!

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ (обращаясь к наряду). Взять его! (Поворачивая голову к бригадиру спасателей.) Быстро скорую сюда!

Двое полицейских бросаются к Шкорняку, пытаются надеть на него наручники. Тот упирается, вырывает руки и не дается полицейским. Тем временем один из спасателей начинает что-то быстро говорить в гарнитуру своего переговорного устройства.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА (рыдая, лежа в противоположном углу у зеркала). Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Эй, офицер! Ты сдурел?! У этой суки в сумочке рация и бутылка с остатками наркоты. Кого ты слушаешь?!

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ. Молчать!

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК. Да ты, козел, знаешь, кто я?!

Старший наряда полиции, не выпуская левой рукой плечо Шкорняка, коротким ударом справа бьет того кулаком в правое подреберье. Шкорняк складывается пополам и, задохнувшись, падает на колени. Полицейские живо защелкивают на его руках браслеты.

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ. Охрана! Этого быстро в свой офис…

Двое полицейских рывком поднимают Шкорняка на ноги. Спасатели и охрана комплекса пытаются оттеснить от лифта напирающую толпу.

АРСЕНИЙ ШКОРНЯК (сквозь спазмы диафрагмы, посаженным голосом). Ну все… мусор… кранты тебе. Попомнишь еще. Я тебе устрою, гнида…

Старший наряда полиции практически незаметно резко рубит по горлу Шкорняка внутренним ребром ладони. Тот хрипит и повисает на руках полицейских.

Наряд сквозь толпу зевак волоком утаскивает хрипящего Шкорняка прочь.

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ (поворачиваясь к бригадиру спасателей). Ты видел, что он на меня кинулся?

БРИГАДИР СПАСАТЕЛЕЙ. Мы даже испугаться за тебя успели, командир!

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ (обращаясь к бригадиру и двум спасателям). Ты, ты и ты — будете понятыми… За мной!

Вчетвером подходят к плачущей на полу Рысякиной.

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ. Гражданочка! Что здесь случилось?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА (продолжает скулить). Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ. Девушка, вы меня слышите? С вами все в порядке?..

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Он…

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ. Что? Громче!

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА. Он…

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ. Он — что?

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА (сквозь всхлипывания). Насиловал… меня. Убива-а-ал… (Вновь рыдает в голос.)

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ (выпрямившись и обращаясь к бригадиру спасателей). Так. Гони всех отсюда. Пару вменяемых придержи понятыми, пока бойцы мои подтянутся.

БРИГАДИР СПАСАТЕЛЕЙ. Сделаем, командир…

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ. Одеяло есть?

БРИГАДИР СПАСАТЕЛЕЙ. Ща!

Подходит спасатель с одеялом. Рысякиной помогают подняться. С головой укрывают одеялом. Она одергивает юбку и поднимает с пола сумочку. Старший наряда протягивает руку к сумке. Рысякина быстро заводит правую руку к себе в промежность и поднимает ему навстречу окровавленные, выпачканные в слизи пальцы. Полицейский инстинктивно отшатывается и опускает руку.

ЕЛЕНА РЫСЯКИНА (сквозь гримасу и слезы). Пожалуйста! Отвезите меня… в больницу! Срочно… Он кончил в меня… Я не хочу от него детей…

Прижимает сумку к животу, запахивается обеими руками в одеяло и, согнувшись, опять сотрясается в рыданиях.

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ (обращается к спасателям). Где скорая?!

БРИГАДИР СПАСАТЕЛЕЙ. Да вот, на подъезде… тут же рядом совсем…

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ (обращается к одному из спасателей). Остаешься здесь. В лифт не заходить. Ничего не трогать. Никого не впускать, пока не сменят или не приедет экспертно-криминалистическая группа. Понял?!

СПАСАТЕЛЬ. Да-да. Конечно!

СТАРШИЙ НАРЯДА ПОЛИЦИИ. Все, выводим… Да, в шею гоните их всех отсюда!

Полицейский и спасатели быстро ведут сквозь толпу закутанную в одеяло босую Рысякину. Навстречу спешит прибывшая бригада скорой помощи. Столпившиеся посетители торгово-выставочного центра возмущенно гомонят и бесцеремонно снимают происходящее на гаджеты.

ОДИН ИЗ ПОСЕТИТЕЛЕЙ (закончив съемку на смартфон и отойдя в сторону, набирает номер). Макс, аларм! Аларм, я сказал! Быстро на красную плашку и на главную. Да, на главную! Да пофиг… ставь, говорю тебе! Пиши капсом: «Кровавое изнасилование». Восклицательный знак. Теперь болдом: «Задержан с поличным медиамагнат Арсений Шкорняк». Точка. Поиграй цветами, но все жестко и в мальборо — черный и белый на красном. И что?! Да пофиг! Вешай прямо сейчас! Я еду в редакцию… Какие шутки, Макс?! Я сейчас на месте. Прямо здесь — в «Панкратоне». У меня и фото, и видео, как его тут вяжут. Все снял — кровищу, трусы рваные в лифте. Я тебе говорю — мрак. Буквально с девки сняли. Ее в больницу, а Шкорку менты повязали… Ага, точно! И не говори! Таки спалился Арсенчик. Чудило отчудилось. Ниче, отольются теперь слезки. Короче, ставь, Макс! Еду! Будем первыми!!!

Занавес.

Январь 2016. Луганск, ЛНР

В полной темноте слышно тяжелое дыхание, прерываемое иногда надсадным кашлем. Раздается лязг открываемой металлической двери, и в темноту врываются мельтешащие блики ручных фонарей. В сполохах видны тени, волокущие безжизненное тело голого окровавленного мужчины. Они распахивают решетчатую дверь, швыряют узника в камеру. Грохот запоров. Тени исчезают. Слышны лишь стоны и хрип. Кромешная тьма.

— Крам, ты говоришь, Манжулу по жизни знал?

— Если то был ваш Манжула. И то — не знал, а видел пару раз, когда в Ворошиловском предвыборку отрабатывали. Я же тебе говорил, он тогда подъел сенца и за кабана байку рассказывал.

— Че там вообще было?

— На выборах?

— Нет, с кабаном…

— А… та два придурка свинью резали. Но травил физрук знатно. Вышло у них так. Одна бабка пригласила соседа с приятелем забить хряка. Мужчины солидно приняли по стакану, поймали свина и без затей дали ему в лоб кувалдометром. Тот закатил глазки, дрыгнул для порядка копытцами, обгадился и затих. Дело сделано — пошли мужики водочки выпить. Только налили, как хряк очнулся и стал звать на помощь, причем громко так звал, до самоизумления. Те, хлопнув по Марусин поясок, хряка поймали, подвесили за задние ноги и сунули Пятачку ножа под ребро. Свин пораженно затих. Решили, значит, что все — состоялась казнь. Послали женщину за водкой. Накатили. Начали щетину палить. Свин ожил — стал материться и снова звать соседей. Изрядно окосевшие забойщики заголили провод переноски и дали в свиной пятак двести двадцать. Кабан, подзарядив батарейки, заверещал еще сильнее. Когда физкультурник заглянул выяснить, что так долго делают со свиньей поселковые придурки, то застал двух синяков, пытающихся утопить его голову в ведре с водой. Оба мокрые до нитки, злые, но решительные.

— Теперь, наверное, оба здесь себя нашли.

— Точно! Старшими, как ты говоришь, дознавателями…

— Расскажи еще что-нибудь…

— Например?

— Ну, про выборы свои — кого-то хоть выбрали? И как ты вообще в это движение попал?

— Да как попал… Из цирка!

— Да ты че?!

— Ага. На самом деле совсем ничего там поработал… Так, поставили несколько утренников, провели с пяток концертов да сняли пару раз бабла с народа на всяких тупых шоу. Правда, посмотрел изнутри на цирковую жизнь.

— И шо — весело живут товарищи артисты?

— Та мрак…

— Че так, чувак?

— Бухают по-страшному, Яков, круче лишь в армии заливаются. Извращенцев много, и вообще. Еще ужасный быт народу трэша добавляет — затрапезные гостиницы, жизнь на колесах, вонь эта вечная. Нездоровая тема в целом. Но главное, что циркачи, насколько я понял, в большинстве ущербные как творческие люди. Это если, конечно, самых известных не считать и владельцев аттракционов — те с советских времен были узаконенными капиталистами и рабовладельцами. А в массе своей актер цирка — это переросший спортсмен, так и не ставший настоящим артистом. Отсюда такие комплексы, что круче только у актрис уездных театров и прочих опербалетов.

— Ну, то такое: внимание там, слава… сама проблема где? Работа, зарплата, путешествия — все есть, ну не всем же с экранов нимбом отсвечивать?!

— Вот именно, что «такое»? Был один мастер по ремонту и созданию аксессуаров для иллюзиониста. У него с этим фокусником был невинный «голубой» роман, а иллюзионист меж тем имел кордебалет, где кобыл штук двадцать — и все как на подбор: под метр восемьдесят каждая. А мастер его дико ревновал и гонял каждый раз, как нажирался, то есть строго раз в неделю, без прогулов. Тот синяки замажет гримом — и на манеж. Так они и жили большим творческим коллективом. Или попроще случай из той же рапсодии. Решил как-то заезжий инспектор манежа после аншлага угостить униформу — богатым опытом поделиться. Пошли квасить к ним в раздевалку. Один мальчик, похожий на волнистого попугайчика, опоздал, и его заставили выпить штрафной стакан мадеры. Пацаны молодые, слабые на крепленое, одни как-то еще по домам разбрелись, а смазливый опоздун, не осилив забега, так и отъехал прямо там. И пока проспался, коварный шпрехшталмейстер успел воспользоваться его беспомощностью. Но главное, что потом, даже не потрудившись натянуть штаны себе и своему сладкожопому баловню, рухнул спать рядом. Скандал вышел гомерического накала. А еще застал совершенно дикий, силы мексиканских страстей, роман между атлетом живой пирамиды и молоденькой клоунессой из шоу лилипутов. Он — запойный алкоголик, она — осатанелая нимфоманка. Как они там это делали, я не хочу даже себе представлять — у него шея была шире, чем у нее плечи. Однако он от нее реально прятался, в том числе зарываясь в сено на конюшне. Первый и единственный человек в моей жизни, выпивавший флакон «тройного» из горлышка. Оно, если помнишь, узкое. Высасывал, как младенец бутылочку, и расплывался в совершенно невероятной, блаженной улыбке. Таких баночек он мог насосать штук десять за вечер. Как тебе 750 миллилитров неразбавленного одеколона?

— Ну, атлет, че там, где уж нам, любителям.

