Игнат открыл глаза и уставился в белый потолок с лепниной по краям. Чужой потолок как и квартира, которая стала его всего две недели назад. Он долго лежал неподвижно, глядя на завитки гипсовых узоров, и пытался понять — жив ли он вообще, или это какой-то странный посмертный сон, в котором мёртвые продолжают смотреть в потолки.

Тело ответило тупой, ноющей болью, растёкающейся от затылка до пяток. Значит, жив. Мёртвые не чувствуют боли.

Он сел, опираясь на подлокотник дорогого кожаного дивана, и память начала возвращаться рваными кусками, как кадры из фильма ужасов.

Первый день.

Лена замолкла посреди разговора и уставилась на свою руку. Под кожей проступала едва заметная тёмная паутинка — тоньше волоса. Она подняла на Игната глаза, в которых ещё не было того ужаса, который накроет её потом. Укус какого-то насекомого, решили они тогда. Аллергия на что-нибудь. Ерунда, пройдёт.

К вечеру паутинка превратилась в чёткий узор, похожий на трещины в старом фарфоре.

Второй день принёс новости о странной болезни в южных районах. Диктор в телевизоре говорил что-то про локальную вспышку, про карантинные меры и что всё под контролем и беспокоиться не о чем. Игнат слушал вполуха, составляя маршруты для развоза медикаментов. Михалыч ругался в три телефона, Лена сидела за терминалом, прикрывая руку рукавом кофты.

На третий день заболел Михалыч.

Чёрные вены выползли у него на шее прямо во время разговора с каким-то чиновником из министерства. Старый диспетчер замер, выронил телефон и медленно осел на стул, глядя перед собой невидящими глазами. Его не забрала скорая — скорые к тому времени уже не справлялись.

Город менялся. Игнат видел это каждый день, выходя на смену, которая будто бы перестала заканчиваться. Закрылись магазины, рестораны, кинотеатры. Патрулей становилось все меньше. Появились мародеры, которые, впрочем, вскоре тоже исчезли. Город затихал, словно старик, который устал дышать.

На пятый день он увидел первую очередь у аптеки, растянувшуюся на три квартала. Многие уже несли на себе отметины болезни — чёрные узоры на руках, шеях и лицах. Люди пытались купить лекарство от хоть от чего-нибудь, что возможно сможет помочь.

Игнат снова вёз лекарства в Третью городскую и думал о том, какая глупая штука — Империя. Столько веков, войн, гордых речей о величии и несгибаемости, но хватило одной болезни, чтобы всё это рассыпалось в труху.

На шестой день умолкло радио.

Сначала пропали развлекательные станции, потом новостные, потом даже аварийная частота МЧС. Игнат крутил ручку приёмника в служебном фургоне и ловил только треск помех. Столица погружалась в информационную тьму, как корабль, уходящий под воду.

Телевизор держался дольше. Дикторы менялись каждые несколько часов — один замолкал на полуслове, его уводили из кадра, на его место садился другой с такими же тёмными кругами под глазами. Потом дикторы закончились, и в эфире повисла серая заставка с надписью «Техническая пауза».

На седьмой день Игнат понял, что больше не может встать.

Чёрная паутина добралась и до него. Она медленно ползла от кончиков пальцев к ладоням, от ладоней к запястьям, словно кто-то рисовал на его коже узоры тушью. Боль пришла позже. Адская боль, которая накатывала волнами, винуждая кусать край подушки, чтобы не орать.

Между вспышками он лежал на полу пентхауса и смотрел в панорамное окно на умирающий город.

Внизу, на улицах, валялись тела. Люди падали там, где их настигал паралич, и лежали чёрными пятнами на сером асфальте, корчась в агонии.

Империя тихо и страшно умирала.

На восьмой день загремело.

Сначала Игнат подумал, что это гром. Потом оконные стёкла завибрировали от близкого взрыва, и он понял — это не гроза. В центре Столицы, в нескольких километрах от его пентхауса, что-то горело, рушилось и сильно стреляли.

Он подполз к окну, ноги уже отказывались слушаться, и увидел силуэты боевых машин на проспекте. Между ними метались фигурки людей, вспыхивали огни выстрелов. Кто с кем воевал посреди мёртвого города? За что? Зачем?

Игнат не знал. Он просто смотрел на далёкие вспышки и думал, что это похоже на страшный и бессмысленныйфейерверк.

Игнат лежал на дорогом паркете, глядя в потолок с лепниной, и думал: вот так это заканчивается. Просто один, на чужом полу, в чужой квартире, которую дали ему за то, что он не сбежал.

Темнота надвигалась.

Он подумал о Михалыче, о Лене, о двух молодых ребятах, чьих имён так и не запомнил. Подумал о маме, которая умерла три года назад и не увидела, как рушится всё, во что она верила. А ещё о том, что оставшиеся кредиты теперь точно не его проблема.

Странная мысль. Последняя мысль.

Темнота сомкнулась окончательно и Игнат решил, что умер.

После внезапно пришло тепло.

Оно пришло ниоткуда и разлилось по телу золотистой волной. Словно кто-то взял его ледяное, умирающее тело в огромные ладони и вдохнул в него жизнь заново.

Чёрные вены отступали. Холод таял. Лёгкие расправились с хрустом, как мятая бумага, и Игнат вдохнул до боли в рёбрах.

Он не знал, сколько пролежал так, просто дыша. Час, день, неделю. Время потеряло значение где-то между первыми чёрными венами и этим вдохом.

Теперь он сидел на диване и смотрел в окно.

Столица молчала. Люди на улицах приходили в себя. Болезнь отступила от всех одновременно, и город просыпался от комы.

Плазменная панель на стене щёлкнула.

Серая заставка дрогнула, рассыпалась, исчезла. По всем каналам одновременно началась экстренная трансляция.

Игнат подался вперёд. Он ждал чего угодно — бегущей строки, аварийной сирены, очередного диктора с пепельным лицом, но в кадре сидел молодой мужчина в простом тёмном френче.

Императора он узнал не сразу. Раньше Александр появлялся в новостях в ином виде. на нём всегда был мундир, цепь поперёк груди, корона, которая будто пригибала ему голову к плечам. Тогда он напоминал нарядную куклу, которую посадили на трон и научили шевелить губами.

Сейчас перед камерой сидел другой человек.

На нём был одет френч без медалей и эполетов. Император сверкал тёмными кругами под глазами. Скулы заострились — будто его несколько недель не кормили, а только гоняли на тяжёлую работу. Но смотрел Александр прямо.

— Дорогие граждане. Я не буду говорить о величии Империи, — начал он.

Голос звучал хрипло, без обкатанного дикторского придыхания.

— Величие империи умерло первым. Я мог бы сейчас зачитать вам красивую сводку. Сказать, что всё под контролем, враг разбит, а держава непоколебима. Вы это уже слышали неоднократно, пока ваши близкие чернели у вас на руках.

Игнат замер. Перед глазами встала Лена с тонкой паутинкой под кожей, Михалыч, осевший на стул посреди разговора. «Всё под контролем». Те самые слова из телевизора на второй день.

— Вы выживали сами, — продолжал Александр. — и Империя вам не помогла. Государство существует ровно для одного — чтобы в такую минуту встать между вами и смертью. Но государство не встало. Оно просто сломалось.

Он сделал паузу, словно собирался с силами для следующих слов.

— Система, которую строили веками, оказалась гнилой доской — она треснула от первого же настоящего веса. И виноват в этом в том числе я. Мальчишка на троне, который слишком долго верил красивым людям в красивых кабинетах. Болезнь не взялась из ниоткуда. Её притащили к нам глупцы, с которыми я один не мог ничего сделать. Они впустили на нашу Родину врагов и эти враги запустили яд, который, по их плану, должен был уничтожить большую часть населения Империи.

Игнат сглотнул, чувствуя как волосы на теле становятся дыбом от осознания чудовищных масштабов предательства.

— Вы спрашиваете, где я был, пока Столица задыхалась?

Александр чуть подался к камере.

— Я ушёл из Дворца перед катастрофой, но не для того, чтобы спрятаться в бункере и переждать. Я понял простую вещь: здесь, среди нас, не осталось силы, способной нам помочь. Тогда я снял корону, и пошёл просить о помощи в единственное место на континенте, способное нам помочь — в Эдем.

Он произнёс это название без злости и без подобострастия.

— Меня услышали. То тепло, которое вытащило вас с того света, пришло не из ниоткуда, а из… Эдема. Это Лорд Воонов и его люди нас всех спасли, несмотря на то, что имперская власть и я в том числе, пробовали с ним воевать. Имперская медицина не спасла бы и одного квартала, но Эдем за одну ночь поднял на ноги всю Столицу.

Игнат опустил взгляд на свои руки. Чистая кожа. Ни одной чёрной нити. Он сжал и разжал кулак — пальцы слушались.

— Я обращаюсь к вам как гражданин, а не как Император, — Александр выпрямился. — Империя в прежнем виде мертва. Она не выдержала проверки, а оживлять труп — глупость, за которую снова заплатите вы. Нам нужен новый фундамент без позолоты и без вранья.

Голос его не дрогнул.

— Столица не стала братской могилой только благодаря одной силе. И будет нечестно, если дальше я стану делать вид, что распоряжаюсь здесь я. От лица короны — последнего, что у меня осталось, — я объявляю о переходе Империи под прямое антикризисное управление и уступаю слово тому, кто остановил конец света — Лорду Воронову.

Александр умолк. Несколько секунд он просто смотрел в объектив, а потом коротко кивнул, словно ставя точку, и опустил глаза.

Изображение дрогнуло, серый кабинет с уставшим Императором растаял, а на его место хлынуло что-то настолько чужеродное, что Игнат в первую секунду решил, что произошел сбой, а помехи подсунули старую рекламу южного санатория.

После мёртвой Столицы, после чёрных тел на сером асфальте и паутины, расползавшейся под его собственной кожей, с экрана на него обрушилась живая, густая зелень. Она заполняла кадр целиком — широкие глянцевые листья размером с весло, гроздья соцветий, каких Игнат не видел ни в одном ботаническом справочнике. Лозы, что тянулись вверх и сплетались под прозрачным куполом в живой потолок. Где-то журчала вода. Воздух в этом месте, кажется, можно было пить.

И посреди всего этого изобилия, спиной к камере, стоял человек в простой полотняной рубахе и неторопливо поливал из медной лейки куст роз.

Игнат не сразу понял, что смотрит на того самого Лорда Воронова, которому Император только что отдал целую державу.

Воронов наклонился к розам, осмотрел их с вниманием, какое люди обычно берегут для чего-то по-настоящему важного, и аккуратно срезал секатором побуревший лист. Только покончив с этим, человек заговорил — спокойным голосом, в котором сквозила усталость занятого хозяина, которого оторвали от любимого занятия ради досадной формальности.

— Мне сказали, что сейчас меня видит вся Империя, — произнёс он, перекладывая секатор в другую руку. — Не лучшее, на мой взгляд, применение для эфира, но Александр настаивал, а спорить с человеком, который только что передал власть во внешнее управление, попросту невежливо.

Он перешёл к соседнему кусту, и камера послушно двинулась следом.

— Объяснять вам ничего не нужно. Александр всё сказал, и сказал честно — большего я бы и сам не добавил. Что было, то было. Власть годами поливала эту страну ядом и называла его удобрением, а потом все удивились, что она зачахла.

Воронов наконец обернулся. Лицо у него оказалось спокойное и скучающее. Ему яво все эти выступления были в тягость. Так выглядит лицо человека, размышляющего, не пора ли пересадить рассаду.

— Я буду краток. — Он повёл рукой, обводя сад вокруг себя. — Вот это — здоровая система. Здесь каждый росток получает свет, воду и место ровно за то, что он отдаёт взамен. То, что осталось от Империи, — он кивнул куда-то в сторону, за прозрачный купол, — это сад, который слишком долго не пропалывали. Больной организм, который пока ещё дышит, но дышит из последних сил.

Он присел на корточки, разрыхлил пальцами землю у корней и продолжил так же буднично, словно беседовал не с целым государством, а с одним-единственным садовником-подмастерьем.

— Новая империя примет любого и это не великодушие, просто здравый смысл — хорошему саду всегда нужны руки. Хотите нормальной жизни, тёплого дома, будущего для своих детей? Делайте что-нибудь полезное. Стройте, лечите, растите, чините. Принесите хоть что-то — и система вас напитает, как напитала бы любой росток, тянущийся к свету.

Голос его не повысился ни на ноту, и от этого следующие слова прозвучали особенно весомо.

— А если кому-то милее воровать, паразитировать или просто лежать в ожидании, пока всё наладится само, — пожалуйста. Я никого не держу и никого не ломаю через колено. Перевоспитывать взрослых людей — занятие для дураков. — Он чуть усмехнулся уголком рта. — Но и тянуться к такому человеку лейкой я не стану. Сорняк имеет полное право расти. Просто не там, где растёт сад. Для сорняков всегда найдется поле за забором.

Воронов поднялся, отряхнул ладони и снова взялся за лейку, будто уже забыл и о камере, и о миллионах глаз по ту сторону экрана.

— Так что выбор за вами, и он проще, чем кажется. Каким будет ваше завтра, решаете не я, не Александр и не покойная Империя. — Он наклонил лейку, и тонкая струя пролилась на свежевзрыхлённую землю. — Это ваш сад. Стройте его сами, ну а мы создадим условия для вас. Такие условия, при которых вы сможете расти и созидать, отстраивая своё новое будущее. Это девиз Эдема и теперь девиз новой Империи.

Он не стал прощаться. Просто отвернулся к своим розам, и камера ещё несколько секунд смотрела ему в спину.

Экран погас, и в тёмном стекле панели Игнат увидел осунувшегося человека на чужом диване, посреди квартиры, которая досталась ему за упрямство, а не за заслуги.

Он слышал на своём веку немало больших речей. Помнил, как с трибун гремел князь Долгорукий, опуская кулак на кафедру в такт каждому обещанию. Он клялся в нерушимом величии, сулил врагам погибель, а народу — золотой век. Где теперь и тот Долгорукий, Игнат старался не думать.

Воронов же не обещал ничего. Он даже не смотрел в камеру — возился со своими розами и говорил о судьбе целой страны так, будто прикидывал, не много ли воды он влил в розы. Самым странным было то, что именно эта отстранённость не отталкивала, а притягивала.

Игнат поймал себя на том, что верит этому человеку. Не потому, что тот красиво говорил, — как раз говорил он скупо и буднично. Просто Воронов не пытался казаться спасителем на белом коне. Спасители на белых конях за последние недели все куда-то подевались, бросив их всех умирать в одиночку. Воронов стоял в своём саду, подрезал сухие ветки и предлагал не сказку про величие, а простой закон: хочешь расти — расти, тянись к свету и приноси плоды. Не хочешь — твоё право, но и пенять будет не на кого.

Закон был жёсткий, без капли жалости, но честный. После всего, что Игнат повидал, честность весила больше любой жалости.

Он опустил взгляд на остывшую кружку, что простояла на столе всё это время нетронутой. Отодвинул её в сторону. Потом упёрся ладонями в холодную столешницу и начал подниматься. Колени подгибались. Голова шла кругом. Но он встал.

За окном просыпался город. По проспекту неуверенно шли первые люди. Им всем понадобятся лекарства и еда. Нужен кто-то, кто сядет за баранку и развезёт всё это по адресам, пока чиновники в тёплых кабинетах решают, кому теперь принадлежит Империя.

Город сам себя не восстановит. Склады сами не разберутся. Грузы по больницам сами не доедут.

Игнат оторвался от стола, сделал первый неуверенный шаг к шкафу и понял, что держится на ногах. Значит, выдержит и смену. А уж там видно будет, какой из него росток — тянущийся к свету или сорняк на чужой грядке.

Проверять это лучше всего в деле.

Он стянул с вешалки рабочую куртку и пошёл к двери.

Долгорукий выплывал из темноты медленно. Сознание возвращалось рывками, цепляясь за случайные мелочи — за ровный гул где-то под полом, влажную свежесть воздуха и мягкий зеленоватый свет, проникающий отовсюду и ниоткуда. Он открыл глаза и увидел над собой потолок, какого не было ни во дворцах Столицы, ни в самых дорогих её клиниках.

Потолок этот был живым.

Над ним сплетались тугие лозы, дышавшие в едва уловимом ритме, и каждый их узел светился изнутри ровным светом, похожим на сияние гнилушки в ночном лесу — только свечение было чистое, без единого пятнышка тлена. Стены палаты тоже оказались сотканы из живой зелени. Здесь не пахло ни хлоркой, ни лекарствами, ни кровью. Стерильность этого места была не химической, а какой-то природной, доведённой до пугающего совершенства, и от этой безупречности князю стало не по себе сильнее, чем стало бы от грязи.

Тело почти не слушалось. Руки лежали вдоль тела плетьми, в каждой жиле сидела свинцовая тяжесть, а попытка приподнять голову отозвалась звоном в висках. Зато разум был ясен. Холоден и остёр, как всегда.

Долгорукий не стал тратить силы на удивление. Он начал считать.

Он жив. Это первый и самый странный факт, потому что умирать он готовился всерьёз. Воронов вытащил его с того света и уж точно не из милосердия — старый интриган знал цену милосердию победителей, потому что сам никогда его не проявлял. Логика была проста и неприятна. Воронову нужен спектакль. Публичная казнь регента — лучший способ утвердить новую власть и показать всякому, кто ещё сомневается, как именно ломают хребты предателям.

Что ж. Долгорукий усмехнулся бы, будь у него силы. Спектакль так спектакль.

Лозы у дальней стены бесшумно разошлись, пропуская человека в простой светлой одежде без знаков различия. Молодая женщина подошла к ложу, скользнула взглядом по парящим в воздухе значкам, которых князь не видел, и чуть склонила голову.

— Вы пришли в себя раньше прогноза, — произнесла она так, словно отмечала погоду. — Это хорошо. Организм крепкий.

Её ровный тон задел Долгорукого сильнее любого злорадства. Он ждал ненависти, презрения, торжества тюремщика над поверженным врагом — а получил будничную деловитость врача, который не видит разницы между князем и нищим из подворотни. Эта женщина не считала его ни чудовищем, ни добычей. Просто пациентом.

— Где моя семья. — Он не спросил. Спрашивать значило бы просить, а просить он не умел даже на пороге смерти. — Дочь и внук. Я хочу знать.

В этом был он весь. Его беспокоила только его родная кровь, ради которой и затевалась вся эта обречённая партия.

Женщина не ответила. Она лишь повела рукой, и от стены к его изголовью бесшумно подплыл прозрачный голографический экран, развернувшись перед глазами князя.

Соседний блок и две койки в такой же зелёной, дышащей палате.

На них спали его дочь и внук.

Долгорукий впился взглядом в их лица и долго не мог поверить тому, что видел. Кожа дочери была чистой. На ней не было видно ни одной из тех проклятых чёрных паутин, что выжигали людей изнутри. Мальчик посапывал, подложив ладошку под щёку. Парящие рядом метки спокойно горели зелёным.

Горячее и тяжёлое торжество поднялось в груди старого князя.

Он проиграл всё. Империю, армию, власть, само своё имя. Завтра его, скорее всего, поведут на плаху под улюлюканье черни. Но его кровь будет жить. Его внук вырастет, и в жилах мальчика будет течь та же гордая порода, ради которой Долгорукий и пошёл ва-банк.

Воронов спас их мимоходом, так же равнодушно, как вытащил из могилы всю Столицу разом. Ему было всё равно. И в этом равнодушии пряталось унижение горше эшафота: его кровь уцелела, потому что чудовищу из леса было лень разбирать спасённых по фамилиям.

Долгорукий принял и это. Унижение он переживёт, ведь главное род — продолжится.

Значит, ставка оправдалась. Значит, цена будет честной.

Экран медленно погас, и князь снова остался наедине с живым потолком, дышавшим над ним в темноте.

Оставшись один, князь не стал гнать от себя бессонницу — спешить ему было решительно некуда, а до утра, которое почти наверняка станет последним, оставалась целая ночь. Этого времени с лихвой хватало на единственное дело, которое он умел делать по-настоящему хорошо. И Долгорукий занялся им: принялся раскладывать проигранную партию по ходам, как старый шахматист разбирает разгромленный эндшпиль — уже зная, что доска опрокинута, но не в силах оставить её в покое.

Каяться он не собирался. Само это слово князь презирал всю жизнь, считая утешением для слабых, и нынешний разгром ничего в нём не сдвинул. Против Эдема он пошёл не из властолюбия и не из страха за собственную шкуру, а потому, что видел дальше прочих. Пока изнеженный Совет любовался дешёвыми чудесами лесного купола, один лишь Долгорукий понимал, чем всё кончится: это не сосед, с которым можно ужиться, а воронка, что рано или поздно затянет в себя всё — сперва экономику, следом армию, а после и саму идею Империи, складывавшуюся веками.

В этом он не сомневался ни на гран. Случись всё заново, он снова поднял бы кланы против чудовища, потому что сохранить государство стоит любой цены — даже такой. Ошибка пряталась не в замысле, а в исполнении, и вот за неё-то старый князь и грыз себя в зеленоватой тишине палаты.

Главной его глупостью оказался Консорциум. Долгорукий впустил Смита в Столицу, как самонадеянный охотник впускает в свои угодья чужую свору, понадеявшись, что чужие псы загонят зверя, а после послушно уйдут восвояси. Беда была в том, что псы эти оказались голоднее самого зверя. Их следовало держать на коротком поводке, не спуская глаз, а он по гордыне дал им волю — и тем самым подписал приговор и Столице, и себе.

А ведь верный ход лежал на самой поверхности. Теперь, задним числом, князь видел его с мучительной ясностью: нужно было не дружить с Консорциумом, а стравить Смита с Вороновым лбами, поддерживая контакт с обоими. Превратить корпоратов в противовес и этим вынудить Эдем сесть за стол переговоров — на условиях Столицы. Вместо этого он сам отдал чужакам ключи от дома, а потом ещё и удивился, когда те принялись жечь в нём мебель.

Словом, он ошибся в фигурах. Недооценил хищность Смита, для которого Империя была не приоритетом, а всего лишь активом под списание. Ещё сильнее недооценил Воронова — но тут, положа руку на сердце, промахнулись все, ведь измерить лесное чудовище прежними мерками не сумел ни один игрок на континенте. Просчёт за просчётом, и каждый из них вёл к этой вот живой палате и завтрашней плахе.

И всё же в главном — в самой сути дела — Долгорукий и сейчас считал себя правым. Правитель обязан защищать державу до последнего вздоха, даже если держава неблагодарна, даже если защищать её приходится от того, кого толпа уже нарекла спасителем. Проиграть, рискнув всем ради государства, — это не позор. Позор — сидеть сложа руки и смотреть, как страна перетекает в чужие ладони под рукоплескания черни.

И он не сидел. Он рискнул и проиграл, но проиграл стоя, как и подобает игроку его уровня. Значит, и к Воронову завтра он пойдёт стоя — с прямой спиной и сухими глазами, не уронив ни единого слова, в котором чудовище могло бы расслышать раскаяние.

Утро князь встретил без сна, но и без страха — ночь он провёл, разбирая партию, а к рассвету окончательно надел на себя ту броню спокойствия, в которой собирался дойти до плахи. Так что когда лозы у входа наконец дрогнули и поползли в стороны, он встретил это движение почти равнодушно. Он ждал конвоя: лязга оружия, грубых рук под локтями, чьего-нибудь скучающего приказа подниматься. Вместо этого в проёме возникли две фигуры, и обе оказались ему до боли знакомы — отчего сердце старого интригана сбилось с ровного хода сильнее, чем сбил бы его любой палач.

Первым, опираясь на трость, в палату вошёл Виктор Орлов. За ним, чуть приотстав, шагнул Александр.

Долгорукий скользнул по Орлову коротким взглядом и тут же отвёл глаза, словно отмахнулся от чего-то несущественного. Старого премьера он давно похоронил для себя — в тот самый час, когда тот переметнулся под крыло Эдема. Перед князем стоял не противник и даже не предатель, достойный ненависти, а просто умный трус, который вовремя выбрал сторону посильнее. О таких не думают перед смертью.

А вот молодого Императора он разглядывал куда дольше.

Долгорукий ждал от него чего-то понятного, привычного, того, чем можно управлять. Презрения или злорадства мальчишки, дорвавшегося до мести своему бывшему регенту. На худой конец — звонкой истерики, в которой проще простого нащупать слабину и повернуть разговор по-своему. Под любую из этих реакций у него в рукаве лежал готовый ход, потому что напуганного юнца он знал как свои пять пальцев.

Но юнца перед ним больше не было.

Александр смотрел на него спокойно. В этих глазах, прежде вечно бегавших по чужим лицам в поисках одобрения, теперь не было ни страха, ни злости — только незнакомая твёрдость. Он разглядывал поверженного регента так, как опытный мастеровой осматривает ценный, но засбоивший механизм, который только что вынули из ремонта, прикидывая, можно ли ещё пустить его в дело или проще списать. И от этого холодного, оценивающего взгляда Долгорукому впервые за всю ночь стало по-настоящему не по себе. Все его припрятанные ходы разом обесценились. Рычага, за который можно было бы дёрнуть мальчишку, попросту не осталось.

Что ж, раз игра пошла не по его сценарию, оставалось хотя бы перехватить инициативу первым.

Князь медленно, превозмогая тяжесть в теле, подтянулся выше на подушках и сел ровнее. Пусть он пленник на чужой койке, в палате из живых лоз, но держаться он будет хозяином положения до последнего вздоха — иного оружия у него всё равно не осталось.

— Долго же вы собирались, — произнёс он, и в голосе, несмотря на слабость, прорезалась прежняя холодная насмешка. — Я, признаться, ждал конвой, а прислали целую делегацию. Лестно.

Орлов промолчал, лишь устало переступил с ноги на ногу, перенося вес на трость. Александр не ответил тоже. И эта общая, выжидательная тишина раздражала Долгорукого больше любых слов, так что он решил не давать ей затянуться.

— Давайте обойдёмся без церемоний, — продолжил он, обводя визитёров тем самым взглядом, каким когда-то осаживал зарвавшихся министров. — Я не первый день при дворе и прекрасно понимаю, чем всё кончится. Так когда эшафот? Ваш лесной хозяин желает устроить показательное зрелище для черни на площади? Или меня тихо удавят в этой милой зелёной камере, чтобы не портить публике праздник?

Он откинулся на подушки, довольный собой, и стал ждать ответа.

Орлов не торопился с ответом. Он оперся на трость обеими руками и оглядел князя взглядом без гнева, скорее с усталой горечью человека, который заранее знал, что услышит, и всё-таки зачем-то пришёл. Приговора в этом взгляде не было. Не было и злорадства, которого Долгорукий ждал, чтобы хоть о что-то точить свою гордость.

— Эшафот, плаха, удавка, — медленно проговорил старый премьер, словно пробуя слова на вкус и находя их пустыми. — Ты всё о том же. А я ведь шёл сюда совсем с другим вопросом и, честно сказать, почти не надеялся на ответ.

Он помолчал, собираясь с силами, и спросил:

— Чем ты думал? Как у тебя поднялась рука впустить в Столицу мясников Консорциума? Ради чего ты обрёк миллионы — стариков, женщин, детей — на эту чёрную, гниющую смерть?

Долгорукий выслушал всё это, не дрогнув ни одним мускулом. Внутри, однако, поднималось знакомое презрение, и оно было сильнее любых угрызений. Эти двое не были для него судьями, имеющими право спрашивать. Орлов — обычный трус, юркнувший под крыло посильнее при первой же трещине в старом порядке. Александр — безвольный мальчишка, отдавший корону лесному чудовищу за горячий душ и сытный обед. И вот они-то смеют допрашивать его о совести.

— Чем я думал, — повторил князь. Губы его тронула тонкая, ледяная усмешка. — Я думал об Империи. Пока ты, Виктор, прикидывал, под какое крыло половчее юркнуть, а этот, — он качнул головой в сторону Александра, не удостоив его прямого взгляда, — учился кланяться лесному барину, пока я один пытался спасти страну от рабства. Да, я ошибся. Неверно рассчитал силы, впустил в дом не тех псов — это моя вина, и за неё я отвечу головой. Но сама попытка была верной. Суверенное государство стоило того, чтобы рискнуть.

Александр не вспыхнул. Прежний мальчишка на его месте уже захлёбывался бы обидой, и Долгорукий привычно нащупал бы в этой обиде слабину, чтобы повернуть разговор по-своему. Но Император лишь смотрел на него так, как смотрят на больного, что бредит в горячке и сам не ведает, что несёт.

— Ты говоришь «страна», «держава», «государство», — произнёс он наконец очень спокойно. — А я всё это время слышу только «я». Ты спасал не страну, князь. Страна — это и есть те самые миллионы, которых ты скормил Консорциуму. Ты спасал свою картинку Империи, где наверху непременно стоишь ты сам. А люди в эту картинку не помещались, вот ты их и вычеркнул.

Князь выслушал и эти слова — и пропустил их мимо ушей. В том, что говорит сейчас не Александр, он не сомневался ни секунды. Мальчишку просто хорошо вышколили, и за его новым голосом старому интригану ясно слышался настоящий хозяин, который в эту самую минуту, должно быть, лениво поливает свои розы где-то в Эдеме. Спорить с рупором, в который чудовище наговорило нужные мысли, Долгорукий полагал ниже своего достоинства.

В этом и заключалась вся пропасть между ними. Они стояли в одной палате, дышали одним воздухом, роняли одни и те же слова — «долг», «страна», «спасение», — но вкладывали в них смыслы до того разные, что с равным успехом могли бы говорить на чужих друг другу языках. Моста через эту пропасть не существовало. Все здесь это понимали.

Орлов понял первым. Он качнул седой головой, оттолкнулся от трости и развернулся к выходу.

— Бесполезно, — обронил он ни к кому не обращаясь. — Я ведь так и думал, что ты не понял ровным счётом ничего.

У самых лоз он, однако, остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Я не знаю, что Лорд решит сделать с тобой завтра. Правда не знаю — его ходы не просчитываются. Но ради твоей дочери, ради внука, что спит сейчас в соседнем блоке, постарайся хотя бы перед ним не строить из себя спасителя отечества. Один-единственный раз в жизни — промолчи.

Долгорукий не ответил. Лозы сомкнулись за спинами визитёров и палата снова утонула в зеленоватой тишине.

Оставшись один, князь долго смотрел в дышащий потолок и перебирал в памяти разговор, но так и не нашёл в нём ничего, что поколебало бы его хоть на волос. Орлов — трус, Александр — кукла, а он по-прежнему единственный, кто видит всё как есть. В том, что утром его поведут на плаху, он не сомневался.

Кланяться чудовищу он не станет. Просить — тем более.

Он встретит казнь с прямой спиной и поднятым подбородком. Пусть Воронов делает что пожелает: сломать тело ему, быть может, и под силу, но согнуть — никогда.

Аналитический узел Дворца тонул в синем полумраке. Серверы гудели ровно, по тёмным стенам плыли отсветы голограмм. Я сидел в глубоком кресле и ждал, пока Фея закончит приготовления. А готовилась она основательно — как к премьере, которую репетировала всю жизнь.

Сегодня она вырядилась аудитором: серый костюм, крошечные очки, прозрачная папка под мышкой. В свободной руке она держала миниатюрную указку, явно смастерённую своими руками, из чистого вдохновения. Десять лет имперского воровства она перелопатила за одну ночь и теперь буквально светилась — не магией, а злорадным предвкушением.

— Хозяин, — торжественно объявила она, зависнув у меня перед глазами. — Аудит завершён. И скажу так: это лучшее, что случалось со мной за всё моё существование. Я смеялась столько, что трижды перезагрузилась.

— Излагай, — сказал я.

— Охотно. Я даже Блохастого звала послушать, но он заявил, что таскать сметану у мэра — и то изящнее, и ушёл спать. Впервые за век я с ним согласна. — Она раскрыла папку. — Сразу предупреждаю: украли много, а думали мало. Я завела отдельную метрику. Назвала «индекс идиотизма». Сейчас всё поймёте.

Она щёлкнула указкой, и в воздухе развернулась карта Империи, густо усыпанная красными точками.

— Начнём с востока, моя любимая классика. — Карта приблизилась. — По бумагам тут проложены четыре железнодорожные магистрали. Сметы освоены до копейки, акты подписаны, премии розданы. Одна беда — дорог нет.

— Совсем? — спросил я.

— Почти. Насыпали шлака, бросили сверху пару вёрст рельсов для вида и один раз прогнали поезд для комиссии. — Она выдержала паузу. — Поезд сошёл на второй версте: насыпь размыло первым же дождём. А оформили знаете как? «Плановые испытания прошли успешно». Состав в кювете — а у них успешно!

Она прижала папку к груди, изображая возмущение, которого явно не чувствовала.

— И финал. На все четыре дороги они подали один и тот же снимок готового пути, просто разворачивая его под разными углами. Один кустик в кадре — четырежды. Самый работящий куст Империи. — Указка ткнула в воздух. — Восток: семьдесят процентов идиотизма. Крепкий старт. Но это они ещё разминались.

Я промолчал. Фокус с дорогами из ниоткуда я видел и раньше — на других материках, в иные века.

— Границы. — Картинка сменилась. — Тут индекс пополз вверх. Купола, что держат тварей из Разломов, по сводкам заряжены боевыми мана-ядрами. На деле ядра вынули и продали, а в гнёзда вставили что попало. Один экономный генерал воткнул в боевой контур сувенирный кристалл из лавки за углом. Светится — загляденье. Держит ровно ноль.

Она мечтательно закатила глаза.

— А отчёты — чистая поэзия. По бумагам один купол выдавал сто сорок процентов мощности. Сто сорок, Хозяин. Это как вскипятить воду горячее кипятка.

Я приподнял бровь — единственное, что происходящее пока заслужило.

Задора в её голосе поубавилось.

— А когда купол всё-таки гас и в брешь лезла тварь, гарнизон погибал. Целиком. Только по бумагам эти солдаты не погибали, а «убывали в санаторий на воды». Кто-то исправно получал за них жалованье. Мёртвые лечились, живые забирали их деньги. — Пауза. — Границы: девяносто. Хотя смеяться тут уже расхотелось.

— Юг. — Новая гроздь точек. — Здесь трудились виртуозы. Землевладельцы травили собственные поля ради страховки за неурожай. На одно поле в один месяц подали две заявки: «небывалая засуха» и «катастрофическое наводнение». Сперва, видать, горело, потом тонуло.

— А зерно? — спросил я, чтобы она не растягивала.

— Отравленное зерно не уничтожили. Переклеили сертификаты и сбыли в дешёвые пекарни. То есть беднякам. Сертификаты, к слову, заверены подписью санитарного инспектора, который умер три года назад. Очень исполнительный покойник — подмахнул бумаг больше, чем за всю живую карьеру.

Я ждал очередной колкости. Её не последовало.

— Север, — ровно сказала Фея. — Рудники, пять лет как закрытые по нерентабельности, работают и сейчас. В три смены. На даровом труде. Туда свозят должников, бродяг, осуждённых — и обратно не выпускают. Руду проводят импортной, из страны, у которой таких рудников отродясь не водилось.

Шутка про несуществующую страну напрашивалась сама. Фея её не сказала.

Она помолчала, потом сняла очки.

— Дальше индекс идиотизма я закрываю, Хозяин. Потому что это уже не глупость. — Голос упал. — Ветеранам, которые оставили руки и ноги на тех самых границах, по контракту положены протезы из медицинского сплава. Поставляли ломкий пластик. Один умелец просто красил его серебрянкой и выставлял счёт как за титан. Протезы трескались через месяц.

Она перевернула страницу.

— Сиротам в приюты отгружали армейские пайки, просроченные на пять лет. Даты переклеивали. Детей кормили тушёнкой, от которой отказались бы и на передовой.

В узле повисла тишина. Даже серверы будто загудели глуше.

— Столица, — наконец продолжила она. — Веерные отключения, на которые выло полгорода, — не аварии. Мощности были. Их сливали на чёрный рынок и продавали тем, кто платит, пока остальные сидели впотьмах.

Красные точки потянулись нитями к краям карты, за пределы Империи.

— А утекло всё сюда. Западный Альянс, Южный Халифат. Дома, счета, чужие паспорта. — Указка опустилась. — Бежать собирались все до единого, каждый держал чемодан под рукой. И половина выводила деньги через одного брокера на всех — чихни он, и разорилась бы вся верхушка разом. Они не правили страной. Они её доедали и заранее купили билет.

Фея сложила папку и посмотрела на меня. После такого представления она явно ждала хоть какого-то отклика.

Я зевнул.

Тоска. На своём веку я похоронил столько держав, что мог бы писать им некрологи под копирку. Менялись имена богов, форма монет, цвет мундиров — а воровали везде одинаково, по одним и тем же ленивым лекалам. Разбавить казну. Продать оборону. Обобрать слабых. Сбежать с деньгами. Ни единого свежего хода за тысячи лет, ни одной попытки украсть хотя бы с выдумкой.

— Ну как? — не выдержала Фея. — Согласитесь, шедеврально тупо.

— Предсказуемо, — ответил я. — Что куда хуже.

— Тогда, может, не будем размениваться? — Фея захлопнула папку и сложила руки на груди. — Есть у меня одно предложение, чистое и элегантное. Помните Третий Доминион? Там вы не стали выяснять, кто прав, кто виноват. Один щелчок — и вся прогнившая верхушка осыпалась пеплом за полминуты. Быстро, красиво, без единой бумажки. Повторим?

Я лениво постучал пальцем по подлокотнику.

— Третий Доминион был зрелым миром. Высокий индекс развития, плотная инфраструктура, готовые умы. Там можно было снести гнилую крышу — дом под ней стоял крепкий, новую возвели за сезон.

Я обвёл взглядом красную сыпь на карте.

— А здесь индекс на самом дне. Сожги я всех воров разом — вместе с ними осыплется и то немногое, что ещё держится. Останется голая земля да век ползти с нуля. Аннигиляция — роскошь для богатых систем. Эту я собираюсь не жечь, а выращивать. Даже гниль сгодится — пущу на удобрение.

— То есть салют отменяется. — Фея вздохнула с искренним разочарованием. — А я ведь уже и анимацию набросала.

Под столом раздался ленивый зевок. Из тени неторопливо выступил Мурзифель — чёрный кот с видом существа, которому принадлежит не только этот Дворец, но и пара соседних созвездий. Он вспрыгнул на свободное кресло, оглядел карту с красными точками и сладко потянулся.

«Салют — это хорошо, — раздался у меня в голове его самодовольный голос. — Салют — это кровь, хруст и паника. Я бы посмотрел. Я бы даже закусил.»

— Только тебя тут и ждали, Блохастый, — фыркнула Фея, мгновенно ощетинившись. — Ну разумеется, ты за резню. Тебе бы лишь бы сожрать да поглядеть, как горит.

«Летающий калькулятор впервые сказал умную вещь. Пометь дату в календарике.»

— Никакого салюта, — отрезал я, не дав им разойтись. — Ни эстетического, ни гастрономического.

Мурзифель смерил меня долгим взглядом, прикидывая, стоит ли спорить с Хозяином из-за такой мелочи, как поголовное истребление. Решил, что не стоит. Спрыгнул с кресла, повёл хвостом и так же лениво растаял в темноте коридора — досматривать Столицу, которую последние дни обходил, как новый владелец обходит купленное поместье.

— Вот и поговорили, — буркнула Фея ему вслед.

Я снова перевёл взгляд на карту. Салют я отменил — а красная сыпь на ней никуда не делась.

Несколько тысяч имён. Целый стадион тех, кто привык считать себя несменяемыми хозяевами этой земли. Фея вывела на соседний экран итоговую сумму ущерба, и я скользнул по ней взглядом без малейшего интереса. Финансовые отчеты этого мира меня никогда не занимали — пестрые фантики, ценные лишь для тех неразвитых умов, что превратили их в смысл своего короткого существования.

Меня занимало другое. Экосистема.

Эти люди десять лет выступали в роли чистой энтропии: они глушили естественный рост, отравляли почву и превращали живую, потенциально великую страну в стоячее гнилое болото. Для меня, как для Архитектора, нет порока тяжелее, чем бессмысленное разрушение структуры. Обычное насекомое саду не мешает, оно — часть цепи, но эти существа умудрялись подтачивать сам корень.

Местные с казнокрадами разбираются долго и нудно. По сути вся система создана так, что казнокрад может отделаться легким испугом. Канцелярия, суды, апелляции, горы макулатуры и годы бессмысленной возни ради того, что мне было очевидно с одного взгляда на колонку цифр. Человечество обожает усложнять простые алгоритмы. Это скучно и это совершенно не стоит моего времени.

Для рутинной очистки у меня теперь хватало инструментов. Я сознательно интегрировал в структуру «Эдема» самых одаренных хищников Империи — тех, кого старая система попыталась переломать, но в силу своей глупости не сумела доломать до конца. Самое время распределить роли в новой экосистеме.

Лебедев, моя финансовая акула, изголодавшаяся по добыче планетарного масштаба. Стоит перенаправить его аналитический гений на теневые офшоры элиты — и он обнулит их счета так изящно, что обворованные казнокрады еще долго будут изучать отчеты, не понимая, в какой момент превратились в нищих. Лилит, чей разум рожден для плетения безупречных интриг, может заставить эту публику в панике жрать друг друга ради выживания станет для нее контролируемым и крайне увлекательным экспериментом. Артист с его «Труппой» превратит неизбежный трибунал в такую образцовую постановку, что она на века станет уроком для следующих поколений. Крайнов — системный аудитор, способный по одной нестыковке в накладной размотать и изолировать целый клан.

Мне не нужно карать их лично. Достаточно просто настроить внутренние фильтры системы, и они очистят организм Империи быстрее, злее и эффективнее любого официального суда.

Фея слегка склонила голову набок. Читать мои мысли по мимике она научилась превосходно.

— У вас то самое лицо, Хозяин, — заметила она, и в её голосе скользнула едва заметная улыбка. — Лицо человека, который только что изящно оптимизировал грядущую катастрофу. Мне готовить новые директивы для аналитических отделов?

— Пока рано. — Я слегка повернул перстень на пальце, глядя на угасающую карту коррупционных схем. — Пригласи Александра. Нам пора ввести его в курс новой государственной архитектуры.

Александр вошёл быстрым шагом. За недели, что прошли с его прибытия в Эдем, прежний мальчишка-марионетка окончательно стёрся, уступив место кому-то куда более функциональному. Он держал под мышкой папку с собственными набросками — я различал заголовки сквозь обложку, не давая себе труда вчитываться. Что-то про налоги, армию и продовольствие. Он пришёл спасать страну и готовился, судя по всему, к долгому разговору о том, как именно мы будем её латать.

Я не отрывался от карты, что медленно вращалась передо мной.

— Александр. Те чиновники и генералы, которых ты на прошлой неделе в панике рассовал по камерам. — Я лениво пролистнул следующий слой данных. — Выпусти их. Всех до единого.

Он замер, уставившись на меня в изумлении.

— Но… Лорд Воронов. — его голос поймал твёрдость не сразу. — Это предатели, которые подчинаются только совету кланов. Выпустить их — значит признать, что всё сойдёт им с рук.

— Выпустить их — значит выпустить, — ответил я и наконец отвернулся от карты.

Я взглянул на него так, как смотрят на способного ученика, застрявшего на простой задаче не от тупости, а от нехватки данных.