— Звери — отдельная тема. Ставили шоу «масок ужасов» на Хэллоуин, а в цирк как раз на гастроли номер со слонами привезли. Днем они деток развлекают, вечером мы взрослых пугаем. В это время я с Аленой сошелся. Распорядок у нас был такой: приезжаю вечером — звоню в квартиру. Она вначале открывает лоджию, потом мне. Я бегу на балкон, Алена за мной все двери закрывает. Я раздеваюсь там догола с трусами-носками и стучусь. Она открывает, и я лечу в ванную. Утром все в обратном порядке.

— Прямо так?

— Да. Вся служебная часть цирка, от гримерных до форганга, насквозь прованивается аммиаком даже без заходов в слонятник. Одежда там за два-три часа наберет запах до такой степени, что в автобусе люди шарахаются, а у самого от нашатыря глаза слезятся.

— Зато слоники красивые…

— Очень. Знаешь, почему кошки — ну, там львы, тигры — на манеже никогда не гадят?

— Ну а кто ж хлыстом по роже хочет!

— Там их еще до шамберьера в чувство приводят. Кошки работают, как правило, во втором акте — после антракта. Вот когда их привозят в передвижных клетках и выстраивают перед форгангом в туннель, то просовывают каждой под лапы стальные листы и колотят по железу молотками. Кошки в истерике делают все дела сразу, плюс выходят работать потом в центральную сетку манежа подавленные. Все! Простая физиология — и никакой магии.

— Ниче. Здесь бы их еще и гимн петь научили, стоя на задних лапах. Короче, ты познал в цирке, как с контингентом общаться, — на людях это все испробовал?

— Не все, но, кстати, посыл верный. Ты там кто, говорил, по образованию — инженер-технолог? Кузня, прессы, все такое, правильно?

— Ага…

— Вот тебе надо новую деталь, к примеру, отштамповать — какие вопросы ты будешь задавать заказчику?

— Ну, это целый процесс запуска производства. Что делаем, кому, зачем, какими силами и на каких мощностях? Но главный вопрос, разумеется: «Где здесь деньги, чуваки?!»

— На самом деле вопросы «что?» «где?», «когда?» никакой глубины не несут. Для технолога по-настоящему важны лишь вопросы действия: «почему?» и «как это работает?» Все остальное — зона ответственности менеджеров и финансиста. Поэтому как технолога меня интересует только «как?»

— Ну и как? Объясни?

— Приходит как-то лет сто назад клиент — небольшое полукустарное производство: переработка собираемой макулатуры в туалетную бумагу. Бумага, кстати, конкретное говно. У клиента проблема масштабов потери бизнеса — пара рыночных оптовиков заключила прямые договоры на поставки вагонных партий туалетки от некогда всесоюзного производителя. То есть ты понял: мелкие сыграли в крупный опт. Если клиент раньше как-то мог лавировать демпингом и оперативностью, то теперь он стал стремительно терять свой рынок. Заводик на грани закрытия, склад забит, а остановить закупку — равно отдать поставщиков конкурентам.

— Наши натравили бы прокурорских, делов-то.

— Это не работает. Дорога проторенная — другие операторы начнут работать вагонными партиями, а прокуратура стоит дорого, да и ну их на фиг вообще, тех прокурорских.

— Эт точно…

— Мы сделали проще. Генерировали слух и следом дали несколько публикаций плюс один телевизионный ролик, где, не называя цель атаки и без малейшего повода для исков, этот самый слух жестко и в лоб подтвердили.

— И что ты за молву подпустил?

— Утечку информации о нарушениях санитарных норм столичным производителем и десятках зафиксированных случаев заболевания резистентной формой псориаза ануса и генитальной зоны после использования туалетной бумаги оппонента.

— Млять… Как вас не отстрелили после этого?

— За что? За слух?!

— Не, ну это конкретно гнусно — не находишь?

— Кто-то пострадал? У чьих-то деток кусок хлеба отняли? Не?! Завод выжил, люди остались с работой — там, кстати, человек десять простых тружеников помимо заказчика. Налоги опять же в местный, ха-ха два раза, бюджет. Монополисту вагон туда, вагон сюда — конкретно по фигу. И кому гнусно?

— Да я за сам подход…

— Мне за мораль в продажах интеллектуальной собственности втирать, что проститутке про гигиену ротовой полости. На самом деле ничего не подло — это действенно и малозатратно. Заводику, кстати, потом еще помогли: подсказка про две банки хлора и флакон синьки в пульпу дали ослепительно белый цвет бумаги, а увеличение высоты рулона на полтора сантиметра — прекрасную отстройку от аналогов на витрине.

— Вот честно скажи: ты сам-то ей пользовался?

— Прикалываешься?! Нет, конечно. Ты бы видел, из чего и как они ту бумагу делают…

— Ну я ж и говорю, Крам, что гнусненько.

— А сама жизнь здесь? Да все эти годы, четверть века, я отсидел в этой стране, а не жил! Откусил, украл, вырвал с глотки — вот и добыл. Нет — перекусят тебя, переступят и поглумятся еще. И чем все это закончилось, посмотри?! А ты завелся за слушок — железа совести воспалилась?! Подумаешь, дали монополисту чуток ниже пояса — и что?! У тебя на заводе, к примеру, все в белом ходили, не иначе, да?

— Да че там того «Проммаша» — сколько я там проработал?! У меня на металлоломе самая жизнь началась. Вот где кузница кадров была и прикладные институты.

— Та я слышал! За «металлистов» еще с девяностых молва ходила.

— Ну, врать не буду, прозрачностью бизнес не грешит. Прямо скажем, достаточно криминализированная сфера деятельности. Однако, как говорится, безвинно ни одно животное не пострадало.

— Что вообще за бизнес — и где там бабки?

— Там, Крам, зарабатывают все — от закупки до переработки и от перевалки до сбыта. Оптовик гонит готовый лом в порт или на завод. Там свои схемы. Вокруг тоже народ кормится. Ну и дольщики, понятно дело, — менты с прокурорскими, котлонадзоры и всякие проверяющие.

— Чем занимался?

— Дорос до начальника перерабатывающего участка.

— Это как?

— Ну, закупщик везет нам все подряд. Мы это дело сортируем, пилим в размер по ГОСТу, грузим в полувагоны и по контрактам хозяина отгружаем получателю.

— Куда грузили?

— Много куда. В основном — в Турцию, на Измир Демир гнали, из него строительную арматуру изготавливали.

— Полноценное производство, выходит, было?

— Конечно! У меня была в аренде автомобильная и железнодорожная весовые, три крана — козловой и РДК на площадке и мостовой в цеху, плазменная установка и шесть постов газорезки со всеми коммуникациями. Плюс одиннадцать километров подъездных путей. Одних работяг — с дюжину. Считай, мини-заводик.

— И долго так работал?

— Да лет десять, считай.

— Так ты миллионером должен быть?!

— Ага… ща! Миллионером был хозяин. И главный принцип у него — чтоб никто под ним не забогател. Ну и крутил-вертел всякого, пока люди окончательно не разбежались. Жаль, поздно поняли. Все надеялись, что мы в армии Чингисхана, а оказалось, что это мелкий барыга разлива «дом, машина, любовница в шубе, плюс три раза в год оттянуться в Эмиратах, Европе и Таиланде с женой». На этом, как выяснилось, все амбиции его закончились. Зачем мелкому лавочнику в армии генералы? Ему и приказчик не нужен, сам со всем управится. Кстати, так и вышло — опустился потом. Сейчас живут небедно, но он уже не глава корпорации, а тряпочка на подхвате у жены — та маленькое ателье держит. Водила, грузчик, розетку там починить или кран на бачке, ну и сторож временами… А когда-то три корабля в месяц грузили всеми цехами с двух областей.

— Яков, прости, но у нас тут в провинции девять с половиной из десяти — мандавошки, если каждого вот так, как ты, аршином судьбы мерить. В столице большинство олигархов такие же гондоны, раздутые до размеров дирижабля. Просто сели вовремя на капитальную тему, где и насосались до неподъемных размеров. Посмотри, кто страну обрушил: они самые, точно такие же, как твой металлист. Тот хоть окружение высасывал, а эти само государство обескровили…

— Работал с ними?

— Со столичными практически нет, а с местными бонзами — в полный рост и на всех уровнях.

— Ну вот и заработал, считай. Миллионы, как я понимаю, тоже не прилипали, как собачье говно к штиблетам?

— Там жлобы знатные, твоего железного дровосека в разы круче, не боись.

— Не сомневаюсь. Но, рассказывают, за бешеные подъемы на выборах?

— Деньги лежат буквально под ногами, но тут же надо воображение иметь и желание что-то созидать, чего-то добиваться. А дровосеки хотят лишь рубить короткие, простые схемы. Давай расскажу тему. Ты знаешь, что в городе есть несколько подземных улиц?

— В смысле — улиц?

— В прямом. Прямо под проезжей частью Октябрьской тянется подземная галерея метров в триста. Поперек еще несколько тоннелей. Меж ними серьезные такие бомбоубежища со всеми делами. У ряда некогда государственных зданий и всех трех музеев есть огромные подвалы. Подземные галереи бывшего Свято-Никольского храма, о которых ректорат нынешней Академии культуры, похоже, не подозревает, раскинулись на три близлежащие улочки. Из ДК железнодорожников до самой реки ведет эвакуационный подземный ход, а в бывшие следственные подвалы теперешней седьмой больницы даже днем персонал не спускается. Знаешь что-нибудь об этом?

— Ну, какие-то слухи слышал, но так, краем уха.

— А я занимался этим профессионально несколько лет. Под центром города есть разветвленная сеть коммуникаций, большинство из которых законсервировано или наглухо заброшено. Однако часть в нормальном рабочем состоянии, так как это все — старый центр города, как ты мог заметить. Там только банков с пяток, и все они под вневедомственной охраной МВД. Менты и контролируют допуск на эти горизонты. Это предыстория. Теперь сама тема: во всем мире, особенно в Европе, такие коммуникации давно стали объектом системной коммерциализации. Несколько подземных объектов соединяют проходами, приводят все это в божеский вид, электрифицируют, делают вентиляцию и так далее. Следом краеведы рисуют городские легенды, историки создают мини-музеи, мастера лепят артефакты, бизнесмены строят рестораны и кофейни, а частные предприниматели — бутики и сувенирные лавки. Туристические агентства создают маршруты, а мы ставим рекламные носители и лепим из скучных чинуш мудрых пионеров нового фронтира. За год интенсивной коллективной работы город вдруг обзаводится интересным туристическим объектом, а власть получает в старом центре несколько новых улиц для системного кормления. Вопрос: сколько народных депутатов, мэров и губернаторов заинтересовалось этим проектом, когда все это не слова, а тупо видно со спутника, или проще дать команду ментам принести в кабинет карты подземных коммуникаций?

— Ну, если все на самом деле так, то такой проект, конечно же, лучше не трогать…

— Чего?!

— Да того, Крам! Региональные власти находятся в чутком равновесии. Такой серьезный проект в наших местечковых масштабах просто глобален и нарушает этот паритет. «Бабки» ведь со старта видны сумасшедшие. И первые же реальные подвижки, ну или там аукцион, просто сорвет всех с катушек. Центры сил перекосятся, и все пойдет вразнобой. Одной новой недвижимости сколько появится?! И никто не станет считать, какое количество тонн «зелени» надо еще туда инвестировать. И где гарантия, что ты случайно не вложишься в чужой карман, когда все контровесы посыпались? Не, чувак, тот, кто начнет у нас строить такой Лас-Вегас, неминуемо огребет пол-обоймы своих честно заработанных девятимиллиметровых «маслин».

— Вот об этом я и говорю: мандавошки.

— Ты за космические технологии говорил — об этом речь?

— Нет, то другое. Ты «Теплый Тема» знаешь?

— Ну конечно, чувак.

— Вот. Приходит раз их региональный директор и заявляет нам: мол, дайте нам креативный нестандарт, чтоб всех порвать — да на весь Союз, да на всю Европу, чтобы круче всех, «ва-аще в натуре»! Причем не пальцы пришел загибать: все официально — бриф, мокрая печать, как положено. Заявляет: мол, цена — не вопрос, понравится — купим любой проект. Как скажете… Подготовили предложение, расчетную смету. Предложили следующий порядок шагов. Первое. Оплачиваем в частном порядке у спецов Роскосмоса разработку искусственного спутника Земли, представляющего собой круглый пневматический каркас, и парус из полимерной пленки со светоотражающим покрытием радиусом в несколько сот метров. Посреди на весь диаметр диска — светопоглощающая буква «Т» с точечками на ней — логотип «Темы». Вторым шагом заключаем договор на регистрацию и создание объекта, его упаковки, системы раскрытия и координации спутника, чтобы он висел в одном месте и, как положено, отсвечивал — виден был откуда надо. Третьим шагом — оплата вывода спутника на геосинхронную орбиту. Даже посчитали, во что конфетка обходится: десятка «зелени» за разработку, чуть больше за создание. Вывод на орбиту самый дорогой — три-четыре тысячи за килограмм, то есть весь проект укладывается в пределы нескольких миллионов даже не долларов за маленькую искусственную Луну с твоим логотипом над европейским куском северного полушария.

— Насколько это дорого в порядковом исчислении для их обычной рекламной кампании?

— Понты. Один борд стоит от пятисот до штуки баксов в месяц. Плюс сотка на печать постера. Чтобы накрыть город, нужно минимум тридцать, а лучше пятьдесят плоскостей. Вот перемножь все это на количество городов и число областей. Посчитал? Теперь умножь на три — получишь еще и телевизионный медиабаинг. Остальные позиции бюджета просто не бери в голову — ты же на порядок цен хотел посмотреть.

— И сколько им понадобилось времени, чтобы сказать вам «нет»?

— Смеешься? Да они тупо отморозились.

— Чувак, ты вообще понимаешь, что таких, как ты, реально надо отстреливать?

— Жаждущим придется очередь занимать.

— Не, ну серьезно. Дай вам волю, вы все небо загадите рекламой, как эфир или улицы. Я представляю, что вы на выборах творили. Небось, покруче наведенного псориаза будет?

— Тебе правда это интересно?

— А че, давай колись, где удача мимо прошмыгнула?

— Впервые мы грянули в литавры еще на позапрошлых. Наш мальчик пошел в мэры и предсказуемо продул Андреичу, который тогда впервые впрягся в хомут презика и его камарильи.

— Андреичу тогда продул бы любой.

— Да. Задачи побеждать не стояло — следовало отстирать репутацию нашего мальчика, зашедшего вдруг в песочницу взрослых дядей. За ним ведь шлейф веселых приключений тянулся — мать честная. Вот и вышла у него такая себе политическая инициация. Все забыли про легендарные погромы, стрельбу в кабаках и разбитые тачки, а увидели молодого перспективного политика.

— Стоять! Ты не за Венечку Зализняка случаем речь ведешь?

— Ага…

— Млять… лучше б псориаз. Ну лады, давай — не перебиваю…

— К следующим мэрским мы пришли, всерьез подготовившись. Убедили мальчика ангажировать лидера местных социалистов Серафима Епифанова — оппозиция, но не националист, и опять же социально близок пенсионерам — нашей отборной пехоте. Следом на корню купили всех мало-мальски заметных ажурно-лиздов даже из числа партийных и коммунальных СМИ. Наши неизбалованные провинциальные телевизионщики, газетчики и интернетчики с приходом кодлы презика вообще от безнадеги желчью икали. Принципиально важно, что мы договорились с вусмерть разосравшимся с областными элитами хозяином телерадиокомпании «Итэра-ТВ» и даже с ее капризным директоратом. И нациков, кстати, до кучи прикупили в пул. Ту же Яну тупо посадили на зарплату, а как она редакцию ломала, уже не наш головняк.

— Яна?

— Редактор «Красного поля». Прикинь — и они работали на Серафима.

— Боже…

— Та ладно! Нормальная, почти не сумасшедшая баба, такой себе гибрид Красной Шапочки и Трезора. Нам важно было не столько какашками в Андреича кидаться, а чтобы против Серафима, отныне нашего с потрохами, нацики свои грандоедские говнометы не расчехлили. Ведь главная фишка была вовсе не в управляемом медийном поле, а в запуске впервые апробированной в городе технологии праймериз.

— Слышь, Крам, а это слово можно при ментах произносить?

— В смысле?

— Ты не выпендривайся — по-русски говори.

— Предварительные выборы. Мы создали симулятор отбора кандидатов горожанами. Как бы не партии и самовыдвиженцы идут в мэры, а город делегирует своего кандидата. Потом нашего Франкенштейна как победителя общественного волеизъявления выставили против Андреича, успевшего за первую каденцию утомить и город, и элиты.

— Ты хочешь сказать, что это ты придумал кампанию «Народный мэр»?

— Да. Мы придумали. Наш штаб. И придумали, и реализовали.

— А палатки, урны, волонтеры — тоже ваши, выходит?

— И разводняк в телевизоре, когда Зализняк добровольно уступил лидерство Серафиму и вошел в его команду в прямом эфире, — тоже мы. И все газеты-интернеты, и учителя-врачи, и заводчане твои любимые с «Проммаша», и даже митингующие на рынках тетки — тоже мы. За какие-то несчастные четыре месяца мы полностью переформатировали город — от медиа и лидеров мнений до пенсионеров и мамашек на детских площадках.

— Да, помню, еще «Ледокол Епифанов» был.

— Да. Второй этап — перед заключительным, третьим выстрелом: «Команда Епифанова».

— Но вы же все равно проиграли?!

— Кто тебе сказал?

— Ну как, чувак?! Епифанов проиграл, Андреич — мэр.

— А на каких условиях — знаешь?

— Ну так рассказывай — чего резину тянешь?

— Рассказываю. Наверху расклад был такой. В партии за выборы отвечал Колунов, контролировал выборы глава президентской администрации, а Сам ездил по стране: днем размахивал руками и улыбался на митингах, а по вечерам откусывал головы напортачившим донам. Мы тем временем выходим на финишную прямую. Все соцопросы показывают, что Андреич с партией власти в глубоком пике. Значит, скоро в город приедет Сам и вырвет губеру что-нито лишнее в организме. Наступает момент истины. Зализняк идет к элитам и предлагает им сделку. Губерния посылает заигравшегося мальчика прямо по коридору и налево. Веня ночью вызывает меня к себе и говорит: «Марк, делай что хочешь. Бюджет любой. Весь этот гадюшник взорвать в клочья! Мне по фигу, что будет. Что хочешь и как хочешь. Срок исполнения — вчера…» Одним словом, команда «фас!».

— Я весь в предвкушении запредельно радиоактивного псориаза.

— Зря смеешься. Там реально могли приехать ребята, вывезти всех штабом в посадку и выдать на самообслуживание каждому по штыковой лопате.

— Не перебиваю!

— Зашли мы с двух сторон. Вначале выпустили на арену местную богемку: контркультурщики, блогеры, гомосеки.

— Даже так?!

— Да. Написали им сценарий в формате классического акционизма, по которому они провели костюмированное действо под девизом «Геи за Андрея».

— Я помню.

— Провели, надо сказать, бездарно, испортили сценарий и украли часть денег. Но то не важно. Пока наши элитки тупили на голубой карнавал и пытались отдуплиться, что происходит, — настал день «Ч». К концу голосования они поняли, что проиграли вчистую, и подсчет голосов по беспределу был остановлен на трое суток. И вот тут в двух центральных СМИ вышла небольшая заметка о том, как наш губер и его команда подставили презика, забив на его процедурный указ. О нашем кризисе трубили все, однако вовремя подоспевшая интерпретация с жирными точками над «i» вызвала настоящий взрыв — дело вышло как умышленный саботаж и шкурное самоуправство элиток к приезду Самого. Но и это — не главное. Вся фишка концентрировалась в использовании технологий мониторинга, которыми пользуется администрация президента. Им ведь надо как-то тотально отслеживать все интернет-пространство государства и сопредельных стран? Вот для этого существует определенный алгоритм мониторинга и отбора — какие из публикаций в какую очередь выдергиваются из медийного потока, с каким грифом и в каком порядке подаются на стол главы администрации. Я этот алгоритм узнал, нашпиговал текст маяками и врезал со всего размаха — ломом да промеж ушей.

— Выходит, губера тогда снял ты.

— Да. Лично. Почти в одиночку. Никто этого не понял, даже наш мальчик.

— Или сделал вид…

— Это — возможно…

— И дальше?

— Когда Сам уехал и местные смыли кровь с вазелином, временно исполняющему позвонил Колун: мол, что у вас там за шапито? Ему доложили как есть. Он дословно велел: «Задрали, жлобы! Дайте пацанам, что они просят, но мэр — наш. За сутки вопрос закрыть». Господина Зализняка и господина Епифанова вежливо пригласили в Белый дом, и к полуночи компромисс был достигнут. Наш мальчик получил весь рынок наружной рекламы города и ключевые места для своих людей в исполкоме горсовета — реклама, транспорт, бюджетный комитет. В качестве суперприза — письменно заверенную договоренность, что через два года он идет в парламент от партии власти. Епифанов получил для городских социалистов должность секретаря городского совета, а также заверения в крепкой нерушимой дружбе со стороны нового губера и нашего мальчика.