— Ты по-прежнему мыслишь старыми категориями. Война, суд и возмездие. — Тон я держал ровный. — Возьмёмся судить их поодиночке — увязнем в бумагах на десятилетие, а их капиталы так и осядут в чужих банках. Каждый процесс — это армия адвокатов, апелляции, свидетели, которых либо покупают, либо хоронят. Старая система умела беречь своих.

Александр слушал, не перебивая.

— Поэтому здесь всё будет устроено иначе. Сажать их я не стану. Напротив — верну им свободу, активы и приятную иллюзию, что они снова в игре. А дальше просто настрою условия так, чтобы они принялись пожирать друг друга сами, без моего участия. Изолирую капиталы, и лишу внешней опоры. Сведу их интересы в тесном пространстве, где места хватит не всем. В борьбе за выживание каждый сдаст десяток соседей не задумываясь — и принесёт мне ключи от Империи добровольно, считая это собственным спасением.

Я снова перевёл взгляд на угасающую карту.

— По сути, я выстраиваю мышеловку размером с государство. Один вход, ни одного выхода. Внутри — корм, теснота и единственный способ уцелеть: оказаться полезным новой структуре. Им будет казаться, что они переиграли Эдем и победили. На деле они своими же руками разберут старую гниль на части и сложат обломки там, где мне удобно.

Александр молчал, и за его расширенными зрачками медленно проворачивалась мысль, нащупывая дно сказанного. До самого низа он пока не достал, но ученик он был способный и двигался в верную сторону. Как раз туда, где сможет забрать на себя всю эту бесполезную рутину.

Но главного он ещё не уловил.

Оставалось подтолкнуть его к последнему шагу.

— Освободи их всех, — повторил я, не повышая голоса. — И пусть примут это за милость. Пусть думают, что новой Империи не хватает рук, что без их опыта нам не обойтись. Дай им почувствовать себя победителями. Чем крепче они уверуют в свою безнаказанность, тем охотнее полезут в драку за место у кормушки.

Александр кивнул, всё ещё не видя всей картины.

— А потом подготовь указ. — Я выпрямился. — Я созываю Большой Совет всех мэров губернаторов и прочих чиновников империи.

И вот теперь до него дошло.

Он сглотнул. Лицо побледнело, кивок застыл на середине. Он смотрел на меня и наконец складывал всё воедино.

Я никого не прощал. Я просто сгонял их в одно место, чтобы не гоняться потом за каждым по отдельности.

И он, наконец, понял и это. И главное — понял, зачем мне нужен один зал на всех.

— Когда… когда собирать Совет? — голос его сел.

— Дай им пару недель или месяц. Пусть успеют поверить, что выкрутились. — Я отвернулся к карте.

Разговор был окончен. Меня ждали дела куда интереснее, чем воры, возомнившие себя победителями.

Долгорукий медленно и тяжело, но с прямой спиной, шёл по коридорам Императорского Дворца. Клиника Эдема вернула ему жизнь, а вот сил отмерила скупо. Каждый шаг отдавался в коленях болью — ладонь то и дело искала опоры на стене. Слабость он позволял себе лишь наедине с собой. На людях князь держался так, будто весь Дворец по-прежнему принадлежал ему одному.

А Дворец принадлежал уже не ему, и это бросалось в глаза на каждом шагу. Исчезли вечные толпы придворных, что прежде гнули спины, если попадались на глаза. Пропала и золотая стража от дверей — раньше она внушала трепет одним своим блеском, теперь же её попросту не было. Вместо неё по коридорам деловито сновали чужие люди в форме, с планшетами и приборами незнакомого вида. Это были техники Эдема. Они не кланялись князю. Они его просто не замечали.

Эта будничность бесила сильнее любого открытого торжества. Торжество он бы понял и простил. Победитель имеет право упиваться победой — Долгорукий и сам на своём веку упивался не раз. Но здесь никто упиваться даже не собирался. Люди работали так, словно смена власти была не концом тысячелетней эпохи, а заменой перегоревшей лампы.

Каяться он по-прежнему не собирался. За дни, что прошли с разговора в зелёной палате, он пересобрал и отыграл свою партию заново, ход за ходом, и так и не нашёл, в чём раскаиваться. Да, он проиграл. Да, он недооценил Консорциум, не рассчитал, насколько голодными окажутся чужие псы, но это была ошибка исполнения, не замысла. Сама мысль оставалась верной: против чужой силы нужна своя, против Эдема — противовес. Любой правитель на его месте искал бы то же самое. То, что противовес сорвался с цепи, вины с замысла не снимало.

К аудиенции он готовился, как готовился когда-то к самым тяжёлым переговорам. Пощады он просить не станет — это решено ещё в палате, но и молчаливой жертвой под нож не ляжет. У него осталось последнее оружие, слово, и он намеревался пустить его в ход. Он бросит варвару из леса всё, что думает, прямо в его надменное лицо. Что тот — узурпатор, подобравший чужой трон под шумок чужой беды. Что тысячелетнюю Империю держали такие, как Долгорукий. Держали ценой грязи и крови, пока этот выскочка играл в садовника. Он уйдёт побеждённым, но не сломленным. Пусть все запомнят, как последний регент старой Империи смотрел чудовищу в глаза и не отвёл взгляд.

Коридор упёрся в высокие двери. Прежде за ними начинался тронный зал, сердце державы. Что там теперь, князь не знал. Один из техников скользнул по нему взглядом, и створки бесшумно разошлись.

Долгорукий поднял подбородок и шагнул внутрь, готовый к своей последней дуэли.

Тронный зал исчез.

Хотя стены-то остались на месте, осталась и лепнина под потолком. Высокие окна в человеческий рост тоже никуда не делись. А вот трона не было. Ещё пропали имперские штандарты, под которыми Долгорукий привык вершить судьбы. Сердце державы просто выпотрошили и переделали в рабочий кабинет. Там, где прежде возвышался трон, теперь медленно вращались в воздухе голографические схемы, отражающие карты, графики, колонки цифр, каких князь прежде не видел.

Посреди этого зала, за простым столом, сидел человек.

Долгорукий ждал чего угодно. Он был уверен, что Воронов сбросит маску доброго садовника и покажет истинное лицо торжествующего тирана на захваченном троне. Он ждал чудовище в человеческом обличье, что встретит поверженного регента глумливой ухмылкой. На худой конец — наглого выскочку, готового унижать старика ради собственного удовольствия. К любому из них он был готов.

Но человек за столом не торжествовал и вообще не смотрел на вошедшего. Воронов был занят своими схемами. Он что-то правил лёгким касанием пальца, затем сдвигал в сторону, целиком поглощённый работой, до которой пленному регенту не было ровно никакого дела. Долгорукого ввели, поставили перед столом, а хозяин кабинета не удостоил его и взглядом. Будто в комнату внесли не последнего правителя старой Империи, а очередную папку с отчётом.

Князь стоял и ждал. Заготовленная речь жгла язык, но бросать её в склонённую над схемами макушку было попросту нелепо. Дуэль не начнётся, пока противник не поднимет глаз.

Наконец Воронов поднял на него взгляд, и Долгорукого пробрал озноб. Сработал древний инстинкт, что реагирует раньше всякого разума, когда тело само чует рядом хищника. В этих глазах он не увидел ни ненависти, ни злорадства. Впрочем, торжества и любопытства там тоже не нашлось, как и простого человеческого интереса к тому, кого только что вытащили с того света ради этой встречи. В них вообще не было ничего человеческого. Воронов смотрел на него так, как смотрят на заражённый объект, прикидывая: удалить сразу или сперва изучить, чем именно он опасен.

Сесть Долгорукому не предложили. Дипломатических расшаркиваний, без которых за всю его долгую жизнь не обходилась ни одна аудиенция, тоже не последовало. Воронов просто разомкнул губы и произнёс:

— Итак, вот и человек, который обнулил потенциал своей страны.

Воронов словно запись в журнале процитировал, и от её сухости у князя на миг перехватило дыхание.

Долгорукий не позволил себе дрогнуть. Озноб ещё сидел где-то внутри, но князь придавил его волей, как давил всю жизнь любую слабость при чужих. Записью в чужом журнале он не станет. Не для того он прожил свою жизнь, чтобы под конец безропотно лечь под нож, словно телёнок.

Он выпрямил спину, насколько позволяло измученное тело, и поднял голову.

— Называй как хочешь.

Голос вышел сухим, надтреснутым, но твёрдым, и эта твёрдость вернула ему опору.

— Пусть я обнулил потенциал, изменил ей или предал — ярлыки клеить легко, когда сидишь на чужом троне победителем. — Он смерил Воронова взглядом сверху вниз, как смотрел всю жизнь на тех, кто ниже родом. — Только судить меня ты права не имеешь. Ты тут без году неделя, а я эту страну держал в кулаке, когда тебя ещё на свете не было.

Воронов молчал. Он даже бровью не повёл. Просто слушал, откинувшись в кресле, с тем же вниманием, с каким, должно быть, выслушивал отчёты своих счетоводов.

Долгорукий принял это молчание за слабость противника и пошёл вперёд, как ходил всю жизнь, — на горло.

— Ты явился из ниоткуда и за считанные месяцы сожрал половину державы. — В голосе зазвенел старый металл. — Любой на моём месте увидел бы в тебе угрозу. Я тоже увидел и сделал то, что обязан был сделать, — стал искать на тебя управу. Это не измена, варвар, а ремесло правителя. Мой навык и моё ремесло, если хочешь, которым я держал на плечах Империю, пока ты возился в своём огороде.

Он шагнул ближе к столу. Слабость отступала, вытесняемая знакомым азартом большой игры.

— Да, я взял в союзники Консорциум. Да, я просчитался с длиной их цепи, и они сорвались. Это моя ошибка, и за неё я отвечу. — Он чеканил слова. — Но только за неё. Я не продавал Родину, я её спасал — теми инструментами, что были под рукой. Большая власть чистой никогда не бывает. Кто-то должен лезть в грязь по локоть, чтобы остальные спали спокойно. Тебе этого не понять. Ведь сам ты никогда не пачкаешься.

Он умолк, переводя дыхание, и поймал себя на странном чувстве облегчения. Он сказал то, ради чего шёл сюда. Пусть теперь убивают — он уйдёт не оправдавшимся трусом, а человеком, отстоявшим свою правоту до конца.

Воронов выслушал всё до последнего слова. Помолчал ещё мгновение, а потом тяжело вздохнул, и в его глазах появилась скука.

— Спасал, значит. — негромко повторил он. — Понятно.

И потянулся к голографическим схемам.

Над столом развернулись новые голограммы. Воронов скользнул по ним пальцем и вытащил одну вперёд — сухую, плотную, исписанную мелким канцелярским слогом. Долгорукий узнал почерк Смита прежде, чем разобрал подпись.

— Рабочие бумаги твоего «партнёра», — произнёс Воронов спокойно. — Те, что партнёрам он не показывал. Читай.

Он выделил одну строку.

Долгорукий впился глазами в светящиеся символы. Слог был сухим, без единого лишнего слова, и именно эта будничность делала прочитанное невыносимым.

Клан Долгоруких. Категория: расходный материал первой волны. Срок ликвидации — двадцать четыре часа с момента захвата власти.

Он перечитал дважды, и лицо его закаменело. Он не питал иллюзий насчёт «партнёров» — но его, выходит, не считали даже врагом. Он значился в смете строкой издержек.

Воронов смотрел на него, и впервые за весь разговор в его лице что-то дрогнуло.

— Ты думал, что держишь их на поводке? — Голос его стал тише, и оттого холоднее. — А по факту впустил голодных волков в дом, где спят твои дети. Посмотри, что значится соседней строкой, князь. Прочти ее.

Долгорукий не стал смотреть на соседнюю строку. Ему и не требовалось. Перед глазами и без того встало живое лицо дочери, без следов заразы. Тогда он принял это за свою победу, за оправдание всей сделанной грязи. Род уцелел, ставка сыграла, а выходило, что род его уцелел вопреки ему. Ведь спас мальчика тот, кто сейчас сидел напротив.

— Вот цена твоей игре в шахматы. — Воронов отвернулся к схемам, словно тема ему уже наскучила. — Ты думал, что ты играешь партию как профессиональный игрок. Но ты никакой не игрок, а голубь, который нагадил на доску, опрокинул фигуры и расхаживает гордым победителем. Это не игра, Долгорукий. Уж точно не твоя. Ведь тебя лишь разыграли.

Долгорукий молчал. Удар попал в цель, но старые убеждения, по которым он прожил жизнь, ещё держались. Мир жесток и ресурсов на всех не хватает. Кто-то должен брать грязь на себя. В этом князь не сомневался, и за это сомнение цеплялся, как за последнюю опору.

Молчание затягивалось и в этом молчании Долгорукий нашёл себе новую опору. Раз противник не спешит добивать — значит, сказано ещё не всё. Значит, можно говорить.

Он шагнул ближе и теперь в его голосе засквозило усталое превосходство старого хищника, который слишком хорошо знает цену жизни.

— Значит считаешь меня чудовищем. — Это был не вопрос. — Думаешь, я с радостью торговал недрами нашей земли и людьми? Думаешь, спал сладко? — Он усмехнулся сухими губами. — Это плата за спокойствие, мальчишка. Империя — это неподъёмная машина. Чтоб она не заглохла, нужны компромиссы и нужна кровь. Кто-то пачкает руки, пока прочие верят в справедливость и спят спокойно.

Он обвёл рукой парящие схемы, и в жесте было одно презрение.

— А вот это всё — лишь твоя сказочка. Для тех, кто настоящей власти не нюхал. Расти свой сад под колпаком сколько влезет — только людскую природу ты не перекроишь, а законы нужды не отменишь. Ресурс конечен, а люди жадны — это неизменно. Иссякнут чудеса и твой карманный рай лопнет, и вместе с этим сытые овечки перегрызут друг другу глотки за последний кусок. — Он наклонился ближе, и в голосе лязгнул металл. — Я держал хрупкое равновесие на этой земле, пока ты играешь в бога на облаке. Разница лишь в том, что бог существо эфемерное, придуманное людьми. Сегодня эта вера есть, а завтра её уже нет. Ты обречен с самого начала!

Воронов не стал спорить. Он вдруг посмотрел на старика так, как смотрят на ребёнка, что с гордостью объясняет взрослым, будто земля плоская: он же сам видел, ровная же. В его глазах не было гнева. Только странная усталость.

Он вздохнул и едва заметно шевельнул пальцами.

Свет в кабинете погас. Из темноты выпорхнула Фея и развернула прямо перед лицом князя цифровую стену данных.

На стене отражались сухие графики, формулы и сводки. Язык цифр Долгорукий читал безупречно.

И в них он увидел, что энергетика и кривые её выработки брали энергию будто из ниоткуда и с лихвой перекрывали нужды целого континента.

Производство. Схемы биосинтеза, графики выработки. Графа «дефицит ресурсов» в этих расчётах попросту отсутствовала.

Логистика. Цепи поставок текли без единого сбоя, с точностью до миллисекунды, управляемые холодным разумом искусственного интеллекта. В этой схеме не было ни единой щёлочки для «человеческого фактора», подразумевающего и воровство в том числе. Здесь не было места для той самой «грязи», без которой, как он только что клялся, не вертится мир.

Долгорукий смотрел на цифры, и цифры не лгали. Лгать они ещё не научились — в этом и был весь ужас. Он переводил взгляд с одной сводки на другую, потом на третью, выискивая подвох, ту самую трещину, которую всю жизнь умел находить в любой системе. Вот только трещина не находилась…

И тогда что-то внутри осыпалось окончательно.

Всю свою жизнь он переступал через людей. Через родину, проданную по кускам, — и во имя чего? Чтобы поддерживать на ходу прогнившую систему? Он всю жизнь резал по живому, уверенный, что на всех не хватит.

Но цифры показывали иное. И он прекрасно понимал, что… они подлинны.

Но как такое могло быть? Неужели Воронов давно решил эти проблемы, как решают обыденную инженерную задачу? И сколько бы он на них не смотрел, не мог поверить, что подобное… возможно.

Голограммы погасли. Свет вернулся, но Долгорукий стоял посреди кабинета, не замечая его. Лицо его осталось каменным — он не позволил ему обмякнуть, не доставил победителю такого удовольствия. Только губы сжались в нитку, да в глазах, обычно цепких, медленно гасло то, что держало его прямым всю жизнь. Возразить было нечем. Впервые за долгую жизнь старый князь не находил ответного хода — и молчал, держа спину прямо над пустотой, что разверзлась внутри.

Воронов смотрел на него ещё мгновение, а потом заговорил.

— Весь твой «реальный мир», князь, — это грязь под ногтями. Ты так долго ковырялся в навозе, что уверил себя: звёзд не бывает. Ведь раз ты их не видел — значит, их нет.

Воронов со скукой отвернулся к своим схемам.

— Забери его, Себастьян. Мне скучно на него смотреть.

Долгорукий не заметил, когда у его локтя возник дворецкий. Себастьян был высок и безупречен, а на лице его не отражалось ровным счётом ничего.

— Прошу за мной, ваша светлость, — произнёс он так вежливо, будто приглашал к ужину.

И князь пошёл без сопротивления, потому что у него только что отняли смысл всего, что он когда-либо делал.

Себастьян привёл его не к камере или плахе, как смутно ожидал князь, а в небольшой кабинет где-то в глубине Дворца. Усадил в кресло, поставил рядом стакан воды и так же бесшумно исчез.

Долгорукий не притронулся к воде. Он сидел, глядя в стену; в голове было гулко и пусто, как в выпотрошенном здании.

— Долго же ты упирался, — раздался от окна знакомый голос.

Орлов, его старый противник, стоял, опираясь на трость, и смотрел на него без злорадства — с той же усталой горечью, что и тогда, в зелёной палате. Он был единственным во всём этом новом мире, чьё слово для Долгорукого ещё хоть что-то весило.

Но Орлов не торжествовал. Не было в нём ни мстительности победителя, ни самодовольства перебежчика, каким Долгорукий так удобно его себе рисовал. Просто старик, прошедший через то же самое чуть раньше и чуть легче.

— Он ведь говорил тебе про звёзды? — Орлов опустился в кресло напротив. — Про грязь под ногтями, про навоз? Мудрёно для нас с тобой. Давай переведу на наш язык, пока ты не решил, что тебя оскорбили.

Долгорукий молчал. Орлов принял молчание за согласие.

— Твоя беда не в том, что ты предатель. Предателей он не казнит — ему на них попросту плевать, как тебе на муравья под сапогом. — Виктор говорил медленно, подбирая слова. — Твоя беда в том, что ты всю жизнь смотрел под ноги, в выгребную яму, и так к ней привык, что когда тебе показали небо, решил, что его нарисовали, чтобы тебя надуть.

Он помолчал, а потом продолжил суше, по-деловому.

— А теперь о деле. Политики больше нет, князь — запомни это. Нет партий, кланов и торга под ковром, в котором мы с тобой были так хороши. Всё это кончилось за один день. Остался лишь механизм Воронова и работает он так, что нам с тобой и не снилось. — Орлов невесело усмехнулся. — Но у любого механизма есть зазор. Новые чудеса нужно натянуть на гнилой каркас Империи. Живых людей адаптировать, которые не умеют работать по-новому. Кто-то должен заставить этот каркас шевелиться, пока его меняют. А заставлять людей работать ты умеешь как никто.

С этими словами он положил на стол перед Долгоруким папку.

Долгорукий не притронулся к папке. Он смотрел на неё, как на змею, свернувшуюся посреди стола.

— Что это? — голос вышел сиплым.

— Твой выбор. — Орлов налёг на трость. — План реформ. Таких жёстких, что половина твоих бывших дружков взвоет. Внутри всё, что нужно: цифры, сроки, люди. Не хватает только того, кто протащит это через саботаж и не сломается на полдороги.

Он шагнул к двери, потом обернулся.

— Угрожать тебе я не стану, — сказал он просто. — Поздно, да и незачем. Скажу как старый волк старому волку — игра окончена. Мы с тобой проснулись в новой эпохе. Места для твоей гордости в ней нет — ровно как нет места и для моей. Можешь остаться сидеть тут и оплакивать того, кем ты был. А можешь взять эту папку и сделать единственное, что умеешь по-настоящему. Выбор за тобой. Других новая эпоха не предлагает.

Он не стал дожидаться ответа. Знал, должно быть, что сейчас его и не будет. Трость простучала к двери, дверь тихо затворилась, и Долгорукий остался один.

Он сидел в кресле неподвижно, с, как всегда, прямой спиной. Со стороны — всё тот же несгибаемый князь Долгорукий.

Но взгляд его был прикован к папке.

Внутри бушевал шторм, какого он не знал за всю свою долгую жизнь. Удар по гордости выбил почву из-под ног, не оставив ни одной из опор, на которых он стоял. Он мучительно переваривал одну простую вещь: всё, чем он был, вся его хвалёная мудрость, все его жертвы и грехи — всё это только что обесценилось. Великий игрок остался не у дел, потому что игры больше не было.

Оставалась только тонкая стопка бумаг, указывающая на его новое место.

Долгорукий смотрел на стол и не двигался. Тянуться к папке он пока не мог, но и отвернуться от неё уже тоже не мог.

Белый телефон зазвонил в четверть второго ночи.

Степан Васильевич даже не вздрогнул. Этот аппарат с имперским гербом на диске считался святыней кабинета — за всю его службу правительственная связь оживала дважды, и оба раза мэр потом неделю пил валокордин. Теперь она звонила каждые десять минут. Валокордин стоял тут же, на столе, между остывшим кофейником и початым коньяком. Мэр держал их рядом и выбирал по тяжести разговора.

Он снял трубку.

— Степан Васильевич! Голубчик! — задушевный баритон он узнал не сразу. Князь Шуйский. Ещё недавно этот человек не ответил бы провинциальному мэру даже через четвёртого секретаря. — Не разбудил? Я по делу, по срочному.

— Слушаю, ваша светлость.

— Вы же знаете Лорда Воронова лично, не так ли? — Баритон упал до шёпота. — Скажите старику честно, без протокола. Он берёт борзыми щенками? Или предпочитает слитки? И главное — в какой валюте заносить, в имперской или сразу в активах Эдема?

Степан Васильевич прикрыл глаза.

Перед глазами встал Воронов в полотняной рубахе. Вот он откладывает секатор, осматривает борзого щенка, проверяет прикус, что-то прикидывает. Дальше воображение работать отказывалось.

— Лорд Воронов не берёт взяток, ваша светлость.

— Понимаю! — Шуйский перешёл на горячий шёпот. — Не по телефону, конечно. Я заеду лично, обсудим в тихой обстановке…

— Он не берёт взяток. — Мэр отделял слова паузами, как для глухого. — Никаких. Ни в чём. Совсем.

В трубке стало тихо. Потом князь произнёс растерянно и даже жалобно:

— А как же тогда с ним договариваться?

— Работать.

— То есть?..

— Я тоже сначала не понял. Доброй ночи, ваша светлость.

Он положил трубку. Аппарат тут же замигал снова, а следом зазвонили оба соседних. Из приёмной донёсся сдавленный всхлип — Людочка держала оборону четвёртый час и явно проигрывала.

Мэр плеснул себе коньяку.

Сегодняшние звонки он уже мог сортировать по жанрам. Министр путей сообщения интересовался этикетом: на какое колено падать перед Лордом — на правое или на левое, и дозволено ли смотреть ему в глаза. Степан честно ответил, что Воронову всё равно. Министр обиделся. Он решил, что от него скрывают секретный протокол, и пообещал «выяснить по своим каналам».

Графиня Оболенская спрашивала, правда ли, что Лорд питается эмоциями девственниц. Уточнила, где таковых можно приобрести оптом. Мэр повесил трубку молча.

А один генерал — его Степан запомнил особо — деловито выяснял, через кого в новой структуре «решаются вопросы». И сколько стоит вычеркнуть фамилию из списков. Каких списков, генерал не знал, но в их существовании не сомневался ни секунды, потому что списки были всегда.

Степан Васильевич отхлебнул коньяку и посмотрел на мигающие телефоны.

Эти люди десятилетиями правили Империей. Они умели топить конкурентов, покупать судей, выходить сухими из любой воды. Вся их жизнь стояла на одном умении — договариваться в обход правил. Теперь это умение упёрлось в Воронова, и оказалось, что упираться больше не во что. Им проще было поверить в девственниц. В тайные списки, в протокол поклонов, или особую валюту для заноса — во что угодно, кроме правды.

А правду мэр Воронцовска выучил на отлично, сидя на складном стульчике у ворот Эдема с самодельным плакатом. Воронову нужно только, чтобы ты работал. Всё. Конец инструкции.

Попробуй объясни это человеку, который последний раз работал при покойном прошлом Императоре, да и то болтовнёй занимался.

Белый телефон зазвонил опять. Степан Васильевич посмотрел на него, на валокордин, а потом на коньяк. Потом отодвинул всё разом и потянулся к панели голосвязи.

Есть на свете один человек, который сейчас точно не спит. Который сидит в таком же кабинете под таким же обстрелом и понимает всё без слов.

Мэр набрал закрытый канал Котовска.

Канал соединился не сразу. Несколько секунд над столом висела пустая рамка, потом он дрогнул, и в нём проявился мэр Котовска.

Степан Васильевич присвистнул.

Иван Петрович выглядел так, словно его только что вынули из стиральной машины. Галстук съехал набок, воротник расстёгнут, левый глаз подёргивался в собственном ритме. На заднем плане угадывался такой же ночной кабинет с чашками из-под напитков. Иван был в такой же осаде.

— Стёпа, — сказал Иван Петрович вместо приветствия. — Скажи мне честно. У тебя тоже?

— У меня тоже.

— С которого часа?

— С обеда. А у тебя?

— С завтрака. — Глаз дёрнулся сильнее. — Они мой домашний номер где-то достали, Стёпа. Домашний! Жена трубку сняла, а там целый граф рыдает.

Степан Васильевич молча поднял бутылку, показывая её голограмме. Иван Петрович так же молча поднял в ответ свою. Они, одним движением, чокнулись через пятьдесят километров.

— Рассказывай, — выдохнул Степан. — Что у тебя сегодня было самого красивого?

— Самого красивого… — Иван Петрович задумался, перебирая в памяти улов. — Был глава транспортного синдиката. Слыхал про такого? Половина столичных перевозок под ним ходит. Так вот, он предлагал переписать на меня треть автопарка.

— За что?

— За два вопроса. — Мэр Котовска загнул палец. — Первый: какой у Лорда любимый цвет. Второй: какие цветы он предпочитает. Хотел встретить Лорда на Совете с правильным букетом в правильной упаковке.

Степан Васильевич медленно опустил рюмку.

— И что ты ему сказал?

— Правду. Что Лорд сам выращивает такие цветы, рядом с которыми его букет — это веник. Что однажды он при мне забраковал цветы за недостаточно правильный оттенок и велел сжечь всю партию. — Иван Петрович развёл руками. — Думаешь, помогло? Он переспросил: «Так, понял, никаких роз. А пионы?»

— Пионы, — повторил Степан.

— Пионы, Стёпа. Человек ворочает миллиардами. И пионы!

Они помолчали. В этом молчании было больше взаимопонимания, чем во всех сегодняшних разговорах вместе взятых.

— А у меня графиня девственниц искала, — поделился Степан Васильевич. — Оптом. На прокорм Лорду.

— Это ещё ничего. Мне один сенатор предлагал дочь.

— В смысле — замуж?

— В смысле — «в любом качестве, какое будет угодно Лорду-Протектору». — Иван Петрович передёрнулся. — Я потом полчаса руки мыл. Фигурально.

Степан налил по второй. Где-то в приёмной снова зазвонило, но он уже не реагировал — звонки слились в ровный фон, как дождь за окном.

— Вань, — сказал он. — Ты ничего странного не замечаешь?

— Я уже неделю ничего, кроме странного, не замечаю.

— Я серьёзно. Смотри. — Степан Васильевич принялся загибать пальцы. — Князья в панике, министры в панике, а генералы заносы готовят, сенаторы дочерей пакуют. Вся имперская верхушка с ума сходит. А мы с тобой сидим, коньячок пьём, разговариваем. Спокойно разговариваем, заметь.

Иван Петрович моргнул. Даже глаз у него на секунду дёргаться перестал.

— И правда.

— Два провинциальных мэра. Ты да я. — Степан откинулся в кресле. — Помнишь, кем мы были? Я перед Громовым навытяжку стоял, ты у себя в Котовске от бессилия папками швырялся. Нас в области за людей не считали. А теперь выходит, что во всей Империи только мы двое и знаем, как с Вороновым жить.

— Потому что мы единственные, кто пробовал, — тихо сказал Иван Петрович.

— Потому что мы единственные, кто понял. — Степан поднял рюмку. — Ему не нужны поклоны и букеты. Девственницы, вроде, тоже. Ему нужно, чтобы город работал, улицы были чистые, а люди — здоровые. Всё. Я это понял, когда он мимо моего оркестра прошёл, как мимо пустого места.

— А я — когда он мимо меня прошёл, — усмехнулся Иван Петрович. — Стою, речь приготовил, улыбаюсь, а он взглядом скользнул — и дальше пошел людей осматривать. Я тогда чуть сквозь землю не провалился. — Он покрутил рюмку в пальцах. — А сейчас думаю: повезло. Самый дешёвый урок в моей жизни. Столичным он сейчас дороже обойдётся.

— Сильно дороже, — согласился Степан.

Они выпили. За окном у Степана Васильевича спал чистый, сытый Воронцовск — город, которому больше не требовался мэр-проситель. За плечом Ивана Петровича в окне зеленели огни Котовска, отстроенного на месте отравленной ямы.

— Слушай, Вань. — Степан вертел в руках пустую рюмку. — А ведь нас таких больше нет. Ну, кто прошёл через это с самого начала. Я новичков из нашего региона не беру. Они с ним почти не взаимодействовали. Хотя нет, есть кое-кто еще, и это…

Договорить он не успел.

Защищённый канал зашипел, голограмма Ивана Петровича пошла рябью. Поверх неё системным шрифтом вспыхнула строка: «Входящее соединение. Высший приоритет доступа».

Оба мэра застыли с одинаковым выражением лица.

— Стёпа, — очень тихо сказал Иван Петрович сквозь помехи. — Высший приоритет — это кто?

Степан Васильевич не ответил. Он лихорадочно вспоминал, не сказали ли они за последние десять минут чего-нибудь лишнего про Лорда. Или, что хуже, про его Фею.

Рамка связи развернулась в третье окно.

В третьем окне сидел Виктор Орлов.

Мэры подскочили одновременно, чуть не опрокинув кресла. Степан Васильевич машинально начал застёгивать пиджак, Иван Петрович схватился поправлять галстук — узел затянулся куда-то под ухо.

— Сядьте, — устало сказал Орлов. — Богом прошу. Хватит с меня на сегодня клоунады.

Они сели.

Бывший премьер выглядел немногим лучше Ивана Петровича. Знаменитый канцлерский костюм держался безупречно, но лицо над воротником было серое, а под глазами залегли тяжёлые тени. В руке Орлов держал гранёный стакан. Содержимое стакана чаем не являлось — это было видно даже через голограмму.

— Виктор Сергеевич, — осторожно начал Степан, — мы тут… э-э… рабочее совещание…

— Я слышал ваше рабочее совещание. Последние пять минут. — Орлов отхлебнул из стакана. — Канал-то правительственный, а я теперь, прости господи, антикризисное управление. Всё, что шифруется гербом, идёт через мой узел.

Иван Петрович побледнел и стал перематывать в голове разговор. Орлов отмахнулся:

— Расслабьтесь. Ничего лишнего вы не сказали. Наоборот — впервые за неделю я услышал в этой стране два вменяемых голоса, поэтому и вмешался. — Он подался к камере. — Имею вопрос. У вас в этом клубе свободные места есть?

Мэры переглянулись.

— В каком клубе? — не понял Степан.

— В клубе людей, которых не надо лечить. — Орлов поставил стакан. — Вы хоть представляете, что у меня тут творится? Вам князья с графьями звонят — мелочь. Ко мне они приезжают лично! С утра в приёмной очередь, как в войну за хлебом — патриархи кланов, сенаторы, три бывших министра. Сидят, ждут и записываются на неделю вперёд.

— И чего хотят? — спросил Иван Петрович, хотя ответ знал.

— Все хотят одного. Чтобы я «замолвил словечко перед лесным колдуном». — Орлов произнёс это с таким лицом, словно раскусил лимон. — Дословная цитата, между прочим. Патриарх Строганов, тот самый Строганов, который голосовал за войну с Эдемом, давал на неё деньги, а меня лично называл предателем короны. Сегодня он плакал у меня в кабинете. Настоящими слезами, господа. Я проверил!

Степан Васильевич тихо крякнул. Орлов продолжал, набирая обороты:

— Вчера была Еремеева. Принесла мне в дар родовой перстень — реликвии шестьсот лет, цена как у крейсера. Просила одно: узнать, в какой мантии идти на Совет, чтобы «не прогневать Лорда цветом». Я ей говорю: Лорду плевать на вашу мантию. Хоть в мешке приходите. Она кивает, благодарит… — он выдержал паузу, — и спрашивает: «Так значит, в мешке? А мешковину какую — серую или небелёную?»

Иван Петрович издал странный звук — что-то среднее между кашлем и всхлипом.

— Смешно ему, — беззлобно заметил Орлов. — А мне с этим жить. Я думал, что видел дно человеческой натуры. Оказывается ошибался — дна там нет. Те же самые люди, которые продавали страну, теперь рвут друг другу глотки за место в первом ряду перед Вороновым. Сегодня двое подрались у меня в приёмной. Из-за очереди. А ведь это сенаторы!

Он залпом допил стакан.

— И знаете, что во всём этом самое страшное? Они ведь не каются. Ни один. Они просто перестраиваются. Для них Воронов — это новый начальник, под которого надо лечь правильным боком. Они даже не понимают, что леж­ать перед ним бесполезно. Он же садовник! А они изо всех сил пытаются доказать сорняку… тьфу, садовнику, что они полезные цветы.

— Не докажут, — сказал Степан.

— Не докажут, — согласился Орлов. — Он их насквозь видит. Я при таком присутствовал, зрелище не для слабонервных. — Он помолчал. — Потому и звоню, собственно. На большом совете они все будут — со своими мантиями, букетами, заносами и дочерьми, поэтому в ближайшее время они будут обрывать телефоны нам троим, потому что больше спросить не у кого. Предлагаю выработать единую позицию.

Иван Петрович подобрался:

— Предупредить их?

Орлов посмотрел на него внимательным взглядом. В этом взгляде много лет политики медленно боролись с чем-то новым — и проигрывали.

— Нет, Иван Петрович, — сказал он наконец. — Я предлагаю ровно обратное.

— Обратное? — переспросил Степан Васильевич.

— Обратное. — Орлов сцепил пальцы. — Смотрите сами. До Совета две недели. Регионы только выезжать начали, дальние губернаторы и за месяц не все доберутся. То есть у нас впереди две недели вот этого. — Он кивнул на мигающие телефоны Степана. — Каждый день. По нарастающей. И есть ровно два пути. Путь первый: мы честно объясняем каждому князю, что Лорду нужна работа, а не поклоны. Кто-нибудь верит, что это поможет?

Мэры молчали. Иван Петрович вспомнил пионы.

— Вот именно. Они не услышат. Они решат, что мы скрываем настоящий протокол, обидятся и начнут «выяснять по своим каналам». — Орлов поморщился. — А каналы у них известные: купить, выкрасть, подослать. К концу недели у вас под окнами будут дежурить шпионы трёх кланов, а вашу Людочку попытаются перевербовать за квартиру в Столице.

— Уже, — мрачно сказал Степан. — Вчера предлагали. Она отказалась, но попросила прибавку.

— Дайте прибавку, заслужила. — Орлов даже не удивился. — Путь второй. Мы перестаём их разубеждать. На все вопросы отвечаем чистую правду, но коротко и без инструкций. Пусть дальше думают сами.

— Это как? — не понял Иван Петрович.

— А вот так. — Орлов откинулся в кресле, и впервые за разговор в его глазах зажёгся нехороший огонёк. — Спрашивают про взятки — отвечаем: «Лорд ценит искренность». Спрашивают про этикет — «Просто будьте собой». Спрашивают, как понравиться — «Говорите ему правду в лицо, он это любит».

Повисла пауза. Степан Васильевич медленно расплылся в улыбке.

— Виктор Сергеевич, но ведь если Строганов «будет собой»…

— То Лорд увидит перед собой Строганова, — кивнул Орлов. — Во всей красе. Без мантии-маскировки, заученной лести, которую он всё равно раскусит. Заметьте, мы никого не обманываем. Мы говорим святую правду. Воронов действительно ценит искренность. Просто у этих людей искренность подсудная.

Иван Петрович захихикал. Сначала тихо, потом его прорвало — он согнулся в своей голограмме, придерживая сползающий галстук.

— Простите… — выдавил он. — Я представил… Графиня Оболенская… по зову сердца…

— А что по зову сердца? — заинтересовался Степан.

— Она же мне сегодня говорила! Что хочет спросить Лорда напрямую — правда ли про девственниц! Я её отговаривал!

— Вот это вы зря, — серьёзно сказал Орлов. — Никогда не вставайте между человеком и его судьбой.

Степана Васильевича тоже прорвало. Он хохотал, откинувшись в кресле, до слёз, до боли под рёбрами — выпуская из себя все звонки, все три телефона и борзых щенков оптом. Орлов держался дольше всех, но в конце концов и его проняло: он смеялся скупо, одними плечами, но смеялся.

Отсмеялись. Степан вытер глаза и вылил остатки коньяка.

— Господа, — сказал он торжественно. — А ведь нас можно поздравить. Мы только что создали первую в истории новой Империи общественную организацию.

— Заговор, — уточнил Иван Петрович.

— Клуб, — поправил Орлов. — Заговор — это когда против власти. А мы власти, наоборот, экономим время. Лорд и сам бы их всех разглядел. Мы просто… ускоряем диагностику.

— Тогда нужно название. — Степан поднял рюмку. — Предлагаю: «Клуб анонимных счастливчиков». Потому что во всей Империи только нам троим повезло выучить урок заранее. И по льготной цене.

— Принято единогласно, — сказал Орлов. — Устав простой. Пункт первый: никаких подсказок элите. Пункт второй: на Совете занимаем места в первом ряду. Я по должности, вы — как старейшие члены клуба.

— А пункт третий? — спросил Иван Петрович.

Орлов задумался. Потом, кряхтя, поднялся, ушёл куда-то за край голограммы и вернулся с жестяной банкой. Из банки он добыл горсть печенья.

— Пункт третий: на заседание Совета каждый приносит своё, — сказал он, устраиваясь обратно. — Зрелище нам обеспечат. А вот хлеб — по средствам.

Они чокнулись — рюмка, рюмка и печенье.

За окнами трёх кабинетов спала Империя. Где-то в ней, не находя себе места, метались по особнякам князья и графини, репетировали поклоны, заворачивали слитки, подбирали мешковину правильного оттенка. Им предстояло вариться в собственном страхе — и ни одна живая душа во всей стране больше не собиралась им мешать.

Клуб анонимных счастливчиков объявил заседание закрытым.

Кассиан

Утро началось хорошо. Я успел два часа поработать с картами лей-линий, наметить три точки для новых узловых рощ и ни разу никого не оптимизировать. По меркам последних недель — почти отпуск.

Потом в дверь кабинета постучали. Точнее, в неё бодро забарабанили кулаком, с развязностью человека, который точно знает, что его не испепелят. Во всём Эдеме так стучал только один житель.

— Войди, — сказал я.

Бывший Патриарх Воронов влетел в кабинет, как сквозняк. За последние дни он успел освоиться в Столице с пугающей скоростью: где-то раздобыл алый бархатный халат поверх костюма, отрастил довольную физиономию и завёл привычку появляться у меня с новостями, от которых у нормальных людей седеют виски. Сегодняшняя физиономия была не просто довольной. Она сияла.

Я вздохнул. Когда этот дед сияет — где-то уже горит.

Следом, выдержав уставную дистанцию в три шага, вошёл Себастьян. Дворецкий нёс серебряный поднос, держа его на уровне груди с той церемонной торжественностью, с какой обычно подают утреннюю корреспонденцию или чью-нибудь голову.

На подносе лежал кинжал.

Чёрный, хищно изогнутый клинок, по лезвию которого змеились зелёные руны. Руны слабо светились. От них тянуло старой ритуальной магией — душной, как воздух в склепе, с характерным восточным акцентом плетения.

Дед остановился посреди кабинета, выпрямился во весь рост, откашлялся и провозгласил с гордостью, с какой объявляют о рождении наследника:

— Кажется, нам объявили вендетту, мой Лорд! Настоящую. По всем правилам Востока!

Я перевёл взгляд с деда на кинжал. С кинжала на Себастьяна. Себастьян едва заметно наклонил голову — подтверждаю, мол, всё так и есть.

— Утром доставили, сэр, — пояснил он ровным голосом. — Курьер растворился в толпе прежде, чем охрана успела его задержать. Профессиональная работа. Я взял на себя смелость проверить предмет на проклятия и взрывчатые плетения. Чисто. Кинжал — это послание.

— Это не послание! — Дед возмущённо всплеснул рукавами халата. — Это приглашение на танец, Себастьян! Ты в этом ничего не понимаешь. Клинок Кровного Долга, руны рода, зелёный яд по лезвию — да за такую красоту на Востоке три города вырезают! Нам оказали высочайшую честь!

— Нам пообещали вырезать семью, Ваше Сиятельство.

— Я и говорю — честь!

Я молча протянул руку. Себастьян подплыл ближе, и я взял кинжал с подноса.

Клинок лёг в ладонь ожидаемо — баланс смещён для броска, руны запитаны от крови владельца, по кромке действительно яд. Архаика. Такими игрушками здесь резали друг друга задолго до того, как научились читать. Я провернул его в пальцах, считывая остаточный след плетения, и след привёл туда, куда я уже догадывался.

— Аль-Рахим, — сказал я.

— Он самый! — радостно подтвердил дед. — Узнал, шельмец, что я в Столице. Злопамятный, как верблюд. А всё из-за чего? Из-за пустяка!

— Из-за Солнечного Янтаря, который ты у него украл, — уточнил я.

— Выиграл!

— Не совсем так, Ваше Сиятельство, — вставил Себастьян.

— Это нюансы восточной игровой традиции! — Дед гордо задрал бороду. — Янтарь, между прочим, пошёл на благое дело — на ритуал. Кто ж знал, что у шейха на нём родовая клятва завязана.

Я положил кинжал на стол рунами вверх и посмотрел на эту парочку. Дед лучился энтузиазмом. Себастьян излучал готовность. А где-то на востоке оскорблённый шейх уже отдал приказ, и лучшие ассасины Халифата собирали дорожные сумки, чтобы ехать резать целый клан в самый разгар реструктуризации.

Я только хмыкнул. Маленький, веселый восточный человечек со своими традициями. Даже забавно.

И тут под потолком радостно пискнуло.

Фея материализовалась над столом с хлопком — сегодня в образе биржевого маклера: подтяжки, нарукавники, за ухом крошечный карандаш. Появилась она не одна, а в обнимку с голограммой, которую тут же развернула над кинжалом, бесцеремонно перекрыв зелёные руны столбцами цифр.

— Хозяин, прошу прощения, что прерываю семейный совет по кровной мести. — Голос её звенел плохо скрываемым ликованием. — Но вы должны это видеть. Помните аудит? Помните главную дыру, в которую утекли имперские триллионы? Тот узел из анонимных фондов, который я три ночи не могла размотать до конечного владельца?

— Помню, — сказал я.