— Серафима кинули?!

— Да.

— Что получил ты?

— После трехмесячных мытарств мне пообещали поднять зарплату и вручили золотой «паркер» за штуку баксов. Чувств унижения — не передать: ощущение безнадежной обиды, как вкус во рту от поцелуя пожилой шлюхи.

— И?!

— Ушел. Я ж ведь злопамятный, как хорек. Подумал: да ладно, сука, — оставь себе на похороны!

— Тебя тоже кинули…

— Да.

— Чувак, я ждал этого с самого начала рассказа. Видишь? Достаточно одной оплеухи, чтобы всякий кураж сдуло, как нежнейшую пыльцу с крылышек бабочки. С мизантропией такой трюк не прокатит. Да… Ты спасибо мальчику-то хоть сказал?

— За что?

— Ну как… Спасибо, что деньгами! Ведь тебя на самом деле не кинули, а пощадили — шанс дали. Ты вообще представляешь, в какое чудовище ты бы вырос там, в том гадюшнике?! С твоим-то стартовым капиталом и послужным списком — псориазы, «Геи за Андрея» — старики, небось, и бабушки в расход пошли?

— Пошли, конечно, — через два года.

— Да… Кидалово — наше все.

— Тоже вкусил?

— Ну, Крам, спрашиваешь?! Святое дело.

— Знаешь, долго думал потом, мучился — где я лоханулся?

— Придумал?

— Не-а… Пришел к мирному соглашению с самим собой на тему: «С мразями работать нельзя». Самое страшное здесь в том, что я убил годы, сражаясь за будущее тех, кому, как мне кажется, лучше было засохнуть на трусах своих отцов.

— Считаешь, что Зализняк — мразь?

— Как минимум козлина неблагодарная и ничтожество.

— Человек, которому удалось в провинции построить бизнес-империю в таком окружении, как наш бывший губернатор? Стать впоследствии народным депутатом и еще неизвестно до каких высот дорасти уже на государственном уровне, кабы не война, — ничтожество?! Ты себя слышишь, чувак, или все еще расцарапываешь ранку былой обиды?

— Хорошо. Веня — икона стиля и праведник.

— Ты не злись, слышишь. Он не праведник, и не мразь, и даже не мандавошка в твоем понимании. Он человек на своем месте, в своих обстоятельствах и в своем праве. Ты работал? Да. Мог украсть? Мог. Украл? Нет. Почему?

— Что значит — украсть?!

— Вот! Для тебя это вопрос. Не важно, почему ты не украл, хотя он же тебе прямо сказал: «Фас, чувак! Бюджет любой! Делай дело и заработай сколько сможешь. Мне плевать на затраты — дай мне мое! Дай мне результат!» Так было?!

— Не так…

— Ты сам себе не веришь. Так было, Крам, именно так. Совсем не важно, почему ты не крал: честный, брезгливый, трусливый или нерасторопный. Не суть важно. Золотая ложка с медом проплыла мимо рта, и виновата в этом не какая-то запредельная козлина по имени Веня, а ты сам. Выдохни, сделай выводы и расслабься до следующего раза, которого у тебя уже не будет.

— Спасибо.

— Не за что. Я, кстати, не про нашу с тобой камеру, а про сам принцип.

— На металлоломе познал истину?

— Да, представь себе.

— А как же твой дровосек?

— Дровосек кинул меня один раз. Пообещал любому, кто найдет канал сбыта с приемлемой ценой, платить полтора доллара с тонны. На тех наших объемах — пять штук «зелени» в месяц.

— Это зарплата миллионера…

— Конечно. Поэтому я убил три месяца, нашел поставщика и привез контракт на три с половиной доллара за тонну выше, чем искомая точка отсчета.

— Что тебе дали?

— Ничего. Это ведь исторический круговорот ценностей в нашей природе: снизу наверх идут деньги, а сверху вниз — говно. Хозяин сказал своим ртом: «Ну ты же на зарплате, чувак, а не на сдельщине»… В качестве утешительного приза — выделил тяжелый фронт работ, поставил начальником производства на базовую площадку.

— И дальше?

— За полгода я нашел, где лежит бабло. При переработке металлолома остается много мусора — шлам, лед, земля, ржавчина, некондиция всякая — типа тросов и жести. В полувагон в среднем входит шестьдесят пять тонн. Я стал грузить, грубо, шестьдесят тонн переработанного лома и пять тонн мусора. Пока доедет, вся мачмала осыпается на дно. Дюжину за месяц отправил — лично тебе зашла закупочная стоимость одного вагона.

— Дровосек знал?

— Конечно. И даже ругал, и даже громко. Но на словах. Ведь это и он на один вагон становился каждый месяц богаче.

— А как это все принимали?

— В порту или на заводе каждый поставщик держит своего экспедитора. Ты даешь ему стоимость двух тонн с вагона. Экспедитор сдает вагоны фирмы приемщику и в случае проблем дает тому стоимость тонны. Грубо, как иллюстрация.

— Понятно. И что потом?

— Как что?! Очевидно же… Стал грузить десять тонн мусора на вагон.

— Силен. А лавочка чего прикрылась?

— Я ж тебе рассказывал: хозяину было невмоготу, что люди под ним вырастают. А у него жена, любовница, племянники, друзья детства, сын подрастает. Семейное предприятие по умолчанию не может быть корпорацией, там изначально демонтированы карьерные лифты. Работай хоть двадцать часов в сутки, но племянника тебе не перерасти. Но вот его при первой же возможности поставят на самое хлебное место. Разумеется, на место самого успешного, например на твое. Они убивали предприятие всей семьей, и у них это получилось, как бы мы ни сопротивлялись. Однако это их фирма, их выбор и их право, согласись.

— То есть ты утер губы и ушел, даже не отомстив?

— Зачем? Пусть он живет со своей гарпией до ста лет! Страшнее мести не придумать.

— Но ты не стал драться за свою песочницу.

— Десять лет борьбы. Иногда устаешь, особенно когда пациент изо дня в день настойчиво желает самоубиться. А вот ты, как я понял, таки отомстил?

— Не до конца — война всерьез помешала. Однако крови попил знатно.

— Это на парламентских, когда бабку инсульт хватил?

— Ага… пиарщики всего Союза до сих пор мироточат от того инсульта. Вышло так. К началу выборов, где у него была заготовлена оговоренная контрактом победа, наш мальчик подошел на пике формы и даже чуток расслабил булки — на его округ из своих никто не претендовал, а чужих партия власти тогда уже не боялась, как ты понимаешь, от слова «совсем». Однако вылез джокер в лице зонтичного бренда «Лига Справедливости».

— О да, помню! Невероятную пургу несли, болезные.

— Да прямо! Нормальное такое предвыборное красноязычие. Что они несли — не важно, обычная популистика, может, чуть более наглая и циничная, чем у оппонентов. По Вениной песочнице пошел никому не известный отставной козы полковник: на лбу броня — две пачки маргарина, но это тоже без разницы. Важны были следующие моменты. Во-первых, «справедливцы» на каждом из своих избирательных округов задействовали оригинальную систему подкупа избирателей. Они применили стратегию сетевых структур и стилизованные под советский военный билет именные книжки с отрывными талонами. Спустился в собственный двор на митинг, прослушал речуган — получи 10 баксов и жди следующего раза. Каждый подъезд окучивал десятник, дом — сотник, потом квартальные и так далее. В чем фишка: они на каждом из своих избирательных округов формировали лояльное электоральное ядро размером в гарантированную победу: тридцать — тридцать пять тысяч человек. Люди от сорока пяти и старше — только активная голосующая часть населения. У каждого в кармане книжка с двадцатью талонами, а человек уже по два-три раза деньги получил и свыкся, что в кармане лежит двести баксов — две его пенсии. Второй фишкой было то, что это ядро оказалось неуязвимо для обычной контрпропаганды. Телевизор, газеты, раздатка и агитация на сетевую структуру не действуют — своего рода секта. Пойди баптистов поагитируй! И, в-третьих, с командой «справедливцев» поработали профессионалы. На митингах они гнали, как ты говоришь, редкую пургу, в лоб паразитируя на советском прошлом и несправедливости нынешней жизни. Но как они это делали! Просто загляденье. Открытые позы, жестикуляция, самонакачка харизмой — спектакль! Они каждый раз со сцены душу себе и старикам в клочья рвали.

— И ты пошел к ним работать?

— Нет, конечно! За кого ты меня держишь?!

— Прости! Молчу…

— У нас к тому времени был уже неплохой инструментарий: креативное агентство «Перо летучей мыши», неформальная, так сказать, «Гильдия черных журналистов». Но это параллельно. В основном я писал колонки в «КолонтиCOOL» и кормился от аналитической группы одного столичного олигарха с обширными региональными интересами. Грубо, команда фрилансеров широкого спектра со связями и возможностью быстро и качественно отстреливать вполне серьезные проекты. Про нашего мальчика, как ты понимаешь, я тоже не забывал ни на секунду.

— Это понятно. Как он смотрел на «Лигу»?

— Знаешь, надо отдать должное, реакция оказалась на удивление бодрой, не дрогнул, что называется, ни одним мускулом сфинктера. Выписал толкового политтехнолога, до слез мобилизовал менеджеров своей корпорации — собрал нормальную такую рабочую группу, одним словом. Линейно они использовали админку — все достижения и работа властей в округе подавались как личные достижения Зализняка. На него работали коммунальщики и госсектор, депутаты района и города, мэрия и местные администрации. Плюс Веня параллельно организовал подкуп пенсионеров через собственную сеть магазинов, заблаговременно переименованную в «Гастроном Советский». Раз в месяц-полтора его ядро в те же тридцать тысяч адресов стало получать весьма неплохие проднаборы.

— Гречка-масло-колбаса.

— И водочка, сахар, консервы, чай, вода, печеньки недорогие с конфетами. Нормальный был ответ у нашего мальчика. И все бы хорошо, да за должком пришли.

— Ты?

— Ага. Подробностей не знаю, но через аналитическую группу нашего олигарха наконец-то пришел заказ качественно остудить Веню, но не до смерти. А у меня, как назло, заготовочка в кармане. Веришь в такое совпадение?

— В смысле, готовая самоубиться бабушка?

— Представь себе. Бабушку привезли из соседней области. Просто мы поставили задачу, и через пару дней она приехала. Семьдесят два года, но бодренькая и вся в образе. Театральный стаж около сорока лет, вторые-третьи роли, но школа ведь какая?!

— Стоять! Бабушка была актрисой?!

— Да.

— А скорая, морг, ролик этот долбаный по всем каналам?

— Скорая настоящая, из Дивнозерска. Номера, правда, левые, но их все равно на видео замазали. Сцена с родней у морга настоящая, но орали они не за нашу бабульку, а за своего мужичка, машиной сбитого, и было это за неделю до нас. Проклинали Веню заходящимися голосами за кадром уже потом — на переозвучке в студии. Парень, оказавшийся случайным свидетелем с любительской камерой, — профессиональный оператор, да и камера у него далеко не любительская. Истерящая деваха с айфоном тоже не просто мимо проходила. Ролик монтировали не мы, а настоящие телевизионщики на студийном оборудовании. От меня был сценарий, режиссура и значимые детали. Помнишь тапочек бабушки с дырочкой на подошве, что возле магазина, в скорой и у морга так вовремя в кадр попадал? Собственноручно протер на асфальте, ага. А ладонь?! Ладонь с полузажатой пластиковой карточкой, где Венина фотка четко меж скрюченными пальцами подрагивала?! Драматургия античного размаха, а ты говоришь — бабушка.

— Пригодился тебе цирк, короче. Млять… я за чистую монету принял.

— Тю… ты принял… Веня — поверил! Я его видел на прессухе у губера на следующий день: лицо, отлитое из надгробного мрамора, от него в коридорах даже бюсты героев шарахались. Наш мальчик первые дня два все пытался семью найти и озолотить. Представляю, каких люлей выписали гастрономовцам. Сколько сразу уличных зонтов и скамеек там появилось, а то ведь в очередях до этого по два-три часа люди стояли на солнцепеке. Охрана минералку раздавала, выдачу до девяти вечера продлили, логистику выстроили. А вежливость как зашкаливала?! На пользу урок пошел.

— За деталями я не следил. Однако удивил, признаю. Жестоко. Но таки удержался Зализняк с таким-то залетом. Выиграл.

— Наши, кстати, помогли. Первый же сказал — «полечить», а не «грохнуть». Там как вышло потом: Венин политтехнолог, не моргнув сопливым глазом, начал грамотно бить не столько в «справедливцев», сколько в само лояльное ядро — по старикам. Пошли сплошным потоком черные газеты, где подставные менты и левые прокурорские доходчиво рассказывали, что на пенсионеров заведут дела за неуплату налогов и участие в преступном сговоре. Про полковника все говно раскопали, про «Лигу». Да понятненько так разложили, доходчиво, с инфографиками для читать не умеющих. Пошли байки, что на адреса пенсионеров берут адские кредиты — книжки-то именные, с паспортными данными. Ну, фотоматериал соответствующий хлынул — интернет же большой. Потом подмяли кого-то из «тысячников», выцарапали из горла базу данных электорального ядра. Там уже стали просто бить по площадям, публикуя перетасованные списки, чтобы с лупой всю газету штудировали, а не по алфавиту себя в списке искали. Власть надавила на МВД — начались аресты сотников и квартальных, все это подсветили в СМИ, перед самыми выборами ядро дрогнуло и посыпалось.

— Вы как-то в этом всем участвовали?

— Да. Аналитическая группа опосредованно что-то делала, конечно.

— Это сколько ж стариков в гроб свели инфарктами.

— Свели, не свели — не знаю, но на валидолах, корвалолах и валерьянках, думаю, аптечная сеть поднялась в ту осень нехило. Без меня, я свою вендеттку точил, как ты понимаешь, все старался хоть как-то еще разочек дотянуться.

— Хех… плеваться говнецом — запашок изо рта!

— Кабы не война, поквитался бы сполна; плевками не отделался — достал бы по-любому.

— Ну так тот созыв же распустили. Он и без тебя вылетел из парламента?

— И что? Распустили потому, что страна с резьбы сошла. Завтра новому парламенту выдадут медаль «За дефлорацию иллюзий» и с улюлюканьем разгонят на следующий день. В любом случае он бы вернулся в большую политику — не лошадей же ему начинать разводить в сорок годков?

— А он и так вернется после войны! Ни на фронт, ни в эту камеру такие не попадают. Отсидится, переобуется в который раз, выпишет еще пару технологов, скупит твоих коллег на корню, войдет во власть и станет править с мудрыми оловянными глазами…

— То понятно. Но я бы хотел поиграть в эти шахматы.

— Знаешь, без обид, но я впервые вижу эксперта, так самозабвенно упивающегося своим гнусными навыками.

— Ты повторяешься.

— Не, ну правда. То, чем ты гордишься, на самом деле искусство манипуляций. Лжи. Наведения морока на народ. Это уже не цирк. Вы устроили страшный аттракцион обмана и массовой паранойи. В технических терминах ты — индуктор психозов!

— Про кровь младенцев забыл.

— И про нее — тоже. Именно такие, как ты, твои близнецы однояйцевые, запустили маховик этой войны, на которой гибнут в том числе и дети. Теми же технологиями, что ты самозабвенно рожаешь, превратили половину страны в нацистов-живодеров. Как говорил: «За три месяца переформатировали город»? Так?!

— За четыре…

— Вот. А твои коллеги за пару лет перезагрузили мозги всему государству и превратили мирных граждан в кровавых душегубов.

— Все рассказал?

— Почти… можешь начинать оправдываться.

— В чем?! Ты пытаешься обвинить молоток в своих отбитых пальцах. Мы — инструмент. По другую сторону фронта такие же медийные снайперы и подрывники. Вопрос здесь в вас, наших дорогих соотечественниках, отдавших четверть века уничтожению своей страны и своего дома.

— Лично я ничего не уничтожал, а свой дом защищаю с оружием в руках.

— Да?! Давай посчитаем, сколько металлолома ты вывез, куда вы там его гнали? Но главное здесь не «сколько», а «что». Представь себе на секундочку список шахт, заводов, пароходов, которые вы срезали под фундамент, «попилили в размер» и, разбавив мусором, отправили в порт? Давай, вспоминай!

— Резали старое, отслужившее, недееспособное. Отправляли не только в порт, но и на отечественные заводы. Там лом переплавляли в арматуру и строили новые города-заводы-шахты.

— Напомни мне, за пьянством лет, сколько у нас за четверть века понастроили шахт-заводов-городов?.. Молчишь, потому что знаешь — ничего не построили. Турки, наши исторические и убежденные враги, этой арматурой — из бывшего нашего военно-промышленного комплекса — радостно строили Эмираты и саудитов да Китай с Индией. А здесь, на нашей земле, вы прошлись, как саранча, и от былой советской промышленности оставили лишь несколько швейных фабрик, обшивающих по давальческим схемам ленивый Евросоюз. Все остальное вырезано под корень, как, например, на твоем любимом «Проммаше», где из металла скоро начнут строгие ошейники для сторожевых овчарок производить, колючую проволоку и наручники для садо-мазо. Хотя наручники — навряд ли, это уже высокие технологии. Там, кстати, в дважды краснознаменном механосборочном давно хотят торгово-развлекательный комплекс открыть в рамках туристско-рекреационного проекта: с боулингом и ночными клубами, а главное — с гигантским танцполом, где можно будет малолеткам наркоту двигать промышленными партиями.

— Ну…

— Та не нукай. Если брать конкретно нас с тобой, то мы — веселые дуралеи, на полянке мухоморы и другие заветные грибочки собирали, чтоб всем весело и не больно в страну радужных «аленей» отчалить. А вот вы, железные дровосеки с сумрачными молитвами и закопченными рожами, тем временем наш наивный розовый лес угрюмо пилили под корешок.

— Съезд засчитан, стрелки переведены — молодец, умный мальчик.

— Нет уж, теперь ты без обид — сюда слушай! Я ведь не про тебя конкретно. И ты со своими дровосеками, и мы со своими шапито, и даже те циркачи неопохмеленные, всем миром мы — граждане, словно долгоносики, точили ствол своей страны. Всем было плевать на общее, каждый жаждал лишь свое — частное. Кому флакона «Тройного» хватало, кто тачку жаждал — и чтоб руль кожей игуаны обтянут, а кому третий рынок подавай, потому что у Вована «Центральный» все равно шире и длиннее, чем его оба два. Вот так, как крысы в колесе, на ходу покусывая друг друга, и добежали — кто до пули под БТРом, кто до колючей проволоки в жопе, а кто до «чистовой». По заслугам — награда. Каждому отсыплется полные жмени… Главное, не обосраться перед тем, как последний раз всхлипнешь.

— Мы, когда за ЦОФ у Горняка бились, тоже как-то с выборами столкнулись. Выбирать пришлось, что делать с одним бараном, решившим в одиночку держать оборону — в собачьей будке путевого обходчика за ЦОФом. Ну, он тоже свой выбор сделал. Правда, мы так и не поняли, во имя чего.

— Расскажи.

— Да там история короткая совсем. Горняк случился на вторую неделю, как крышку Старозаводьевского котла захлопнули. Вызывает Лось к полуночи. Мы приехали, а он уже к Бате ускакал. Нам ждать велел. Слышим, у Чалого движняк — у бункера связистов. Гитара, все дела. Подходим, так и есть — казачки наши дуркуют. Чалый по открытой линии нациков чмырит, а Кизима за хамсу струны рвет.

— За хамсу?

— Ну… песня, не слыхал, что ли?!

Ты меня, паскуда, взбаловала, Все кормила хлебом и хамсой. Маргарину ты мне не давала, Оттого я стал такой худой…

— Из зэков, что ли?

— Из шахтеров. Бывший маркшейдер с «Два-бис». Это они с Чалым дурочку лепят: мол, у нас тут бухают. Ну, пока чайку попили, возвращается Манжула. Грит, перед рассветом нацгады пойдут на прорыв. Мехбат сейчас перегруппировывается, чтобы встретить, а мы, самсоновцы, сидим в засаде. Как наши танкисты нациков охолонят, так мы на плечах бегунцов заходим в поселок ЦОФа. Рота Лося идет правым флангом, отрезая обогатиловку от частного сектора.

— Говорят, там просто бойня была.