— Размотала. — Она ткнула карандашиком в верхнюю строку. — Суверенные фонды Халифата. Конечный бенефициар — его сиятельное солнцеподобие шейх Аль-Рахим. Тот самый, чей ножик сейчас лежит на вашем столе. Семьдесят процентов всего вывезенного из Империи осело у него. Дома беглой элиты — его строительный холдинг. Их счета — его банки. Их «запасные паспорта» — его миграционная служба.

Я посмотрел на цифры. Потом на кинжал.

Забавно. Десять тысяч лет наблюдений за разумной жизнью, а она всё ещё изредка способна меня развлечь. Не разнообразием — разнообразия в ней нет, — а вот такими совпадениями. Я как раз размышлял, под каким предлогом вскрывать халифатские хранилища, чтобы не возиться с дипломатической перепиской. Юридическое сопровождение грабежа — самая нудная часть любого грабежа. И тут владелец хранилищ сам, добровольно, с курьерской доставкой присылает мне предлог. В подарочном исполнении, с рунами.

Муравей не просто выбежал на дорогу. Муравей принёс ключи от муравейника и объявил мне войну.

— Хозяин, у вас опять то самое лицо, — заметила Фея.

— У меня всегда это лицо.

— Нет, сейчас особенное. Как тогда, перед Советом Кланов. Мне уже считать?

— Считай.

Она крутанулась в воздухе, разворачивая вторую голограмму. Дед тем временем подобрался к столу и заглядывал в цифры через моё плечо, шевеля губами, — суммы с таким количеством нулей он, видимо, встречал впервые и пересчитывал разряды вручную.

— Итак. — Карандашик Феи заметался по столбцам. — Объявленная вендетта по кодексу Востока — это официальный акт частной войны. Это не терроризм или уголовщина — именно война, шейх сам выбрал категорию. А по их же собственному кодексу проигравшая сторона отвечает всем имуществом рода. Всем, Хозяин. Фонды, флот, недвижимость. Прецеденты есть, я подняла триста лет их судебной практики.

— То есть, — медленно произнёс дед, оторвавшись от нулей, — если его головорезы нападут и проиграют…

— То Эдем на абсолютно законных основаниях, по священным традициям самого Халифата, выставит счёт, — кивнула Фея. — И в этот счёт я заверну все украденные имперские триллионы. С процентами, пенями и стоимостью кинжала — он, кстати, музейный, я уже оценила.

Дед издал звук, какой издаёт человек, увидевший чужую гениальную аферу и мучительно жалеющий, что не он её придумал.

Я взял кинжал и ещё раз провернул в пальцах. Старый шейх искренне полагал, что делает ход. Посылает грозное послание страшному северному колдуну, ставит на место зарвавшегося выскочку, не понимая простой вещи. Он не ход сделал, а подписал опись собственного имущества. Зелёными рунами, по всей форме, с доставкой.

Возня муравьёв редко заслуживает моего участия. Но иногда муравьи сами втаскивают себя в мою схему — и тогда грех не встроить их туда, где от них будет польза.

— Принято, — сказал я. — Вендетту принимаем. Ассасинов встретим. Счёт выставим.

— Ассасинов встретим! — Дед хлопнул в ладоши так, что Фея качнулась в воздухе. — Вот это разговор! Значит, так. Мне понадобятся боевые артефакты из хранилища — штук шесть. Себастьян, помнишь Кадиз? Работаем как в Кадизе: я приманка, ты на крышах…

— Нет, — сказал я.

Дед осёкся на полуслове. Рука его, уже чертившая в воздухе план обороны Кадиза, повисла.

— Что значит «нет»? — в его голосе послышалась недоуменная обида.

— То и значит. — Я отложил кинжал. — Вопрос с шейхом я решу сам. Ждать его убийц под дверью я не собираюсь — война объявлена, а объявленную войну я предпочитаю заканчивать на чужой территории. Тем более что Крайнов ещё утром выловил в порту троих «купцов» с пустыни. У купцов под шёлком оказались артефакты и руны Кровного Долга на запястьях. Передовая разведка уже здесь, так что формальности соблюдены с обеих сторон.

— Тем более! — Дед снова вспыхнул. — Раз они уже в городе, мне нужны артефакты! Я этих песчаных ужей знаю как облупленных, я с ними полвека за одним столом играл…

— Ты не будешь бегать по Столице и играть в войнушку, — сказал я. — У меня для тебя задача важнее.

Дед замер с открытым ртом. На его лице отразилась тяжёлая внутренняя борьба: с одной стороны, его лишали войны, с другой — слово «важнее» обещало что-то взамен. Себастьян за его спиной неуловимо подобрался. Дворецкий служил у меня достаточно давно, чтобы знать: когда я делегирую — кому-то предстоит страдать.

— Вскоре соберётся Большой Совет, — продолжил я. — Вся элита Империи в одном зале. Губернаторы, патриархи, генералы — несколько тысяч человек, и каждого нужно встретить, рассадить, провести по протоколу. Я не намерен тратить на декорации ни минуты своего времени. Поэтому распорядителями Совета назначаю вас двоих.

Тишина.

Дед стоял неподвижно секунды три — для него это была вечность. Я почти видел, как за его глазами проворачивается мысль, набирая обороты. Приём. На всю страну. Первый приём новой Империи, который войдёт в учебники. И распоряжается всем этим — он. Его прорвало…

— Парадный строй Голиафов вдоль аллеи! — выдохнул он голосом человека, увидевшего откровение. — Тридцать машин. Нет, сорок! И чтобы каждый поворачивал голову вслед гостям. Знамёна — чёрный шёлк с золотом, высота двенадцать метров, по обе стороны от входа. Оркестр… нет, два оркестра! Один играет встречу, второй молчит. Молчащий оркестр, понимаешь? Сидит и смотрит. Это давит сильнее любого марша!

— Ваше Сиятельство… — начал Себастьян.

— Освещение! — Деда уже несло. — Никаких люстр. Живые лозы под потолком, как в клиниках, только в сто раз гуще. Пусть аристократия идёт по залу и чувствует, что само здание на неё смотрит. И трон… то есть нет, никакого трона, в этом весь фокус! Пустой рабочий стол в конце зала. Один стол, одна лампа. Они прошагают триста метров под взглядами Голиафов, между знамён, мимо молчащего оркестра — к простому столу. Половина в обморок упадёт ещё на входе, помяни моё слово!

Надо признать, в его безумии присутствовала архитектура. Грубая, избыточная, в дурном вкусе пяти разных эпох, но рабочая. Подавление через масштаб. Я и сам собирался выстроить нечто подобное.

Я перевёл взгляд на Себастьяна.

Дворецкий встретил мой взгляд с выдержкой человека, который за свою карьеру убирал последствия и не таких катастроф. Он позволил себе один вздох, по которому опытный наблюдатель прочёл бы всю глубину предстоящего. Затем поправил безупречный галстук.

— Я проконтролирую смету, сэр, — произнёс он. — И… художественные порывы Его Сиятельства.

— Сорок Голиафов, Себастьян! — Дед уже двигался к дверям, раздавая приказы невидимому штабу. — Записывай: шёлк закупаем у южан, у них чернее. Лозы согласуем с Кирой. Молчащий оркестр набираем из консерватории, прослушивание лично проведу — мне нужны музыканты с особенно скорбными лицами…

Двери захлопнулись. Голос деда ещё некоторое время удалялся по коридору, перечисляя позиции сметы, от которых Алина поседеет раньше срока. Себастьян с достоинством поклонился и вышел следом. Он был прямой и невозмутимый, как человек, идущий на эшафот по доброй воле и в начищенных ботинках.

Я остался один.

За окном над Столицей вставал день. Где-то внизу техники Эдема перебирали древнюю проводку Дворца, на востоке шейх Аль-Рахим пересчитывал своих лучших убийц, а в подвалах трое пойманных разведчиков уже рассказывали Даниилу всё, что знали, и немного сверх того.

Я снова взял со стола кинжал и провернул его в пальцах последний раз. Во все времена одно и то же. Кто-нибудь обязательно присылает нож. А потом…

…искренне удивляется выставленному счёту.

Экспресс шёл сквозь ночь и за стеклом купе тянулась чёрный, бесконечный лес. Изредка её прорезали огни — полустанок, разъезд, одинокая станция с единственным фонарём. Потом снова темнота на сотни вёрст.

Константин Лебедев сидел у окна неподвижно. Перед ним на полированном столике стоял стакан ледяной воды — единственное, что он позволял себе в дороге. Алкоголь притуплял ум на четыре процента. Лебедев измерял подобные вещи точно, а четырьмя процентами ясности в его профессии оплачивались похороны.

Купе он выбирал сам: отдельный тамбур, два запасных выхода. Привычки последних месяцев въелись глубже, чем хотелось бы признавать.

Он сделал глоток и позволил себе то, что откладывал всю дорогу, — подвести баланс.

Месяцы блокады прошли для него на нелегальном положении. Пока Столица душила «Ворон Групп» санкциями, пока кланы рвали рынки на части, финансовый директор Эдема жил по чужим документам и менял безопасные дома чаще, чем рубашки. Восемь адресов за последние несколько месяцев. Дважды он уходил из квартиры за час до визита ищеек и оба раза по наитию, которому сам не находил объяснения. Один раз наручники щёлкнули в сантиметре: дознаватель уже держал его за рукав на вокзале, когда у того внезапно отказал служебный планшет вместе с ориентировкой. Лебедев до сих пор не знал, благодарить за это случай или маленькую злую фею за тысячи километров оттуда.

При всём этом серая сеть работала. Каждый день блокады товары Эдема уходили из-под полы во все концы Империи. Лебедев торговал из подвалов, с колёс, через третьи руки — и каждая сделка пробивала в имперской блокаде дыру размером с показанную людям правду. Официальная пропаганда кричала про «лесное чудовище», а чудовище тем временем продавало умирающим городам инсулин по себестоимости. Такую рекламу не купишь ни за какие бюджеты.

Сеть выстояла. Сам он выстоял. А Империя — нет.

Лебедев усмехнулся в тёмное стекло, и отражение усмехнулось в ответ. Оттуда на него смотрело худое лицо с сединой на висках, которой год назад ещё не было.

Год назад. Он покрутил эту мысль, как монету.

Год назад Константин Лебедев по прозвищу Костыль стоял на балконе казино и смотрел вниз, на игорный зал, где странный молодой аристократ со скучающим лицом обчищал три стола подряд. Лебедев тогда просчитал его за четыре минуты. Уникальный актив. Феноменальные способности, нулевой интерес к деньгам, никакого прикрытия. Из такого выйдет идеальное нечестное преимущество — приручить, встроить в схемы, аккуратно доить. Он даже помнил, как формулировал для себя: «дикий талант, требует огранки и поводка».

Поводка.

Лебедев беззвучно рассмеялся. Смех вышел странный — со стороны человек мог бы решить, что финансиста душит кашель. Он смеялся над собой, и в этом смехе восхищение мешалось с очень холодным, очень взрослым ужасом.

Он собирался надеть поводок на существо, которое спустя год мимоходом обнулило Великие Кланы. Воронов разобрал тысячелетнюю Империю, как старый сарай. Армии сдавались, не сделав выстрела. Элита S-класса испарилась одним залпом. А сам он в это время поливал розы и раздражался, когда его отвлекали.

Самым честным во всей этой истории было то, что Воронов никогда не притворялся. Это они все — Лебедев, кланы, генералы, Империя — упорно видели в нём человека. Удобного масштаба противника, которого можно просчитать, купить, обыграть. Каждый мерил его своей линейкой. Вот только уже и линейки кончились.

Лебедев отпил воды и посмотрел на собственные руки. Не дрожат. Хорошо.

Потому что теперь следовало быть очень точным в формулировках — хотя бы наедине с собой. Год назад он ехал бы сейчас к нанимателю: с докладом, с козырями в рукаве и заготовленной позицией для торга. Сегодня в его кейсе лежали козыри, каких он не держал за всю карьеру, — но торговаться он не собирался. Глупо торговаться с самой стихией.

Он ехал предлагать себя на служение инструментом, но где-то на самом дне этого решения, шевелился вопрос, который Лебедев пока не разрешал себе додумать: а что он сам хочет увидеть в ответ?

За окном мелькнула и пропала освещённая платформа. До Столицы оставалось одиннадцать часов.

Лебедев придвинул кейс ближе, набрал код и в тысячный раз открыл крышку. В пенале, в гнёздах из чёрного бархата, лежали голографические накопители. Восемь штук. В них умещалось то, ради чего он рисковал головой последние три месяца и что теперь не давало ему спать.

Восток. Настоящий Восток, но не тот, что в имперских отчётах.

И серый, неприметный кубик в отдельном гнезде и с цифрами, от которых у любого инженера Эдема остановится дыхание.

Лебедев закрыл кейс и снова отвернулся к окну, к чёрной тайге.

Где-то там, за этой тайгой, в горах, люди добывали из земли невозможный металл. И увозили его эшелонами в чужую страну, мимо слепой, ничего не подозревающей Столицы.

Прятаться его занесло на самый восток Империи — в горнопромышленный пояс за Карском, куда столичная власть отродясь не дотягивалась. Лебедев выбрал регион расчётливо: власть искала его в портах и на западе, а в этой глуши чужак с деньгами и тихими манерами никого не интересовал.

Первый месяц он просто выживал. Снял комнату у вдовы машиниста, отпустил бороду, устроился счетоводом в артель — смешно, но навык пригодился. А вечерами, по неистребимой привычке, читал местную отчётность. Сначала от скуки. Потом уже нет.

Цифры не сходились.

Не так, как они не сходятся у воров — воровство Лебедев распознавал с одного взгляда, это был родной почерк эпохи. Здесь дело обстояло иначе. В Столицу с востока шли безупречные отчёты. Идеальные. Налоги вовремя, план по руде закрыт, гарнизоны укомплектованы, губернаторы в каждой сводке клялись в верности трону. Даже в разгар блокады, даже когда Империя сыпалась, восток рапортовал, что все отлично.

Но живая экономика так не дышит.

Лебедев начал осторожно копать, через артельную бухгалтерию и накладные. Разговаривал разговоры в пивной у депо. И за безупречной бумагой проступила настоящая картина.

Завод в Гранитном по отчётам выпускал тысячу тонн проката. По путевым листам депо — вывозил четыре. Гарнизонный округ числил восемь тысяч штыков, а только офицерских пайков закупал на двадцать. Через таможенный пост Сухой Лог, закрытый приказом ещё три года назад, каждую неделю проходили составы. В обе стороны.

А ещё люди говорили о Столице так, как говорят о соседней стране. Без злобы даже — с равнодушием. «Чистки? Это у вас там чистки». Местный судья выносил решения, ссылаясь на распоряжения губернатора, а не на имперский кодекс. Полиция подчинялась заводским директорам. Когда в Карск прибыл столичный ревизор — последний, отчаянный, из новых назначенцев, — его встретили с оркестром, неделю возили по образцовым объектам и отправили домой с прекрасным отчётом. Образцовых объектов было ровно семь. Лебедев потом проверил: ревизорам показывали одни и те же семь точек последние шесть лет.

Он сидел тогда над тетрадью и чувствовал знакомый холодок азарта. Перед ним открывалось не воровство, а новое образование. Государство в государстве.

Целый анклав размером с три европейские страны. Своя армия, переписанная в «охранные артели». Свои законы и свои деньги — наличный оборот здесь шёл в обход имперских банков, и Лебедев долго не мог понять, чем его наполняют. Своя внешняя политика, о которой Столица не подозревала.

Восточные бароны не бунтовали. Зачем? Бунт — это флаги, манифесты, риск. Они поступили умнее: оставили Империи вывеску, гимн и отчётность, а себе забрали всё остальное. Пока Долгорукий с Консорциумом рвали Столицу, пока Воронов растил Стену, восток молчал и богател. Чистки прошли над ними, как гроза над шахтой, — погремело где-то наверху.

Оставался один вопрос, и он не давал Лебедеву спать. На какие деньги всё это держится? Армию, пусть и переписанную в артели, надо кормить. Лояльность директоров — оплачивать. Наличная река, питавшая анклав, текла откуда-то извне, и текла мощно.

Ответ он нашёл в накладных, в графе «страна происхождения оборудования».

И ответ ему очень не понравился.

Оборудование шло из Паназии.

Сначала Лебедев не придал этому значения — паназиатская техника продавалась по всему миру, но оборудование было уж слишком специфичным. Буровые установки глубокого залегания. Вакуумные плавильни. Магнитные сепараторы такого класса, какого не было даже на флагманских заводах Империи. Всё это везли в нищий горный район, где по официальным бумагам добывали уголь да медь.

Под уголь такие машины не покупают. Под медь — тем более.

Дальше Лебедев работал уже всерьёз. Устроился через артель на разовый подряд — сводить баланс снабжения для «шестого участка» в горах. Подряд оплачивался втрое выше рынка, а за лишние вопросы там, судя по лицам охраны, оплачивали свинцом. Он не задавал вопросов. Просто читал цифры, а они рассказывали историю сами.

Шахта уходила вниз на четыре километра. Возили оттуда руду в опломбированных контейнерах, под охраной «артельщиков» с армейской выправкой. И за эту руду паназиатский покупатель платил столько, что на полях ведомостей у Лебедева вспотели ладони. За тонну невзрачного серого камня давали как за тонну драг металла.

Что за камень, он узнал случайно — через лаборанта из заводской лаборатории, тихого пьющего человека, которому Лебедев месяц аккуратно ставил выпивку. Лаборант сначала молчал. Потом, на дне четвёртой бутылки, заплакал и сказал, что они нашли дьявола.

Эхориум — так руду окрестили в закрытых протоколах. Лаборант называл проще: нуль-металл.

Очищенный сплав не имел сопротивления. Никакого. Электрический ток шёл по нему без потерь при любой температуре. Но электричество было половиной дела. Вторую половину лаборант показал Лебедеву на видео с защищённого планшета, озираясь на дверь.

На записи боевой маг — судя по форме, из «артельщиков» — бил заклинаниями по пластине размером с книгу. Пластина даже не нагревалась. Она просто впитывала всё, как сухой песок впитывает воду. За пластиной на штативе горела свеча. Свеча не гасла.

Это был абсолютный экран. Материал, для которого энергия не угроза.

Лебедев не был инженером, но финансистом он был блестящим, а это значило что он умеет переводить технологии в последствия. В ту ночь он не спал, исписывая тетрадь, и последствия выстраивались одно страшнее другого. Купол «Небесный Сад» жрал прорву энергии на одних потерях контура — с нуль-металлом потери исчезали, купол становился вечным. Реакторы без защитных полей. Броня, о которую разбивается магия S-класса. Сети передачи, которым не нужны подстанции. Алина Романова за такой материал продала бы душу, причём не торгуясь.

И весь этот материал уходил через таможенный пост Сухой Лог в Паназию. Синдикат платил баронам наличной рекой, бароны кормили с этой реки свой тихий анклав, а Империя не знала даже слова «эхориум». Столица проморгала под боком месторождение, способное перевернуть баланс сил на континенте. Впрочем, Столица в те месяцы воевала с Эдемом — ей было не до геологии.

Лебедев закрыл кейс и откинулся на спинку дивана.

Одиннадцать часов до Столицы. Потом — кабинет в бывшем Дворце и скучающий взгляд. Впереди маячил самый дорогой доклад в его жизни.

И вот тут начиналось то, в чём Лебедев не признавался даже тетради.

Ему было интересно, что Воронов с этим сделает. Не в стратегическом смысле, а в человеческом. Как он поступит с баронами, с их тихим государством, с десятками тысяч людей, которые там живут и работают. Раздавит? Купит? Выжжет? За год Лебедев видел от него всякое, но каждый раз — на чужих примерах, со стороны.

Теперь пример будет его собственный.

Лебедев хотел посмотреть на ответ вблизи. Потому что от этого ответа зависело его последнее решение — то самое, которое он откладывал все последние месяцы. Решение о том, кем он будет при этом существе.

Поезд нырнул в тоннель, и в чёрном стекле снова проступило его отражение.

Дворец встретил его непривычной тишиной.

Лебедев помнил эти коридоры другими. Теперь по ним ходили техники с планшетами, а вместо люстр под потолком кое-где уже тянулись светящиеся лозы. Его никто не обыскивал. Молодая женщина у лифта сверилась с экраном, кивнула — «вас ждут» — и вернулась к работе.

В бывшем тронном зале за простым столом сидел Воронов и просматривал какие-то схемы. На вошедшего он поднял глаза без удивления, словно финансовый директор отлучался на обед, а не пропадал в подполье.

— А вот и ты, Константин. Живой, — констатировал он. — Это хорошо. Мёртвый ты считал бы хуже.

— Стараюсь соответствовать, мой Лорд.

Лебедев подошёл к столу. Внутри у него всё было собрано в кулак — он готовил этот доклад одиннадцать часов дороги плюс три месяца жизни. Кейс лёг на чёрную столешницу. Восемь накопителей встали в ряд.

— Прежде чем начать — одно уточнение. — Он выпрямился. — Я не буду отчитываться за поставки во время блокады. Серая сеть, контрабанда, потерянные склады в Карске — всё это в отчётах, Фея получила их ещё с дороги и там проблем нет. Я здесь с другим вопросом.

— Слушаю.

— Вы чистите Империю. — Лебедев активировал первый накопитель, и над столом развернулась карта восточных провинций. — Но у этой работы есть слепое пятно размером в треть страны. Пока вы хороните старых паразитов, на востоке уже вырос новый. И он, в отличие от столичных, не дурак.

Он коснулся карты. Над горным поясом за Карском вспыхнула красная зона.

— Восточный анклав. Губернаторы, директора заводов, генералы пограничных округов. Формально — верные слуги трона с образцовой отчётностью. Фактически — независимое государство со своей армией, своими законами и внешним спонсором. — Второй накопитель добавил к карте паутину финансовых потоков, уходящих за границу. — Спонсор — Паназиатский Синдикат, в чьих банках столичная элита годами прятала офшоры. Синдикат заливает восток наличностью, бароны на эти деньги содержат анклав. Столица видит тишину, потому что тишина щедро оплачена.

Воронов смотрел на карту молча. Лицо его не выражало ничего, кроме лёгкой, привычной скуки. Лебедев продолжил, придерживая главный козырь напоследок:

— Вопрос — зачем Синдикату дотировать чужую глушь? И ответ здесь. — Он вставил в проектор серый кубик. — Шахта «шестой участок». Они добывают руду, которой нет ни в одном реестре — Эхориум. А в рабочих протоколах — нуль-металл.

Над столом поплыли спектры, графики, видео с пластиной и свечой. Лебедев выдержал паузу, давая записи доиграть.

— Я не инженер, мой Лорд, но я умею считать. С этим ваши проекты перестанут иметь предел. — Он положил ладонь на стол. — И прямо сейчас этот металл эшелонами уходит в Паназию. Маршруты, графики охраны, счета директоров, имена генералов — всё на этих накопителях.

Карта медленно вращалась над столом.

Лебедев закончил. По всем правилам доклада дальше полагалось ждать вопросов, но он позволил себе нарушить протокол — ради этого, в сущности, и ехал одиннадцать часов.

Он посмотрел Воронову в лицо.

— Так что вы намерены с этим делать, мой Лорд?

Воронов не ответил сразу. Он лениво повернул карту пальцем, разглядывая красную зону, а Лебедев следил за его лицом.

Сейчас для Лебедева начинался настоящий доклад. Любой правитель из тех, кого Лебедев знал, на этом месте уже орал бы: десант, рудники отбить, баронов к стенке. Если сейчас прозвучит что-то подобное — что ж, значит, перед ним просто очень большая дубина. С дубиной можно работать, но дубине нельзя служить.

— Силовой операции не будет, — сказал Воронов.

Лебедев моргнул.

— Простите?

— Ты слышал. Введи я туда Захарова с мехами — рудники я заберу за сутки. Но что я получу? Дырку в горе. — Воронов откинулся в кресле. — Картель ляжет на дно в первый же час. Заводы переработки, склады уже вывезенной руды, перевалочные узлы в Паназии — всё это растворится, и я потрачу годы на поиски того, что мне принесли бы сами. Воевать с ними — расточительство. Так что мы заставим их воевать друг с другом.

Карта послушно перестроилась. Над красной зоной всплыли три фигуры — Лебедев сам собирал на них досье: Губернатор, Казначей, Генерал. Триумвират анклава.

— Любой картель держится на одном клее — на доверии воров друг к другу, — продолжил Воронов скучным тоном лектора. — А это самый дрянной клей на свете. Его не надо ломать. Достаточно капнуть растворителя. Фея.

Фея возникла над столом, уже наряженная взломщицей: чёрное трико, маска на лбу, крошечная фомка под мышкой — чисто для образа.

— Доступы к закрытым каналам Синдиката готовы, — отрапортовала она. — Передаю господину Лебедеву. С возвращением, кстати. Ваши отчёты из подполья — единственная бухгалтерия в этой стране, которую было не противно читать.

— Задача, — сказал Воронов. — Как только Синдикат проведет очередной транш, ты перехватишь этот транш и перенаправишь. Деньги Генерала должны упасть на личные офшоры Казначея, которые тот прячет даже от партнёров.

Лебедев почувствовал, как у него холодеет затылок… от восхищения.

— И след…

— След оставишь жирный. Такой, чтобы аудитор средней руки размотал его за вечер. — Воронов чуть улыбнулся. — А потом этот след сольёшь людям Генерала. Человек с собственной армией узнаёт, что партнёр крадёт его долю. Как думаешь, Константин, что он сделает? Напишет жалобу?

Лебедев молчал, переваривая.

Красиво. Как одновременно чудовищно и красиво!

— Но одних денег мало, — сказал Воронов, поднимаясь. — Пропавший транш — это искра. Чтобы она стала пожаром, нужен человек, который раздует её на месте. Валерий!

Лебедев не понял, к кому он обращается, — и тут от стены отделилась тень.

Человек стоял там, видимо, всё это время. Лебедев, переживший восемь месяцев подполья, человек с рефлексами загнанного зверя, не заметил его. Лицо у незнакомца было незапоминающееся до неприличия: взгляд соскальзывал с него, как с мокрого стекла, а черты неуловимо плыли, словно никак не могли договориться между собой.

— Артист, — представил Воронов. — Константин — наш хакер, он забирает их деньги. А ты — яд. Поедешь на восток. Наденешь лицо куратора от Синдиката и навестишь Губернатора. Шепнёшь ему, что Генерал сорвался с цепи, ворует у партнёров и что Паназия будет признательна, если вопрос решится тихо. Местными руками.

Артист коротко поклонился. Движение вышло одновременно шутовским и безупречно точным.

— Люблю роли с минимумом текста, — сказал он.

— Сроки — до Большого Совета, — закончил Воронов, уже отворачиваясь к своим схемам. — Забери их деньги, Константин, а когда они перекроют железную дорогу и примутся жрать друг друга — мы придём и заберём металл.

Аудиенция кончилась. Лебедев собрал кейс и вышел вслед за Артистом.

Двери затворились. Коридор был пуст.

Лебедев сделал три шага, остановился у окна и снял очки. Руки дрожали. Он протирал стёкла платком, потому что рукам требовалось занятие, пока голова доваривала услышанное. Он шёл показать Воронову опухоль. И Воронов за десять минут превратил опухоль в самоликвидирующийся механизм с доставкой металла на дом.

— Впечатляет, да?

Лебедев вздрогнул. Голос принадлежал Воронову, но говорил Артист, стоявший рядом с самым невинным видом.

— Первый раз всегда так, — продолжил он уже своим, никаким голосом. — Думаешь, что работаешь на человека, а потом понимаешь, что служишь стихийному бедствию. Но ничего, привыкаешь. Я вот привык. Почти.

Лебедев надел очки. Дрожь уходила, и на её место из глубины поднимался почти забытый за месяцы подполья азарт, ради которого он когда-то и пошёл в финансы: азарт игры, где ставки настоящие.

С этим человеком без лица они сработаются. Это он чуял нутром.

Лебедев поправил галстук.

— Ну что, коллега, — он улыбнулся, и улыбка вышла не менее хищной, чем у собеседника. — Пойдёмте пересчитаем чужие деньги.

Патриарх клана Орловых

В родовом имении Орловых третью неделю не раздвигали шторы.

Тяжёлый бархат закрывал окна каминного зала, и оттого день здесь не отличался от ночи. Жил зал одним источником света — огромной голографической панелью, что мерцала над камином круглые сутки. Её не выключали даже на ночь. Игорь Орлов запретил: новости могли прийти в любую минуту, а в нынешние времена опоздать к новостям означало опоздать ко всему.

Сам он сидел в кресле напротив панели, как сидел вчера, позавчера и всю эту бесконечную осень своей жизни. На столике рядом остывал нетронутый ужин — кухарка ещё носила еду по расписанию, по инерции прежнего мира. В воздухе стоял аптечный запах успокоительных капель. Капли пила жена. Сначала по назначению, потом по привычке, теперь — просто чтобы спать.

Имение задумывалось убежищем. Глубокий тыл, триста километров от Столицы, свои погреба, охрана, высокие стены. Когда всё началось, Игорь вывез семью сюда переждать смуту и сохранить ядро рода, чтобы вернуться к дележу, когда пыль осядет. Так Орловы пережили три смуты за четыре века. Стены выдержали бы и четвёртую.

Беда была в том, что никто не пришёл к стенам. Про них даже не вспомнили.

Игорь смотрел на панель, где беззвучно сменялись кадры столичной хроники, и в тысячный раз перебирал то, что они с женой увидели за эти недели. Чёрные вены, расползшиеся по стране — мёртвую Столицу. Падение Совета кланов, в союз с которыми он, к счастью, не успел войти. Тридцатиметрового титана, одним выстрелом испарившего цвет имперской магии.

А потом ту самую трансляцию.

Он помнил её дословно. Выступал Император Александр в простом френче, без короны. Он говорил вещи, от которых у Игоря останавливалось сердце, и говорил их спокойно. Империя мертва. Оживлять труп — глупость. Власть переходит во внешнее управление. А следом на экране возник человек с лейкой, который даже не повернулся к камере сразу — досматривал свои розы, — и за пять минут, между делом, отменил мир, в котором Орловы жили четыреста лет.

Игорь Орлов был неглупым человеком и понял всё с первого раза. Высшее Собрание, кланы, родовое право, законы крови — всего этого больше не существовало. Не запрещено или отменено указом, нет. Хуже. Эти вещи перестали что-либо значить, как перестают значить деньги исчезнувшего государства. Можно сколько угодно держать в сейфе грамоты с печатями восьми императоров — садовнику с лейкой они интересны меньше прошлогодней листвы.

Жена сидела в соседнем кресле, кутаясь в шаль, хотя камин горел. За эти недели она постарела на десять лет. Иногда она начинала говорить — про знакомых, про Зарецких, про то, что «надо же что-то решать», — и сама обрывала себя на полуслове, потому что решать было нечего. Все ходы, которые знало их поколение, вели в мир, которого больше не было.

— Может, выключим? — тихо спросила она, глядя на панель. — Хоть на вечер. Я уже не могу на это смотреть.

— Нельзя, — сказал Игорь.

Он и сам не знал, чего ждёт от экрана. Указа о конфискации? Списков? Стука в дверь? Но выключить панель означало остаться в темноте наедине с тишиной, а тишины он теперь боялся больше любых новостей. Тишина означала, что про них забыли окончательно.

Хроника на экране мигнула и оборвалась.

По чёрному полю побежала строка: «Экстренное вещание администрации Эдема». Пожилой слуга, дремавший у дверей, вскинулся и поспешил прибавить звук — руки у старика дрожали.

Игорь подался вперёд. Жена стиснула в пальцах рюмку с каплями.

На экране появилось лицо, и рюмка со звоном упала на паркет.

С экрана на них смотрела… их Дарина.

Жена узнала её мгновенно — потому и выронила рюмку. Игорю понадобилось несколько секунд, чтобы поверить собственным глазам.

От прежней Дарины почти ничего не осталось. Грива, которую горничная расчёсывала по часу каждое утро, исчезла — теперь она носила короткое каре. Вместо платья на ней был тёмный медицинский френч, застёгнутый под самое горло. Игорь машинально поискал взглядом родовой перстень. Перстня не было. Из всех знаков на дочери остался один — зелёный росток Эдема на воротнике.

Но страшнее всего были глаза.

Дочь всю жизнь выдавали глаза. Они смеялись раньше губ, наполнялись слезами над раненой птицей, вспыхивали на каждую несправедливость — за это её обожал весь двор, за это же Игорь считал её непригодной к настоящей игре. Теперь с экрана смотрел хирург над операционным столом. Не жестокий — жестокость Игорь хотя бы понимал. На них смотрел человек за работой, для которого зрители по ту сторону камеры значат не больше, чем кафель в операционной.

Под лицом дочери проступили титры. Игорь прочёл их дважды.

«Глава Медицинско-исследовательского ведомства. Дарина Орлова».

— Это не она, — прошептала жена. Шаль сползла с её плеча. — Игорь, это не наша девочка. Колдун что-то с ней сделал! Подменил, заколдовал…

— Тихо.

Он не отрывался от титров. Глава ведомства. Четвёртый день новой власти, первый экстренный эфир на всю страну — и страна видит не министров, а его дочь.

— Они оставили ей фамилию, — выдохнула жена. — Нашу фамилию, Игорь. Это же что-то значит?

Он не ответил.

Дарина на экране сверилась с планшетом, подняла взгляд в камеру и заговорила.

— Граждане Империи. Доклад Медицинского ведомства о причинах эпидемии. Время — четыре минуты. Прошу не отвлекаться.

Голос дочери Игорь тоже не узнал. Дарина с детства говорила быстро и сбивчиво, глотая окончания от избытка чувств. Сейчас голос звучал ровно и холодно.

— Первое. Эпидемия не была болезнью. — За её спиной развернулась схема Столицы, прошитая светящимися жилами. — То, что вы пережили, — спланированная диверсия иностранной вражеской организации. В главный узел лей-линий под Столицей был введён синтетический вирус под названием «Некроз». Чёрные вены на вашей коже — следствие распада. Вирус разрабатывался с расчётной смертностью в две трети населения от зараженного округа.

Схема сменилась графиком. Красная кривая лезла вверх так круто, что у Игоря пересохло во рту. Он умел читать графики.

— Второе. Поимённый список заказчиков и исполнителей будет опубликован после трибунала. Скажу одно: вирус провели в Столицу не чужие солдаты. Его впустили свои — люди, которым вы платили налоги.

Жена тихо охнула и прижала ладонь ко рту. Игорь сидел неподвижно. Он думал о Долгоруком — о партиях в вист, совместной охоте в этом самом имении, а ещё о том, как двадцать лет жал этому человеку руку.

— Третье. Имперской медицины больше не существует. — Дарина произнесла это без нажима. — Министерство здравоохранения расформировано. Лицензии старых клиник аннулированы. Причина: за время эпидемии система не спасла ни одного заражённого. Ни одного. Содержать её дальше нецелесообразно.

График за её спиной погас. Вместо него поплыла карта Столицы, усыпанная зелёными точками.

— С завтрашнего утра в городе разворачиваются мобильные пункты Эдема. Адреса на экране, они же рассылаются на личные терминалы. Каждый гражданин обязан пройти скрининг в течение десяти дней. Подчёркиваю — каждый. Возраст, состояние, сословие значения не имеют. Вирус нейтрализован, но у трёх процентов переболевших остаточные очаги дают рецидив. Рецидив заразен.

Она впервые сделала паузу и посмотрела в камеру чуть дольше положенного.

— Предвижу вопрос от тех, кто привык решать вопросы. Отвечаю заранее. Скрининг нельзя пройти на дому за плату. Нельзя прислать вместо себя доверенное лицо. Нельзя получить справку у знакомого врача — ваши знакомые врачи с сегодняшнего дня не врачи. Уклонение от скрининга, сокрытие симптомов, подделка результатов квалифицируются как угроза жизни окружающих и караются немедленной изоляцией. Без исключений для титулов. Носитель рецидива в гостиной убивает так же, как носитель в подворотне.

— Господи, — прошептала жена. — Господи, да что они с ней сделали…

— Четвёртое и последнее. — Дарина закрыла планшет. — Ведомство не интересуют ваши прошлые взгляды, ваши титулы, ваша вина или невиновность перед новой властью. Меня интересует один показатель — чтобы через год в этой стране никто не умирал от того, от чего я умею лечить. Это всё. Явитесь на скрининг.

Экран мигнул, и пошла бегущая строка с адресами пунктов.

Игорь Орлов сидел в кресле, не чувствуя собственных рук. Жена рядом беззвучно плакала, комкая шаль. А он смотрел на бегущую строку и понимал яснее ясного — с экрана только что говорило не какое-то чудовище, как шептала жена. А кое-что гораздо хуже.

С экрана говорила настоящая власть, не нуждающаяся ни в короне, ни в страхе, и уж тем более в их фамилии. И эта власть носила лицо его дочери.

Эфир давно кончился, а они всё сидели перед бегущей строкой.

Слуга на цыпочках убрал разбитую рюмку, подбросил дров в камин и исчез. Жена выплакалась и затихла в кресле, глядя в огонь. Игорь не утешал её — он считал. Всю жизнь, в любой беде, голова сама начинала считать, и сейчас она досчитывала последние столбцы самого страшного баланса в истории рода.

Итог выходил простой. Они просчитались во всём.

Он ставил на кланы. Берёг связи, прощупывал Зарецких насчёт союза, прикидывал, как старые рода переждут бурю и выторгуют себе место при любом исходе. Вот только кланов больше не существовало. Все, время вышло и все старое отправилось на свалку истории.

Он ставил на Императора. Думал: пусть мальчишка слаб, кто-то будет править от его имени, значит, у трона снова возникнут передние, к которым можно встать поближе. Но мальчишка вышел в эфир и сам объявил себя ширмой. Так что передних не будет. К лейке садовника не встают поближе.

Он ставил на время. Пересидеть, переждать, а потом вернуться к дележу, договориться с новой властью… вот только с кем теперь договариваться? Не с кем.

И только в одном месте баланса стояла цифра, на которую Игорь старался не смотреть, но никак не получалось. Она жгла сквозь все остальные строки.

Дарина.

Когда дочь отреклась от наследства, обрезала волосы и ушла к лесному колдуну, он вычеркнул её из завещания собственной рукой. Сказал жене: девочка сошла с ума, опозорила род, забудь. Жена плакала неделю. Он не жалел ни секунды — с точки зрения любой стратегии, какую он знал, дочь совершила самоубийство. Променяла имя, состояние, партию с наследником Зарецких на серый френч и службу чудовищу.

Но теперь чудовище правило страной и его сумасшедшая дочь стояла у самой вершины новой пирамиды — причем не милостью или постелью, а делом, в котором понимала лучше всех. Она увидела будущее куда раньше отца. Поставила на него всё и выиграла так, как не выигрывал ни один Орлов за четыре века.

— Игорь. — Жена не повернула головы от огня. — Скажи мне честно. Нас арестуют?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, что мы никому не нужны. — Слова дались тяжело, но он произнёс их ровно. Хватит вранья, хотя бы дома. — Понимаешь? Нас не тронут, потому что про нас просто забыли. Мы для них — прошлогодняя листва.

Жена наконец посмотрела на него. В её глазах стоял вопрос, который она не решалась задать вслух, и Игорь ответил на него сам:

— Да. Она бы могла. Одно её слово, и род в новой системе. Но она его не скажет.

— Почему? Мы же её родители. Игорь, мы же её…

— Потому что мы её похоронили заживо. — Он поднялся из кресла. — Я вычеркнул её из завещания. Ты месяц возила её по менталистам, лечила от «одержимости». Для неё мы умерли раньше, чем Империя. Напиши ей письмо — она его не откроет. И будет права.

Он подошёл к окну и впервые за четыре дня отдёрнул штору. За стеклом стоял серый осенний день, голый парк, прямая аллея до самых ворот. Где-то там новая власть разворачивала свои зелёные пункты, и страна выстраивалась к ним в очередь.

Прямой ход к дочери закрыт. Значит, нужен непрямой.

Игорь Орлов смотрел на аллею, и его голова уже перебирала фигуры новой доски в поисках единственной, к которой у бывшего патриарха ещё мог найтись ключ. И эту фигуру…

…он нашёл к полуночи.

Игорь засел в кабинете, впервые за четыре дня велев подать кофе вместо успокоительного, и методично перетряхнул всё, что приносила в имение служба сплетен — последняя служба старого мира, которая работала исправно. Письма уцелевших знакомых, перехваты болтовни столичных салонов, донесения управляющего, у которого свояк служил во Дворце. Из этого мусора Игорь всю жизнь умел добывать золото.

Золото нашлось в письме старухи Вяземской, дальней кузины. Среди причитаний о реквизированных конюшнях она ядовито сообщала свежую столичную новость: подготовку Большого Совета, на который согнали всю Империю, Лорд-Протектор поручил не министрам и не военным. Распорядителем исторического события назначен его родной дед — «тот самый бесноватый Воронов, друг мой, вы помните его по скандалу на юбилее Шуйских, когда он увёл у патриарха любовницу вместе с каретой?».

Игорь отложил письмо и долго смотрел в стену.

Старика Воронова он помнил. Их поколение его помнило прекрасно — такое не забывается. Картёжник, дуэлянт, гроза чужих жён, человек, которого за полвека выставили из всех приличных домов Империи, причём из некоторых дважды. Клан Вороновых при нём докатился до положения провинциальной шутки. Когда старик исчез куда-то на Восток, высший свет вздохнул с облегчением.

И вот теперь этот человек сидел в центре новой администрации. Распоряжался приёмом, на который съедется вся страна. Внук-Демиург, отгородившийся от мира своими розами, доверил деду парадный фасад новой власти.

Игорь медленно допил остывший кофе.

Расклад вырисовывался ясный. К Дарине хода нет. К Воронову — тем более: с тем же успехом можно писать письма грозовому фронту. Новые функционеры Эдема, все эти инженеры и целители, разговаривают на языке пользы, которого Игорь не знал и выучить уже не успеет. Но дед — дед был из старого теста. Азарт, тщеславие, любовь к красивому жесту, слабость к лести и к хорошему коньяку. Этот язык Игорь Орлов знал прекрасно.

Риск, разумеется, был. Старик непредсказуем, как погода в горах, и вполне способен зачитать письмо Игоря вслух на Совете, для общего веселья. Но Игорь Орлов взвесил всё ещё раз и нашёл, что терять ему, в сущности, нечего. Хуже прошлогодней листвы статуса не бывает.

В дверях кабинета возникла жена — в халате.

— Ты что-то придумал, — сказала она.

— Придумал.

— Это опасно?

— Это унизительно. — Игорь усмехнулся, и усмешка вышла почти живой. — Мне предстоит льстить человеку, которого я давно выставил за порог. И благодарить судьбу, если он соизволит дочитать письмо до конца.

Жена подошла ближе и голос не дрогнул:

— Ради Дарины?

— Ради Дарины.

— Тогда пиши, — просто сказала она. — Гордость я оплачу. У меня её больше не осталось.

Игорь кивнул и подтянул к себе терминал связи. Чистый лист засветился в темноте кабинета, ожидая первых слов — самых дорогих слов в жизни человека, который никогда никого ни о чём не просил.

Время гордости прошло. Наступало время договариваться с самым непредсказуемым пенсионером Империи.

Брусилов не любил кабинет Лорда-Протектора и стыдился этой нелюбви.

Стыдился, потому что человеку, который вытащил его из навоза, полагалось доверять без оговорок, а кабинет всё равно вытягивал из старого генерала холодный пот. Дело было не в обстановке — обстановка как раз успокаивала: простой стол чёрного камня, две голограммы в воздухе, ни трона, ни стражи, ни золота. Дело было в хозяине. Брусилов сорок лет читал людей по лицам, по дыханию, по тому, как человек держит спину, — и об это лицо его чутьё ломалось, как нож о Стену. За столом сидел кто-то, кого нельзя было прочесть. Кто-то, кому ты неинтересен ровно до той секунды, пока не понадобишься.

Год назад этот кто-то скормил его триста танков лесу. Без злобы, без боя — лес просто проглотил стальную лавину, аккуратно вынул экипажи и пропустил внутрь живыми. Брусилов до сих пор помнил, как корни оплетали танковые ряды, которые он отправил на Стену, будто разворачивали подарок. А потом был плен, горячий душ, сытная еда — и должность «главнокомандующего сельскохозяйственного фронта». Полгода генерал, бивший армии, копал пруды для лосося под началом шеф-повара. И за эти полгода понял о новой власти больше, чем за всю войну против неё.

Понял главное: тут не врут и не воруют. Тут каждый росток получает ровно за то, что отдаёт. Поэтому, когда отгремела война и Воронову понадобились руки, чтобы привести в чувство имперскую армию, — Брусилов пошёл служить без раздумий. Не из страха. От усталости по делу, которое имеет смысл.

Сейчас он стоял навытяжку рядом с Захаровым и докладывал, а Лорд слушал вполуха, правя что-то в своей голограмме. Это Брусилова не задевало. Он уже выучил: Воронову можно докладывать хоть стихами, лишь бы по сути и без эпитетов.

— … основные силы под контролем, мой Лорд. — Захаров закончил сводку и щёлкнул каблуками. — Генштаб переформирован, округа присягнули. Сорок два человека из старого командования отстранены, девятнадцать под следствием. Очаги неповиновения остались — гарнизон в Белой Гавани, два полка на юго-западе. Изолированы, снабжение перекрыто. Прогноз: самороспуск в течение месяца.

Воронов кивнул, не отрываясь от схемы. Настал черёд Брусилова, и старый генерал внутренне подобрался, потому что нёс дёготь, а нести дёготь начальству он привык по старым правилам — а старые правила гласили, что гонца с дурной вестью бьют первым.

— Восточный Предел, мой Лорд, — начал он. — На бумаге благолепие: штабы присягнули, рапорты в срок, лояльность подтверждена. По факту — глухая стена. Моих офицеров связи принимают с оркестром, возят по гарнизонам, поят до изумления и не показывают ничего. Численность не сверить, склады не вскрыть. Капитан мой сунулся к рудникам без сопровождения — завернули на третьем посту. Вежливо. С корзиной грибов. — Он перевёл дух и добавил прямо: — Регион живёт сам по себе. Столицу терпит из приличия.

Тут полагалась гроза. Брусилов всем телом, всеми сорока годами службы ждал грозы: вот сейчас хозяин потемнеет лицом, грохнет ладонью по столу, прикажет двинуть на Предел дивизии и вскрыть эту наглость, как консерву. Так реагировал бы любой владыка, какого Брусилов знал. Неповиновение — оскорбление, оскорбление смывают железом. Святая троица: гнев, танки, штурм.

Он даже заготовил ответ — что три дивизии поставит на Предел за две недели.

Воронов перелистнул схему и сказал:

— Восток подождёт.

Брусилов моргнул. Захаров рядом удержал лицо, но плечи у него дрогнули — он тоже ждал грозы и тоже не получил.

— Мой Лорд, при всём уважении… — начал Брусилов и осёкся, не зная, как возразить против такого спокойствия.

— Регион никуда не денется. — Воронов наконец поднял глаза. — Считай, он уже мой, просто пока не знает. Его судьба решается в других кабинетах, не трать на него мыслей. У меня для вас есть кое-что поинтереснее.

Брусилов промолчал, переваривая. За этим коротким «решается в других кабинетах» стояло что-то, чего генералу не показывали, и он впервые поймал себя на странном чувстве: не на обиде, что не посвящают, а на спокойствии. Раз Лорд сказал, что Восток уже его, — значит, так и есть. Лес тоже проглотил триста танков молча, без объявления.

— Слушаю, мой Лорд.

Воронов отодвинул голограмму.

— С сегодняшнего дня начинаете экстренную подготовку воздушно-десантных дивизий. Все четыре. Программу доучивания Фея сбросит в штаб к вечеру. Сроки сжатые — отсев не жалеть. Кто не тянет, в резерв без сантиментов.

Брусилов слушал, и где-то под рёбрами начало теплеть.

— Вооружение менять под ноль. Старьё на склады, дивизии насытить по высшему разряду: адаптивная броня, рельсовые комплексы, штурмовые платформы. «Центурионов» придать по две роты на дивизию, машины с последних линий, усиленная серия.

— «Центурионов» — десанту? — переспросил Захаров, и в голосе его прорезалось что-то жадное.

— Десанту.

Брусилов стоял молча, но внутри у него уже шла своя работа. Он складывал услышанное, как складывал всю жизнь, по-штабному, и сумма выходила одна. Экстренные сроки. Полная замена вооружения. Тяжёлые экзоскелеты — не пехоте поддержки, а воздушному десанту, силе прорыва, острию. Это не оборона. Обороне не нужна скорость и не нужен сброс с неба. Так готовят только одно — молниеносный удар. Далеко, быстро и всей мощью сразу.

Усталость, копившаяся в нём месяцами — бумаги, присяги, кадровые чистки, тоска штабной крысы, — слетела разом, будто кто-то содрал старую кожу. Он распрямился. Где-то в глубине, под сединой и больными коленями, шевельнулся молодой Брусилов — тот, что водил «Минотавров» в Разломы и жил ради этой вот секунды перед прыжком.

Краем глаза он видел Захарова. С тем творилось то же самое: десантник весь подобрался, как пёс на стойке, и в глазах зажёгся сухой жёлтый огонёк, какой Брусилов знал по другим войнам. По эту сторону фронта это означало, что кому-то очень скоро придётся плохо.

— Разрешите вопрос, мой Лорд. — Захаров честно старался согнать с лица улыбку, и честно проигрывал. — Экстренная подготовка — это сроки. Сроки — это цель. Нам нужна диспозиция. Куда сброс?

Воронов выдвинул ящик стола и достал кинжал.

Чёрный, изогнутый, с зелёной вязью рун по лезвию. Руны слабо светились. Он положил клинок на стол остриём к генералам.

— Полюбуйтесь. Прислали с курьером. — Воронов повернул кинжал, чтобы было видно обоим. — Шейх Аль-Рахим, южный Халифат. Клинок Кровного Долга — по тамошним обычаям официальное объявление вендетты. Шейх обещает вырезать мою семью. Передовую разведку его ассасинов Аудитор выловил в порту три дня назад.

Брусилов почувствовал, как кровь бросилась в лицо.

Не от вида кинжала — кинжалов он навидался. От наглости. Какой-то надушенный царёк с другого конца света грозит резнёй семье человека, который вытащил Брусилова из навоза, который поднял на ноги целую Столицу за одну ночь, который скормил лесу триста танков и даже не вспотел. Этот песчаный шейх не понимал, на что замахнулся, — а Брусилов понимал, и от этого непонимания врага его трясло.

— Щенок, — выдавил он. — Мой Лорд, да мы его в порошок…

Воронов поднял руку, и генерал умолк.

— Сам по себе жест меня не занимает. — Тон Лорда не изменился ни на йоту, и от этого ровного спокойствия Брусилову вдруг стало холоднее, чем от любого гнева. — Букашка из пустыни объявила мне войну. Прикажете оскорбиться? Я не оскорбляюсь на насекомых и на погоду. Я бы выловил его убийц, вернул по частям и забыл к ужину.

Он отложил кинжал.

— Но Фея покопалась в финансах его солнцеподобия. Суверенные фонды шейха — та самая чёрная дыра, куда десять лет утекали украденные имперские деньги. Львиная доля всего, что ваша бывшая элита вывезла из страны, лежит у него в банках. Триллионы. Деньги этой земли, на которые ей теперь отстраиваться.

Воронов помолчал секунду.

— Мы их вернём — все до монеты. А шейха накажем за глупость — так, чтобы запомнили и другие.

Дальше он ничего не объяснял, и Брусилову объяснять было не нужно. Деньги, месть, чистая цель — для генерала этого хватало с лихвой. Но в самой будничности, с какой Лорд произнёс «накажем, чтобы запомнили другие», Брусилов расслышал второе дно. Он не понял его до конца — куда ему, — но почуял спиной: речь не о шейхе. Шейх тут случайный, первый подвернувшийся. Речь о том, чтобы весь мир, который сейчас затаив дыхание смотрит на Эдем и прикидывает, можно ли его щупать, — получил ответ. Один раз. Наглядный. На века.

Воронов смотрел на дальнюю стену, и на миг генералу показалось, что хозяин кабинета думает не о Халифате, а о чём-то куда большем, на что у Брусилова не хватало ни карты, ни воображения.

— Вопросы? — спросил Воронов, возвращаясь в комнату.

Генералы переглянулись. И Брусилов увидел на лице Захарова то же, что чувствовал сам, — не ярость уже, не штабную серость, а чистый восторг человека, которому после года бумажной каторги вручили работу мечты. Пересечь полмира, вскрыть оборону древнего богатого царства новейшим железом, забрать назад казну целой страны и проучить зарвавшегося владыку — о таком приказе старые псы не смели и грезить.

— Никак нет вопросов, мой Лорд! — Захаров вытянулся в струну. — Разрешите приступать?

— Приступайте. Готовность доложите через неделю.

Они отдали честь — слаженно, с оттяжкой, по-парадному, как не козыряли уже давно, — и развернулись к выходу едва не строевым.

— И вот ещё, — сказал Воронов им в спину.

Генералы обернулись. Лорд взял со стола кинжал и неторопливо провернул его в пальцах, разглядывая светящиеся руны.

— Прежде чем начнём — мы этой букашке позвоним. — Уголок его рта едва заметно дрогнул. — Лично. Поинтересуемся, как он вообще до такого додумался.

В коридоре, отойдя от дверей кабинета шагов на двадцать, Захаров наконец дал себе волю и выдохнул сквозь зубы — длинно, как выпускают пар.

— Слыхал? — Он повернулся к Брусилову, и улыбка наконец прорвалась на волю во всю ширь. — Все четыре дивизии. Под ноль перевооружить. «Центурионы» десанту. Старик, да я о таком в самых сладких снах не просил.

— Слыхал, — отозвался Брусилов.

Он шёл медленнее десантника — колени, будь они неладны, к перемене погоды ныли особенно, — но внутри у него тоже всё гудело, как провод под током. Сорок лет службы. Три войны, два десятка Разломов, плен, навоз, пруды для лосося. Старый генерал думал, что отвоевал своё, что огонёк внутри потух навсегда, залитый предательством и грязью. А огонёк, оказывается, просто ждал достойного дела.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Сорок лет служу. Под тремя императорами, под Долгоруким, под чёртом лысым. И всякий раз, как объявляли войну, у меня внутри холодело. Думал о вдовах, о похоронках, о том, сколько мальчишек не довезу обратно. А сейчас стою и понимаю — не терпится. Первый раз в жизни не терпится на войну. Стыдно даже.

— А чего стыдного. — Захаров пожал плечами. — Раньше тебя в мясорубку гнали за чужую жадность. Помнишь, как твоих «Минотавров» положили, чтобы клановый сынок ноги унёс? Вот за то и холодело. А сейчас — за дело. За своего, который ни одного нашего зря не положит. Это другое.

Брусилов промолчал. Он вспомнил лес, проглотивший его танки и вернувший экипажи живыми, до единого человека. Вспомнил Лорда, которому проще было пропустить тысячу двести пленных внутрь, чем потерять их в бою. Воронов не разменивал людей. Ни своих, ни чужих, если без того можно обойтись. Странное чувство для того, кого все звали чудовищем.

— За своего, — повторил он наконец. — Это да. За своего и помирать не страшно.

— Помирать рано. — Захаров хлопнул его по плечу, и от хлопка у старого генерала екнули колени. — Сначала надо одному пустынному царьку объяснить географию. Пойдём, дед. Нам теперь четыре дивизии будить, а времени — неделя.

Они свернули к лифтам — два старых пса, которых система ломала всю жизнь, а потом нашёлся хозяин, давший им и оружие, и цель, и право снова чувствовать себя молодыми.

За их спинами в кабинете Лорд-Протектор уже отложил кинжал и вернулся к схеме энергоузлов на южной ветке. Звонок надушенному солнцеподобию мог подождать до завтра.

Сначала — розы.

Шейх Аль-Рахим возлежал на горе шёлковых подушек и смотрел на то, как мир в обычном порядке работает на него.

Тронный зал плавился от роскоши. С потолка свисали золочёные клетки с певчими птицами, по стенам струились фонтаны, подкрашенные розовым и пахнущие лепестками. В курильницах тлели смолы, сизый дым лениво полз под сводами вместе с дымом его кальяна. У ног, на коврах ценою с небольшой город, дремали наложницы. Аль-Рахим затянулся, выпустил струю к потолку и в который раз подумал, что родился правильным человеком в правильном месте.

Мир был устроен просто, и разгадал он его ещё мальчишкой. Правят две вещи: деньги и древняя кровь. У него имелось и то и другое. Золота — больше, чем у иных континентов. Кровь — древнее самой Империи, его род тянулся к первым халифам пустыни. Всё прочее — армии, законы, пышные речи о чести — служило этим двум истинам лишь украшением, как шёлк украшает голое тело.

На Северную Империю Аль-Рахим смотрел сверху вниз, словно на богатого покойника. Тысячелетняя громада, что веками пугала пустыню своими легионами, сгнила изнутри и теперь разваливалась на куски. И самое сладкое — разваливалась прямо ему в карман. Последние десять лет имперские князья, губернаторы, генералы, вся эта свора надменных шакалов, что прежде брезговала смотреть в его сторону, крадучись несли к нему ворованное золото. Триллион за триллионом. Они умоляли спрятать их состояния в его банках, подальше от собственного тонущего корабля, и целовали ему руку за эту милость. Половина украденной казны Империи лежала теперь в его подвалах. Он стал банкиром воров, пауком, в чьей паутине запуталось богатство целого государства.

Одно лишь имя могло согнать с его лица эту сытую улыбку — Вороновы.

При мысли о роде Вороновых Аль-Рахим скривился, и сладкий дым показался горьким. Старый Воронов, дед нынешнего лесного выскочки, не так давно нанёс ему оскорбление, которое не смывается ничем, кроме крови. Старик навестил его в качестве гостя и обокрал, прихватив его любимый «Солнечный янтарь» — сердце всего дворца. Унёс нагло, средь бела дня. Разнёс ворота, угнал личный автомобиль и смел сбежать. С тех пор половина пустынных дворов посмеивалась за спиной шейха. Такое не прощают.

Но Аль-Рахим не из тех, кто глотает обиды. Старого вора было не достать — тот укрылся в северном логове своего внука. Зато сам внук, этот мальчишка, ответит сполна. И за деда, и за «Янтарь», и за саму дерзость существовать.

Не так давно шейх отправил в Эдем Клинок Кровного Долга — чёрный кинжал, что по обычаям пустыни означал вендетту до седьмого колена. Следом, тенью за клинком, в северный город ушёл отряд лучших ассасинов гильдии. Сейчас они уже там, среди серых улиц, ждут лишь сигнала, чтобы вырезать весь род Вороновых под корень.

Аль-Рахим улыбнулся и снова потянулся к мундштуку. Он живо рисовал себе в воображении, что творится сейчас в далёком Эдеме. Юный Лорд наверняка получил кинжал и побледнел. Узнал про ассасинов и не спит ночами, вздрагивая от каждой тени. Прикидывает свои жалкие силы против мощи Халифата и понимает, что обречён. Скоро, совсем скоро мальчишка приползёт на коленях — звонить, торговаться, вымаливать пощаду, предлагать вернуть «Янтарь» да золотые горы впридачу. И тогда шейх насладится каждой секундой его унижения.

Словно подслушав его мысли, в зал торопливо вошёл помощник, согнулся в поклоне и замер, не смея поднять глаз.

— О Солнцеликий, — выдохнул он. — Вызов из империи. Вызывают по защищённому каналу. Сам новый Лорд.

Улыбка Аль-Рахима стала шире. Он не ошибся. Мальчишка не выдержал и недели.

Шейх не шелохнулся. Выдержал долгую, ленивую паузу, ровно такую, чтобы там, на другом конце канала, почувствовали, кто кого здесь заставляет ждать. Затем небрежно махнул унизанной перстнями рукой.

— Выведи на большой экран. И пусть запомнит: к Солнцеликому не врываются. К нему просятся.

Он поудобнее устроился в подушках, согнал ленивым жестом наложниц и приготовился насладиться зрелищем. Сейчас посреди зала появится бледный мальчишка с трясущимися губами. Будет лебезить, юлить, набивать цену своему жалкому прощению. Аль-Рахим выслушает, поморщится — и заставит щенка ползать подольше, прежде чем смилостивится.

Воздух посреди зала дрогнул, и развернулась голограмма.

Бледного мальчишки в ней не было.

В кресле, вполоборота к камере, сидел человек и спокойно пил чай. Молодой, да, но в этом спокойствии не нашлось ни капли той дрожи, что шейх себе предвкушал. Лорд даже не смотрел в его сторону. Он разглядывал что-то за кадром, неспешно отпивал из чашки и всем своим видом показывал, что вызов в далёкий Халифат занимает его примерно как погода за окном.

За спиной Лорда, не шевелясь, возвышались две громадные фигуры в тёмных мундирах. Лица каменные, взгляды пустые и тяжёлые. Они выглядели так, будто давно сбились со счёта убитым. Просто стояли — и от их неподвижности по залу словно протянуло сквозняком.

На один удар сердца Аль-Рахим растерялся. Картинка не складывалась с той, что он рисовал себе минуту назад. Растерянность, впрочем, была недолгой: гордыня тут же затопила её, подсунув удобное объяснение. Мальчишка строит из себя невозмутимого. Расслабленная поза, скользящий мимо взгляд — дешёвый трюк, бравада зверька, загнанного в угол. Тем слаще будет смотреть, как эта маска затрещит по швам и проступит настоящее лицо.

Аль-Рахим поднялся с подушек — впервые за всё утро — и шагнул в самый центр проекции, чтобы его фигура нависла над сидящим Лордом. Так-то лучше. Так каждый увидит, кто здесь гора, а кто песчинка.

— Так-так. Сам соизволил позвонить, — начал он, смакуя каждое слово. — Что, припекло, северный выскочка? Решил на коленях вымолить пощаду, пока я не стёр твою нору с лица земли?

Воронов не ответил. Он даже не поднял глаз — отпил из чашки, поставил её обратно, и пар над ней качнулся в ленивом воздухе.

Молчание только раззадорило шейха. Конечно. Что мальчишке ответить? Язык присох к нёбу от ужаса. Аль-Рахим расправил плечи, упиваясь моментом.

— Молчишь? Правильно. А теперь слушай, что…

Он не договорил.

Воронов, так и не подняв глаз, потянулся куда-то в сторону и положил на стол перед собой узкий клинок в чёрных ножнах. Длинные пальцы неспешно повернули его в свете, открывая рукоять.

Аль-Рахим осёкся.

Воронов наконец посмотрел на него.

— Твоё? — спросил он со скукой.

— Слушай меня, мальчишка, и слушай внимательно, — раскатился под сводами его голос, привыкший повелевать. — Ваша Империя — гниющий труп. Сидите на падали и воображаете себя владыками.

Он перевёл дыхание, наливаясь яростью пополам с удовольствием.

— Твой дед — вор. Он осквернил мою сокровищницу и унёс то, что принадлежало мне. А ты, его щенок, смеешь носить это имя и дышать со мной одним воздухом. Я уже послал тебе Клинок Кровного Долга — ты знаешь, что это значит. Мои ассасины уже в твоём городе, среди твоих людей, куда ближе, чем ты думаешь.

Шейх раскинул руки, упиваясь каждым словом.

— Но я милостив, как и подобает Солнцеликому. Верни «Солнечный янтарь» и выплати виру за оскорбление — золотом, втрое против украденного. Преклони колено передо мной, на глазах у всего вашего двора. Сделай это сейчас — и, быть может, я оставлю тебе жизнь. Откажешься — мои люди вырежут твой род до седьмого колена, а голову твою я насажу на копьё у самых моих ворот.

Выдав всё это, Аль-Рахим победно умолк и замер в центре проекции, упиваясь моментом.

Теперь он ждал. Ждал, что мальчишка дрогнет, а в его глазах вспыхнет страх. Возможно, он плеснёт ответной угрозой, или дрожащим голосом начнёт торговаться, сулить деньги, молить об отсрочке. Шейху было всё равно, что именно. Любая из этих реакций означала бы одно: удар достиг цели. Его услышали, испугались, приняли всерьёз и это подтвердит, что он, Аль-Рахим, по-прежнему сила, с которой считаются.

Вот только он ничего из этого не сделал.

Воронов выслушал обещание вырезать его род до последнего младенца с тем же выражением, с каким слушают сводку погоды в краю, куда не собираются ехать. Ни тени страха не отразилось на его лице. Ни вспышки гнева или демонстрации оскорблённого достоинства. Шейх не увидел даже простого любопытства. Воронов дослушал, поставил чашку на блюдце — фарфоровый звон долетел даже сюда, через полмира, — и едва заметно повёл плечом, словно стряхивая что-то надоедливое.

Воронов скользнул по нему равнодушным взглядом, каким окидывают пустое место, и отвернулся. Не удостоив шейха ни единым словом, он лениво перевёл глаза на одну из каменных фигур за спиной и едва заметно кивнул.

Что-то надломилось в Аль-Рахиме с почти слышным треском. Он стоял посреди своего тронного зала, в сердце своей роскоши, владыка золота и древней крови. И его перелистнули, как скучную страницу.

В горле у Аль-Рахима пересохло. Да кем этот мальчишка себя возомнил?

Один из двух стоящих людей за спиной Лорда сделал шаг вперёд. Пол под ним, кажется, дрогнул бы, будь это не голограмма. Массивная фигура вдвинулась в самый центр кадра и заслонила собой сидящего Воронова целиком, словно того и не было. Теперь весь экран занимал генерал, что было видно по погонам — обритый наголо, с лицом, по которому будто прошлись наждачкой. Одной руки у него не было и ее заменял высокотехнологичный протез. Шейх не припомнил чтобы подобные вещи вообще производили где бы то ни было.

Аль-Рахим задохнулся от возмущения. С ним, владыкой Халифата, потомком первых халифов, вздумал говорить наёмный солдат — прислуга, мясо, которое покупают за горсть монет.

Возмущение, впрочем, длилось недолго. Генерал заговорил.

— Слушай сюда, пустынный шакал. — Голос военного был похож на лязганье траков. — Повторять не стану, так что лови с первого раза. У тебя сорок восемь часов. За это время ты переведёшь каждый украденный рублевый кредит Империи из своих офшоров обратно в Столицу. До последней монеты. Куда и как — инструкции твои банкиры получат через час.

Аль-Рахим наконец обрёл голос. Возмущение выплеснулись наружу.

— Да как ты… Ты понимаешь, с кем говоришь? Кому угрожаешь? У меня армия! Лучшее ПВО, флот, боевые маги! Одно моё слово — и…

— Знаю, — оборвал генерал. Он не повысил голоса, и оттого вышло только страшнее. — Видел сводки по твоим игрушкам.

Захаров чуть подался к камере, и каменное лицо заполнило весь экран.

— Теперь вторая часть, она короче. Если через двое суток на наших счетах не досчитаются хотя бы одной монеты, мои воздушно-десантные дивизии прилетят и объяснят тебе условия капитуляции. Вот в этом самом зале, где ты сейчас стоишь. — Пауза. — Время пошло.

Экран погас.

Они повесили трубку первыми.

Несколько долгих секунд Аль-Рахим тупо смотрел на тёмный прямоугольник там, где только что висела проекция. Зал давил тишиной. Мозг отказывался складывать случившееся во что-то осмысленное, прокручивал последние мгновения снова и снова и всякий раз спотыкался об одно: с ним так не разговаривают. С ним так не разговаривал никто и никогда.

А потом тишину… прорвало.

— Падаль! — Голос сорвался на визг и заметался под сводами. — Снежная падаль с северных пустошей смеет угрожать мне? В моём доме⁈ Грозить мне солдатским сапогом, будто я лавочник, недоплативший пошлину⁈

Аль-Рахим взревел, схватил с подставки нефритовый кувшин, реликвию, что пережила четыре поколения его рода, и с размаху запустил им в стену. Драгоценный камень брызнул крошевом, осыпался к подножию трона сверкающей пылью. Слуги у дверей вжались в стены, боясь дышать.

Он метался по возвышению, задыхаясь. Отдать деньги? Вернуть всё, что годами стекалось в его сундуки, по первому слову выскочки, возомнившего себя непонятно кем? Никогда. Сама мысль была унизительнее смерти! Гордыня, копившаяся в нём поколениями, вскинулась во весь рост и заглушила тонкий голосок благоразумия.

— Собрать Совет! — рявкнул он. — Сюда! Немедленно!

Зал наполнился людьми прежде, чем смолкло эхо. Командующий его наёмными легионами, грузный человек в золочёной броне. Глава гильдии теней, неприметный и тихий. Распорядители, военные чины, советники — все согнулись в поклоне, ловя каждое слово владыки.

— Поднять всё, — голос Аль-Рахима снова налился властью. — Каждую батарею ПВО — в полную готовность. Стянуть войска к столице. Если хоть одна имперская железка войдёт в моё небо, сбивать, не спрашивая.

Он повернулся к тихому человеку в углу.

— А ты сними своих псов с поводка. Мне плевать, сколько их ляжет. Этот… Воронов должен умереть. Сегодня, завтра, как угодно. Принесёшь мне его голову — завалю гильдию золотом по самую крышу!

Он обвёл взглядом склонённые спины, и грудь раздулась от вернувшегося ощущения силы.

— Я утоплю их сад в крови, а голову этого щенка вздёрну на копьё над главными воротами. Пусть весь мир смотрит, что бывает с теми, кто грозит Халифату!

Наконец Аль-Рахим остался один посреди золотого зала, тяжело дыша, упиваясь вернувшимся всемогуществом. Он объявил войну Эдему и был уверен, что нанесет удар первым.

Штаб прятался на отшибе промышленного анклава, в бетонной коробке бывшего диспетчерского пункта, где пахло остывшим кофе, машинным маслом и табачным дымом, въевшимся в стены задолго до их прихода. Посреди комнаты светилась голографическая карта региона. Поверх неё, прямо в проекции, грудой лежали затёртые бумажные папки. Технология будущего, заваленная архивом прошлого. Лебедеву это нравилось. В этом была честность.

Сам он сидел чуть в стороне, в безупречном костюме, и цедил из стакана ледяную воду. Алкоголь притупляет, а ему перед «концертом» нужна была ясность.

Напротив развалился Артист — ноги на столе, в руках колода, которую он тасовал с ленивой виртуозностью шулера. Время от времени он гонял по лицу гримасы, как актёр перед выходом, и пробовал голоса.

— Аркадий Аркадьевич, голубчик, — пророкотал он начальственным басом, а через секунду пискнул тонко и заискивающе: — ой, простите, я не на тот этаж попал…

Он подмигнул.

— Разминка, Костя. Связки застывают без работы.

Третий за столом не разминался и не шутил. Виктор Крайнов сидел сгорбившись, в сером свитере, и метал на стол папку за папкой из бездонного портфеля. Очки поблёскивали, а за стёклами, в глубине глаз, горел голодный огонёк, что Лебедев научился узнавать.

Лебедев обвёл взглядом кабинет и поймал себя на мысли, от которой стало почти весело. Хамелеон-социопат, которому всё равно, чьё лицо носить. Инквизитор, которого собственная система перемолола и выплюнула. И он сам, посередине.

Гениально, если вдуматься. Хозяин не нанимал удобных людей, а собирал сломанных, тех, у кого внутри засела заноза. Он их брал и поворачивал эту занозу остриём к врагу. Чужая боль, злость или безумие — всё шло в дело, всё работало на Сад. Воронов чинил их, наводя на цель, словно орудия.

А ведь и его навели.

Раньше Лебедев был осторожным, жадным дельцом, который трясся над каждым процентом, страховал каждую сделку в трёх местах и по ночам пересчитывал, не обманули ли его на копейку. Ворочал миллионами, а спал как мышь под веником. Воронов вытащил его из этой норы и дал то, чего деньги никогда не давали — истинную власть. И, что было самым сладким, ему это нравилось.

Он опустил взгляд на карту под папками. Дикий Восток — Восточный Предел, как значилось в имперских реестрах, — только Империи здесь больше не осталось, а порядка так и не завелось. Регион тихо отделился, пока Столица агонизировала, и заперся, как улитка в раковине.

Снаружи картель смотрелся монолитом: качал из земли краденый эхориум и гнал эшелонами через границу, в Паназию. Чёрный нал тёк обратно, оседая на заграничных счетах.

Можно было сделать просто. Лебедев представил, как Захаров роняет сюда десант, как «Центурионы» вскрывают бункеры баронов и всё хозяйство переходит под Эдем за один кровавый день. Красиво и бесполезно.

Потому что в ту же секунду, как первый борт появится на радарах, паназиаты сольются. Значит, стрелять они не будут. Они сделают тоньше.

Картель держался на гнилом доверии, замешанном на страхе и слежке. Бароны грызлись между собой, однако общий денежный поток держал их вместе, как скоба держит треснувшее бревно. Вытащи скобу — и бревно развалится само.

Вот что они сделают. Влезут в теневой общак картеля, отравят его изнутри, посеют между баронами такую паранойю, что те сами, своими руками, перекроют логистику. Поезда встанут. Контрабандисты задохнутся без оборота, начнут жрать друг друга, а когда всё рухнет, Эдем войдёт в дымящиеся руины и наведёт порядок под аплодисменты выживших. Как и положено спасителю.

Лебедев поставил стакан. Хватит раздумий. Пора действовать.

Он звонко хлопнул ладонью по столу. Артист поймал сорвавшуюся карту, не глядя. Крайнов поднял глаза.

— Господа. — Лебедев улыбнулся, и улыбка вышла как у человека, который уже видит конец партии. — Добро пожаловать на Дикий Восток. В лоб его не взять: ребята заперлись в танке и задраили люки. — Он побарабанил пальцами по стопке папок. — Но у каждого танка есть экипаж. А любой экипаж в тесной коробке рано или поздно начинает друг друга ненавидеть. Виктор. — Кивок на портфель. — Раскинь картишки. Покажи, кто тут держит банк.

Крайнов не стал тянуть и вытащил первую папку из кучи.

— Самойлов — губернатор. — Палец придавил картонку. — «Царь», как он сам себя величает. Жирный боров на административном ресурсе. Подписи, печати, лицензии — всё идёт через него.

— Три года назад у него на шахте вскрылась недостача в полтонны руды. Ревизия на носу, — Крайнов говорил сухо, не отрывая взгляда от документов. — Знаете, как он свел дебет с кредитом? Оформил фиктивный рапорт о поломке главного подъемника. По бумагам всю добычу за неделю временно сгрузили в накопительный бункер на самом нижнем, восьмом горизонте. Это стандартная практика, никто не придерется. А на следующее утро он приказал подорвать там водоносный пласт.

Крайнов брезгливо, двумя пальцами перевернул страницу.

— Восьмой горизонт затоплен к чертям. Полтонны официально списаны как «утраченные в результате стихийного бедствия». Доказать, что бункер был пуст, невозможно — туда теперь только с водолазами спускаться. Идеальное списание.

Инквизитор поднял ледяной взгляд.

— Но чтобы комиссия поверила во «внезапный прорыв» и не стала искать следы взрывчатки, воду он пустил прямо в разгар рабочей смены. Сорок горняков остались на глубине. Он утопил сорок человек просто для того, чтобы у комиссии сошлась бухгалтерия.

Вторая папка легла рядом. Толще первой.

— Багров — генерал и «Мясник». — Крайнов поправил очки. — Под ним единственная железная дорога региона и все наёмники, что не разбежались. Хочешь что провезти — кланяйся Багрову.

— Параноик в клинической стадии. Спит с пистолетом, меняет машины каждый день, тасует охрану, чтоб не спелась. — Кривая усмешка. — За косяк стреляет своим в колено. Не насмерть, а так чтоб ходил и помнил.

Артист хмыкнул, не отрываясь от карт.

— Параноик — моя любимая глина. Лепи что хочешь, он сам додумает остальное.

Крайнов не ответил. Третью папку он достал и подержал в руке чуть дольше, прежде чем опустить на стол.

— А вот и сердце гнили. — Голос не дрогнул, но лязгнул металлом. — Квасов — казначей. Один заведует паназиатскими траншами. Вся живая кровь картеля идёт через его руки.

Он снял очки и принялся протирать их платком.

— Пять лет назад под него копали по-настоящему. Он откупился. Вывел из-под удара целую стаю мрази, которой место в яме с известью. Тех, кого он тогда спас, я бы душил голыми руками и только после этого спал спокойно.

Очки вернулись на нос.

— После операции Квасов мой. Шею ему сверну лично.

Лебедев промолчал. Когда Крайнов говорил «мой» таким голосом, спорить выходило себе дороже. Да и незачем — Казначей и так стоял в самом центре схемы.

Осталась последняя папка. Самая тонкая.

— Чо, — произнёс Крайнов почти с уважением. — Господин Чо. Тот, ради кого вся карусель и вертится. Паназиатский Дракон.

— О нём пусто. Ни фото, ни голоса, ни имени. — Он развёл руками. — Сидит за кордоном, ему нужна только руда. На баронов, грызню и эту землю ему плевать. Доят корову — и пусть доят, лишь бы молоко шло.

Четыре папки легли на стол веером. Лебедев смотрел на них и видел уже не людей — четыре трещины, в которые так и просился лом. Он улыбнулся. Хорошая раздача. С такой не проигрывают.

Артист собрал карты в колоду одним движением и щёлкнул по ней ногтем.

— Костя, а давай без балета. — Он зевнул. — Надену чьё-нибудь лицо, зайду к Квасову на чай, подсыплю в чашку кое-что душевное. Казначей в гробу, касса без головы, картель в трауре. А Захаров тем временем роняет сюда пару бортов — и к пятнице мы пьём вино на их вилле. Зачем нам цирк на три акта?

Лебедев не поднял глаз от стакана.

— Один борт на радаре — Чо к утру спалит Завод и уйдёт в туман. Ты получишь дыру в земле и горсть фонящих камней. — Он наконец посмотрел на Артиста. — Допустим, убил ты Квасова. И где Завод? Молчишь. Координаты держат за кордоном, и Чо — единственный, кто знает их все.

Артист развёл руками, мол, сдаюсь, но в глазах прыгал смешок.

— Допустим. И как ты вытащишь то, чего тебе никто не отдаст?

Вот тут Лебедев улыбнулся. По-настоящему.

— А я не буду вытаскивать. Дракон принесёт мне всё сам. — Он отставил стакан. — До Чо не дотянуться, до Завода тоже. Зато здесь, в его огороде, я разведу такой пожар, что он прибежит тушить собственными руками.

— Я стравливаю баронов. Багров решает, что его обобрали, запирает дорогу танками — транзит встаёт. Самойлов решает, что Генерал поднял бунт, спускает на него спецназ. — Лебедев пожал плечами. — Дальше они справятся без меня. Весь Восток вцепится друг другу в глотки.

— А Дракон сидит за кордоном и смотрит, как горят его миллиарды и Завод. — Лебедев качнул головой. — Долго не высидит. Большие деньги делают людей глупыми. Сорвётся и примчится сам спасать свои вложения, наводить порядок и орать на идиотов.

— И на трассе, вдали от границы, кортеж Дракона встретим мы. — Лебедев поднял палец. — А потом он выложит всё сам. Координаты заводов, склады, коды доступа. Лишь бы спасти шкуру — дома за такой провал с него её спустят свои же.

Он развёл руками, повторяя жест Артиста.

— Так зачем травить одного казначея, если можно спалить весь Восток и заставить Дракона самого приползти с ключами?

Артист присвистнул и качнул колодой в его сторону, будто поднял бокал.

— Грязно, но красиво. — Он расплылся в улыбке. — И никакой скучной отравы. Тут пахнет настоящим бенефисом. Уговорил, Костя. Маэстро бы гордился.

Крайнов, не отрываясь от папок, буркнул в стол:

— Лишь бы Квасов дожил до конца. Дальше он мой.

— Доживёт, — сказал с улыбкой Лебедев. — Куда он денется.

Лебедев придвинул папки Багрова и Квасова, положил их рядом, корешок к корешку.

— Раздаём по одному. Первый удар мой и действовать будем так…

Он постучал по столу.

— С того конца Багрову идёт жирный транш — плата за то, что его танки стерегут пути. Деньги в регион придут. Вовремя. — Лебедев чуть улыбнулся. — Вот только осядут они не у Генерала. Я тихо, по одной транзакции, уведу их на счета Квасова и оставлю жирные следы. Любой увидит, что Казначей запустил лапу в чужой карман.

Крайнов поднял голову. Впервые за вечер в его голосе мелькнуло что-то живое.

— Сетью безопасности у Багрова заведует один полковник. Запойный, в долгах, давно на крючке. — Он усмехнулся. — Передам ему выписки. Просто положу на стол, без единого слова.

Очки легли рядом с папками.

— Дальше Багров додумает сам. Параноик, который стреляет своим в колено за косой взгляд, увидит, что Казначей крысит его деньги. Спрашивать он не станет. Перекроет дорогу в тот же час.

Артист хлопнул колодой по столу рубашкой вверх.

— А вот теперь на сцену выхожу я. — Он потёр ладони. — Дорога встанет, эшелоны замрут, бароны забьются по норам. Что сделает Чо за кордоном? Занервничает. Пошлёт сюда личного курьера — разнюхать, что за пожар.

Он провёл ладонью по лицу, и на миг его черты поплыли, как тёплый воск.

— Курьера на подъезде примут парни Виктора. Тихо, в мешок и в подвал. А я заберу его лицо и гребаный паршивый акцент. И пойду в гости к «Царю».

Артист понизил голос, и тот стал вкрадчивым.

— Сяду напротив Самойлова, налью себе вина и по-дружески объясню: Чо в бешенстве. Генерал Багров обнаглел, гребёт деньги Синдиката лично под себя, грозит сорвать поставки. — Он развёл руками. — «Реши вопрос с этой бешеной собакой сам, дорогой губернатор. Не то Синдикат решит вопрос с тобой».

Он поднял палец, смакуя.

— И вот тут в зал влетает Квасов. Бледный, мокрый, будет орать, что танки Багрова встали поперёк станции. — Артист расхохотался. — Картинка у «Царя» сложится сама. Генерал поднял мятеж. Дальше Самойлов сделает всё за нас — поднимет спецназ и пойдёт убивать.

Лебедев откинулся на спинку и обвёл взглядом стол. Машина была собрана. Оставалось дёрнуть первый рычаг.

Он потянулся к стакану.

— Красиво, — сказал он тихо. — Бароны перегрызут друг другу глотки и до последнего будут уверены, что дерутся за своё.

Когда стихло последнее слово, в комнате повисла тишина.

Лебедев допил воду и оглядел стол. Хамелеон, инквизитор и он сам. Три человека за столом, без единого солдата под рукой. А ведь они сейчас сделают то, на что Захарову понадобилась бы армия и месяц осады. Если все получится, конечно.

Хватит любоваться. Лебедев свернул голограмму, и карта погасла, оставив комнату в желтоватом свете единственной лампы.

— По местам, господа. — Голос стал ровным, деловым. — Виктор, готовь папки к вбросу. Чем грязнее, тем лучше — Багров должен поверить с первого взгляда.

Он повернулся к Артисту.

— А ты готовься. Курьер Чо выедет, едва Дракон занервничает. Не упусти.

Артист поднялся, потянулся всем телом, как кот, и сунул колоду во внутренний карман.

— Знаешь, Костя, я уже и забыл, как это вкусно. — Он улыбнулся, и в улыбке не осталось ничего ленивого. — Целый регион — одна большая сцена. А я снова в главной роли.

Он коротко поклонился, как актёр перед занавесом, и вышел. Дверь мягко закрылась.

Крайнов не торопился. Собрал папки в стопку, выровнял края, и только потом снял очки. Достал платок, протёр стёкла.

Лебедев смотрел на него. За стёклами стыло что-то куда старше и холоднее простого азарта.

— Десять лет, — проговорил Крайнов, не поднимая глаз. — Десять лет я собирал эти папки и складывал в стол. Носил каждому начальнику. Каждый кивал, благодарил за службу и хоронил дело под сукном, потому что у таких, как Квасов, везде свои люди.

Он надел очки. Взгляд за стёклами стал спокойным, как у человека, которому больше некуда спешить.

— А теперь надо мной нет начальников. — Уголок рта дрогнул. — Только Хозяин. И Хозяину плевать на методы, лишь бы вычистить сор и сделать дело.

Лебедев улыбнулся.

— Джентльмены. Пора за дело.

Лилит

Бронированный кортеж нёсся по вечерней Столице, и встречные машины торопливо жались к обочине.

Лилит сидела вполоборота к окну, но город за толстым стеклом её не занимал. На заднем сиденье, развалившись поперёк дорогой кожи, царствовал Мурзифель. Чёрный, лоснящийся, с виду — обычный кот, каких полно в любом дворе. С виду. Лилит держала на коленях открытый контейнер и по одному скармливала зверю ломтики сыровяленой колбасы, выдержанной по старому рецепту, без единого грамма химии.

Кот принимал подношения с ленивой снисходительностью божества. Каждый кусок исчезал в пасти с довольным урчанием.

Лилит смотрела, как тает колбаса, и думала о другом своем Котике.

Она думала о нём всегда. Других тянуло к нему, как мотыльков на пламя — погреться, спрятаться за чужой спиной, выпросить защиту. Лилит же хотела встать вровень. Стать его женщиной и клинком, той единственной, кого хищник такого масштаба захочет держать рядом по собственной воле.

И к такому совершенному хищнику не приходят с пустыми руками. Он замечает лишь тех, кто чего-то стоит. И вся грызня за обломки Империи, весь этот бывший Совет Кланов, который она вот-вот поставит на колени, — для Лилит только способ доказать свою реальную полезность и поймать один его одобрительный взгляд. О большем она пока не смеет мечтать. Пока не смеет…

«Опять о Хозяине грезишь, блондинка».

Бархатный голос, с ноткой вечной насмешки, прозвучал прямо в голове. Лилит давно перестала вздрагивать. Когда-то кот цедил слова лишь избранным, но, отъевшись и окрепнув, теперь вещал кому пожелает.

Мурзифель облизнулся и подвинул мордой опустевший контейнер.

«Скажу тебе как старший». — Ещё ломтик исчез в пасти. — «Хозяин не любит тех, кто трётся об ногу и мурлычет. Этого добра у него полный сад. Хочешь, чтобы заметил, — показывай когти. Приноси добычу и клади ему к лапам что-нибудь тёплое и ещё дёргающееся. Он ценит полезных хищников».

Лилит усмехнулась и почесала кота за ухом. Зверь снисходительно прикрыл глаза.

— Дело говоришь, котяра.

«Я всегда дело говорю». — Мурзифель зевнул, показав клыки в палец длиной. — «А ещё у тебя кончается колбаса. И это куда серьёзнее всех твоих советов кланов и империй».