— А кто им виноват?! Гвардия погрузилась на свои скотовозы, разбавила колонну броней и, выставив впереди танки, поперла перед рассветом, как на параде. Мехбат от удовольствия радостно крякнул со всех стволов, и от колонны только танковые катки в разные стороны полетели. Колонна врассыпную. Ну, пошло рубилово: пока они зигзагами по пашне, наши их, как в тире, на выбор лупили. Нацики тогда машины побросали и дали деру пешкодралом — полями-то, огородами. Мы шли, как каппелевцы, чуть ли не строем. Без единого выстрела прошли ЦОФ, подходим к поселку, и тут с разъезда — шарах! И следом мать-перемать, мол, не подходите. Один засел, оборону держит круговую в железнодорожной конуре. Ну, мы ему: так, мол, и так, выходи-сдавайся, завтра к мамке отправим. И правда, ведь обменяли бы — их же всех после Старозаводья назад отдали. Но нет — оно уперлось там рогом, орет про «клятых сепаров», рыдает, костерит последними словами, герой-камикадзе, короче. Ну, мы разок врезали с пятка стволов для вразумления мозгов — по окнам. На крышу и в стену пару ВОГов положили, чтоб адреналин, значит, в штанишки хлынул. Слышим — затих. Подошли поближе, увещеваем. Чалый — добрый, метров на тридцать подтянулся, напротив двери встал, басит что-то про «сынок, одумайся». И тут с будки — хрясь!!! Короткая очередь. Мы все на колено, кто залег. Смотрим, а Чалый наш набок валится, только руки по автомату оскальзывают. И уже понятно, что ранен он смертельно, что все — отойдет прямо сейчас. Знаешь, так бывает — прилетит кому, и словно воздушный шарик, практически незаметно, но сдулся человек сразу. Ну, все врезали по будочке с подствольников, и пару гранат туда следом. Ухайдокали, короче, на раз, шо и вякнуть не успел. Чалый, понятно, тоже — все. Но к нему вопросов никаких. Казак за дом свой, за веру да за детей-внуков смерть принял достойную. Вот тебе и выбор. А вот этот выпердыш — гвардеец сраный — за что сам скопытился и внуков Чалого без деда оставил? За упырей своих столичных? За вопли «Слава нации! Смерть врагам!», что они, слюной давясь и зенки вылупив, орут друг другу в хари? За что мамка его за пятьсот километров теперь с ума сойдет и даже могилку не обнимет? Ради кого тот выбор он сделал?

— Та понятно, чего там. Могилку, кстати, обнимет. Выходит, Яков, что есть у нас с тобой общий знакомец.

— Ты о чем?

— Так это мы того «двухсотого» с будочки ЦОФовского разъезда снимали, паковали и на обмен везли. Капрал 132-й мотоманевренной бригады, фамилию не помню. Лет двадцать всего пацану — по накладной помню.

— Понятно…

— Работы тогда много выдалось, хорошо, морозы стояли, а то под конец уже пованивать начали, особо те, что порубанные, как этот.

— Ну так Манжула ж небось тогда «эфку» в окошко ему запулил.

— Не рассматривал, паковали наши эксгуматорщики и представители «миротворческого корпуса» с той стороны. Иришку с бывшего аутдора там встретил, работали вместе. Я ей как-то чуть не вдул, представляешь?

— В обстоятельствах Старозаводья это было бы простительно.

— Ты не понял. Еще на службе, лет пять назад, роман у нас не случился. У нее сейчас муж на той стороне, дите или двое, не спрашивал.

— Так спросил бы, они ведь могли быть твоими детьми.

— Могли бы, но салат «Огонек» помешал.

— ?

— Стыдно рассказывать.

— Поздно, чувак, колись.

— Новогодний корпоратив в одной из структур Зализняка — рекламном агентстве Стасяна. Сам Стас мужик ничего, но системный пьяница формата «мистер-250».

— Это как?

— Двести пятьдесят — норма. Как стакан вискаря накопится в организме, то бесчувственное тело валится куда придется и лежит одинокой заветренной тушкой, как Ильич в мавзолее.

— Есть такая порода счастливцев.

— И не говори! Начали чопорно, как положено — поздравительный адрес от Вени, прочувствованные слова местных подхалимов и все такое. Где-то через час-полтора вострубила третья белочка: Стасян стал напоминать очнувшегося от жизни идиота, и лысина его от самого калкана до бровей налилась пурпуром. Генерального снесли в кабинет, и пошел тут настоящий праздник. А за пару месяцев до того в отдел наружки пришла новенькая. Ну, знаешь, такая стройненькая лисичка-сестричка с персиковыми ушками. Простая, компанейская и ни разу не тургеневская барышня. А у меня как раз с Аленой не ладилось — она хотела узаконить отношения, на пятом-то году совместной жизни — свадьба, фата, все такое. Мне же казалось, что если она мне девушкой так мозг выносит, то что будет, когда паспорта проштампуют. Одним словом, разбежались мы тогда во второй или в третий раз. Формально — свободен. Иришка мне улыбалась коренными зубами, я ей тоже знаки какие оказывал, а тут корпоратив. Сели рядом, я джентльменю изо всех сил — шампусики там, салатики, и сам коней не гоню. Дальше танцы, кто-то воет, как собака, в караоке. Перекуры, туда-сюда, подхожу к туалету. Занято. А уже так нормальный зов природы — не откажешь. Жду. Открывается дверь, и вылетает моя Иришка. Ошарашенно дернулась, глазами не к месту обоссавшейся собаки смазала по моей виноватой улыбке и юркнула мимо. В туалете сквозь дезик ощущается запашок свежего говнеца. В напольном чугунном унитазе… не помню, как называется… в трубе слива видно колечко оранжевого катяшка. И тут я вспоминаю, как подкладывал ей на старте банкета морковный салатик. Причем раз несколько передавал. Теперь салатик свернулся уютным калачиком в такой вот конфуз. Где-то на периферии сознания я понимаю, что девочки тоже неспроста в эту комнату ходят, но такая грубая реальность… Не заладились у нас тогда отношения.

— Бывает. Ну а в этот раз как пообщались?

— Никак. О чем мне с ней общаться? Она волонтер на стороне противника. Их армия расстреливает наши города. Она — враг. Топор ей в спину вместе с мужем, детьми и розовыми ушками!

— С Аленой разбежались?

— Да нет, сходились-расходились. Перед войной вроде окончательно расстались, даже наговорили друг дружке всяко-разного. А когда начались обстрелы, позвонила, рыдая: «Приедь, я с ума тут схожу!» Она ведь на Герсталя, это у них тогда летом по автобусной обстановке «Град» ударил — как раз у нее под окнами народ кусками пошматовало. Связь, слава богу, еще была — весь день звонил, до Героев Сталинграда только вечером добрался. На нее даже смотреть было больно. Я сбегал, она что-то приготовила, посидели, то да се. Она: «Останься, прошу…» Мне ее так жалко стало. Через пару месяцев, как во дворах многоэтажек на кострах стали еду готовить и воду через весь город на велосипедах возить, ее вещи к себе домой перевез. Представляю, как ей сейчас, изрыдалась вся, наверное.

— Дети есть?

— Нет. Вначале она аборт сделала. Потом еще один. А когда решилась, то сразу не получилось, надо было курс лечения пройти, а тут война. Без детей пока.

— Прости, обидеть не хочу, но то не у нее — два аборта. То у вас — два мертвых ребенка…

— Наверное, ты прав. Да, прав. Мы думали об этом. Она потом хотела, а я… А я — дурак.

— Зато ждет тебя, молится, поди.

— А у тебя — семья?

— У меня? Да бросил я свою Тоньку. И Зайка не удержала.

— Нашел кого-то?

— Ну, не главное. Как бы это объяснить. Твои политологи сказали бы — разошлись у нас с Антониной культурные коды.

— Это как?

— Да как. Мы-то с Фабричного оба. Оно хоть и в городе уже полвека, а все одно поселок. Я с микрорайона, она — с Мертвоносовки.

— Чего?!

— Ну, с Генерала Ватутина — улица, что на кладбище ведет.

— А…

— Познакомились в проммашевском училище. Начали встречаться. Потом женились. Закончил я на отлично, завод дал направление в машинститут. Уговорились, что я заканчиваю «вышку», а она работает. Потом она пойдет учиться, когда я закончу или приработок найду. Ну, пошла работа-учеба, потом Зойка родилась. Ясли-садики. Каждый раз ревела страшно, когда переводили из группы в группу. Вообще, пока малая, такая резкая была. Помню, баба Христя ей под шубку в рукава резинки сделала, чтоб варежки не теряла. Ну, папка как-то раз забирал из садика и недосмотрел, что она одну лишь варежку просунула. Вышли на улицу, и тут Зайка увидела, что за ней что-то волочится. Не поняв, испугалась и как дала деру с таким визгом, что меня самого испугала. Летит-визжит, а за ней варежка на резинке гонится, как собачонка, только что за пятки не прикусывает. Так и жили — я учился, она работала. У меня своя тусовка, свои большие проблемы. У нее коллектив, маленький дом и семья. Тогда уж стали появляться непонятки меж нами. Как-то на новогоднем утреннике в садике вышел неприятный случай. Там был мальчик по прозвищу Ваня-Казюля из неблагополучной семьи. Ну, все родители сдали деньги на новогодний подарок, а его — нет. Вышел Дед Мороз со Снегуркой, все дела, стали раздавать коробки конфетные. Раз — и Зойке не хватило. Воспетка быстро сориентировалась, забрала у Вани и отдала доце. Ну, пришли мои девки домой, рассказывают. Я говорю Тоньке: «Сдурела?! Вот на фига?! Ну, отдали бы мальцу, что — бедно живем?! Я бы Зайке в два раза больше купил». Да и понял бы ребенок, даже тогда. А она вдруг уперлась: «Это чего ради я чужим голодранцам от собственного дитя отрывать должна?!» Разругались в пыль, но она так и не врубилась, из-за чего такая склока вышла…

— А родители что?

— А что родители? Батя у нее умер. Царствие небесное, хороший был мужик дядь Миша. Помню, как ни придет, перед порогом прокашляется, заходит и как ни в чем не бывало: «Ну, как вы тут, ежики?!» Долго умирал от своего силикоза ГРОЗовского, но все равно шутил. Как-то пришла медсестра клизму делать, подвесила эту грелку над кроватью, воткнула клистир, ну и ждет, пока стечет. А он загодя набрал воды полон рот из кружки и лежит — струйкой изо рта пускает. Бедную женщину чуть кондратий не хватил, как увидела тот прямоток. Баба Христя тяжело переживала его уход. И когда мы разводились, только головой качала. А была юморная. Раз привела Зойку из садика и спрашивает строго: «Воспитательница говорит, что ты целовалась с Толиком. Это правда?» Малая обреченно кивает головой. Христя зловещим голосом: «Все! Теперь у тебя будут глисты!»

— А твои?

— Да моим что?! Сын — отрезанный ломоть — своей жизнью живет. Внучку любят безумно. И, похоже, наш развод особо и не обсуждают. Общаются меж собой, в гости друг к дружке ходят. Зойка, небось, и сейчас уроки учит у одной из бабушек.

— Любишь дочь?

— Ну так зайчонок, как иначе. Все детство дурили малую. Года четыре было, решили санки подарить и спросили — хочет ли? Ребенок завелся. Ну, накидали договорных условий про слушаться и хорошо себя вести. Хотя никто ничего не исполнял, понятное дело, в новогоднюю ночь поставили подарок под елку. Утром слышим топот босых ног до туалета. Бах — встали ноги. Через мгновение назад, в два раза быстрей. Прыг к нам в постель — и перепуганным шепотом Тоньку тормошит: «Мама! Санки!!!» На следующий год весной иду, вижу: передвижной зверинец в сквере «Проммаша». Прихожу домой. Тонька: «Поди, погуляй с малой». Идем по дороге, я ей сказки рассказываю, мол, куда пойдем, чего бы ты хотела, а хочешь зверинец? Кто ж не хочет?! Ну, говорю, лады, сейчас наволшеблю тебе. Заходим за угол — бах! — ребенок остолбенел. Смотрит на зверинец, на папу — глазам не верит. Вот так наворожил зоопарк пятилетнему ребенку — до сих пор стыдно.

— А разошлись как?

— Как обычно. «Проммаш» уже на ладан дышал, мы со своего ЗПК раз за разом отгружали пресс-формы и другое железо на лом. Я следом сам ушел к металлистам. Она — в один из цехов при кладбище: там вся Ватутина либо памятники делала, либо венки плела. Так и жили — Зойка то у одной бабушки, то у другой. Тонька утром бетон и крошку мраморную мешает, днем на полировальной машинке стоит, а вечером, когда уже сил нет меня ждать и любить, — сериалы смотрит. А у меня служебный «фольксваген», Любаша из бухгалтерии и вообще совсем другая жизнь.

— Со скандалом ушел?

— Нет практически. Последней каплей была история с Джафаром. Ну, это я его так назвал. Сосед наш Макарыч… сейчас, поди, за Лося ротой командует… Так вот, он на своей «шестерке» как-то сбил собаку. Огромный волкодав, метис овчарки с носорогом. Сбил, значит, и привез ко мне. Выручай, дескать, Макариха вместе с собакой из дому сраной метлой погонит. Рассказывал, мол, пусть пару дней перележит, а там пристроим. Ну, говорю, заноси. Приходит Тонька. Видит, лежит песик — ровно на половину прихожей хватило. А тот уже отогрелся, очухался, переломанную лапу вдоль тела вытянул и тихонько урчит на входящих. Не рычит, но понятно, что лучше ей к нему не подходить. А у нас и так отношения были уже никуда. Ну, вечер она перетерпела. Утром встает, а там лужа от двери до двери и гора — я такую из себя не выдавлю. Короче, чтобы не утомлять: приехал Макарыч и забрал нас с Джафаром к своей матушке. Так началась моя новая жизнь. А старая… а старая поломалась, как сигарета в трясущихся руках. Через полтора года началась война. Я — здесь, Тонька в ополчении кашеварит, Зайка по очереди у бабушек в Фабричном.

— Понятно. Видитесь?

— С малой да, а с Тоней… ну о чем нам с ней? Все ж переговорено.

— Она живет с кем-нибудь?

— Не знаю, не интересовался. Мы стали чужими, когда еще в одной постели спали.

— Везучий ты, на самом деле. Дочь любит тебя, будет помнить.

— Как папка ее бросил? Мамка, как подрастет, подробностей расскажет про остальное.

— А может, и нет. Возможно, гордиться будет, ведь сама же воюет.

— Чувак! Ты не представляешь той обиды. Это тебе не «паркер» недостаточно золотой. Это, конечно, дар превратить любимую в мегеру, но кому я нужен такой одаренный?

— Значит, отгорело у тебя к ней.

— Отож.

— На фронт бабы пошли. У меня Алена пыталась в Минвосстановлении работать, но не потянула.

— Что так?

— Нервы не выдерживали, срывалась. Раз ума хватило тайком от меня через линию фронта партию наркоты провезти, ну и нарвались. Там чуток и я, конечно, накосорезил: пришел как-то и рассказал ей за бойца Ильина из артбригады. Да спросил, не подумавши, кого из наших старых знакомых можно нагнуть на той стороне — лекарств добыть. Жалко его было как никого. Попал этот пацан под фосфорную мину — обгорел от берцев до пояса, только что хвостик спереди чудом не пострадал, хотя пропалило ноги местами до костей и сухожилий. Пачка операций, пересадками кожи все руки, спину и живот с него сняли прямоугольниками. Однако вытянули наши врачи. При этом половину медикаментов НЗ на него израсходовали, а лечения там еще на пару месяцев минимум. И нужны обезболивающие. Край нужны, их вообще катастрофически не хватает, и это, как ты понимаешь, не аспиринчик. Они экономят, тянут как могут, колют ему в два раза реже, чем стоило бы, а он на стены лезет. Говорит, что если бы вставал, то уже из окна выбросился. Моя это дело услышала, втихаря на ус намотала, сама выяснила в клинике все назначения. Быстро списалась с кем-то по интернету на той стороне, и бывшие коллеги-бизнесюки ей все это дело прикупили. Но главное осталось — как доставить?! Я бы не пустил, понятное дело. Поэтому она типа «поехала к маме»: пристегнулась к евангелической миссии, сделала лицо попроще и рванула вместе с ними на Дивнозерский пропускной.

— Огонь девка!

— Ага. Туда прошли без затей. Обратно в три, потому что в пять переход закрывается. А ей до места встречи сто километров в один конец. Она успевает, привозит короб лекарств, распихивает ампулы в сумку, по карманам, чуть ли не в трусы. Дом молитвы, машина волонтеров, сумки с вещами для беженцев — и вперед на родину. На одном из блокпостов в двадцати километрах от перехода их тормозят пьяные гвардейцы: «Лежать-бояться! Кто-чего-куда-какие?! Все вон! Руки на машину! Документы! Вещи к осмотру!» А у нее около ста ампул. И мы ведь знаем, что с трех ударов прикладом по пальцам она расскажет: что это, кому именно и зачем. Она тоже не хуже нас с тобой все понимает. Однако евангелисты не в первый раз тут ездили. Во-первых, никто никуда не вышел. Во-вторых, они велели — велели, Яков! — пригласить к машине старшего. И, в-третьих, сами начали петь гимны или псалмы, что у них там положено в таких случаях петь. Нацики чуть выдохнули от такой резкости. Приходит старший. Как Алена рассказывала, такой себе жирдяй в камуфляже. Очередной неадеквашка с повернутыми вовнутрь глазами. Говорит, ощущала, как внутри него клокотала дикая ненависть — и ему без разницы, на кого ее выплеснуть. Навел резкость: что да как? Объяснили, показали документы. Ведь это же протестантская миссия с какими-то международными гарантиями и соответствующими бумагами как раз для таких вот бабуинов, прикрутивших себе точку на дороге. Тот с пьяных глаз еще попытался быковать, что-то пырхнул напоследок, но пастор с вежливой улыбкой патологоанатома тихо спросил: «Горя ищешь?» Нацик потупил для приличия, вернул документы и отсалютовал им напоследок: «Слава нации!» В бусике молчание. Тот набычился и снова, уже с наездом: «Слава нации!» Молчание. Он начинает звереть. Вновь подошел к машине, положил ствол в оконный проем и цедит: «Отвечать надо — слава героям! Понятно?!» Отошел от машины, гаркает: «Слава нации!» И тут миссия, прекрасно поставленными голосами, слаженным хором в ответ: «Слава Богу!» Тот моргнул полтора раза, посмотрел на подельников на блокпосте и, махнув рукой, обреченно вымолвил: «Ну ладно тогда… Счастливо!» Алена по возвращении всосала залпом полбутылки конины. Потом всю ночь по очереди обнималась с унитазом и колотилась в холодном поту под двумя зимними одеялами.

— Спасли парня?

— Да, но ходит с двумя костылями. И не факт, что когда-нибудь пойдет без них.

— А девка-то твоя — огонь…

— Да кто спорит.

— Она у тебя боговерующая, что ли?

— Кто? Алена?! Да как обычно, пару раз в год на праздники бегает в церковь возле дома.

— Ты и столько не ходишь?

— Да я по работе обычно. Одним словом, верую, конечно, но сам.

— Да… понятно. И я такой. Тоже вот — не верил. Баба Христя — та Зойку с детства учила. Говорит ей: «Если что — ты, внученька, у Бога проси». Заечка ей: «Не знаю, что просить у Бога…» Та в ответ: «Попроси, внученька, чтобы молитва всегда сполнялась». «Ты че, ба?! Какая молитва?!» — «Ну, «Отче наш», например…»

— А что бы ты сейчас просил?

— Ну, дать возможность подмыться, трусы свежие, чтобы, если что, — в морге не краснеть перед санитарами.

— Я серьезно!

— Я тоже. В наших условиях умереть, не обосравшись, — уже достижение.

— Это понятно, а по жизни?

— По жизни… Знаешь, чувак, наверное, чтобы Тонька поняла и простила. Не за баб моих, не за то, что бросил. Поняла — почему. Поняла, как я Зойку люблю. Чтобы зла не держала и душу себе не рвала. Хорошая она баба. Мать преданная — и жена была верная. Это я предал — не вытянул я ее вслед за собой. А не вытянув, поменял на свою новую жизнь, где ей уже не было места. И бросил…

— А я бы за Игорька попросил…

— Это кто?

— Мальчик из первого детдома.

— Если не хочешь — не рассказывай.

— Да там нечего рассказывать толком. Оно где-то под небом сидело и вот только сейчас до сердца упало. Работали от Министерства новогодние утренники по детдомам. Считай, меньше месяца назад. Подрядился в Дед Морозы. Алену взял Снегуркой. Начали работать утренник — детвора визжит от восторга. Они все лето и осень в подвале просидели, еще не отошли толком, от хлопка дверью падают на пол и, как учили, ручками головы закрывают. Отработали здорово, вдохновенно выступили, раздаем подарки от Минвосстановления. Малышня лезет на руки и обниматься. Одна девочка говорит Алене, что та очень красивая. Моя как-то сдерживается, начинает задирать голову и ловить потекшую тушь. И тут меня как током…

— Ну?! Говори…

— Мальчик. Маленький совсем, лет пять. Обнимает за ногу и вдруг обреченно, не надеясь, говорит: «Забери меня».

— И дальше?..