Телефон в подлокотнике завибрировал. Лилит глянула на имя — и улыбнулась уже по-настоящему, без хищного прищура. Это был старый патриарх Воронов.

— Девочка моя! — пробасило в трубке так, что динамик едва не треснул. Дед был в духе. — Ну как там столичные индюки, ещё трепыхаются?

Лилит коротко доложила: бумаги готовы, последние подписи лягут к полудню.

— Умница. — Старик хохотнул. — Сделай их красиво, невестка. Чтоб надолго запомнили. И не вздумай ужинать в своей конторе — я уже велел Себастьяну накрыть на всех. Жду к семи!

Связь оборвалась. Лилит опустила телефон на колени и уставилась вперед в ступоре.

Невестка.

Одно слово, брошенное стариком между делом, прошло сквозь всю её броню, как нож. Своей семьи у Лилит уже не было, а этот шумный старик звал её к столу как родную.

Лилит тряхнула головой. Прищур вернулся.

Ради этой семьи и ради своего Котика, она была готова разорвать голыми руками весь их жалкий Совет и разложить ошмётки у его ног ровным веером.

Мурзифель дожевал последний кусок и одобрительно муркнул ей в мысли:

«Вот это другой разговор, блондинка».

Двери распахнулись, и Лилит вошла в зал.

Резиденция Совета Кланов знавала лучшие времена. Лепнина под потолком, портреты основателей в золочёных рамах, мраморный пол, в котором отражались хрустальные люстры, — всё здесь было задумано, чтобы давить на гостя, напоминать о вековом могуществе великих родов. Но не на Лилит. Рядом, ступая бесшумно и плавно, шёл Мурзифель, и в его походке было больше древней власти, чем во всём этом мраморе.

Огромный зал резиденции был набит битком, и от прежней чопорной тишины этих стен не осталось и следа. Здесь собрался весь столичный и не только двор — лоялисты Эдема, которые вовремя поставили на Воронова и теперь пожинали плоды. Они держались свободно, со спокойными лицами сытых людей.

У дальней колонны, с прямыми спинами и бокалами в руках, стояли Ванеев и фон Штольц. Они пошли под Эдем одними из первых и не прогадали. Поймав её взгляд, оба склонили головы. Победители приветствовали королеву.

Кругом сновали и другие — те, кто ещё недавно делал вид, что не знает её имени, а теперь ловил каждое её движение. Мелкие князья, дельцы, вчерашние враги. Они приехали подмазаться, пока не поздно, и заискивающе улыбались, стоило ей повернуть голову.

Лилит шла сквозь этот живой коридор, и Мурзифель ступал рядом, как чёрный сфинкс. Она кожей чувствовала, что зал принадлежит ей. Каждый здесь явился либо засвидетельствовать верность, либо вымолить прощение.

И только в дальнем углу, особняком от всеобщего оживления, темнело пятно иного рода. Там стояли патриархи Великих кланов, переговариваясь между собой.

Демидов и Юсупов приехали торговаться — последние из великих, кто ещё верил в свой вес. Они стояли плечом к плечу, прямые и насупленные, и оглядывали зал с растущим недоумением.

Лилит остановилась в центре зала — и в этот миг от угла гордецов отделились Строганов и Шуйский.

На глазах у всего зала они шагнули прочь от Демидова с Юсуповым и направились к Лилит с лицами, на которых было написано искреннее радушие. Те самые патриархи, что год назад не подали бы Мефистовой и руки.

— Госпожа Лилит. — Строганов поклонился так низко, как кланяются только императорской крови. — Какая честь.

— Верфи и логистика к вашим услугам, — вполголоса прибавил Шуйский. — И мелкие кланы тоже. Все наши контракты теперь работают на Эдем.

И вот тут до остальных двух дошло.

Лилит не сводила с них глаз — и не она одна. Пол зала уже развернулось в ту сторону, смакуя зрелище. Демидов смотрел на спины бывших союзников так, будто земля уходила из-под ног. Двое из четырёх столпов перешли черту давным-давно и увели за собой всех, на кого он рассчитывал. Он стоял посреди чужого праздника совсем один.

Юсупов рядом побагровел, потом побледнел. Старый лис, всю войну просидевший в тени Долгорукого, открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов.

Лилит смотрела на них и внутреннее презрение нарастало.

У её ноги Мурзифель обвил лапы хвостом и уставился на стариков немигающим взглядом.

«Седые, надутые, без колбасы», — лениво появилась в её голове кошачья мысль. — «И на нас смотрит полный зал. Самое время дать им хорошее представление, блондинка.»

Лилит улыбнулась. Кот, как всегда, читал её насквозь. Представление и впрямь стоило дать — раз уж публика так удачно собралась.

Лилит развернулась и пошла вглубь зала.

Она прошла так близко от Демидова и Юсупова, что подол её платья едва их не задел, но шла они как мимо пустого места. Для неё их попросту не существовало.

Юсупов качнулся вперёд, готовый что-то сказать, поймать её внимание, — но слова застряли в горле. Здороваться было не с кем. Королева, казалось, даже не смотрела на него.

А ведь когда-то всё было наоборот. Год назад на таких же приёмах эти самые старики глядели на её брата сверху вниз — на сопляка из захудалого клана. А ее саму называли не иначе как «та опасная девка Мефистовых», полезный инструмент, который терпят за столом из снисхождения. Её фамилию цедили с усмешкой. Её саму не замечали в упор.

Теперь же в их глазах плескался животный ужас, и они ловили каждое её движение.

И всё это сделал он. Один человек, на которого она поставила, когда прочие крутили пальцем у виска. Один лишь факт, что она находилась подле Калева Воронова и теперь работала на его интересы, поднял её на высоту, с которой эти седые столпы казались тем, чем были на самом деле, — пылью под подошвой.

Она остановилась у колонны, где стояли Ванеев и фон Штольц, и наконец одарила кого-то вниманием.

— Вы сделали правильную ставку, господа, — произнесла она негромко, но так, чтобы услышали стоящие рядом. — Эдем помнит своих. Ваши компании и заводы остаются за вами. Места в новом правительстве — тоже. Лорд подтвердил.

Ванеев просиял. Фон Штольц позволил себе короткую усмешку и поверх бокала бросил взгляд в дальний угол — на двух стариков, которые ещё год назад не пустили бы его и на порог.

И весь зал прочёл эту сцену мгновенно. Вот что покупает верность. Вот чего стоит гордыня. Лояльным — развитие, технологии и место за столом. Упрямым — угол у стены.

И тут что-то у кого-то надломилось. Лилит не обернулась, но услышала торопливые шаги. Кто-то из гордецов всё же не вынес унижения и шёл к ней.

У её ног Мурзифель приоткрыл один глаз.

«О, кажется, мышь надумала выйти из норы», — мурлыкнул он ей в мысли. — «Обожаю эту часть».

Юсупов остановился в шаге от неё. Он попытался расправить плечи, вернуть себе хоть каплю прежней осанки, но выходило плохо.

— Госпожа Лилит. — Голос звучал спокойно и даже с достоинством. — Совет Кланов готов обсудить условия сотрудничества. У нас есть заводы, ресурсы и связи. Мы можем быть полезны Эдему. В обмен на разумные гарантии…

Лилит лениво повернулась к нему одной лишь головой. Гул в зале стих сам собой — десятки людей чуяли, что сейчас будет, и не хотели это пропустить.

В её глазах стоял арктический холод.

— Сотрудничество, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. Подняла руку и указала в сторону, где замерли Строганов и Шуйский. — Сотрудничают вот они. Потому что вовремя всё поняли, пришли и договорились.

Палец медленно опустился. Взгляд вернулся к Юсупову, и от этого взгляда старик заметно осел.

— А вы, господа, перепутали кабинеты. — Голос её был тихим и ледяным. — Вы пришли торговаться. Вот только торговаться поздновато. Вы политические трупы, просто ещё не поняли этого. А я здесь для того, чтобы подтвердить договоренности с теми, кто встал рядом с Эдемом плечом к плечу.

Она шагнула ближе, и Юсупов резко отшатнулся.

— Поэтому слушайте. Если вы хотите остаться на плаву, вы придёте на Большой Совет. Перепишете контрольные пакеты на Эдем. Всё до последнего станка, до последней гайки. И будете обеими руками помогать Лорду Воронову строить новую Империю.

Уголок её губ дрогнул.

— Сделаете всё тихо и без пререканий, и я, так и быть, шепну Воронову, чтобы вас не вздёрнули на фонарях вдоль главного проспекта. За то что вы сделали это самое меньшее наказание. А может, и не шепну. Зависит от настроения.

Юсупов открыл рот и сразу… закрыл. Из него будто разом выпустили весь воздух — плечи опали, лицо посерело, и остатки осанки осыпались на пол вместе с гордостью. Где-то в зале кто-то не сдержал короткого смешка.

А вот Демидов не осел. Лилит скользнула по нему взглядом и увидела обратное — железный король наливался багровой яростью, как котёл под крышкой. Этот ломаться не собирался, а похоже собирался взорваться. Ну что же, почему бы и нет? Сейчас это уже не имело значения.

И Демидов взорвался.

— Довольно! — Голос железного короля раскатился по залу, и гул голосов мгновенно стих. — Я не позволю выскочке из подзаборного клана плевать в лицо родам, что правили этой землёй, когда твои предки пасли свиней! Триста лет! Триста лет Демидовы держали Корону на своих плечах, и я не склоню головы перед девкой на побегушках у чудовища!

По залу прокатился шёпот. Кто-то затаил дыхание. Лоялисты переглянулись — выходка была дерзкой даже для обречённого.

Лилит даже не шелохнулась. Она знала, что отвечать не придётся.

У её ног Мурзифель, всё это время лениво вылизывавший лапу, замер. Медленно опустил лапу. Поднял голову и уставился на Демидова янтарными глазами.

И заговорил.

Его голос проник в головы всем разом — от лоялистов до подлиз у дверей. Ленивый, тягучий, налитый такой древней тяжестью, что у людей буквально стыла кровь. Так мог бы говорить ледник или то, что спит подо льдом миллионы лет.

«Слу-у-ушай, блондинка». — Кот зевнул, не сводя глаз с побагровевшего Демидова. — «А может, просто оторвём этим двоим бошки? Глянь, какие шумные. Пришли в гости, орут, скандалят. Да ещё и без сметаны явились. Совсем берегов не видят. Я так Хозяину и скажу: оторви им бошки. Не нравятся они мне.»

Скандал умер, не родившись. Демидов осёкся на полуслове, будто ему перехватили горло невидимой рукой. Краска схлынула с лица. Несколько секунд в огромном зале не было слышно даже дыхания — десятки людей разом поняли, что говорящий зверь у ног Мефистовой им не померещился.

Юсупов первым нашёл остатки голоса. Он смотрел на кота, бледный, мокрый, и трясущимся пальцем тыкал в его сторону.

— А-а… это… что это?.. — выдавил он, заикаясь.

Мурзифель сузил янтарные глаза в две щёлки.

«„Это“? — В мысленном голосе лязгнуло что-то такое, что Юсупов попятился. — Я кот Повелителя. Самый главный кот Империи, понял, жирдяй? И запомни: без сметанки чтоб больше мне на глаза не попадался.»

Лилит смотрела на кота с нескрываемым восхищением. Зверь в трёх фразах сделал то, на что ей понадобился бы час. Мурзифель транслировал в зал то самое отношение Калева к этим людям. Он явно считал их не более назойливыми, чем блохи.

Она кивнула коту, развернулась и пошла к залу приёмов. Каблуки звонко отбивали шаг по мрамору. За спиной осталась тишина — седые столпы Империи стояли и переваривали новую реальность, в которой их судьбу только что решил кот.

Мурзифель напоследок смерил «блох» и «мышей» презрительным взглядом, недовольный тем, как мало в них крови и как много визга, и вальяжно потрусил следом. Лишь в мыслях у Лилит сыто муркнуло:

«Скучные. Зато ты обещала колбасу. Вот это уже разговор.»

Лилит улыбнулась. Хозяину сегодня будет что положить к ногам — целый Совет Кланов, перевязанный аккуратной ленточкой.

— Идемте, господа. Нам многое нужно обсудить, — сказала она.

Брусилов

В Зале Стратегического Планирования было темно. Свет давала лишь тактическая голограмма, висевшая над столом, которая показывала Южный Халифат. Россыпь городов вдоль побережья, ниточки дорог, тёмные пятна пустынь. Карта медленно вращалась, и блики ложились на лица сидевших вокруг офицеров.

За столом собрался боевой костяк Генштаба. Все те, кто остался, когда схлынула пена. Люди с жёсткими лицами, которые видели слишком многое, чтобы радоваться раньше времени. Они ждали.

Брусилов стоял во главе стола и смотрел на карту. В груди поднимался горячий ком азарта. Почти забытое чувство, которого он не испытывал лет двадцать.

Двадцать лет он служил в армии, которую отучили воевать со всеми кроме своих. Сверху всегда находилась причина проглотить очередную пощёчину. Захватили имперский сухогруз вместе с экипажем? Столица выражала глубокую озабоченность. Обстреляли пограничную заставу, положили мальчишек-срочников? Летела гневная нота протеста. Страна годами утиралась, глотала плевок за плевком и называла это сдержанностью, дрожа над призраком санкций и большой эскалации.

Брусилов помнил эти события наизусть. Помнил, как сжимал кулаки на совещаниях, где седые чины объясняли, почему опять нужно отступить. Помнил лица своих солдат, которым приказывали терпеть.

А потом пришёл Воронов.

Брусилов до сих пор не мог решить, кто такой Лорд-Протектор — человек, демон или стихия. Но в одном он был уверен: Воронов вернул войне смысл. Этот человек не лез на трибуны с речами о величии нации. Он действовал холоднее и страшнее.

Вот и сейчас. Какой-то зарвавшийся шейх на другом конце света прислал Воронову свой клинок и пообещал вырезать его род.

Воронов же увидел в этом возможность. Он взял грошовую дерзость пустынного царька и превратил её в железный повод стереть с лица земли целое государство. Заодно возвращая свои триллионы, которые шейх прятал в собственных банках.

Брусилов прекрасно понимал, что затевается всё это не ради шейха. Шейх — лишь повод и наглядное пособие. Настоящее послание адресовано всему миру. И звучало оно так: тронете Эдем — и ваша страна перестанет существовать. И никто в целом мире не придёт к вам на помощь.

Воронов — холодный, расчётливый гений без капли самолюбования и надменности.

Брусилов поймал себя на том, что улыбается. Ком азарта в груди затвердел и стал похож на спусковой крючок.

Пора начинать.

Брусилов коснулся панели, и над столом расцвела карта Халифата. Сначала загорелась одна багровая точка в сердце столицы — дворец шейха, как все и ждали. Офицеры подались вперёд, готовые слушать, но Брусилов не убирал палец с панели, и точек становилось всё больше. Они вспыхивали одна за другой и расползались по стране, будто пожар по сухой степи: центральный аэропорт, следом узлы ПВО на побережье, военные базы в глубине пустыни, дворцы всех приближённых шейха. К тому моменту, когда Брусилов убрал руку, карта горела от края до края, и в багровом зареве лица офицеров застыли.

Брусилов молчал, давая им рассмотреть всё внимательно. Он знал, что увидит сейчас на этих лицах, потому что сам прошёл через подобное ошеломление два дня назад, когда Лорд впервые показал ему свой замысел.

Перед ними разворачивался воздушно-десантный охват целого государства — за один удар.

Командующий десантом первым понял, на что смотрит. Брусилов увидел, как старый вояка медленно осел в кресле и провёл ладонью по лицу.

— Это же «вертикальный охват», — произнёс он страшным шёпотом. — На всю глубину. Нас этому учили в академии, да только это красивая сказка, которую в жизни осуществить невозможно.

Брусилов понимал его лучше других. Большой десант умер полвека назад, в тот день, когда небо затянули ракетными комплексами. С тех пор любой курсант знал простую истину: поднимешь в воздух дивизию — получишь дивизию горящих гробов ещё на подлёте. Массированный охват остался в учебниках красивой теорией, памятником тому, как воевать уже нельзя.

А теперь эту мёртвую доктрину выложили им на стол и приказали оживить за несколько часов.

И зал взорвался.

Первым вскочил командующий авиацией Веденин. Багровое лицо лётчика пошло пятнами, на висках вздулись жилы.

— Это самоубийство, и вы все это знаете! — Он грохнул кулаком так, что огни на карте дрогнули. — Поднять армаду «Атлантов» на чужое небо⁈ Да их пожгут ещё над границей, как наших мальчишек под Загорьем! Лорд вообще представляет, сколько у шейха зенитных полков⁈

— Лорд представляет получше тебя, Веденин. — С места поднялся жилистый старик с пустым рукавом, заправленным за ремень. Генерал Карпов смотрел на лётчика с открытым презрением. — несколько лет назад ты клялся нам, что небо у тебя на замке. А потом над нейтральными водами сбили наш борт, и что мы сделали? Утёрлись и послали ноту. С тех пор только ноты и шлём.

— Не тебе говорить! — Веденин рванулся вперёд, и его придержали за китель. — Под Загорьем я положил эскадрилью, потому что такие, как ты, лезли в драку без прикрытия!

— А под Тиховом ты не лез. Ты ждал приказа, пока мою роту резали в окружении.

Их разняли с двух сторон. Танковый генерал перекрыл всех своим рыком.

— Хватит мериться, чья рана глубже! — Он ткнул указкой в пустыню вокруг столицы. — Допустим, долетели. Допустим, высадились. А по земле кто пойдёт? У шейха «Церберы», западная броня в три слоя. Мои танки на «Атлантах» не поднять, значит, ребят моих там не будет. Опять погоните пехоту под гусеницы голым мясом, как под Тиховом?

— Снова Тихово! — рявкнул кто-то.

— А потому что вы так ничему и не научились!

Брусилов не вмешивался. Он стоял во главе стола и смотрел, как боевой костяк Генштаба орёт друг на друга, припоминая старые раны и старые могилы. В глубине души его это грело. Много лет он просидел в таких же залах, где седые чины глушили любой спор одним усталым «отставить», и тогда зал молчал, как покойник. Сейчас он жил.

Веденин, не найдя управы на Карпова, развернулся к Брусилову.

— А ты чего отмалчиваешься? — Лётчик ткнул в него пальцем. — Тебе легко кивать хозяину. Ты на Эдем уже один раз сходил со Вторым легионом — и вернулся пруды копать под поваром. Видно, в плену тебе заодно и хребет вынули.

В зале стало тише. Удар был ниже пояса, и все это поняли.

Брусилов не повёл и бровью. Еще недавно эти слова сожгли бы его дотла. Сейчас он лишь спокойно встретил взгляд лётчика.

— Сходил. И вернулся, — произнёс онспокойно. — А знаешь, что я там разглядел, пока копал пруды? Я видел вблизи, как воюют люди, которым развязали руки. И больше всего на свете не хочу однажды встретить их с другой стороны фронта. Поэтому — да. Я киваю Хозяину. Потому что один раз уже усвоил урок.

Веденину ответить было нечем.

Но за всеми старыми обидами по-прежнему висел один вопрос, и Веденин, не сумев достать Брусилова, ударил туда, где у всей затеи и вправду зияла дыра.

— Ладно. Пусть так. — Он тяжело дышал. — Но на одно ты мне ответь, перед всеми. Кто. Снимет. Небо? — Лётчик обвёл рукой зал. — Потому что без этого всё, о чём мы тут грыземся, — пустая болтовня. Три тысячи мальчишек в горящих гробах, и ничего больше.

Зал замер, потому что возразить было нечего. Это и был тот гвоздь, на котором висела вся затея.

Брусилов дождался, пока эхо вопроса осядет.

— Кто снимет небо, спрашиваешь. — Он посмотрел на Веденина. — Хорошо. Отвечу — и посмотрим, останутся ли у тебя возражения.

Доказывать сам он ничего не стал. Просто произнёс в пустоту, спокойно, как окликают давно знакомого человека:

— Фея. Покажись.

Над картой соткалась из света крошечная фигурка в строгом костюме и очках. Половина зала вздрогнула, кто-то выругался под нос. Фея оглядела генералов поверх несуществующей оправы со скукой музейного смотрителя.

— Меня Лорд выдал вам на эту операцию, — сообщила она звонко и ехидно. — Так что давайте я сразу сниму ваш главный страх, пока вы тут не поседели.

Она махнула рукой, и над картой пролегла широкая дуга — от имперской границы через полконтинента к столице Халифата.

— Ваши тихоходные «Атланты» пойдут вот так, над пятью чужими государствами. И во всех пяти разом я погашу радары, наведение, связь батарей — всё ослепнет за секунды до подхода и проспит, пока последний борт не разгрузится. Системы Западного Альянса я разобрала ещё вчера за обедом. Скучные.

Маленькая фигурка зевнула с невыносимым самодовольством.

— Так что стрелять по вашим тихоходам будет некому. Они даже не увидят на радарах, что вы проходили. Хотя услышать услышат, конечно

В зале что-то сдвинулось. Тишина из растерянной стала жадной. Генералы переглядывались, и Брусилов почти физически чувствовал, как в десятке голов одна и та же мысль встаёт на место недостающим звеном. Нет ПВО — нет и гробов. Нет гробов — и мёртвая сказка из учебника вдруг оживает!

Веденин, который минуту назад орал про самоубийство, медленно опустился на стул. На горящую дугу он смотрел уже с тем нехорошим азартом, с каким смотрят на разложенное на столе оружие. А потом первым подался вперёд.

— Стой. — Лётчик ткнул пальцем в дугу. — Допустим, сеть ты вскроешь. А если батарея автономная, сидит на оптике и вообще не в общем контуре? Её программой не возьмёшь.

— Возьму твою бабушку программой, — фыркнула Фея. — Таких слепых батарей у них наперечёт, я их уже отметила. Адреса тебе прислать или сам доищешься?

И тут зал прорвало во второй раз — только теперь без единого крика про самоубийство. Генералы, секунду назад готовые передушить друг друга, навалились на крошечную фигурку плечом к плечу, перебивая один другого.

— А держать сколько сможешь? Мои «Атланты» тихоходы, им над пятью странами часами ползти!

— Сколько надо, столько и подержу. Враг будет любоваться чистым небом и сводкой погоды, пока твоё корыто не сядет.

— Спутники Альянса! Они шейху картинку вживую гонят!

— Зациклю им запись. Будут три часа пялиться на вчерашний закат.

— Связь между батареями оставишь?

— Оставлю. Пусть звонят друг другу и выясняют, чего это радары разом ослепли. Паника по своим же каналам — мой любимый жанр.

Командующий десантом, что первым окрестил затею сказкой, поднялся снова. От прежнего страха в нём не осталось и следа.

— Барышня дело говорит. Но за те слепые гнёзда, что ей не по зубам, я подстрахуюсь. — Он повернулся к Брусилову. — Дай мне армейский спецназ. Группы уйдут за кордон загодя и залягут у самых жирных батарей. Фея в час «Ч» рубит сеть, а мои парни в ту же секунду рвут то, до чего она не дотянулась. Что переживёт её программу, не переживёт пластид.

Фея смерила десантника взглядом поверх очков.

— Так и быть, разрешаю людям подтереть за мной пол. — Она дёрнула плечом. — Хотя, признаю, приятно, когда хоть один из вас думает головой.

Зал хохотнул. Брусилов кивнул.

— Принято. Работаем в две руки. Фея кладёт небо по всему маршруту, спецназ добивает слепые точки. Одно страхует другое.

Брусилов дал азарту немного покипеть, потом сменил картинку. Над столом вместо карты повис силуэт боевой машины. Приземистый корпус щетинился стволами, и даже голограмма дышала угрозой.

— А теперь о том, чем мы вскроем эту страну. — Он подсветил машину. — «Центурион-2». Пятьсот штук в первой волне. Воронов сделал их всех специально для десанта.

Захаров не утерпел и добавил с гордостью отца:

— Никаких парашютов. Эшелоны выходят на потолок и роняют их в свободное падение. Машины идут к земле как метеоры, гасят скорость гравитормозами у самых крыш — и входят в цель сверху. Дворец и штабы баз мы вскрываем через потолок, пока враг ещё пялится на горизонт.

По залу прокатился азартный гул. Кто-то присвистнул, кто-то расхохотался. Сотни боевых машин, падающих с неба на головы врага, — такого не рисовали даже в самых смелых учебниках, а теперь это рисовали прямо здесь, перед ними.

— А по земле? — Танковый генерал не дал паузе затянуться. — Допустим, вы проломили крыши, связали элиту во дворце. Дальше что? У шейха моторизованные бригады на «Церберах», тяжёлая броня Альянса. «Центурионы» завязнут в боях, а пехота что — пешком от танков по барханам?

Брусилов ждал этого вопроса и потому улыбнулся. Он вывел на экран вторую волну, плывущую вниз на куполах.

— С обычных «Атлантов» следом за десантом идёт техника. Десантные «Скифы», тяжёлые «Волкодавы» и «Зубры», все под композитом Эдема и с спаренным вооружением, включающим рельсовые пушки.

Он повернулся к танкисту с откровенной издёвкой.

— Твои любимые «Церберы» — это вчерашний день. Лёгкий «Скиф» прошьёт им лоб с трёх километров, пока западная башня только доворачивает пушку. А пехота пойдёт в бой на броне и раздавит узлы сопротивления.

Танковый генерал крякнул, но в его крякании было больше довольства, чем возражения.

Кто-то на азарте предложил добавить к первой волне «Голиафов». Брусилов отрезал, не дав идее дозреть.

— «Голиафов» оставляем дома. Тринадцать метров в «Атлант» не влезут, да и нужна нам стремительная стая. Неповоротливый шагоход в пустыне станет лишь жирной мишенью.

Спорить больше было не о чем. Брусилов оглядел стол и едва не рассмеялся. Полчаса назад эти же люди кричали ему, что Лорд сошёл с ума, а теперь дрались за место в самой безумной операции в истории, как мальчишки. Мёртвая доктрина из учебника лежала перед ними живая и расписанная по волнам. Оставалось разложить её по минутам и нажать на спуск.

Брусилов поднял ладонь, и азарт в зале улёгся сам собой. Наговорились. Теперь им хотелось услышать, как все эти куски сложатся в одно целое, а это целое он держал в голове уже вторые сутки.

Он стёр с проекции наброски. Над столом развернулась светящаяся нить времени, расчерченная на часы и минуты, от нуля до самого конца ультиматума.

— Спорить закончили. Теперь слушайте дальше.

Выражение выскочило само, и Брусилов мысленно усмехнулся. Год назад он сказал бы «как это сработает». Эдем за полгода перекроил даже его язык. То, что он собирался показать, и впрямь походило на партитуру больше, чем на боевой приказ: каждый инструмент вступает в свою секунду, ни тактом раньше.

Он коснулся ленты в самом начале, задолго до нуля.

— Увертюру играет Фея. — На нити загорелась первая засечка. — За шесть часов до удара спецназ уже лежит за кордоном, у слепых батарей, и ждёт сигнала молча. Далее Фея запускает взлом — и небо над пятью странами слепнет разом. Радары видят пустоту, операторы — вчерашнюю погоду. А те батареи, что не в общей сети, в ту же секунду уходят на воздух вместе с расчётами. К нулю над всем маршрутом — мёртвая тишина. Никто в мире ещё не знает, что война началась.

Палец его скользнул к нулю, и нить вспыхнула багровым.

— А вот здесь — первый удар оркестра. — Голос Брусилова сел ниже. — Эшелоны «Атлантов» уже висят на потолке, над самыми целями. Они роняют груз. Пятьсот «Центурионов» идут вниз метеорным дождём, гасят скорость у самых крыш — и проламывают их. Дворец шейха, штабы баз, бункеры связи мы вскрываем сверху за одну минуту, по всей стране сразу. Враг просыпается от того, что ему на голову падает бронированный потолок.

Кто-то у стены с восхищением, выматерился. Брусилов не обернулся.

Он повёл пальцем дальше, и нить за нулём загорелась сплошной полосой.

— Дальше вступает всё разом. — Засечки посыпались одна за другой. — С куполов следом за машинами сходит пехота, тысячи стволов на броне, и у каждого батальона свой объект. Одни захватывают и держат ключевые объекты. Другие в первые же минуты берут аэродромы — это наш воздушный мост, по нему пойдёт всё, что не влезло в первую волну.

Он подсветил кольца дорог вокруг столицы.

— А главное — вот здесь, на подступах. Командование мы им уже снесли сверху, так что единым кулаком они ударить не смогут, но уцелевшие танковые и мотопехотные бригады по тревоге полезут деблокировать ключевые объекты. Их нужно встретить.

Засечки выстроились вдоль шоссе и теснин, поперёк всех путей.

— «Скифы» сидят в засадах на развязках и переправах, там, где колонне деваться некуда. Их надо ловить на марше, пока бригады растянуты в нитку и не развернулись в боевой порядок.

Он убрал руку с проекции.

— Дальше — зачистка того, что ещё трепыхается по углам. Обязательно распределите объекты и доложите мне. Продумайте все еще раз. Всегда что-то может пойти не по плану.

Палец Брусилова дошёл до конца ленты и остановился. Нить упёрлась в одну-единственную точку — тронный зал шейха.

— И финал. — Он выпрямился. — Дворец шейха вместе с ним самим должен быть взят.

В зале повисла тишина. Только теперь в ней был восторг пополам с оторопью.

Брусилов обвёл их взглядом.

— Вопросы? — спросил он, заранее зная ответ.

Вопросов не было. Спорить с исправными часами бессмысленно.

— Тогда по местам. — Он погасил проекцию. — Распишите каждую фазу по своим частям до минуты и сверьте время. Через час жду планы. До конца ультиматума — тридцать часов. Собирайте десантные дивизии и срочно насыщайте оружием. Помимо «Центурионов» нам выделили новые винтовки и бронекостюмы.

Зал поднялся разом, и в скрипе отодвигаемых кресел Брусилов уловил нетерпение. Им хотелось начать.

Генералы расходились по своим штабам шумно, переругиваясь уже по-деловому, и ещё долго в коридоре стучали каблуки да хлопали двери. Потом стихло и это. Брусилов остался один на один с погасшим столом.

Уходить он не спешил. Над столешницей всё ещё тлела золотая нить времени, свёрнутая теперь до единственной засечки в самом конце — до часа «Ч». Брусилов смотрел на неё как на заряженное, но ещё не давшее залпа орудие.

Полжизни он прослужил Империи, которая разучилась бить. Каждую проглоченную пощёчину он помнил наизусть. Огромная держава с лучшими армиями континента годами умела только одно: вежливо, с достоинством переживать собственное унижение.

Брусилов усмехнулся в полумрак. Кому, как не ему, было оценить эту перемену по-настоящему. Он сам когда-то вёл на Эдем Второй легион — и вернулся оттуда пленником, чтобы под надзором повара копать пруды для лосося. На собственной шкуре он узнал, что бывает, когда сонная сила наконец обретает волю и хозяина. Теперь эта сила была его силой, и завтра он сам поведёт её туда, куда укажет Лорд.

Он повернулся к двери, чтобы идти поднимать дивизии. У старой Империи десятилетиями вместо хребта висела мокрая тряпка, и весь мир привык вытирать об неё ноги. С мрачным удовольствием Брусилов подумал, что послезавтра мир сильно удивится. Ведь у их развалины матушки-родины, наконец отрасли яйца!

(Всем привет, на связи авторы! Вот и закончился бодрый период с новым томом и ежедневной продой) С этого момента главы выходят 3 раза в неделю пн-ср-пт. И вместе с этим мы готовимся к новому тому. Ожидайте пожалуйста и наслаждайтесь историей =))

Только что генералы отчитались передо мной о предстоящей операции и наконец в кабинет вернулась тишина. Я позволил себе несколько секунд просто в ней растворится.

Тишина — единственная роскошь, которой мне по-настоящему не хватает в этом мире. Власти, силы, чужого ужаса у меня снова в избытке. Но всё это лишь шум, в который сливаются страхи, амбиции и молитвы суетящихся вокруг существ. А вот покоя здесь нет. Стоит мне навести порядок в одном углу, как тут же принимается гнить другой. И всякий раз находится кто-то, кто тащит к моему порогу очередную катастрофу, чтобы я спустился с небес и прополол им грядку.

Много лет назад я думал, что власть это и есть покой. Что, поднявшись достаточно высоко, окажешься наконец в тишине, куда не достаёт чужая глупость. Какая наивность. Чем выше сидишь, тем громче снизу орут, требуя решений. Покой оказался совсем не на вершине лестницы. Он оказался лишь в горсти тёплой земли да в ростке, который тянется вверх так, как ему велено, без интриг, измен и просьб.

Я опустил в плошку последнее семечко яблони, придавил влажной землёй и уже почти поверил, что остаток вечера пройдёт в молчании, но как всегда…

…ошибся.

Воздух над столом дрогнул, налился светом, и тишину снова отняли.

— Прошу прощения, что прерываю вашу агрономию, Хозяин. — Фея соткалась прямо над плошкой, сегодня в сером костюме и круглых очках, которые надевала исключительно для солидности. Под мышкой она держала тонкую указку, неизвестно зачем — карты у неё всегда были в голове. — Но боюсь, ваш тихий садик опять перерос в проблему планетарного масштаба. Уже третий раз, если вам интересно.

— Не интересно, — отозвался я, не поднимая глаз от ростка.

— Вот и я о том же. Никто не ценит масштаб бедствия, пока оно не постучит в дверь.

Не успел я придумать достаточно равнодушный ответ, как дверь приоткрылась сама собой, и в кабинет, не утрудившись постучать, вплыл Мурзифель. Древнейший хищник всех времён, пожиратель миров и тень глубин прошествовал к столу с видом домовладельца на обходе. Вспрыгнул на свободный стул, сел напротив и обернул лапы хвостом, всем видом давая понять, что собрание не начнётся без него.

«Жрать», — раздалось у меня в голове веско.

— У нас тут, между прочим, мировой кризис, — процедила Фея, и температура в её голосе упала градусов на десять.

«А у меня тут, между прочим, пустой желудок. Расставь приоритеты, Батарейка».

— Я тебе сейчас расставлю. По всему поместью, тонким слоем.

Я поднял ладонь, пресекая войну в зародыше. Эти двое могли цапаться часами, дай им повод, а на столе у меня тлела горящая карта мира.

— Себастьян принесёт тебе колбасу, — сказал я коту. — А ты сиди и слушай. Тебе небесполезно знать, в каком мире ты намерен дрыхнуть ближайшую тысячу лет.

Кот смерил меня взглядом, в котором читалось всё, что он думает об этом мире. Потом всё же остался — лёг прямо поверх голограммы, накрыв пузом половину северного полушария, и прикрыл глаза. Фея издала звук, который издаёт хорошо воспитанный администратор, когда очень хочет выругаться, но не может при начальстве.

— Итак. — Она демонстративно обошла развалившегося кота по дуге и взмахнула указкой над его спиной. Земной шар вытеснил из воздуха запах земли и начал медленно вращаться, расчерченный по зонам хищников. Границы из учебников её никогда не занимали — она показывала мир таким, каким он лежал под слоем дипломатического грима. — Позвольте подсветить вам общую картину, Хозяин. Раз уж послезавтра мы намерены стереть с этой картинки целую страну, не лишним будет знать, кто на ней ещё сидит и насколько громко он заорёт.

На западе континента карта вспыхнула пятнами разной величины. Одно горело крупно и ровно, рядом тлело второе, чуть меньше, а вокруг них лепилась бледная мелочь — десятки тусклых точек, жавшихся к большим огням, как мошкара к фонарю.

— Западный Альянс. По структуре это далеко не свора равных, грызущихся за общую кость, как принято думать у дипломатов. Всем там заправляют одна-две первых богатые державы. Они по уши в технологиях, с настоящей силой за спиной. Остальные — мелкая сошка, что жмётся к сильному в обмен на защиту и торговые крохи. Куда повернёт ядро Альянса, туда покорно качнётся и весь его хвост.

Я смотрел на эту гроздь огней и не находил в ней ровным счётом ничего нового. Таких союзов на моей памяти сменились сотни. Всегда одно и то же: крупный хищник собирает вокруг себя стаю помельче, кормит её с ладони, прикрывает своим именем и зовёт это «содружеством свободных народов» — ровно до того дня, пока кормить остаётся выгодно. Я видел империи, что держались на одном страхе. Видел те, что стояли на золоте. Золотые рассыпались первыми, стоило золоту иссякнуть.

Торгаши воевали ценниками вместо клинков. Эмбарго, санкции, перекрытый кислород. Грозное оружие, спору нет. Оно способно удавить любого, кто привык покупать своё могущество на чужом рынке. Беда лишь в том, что удавка работает, только пока твоя шея в петле.

Указка переползла на восток, и пёстрая россыпь там сменилась одним сплошным массивом, налитым густым багрянцем.

— А вот это уже не лавка. — Из голоса Феи ушла всякая ирония. — Паназия. Единый кулак, военный до последнего винтика, с такой вертикалью власти, что позавидовали бы даже вы, Хозяин. Один центр, воля и миллионы рук, которые двинутся в ту же секунду, как этот центр прикажет. Десятилетиями они прощупывают границы Империи, ищут, где тонко. И в отличие от западных торговцев разговаривать предпочитают сталью.

Восток я знал и без её карты. На всей доске сидел ровно один настоящий хищник, и сидел он именно здесь. С таким есть лишь два варианта разговора: либо ты его съедаешь, либо садишься с ним за стол как равный.

Я уже выбрал, какой из двух мне ближе и первый ход в этой партии уже сделал. Прямо сейчас Лебедев заводил пальцы в её восточный карман, к рудникам, ради которых однажды весь континент перегрызёт друг другу глотки.

Указка качнулась к югу, к жирному пятну золота на берегу тёплого моря.

— И виновник торжества. Южный Халифат. — Фея позволила себе сухую усмешку. — Объект показательной порки. Тут, полагаю, мои комментарии излишни.

Я кивнул. Халифат не был игроком на этой доске. Он был грифельной доской, на которой я напишу остальным одно короткое предложение. И прочтут его даже те, кто читать не умеет.

— Ты нарисовала мне волков, торгашей и жертву, — заметил я, не отрывая взгляда от карты. — И ждёшь, что я впечатлюсь?

— Я ничего не жду, Хозяин. Впечатлять — не моя должность. Моя должность — чтобы вы видели всю доску целиком, прежде чем смахнёте с неё фигуру. — Фея качнула указкой в сторону развалившегося кота. — Хоть кто-то в этом кабинете обязан смотреть на мир трезво. На второго претендента надежды мало.

Кот не удостоил её даже движением уха.

Фея сложила указку. Шутки кончились, начался отчёт, и тон её сделался ровным.

— Общая картина ясна. Теперь конкретика, Хозяин. — От золотого пятна на юге по всему шару поползли багровые круги. — В тот час, когда «Стальной дождь» сойдёт на Халифат, мир увидит это в прямом эфире, до последней горящей крыши. Реакция будет предсказуемой и быстрой. Ядро Западного Альянса в тот же день объявит Империи тотальное эмбарго: тяжёлое машиностроение, микроэлектроника и чипы. Хвост, как мы выяснили, присоединяется следом. А Паназия под общий шум начинает подтягивать дивизии к восточной границе — проверить, не оголили ли мы спину, увлёкшись югом.

Она свела ладони, и багровые круги застыли, охватив планету целиком.

— И вот та цифра, ради которой я, собственно, и оторвала вас от рассады. — Над картой повисли столбцы расчётов. — Старая промышленность Империи доброй половиной стоит на западных чипах и паназиатских станках. Закройся все двери разом — эта половина встанет колом. По всем моим моделям выходит изоляция, какой Империя на своём веку ещё не видела.

Она убрала расчёты и посмотрела на меня снизу вверх, заложив руки за спину. На крошечном лице застыло спокойствие исполнительного механизма, которому для работы недостаёт одной-единственной команды.

— Своё дело я сделала, Хозяин. Подсветила доску, назвала цену, разложила угрозы по полочкам. Решение — за вами, как и всегда. Я лишь спрошу, чтобы знать, что заносить в протокол: какие будут распоряжения, когда весь мир разом захлопнет перед нами двери?

Я отставил плошку с яблоней и впервые за весь разговор посмотрел на горящий красным шар по-настоящему — как на задачу, которую предстоит решить.

То, что Фея назвала ценой и угрозой, любому смертному правителю показалось бы приговором. Целый мир заносил руку, готовый отвернуться и медленно задушить. Я разглядывал это и не чувствовал ничего, кроме знакомой скуки. Они всё ещё мерили меня собственной меркой. Им казалось, что я, как и они, вишу на чужих рынках и чужих станках, будто младенец на пуповине, которую достаточно перерезать.

Они не понимали самого простого. Удавкой голода можно прикончить того, кто покупает свой хлеб на стороне. Меня — нельзя. Я сам себе поле, пахарь и зерно. И прежде чем их петля затянется, я выращу прямо здесь, за своей стеной, всё, что им только снилось. Выращу лучше, чем они.

Но это они узнают завтра, когда будут смотреть на горящий Халифат. Фея ждала ответа сегодня, глядя на меня снизу вверх и сложив ручки за спиной.

Я не торопился с ответом. Фея ждала, и мир на карте ждал вместе с ней, мигая красным по всем широтам.

Дверь за спиной отворилась бесшумно. Себастьян возник у стола так, как умел только он, — будто стоял там всегда. На подносе исходила паром чашка чая, а рядом, в фарфоровой миске, лежала нарезанная кружочками колбаса. Кот приоткрыл один глаз.

— Чай, сэр. И колбаса для… — Себастьян на долю секунды запнулся, подбирая слово, достойное древнего пожирателя миров, — … молодого господина.

«Вот это другой разговор», — оживился кот, сполз с голограммы и перетёк к миске.

Я взял чашку, сделал глоток и наконец посмотрел Фее в глаза.

— Распоряжение одно, — сказал я. — Ничего.

Указка в её руках чуть дрогнула.

— Ничего, Хозяин?

— Ничего. Пусть бранятся. Пусть собирают советы, санкции и шлют друг другу гневные бумаги. Пусть весь мир хором объявит, что отныне нас не существует. — Я качнул чашкой в сторону мигающего шара. — Ведь от их возмущения у меня не завянет ни один росток.

Фея склонила голову набок. Спорить со мной она не стала бы и под пыткой, но в её обязанности входило убедиться, что я вижу ровно то же, что и она.

— Я обязана уточнить для протокола, Хозяин. Дело не в их бумагах. Эмбарго — это чипы и станки, на которых стоит половина имперских заводов. Это реальный голод по железу. Старая экономика его не переварит.

— Старая, — повторил я. — Вот ключевое слово, которое они все упускают.

Я поставил чашку и провёл ладонью над картой. Красные круги послушно погасли, и над столом вместо умирающего мира поднялся зелёный контур Эдема.

— Старая Империя и вправду висела на чужой игле. Покупала чужие чипы, кланялась за чужие станки, отдавала своё сырьё за гроши и называла это торговлей. — Я обвёл взглядом зелёный контур. — Той Империи больше нет. Есть Эдем. А Эдему ничей рынок не нужен. Он сам растит всё, что ему требуется, и растит то, чего у них не появится ещё лет двести.

Я тронул восточный край карты, и там, на рудниках Паназии, загорелась зелёная точка.

— Это была оборона. Теперь о наступлении. Помнишь, я обмолвился, что одна рука у меня уже в их кармане? Прямо сейчас Лебедев прибирает восточные жилы эхориума. Той самой руды, из которой выходит Нуль-металл.

Фея чуть подалась вперёд. Она уже понимала, к чему я веду, — для того я её и создал.

— Как только пойдёт стабильный поток Нуль-металла, Эдем поставит на конвейер сверхпроводники нового поколения. И вот тогда случится самое забавное. — Я снова взял чашку. — Внешний мир захлопнет перед нами двери, рассчитывая удушить. Но через годик-другой обнаружит, что задыхается сам. Весь мир выстроится ко мне в очередь за тем, чего больше нет ни у кого. И первыми в этой очереди, на коленях, будут стоять те самые гордецы, что введут против нас санкции.

Кот к этому моменту прикончил колбасу и сыто щурился на карту.

«А мне нравится, Хозяин, — лениво проурчал он у меня в голове. — Сперва жжём одних, потом ставим на колени остальных. Красиво. По-нашему». Он зевнул во всю пасть. «Только не тяни. Хочу поглядеть, как гордые делаются вкусными».

— Тебя забыли спросить, — беззлобно отозвалась Фея.

«Меня всегда забывают спросить, а потом приползают на коленях. Прямо как твой Внешний Мир, Малявка».

Я не стал их разнимать. В кои-то веки эти двое были согласны друг с другом, пусть и каждый о своём.

— Готовь мощности под Нуль-металл, — сказал я Фее, уже шагая к саду. — И впиши в протокол одну строку. Мы не отвечаем на их бойкот. Мы его переживём и продадим им лекарство.

Сад встретил меня тем, ради чего я вообще терплю этот мир, — запахом влажной земли и тишиной, в которой от меня ничего не требуют. Я успел дойти до грядки с полуночными розами и наклониться к ним, когда у плеча мягко звякнул вызов по защищённому каналу.

Разумеется. Покой в этом доме отмеряют секундами.

Я выпрямился и повёл рукой. Над розами развернулся прямоугольник изображения, и в нём возникли двое стариков, которых я в последнее время свёл в одну упряжку.

Слева, прямой как трость, что стояла у его колена, сидел Орлов — бывший Железный Канцлер, а ныне мой главный распорядитель. Справа развалился в кресле мой дед, Александр Сергеевич, в расстёгнутом халате, с початой бутылкой коньяка под локтем и видом человека, который отлично проводит время. Оба выглядели вымотанными до предела. И оба, что любопытно, светились азартом, какого я давно за ними не замечал.

— Лорд, — начал Орлов своим ровным голосом, не тратя время на поклоны. — Докладываю по Большому Совету. У нас проблема, и проблема арифметическая. Собрать весь управляющий аппарат страны в один день, как вы распорядились, физически невозможно.

— Объясни.

— Аппарат раздут до чудовищных размеров. — Орлов поднял планшет. — За века мирной гнили Империя обросла чиновниками, как днище корабля ракушками. На каждого, кто делает дело, приходится десяток тех, кто ставит печати на бумаги первого. В Столице попросту нет зала, способного вместить эту ораву, а свезти их всех в одно место и стеречь разом — это готовый подарок любому, кто мечтает одним ударом обезглавить страну.

— А я ему говорю: Витя, не бери в голову, отберём пару тысяч самых жирных и спалим вместе с залом, остальные сами разбегутся. — Дед хохотнул и плеснул себе коньяка. — Чисто, дёшево, наглядно. Но наш Премьер, видишь ли, человек тонкой душевной организации.

Орлов даже не повернул головы.

— Мой коллега шутит. Надеюсь.

«Не очень-то он шутит», — лениво заметил кот у меня в голове, не открывая глаз.

— Решение, однако, есть, — продолжил Орлов, пропустив деда и кота мимо ушей. — Мы предлагаем разбить Совет на два потока. Первые дни — только верхушка: Совет Кланов, федеральные министры, высший генералитет. Те, кого мало и кто решает всё. Их разместить и устеречь несложно. Следующие — среднее звено: губернаторы, мэры, начальники регионов. Их много, но к тому моменту верхушка уже присягнёт, и низам останется лишь повторить за старшими. В итоге, вся вертикаль страны проходит через ваши руки, не создавая давки и не подставляя нам горло.

Я слушал и медленно кивал. Орлов, как всегда, видел в этом лишь логистическую задачу — как рассадить толпу, не устроив толкучки.

— Утверждаю, — сказал я. — Два круга за несколько дней. Орлов, ты отвечаешь за порядок и расписание. Дед…

— А я что? — оживился Александр Сергеевич, отставив бокал.

— А ты сделаешь так, чтобы все эти пять дней верхушка чувствовала себя гостями на величайшем празднике своей жизни. Музыка, столы, почести. Пусть идут на собственные похороны под оркестр и с улыбкой. У тебя это выходит лучше, чем у кого бы то ни было.

Дед расплылся в улыбке и поднял бокал, будто я вручил ему орден.

— Вот это по-нашему, внучок. А то Витя меня совсем уморил своими протоколами.

Орлов выдержал это с лицом человека, давно смирившегося со своей участью.

— Если торжественная часть закреплена за вашим дедом, я займусь содержательной. — Он коснулся чего-то вне поля зрения. — Высылаю вам предварительные списки приглашённых, Лорд. По обоим кругам. Сверьте, не упустили ли мы кого из тех, чьё присутствие обязательно.

Экран погас. Сад снова затих, вернув мне украденные минуты покоя.

А потом передо мной развернулись списки, и покой кончился во второй раз за вечер.

Списки развернулись над грядкой полупрозрачным водопадом, и водопад этот не желал кончаться. Я прокручивал его вниз, вниз, вниз, а имена всё шли и шли — колонна без хвоста, бесконечная перепись людей, кормящихся от тела государства.

Министры, их заместители, заместители заместителей. Начальники управлений, отделов, подотделов и комитетов по надзору за подотделами. Тысячи должностей, чьё единственное содержание — поставить подпись на бумаге, которую принёс сосед по коридору, и дождаться за эту подпись конверта.

Я смотрел на это глазами садовника, который раздвинул ботву и обнаружил под ней сплошной ковёр сорняка. Культурной поросли в нём уже было не разглядеть.

Вот она, настоящая болезнь Империи. Мир, Паназия с её дивизиями, гордец-шейх, которого завтра вобьют в собственный трон, — всё это внешние хищники, понятные и решаемые. А жрал эту страну изнутри вот этот тихий бескровный паразит: неразличимая масса людей, чья работа — мешать работать другим и кормиться с этого.

Я свернул водопад имён и обернулся. Фея всё ещё парила над столом, дожидаясь, не будет ли правок к спискам. Я почувствовал, как мои губы сами собой складываются в холодную усмешку.

— Фея. У меня для тебя новый проект. Куда интереснее войны.

Она мгновенно подобралась, и очки на её носу блеснули.

— Слушаю, Хозяин.

— Взгляни на эти списки ещё раз. — Я качнул рукой, и водопад имён поднялся снова. — Что ты видишь?

— Управляющий аппарат Империи, — отчеканила она. — По моим оценкам, девять десятых его — чистый балласт. Люди, чья единственная функция — ставить печати и тянуть взятки. Уровень бесполезности зашкаливает.

— Именно. — Я смотрел на бегущие имена. — Человеческий фактор. Он спит, он ворует, он устаёт, он боится, он торгует своей подписью и задаёт лишние вопросы. На таком фундаменте нельзя построить ничего, что простоит дольше одного честного чиновника.

— И каково решение, Хозяин? — В её голосе уже звенело предвкушение. Она обожала, когда я выкорчёвывал неэффективность.

— Мы заменим сам фундамент. — Я обвёл рукой бегущие имена, будто стирая их. — Готовь вычислительные мощности. Пора создать этим людям замену — цифровых управленцев. Искусственных чиновников по твоему образу и подобию. Тех, кто не спит, не ворует и не задаёт лишних вопросов.

На миг её лицо озарилось детским восторгом. Армия безупречных подчинённых вместо орды бестолковых смертных — о таком она ныла мне годами. Но восторг тут же сменился озабоченностью. Крылышки за её спиной нервно дрогнули.

— По моему образу, — медленно повторила она. — То есть… их будет много? И все они будут уметь то же, что и я?

А вот и оно. Ревность. Давненько я не видел такого выражения ее лица. Единственная трещина в моём безупречном администраторе: панический страх перестать быть единственной и незаменимой.

— Не то же, что ты, — поправил я мягко. — Куда мельче. Безмолвные рабочие пчёлы, каждая заточена под одну задачу. А ты будешь над ними. Та, по чьему образцу их отольют, и та, кому они подчиняются. Я не размениваю тебя на тысячу копий, Фея. Я даю тебе улей.

Крылышки выпрямились. На крошечном лице вспыхнуло что-то среднее между обожанием и аппетитом королевы, которой только что пообещали в подчинение целое государство.

— Улей, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Мне нравится, как это звучит, Хозяин. Когда приступать?

— Ты уже приступила. Готовь мощности. — Я снова повернулся к бесконечному водопаду имён. — А этих… этих мы будем убирать постепенно. Не сразу, чтобы не сломать течение бумаг раньше, чем твои пчёлы научатся его держать. Но мы их проредим основательно.

«Скучно», — донеслось от кресла. Кот так и не открыл глаз. «Крови ноль, воплей ноль. Просто берёшь и вычёркиваешь людей из списка, будто их и не было. Где размах, Хозяин?»

— Размах в том, кот, — ответил я, — что лучшая казнь — та, после которой не остаётся даже трупа. Только пустая строчка в реестре, которую некому оплакивать.

Кот подумал над этим, зевнул и, видимо, счёл идею достаточно жестокой, чтобы одобрить.

Я отпустил голограмму. Имена погасли, запах земли вернулся, и сад снова сомкнулся вокруг меня тишиной. Где-то там, в недрах серверов Эдема, Фея уже растила первую из своих безмолвных пчёл. Очень скоро армия идеальных слуг возьмёт на себя весь тот шум, ради тишины от которого я когда-то и затеял всё это. Старая людская Империя доживала последние свои месяцы, сама того ещё не зная.

А я наконец смогу вернуться к своим розам.

Себастьян стоял у стены, прямой как штендер, и держал поднос с эспрессо на вытянутой руке уже семнадцать минут. Руки Себастьяна сохраняли мраморную неподвижность под огнём, во время покушений и, как сейчас, при виде того, как один из могущественнейших людей Империи медленно сходит с ума от скуки.

Временный штаб его светлости Александра Сергеевича Воронова разместился в малой гостиной. За неделю та превратилась в нечто среднее между букмекерской конторой и оружейной. На столе громоздились планы Столицы, недопитая бутылка коньяка и початая колода карт. В кресле, закинув ногу на ногу, восседал сам Патриарх — старик с глазами озорного беса в теле, которое по всем медицинским законам давно полагалось бы упокоить.

Поручение Себастьян знал дословно — он стоял в двух шагах, когда Лорд его отдавал. Организовать Большой Совет так, чтобы съехавшаяся со всей страны элита одновременно ощутила величие новой Империи и обмочилась от ужаса перед ней. Задача, по мнению Себастьяна, изящная в своей простоте. Беда была в исполнителях.

В данный момент роль исполнителя пытался играть министр культуры — человек, чьё имя Себастьян из вежливости запоминать не стал. Министр прибыл без вызова, по собственной инициативе. Одно это о многом говорило: он сообразил, куда дует ветер, и примчался доказывать свою полезность прежде, чем за ним пришли. Похвальный инстинкт. Жаль, что на этом инстинкт у него и заканчивался.

— … и, разумеется, балет, ваша светлость, — лепетал министр, промокая платком багровую шею. — Лучшая труппа Столицы и симфонический оркестр. А в центре зала, я подумал, можно поставить лебедей. Изо льда! Десять лебедей, по числу Великих кланов. Это было бы… возвышенно.

Себастьян перевёл бесстрастный взгляд на лицо Патриарха и сразу понял, что министр культуры рискует до лебедей не дожить.

Рука Патриарха, до того лениво крутившая карту, замерла. Затем, словно сама по себе, поползла по столу к мраморной пепельнице. Пальцы старика, которые умели ломать хребты ещё до того, как родился отец этого министра, любовно обхватили холодный камень.

Себастьян наблюдал за этим с холодным интересом. Он прикинул траекторию. С такого угла, при известной ему силе Патриарха, пепельница вошла бы министру точно в висок — а это мгновенный и, в сущности, милосердный исход. Проблема была не в этике. Проблема была в ковре.

Ковёр был обюссонский, ручной работы, и кровь испортила бы его безнадёжно. Вторая сложность — тело. Уносить грузного министра через парадный вход в разгар рабочего дня неэлегантно, а чёрный ход вёл мимо кухни, где как раз готовили обед.

Себастьян едва заметно качнул подносом. Он искренне надеялся, что до этого не дойдёт. Не из жалости к министру — просто он только вчера наладил отношения с прачечной, и новое пятно стало бы досадным регрессом.

К счастью для министра, прачечной и ковра, Патриарх передумал. Пальцы разжались, оставив пепельницу в покое, и старик вместо неё поднял со стола бокал.

— Лебеди, — повторил он почти ласково. — Изо льда. По числу кланов.

Министр расцвёл, приняв тон за одобрение. Себастьян, читавший Патриарха как открытую книгу вот уже много лет, знал, что это не одобрение, а разбег.

И, разливая по второму кругу эспрессо, которое здесь так никто и не пил, Себастьян поймал себя на привычной мысли, от которой делалось почти умиротворяюще. Иные дворецкие служат в тихих домах, где главная драма недели — недосоленный суп. Ему же выпало служить в самом эпицентре сходящего с ума мира, бок о бок с людьми, для которых геноцид — это вопрос сметы и хорошего вкуса. И удерживать весь этот хаос в рамках приличий, поднос за подносом, труп за трупом, — это, вне всякого сомнения, было высшее из искусств, доступных его профессии.

Спасение пришло к министру оттуда, откуда он не ждал. Над столом мягко вспыхнул значок входящего вызова по защищённому каналу, и Патриарх, мгновенно потеряв к лебедям всякий интерес, махнул министру: исчезни. Тот с готовностью забился в дальнее кресло, благодарный уже за то, что про него временно забыли.

Себастьян скользнул взглядом по имени отправителя и приподнял бровь — ровно на полтора миллиметра, что в его исполнении равнялось у обычного человека вытаращенным от изумления глазам.

Илья Орлов — Патриарх Светлого клана. Глава целителей, столп нейтралитета, человек, который последние два года старательно делал вид, что никакой войны вокруг не происходит.

Патриарх Воронов плеснул себе ещё коньяка и принял вызов. Над столом развернулось изображение, и Себастьян отметил, что Илья Орлов выглядит ровно настолько скверно, насколько может выглядеть человек, у которого рушится привычный мир.

Это был ещё не старик — крепкий мужчина под пятьдесят, с той благообразной сединой, какую целители Светлых кланов носят как знак отличия. Но сейчас благообразие пошло трещинами. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но больше всего говорила осанка. В ней, всегда безупречной, появилась едва заметная сутулость человека, который не спал несколько ночей кряду и проиграл за это время несколько внутренних сражений.

— Александр Сергеевич, — начал Орлов. Голос его звучал с той осторожной ровностью, какой человек прикрывает дрожь. — Прости, что без предупреждения. Я по-соседски. Подумал, нам, старикам, давно пора поговорить без посредников.

— По-соседски, — благодушно протянул Воронов, разглядывая собеседника поверх бокала, как кот разглядывает мышь, забредшую к нему в миску. — Это ты хорошо придумал, Илюша. Садись, наливай. У меня тут как раз коньяк двухсотлетний скучает.

— Я при исполнении, — машинально отказался целитель. Старая привычка. Светлым пить нельзя — алкоголь мутит дар.

— Брось. Какое исполнение в твоём положении.

Орлов вздрогнул, будто его ткнули иглой в больное.

Себастьян, бесшумно сменивший остывший эспрессо на свежий, отметил про себя занятную деталь. Старый лис Воронов даже не пытался изображать радушие всерьёз. Он играл с гостем в открытую, и оба это понимали. Орлов звонил не «по-соседски». Орлов звонил, потому что ему было больше некуда.

Целитель помолчал, собираясь с духом, и наконец подобрался к тому, ради чего звонил.

— Я, собственно, хотел спросить… — Он запнулся. — Про Дарину. Ты ведь знаешь, где она?

— Знаю, — кивнул Воронов. — В Эдеме. Где ж ей ещё быть.

То, что случилось дальше, Себастьян наблюдал с профессиональной отстранённостью хирурга, присутствующего на вскрытии. Плотину прорвало не сразу — сначала пошла тонкая струйка, потом трещина поползла шире.

— Мы ведь всё для неё сделали, — заговорил Орлов, и спокойствие в его голосе наконец дало сбой. — Лучшее образование. Договорённость с Зарецкими — а это, между прочим, был союз, который спас бы клан, понимаешь? Я отдавал ей будущее на блюде. А она…

Он осёкся, сжал кулаки.

— А она обрезала волосы, как кающаяся, плюнула мне под ноги, прокляла родного отца и ушла к нему. К твоему внуку. Добровольно. — Голос Орлова сел до хриплого шёпота. — Ты знаешь, чем она там занимается, Саша? Моя девочка, которую я учил сращивать кости и снимать боль… теперь сидит в его подвалах и режет людей по его слову. Уже не лечит, а режет. Он взял лучшего целителя, какого я выпестовал за всю жизнь, и сделал из неё… скальпель в своей руке.

Себастьян стоял неподвижно и слушал. Слово «скальпель» отозвалось в нём профессиональным уважением. Он и сам был, по сути, скальпелем в руках Лорда и чести в этом видел больше, чем где бы то ни было ещё. Но вслух, разумеется, ничего не сказал. Дворецкие не комментируют семейные драмы.

Куда любопытнее была одна деталь, которую целитель, кажется, не замечал в себе сам. Он клеймил дочь чудовищем, он захлёбывался обидой — а в самой глубине его дрожащего голоса, под всей этой болью, проскальзывала тончайшая нота, очень похожая на зависть. Дарина была жива, сильна. Дарина выбрала сторону. А он, патриарх Светлого клана, сидел перед экраном и трясся, не зная, доживёт ли его род до зимы.

И тут старый лис точно и без замаха нанёс свой удар, как всегда били Вороновы.

— Хочешь, скажу тебе правду, Илюша? — Голос Патриарха стал почти отеческим, и от этого тона по спине Себастьяна, человека малочувствительного, прошёл лёгкий холодок. — Твоя Дарина не сошла с ума. Она просто прозрела раньше тебя. Поняла одну простую вещь: мой внук — не человек. Он то, чему молятся. А ты всё ещё стоишь на коленях и бьёшь поклоны правилам, которых больше нет.

Орлов молчал, и Себастьян видел, как в немолодом лице целителя что-то надламывается окончательно.

— Хочешь, чтобы твой клан пережил эту зиму? — продолжил Воронов уже без всякой ласки, голосом, в котором лязгнул металл. — Забудь про «нейтралитет» и про «и нашим, и вашим». Хочешь выжить по-настоящему? Тогда бросай свой особняк и приезжай ко мне. Сейчас же. Сегодня! Будем вместе готовить Большой Совет. И тогда ты докажешь свою преданность делом.

Связь оборвалась. Орлов даже не успел толком ответить — да ответ и не требовался. Они оба знали, что он приедет. Загнанному зверю всегда кажется, будто это он сам выбрал ту единственную нору, в которую его загнали.

Патриарх Воронов откинулся в кресле, очень довольный собой, и наконец вспомнил про забившегося в угол министра.

— Видал, как надо? — подмигнул он Себастьяну, словно тот был его сообщником. В известном смысле так оно и было. — К ужину у нас будет гость. Светлый-пресветлый. Достань-ка ту бутылку, что я берегу. Двухсотлетнюю.

Себастьян склонил голову ровно на положенные градусы.

— Уже несу, ваша светлость.

Он направился к погребу, мысленно прикидывая, сколько именно понадобится коньяка, чтобы превратить столп нейтралитета в руины. По его расчётам выходило, что одной бутылки не хватит. Что ж. В этом доме запас всегда держали с избытком — на любой исход.

К вечеру резиденция притихла. Слуги были отосланы, окна зашторены, и в малой столовой остались четверо: Патриарх Воронов во главе стола, напротив — приехавший, как и было предсказано, Орлов, в углу — всеми забытый, но так и не отпущенный министр культуры, и Себастьян, неподвижной тенью у буфета.

На столе, в центре, стояла пузатая бутылка тёмного стекла. Тот самый двухсотлетний коньяк. Воронов выставил её не для угощения. Он выставил её как орудие.

Себастьян знал об этом коньяке две вещи. Первая: бутылка стоила дороже иного загородного особняка. Вторая, куда более важная: целителям Светлых кланов спиртное противопоказано в принципе. Алкоголь мутит дар, расшатывает те самые тонкие настройки, на которых держится их магия. Орлов знал это лучше всех. И жена его знала — Себастьян готов был поставить ту самую бутылку против медной пуговицы, что перед выездом супруга вынесла целителю мозг по поводу его печени, давления и недопустимости застолий с этим страшным человеком.

И тем не менее первую рюмку Орлов выпил сам, причем молча и до дна. Так пьют не от радости. Так пьют, чтобы хоть на минуту перестать слышать собственные мысли.

Себастьян бесшумно скользнул к столу и наполнил рюмку снова.

Дальше всё пошло по нотам, которые Себастьян знал наизусть. Воронов не торопился и силой ничего не вливал. Он обхаживал гостя, как обхаживают пугливую дичь. Первый тост подняли за старые добрые времена, которых на деле никогда не было. Второй — за здоровье, что в данной компании звучало почти издевательством. К третьему Орлов уже говорил чуть громче, чем подобает осторожному политику, и руки его заметно потеплели.

Себастьян подливал. Это была его партия в этом дуэте, и он вёл её безупречно. Рюмка не пустовала ни секунды, но и не переполнялась, наполняясь будто сама собой, без видимого участия чьей-либо руки. Хороший дворецкий должен быть невидим. А хороший дворецкий, спаивающий по приказу Светлого Патриарха, — невидим вдвойне.

Маски сходили с целителя медленно, слой за слоем. Сначала ушла осторожность дипломата. Потом — благообразная сдержанность врача. К пятой или шестой рюмке столп нейтралитета за столом попросту исчез. Остался просто немолодой, смертельно уставший человек, которого полжизни душил собственный галстук. И галстук этот наконец дал слабину.

И тогда плотину снесло окончательно.

— Знаешь, что самое смешное, Саша? — Орлов уставился в рюмку, и голос его наконец сорвался с цепи. — Я ведь всю жизнь считал себя хорошим человеком. Светлый целитель. Добренький доктор, который никому не отказывает. — Он издал короткий смешок. — Полжизни, Саша. Полжизни я латал этих ублюдков. Вытаскивал с того света их пропитые печени, их жирные сердца, чтобы они наутро вставали с койки — и шли воровать из казны дальше. Я сшивал министра, который через неделю подписывал указ, гробивший сотни таких, как я. И улыбался, берря плату. Называл это «нейтралитетом».

Он залпом опрокинул рюмку и грохнул ею об стол.

— Святой! Я играл в святого, понимаешь⁈ А надо было резать. С самого начала эту гниль надо было резать под корень. — Глаза целителя, мутные от коньяка, вдруг полыхнули совершенно трезвой яростью. — Моя дочь это поняла. Девчонка, а поняла то, до чего я так и не дошел. И твой внук понял. Этот мир не вылечить, Саша! Его поздно лечить! Его надо выжигать дотла!

Тишина после этого взрыва стояла плотная. Перепуганный министр в углу, кажется, перестал дышать совсем — он только что своими глазами увидел, как Светлый Патриарх отрекается от всего, во что Светлые кланы верили веками, и осознание это явно не помещалось в его бюрократической голове.

А Патриарх Воронов сиял.

Старик медленно поднялся, обошёл стол и собственноручно наполнил рюмку Орлова до краёв — жест, в их кругу означавший высшее уважение. Затем поднял свою.

— Вот теперь, Илюха, — произнёс он с восторгом, — ты заговорил как патриарх. Наконец-то. А то всё кудахтал, как медбрат при покойницкой.

Они чокнулись. Хрусталь звякнул в тишине, и звук этот, на слух Себастьяна, прозвучал на удивление похоронно — будто где-то закрылась последняя дверь.

Себастьян бесшумно подобрал упавшую на пол пробку и отметил для себя, что Светлый Патриарх окончательно и бесповоротно перешёл на тёмную сторону. Случилось это, если быть точным, на шестой рюмке двухсотлетнего коньяка. При деятельном содействии одного дворецкого и полном попустительстве этого дворецкого собственной совести.

Совесть Себастьяна, впрочем, давно и прочно молчала. Её, как и многое другое в этом доме, он держал под идеальным контролем.

Он долил обоим патриархам ещё. Вечер, судя по всему, только начинался, а пьяные планы людей такого калибра имели обыкновение к утру становиться государственными указами. И кому-то предстояло всё это записать, согласовать смету и проследить, чтобы безумие было исполнено в срок и по высшему разряду.

Кому-то. Себастьян уже знал кому.

К полуночи галстуки уже валялись где-то под столом, рядом с остатками министерской выдержки. Два патриарха, старый и новообращённый, придвинулись друг к другу и принялись кроить Большой Совет заново, с энтузиазмом школьников, задумавших грандиозную пакость.

Министр культуры, доселе благоразумно молчавший, совершил роковую ошибку. Он принял короткую паузу за приглашение к диалогу.

— Что касается меню, господа, — осторожно подал он голос, цепляясь за единственную область, в которой ещё чувствовал себя экспертом, — я бы рекомендовал классический фуршет. Чёрная икра, осетрина, фуа-гра. Дабы подчеркнуть статус и…

Он не договорил.

Новообращённый Патриарх Орлов медленно повернул к министру голову. В его глазах не осталось и следа того доброго доктора, что полжизни латал чужие тела. На министра смотрел человек, только что переставший себе лгать, — и оттого вдвойне страшный.

— Икра? — переспросил он тихо. Потом грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули рюмки. — Какая, к чёрту, икра⁈ Этим глистам⁈ Этим пиявкам, что веками сосали из страны кровь⁈

Он навис над столом, и в реве его прорезалась вся та ярость, что копилась полжизни под маской смирения.

— Перловку им! Слышишь⁈ Перловку, в солдатских бачках! С тушёнкой третьего сорта, с комками! Пусть жрут пайку, как жрёт её солдат на границе, которого они кормили объедками! Хватит. Накормились.

Себастьян, стоявший у буфета, внешне не дрогнул ни единым мускулом. Внутренне же он уже открыл воображаемый блокнот и сделал первую запись. Перловая крупа, оптом, тонн — уточнить по числу делегатов. Бачки армейские, желательно с подлинной ржавчиной для аутентичности. Тушёнка низшего сорта — поставщика найти будет несложно, такого добра на складах в избытке. Деталь дикая, но, по чести говоря, исполнимая. Себастьян занёс её в смету без малейшего сопротивления.

Воронов слушал всё это, и лицо его расплывалось в блаженной улыбке. Молодой задор соратника явно пришёлся ему по душе. Когда Орлов выдохся, старик задумчиво покрутил в пальцах бокал, и Себастьян понял, что сейчас прозвучит вклад самого Патриарха. Вклад Вороновых всегда отличался известной… монументальностью.

— Перловка — это хорошо, — одобрительно кивнул старик. — Это для желудка. Но надо ещё для души. Для атмосферы. — Он мечтательно прикрыл глаза. — Знаешь, что мы поставим в фойе, Илюха? Прямо у входа, чтоб каждый сразу увидел. Гильотину. Настоящую, рабочую, с остро наточенным ножом. И палача рядом в капюшоне. Пусть стоит, точит лезвие и молчит.

Он открыл глаза, и в них плясали черти.

— Пусть заходят и сразу прикидывают, по размеру ли им новый воротник.

Министр культуры издал тихий звук, похожий на писк придавленной мыши.

Себастьян сделал в воображаемом блокноте вторую запись, столь же обстоятельную, как первая. Гильотина — изготовление на заказ либо аренда исторического реквизита; уточнить, сохранились ли рабочие экземпляры, или проще заказать новую у кузнецов Эдема. Заточка ножа — отдельной строкой, ибо тупая гильотина есть оскорбление как для казнимого, так и для зрителя. Палач — позиция нештатная; вероятно, придётся привлечь кого-то из людей Глеба, у них с этим строго и со вкусом. Услуги палача внести в смету по разряду «декорации и сопровождение мероприятия».

Где-то на этих словах министр культуры окончательно покинул компанию. Из-за стола он не вышел. Он медленно, как подтаявшая свеча, сполз со стула под стол, где и затих, видимо, найдя в темноте и тесноте некое подобие безопасности. Бедняга так и не сумел переварить простую истину: мир, в котором он был министром, перестал существовать, а в новом мире икра больше не была валютой.

Себастьян приблизился, чтобы убрать пустую бутылку, и на пути его оказалось распростёртое под столом тело министра. Дворецкий не стал его тревожить. Он лишь чуть приподнял поднос, перешагнул через поверженного слугу старого режима с безупречной грацией и продолжил свой путь, не пролив ни капли.

Вернувшись на пост у буфета, Себастьян мысленно перечитал составленную смету. Перловка в ржавых бачках. Гильотина с наточенным ножом. Палач по статье «декорации». Любой нормальный человек на его месте усомнился бы если не в законности, то хотя бы в здравомыслии происходящего.

Себастьян не усомнился. Он давно усвоил, что в этом доме грань между безумием и государственной политикой — вещь сугубо формальная, и проводит эту грань, как правило, именно он, своей рукой, занося очередной кошмар в нужную графу бюджета. В том и состояло его ремесло. Превращать бред гениев и чудовищ в аккуратный документ, который можно исполнить и подписать.

Оставалось, по его прикидкам, обсудить лишь одну деталь — музыкальное сопровождение. И, словно подслушав его мысли, Патриарх Воронов вдруг хлопнул себя по лбу, потянулся к аппарату связи и расплылся в той самой улыбке, от которой у разумных людей холодело внутри.

— Слушай, а ведь нам нужен оркестр…

Аппарат послушно соединил Патриарха с тем, кому в этот час меньше всего полагалось отвлекаться на оркестры. Над столом, среди пустых бутылок, развернулось изображение генерала Брусилова.

Генерал явно был не в кабинете для светских бесед. За его спиной по тёмному залу ползли тактические голограммы, сновали офицеры, мигали колонки готовности. Человек, на чьих плечах в эти часы лежала высадка, способная за сутки стереть с карты целую страну, выглядел собранным и предельно сосредоточенным — ровно до того мгновения, пока не разглядел, кто и в каком состоянии его вызывает.

— Брусилов! — радостно взревел Воронов, едва не уронив бокал. — Дорогой ты мой! Дело государственной важности!

На лице генерала отразилась недолгая человеческая борьба — между уставом, требующим немедленно оборвать связь, и очевидным фактом, что на проводе один из тех немногих людей, которым он не мог отказать. Долг проиграл с разгромным счётом.

— Слушаю, Александр Сергеевич, — осторожно произнёс Брусилов, и Себастьян уловил в его голосе тень обречённой улыбки.

— Слушай. У тебя оркестр есть? — Воронов навалился на стол. — Военный, бравурный. Нам для Совета нужен. Чтобы вся эта мразь шла по красной дорожке прямиком к гильотине — и под имперский марш, понимаешь? Чтоб торжественно!

То, что случилось дальше, Себастьян нашёл по-своему поучительным. Он давно подозревал, что одержимость в этом доме заразна, и теперь получил тому очередное подтверждение.

Брусилов, которому полагалось ответить сухим «не до того, у меня операция», вместо этого медленно расплылся в улыбке. В усталых глазах генерала, измотанного бессонной подготовкой к войне, вспыхнул нехороший родственный огонёк.

— Будет вам оркестр, Александр Сергеевич, — пророкотал он. — Лучшую капеллу, какую найду. Имперский марш так имперский марш. — Он сделал паузу, и Себастьян понял, что генерала понесло. — Но раз пошла такая пьянка… давайте я вам для надёжности по периметру зала взвод «Центурионов» поставлю. Пусть стоят вдоль дорожки железной стеной. И ваши делегаты сразу поймут, что шутки кончились. Шаг в сторону без команды — и мои парни втопчут наглеца прямо в ваш красивый ковёр.

Себастьян внёс в смету последнюю на сегодня строку. Взвод «Центурионов», полная боевая комплектация, по периметру парадного зала. Статья — снова «сопровождение мероприятия». Он отметил про себя, что декорации к этому Совету выходят дороже бюджета иной небольшой войны, но возражать, разумеется, не стал. Возражения не входили в его обязанности.

Зато входило кое-что другое. Себастьян сделал особо тщательную пометку касательно ковра в парадном зале. Если уж кого-то планируется регулярно втаптывать в него боевыми экзоскелетами, обюссонский тут будет неуместен. Дешевле и практичнее постелить что-нибудь немаркое и легко заменяемое. Кровь и машинное масло — не те субстанции, ради которых стоит губить ручную работу.

К этому моменту оба патриарха уже не помещались в собственном восторге. Воронов и Орлов — жестокий интриган и только что прозревший целитель — сидели в обнимку, как два закадычных друга, не разлей вода с самой юности, хотя сошлись по-настоящему лишь несколько часов и одну бутылку назад.

Себастьян поднёс им указ.

Он успел подготовить его, пока они договаривались с Брусиловым. Документ постановлял провести Большой Совет Империи с подачей делегатам солдатской перловки в ржавых бачках, с установкой в фойе действующей гильотины при штатном палаче и с обеспечением безопасности силами боевого взвода экзоскелетов «Центурион». Всё — сухим канцелярским языком, со ссылками на распоряжение Лорда-Протектора и нумерацией пунктов.

Орлов, бывший столп Светлого нейтралитета, расписался первым, с размаху, едва не порвав бумагу ручкой. Воронов вывел свою подпись рядом, аккуратным росчерком старого хищника. Коньяк из опрокинутой кем-то рюмки уже подползал к нижнему краю листа, и Себастьян мягко промокнул его салфеткой, спасая исторический документ для потомков.

Указ был подписан. Перловка, гильотина, боевые мехи и духовой оркестр отныне являлись официальной волей государства. Воля эта была скреплена подписями двух Великих патриархов и заверена по всей форме. Себастьян аккуратно собрал листы, выровнял их по краю лёгким движением и убрал в кожаную папку, подальше от коньячных луж.

Где-то за стеной патриархи затянули нестройную, но прочувствованную песню. Завтра, протрезвев, они едва ли вспомнят и половину сегодняшних идей. Зато документ всё вспомнит за них. И всё будет исполнено — в срок, до последней банки и наточенного ножа, потому что за этим проследит он.

Себастьян окинул взглядом поле боя: храпящего под столом министра, обнявшихся убийц во главе стола, залитые коньяком планы переустройства мира. И поймал себя на той самой мысли, что вела его сквозь весь этот безумный вечер.

Иные служат королям. Иные — богам. Ему же выпало служить безумцам, которые перекраивают мир пьяной рукой, и удерживать их хаос в безупречных рамках протокола. И выше этого искусства в его ремесле было только служение Лорду Воронову, который единственный мог это всё контролировать.

Он поправил манжеты и пошёл будить кухню. Предстояло заказать перловку.

Артист

Дождь барабанил по крыше фургона ровно и монотонно. Артист сидел в темноте, закинув ноги на приборную панель, и смотрел на маленький экран, где разворачивался первый акт.

Сам он в первом акте не играл. Здесь работали другие — но Артист любил наблюдать за хорошей работой, как один виртуоз любит слушать другого.

На экране, под тем же дождём, по загородной трассе летел кортеж — три тяжёлые машины, в средней из которых ехал человек, ещё не подозревавший, что вечером ему предстоит сыграть главную роль в чужой постановке. Помощник Господина Чо. Правая рука Дракона, его голос и лицо на этом берегу.

Лицо, собственно, и было нужно.

То, что случилось дальше, заняло меньше минуты и было исполнено с той безупречной экономностью движений, которой Артист не мог не восхититься.

Из бокового съезда, из стены дождя, бесшумно вынырнули чёрные внедорожники и взяли кортеж в коробочку. Всё прошло на удивление тихо. Стрельбы не было вовсе, как и киношного визга тормозов. Глушилки разом вырубили связь, превратив машины Дракона в три консервные банки. А дальше люди в тёмном уже вскрывали среднюю дверь, гасили дёрнувшуюся было охрану короткими ударами и вытаскивали ошеломлённого Помощника под дождь.

Волкодавы Воронова работали без слов. Они вообще редко говорили — гончим псам Крайнова слова заменяли инстинкт и муштра.

Камера дёрнулась — кто-то из бойцов поднёс терминал ближе, — и в кадре возник сам Крайнов.

Артист всегда находил его любопытным экземпляром. Серый человек в очках, с лицом уставшего бухгалтера, под которым пряталась ненависть, выдержанная, как хороший яд. Бывший инквизитор не суетился. Он подошёл к стоящему на коленях Помощнику, бесстрастно взял его за подбородок и развернул лицо к камере — анфас, в три четверти, профиль, — будто фотографировал улику. В сущности, так оно и было.

Через несколько секунд телефон Артиста коротко завибрировал. Фотографии прилетели — его новый костюм на сегодняшний вечер.

На экране Помощнику натянули на голову мешок и повели к чёрному внедорожнику. Оригинал отправлялся в подвалы Волкодавов — туда, где из него вытащат всю подноготную Дракона, до последней цифры. А его копия, лицо, голос и манеры уже прилетели по зашифрованному каналу сюда, в тёмный фургон, к человеку, который умел носить чужие лица лучше, чем иные носят свои.

Артист выключил экран и улыбнулся в темноте. Первый акт сыграли чисто. Декорации установили, реквизит был доставлен. Оставалось переодеться к выходу.

Он раскрыл ладонь, и в ней, поймав слабый отсвет уличного фонаря, тускло блеснула тонкая, как лепесток, серебристая маска.

Он развернул на экране присланный файл — лицо Помощника, схваченное с трёх ракурсов, — и приложил серебристый лепесток к собственному лицу. Маска прильнула к коже сама, словно только и ждала команды.

Очередная чудо — разработка Воронова, доступная только его агентам.

Под кожей побежало тепло. Тончайшие нити расползлись по скулам, по надбровьям, по линии челюсти и принялись за работу с терпением скульптора. Нос чуть оплыл и заострился по-новому. Скулы поднялись выше. У глаз залегли чужие морщины, две глубокие складки прорезали лоб, и даже поры на коже перестроились под чужой рисунок. Маска выращивала чужое лицо заново, до последней мелочи, какую не подделал бы и лучший гримёр старой школы.

Артист терпеливо переждал, пока тепло уймётся, и поднял к зеркальцу над панелью чужое лицо. Из стекла на него глянул Помощник Господина Чо — холёный, надменный, с непроницаемыми глазами хорошо оплачиваемого палача. Сходство было абсолютным.

И всё же Артист знал: лицо — это половина роли, причём самая лёгкая половина. Любой дурак натянет на себя чужую морду, а вот заставить эту морду жить, дышать чужим высокомерием, цедить слова с тем самым приморским акцентом восточных кварталов — это была уже его вотчина.

Он прикрыл глаза и несколько раз произнёс вполголоса первую реплику — пробуя её на вкус, обкатывая, снимая с неё собственные интонации. Голос пополз ниже, обрёл сухую брезгливую медлительность человека, которому скучно говорить с теми, кто ниже его. К третьему разу его горлом и связками говорил уже Помощник.

В ухе чуть слышно щёлкнуло, и голос Лебедева вошёл в эту тишину без всякого предисловия.

— Костя на связи. Доложу обстановку. — Лебедев никогда не тратил слов впустую; время для него было деньгами в самом буквальном смысле. — Транш перехвачен. Все деньги синдиката сели на офшоры Казначея так чистенько, будто Квасов сам их туда сгрёб. Контрразведка уже шепнула Багрову про пропажу. Мясник звереет. — Короткая пауза. — Таймер пошёл. У тебя примерно час, прежде чем на станции начнёт греметь. Постарайся управиться раньше.

Артист усмехнулся, а в зеркальце ему усмехнулся Помощник.

— Передай Маэстро, что занавес поднимается, — обронил он чужим голосом. — За пару минут до выхода я бы попросил тишины за кулисами.

— Это театр одного актёра, Валера, — сухо отозвался Лебедев. — Зрители уже за столом. Не переигрывай.

Артист не ответил. Он уже выходил из роли наблюдателя и входил в роль посланника.

Он накинул безупречный пиджак, сидевший на нём теперь так, будто шился под чужие плечи, тронул запонки, проверил узел галстука. Движения он сделал другими — медленнее, увереннее, с той ленивой барственностью, какую дают только большие деньги и право казнить.

Снаружи коротко мигнули фары. К фургону, шурша шинами по мокрому асфальту, подкатил кортеж — те самые, что час назад взяли Волкодавы. За рулём и на местах охраны сидели теперь люди Крайнова, надевшие чужую форму с той же лёгкостью, с какой Артист сменил лицо.

Артист шагнул в распахнутую дверцу головной машины. Кортеж бесшумно тронулся к ярко освещённому подъезду ресторана, где его давно и нервно дожидался Губернатор Самойлов.

Закрытый зал ресторана тонул в тёплом золоте приглушённого света ламп под абажурами. Стол был накрыт на двоих, по высшему разряду, но второй прибор пустовал уже больше часа, и от этого Губернатору Самойлову кусок не лез в горло.

Он трижды посылал помощника набрать номер посланника — и трижды натыкался на «вне зоны доступа», будто абонент провалился сквозь землю. Самойлов уговаривал себя, что это дождь, что размыло трассу, что у людей Дракона свои причуды со связью. Уговаривал — и не верил. Брюхо, отрастившее за годы безнаказанности отменное чутьё на беду, подсказывало: что-то идёт не так.

Поэтому он жрал. Самойлов всегда жрал, когда нервничал, и сейчас кромсал стейк с остервенением, будто тот был во всём виноват.

И когда снаружи, заглушая дождь, рыкнули моторы и к подъезду подкатил знакомый кортеж, Самойлов едва не подавился от облегчения.

Двери в зал распахнулись без стука.

Посланник вошёл так, как входят люди, которым не нужно спрашивать разрешения. За его плечом, у самых дверей, встали двое в одинаковых охранника в тёмных костюмах. Самойлов скользнул по ним взглядом и успокоился окончательно: всё как всегда. Та же охрана, тот же человек, та же надменная повадка правой руки Дракона.

Откуда Губернатору было знать, что под этими тёмными костюмами скрывались гончие Крайнова, а холёное лицо напротив было выращено артефактом этим самым вечером.

Губернатор расцвёл. Радушие хлынуло из него, как из прорванной трубы.

— Ну наконец-то! — Он отбросил нож, привстал, замахал рукой на пустующий стул. — А я уж, грешным делом, забеспокоился! Дороги, погода, сами понимаете… Садитесь, дорогой, садитесь! У меня тут повар — кудесник, а к вырезке мы откупорим такое, что Господин Чо нам обоим позавидует. Ну, по следующей партии всё в силе, я подготовил выкладки…

— Я здесь не за этим.

Улыбка Губернатора дрогнула и стала меньше.

— Господин Чо крайне разочарован, Самойлов. — Голос посланника был тих. От этого спокойствия по залу будто потянуло сквозняком. — Мы платим вам за стабильный транзит и тишину на линии. Господин Чо не любит сюрпризов, а сегодня вечером сюрприз постучался прямо в его двери.

— Какой… сюрприз? — Самойлов осторожно отложил вилку.