— И все, мы уходим. Говорим с Аленой, пьем на кухне коньяк. Опять говорим, опять пьем и… ничего не делаем. Потому что сложно. Потому что война. Потому что не знаем, что будет завтра. Потому что сегодня я уже в «чистовой», а она там, рыдает на моем диване, а ребенок в детдоме и ждет Дедушку Мороза, суку конченую. И звать его Игорек. И он — самый добрый и ласковый мальчик в группе — каждый день спрашивает у нянечек, найдут ли ему маму и папу. А я лично знаю всех зампредов и всех министров. А я мог в любой день подойти, объяснить и забрать пацана, минуя любые процедуры и любую волокиту. И был бы у Игорька дом, и была бы у него мама. И хрен тогда на того несостоявшегося отца, которого не сегодня-завтра грохнут, как собаку. Но я этого не сделал по тысяче убедительных «но». И уже не сделаю. И вот я здесь. Алена без пяти минут вдова, а Игорек спрашивает, где его родители. Возможно, Судьба три раза пыталась подарить мне сына. Двоих мы убили в абортарии, а от третьей попытки — отвернулись в детдоме.

— Марк, я тебе не судья.

— Мне судьи не нужны, мне бы самому себя простить…

В полной темноте слышен приглушенный разговор. Голоса прерывает лязг открываемой металлической двери, и в темноту врывается чехарда вспышек ручных фонарей. Видны тени. Сквозь решетку камеры бьют всполохи автоматных очередей, раздается грохот. Лязгает железная дверь. Тени исчезают. Слышен затихающий хрип. Кромешная тьма.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Доктор Димгрич (Дмитрий Григорьевич) — мужчина средних лет.

Фельдшер Бирюкова — молодая женщина.

Лидочка — ее маленькая дочь.

Медсестра Юля — молодая девушка.

Леонид — ветеран СВО, молодой мужчина, ампутант с балаклавой на лице.

Лёра Пластун — ветеран СВО, парень в инвалидной коляске.

Дядь Толя — эвакуированный с белгородского пограничья пожилой мужчина, «афганец».

Тёть Вера — эвакуированная с курского пограничья пожилая женщина в инвалидной коляске.

Палата реабилитационного центра. Ночь. Леонид спит на многофункциональной медицинской кровати-каталке. На голове его надета белая балаклава. Звучит тревожная музыка. Раздается мощный удар в бубен. Следом — звук громыхающих в жестяной коробке стальных осколков и резкий хлопок бича. Леонид поднимает голову. Появляется доктор Димгрич в жуткой одежде с бубном в руке. Он вновь бьет в бубен и страшно воет. Следом появляется фельдшер Бирюкова в устрашающей одежде с кнутом в руке. Повторяется грохот металла и она резко хлопает бичом. Из-под кровати выползают пациенты реабилитационного центра. Они все пугающе одеты. Леонид окончательно просыпается и, обхватив руками колени, садится на кровати. Вокруг творится какой-то шабаш. Больной испуган и обескуражен. Вновь удар бубна, крик и щелчок кнута. Фигуры принимаются катать кровать Леонида, пытаясь сбросить его на пол. Он держится, вцепившись руками и ногами. Новый удар бубна — и они разом бросаются на Леонида, хватают его и вытягивают его ногу на спинку кровати. Доктор и фельдшер отпиливают ему ступню двуручной пилой. Леонид безуспешно бьется, кричит и теряет сознание. Толпа ликует. Вновь удар бубна, кнута, громыхание осколков. Доктор воет, и толпа выносит огромный протез ноги в рост человека. Леонид приходит в себя, пытается сопротивляться, но на него сверху кладут протез и прибинтовывают его вместе с протезом к кровати бинтами. Он безуспешно бьется, пока вкруг беснуется шабаш, и наконец вновь впадает в беспамятство. Фигуры исчезают.

На сцену выходит медсестра Юля в хирургическом костюме и медицинской шапочке. У нее в руках стопка с пипеткой, наполовину наполненная прозрачной жидкостью.

Медсестра Юля. Алкоголь — это база. Медицинский спирт в приоритете. Слезы градом — по умолчанию. И боль, много боли. Столько, сколько сможете растворить в алкоголе. Ночные стоны, фрустрация, тяжкие раздумья, горечь потери — обязательны. Сокрушений: «А вот если бы?!» и «Вот зачем?!» — достаточно от десяти капель, передоза не бывает. Запах душной палаты, мочи и мокрой подушки опционально. Вечный свет ламп, топот санитаров в коридоре, рыдающий сосед по палате — без этого микстура не получится. Мамины молитвы нужны, но не принципиальны — достаточно одной щепотки. Пить зажмурившись, предварительно выдохнув…

Выпивает залпом. Ее передергивает.

Медсестра Юля (посаженым голосом). Не вздрагивая!

Она становится на стул и, словно нащупывая в воздухе пальцами начало мелодии, поет.

Утро в реабилитационном центре. На выстроенных в ряд стульях сидят Леонид в белой балаклаве на лице и с оригами в руках, напоминающей странную бабочку, и Дядь Толя с жестяной банкой из-под растворимого кофе в ладонях. Лёра и Тёть Вера в инвалидных колясках. Медсестра Юля стоит возле Лёры. У каждого в руках странные предметы. Лёра держит самодельную мягкую игрушку — собаку узнать в ней можно с большим трудом. Возле Тёть Веры стоит странная вышивка на квадратной раме с аппликациями и пришитыми на полотно цветными ленточками, а на ее голове надета офицерская фуражка ВВС СССР с голубым околышем.

Входят Доктор Димгрич и фельдшер Бирюкова.

Доктор Димгрич. Как прошла ночь, товарищи фронтовики?

Дядь Толя (отвечая за всех). Спасибо, Дмитрий Григорьевич! Вашими молитвами…

Дядь Толя поднимает к уху банку из-под растворимого кофе и три раза подряд легонько ее встряхивает, словно маракас. Раздается звук бьющихся о жесть металлических шариков. Леонид узнаёт звук из ночного кошмара и внимательно смотрит на товарища по несчастью.

Доктор Димгрич. Это хорошо. Это просто замечательно! Рад вас видеть всех в здравии и прекрасном расположении духа. Разрешите представить вам фельдшера Бирюкову. Теперь она будет контролировать прохождение вами реабилитационных заданий. Прошу любить и жаловать!

Он поворачивается к Тёть Вере.

Доктор Димгрич. Как ваши успехи, Вера?

Та встает с кресла, обходит его вокруг и садится назад.

Тёть Вера. Хожу нормально, но вот без кресла чувствую как-то себя не так. Неуверенно. Оно мне не для ног, а больше для головы, похоже.

Доктор Димгрич. Закончите ваше батальное полотно — и совсем про кресло забудете.

Он кивает головой Бирюковой и выходит из зала для занятий. Фельдшер внимательно, словно считывая что-то, осматривает каждого пациента по очереди. Последним оказывается Лёра, сидящий к ней ближе всех.

Фельдшер Бирюкова. Итак, Валерий… С позывным «Пластун», так, на секундочку! Мне непонятно отсутствие прогресса в твоем случае. Может, ты мне объяснишь то, чего я не знаю? Поделишься жалобами, замечаниями?

Лёра. Да… жалоба. Димгрич распорядился забрать у меня ходунки, мол, до сортира и койки я как-нибудь и без них доковыляю, а мне тяжело.

Фельдшер Бирюкова. Нет, Валерий. Дмитрий Григорьич тут ни при чем — это мое распоряжение. Встань, пожалуйста.

Парень, опершись руками на подлокотники, с трудом встает.

Фельдшер Бирюкова. Подойди ко мне и не вздумай падать… Юля, подстрахуй его!

Лёра делает четыре неуверенных шага и, пошатываясь, подходит к фельдшеру. Медсестра страхует его сбоку. Бирюкова жестко смотрит ему в глаза.

Фельдшер Бирюкова. Теперь аккуратно поворачивайся и иди назад — в кресло.

Парень разворачивается. Его качает в сторону, фельдшер делает резкое движение, но видя, что тот сохранил равновесие и пошел сам, отступает на шаг назад. Когда Лёра сел, она подходит и становится перед ним.

Фельдшер Бирюкова. Твое реабилитационное задание: семь раз в день проходить максимальное для твоего состояния количество шагов по палате. То есть семь раз до полной усталости. По два раза до завтрака, обеда и ужина и один раз перед сном. И как, получается?

Парень неопределенно поводит плечами.

Фельдшер Бирюкова. Судя по результату — ходим мы только до унитаза и кровати… С собачкой тоже, погляжу, так себе вышло.

Лёра. У меня каждый день лечебная гимнастика и массаж, куда мне еще ходить столько?! Мне бы до следующего сеанса отойти… И потом — я айтишник, иголку-нитки только тут первый раз в жизни в руки взял.

Фельдшер Бирюкова. Не можешь — научим, не хочешь — заставим. Ты же в армии был, знать должен… Я ознакомилась с твоей историей болезни и заключением Дмитрий Григорьича. Физически ты практически здоров. То тебе душу прострелили, а не ноги, понимаешь?

Лёра. Не знаю…

Фельдшер Бирюкова. Расскажи обстоятельства твоего ранения.

Лёра. При всех, что ли?

Бирюкова пожимает плечами.

Фельдшер Бирюкова. Это же коллективная терапия…

Палата реабилитационного центра. Ночь. Леонид спит на многофункциональной медицинской кровати-каталке в обнимку с заботливо укрытым почти до самой прием-ной гильзы огромным протезом ноги в рост человека. Иногда он в полудреме поднимает голову, гладит и целует протез. Вдруг звучит разухабистая музыка. Раздается удар в барабан. Следом гудит туба. Появляется Димгрич в гротескном костюме. На его груди большой барабан с тарелкой. Ударами деревянной колотушки он задает темп. За ним следует фельдшер Бирюкова с надетой на тело тубой и остальные участники нелепого карнавала. Под задаваемый врачом и фельдшером темп они катают по кругу кровать, пытаясь сбросить с нее Леонида или протез. Наконец Димгрич бьет в тарелку, все кидаются к Леониду, отбирают протез и ломают его на части. Леонид кричит и безуспешно пытается протез отстоять. После процессия уходит под барабанный бой, держа в высоко поднятых руках добытые трофеи. Испуганный и ошеломленный Леонид молча сидит на кровати, обхватив колени руками.

Появляется медсестра Юля в белом халатике и медицинском колпаке. У нее в руках наполовину полный стакан в подстаканнике с долькой лимона и чайной ложечкой.

Медсестра Юля. Чай — это база. Краснодарский в приоритете, но сгодится любой. Важен цвет, оттенок. Цвет убитой мечты. Многогранные оттенки сожалений. Долька лимона — кислинка, оттеняющая жалость. А жалость важна, особенно к себе. Депресняк многоцветный, хорошо настоянный на обидах. Поиск виноватых обязателен, без них снадобье не работает. Капелька молока — как напоминание о матери. Забытый запах ночного табачка. Чуток дымка из тамбура тоже не помешает. Пить вдумчиво, мелкими глотками.

Пригубливает. Приподнимает бровь.

Медсестра Юля. Смакуя послевкусие!