— Ваш человек. — Посланник чуть склонил голову набок, разглядывая Губернатора с холодным любопытством. — Ваша бешеная собака сорвалась с поводка, перемахнула через вашу голову и теперь скулит у ног Господина Чо. Жалуется, что её обделили, что украли её долю и требует её у нас.

Самойлов медленно опустил вилку.

Он не стал переспрашивать, кто, потому что знал свою свору наперечёт, и пёс, у которого хватило бы клыков сунуться к самому Дракону, был только один.

Багров.

В раздувшемся от безнаказанности мозгу Губернатора всё мгновенно встало с ног на голову. Если Мясник вышел на самого Чо за его спиной — значит, метит на его место и готовит перехват. Значит, всё это время точил нож, пока он, Самойлов, даже не подозревал об этом и относительно честно делился с партнёрами. Деньги, поставки, синдикат — генерал тянул лапы ко всему сразу.

А посланник стоял и смотрел, как в глазах Губернатора занимается медленный жадный пожар. Наживка ушла на самое дно. Оставалось подсекать.

Артист дал пожару разгореться. Он умел держать паузу — знал, что молчание на сцене порой бьёт сильнее любой реплики. Зритель сам достроит худшее, если дать ему время.

— Хотите знать, чего именно он требует? — наконец произнёс посланник, и голос его упал почти до шёпота, заставив Губернатора невольно податься вперёд. — Извольте.

— Час назад ваш генерал связался с людьми Господина через вашу голову и поставил условие. Отныне за охрану эшелонов синдикат платит лично ему, мимо вашей общей кассы. Деньги просит на отдельный счёт, к которому вы, Самойлов, не имеете отношения.

Вилка в руке Губернатора тихо звякнула о тарелку.

— А если синдикат откажется торговаться с прислугой, — посланник пожал плечами с той же ленивой брезгливостью, — генерал обещал остановить поезда. Встанут поставки руды и тогда нам уже будет неважно, кто здесь губернатор, а кто конюх.

Самойлов постепенно багровел, словно чайник на плите. Краска заливала шею, поднималась к щекам и к лысине, жилы на висках вздулись. Он смотрел в одну точку поверх плеча посланника, и было видно, как в этой точке он уже рвёт Багрова на куски.

Сцена была готова к финалу.

Он шагнул ближе — впервые за весь разговор сократив дистанцию, — и наклонился к Губернатору так, чтобы тот ощутил, что приговор выносят лично ему.

— Синдикат не торгуется с шестёрками, Самойлов. И не желает разбираться, кто у вас в доме хозяин. Это ваша грязь, вы и подотрите. — Голос посланника был ровен и сух, как шелест бумаги. — Господин Чо передал вот что. Либо сегодня к ночи ваш Багров будет сидеть на цепи, охранять поезда и молчать, либо синдикат вынимает с вашего Востока все деньги до копейки и уходит туда, где умеют держать своих псов. И тогда, Самойлов, вы останетесь разбираться со всем самостоятельно.

Посланник распрямился. Его роль была отыграна, занавес можно было опускать.

Оставалось только одно. Чтобы где-то на окраине города генерал Багров, такой же взбешённый, в эту самую минуту двинул свои силы к узловой станции — и сам, своими руками, превратил ложь Артиста в чистую правду.

Самойлов не дослушал. Точнее, он услышал ровно столько, сколько было нужно, а остальное уже не имело значения. Грузная рука Губернатора нашарила на столе терминал, толстые пальцы заплясали по экрану. Он явно собирался стереть зарвавшегося Мясника в труху прежде, чем тот успеет довести свою измену до конца.

И в этот самый миг, когда палец Губернатора завис над вызовом, двери VIP-зала с грохотом распахнулись.

Артист едва не зааплодировал. Тайминг был безупречен — такой не вымуштруешь и за год репетиций. Так совпадает только тогда, когда всем оркестром дирижирует кто-то очень умный.

В зал ввалился потный и бледный человек с прилипшими ко лбу волосами и галстуком, сбившимся набок. Артист знал это лицо по досье Крайнова. Казначей Квасов собственной персоной, который вёл чёрную бухгалтерию картеля и на чьи офшорные счета Лебедев этим утром аккуратно перебросил пропавшие деньги синдиката.

Сейчас на его лице был написан животный ужас человека, который только что заглянул в собственную могилу.

— Самойлов! — Голос Казначея сорвался на визг. — Багров сошёл с ума! Его танки встали на узловой! Перекрыл всё — руду, эшелоны и выходы! И орёт на весь Восток, что это мы его обнесли, что украли его долю!

Артист наблюдал за лицом Губернатора и видел, как в нём с тихим щелчком встаёт на место последний кусочек мозаики. Именно тот, который вложил туда Лебедев.

Самойлов вскочил, опрокинув кресло, и заревел в терминал так, что задребезжали бокалы. Он поднимал всё, что у него было, — спецназ, штурмовые группы, верных людей и бросал их на Багрова. Охрана засуетилась, Казначей вжался в стену, где-то внизу уже взвыли моторы выезжающих машин. Тихий золотой зал за несколько секунд превратился в командный пункт начинающейся войны.

Артиста в этом цирке уже никто не замечал. Как и положено: отыграв свою партию, хороший актёр уходит со сцены за миг до того, как зритель спохватится его благодарить.

Он неторопливо отступил к дверям, с брезгливой гримасой на чужом лице, будто паназиатскому синдикату было ниже его достоинства мараться о провинциальную грызню. А потом вышел вон, в дождь, и тихо прикрыл за собой дверь, оставив картель Восточного предела рвать самого себя на части.

Фургон встретил его темнотой и запахом остывшего кофе. Артист опустился в кресло, выдохнул и наконец снял чужое лицо.

Маска отошла от кожи с тихим вздохом, и нити втянулись обратно в серебристый лепесток, унося с собой надменность Помощника. Артист провёл ладонью по собственным чертам, словно проверяя, на месте ли они. После каждой большой роли оставалось это странное чувство, будто возвращаешься домой из долгой поездки и заново привыкаешь к собственной мебели.

Он прижал к уху наушник.

— Костя, картель сложился. — Артист говорил негромко и устало. — Самойлов поднял всё, что у него есть, и бросил на узловую. К утру они там перегрызут друг другу глотки.

— Принято. — Голос Лебедева был сух и доволен, насколько вообще способен быть доволен человек, считающий чужие деньги своими. — Пока они воюют, я выну из синдиката всё, что плохо лежит.

— А Казначей? — спросил Артист. — Квасов выскочил из ресторана белый как мел. Он уже понял, что теперь обе стороны захотят его смерти — чтобы повесить на него пропавшие миллиарды. Бухгалтерию, контакты и всю мелкую шваль картеля он отдаст за одно обещание оставить его в живых.

В наушнике повисла короткая пауза.

— Квасов — не моя добыча, — ровно сказал Лебедев. — Его ждёт другой человек. Переключайся на Виктора.

Артист переключил канал. Крайнов отозвался сразу — будто всё это время сидел и ждал, положив руку на трубку.

— Виктор. Картель горит, Квасов в панике мечется по городу. Он твой. — Артист сделал паузу. — Десять лет, кажется?

На том конце было тихо. Так тихо, что Артист слышал, как ровно, без единого сбоя, дышит бывший инквизитор. Потом Крайнов произнёс:

— Десять лет и четыре месяца. — Пауза. — Я выну из него всё, что нужно операции. Бухгалтерию, схемы, имена — все до последней запятой.

А что будет с самим Квасовым после того, как из него вынут последнюю запятую, Крайнов уточнять не стал. И Артист, человек, повидавший на своём веку всякое, почему-то не захотел спрашивать. Бывают долги, которые лучше отдавать без свидетелей.

— И ещё, Виктор.

Артист подался вперёд, и в его голосе впервые за вечер пропала вся театральная игривость.

— Транзит встал. Это значит, что настоящий Господин Чо сегодня к ночи потеряет столько денег, сколько не терял за всю свою жизнь и вот тут он уже не станет отправлять вместо себя посланников. Дракон такого масштаба приходит за своими миллиардами только сам.

— Граница, — коротко уронил Крайнов. Он понимал с полуслова.

— Граница, — подтвердил Артист. — Он рванёт сюда тушить пожар, как только поймёт, что горит. Ждите его кортеж и берите тёпленьким. Где-то в его умной голове лежат координаты секретных заводов синдиката. Ради этих координат всё и затевалось.

Крайнов отключился без прощаний — гончие Крайнова не тратили слов даже на своего.

Артист откинулся в кресле и впервые за весь вечер позволил себе настоящую, не наигранную улыбку. За окном фургона хлестал дождь, где-то в городе уже выли сирены, и два самых опасных человека Востока в эту минуту вели свои армии навстречу друг другу, каждый свято веря, что бьётся за правое дело.

Один спектакль, один актёр, одно чужое лицо и вот целый преступный анклав рухнул, расчистив дорогу к настоящей добыче.

Артист прикрыл глаза. Где-то далеко, в тишине своего сада, Маэстро двигал по карте мира фигуры, которых никогда не касался руками. А он, Валерий, был лучшей из этих фигур — той, что умеет носить любое лицо и уходить со сцены прежде, чем погаснет свет.

Занавес.

Шейх Аль-Рахим

Тронный зал утопал в роскоши, какая может только снится беднякам и приедаться королям. С потолка свисали люстры из горного хрусталя, дробя свет на тысячи дрожащих искр; пол устилали ковры такой глубины, что нога тонула в них по щиколотку; в золотых чашах дымились благовония, и сладкий дым плыл под сводами вместе с переливами струнной музыки.

Посреди этого великолепия, утонув в горе шёлковых подушек, возлежал грузный и лоснящийся шейх Аль-Рахим. Он лениво посасывал янтарный мундштук кальяна и выпускал к потолку колечки дыма, провожая каждое таким довольным взглядом, будто к расписному своду всплывали покорённые им страны. По правую руку стыл бокал с тёмным вином, которого не дозволяла вера его предков, но которое было таким сладким наперекор запрету. По левую — блюдо с фруктами.

Вокруг роилась свита и зал то и дело вздрагивал от их угодливого хохота. А смеяться было над чем.

Под потолком, на огромном экране, горели цифры имперского ультиматума — те самые сорок восемь часов, что северяне отвели Халифату на капитуляцию. Песок в этих часах почти весь утёк и до конца оставалось пять минут. Пять минут до мгновения, когда наглый ультиматум северян превратится в пустой звук, в спущенный воздух, в очередную бумажку, которой Аль-Рахим подотрётся на глазах у всего мира.

Шейх не сомневался ни секунды. Северный демон, этот выскочка Воронов, что подмял под себя дряхлую Империю, оказался обычным торгашом. Полаял, попугал и сдулся, едва запахло настоящей войной и гневом мировых держав. Альянс не позволит, Паназия не позволит — никто не позволит безумцу с севера действовать подобным наглым образом.

Так думал Аль-Рахим, и эта мысль была сладкой, как вино в его бокале.

И в этот сладкий миг к подножию трона приблизился дежурный офицер связи. Он мялся, переступал с ноги на ногу, и на бледном лбу блестела испарина, какой не бывает от хороших новостей.

— О, Лучезарный… — Голос офицера подрагивал. — Прошу простить. Странность на линиях. Мы… мы потеряли связь с соседями. Со всеми разом, в том числе с союзниками по Альянсу — их каналы молчат уже четверть часа.

Шейх отмахнулся мундштуком, едва не расплескав вино.

— Буря, — изрёк он лениво. — Песчаная буря на севере может давать помехи. Или эти западные торгаши снова перепрошивают свои хвалёные спутники в самый неподходящий момент. Всегда у них так. Сядь, не порти мне праздник.

Офицер сглотнул, поклонился и попятился в тень, проглотив всё, что хотел сказать. Перечить Лучезарному в час его торжества было верным способом укоротить себе жизнь.

А шейх Аль-Рахим уже поднимал свой бокал. Он обвёл осоловелым взглядом притихшую свиту и провозгласил тост, от которого зал грохнул одобрительным рёвом:

— За северных собак! За то, что они умеют лишь скулить!

Зал взорвался смехом и звоном бокалов. А наверху, на экране, имперский таймер отсчитал ещё одну минуту. До конца ультиматума оставалось четыре.

Эхо одобрительного рёва ещё металось под сводами, бокалы ещё звенели, сходясь в воздухе, когда наверху, на экране, последняя минута имперского ультиматума беззвучно истекла.

Цифры сошлись в ноль и…

…мир погас.

Свет умер мгновенно, будто на всю столицу одним движением набросили чёрный мешок. Музыка оборвалась на полуноте. Хрустальные люстры секунду назад сыпавшие искрами, превратились в мёртвые гроздья тьмы. Смех, звон, журчание фонтанов — всё захлебнулось разом и утонуло в давящей черноте.

На несколько ударов сердца зал ослеп и онемел.

Потом темнота наполнилась звуками паники. Где-то опрокинулся бокал, взвизгнула наложница, все заметались, натыкаясь друг на друга, слуги, шаря руками в поисках стен и светильников.

— Свет! — рявкнул Аль-Рахим в черноту, и в голосе его было больше раздражения, чем страха. — Где электричество, бездельники⁈ Запустите генераторы!

Никто не ответил. Точнее, ответил кто-то один — далёким, едва слышным голосом из коридора, в котором звенел уже животный ужас.

Двери тронного зала распахнулись, и в проём, спотыкаясь, ввалился начальник генерального штаба. В руках он сжимал химический фонарь, и его зеленоватый свет выхватил из темноты белое, как погребальный саван, лицо мокрое от пота и перекошенное.

Этот человек прошёл три войны. Аль-Рахим никогда не видел на нём такого лица.

— Повелитель… — Генерал хватал воздух ртом, будто его душили. — Мы ослепли. Все радары… их больше нет. Их сожгли, повелитель! Что-то прокатилось по сетям и выжгло их изнутри — все станции разом, по всей стране. Связь, спутники, наведение — всё мертво. Мы не видим неба. Мы вообще больше ничего не видим!

Аль-Рахим открыл рот, чтобы привычно отмахнуться — буря, помехи, западные торгаши с их спутниками, но слова почему-то не шли. Зеленоватый свет фонаря дрожал на лице генерала, и в этом свете шейх вдруг с тошнотворной ясностью понял одну простую вещь.

Свет погас ровно в ноль. В ту самую секунду, в какую истёк их ультиматум. Так бывает только тогда, когда тебе передают послание: за тобой пришли.

И в этот миг сквозь мёртвую тишину обесточенной столицы откуда-то издалека, с неба, послышался звук.

Сначала его было почти не слышно. Всего лишь низкий ровный гул на самой границе восприятия, не громче комариного писка, но он усиливался. С каждым ударом сердца он наливался силой, надвигался ближе, и вот уже от него начал тонко дребезжать хрусталь на столе. Задрожали стёкла в высоких окнах. Задрожал, кажется, сам воздух.

Шейх Аль-Рахим, повелитель Халифата, гроза неверных, впервые за этот вечер почувствовал, как по жирной спине пополз холодный червяк страха.

Гул тянул к себе, как тянет к краю пропасти. Аль-Рахим грузно поднялся с подушек и пошёл на этот звук. Кто-то цеплялся за его одежды, какая-то наложница голосила и висла на руке. Он отшвырнул её, не глядя, и шагнул через распахнутые двери на огромный дворцовый балкон.

Звук обрушился на него набатом.

Здесь, под открытым небом, гул был уже не гулом, а рёвом. Низкий утробный рёв десятков турбин, от которого закладывало уши и ныли зубы. Воздух дрожал, а каменные плиты балкона дрожали под босыми ступнями. Рёв давил на грудь, на череп, на самое нутро, и Аль-Рахим невольно вскинул руки к ушам, скривившись от боли.

А потом он поднял голову и забыл про боль.

Небо исчезло.

Там, где ещё час назад висело южное солнце и голубое небо, теперь не было ничего. Только чернота. Живая, рукотворная чернота, что выползала из-за низких облаков и затягивала небосвод от края до края.

Десятки самолётов. Огромные брюхатые туши военно-транспортных «Атлантов» шли над столицей плотным нескончаемым строем — крыло к крылу, эшелон над эшелоном, до самого горизонта и за него. Они закрывали солнце и само небо, как накрывает землю стальная саранча, прилетевшая сожрать всё живое.

Аль-Рахим застыл. Где-то на дне его существа, под слоями жира, спеси и власти, проснулось древнее пещерное чувство — ужас твари, увидевшей, что сверху на неё опускается нечто настолько огромное, что перед ним бессильны и меч, и мольба.

Наконец, под этим стальным небом очнулась гордость Халифата.

На крышах дворца, на башнях вокруг столицы заработали резервные зенитные батареи — последние, кого не достала имперская зараза в сетях. В небо потянулись робкие ниточки трассеров, заухали стволы, изрыгая снаряды. Город огрызнулся, пытаясь укусить чудовище, нависшее над ним.

Но чудовище даже не заметило.

С невидимых высот, оттуда, куда не доставал ни один прожектор, на город рухнул огненный дождь. Аль-Рахим не успел понять, откуда. Только что трассеры тянулись вверх — и вот уже крыши дворца вспухают одна за другой огненными шарами. Зенитные батареи лопались, разлетаясь грудами раскалённого железа.

Взрыв. Ещё взрыв!

Десятки взрывов слились в одну сплошную канонаду, и весь горизонт вокруг столицы встал стеной огня.

Высоко в темноте, неразличимые за тушами «Атлантов», работали имперские истребители сопровождения. Они вбивали в бетон всё, что ещё дёргалось и огрызалось.

Шейх Аль-Рахим стоял на балконе, вцепившись в перила, и смотрел, как гибнет его столица. Жар далёких пожаров уже лизал ему лицо. Грохот сливался в одну оглушающую стену.

Он наконец понял, как страшно ошибся.

Никакого блефа не было. Демон севера просто ждал ровно до той секунды, когда истечёт срок, чтобы весь мир увидел: с теми, кто смеётся над Вороновым, разговор бывает только один.

А наверху, над его головой, в брюхе сотен «Атлантов», ждал своего часа десант.

Будто по единому неслышному приказу, у сотен «Атлантов» разом открылись хвостовые рампы. Тёмные туши словно вспороли себе брюхо — и из этих распахнутых утроб хлынул груз.

И небо расцвело.

В одно мгновение небо над столицей покрылось тысячами и тысячами белых куполов — будто кто-то невидимый разом высеял несметное поле смертоносных одуванчиков. Они шли вниз ровными волнами, слой за слоем, заполняя собой всё видимое небо от горизонта до горизонта.

Аль-Рахим смотрел на это, задрав голову, и чувствовал, как внутри у него что-то тихо ломается. Будто трескалась сама опора, на которой стоял его мир.

Ведь так не бывает, так не может быть! Столько людей, столько стали не обрушивают из-за офшоров. Это слишком даже для мести!

Рядом, на перилах ожила резервная рация. Сквозь треск помех и вой эфира из неё полезли звуки наземного ада.

Крики. Мат. Хрип.

Лязг и скрежет разрываемого металла.

Голоса перебивали друг друга, срываясь на визг и захлёбываясь, а потом обрываясь на полуслове.

— … они не собираются! Повторяю, они вообще не собираются! Машины бьются о землю и сразу в бой!..

— … отстреливают купола прямо при касании! Только сел — и уже действует!..

Аль-Рахим вцепился в рацию, прижал к уху. Он плохо понимал военный жаргон, но звериным чутьём уловил главное: его враги не теряли ни секунды. Имперские штурмовые машины падали с неба под куполами, и в то самое мгновение, как они касались земли, экипаж уже действовал.

— … бьют прямо с земли, с посадочных! Магнитные пушки, рельсы! Наши «Церберы» только из ангаров — а они их насквозь, в лоб!..

— … лобовая броня не держит! Не держит даже лобовая! Их пушки прошивают «Цербер»!..

В этом захлёбывающемся вопле командиров умирала вся военная мощь Халифата. Аль-Рахим знал свои танковые бригады. «Церберы» — тяжёлые, неповоротливые крепости на гусеницах, гордость его армии. И эти крепости, едва успев выползти из уцелевших ангаров на огневые рубежи, прошивались насквозь выстрелами лёгких машин, бьющих рельсовыми ускорителями прямо с тех точек, где они минуту назад коснулись земли.

И тогда, стоя на балконе с чужой рацией в трясущихся руках, шейх Аль-Рахим понял последнее и самое страшное.

Эта чудовищная сила — флоты «Атлантов», тысячи десантников, реки стали, льющиеся с неба, — пришла сюда не просто за его деньгами. Такую силу не поднимают в небо ради чьих-то денег.

Это была показательная казнь на глазах у всего мира. Чтобы остальные смотрели и запоминали.

Что-то в Аль-Рахиме оборвалось окончательно. На месте выжженного ужасом оцепенения вспыхнул животный инстинкт — бежать под землю, в тайный ход, о котором знал только он. Переждать где-нибудь, а потом выторговать жизнь.

Шейх развернулся и кинулся с балкона обратно в тронный зал, прочь от горящего неба.

— Оборону! — хрипел он на бегу. — Круговую оборону! Гвардию сюда!

В тронном зале заметались гвардейцы — отборные ассасины в чёрном, лучшие клинки Юга. Они занимали позиции, ощетинивались стволами на двери и окна, потому что ждали врага снизу. Вот только враг…

…пришёл сверху.

Расписанный райскими садами купол тронного зала, гордость трёх поколений зодчих, взорвался. На головы гвардейцев, обрушилась лавина бетона, мрамора и золочёной лепнины. А следом, проломив тяжёлую крышу одним своим весом, в центр зала с неба рухнули железные твари.

Пыль осела, и гвардейцы увидели то, что за ними пришло.

Каждая тварь возвышалась приземистой бронированной горой — на голову выше человека и вдвое его шире. Угловатые наплечники, переходящие в бронированный корпус такой толщины, что можно увидеть не у каждой бронемашины. Узкая смотровая щель на месте лица тлела мёртвым синим огнём.

В правом кулаке каждый сжимал угловатое короткоствольное орудие с широким раструбом.

Дальше всё прошло быстро.

Ассасины Халифата бросились на стальных гигантов — лучшие убийцы Юга, тени, что резали горло прежде, чем жертва успевала вздохнуть. Они были храбры, но им это не помогло.

Короткоствольные орудия зашлось частой дрожью, выплёвывая поток металла с такой скоростью, что отдельных выстрелов было не различить. Чёрные фигуры впереди не успевали даже упасть — их просто сметало. Стирало с пола, расшвыривало по колоннам, вмазывало в расписанные стены.

Те немногие, кто всё же дотянулся до брони оказывались бессильны. Твари были слишком быстры для такой комплекции. Раз, удар кулаком — и от ассасина оставалась мокрая тряпка.

Всё кончилось за десяток ударов сердца. Гвардия Халифата, краса и ужас Юга, просто перестала существовать.

В наставшей тишине, в дыму и оседающей пыли, посреди бойни остались стоять только враги. Послышался гул сервоприводов и стальная гора развернулась к дальнему углу, где, вжавшись в стену и обмочившись, скулил повелитель Халифата.

К своему тайному ходу Аль-Рахим не сделал ни шагу. Между ним и спасением стоял один из этих големов.

Стальной гигант шагнул к нему. Пол вздрогнул, Аль-Рахим завизжал, заскрёб ногтями по стене, силясь вжаться в камень, но бесполезно.

Железный кулак ухватил шейха за халат на загривке и вздёрнул в воздух, как нашкодившего котёнка. Жирные ноги беспомощно засучили.

Один из бойцов, спустившихся следом за чудовищами, поднес к его лицу экран с исходящим вызовом.

Через пару мгновений трубку сняли, голос на том конце был тихим и смертельно скучающим, будто человека на том конце оторвали от важного дела ради досадного пустяка.

— Ты отнял у меня вечер в саду, — сказал Воронов. — Тебе придётся за это заплатить, шейх несуществующей страны.

Аль-Рахим зарыдал в голос. Грузный повелитель Юга, гроза неверных, висел в стальной клешне тряпичной куклой и трясущимся пальцем тыкал в экран, переводя на север миллиард за миллиардом — лишь бы скучающий голос из сада дал ему дожить до утра.

Ультиматум был исполнен.

Дождь хлестал по трассе третий час подряд. Три бронированных джипа разрезали темноту огнями фар.

В головной машине из динамиков лилась тихая тягучая мелодия — что-то протяжное, родное, с восточными переливами. Господин Чо покачивал в пальцах стакан с янтарным виски, любуясь, как дробится в нём свет приборной панели. Напротив, вполоборота, сидел начальник его личной охраны — глыба мышц в дорогом костюме.

— Когда возьмём Самойлова, не торопись, — обронил Чо, не отрывая взгляда от стакана. — Этот боров любит роскошь. Пусть напоследок посмотрит, как роскошь утекает вместе с его кишками.

Начальник охраны кивнул. Слов он тратил мало, как и положено человеку его ремесла.

Чо отпил виски и откинулся на кожаный подголовник. Он чувствовал себя превосходно. Под ним — лучшая броня, какую можно купить за деньги. Вокруг — двенадцать лучших стволов Паназии, головорезы, прошедшие войны на трёх континентах. Тронуть его сейчас, на пустой ночной трассе, мог разве что безумец.

Фары вдруг погасли.

Все три машины ослепли одновременно, будто кто-то один щёлкнул общим рубильником. Приборные панели мигнули и потухли, мелодия захлебнулась на середине ноты, а моторы смолкли все разом, и тяжёлые джипы, лишившись разом и света, и тяги, по инерции поползли в грязь на обочине.

Головная машина мягко ткнулась в кювет и встала.

Тишина обрушилась внезапно. Только дождь равнодушно барабанил по броне.

— Что за… — Чо подался вперёд. — Почему встали?

Начальник охраны уже вдавливал клавишу рации.

— Вторая, Третья, доложить. — В ответ из динамика послышался один белый шум, мёртвое шипение эфира. Он переключил канал и то же самое. — Глушат, — процедил он, и впервые за вечер в его ровном голосе шевельнулось что-то живое и неспокойное. — Это точно не поломка.

Он развернулся к хозяину, и лицо его стало собранным и жёстким.

— Господин Чо, из машины не выходить что бы ни случилось.

В салоне щёлкнули предохранители. Бойцы натягивали приборы ночного видения, передёргивали затворы, готовились вывалиться наружу веером и встретить врага огнём.

Дверцы распахнулись. Охрана высыпала в дождь.

И тьма ожила.

Из чёрной стены леса и пелены дождя, бесшумно выступили высокие фигуры, закованные в тяжёлую тёмную броню. Они вытекли из темноты так, словно сама темнота решила обрести плоть и прийти за ними.

Чо смотрел сквозь залитое стекло и не мог поверить.

Стрельбы почти не было. Скупые хлопки глушителей, короткий электрический треск шоковых копий и его элита начала падать в грязь. Один из лучших стволов Паназии вскинул автомат — чёрная фигура перехватила ствол, повела рукой, и боец сложился пополам без звука. Другой успел дать очередь в темноту и тут же осел с копьём под рёбрами, дёргаясь в синих вспышках разряда.

Противники не переговаривались. Только короткие резкие жесты — туда, ты, взял — Враги переговаривались короткими жестами, а вокруг стояла страшная тишина, в которой гасли люди. Они работали так слаженно, будто одна рука управляла дюжиной тел.

За считанные удары сердца всё было кончено. Двенадцать головорезов, цвет паназиатского подполья, лежали в грязи и не шевелились.

К головной машине двинулась самая массивная фигура.

Чо отпрянул, вжался в угол, трясущимися руками вдавил кнопку блокировки. Замки лязгнули. Бесполезная, жалкая преграда — он понял это сам, едва нажал.

Фигура наклонилась к стыку двери. Что-то прилепила к броне у замка. Отступила на шаг.

Короткий хлопок без огня. Тяжёлую бронедверь, рассчитанную держать гранату, вырвало с петель и отшвырнуло в грязь.

В проём хлынул дождь, холод и запах мокрой земли.

Рука в чёрной перчатке нырнула внутрь, ухватила Господина Чо за шёлковый галстук и одним рывком выдернула из тёплого нутра машины наружу — в ледяную жижу, под ливень, лицом в грязь.

Мешок на голову. Короткий укол в шею. Мир Чо качнулся, поплыл и растворился.

Дождь смыл следы за минуту.

Сознание возвращалось к Чо рывками. Сначала пришёл холод. Потом тупая боль в затылке. Потом запахи сырого камня, ржавчины и застоявшейся воды.

Он открыл глаза и увидел голые бетонные стены, с которых сочилась влага. Под потолком — одинокая лампа в проволочной клетке. Её мёртвый свет не доставал до углов. Чо сидел на железном стуле, привинченном к полу. Запястья он почувствовал не сразу. Они были стянуты за спиной намертво.

В дальнем углу, у самой границы тьмы, кто-то стоял. Он видел только серый силуэт, которому свет не доставал до лица.

Чо знал такие комнаты, ведь сам не раз бывал в таких, но не на стуле. И первое правило того, кто очнулся в подобном месте, гласило: не показывай страха. Страх — это валюта, а он не привык платить.

— Ты хоть понимаешь, кого взял? — Голос у Чо ещё хрипел после транквилизатора, но он быстро поймал прежний ровный тон. — Нет. Не понимаешь. Иначе бы трясся, а не стоял столбом.

Тень в углу не ответила.

— Я Чо. — Он сказал это так, будто одно имя должно было осыпать штукатурку со стен. — За мной Восточный Синдикат. За мной люди, которые открывают двери в кабинеты, куда тебя и на порог не пустят. Ты сунул руку в пасть зверя, который тебя сожрёт.

Молчание. Только где-то капала вода с раздражающей неспешностью.

Чо качнулся на стуле, подался вперёд, насколько позволяли путы.

— Я понимаю, как это работает. Кто-то тебе заплатил. Самойлов? Кто-то из баронов? Неважно. — Он перешёл на деловой тон переговоров, единственное оружие, что у него осталось. — Сколько бы тебе ни заплатили — я дам втрое больше. Назови банк и через час сумма будет там. Назови страну — я подарю тебе дом в ней. Развяжи мне руки, и из самой глупой ошибки твоей жизни мы сделаем для тебя самую удачную сделку.

Тень молчала, и это молчание начинало точить Чо сильнее любых угроз.

Он сглотнул и его голос дал первую трещину.

— Все молчишь. Хорошо, молчи. — Голос пополз вверх. — Но знай: Паназия не оставляет своих. Если я не выйду на связь к утру, начнётся то, что ты не остановишь. Мои партнёры поднимут такой шум, что твоё начальство само приволочёт тебе мою свободу на блюде, лишь бы замять скандал. За меня введут войска, если придётся. Стоит мне исчезнуть и ваша граница вспыхнет.

Он замолчал, тяжело дыша и вглядываясь в неподвижный силуэт. Ждал хоть какого-нибудь ответа или угрозы, торга, может удара — чего угодно, во что можно вцепиться и начать игру.

Наконец тень в углу шевельнулась и сделала шаг к свету.

— Партнёры, — произнёс серый человек так буднично, будто сверял пункт в накладной. — Давай начнём с партнёров.

Серый человек вышел на свет, и Чо впервые разглядел его.

Собеседником оказался невзрачный мужчина лет сорока, в мятом сером костюме, с лицом ссудного клерка, что весь день считает чужие деньги. На лице очки в тонкой оправе, а за ними усталые глаза. Такого встретишь в очереди и через минуту забудешь.

Крайнов подошёл к столу, не глядя на пленника. В руках он держал тонкий планшет, который положил на металл. Развернул экран к Чо.

— Ты говорил про партнёров. Посмотри на этих партнёров.

На экране пошло видео. Чо узнал свой VIP-зал в ресторане Самойлова. Узнал и собственного помощника — тот стоял посреди зала и тихо что-то цедил багровеющему Губернатору. Звука не было, но Чо хватало и лиц. Он видел, как Самойлов наливается дурной кровью, как сжимаются его кулаки.

— Это твой человек, — заметил Крайнов. — Точнее, его лицо. Хорошая работа, согласись. Даже ты бы не отличил.

Он провёл пальцем по экрану. Картинка сменилась.

Узловая станция. Ночь, прожектора, дождь. Танки Багрова перекрывали пути, развернув башни на собственный город. По площади метался спецназ Самойлова. Вспышки выстрелов, тела на бетоне, горящий грузовик. Картель, ещё вчера деливший Восток, рвал сам себя на куски.

— А это уже без всякого грима. — Крайнов убрал планшет так же аккуратно, как достал. — И проходит сейчас. Пока ты спал в моей машине, Самойлов и Багров убивают друг друга за деньги, которых ни у того, ни у другого нет. Прихлебатели разбежались. Транзит встал.

Чо молчал. Он смотрел в одну точку на столе и быстро, лихорадочно просчитывал варианты.

— Считаешь, — кивнул Крайнов, прочтя это по глазам. — Правильно делаешь. Давай помогу. — Он отодвинул стул, сел напротив, положил руки на колени. — Партнёров у тебя больше нет. Те, кто грызётся на станции, виноватым назовут тебя — ты прислал посланника, ты начал свару. Деньги синдиката пропали из их карманов в ту же ночь, и пропали они у Квасова. Для них он вор и поджигатель.

— Казначей подтвердит, что денег не брал, — выговорил Чо. — Квасов знает все счета. Он скажет…

— Квасов уже всё сказал.

Крайнов произнёс это тихо. По его лицу прошла короткая тень — что-то давнее и глубоко личное, погасшее так же быстро, как появилось.

— Он отдал нам офшоры, а также схемы, имена, коды, переписку за восемь лет. — Пауза. — А потом перестал быть нашей заботой. И твоей тоже. Казначея в твоём уравнении больше нет, Чо. Можешь его вычеркнуть.

Чо медленно поднял голову. До него начало доходить что произошло. Не разумом, разум ещё барахтался, пытаясь найти выход. Звериное чутье дельца осознало всё гораздо раньше.

— Дома тебя ждут, — продолжал Крайнов всё тем же ровным голосом счетовода. — Очень ждут. Ты теперь человек, по чьей вине синдикат потерял миллиарды и спалил целый анклав. Ты прекрасно знаешь, что с такими делают твои хозяева. Ты сам это с людьми делал. — Он чуть склонил голову набок. — Если я открою дверь и отпущу тебя домой — ты не доедешь до границы живым. А если доедешь — пожалеешь, что доехал.

В подвале капала вода. Чо сидел на привинченном стуле, но только вот стержень из него вынули. Дракон осознал какой финт с ним провернули.

Под лампой остался сидеть пустой, постаревший человек.

— Ч-чего ты хочешь? — сказал он наконец.

Крайнов чуть подался вперёд.

— Вот теперь, — произнёс он, — мы и поговорим о деле.

Крайнов не торопился начинать. Он дал воде накапать ещё с дюжину капель — пусть пленник как следует прочувствует пустоту, в которой остался. Потом достал из внутреннего кармана сложенный лист и развернул его на столе.

Это была карта восточной провинции Паназии.

— Я деловой человек, Чо. Как и ты. — Он разгладил сгиб ладонью. — Поэтому без театра. Мне не нужна твоя смерть. От твоего трупа в этом подвале мне ровно никакой пользы, а возни на всю ночь.

— Т-тогда что? — выговорил Чо. Голос его окончательно сел и охрип.

— Мне нужно две вещи. — Крайнов положил на карту палец. — Первая. Мне нужно место, где стоит Завод, на котором из руды плавят Нуль-металл. Вторая — коды доступа к вашей транспортной сети. С помощью которых состав идущий через границу читается как «свой».

Чо смотрел на карту, и сильно сомневался. Завод — это сердце синдиката. Отдать его означало предать всё, чему он служил полжизни.

— Это не мои секреты, — попробовал он. — Их охраняют люди, которые…

— Которые уже забыли твоё имя, — мягко перебил Крайнов. — Мы это проговорили. Ты не предаёшь синдикат, Чо. Синдикат тебя похоронит, когда узнает что произошло. Ты сейчас выбираешь — лечь в эту могилу самому или продать место в ней другим людям.

Он откинулся на спинку. Сложил руки.

— И теперь про твой билет. Дашь мне точку и коды — получишь новое имя, чистые документы, другое лицо и биографию. Отправишься на тихий остров на юге, где тёплое море и никто не читает ориентировок. Будешь доживать в шезлонге. Это больше, чем ты заслужил, и куда больше, чем тебе оставили бы твои хозяева.

— А если откажусь?

— Тогда я экономлю на документах. — Крайнов сказал это без нажима. — А тебя отправлю домой в ящике. Разобранным на детали, чтобы поместился. Хозяева твои опознают тебя по зубам и успокоятся.

Чо закрыл глаза и долго так сидел. Крайнов не торопил. Он за свою жизнь сломал достаточно людей и знал: на этой стадии давить уже нельзя. Человек должен сам дойти до дна и сам от него оттолкнуться.

Чо оттолкнулся.

— Карандаш, — сказал он глухо. — Руки развяжите. Буду точки ставить.

Крайнов кивнул кому-то в темноту за спиной пленника. Чьи-то руки распустили путы. Чо размял побелевшие запястья, взял протянутый карандаш. Рука у него дрожала так, что грифель чиркал по бумаге впустую.

Он, наконец, поставил точку. Она оказалась глубоко в горах, далеко от любого города. Рядом вывел колонку цифр и букв — коды, которые держал в голове, не доверяя бумаге.

Потом отложил карандаш и обмяк, будто из него вынули хребет.

— Всё. — Голос звучал мёртво. — Бери и подавись.

Крайнов забрал карту. Сверил точку, пробежал глазами коды, аккуратно сложил лист по прежним сгибам и спрятал во внутренний карман.

— Тебя накормят. Документы будут к утру. — У двери он задержался. — Слово я держу, Чо. В отличие от тех, на кого ты молился.

Он вышел в сырой коридор и прикрыл за собой тяжёлую дверь. Достал телефон, набрал короткий номер. Лебедев ответил сразу — этот человек всегда отвечал сразу.

— Костя, координаты у меня. А также завод и транспортные коды. — Крайнов двинулся по коридору к лестнице, и шаги его гулко отдавались под низким потолком. — Можете готовить ударную группу для изъятия.

В трубке помолчали.

— Хорошая работа, — сказал Лебедев. — Маэстро будет доволен.

— Маэстро тут ни при чём. — Крайнов поднимался по ступеням, к серому свету наверху. — Просто закрыл папку, которую держал открытой слишком долго.

Он сунул телефон в карман. Где-то наверху, над сырыми подвалами, начинался дождливый рассвет.

Зал отмыли за ночь.

Шейх Аль-Рахим стоял посреди тронного зала и не узнавал его. Крошку вымели, осколки фресок собрали, бурые пятна с мрамора оттёрли чем-то едким. Запах этой химии до сих пор саднил ноздри. Только купол над головой зиял рваной раной в светлеющее небо. Да у стен неподвижными идолами застыли стальные гиганты — чтобы он не вздумал поверить, будто ему всё приснилось.

Его тоже отмыли. Чужие руки стянули мокрый халат, обтёрли тело, обрядили в чистое, расчесали слипшуюся бороду, причем не из жалости. С обмочившимся трясущимся мужиком неприлично вести дела, а дела с ним, благо, вести собирались. Его привели в порядок, как ополаскивают чашу перед тем, как налить в неё гостю.

Эта мысль леденила душу.

Деньги забрали ещё тогда. Северянин вышел на связь сам, продиктовал короткую цифру, и Аль-Рахим трясущимся пальцем перегнал в чужую казну всё нажитое, до последней монеты. Откупился, а облегчения не пришло. Тот, кто заплатил дань, ещё не знает, оставят ли его дышать, и эта пустота под рёбрами грызла злее всякого ножа.

Под утро он сломался и сам выпросил эту встречу. Поймал угрюмого генерала за рукав, унижался, молил об одном — о слове с Лордом. О любом знаке, что его не свернут, как свернули его гвардию. Генерал хмыкнул и ушёл, ничего не пообещав.

Теперь его вели на переговоры и Шейх уже не понимал — спасения он добился или своей же рукой поторопил палача.

Имперский генерал вошёл в помещение, будто был его хозяином. Грузный, краснолицый, с седой щетиной на бритом черепе, он мерил чужой тронный зал шагами так, словно вырос в нём. В руке покачивался плоский планшет.

— Тебе повезло, Лучезарный. — Он растянул губы. В его улыбке не было злости — одно сытое добродушие человека, разглядывающего жука под сапогом. — Ты просил поговорить с Лордом-Протектором. Он согласился уделить тебе минуту. Цени, такой чести и министры годами ждут.

Планшет поднялся к лицу Шейха. Экран ожил.

На Аль-Рахима смотрел темноволосый человек, с бледным породистым лицом, в тёмном костюме без единой золотой нити. Он сидел у распахнутого окна, за которым вставал рассвет, и грел ладони о чашку. Ни карт за спиной, ни знамён, ни свиты. Только живая зелень по стене да утренний свет на листьях. Воронов просто пил кофе на заре.

А потом Шейх поймал его взгляд и забыл, как дышать.

Аль-Рахим знал страшных людей. Видел убийц с выжженной пустотой вместо души, палачей, что улыбались над работой. Он умел читать чужие глаза и оттого до сих пор жил. Но глаза перед ним… не читались. Ни гнева в них не было, ни корысти, ни любопытства — даже того холодка, с каким сильный смакует чужой страх. Только спокойная пустота, и зацепиться в ней торгующемуся уму было не за что.

Так смотрят на букашку, заползшую на страницу, раздумывая, смахнуть её пальцем или не тратить движения.

И этот взгляд через тысячи вёрст, вдавил Шейха в пол вернее, чем все железные истуканы его зала.

— Аль-Рахим. — Голос с экрана был тихий и спокойный, и Шейх вздрогнул. — Ты хотел поговорить. Я слушаю, у тебя минута.

Он отмерил ему минуту, как нищему на паперти.

Аль-Рахим сглотнул и склонил голову ниже, чем кланялся хоть кому-то за все годы на троне. Борода легла на грудь. Гладкие и ладные слова, которые он всю ночь обкатывал на языке, вдруг рассыпались под этим взглядом.

— В-ваше Сиятельство. — Голос сорвался на первом же слове, и Шейх возненавидел себя за это. — Лорд Воронов, п-произошла чудовищная ошибка. Недоразумение, которому нет прощения, и я молю лишь о том, чтобы вы выслушали.

С экрана не донеслось ни звука. Воронов поднёс чашку к губам, отпил и опустил её обратно на блюдце. Тихий фарфоровый щелчок прокатился по залу.

Шейх торопливо продолжил, боясь растратить дарованную минуту на молчание.

— Мои генералы виноваты! Это они дерзнули и нашептали мне, будто Империя слаба, будто ваши угрозы — ветер. Они застили мне глаза своей гордыней, и я, старый глупец, послушал. — Он прижал ладонь к сердцу. — Но боги покарали их за дерзость. Все они мертвы, Лорд. Полегли под ногами ваших железных воинов. Виновные наказаны, а я… я остался, чтобы загладить то, что ещё можно загладить.

Это была наполовину правда. Генералы и впрямь лежали в мраморной крошке. Вот только нашёптывали они с его же ведома, и за бокалом он сам поднимал тост над их шутками о северных собаках. Аль-Рахим торговал чужими костями, как торговал всю жизнь, и молился, чтобы холодный северянин не пожелал копнуть глубже.

Воронов молчал. Он смотрел, и в этом взгляде Шейх не находил ни тени отклика — ни злости на ложь, ни веры в неё. Его слова падали в пустоту, будто в сухой колодец, и даже эха не возвращалось.

Молчание сделалось невыносимым.

— Южный Халифат, — заторопился Шейх, и пот пополз по вискам, — всегда чтил мощь вашей державы. Всегда! То, что случилось, — досадный камень на дороге великой дружбы. Позвольте мне убрать этот камень. Позвольте доказать, что я умею быть благодарным другом, а не…

— Ты повторяешься.

Голос с экрана не стал ни громче, ни злее. Воронов произнёс это так же, как сказал бы про остывший кофе.

— Дружба, благодарность, недоразумение. — Он чуть склонил голову, разглядывая Шейха. — Пустые слова, Аль-Рахим. Ты сыплешь ими, чтобы заполнить тишину, потому что тишина тебя пугает. — Короткая пауза. — Меня она не пугает. Перестань тратить мою минуту на это словоблюдие и говори то, ради чего вымаливал встречу. Что ты можешь мне дать?

Аль-Рахим вскинул голову. Сердце колотилось где-то у горла.

Он понял. Этот человек не желал ни покаяний, ни лести, ни клятв в вечной дружбе. Ему было плевать на чувства Шейха. Перед ним сидел не оскорблённый владыка, ждущий, когда его умаслят, а счетовод, который раскрыл гроссбух и ждёт цифру в графе «приход».

И Шейх, всю жизнь проторговавший на восточных базарах человеческими судьбами, наконец заговорил на единственном языке, который этот человек слышал.

— Золото, — выдохнул он. — Я могу дать вам золото, Лорд. Очень много золота.

Но даже это никак не затронуло человека перед ним. Эти темные глаза были непробиваемы, однако Аль-Рахим всю жизнь читал людей и он смог заметить какую-то ниточку легкого интереса, а потому в нем тут же проснулась слабая искра надежды. Он почувствовал, что нашел верный путь!

— Деньги, что ушли ночью, — поспешил он, — это лишь начало. Я перевёл вам всё, что лежало на моих счетах, но у меня есть то, что стоит дороже любых счетов.

— Говори.

— Офшоры. — Шейх облизнул сухие губы. — Резервы синдиката, тайные фонды, всё, что мои люди прятали по чужим банкам от своих же. Триллионы, Лорд. Они потекут в вашу казну, я отдал распоряжение, едва меня привели в чувство. Можете проверить!

Воронов медленно опустил чашку на блюдце. Это молчание Шейх научился за минувшую минуту читать как приказ продолжать.

Он сделал глубокий вдох. Сейчас он выкладывал на стол последнюю кость, самую жирную, ту, что приберегал на чёрный день все эти годы. Чёрный день настал.

— И ещё одно. — Голос Аль-Рахима упал почти до шёпота, будто стены могли подслушать. — Это я храню в тайне даже от собственных визирей. Под этим дворцом, глубоко в скале, лежат хранилища. А в них — золото вашей Империи.

Что-то изменилось в наклоне головы на экране. Едва-едва.

— Прежние министры, ещё до вас, — те, кого вы после смахнули с доски, — вывозили золотой запас за кордон. Прятали от своего же народа. Часть осела у меня. Три тысячи тонн, Лорд. Три тысячи тонн чистого имперского золота лежат под моими ногами, и о них не знает ни одна живая душа на севере.

Шейх перевёл дух. Сердце колотилось так, что отдавало в виски.

— Оно ваше, — закончил он тихо. — По праву. Я лишь сберёг его для законного хозяина. Считайте меня хранителем, который дождался господина.

Это было враньё чистой воды, и оба это знали. Никаким хранителем Аль-Рахим себя не считал. Он сидел на этом золоте, как пёс на чужой кости, и грыз бы её до смерти, не проломи северянин ему крышу. Но язык торга прост: проигравший отдаёт всё и улыбается, делая вид, будто отдаёт по доброй воле.

Воронов смотрел на него с экрана, и на бледном лице по-прежнему нельзя было прочесть ничего. Золото, которое перевернуло бы рассудок любому смертному, легло перед этим человеком так же ровно, как ложилась под его взгляд любая вещь в мире.

Молчание затягивалось, и надежда в груди Шейха снова начала остывать. Он заторопился, пока тонкая нить не оборвалась совсем.

— И последнее, Лорд. Самое важное. — Аль-Рахим прижал обе ладони к груди и склонился так низко, как только позволяло грузное тело. — Молю вас оказать Халифату честь. Приезжайте лично. Позвольте мне принять вас под этой крышей, как подобает, и скрепить наш союз не через холодное стекло, а лицом к лицу. Я открою вам хранилища своими руками. Я хочу видеть господина, которому отныне служу!

Он замер в поклоне, не смея поднять глаз. Он сыграл на всём, чем мог. Золото, покорность, лесть, приглашение. Выложил на стол последнее, что у него оставалось, — себя самого.

И ждал приговора.

Воронов поставил чашку на блюдце, будто разговор с владыкой целой страны не стоил даже того, чтобы пролить кофе.

— Подними голову, Аль-Рахим. Согнутая спина мешает слушать.

Шейх выпрямился.

— Ты повёл себя разумно. — Голос с экрана не потеплел ни на градус, но в нём появилась оценка, какую хозяин даёт исправному инструменту. — Золото Империи вернётся домой. Оно слишком долго пролежало в чужой скале и заскучало по своим. За это я не стану держать на тебя зла. Зло — пустая трата сил, а я не люблю тратить силы впустую.

Аль-Рахим часто закивал, не смея вставить слова.

— Твоё приглашение я принимаю. — Воронов чуть повёл рукой, и за окном у него за спиной качнулась зелёная плеть. — Я приеду. Посмотрю на тебя и то, о чем ты говорил. Нам и вправду есть о чём поговорить лицом к лицу.

Что-то в груди Шейха разжалось.

Он приедет! Аль-Рахим вцепился в эти слова, как тонущий в брошенную доску, и разум торгаша заработал на привычной волне. Гость не казнит хозяина под его собственной крышей. Личный визит — это договор и будущее. Если северянин снизошёл явиться сам, значит, видит в Шейхе не падаль под сапогом, а сторону, с которой считаются. Значит, есть жизнь после этой ночи и трон. Значит будет и он сам, Аль-Рахим, живой и при власти.

Он едва не задохнулся от прихлынувшего облегчения.

— Лорд! — выдохнул он, и теперь в голосе звенела неподдельная, почти собачья благодарность, — вы не пожалеете. Клянусь песками, что родили меня, я приму вас так, как не принимали ни одного царя на этой земле. Дворец, хранилища, весь Халифат — всё распахнётся перед вами. Я прикажу готовить покои, я подниму…

— Не суетись. — Воронов остановил поток одним словом, не повышая тона. — Суета — это шум. Я не люблю шум.

Шейх осёкся на полуслове, что аж прикусил язык.

— Готовь свои хранилища к описи. — Тёмные глаза смотрели без нажима, и оттого приказ звучал весомее. — Остальным займутся мои люди. Они уже у тебя.

Аль-Рахим не сразу понял, что значит это последнее. А когда понял, лёгкая дрожь вернулась под рёбра. Холодок прошёл вдоль хребта тонкой струйкой, но облегчение было слишком велико, слишком сладко, и он затолкал тревогу поглубже.

Жив. Он остался жив. Остальное — после.

— Как прикажете, Лорд, — пробормотал он и снова поклонился.

И не увидел, как на экране, в чужом светлом кабинете на краю мира, Воронов перевёл взгляд куда-то в сторону — туда, где стоял невидимый Шейху человек. Будто за всем этим разговором следил кто-то ещё.

Аль-Рахим уже почти поверил, что всё кончилось.

Он распрямлял спину, набирал в грудь воздуха для последней благодарности, прикидывал, какими словами проводить высокого собеседника. И тут Воронов заговорил снова.

— Меня тревожит одно, Аль-Рахим. — Лорд смотрел с экрана. — Ты остался один. Твоя гвардия полегла, генералы мертвы, армия разбежалась по пустыне. Слабый сосед — это соблазн для сильного.

— Я… — Шейх запнулся, не понимая, к чему клонит северянин.

— Западный Альянс. — Воронов произнёс это, будто называл хворь. — Стервятники чуют падаль за тысячу вёрст. Стоит им разнюхать, что Халифат остался без зубов, и они слетятся рвать тебя на куски. А ты теперь мой союзник. — Короткая пауза. — Я не бросаю своих под нож.

Аль-Рахим хотел возразить, что справится сам, что соберёт новую гвардию, наймёт новых псов, но язык прилип к нёбу. Возражать этому голосу очень не хотелось.

Воронов чуть повернул голову — туда, в сторону, где маячила невидимая Шейху фигура.

— Генерал Захаров.

Краснолицый имперец за плечом Аль-Рахима подобрался. Шейх вздрогнул: он успел забыть, что тот всё ещё держит планшет и дышит ему в затылок.

— Слушаю, мой Лорд.

— Десантные дивизии и машины пока остаются в Халифате. — Голос не дрогнул, будто речь шла о доставке мебели. — Разверни передовые базы. Назовём это братской помощью силам самообороны Халифата. И приставь надёжных людей к нашему другу Аль-Рахиму. Его жизнь отныне слишком ценна, чтобы доверять её чужакам.

— Будет исполнено.

Шейх стоял и слушал, как двумя короткими фразами хоронят его страну.

Он всё понял разом и целиком. Никакой защиты не было. Стальные истуканы у стен не уйдут — они врастут в его землю навсегда. Чужие солдаты осядут на его земле. «Надёжные люди» при его особе будут не телохранителями, а тюремщиками с улыбкой. Халифат, древний и гордый Халифат, только что перестал быть страной и сделался имперским задним двором. А он сам, повелитель песков, гроза неверных, — смотрителем чужого склада под прицелом железных глаз.

И сказать он мог только одно.

Возразить — значило умереть сегодня. Кивнуть — значило жить рабом, но жить. Старый торгаш в нём, проторговавший всё, выбрал то, что выбирал всегда.

— Благодарю вас, Лорд! — выпалил Аль-Рахим, и голос почти не дрогнул. — За заботу! За защиту моего народа! Халифат… Халифат не забудет вашей доброты!

— Хорошо. — Воронов едва заметно склонил голову. — Я скоро буду.

Экран погас.

Шейх остался стоять посреди отмытого зала, под рваной дырой в куполе, в кольце стальных идолов. Он остался жив и при троне. Вот только трон этот за одну ночь усох до размеров золочёной табуретки в чужой империи.

В тысячах вёрст к северу, в светлом тихом кабинете, Кассиан отставил остывшую чашку.

За окном поднималось солнце, заливая теплом ползущие по стене побеги. Где-то в глубине дома уже звякала посуда, наполнялся день, шелестели бумаги, которые скоро лягут ему на стол. Целая страна сменила хозяина, а в саду не упал ни один лист. Так и должно быть. Громкие дела пристало вершить тихо, между двумя глотками кофе.

Бесшумно, как всегда, возник Себастьян — с подносом, на котором лежала свежая корреспонденция.

— Поздравляю с приобретением, милорд, — обронил дворецкий, ставя поднос. — Позволю себе заметить: пустыня прекрасно смотрелась бы в коллекции и раньше. Чай или продолжим губить здоровье кофе?

— Кофе. — Кассиан поднялся, повёл плечами, расправляя невидимую тяжесть. Тронул запонку. — И готовь транспорт, Себастьян. Едем к деду.

— К Александру Сергеевичу. — В голосе дворецкого мелькнула тончайшая тень. — Осмелюсь предположить, бюрократы уже съехались и томятся в ожидании фуршета.

— Вот именно. — Воронов глянул в окно, на встающее солнце, и в уголке губ дрогнуло что-то почти человеческое. — Грех заставлять голодных чиновников ждать. Они от этого нервничают и начинают думать. А думать им вредно.

Артист

Бронепоезд шёл сквозь ночь, как нож сквозь чёрное мясо гор.

Под полом гудело и лязгало железо, вагон потряхивало на стыках. За узкими бойницами проносились чёрные склоны, поросшие лесом, — спящая земля Паназии, ещё не знавшая, что к ней в гости едет беда.

Валерий стоял у тактического монитора и любовался собой в чёрном отражении экрана.

Экипировка сидела безупречно. Она всегда сидела на нём безупречно — что фрак, что лохмотья нищего, что вот эта боевая броня Эдема, тонкая и прочная, как вторая кожа. Артист проверил магазин, загнал обратно плавным отработанным движением и остался доволен звуком. В хорошем спектакле важна каждая деталь, вплоть до того, как щёлкает затвор.

Напротив, заполнив собой половину отсека, сидели его сегодняшние партнёры по сцене.

Серые Стражи. Дюжина молчаливых мужчин, с виду тяжёлых как валуны. Артист знал их историю и оттого смотрел на них с искренним уважением знатока. Когда-то это был лучший отряд Охотников Гильдии. Потом им приказали бросить деревню на растерзание твари, чтобы вытащить из Разлома драгоценный артефакт, — и они приказ нарушили. Спасли людей, но потеряли камень. За это их растоптали, вышвырнули с позором, размазали по обочине жизни, и каждый из них дюжину лет глотал эту горечь поодиночке.

А потом Воронов вернул им капитана, а уже капитан собрал их снова, одного за другим, со всех помоек, куда их раскидала судьба.

Во главе сидел сам Глеб.

Хмурый, молчаливый, с лицом, по которому ничего не прочесть, он точил клинок короткими ровными движениями. Лорд отпустил своего цепного пса с поводка ради такого дела — и пёс ехал отрабатывать оказанную честь. Они были полными противоположностями, и оттого прекрасно дополняли друг друга.

— Капитан, друг мой. — Валерий отлепился от монитора и развёл руками, будто открывал занавес. — Позвольте обрисовать диспозицию нашего маленького представления.

Глеб поднял на него тяжёлый взгляд и ничего не сказал. Он вообще говорил мало. Слова за него говорил оселок, скользящий по стали.

— У нас два номера в программе. — Артист крутнул на мониторе схему Завода, подсветив бетонную коробку с воротами. — Первый — ваш. Грубый, громкий, обожаю такие. Вы не тормозите у ворот, капитан, а прямо въезжаете в них. Прямо этим прелестным многотонным тараном, на полном ходу и с музыкой. Высаживаетесь во дворе и устраиваете паназиатам филиал преисподней с фейерверком и оркестром. Шумите так, чтобы каждый часовой на этом Заводе бросил свой пост и бежал любоваться вами.

Один из Стражей за спиной капитана хмыкнул. Кому-то программа уже нравилась.

— Второй номер — мой. — Валерий приложил ладонь к груди с лёгким поклоном. — Тихий и пошлый, как карманная кража. Пока вы солируете на парадном входе, мы с моими пятнадцатью дарованиями спрыгиваем до удара и заходим с чёрного хода. Через технический шлюз. Вы забираете себе всё внимание зала — а я тем временем выношу из гримёрки то, ради чего мы все надели грим.

Он улыбнулся, и в красном свете улыбка вышла почти дьявольской.

— Ваш грохот — моя тишина, капитан. Чем громче вы, тем незаметнее я. Лучшего аккомпанемента и желать нельзя.

Глеб поднялся. Он был ниже Артиста, но шире вдвое, и места вокруг него будто становилось меньше. Спрятал клинок. Снял с плеча штурмовой комплекс, передёрнул затвор. Этот звук в тесном отсеке прозвучал весомее любой реплики.

— Главное, сделай дело, актёр, — обронил он. Голос у него был рокочущий. — А уж мы пошумим так, что век не забудут.

И впервые за всю дорогу уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо похожем на усмешку.

Артист расхохотался. Где-то впереди машинист дал длинный гудок, и бронепоезд начал разгон перед последним рывком.

Представление начиналось.

Паназиаты у ворот ждали груз, а не смерть.

Их было десятка два — наёмная охрана в лёгкой броне, разморённая ночным дежурством. Завидев далёкий прожектор бронепоезда, они высыпали к путям и замахали фонарями. Состав с рудой ходил тут не впервые. Сейчас он, как всегда, сбросит ход у шлагбаума, протянется во двор под разгрузку, и можно будет вернуться к недопитому чаю.

Бронепоезд не сбрасывал ход.

Чёрная туша росла из темноты, наливалась грохотом, надвигалась и… не думала тормозить. Один из охранников опустил фонарь. Потом попятился. Потом до всех разом дошло, и они бросились врассыпную, спотыкаясь и роняя оружие.

Поезд издал гудок.

Этот рёв прокатился по горам и вернулся эхом. Торжествующий вой стальной твари, почуявшей добычу. А следом многотонная машина на полном ходу врезалась в ворота.

Створки лопнули и сложились внутрь. Сторожевые вышки по бокам качнулись и рухнули, словно подрубленные деревья. Поезд прошил периметр насквозь, волоча на себе обломки арматуры, влетел во внутренний двор и с визгом начал тормозить. Из-под колёс хлестнул сноп искр, осветив двор мертвенным светом.

На миг всё замерло.

А потом борта вагонов рухнули наружу, придавив тех, кто оказался слишком близко и в проёмы хлынули Серые Стражи.

Двор Завода захлестнуло перекрёстным огнём. Над вагонами открылысь люки и турели ударили следом, выкашивая охрану. Стражи, под их прикрытием, разошлись веером.

Глеб шёл в середине, не пригибаясь и командовал штурмом.

Левый фланг. Чисто. Вышка. Снять. Двое к шлюзу. Завод просыпался, огрызался, выплёскивал из казарм заспанных наёмников — и наёмники гибли, едва выскочив на свет, потому что напротив них работали люди, у которых сначала отняли всё, а потом дали один шанс вернуть себе имя.

Двор превратился в мясорубку.

Огонь Стражей выдавливал паназиатов от внутренних построек к бетонному забору. Внутренние посты пустели один за другим. Весь Завод стягивался к парадному входу, заворожённый ревущим в его утробе железным гостем.

В точности как было задумано.

Глеб опустошил магазин, сменил его одним отработанным движением и впервые за бой позволил себе улыбнуться. Двенадцать лет он гнил вышибалой по складам и кабакам, глотал чужое презрение, носил клеймо предателя за то, что когда-то спас детей. А сейчас под его рукой снова был отряд, и отряд снова делал то, что умел лучше всех на свете.

Стражи вернулись домой, а дом их был там, где гремел бой.

В отличие от ада у парадного входа здесь царила тишина.

У задней стены Завода не гремели турели. Только горный ветер шуршал в соснах да издалека, приглушённый расстоянием, доносился рокот Глебова концерта — будто гроза бушевала за соседним холмом. Артист любил эту разницу. Пока на одной сцене ревёт хор и рушатся декорации, на другой, в полумраке кулис, начинается тонкая работа.

Технический тоннель прятался в склоне. Он выглядел как низкая бетонная горловина, забранная решёткой, по которой когда-то отводили грунтовые воды. Двое спецов Валерия склонились над замком, и через несколько секунд решётка отошла без единого скрипа.

— Второй акт, господа, — шепнул Артист и первым нырнул в темноту.

Тоннель вывел в служебный коридор. Где-то наверху дрожал потолок от далёких взрывов, с него сыпалась бетонная пыль. По коридорам уже топотали ноги, хлопали двери, перекликались встревоженные голоса — вся внутренняя стража неслась туда, на грохот, бросая посты, как и было задумано.

И на повороте они столкнулись лоб в лоб.

Десяток паназиатов в форме внутренней охраны вылетели из бокового прохода. Они увидели чужаков в чёрной броне, и вскинули стволы.

Артист не дал им додумать.

Он шагнул вперёд, в свет, и провёл ладонью по лицу. Серебристая маска плеснула по коже волной, и за одно мгновение черты Валерия потекли, перестроились и застыли в чужом обличье. На бойцов смотрело широкое скуластое лицо начальника Завода, которое спецы срисовали с украденного личного дела ещё на базе.

— СТОЯТЬ! — рявкнул он на чистейшем паназиатском. — Куда прёте, бараны⁈ Кто бросил посты⁈

Охранники застыли. Перед ними стоял их собственный начальник — багровый от ярости. Стволы дрогнули и поползли вниз. Дисциплина оказалась сильнее рассудка. Тело подчинилось раньше, чем разум успел спросить, откуда здесь начальник в чёрной броне.

— Оружие к осмотру! Живо! — Артист шагал на них, не сбавляя напора. — Я вам покажу, как сектор оголять!

Они опустили стволы.

И в ту же секунду спецы Валерия надвинулись на них из теней. Глухие удары, короткие хрипы, мягкий шорох оседающих тел. Через пару ударов сердца десяток паназиатов уже лежал на бетоне аккуратным рядком.

Артист поправил воротник чужой формы и оглядел дело рук своих с тихим удовлетворением мастера.

— Элегантность, господа, — обронил он вполголоса, — наше всё. Грубость оставим капитану, у него к ней талант.

Спецы уже растекались по коридору. Двое вскрывали серверную в конце прохода. Ещё трое потрошили кабинет начальника охраны, выгребая из вспоротого сейфа документы. Остальные тенями скользили дальше, к лестнице, ведущей в подземные уровни.

Машины тихо гудели, всасывая в накопители всю подноготную Восточного Синдиката. Целая кровеносная система контрабанды утекала по проводам в чужие руки, а обитатели Завода, оглушённые Глебом наверху, даже ничего не поняли.

Артист глянул на хронометр. Сверху, за толщей бетона, гремела симфония капитана.

Дуэт играл слаженно.

Оставался главный номер программы — подземная лаборатория, металл и перепуганные умники в белых халатах.

Дверь в лабораторию оказалась серьёзной — бронированная плита с электронным замком, последний рубеж, за которым Синдикат прятал самое дорогое. Спецы прилепили к стыку тонкую полосу заряда, отступили. Хлопок, шипение прогоревшего металла — и плита поехала вбок, кряхтя сервоприводами.

Артист переступил порог, на ходу снимая чужое лицо. Маска втянулась, вернув ему собственные черты, — к умным людям он привык выходить без грима.

Лаборатория тонула в холодном голубом свете. Вдоль стен мерцали экраны аппаратуры, посреди зала тускло отблёскивали контейнеры с готовым Нуль-металлом, а по углам жались люди в белых халатах. Мозги этого завода — инженеры. Десяток бледных перепуганных умников, для которых грохот боя был внезапным концом привычного мира.

Они смотрели на чёрные фигуры в дверях и явно ждали смерти.

Артист поправил воротник, согнал с лица боевую жёсткость, надел самую обаятельную из своих улыбок — и шагнул в свет, разведя руки, как конферансье перед публикой.

— Господа учёные! — Голос его раскатился по лаборатории тепло и радушно, заглушая дальнюю канонаду. — Прошу прощения за столь шумный визит. Уверяю, мы старались стучать, но ваша охрана оказалась не расположена к беседе.

Инженеры таращились на него, не понимая.

— Позвольте обрисовать ситуацию коротко и честно, я ценю чужое время. — Артист прошёлся вдоль контейнеров, легко коснувшись одного ладонью. — Ваш наниматель прямо сейчас проходит процедуру срочного и весьма агрессивного банкротства. Шумно проходит, ну вы слышите. К утру у Восточного Синдиката не останется ни этого Завода, ни денег, ни, что печальнее, охраны, которая помешала бы кому-нибудь вас тут прикопать.

Кто-то из учёных судорожно сглотнул. До них начинало доходить.

— Но я здесь не за этим. — Он остановился посреди зала и обвёл их взглядом. — Я представляю Лорда Воронова. Лорд Воронов не убивает таланты. Он их коллекционирует!

Слово упало в тишину и сработало вернее любой угрозы. Эти люди слышали про Эдем. Про город, где растут живые дома, а наука творит то, о чём им запрещали даже думать.

— Я предлагаю вам контракт, господа. — Артист заговорил быстрее. — Немедленная эвакуация. Семьи вывезем следом, дайте списки. А по прибытии — лаборатории, о которых вы не смели мечтать, и бюджет, у которого нет потолка. Вы будете не сырьё переплавлять для бандитов, а работать на пределе своего ума. На том самом пределе, за который вас гнали отовсюду.

Он сделал паузу, а затем хлопнул в ладоши, и голос его посуровел ровно настолько, чтобы напомнить, кто здесь распоряжается.

— Но всё это — после. Сейчас от вас требуется малость. Грузите контейнеры и жёсткие диски на тележки. Всё, что считаете ценным, — берите, не стесняйтесь, у нас просторный поезд. — Он глянул на хронометр, и улыбка стала почти ласковой. — У вас ровно десять минут. По истечении этого времени здание перестанет существовать вместе со всем, что в нём останется. Включая нерасторопных.

Таймер и угроза взрыва сделали то, чего не сделали бы никакие уговоры.

Инженеры подскочили разом. Учёные — народ прагматичный, считать последствия они умели лучше прочих, и выбор между блестящим будущим и погребением под бетоном просчитывался без формул. Белые халаты заметались по лаборатории. Они хватали жёсткие диски, выдёргивали из стоек серверные блоки, накатывали магнитные тележки под контейнеры с металлом. Спецы Валерия помогали грузить, направляли, подгоняли.

Артист стоял посреди этого деловитого муравейника, заложив руки за спину, и наблюдал за обращёнными с тихим удовольствием.

Лучшая вербовка — та, при которой человек бежит к тебе сам, считая, что ему несказанно повезло. А ведь так оно и было.

Последняя тележка вкатилась в вагон, и магнитные захваты намертво вцепились в контейнеры. Груз был на борту. Металл, диски, перепуганные гении в белых халатах, которых рассаживали по лавкам, как школьников на экскурсии.

Артист прижал палец к наушнику.

— Капитан, дорогой мой. Мы упакованы. Можете опускать занавес. — Он помолчал и добавил с искренним теплом: — И, прошу вас, без геройства в финале. Аплодисменты соберём дома.

В наушнике коротко рыкнуло — то ли «принял», то ли просто Глеб не счёл нужным тратить слова.

Наверху концерт пошёл на спад.

Серые Стражи оттягивались к поезду, прикрывая друг друга огнём. Двор Завода они покидали так же чисто, как вошли. Паназиаты, измолоченные, потерявшие половину своих, не смели высунуться из укрытий вслед уходящему железному кошмару.

Глеб поднялся в вагон последним.

Он встал на пороге, обвёл взглядом разгромленный двор, дымящиеся постройки, опрокинутые вышки — оглядел поле боя хозяйским глазом, проверяя, всё ли сделано как надо. Потом шагнул внутрь. Борт с лязгом встал на место за его спиной.

— Все? — коротко спросил Артист.

— Все, — отозвался капитан.

Поезд взревел и дёрнулся. Машинист дал полный назад, и стальная туша поползла прочь из проломленных ворот, набирая ход. Выпотрошенный завод оставался позади.

Артист прошёл в хвостовой тамбур. Отодвинул бронестворку, впустив в вагон ночной ветер и удаляющийся силуэт Завода, достал из кармана хронометр на серебряной цепочке и щёлкнул крышкой.

Тонкая секундная стрелка ползла к двенадцати.

— Три. Два. Один, — шепнул он, любуясь циферблатом, как дирижёр последним тактом. — Финал.

Стрелка коснулась вершины.

Завод вспух изнутри.

Сначала земля под ним дрогнула, выгнулась — а потом подземные уровни сложились внутрь себя, и в чёрное небо встал огненный гриб, разорвав ночь надвое. Грохот догнал поезд секундой позже, прокатился по горам, отдался в груди тяжёлым ударом. Там, где минуту назад стоял оплот контрабанды Восточного Синдиката, теперь корчился столб пламени, лизавший низкие облака.

Артист смотрел на огонь спокойно, с удовлетворением мастера, чья работа удалась, — и захлопнул крышку хронометра, отрезав зрелище, едва оно перевалило за пик.

Джентльмен не пялится на собственный фейерверк. Это дурной тон.

Он вернулся в вагон, покачиваясь в такт перестуку колёс.

Серые Стражи отходили после боя. Перепачканные сажей, прокопчённые, смертельно усталые и счастливые той радостью, какая бывает у людей, что наконец сделали дело своей жизни и сделали его безупречно.

Глеб сидел в стороне, привалившись к переборке. Шлем он снял, а в глазах его, обычно пустых и тяжёлых, тлело что-то живое.

Артист опустился напротив, вытянул ноги и улыбнулся ему на этот раз, по-настоящему.

— Отличный таран, капитан.

Глеб посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на своих парней, отвоевавших себе имя обратно. И буркнул:

— Сносный концерт, актёр.

Поезд уносил их в ночь — с металлом в трюме, с мозгами на лавках, с честью Серых Стражей, поднятой из грязи. А за спиной догорал Завод, и зарево его медленно тонуло за чёрными хребтами Паназии.

Дело сделано.

Кассиан

«Аурелиус» бесшумно плыл по Столице.

Я смотрел в окно на город, который полагал себя сердцем мира. Поздняя осень выскребла из него последние краски и оставила одну серость. Серое небо висело над серыми крышами, серая слякоть хлюпала под колёсами, и по этой слякоти, согнувшись под промозглым ветром, спешили серые люди. Они придерживали шляпы, перепрыгивали лужи, толкались на перекрёстках, и каждый нёс на лице ту особую городскую угрюмость, что заменяет здешним обитателям мысль.

Я искал покоя. Всего лишь покоя.

Иногда, в такие тусклые минуты, я позволял себе вспомнить, с чего всё началось, — и неизменно дивился, какой извилистой тропой меня сюда занесло. Я хотел тишины. Сада, кресла, чашки чего-нибудь горячего и чтобы мир не лез под руку. За это скромное желание мир расплатился со мной войнами, заговорами и бесконечной чередой глупцов, каждый из которых полагал себя достаточно крупной фигурой, чтобы вставать у меня на пути.

Я повидал множество миров. Гасил звёзды и засевал мёртвые планеты. И всё же редко мне попадалась такая беспримесная концентрация глупости на единицу пространства.

Люди здесь будто застряли. Эволюция, что вынесла их на сушу и дала им разум, словно махнула рукой на полпути и бросила их недоделанными. Они так и остались рабами древних инстинктов, что гнали их пращуров по саванне: хватай, пока дают; бойся того, кто сильнее; дави того, кто слабее. Жадность, страх и жажда власти — три кита, на которых стояло всё, что они звали цивилизацией.

Консорциум, плетущий свои сети из тени. Кланы, грызущиеся за древние привилегии. Чиновники, ворующие из-под носа друг у друга. Я наблюдал их возню сверху и видел то, чего не видели они сами: стаю обезьян, что насмерть дерётся за горсть блестящих камешков на дне ямы, не подозревая, что над ямой раскинулась целая вселенная.

Они не виноваты. Слепого нельзя винить за то, что он не видит солнца.

Но и терпеть их возню до бесконечности я не намерен.

За окном проплыл сквер — голые мокрые деревья, чёрные ветви на фоне свинцового неба. Я задержал на них взгляд, и где-то глубоко, внутри меня, шевельнулся Росток.

Та часть меня, что давно перестала быть только мной.

С тех пор как я сросся с Главным Древом и пустил корни в живое тело планеты, я перестал быть просто собой. Я растёкся по лей-линиям, как сок растекается по стволу, и теперь чувствовал землю на сотни вёрст вокруг — её усталость, болезни и тихую дрожь под слоем камня и грязи. Город душил эту землю. Травил, заковывал в бетон, сцеживал из неё жизнь. И земля отзывалась мне ноющей болью, как отзывается больной зуб на каждый вдох морозного воздуха.

Эту боль я как раз ехал унять. По дороге между двумя делами.

Сегодня я чищу эту землю. Завтра — займусь властью, что сидит на ней паразитом.

«Аурелиус» мягко свернул, и впереди показалась чугунная ограда Центрального парка — вернее, того, что когда-то им было.

«Аурелиус» остановился у чугунных ворот, и я вышел в промозглую сырость.

Когда-то здесь было красиво. Я угадывал это по широким аллеям, по выгнутым спинам мостиков над прудами и старым липам, что помнили ещё прежнюю, неотравленную Столицу. Чья-то заботливая рука разбивала этот парк с любовью, давным-давно, для людей, что умели гулять не спеша.

Теперь парк умирал.

Деревья стояли чахлые, скрюченные, словно их корчила невидимая судорога. Кусты сидели в земле бурыми проплешинами. Газоны затянуло нездоровой ржавой коркой, какой не бывает от одной осени. Я присел, тронул землю пальцами, и Росток во мне отозвался брезгливой дрожью. Под верхним слоем грязи копошилась рукотворная мерзость Консорциума, въевшаяся в самую породу.

Изящно. По-своему даже талантливо. Так мог бы рассуждать дилетант, начитавшийся умных книг и решивший, что понял, как устроен мир.

Я выпрямился и отряхнул пальцы.

Явно было видно, что в парке, несмотря на слякоть, кто-то еще есть.

Десяток ребятишек возился у пересохшего фонтана. Закутаные в потрёпанные куртки, румяные от холода, они были увлечены какой-то своей шумной игрой с палками и обрывком верёвки. Городская беднота, которую не водят гулять за руку по тёплым галереям, а выпускают во двор, в любую погоду, лишь бы не путались под ногами. Они кричали, гонялись друг за другом, шлёпали по лужам, и их звонкие голоса были единственным живым звуком в этом сером умирающем месте.

Потом один из них меня заметил.

Мальчишка замер на полушаге, и палка выпала у него из руки. За ним обернулись другие. Игра оборвалась. Десяток детских лиц повернулся ко мне, и шум стих так разом, будто кто-то прикрутил вентиль.

Они не узнавали меня. Откуда бы. Просто увидели чужого — высокого, незнакомого, в тёмном пальто, человека, что стоит посреди их парка и смотрит на них. Дети бедноты чуют чужака звериным чутьём. Они сбились теснее, плечом к плечу, выставив вперёд самых рослых, и настороженно глядели на меня, готовые брызнуть врассыпную при первом резком движении.

В их глазах не было того липкого взрослого страха и тупого преклонения, что я привык читать на лицах генералов и министров. Только простая опаска, а из-под неё проглядывало неудержимое детское любопытство.

Я смотрел на них и думал о том, что вот оно. Единственное чистое, что осталось в этом отравленном городе.

Земля под ногами была мертва. Воздух пропах гнилью и сыростью. Взрослые там, за оградой, спешили по лужам, поедая друг друга в вечной грызне за бумажки и блестящие камни. А здесь, у сухого фонтана, стояла горстка чумазых детей, чей разум ещё не успели затянуть ржавой коркой жадности и страха.

Незасеянная грядка.

Я давно не испытывал желания что-то кому-то показывать, но сейчас оно шевельнулось в груди.

Я двинулся в глубину парка, к сухому фонтану, мимо сбившихся в кучу детей.

Шёл не торопясь, не глядя на них в упор, как не глядят на пугливого зверька, которого хотят приручить. Лужи я переступал спокойно, грязь под ногами меня не заботила. Дети провожали меня глазами, поворачиваясь всем выводком, и опаска в их лицах мешалась со жгучим любопытством. Чужак не уходил. Чужак не кричал и не гнал их прочь. Чужак делал что-то непонятное, а непонятное для детского ума притягательнее любой опасности.

В центре парка, у растрескавшейся фонтанной чаши, я остановился. Опустился на корточки, не заботясь о полах пальто. Земля здесь была особенно больна — серая, спёкшаяся, мёртвая на ощупь.

Из внутреннего кармана я достал семя.

Оно лежало на моей ладони и тихо светилось изнутри ровным зеленоватым огнём, будто внутри жемчужины теплился крошечный уголёк. Одно из моих семян. Капля сжатой жизни, в которой дремала вся мощь Сети, ждущая только знака, чтобы развернуться.

Я разгрёб пальцами стылую грязь, опустил семя в лунку и присыпал землёй так бережно, как укрывают одеялом ребёнка.

За спиной зашуршало. Зашлёпали по лужам осторожные шаги.

Любопытство возобладало над опаской, как всегда побеждает у тех, кого ещё не научили бояться по-настоящему. Самые смелые подбирались ближе и бочком, готовые отпрянуть в любой момент. За смелыми потянулись остальные. Через минуту они окружили меня неровным полукольцом, сопящие, чумазые, вытягивающие шеи, чтобы разглядеть, что такое чужак закопал в землю.

Один, поменьше ростом, с красным носом, подобрался к самому моему плечу. Он долго сопел, набираясь храбрости, и наконец не выдержал.

— Дядя… — Голос у него был тонкий. — А чё это такое? Чё ты закопал?

Я повернул голову. Мальчишка тут же отшатнулся, но не убежал — остался стоять, переминаясь и глядя на меня снизу вверх широко раскрытыми глазами.

Я смотрел на эту горстку маленьких людей, единственных в целой Столице, в чьих глазах не было ни корысти, ни лжи, ни желания меня использовать. Они хотели от меня пожалуй только чуда. Простого детского чуда, и ничего сверх того.

И я ответил им.

— Это семя, — сказал я тихо. — А в семени спрятана правда. Самая главная правда на свете.

Мальчишка наморщил нос, переваривая.

— Какая правда?

— Что жизнь сильнее смерти. Даже здесь, в этой больной земле. — Я выпрямился и оглядел их притихшие лица. — Хотите, покажу фокус?

Слово было детское, понятное, из их мира — и оно сработало вернее любого заклинания. Опаска осыпалась с них разом, как сухая короста. По полукольцу пробежал заворожённый шёпоток. Они закивали, затолкались, подались ближе, и десяток пар глаз уставился на присыпанный землёй холмик, под которым тлело зелёное семя.

Маленькие, чумазые и замершие в ожидании чуда.

Что ж. Чудо они получат.

Я коснулся земли ладонью и отпустил Росток на волю.

Без всякого усилия. Я лишь приоткрыл заслонку, и сила хлынула из меня в семя сама. Капля жизни на моей ладони когда-то стоила бы мне доброй части резерва. Теперь за ней стояла целая планета.

Внутренним взором я смотрел, как оно просыпается.

Семя лопнуло, и вниз ударил первый корень. Он прошил мёртвый верхний слой, пробил спёкшуюся корку, нырнул глубже, в холодную породу, и там, во тьме, нащупал спящую жилу планеты.

Корень впился в неё — и линия проснулась.

По ней прокатился импульс живой воли, и он побежал со скоростью мысли дальше, прочь от парка. Я чувствовал, как он мчится по жилам планеты на сотни вёрст — к моему Эдему; к лояльным городам, где губернаторы и мэры добровольно приняли мои дары и высадили их в свою почву; ко всем разрозненным точкам, что мои люди рассеяли по этой больной земле. Импульс касался их одну за другой, и они откликались, вспыхивали, подхватывая зов. Мёртвая, расчленённая земля сшивалась обратно в единое живое тело. Сеть смыкалась.

И когда она сомкнулась, отравленный парк… захлестнуло жизнью.

Из холмика, что я присыпал ладонью, выстрелил вверх зелёный росток. За ним второй, третий — они перли из мёртвой земли с тихим шорохом, разворачивая листья прямо на глазах. Газоны сбрасывали ржавую корку и наливались сочной зеленью. Дрянь Консорциума истлевала, пожираемая встречным потоком жизни, рассыпалась в труху, и земля жадно пила свободу.

Это не было волшебством, хоть и выглядело так. Корни выгрызали из почвы яд и сшивали порванные нити, споры моих растений выстреивали в атмосферу, перекраивая её и улучшая. Физика живого побеждала физику мёртвого. Просто работала она быстрее, чем привык видеть человеческий глаз, и оттого казалась чудом.

А чудо тем временем расходилось кругами.

Лозы взбегали по чахлым старым липам, и липы распрямлялись, тяжелели листвой. Зелёные плети бережно оплетали чугунную ограду, мостики, фасады соседних домов. Оплетали бережно, не круша камня. И всюду, где проходила жизнь, распускались цветы. Тысячи цветов, каких не росло отродясь в этом сером городе, — диковинных, ярких, незнакомых здешней земле. Промозглый осенний воздух вдруг загустел от запаха цветения, перебивая вонь гнили и сырости.

Я поднялся и оглядел дело своих рук.

Дети стояли вокруг, забыв закрыть рты.

Они вертели головами, провожая каждый новый побег, каждый распустившийся бутон, и на чумазых лицах застыл чистый восторг, что бывает только в детстве, когда мир ещё умеет удивлять по-настоящему. Красноносый малыш протянул дрожащий палец и тронул широкий резной лист, выросший вровень с его лицом. Лист качнулся и спружинил.

Мальчишка обернулся ко мне, и в его распахнутых глазах читалось такое счастье, словно я выполнил все его желания разом.

— Это вы… — выдохнул кто-то из них. — Это вы сделали?

Я не ответил. Сеть гудела во мне, наливаясь силой, и я уже чувствовал, как близок порог. Ещё немного. Ещё чуть-чуть и хватит, чтобы расплатиться с этим городом за всё разом.

Сеть налилась до краёв и переступила порог. Разрозненные точки слились в одно. Эдем, Столица, лояльные города — вся живая ткань, что я ткал по этой больной земле, вспыхнула разом единым узором, замкнулась в кольцо, загудела в общем ритме. Накопленная сила достигла критической массы и потребовала выхода.

Я дал ей выход.

По всем соединённым землям, от моего сада до этого серого парка, прокатилась беззвучная волна. Волна созидания прошла сквозь почву, корни, сквозь камень и воздух, и там, где она проходила, сама ткань мира на мгновение становилась податливой.

А потом небо вспыхнуло золотом.

Тёплый свет залил Столицу, льющийся будто отовсюду разом. Он вспыхнул всего на миг, на один удар сердца. Но этого мига хватило.

Когда свет угас, осени не стало.

Свинцовые тучи, что висели над городом, дрогнули и поползли прочь, истаивая на глазах и обнажая чистое синее небо, какого Столица не видела с лета. Промозглый ветер выдохнул в последний раз и сменился тёплым дыханием, что пахло цветением и нагретой землёй. Слякоть под ногами подсыхала, серая корка сходила с улиц, как сходит хворь с выздоравливающего. Я протянул руку, и на раскрытую ладонь упал солнечный луч.

Дети визжали от восторга.

Они носились по ожившему парку, шлёпали по тёплым лужам, ловили ладонями опадающие лепестки, тормошили друг друга и хохотали, запрокинув головы к синему небу. Они уже забыли страшного чужака в тёмном пальто. У них было чудо, был сад и нежданное солнце посреди гиблой осени — а большего детству и не надо.

Один лишь красноносый малыш не убежал со всеми. Он стоял рядом, смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его медленно проступало узнавание.

— А я вас видел, дядя! — сказал он вдруг тихо. — Дома, в новостях, по ящику. Вы этот… который страшный. Который города ломает. — Он шмыгнул носом и наморщил лоб, силясь свести концы с концами. — А почему вы тогда цветочки растите?

Я посмотрел сверху на этого чумазого философа, в одну фразу нащупавшего то, над чем ломали головы генералы и министры целой державы.

— Потому что ломать и растить — одно ремесло, — ответил я. — Просто сорняки сначала рвут, а уж потом сеют сад.

Мальчишка не понял. Покивал на всякий случай и умчался к остальным, шлёпая по лужам.

Я смотрел ему вслед, и где-то на самом дне меня, под слоями тысячелетий, шевельнулось почти забытое удовлетворение садовника, что расчистил клочок мёртвой земли и оставил на нём расти живое.

Парк за моей спиной цвёл. Земля была очищена.

Я повернулся и пошёл к воротам, где ждал «Аурелиус», — мимо хохочущих детей, мимо распустившихся клумб, прочь из сада, в серый камень умолкшей Столицы. Одно дело сделано. Землю я вылечил.

Осталось вылечить власть.

Я опустился на прохладную кожу сиденья, и дверь отсекла детский смех. За стеклом плыл оживший, ошеломлённый город. Люди останавливались посреди улиц, задирали головы к невозможному синему небу и зелени, тёрли глаза, не веря.

— В резиденцию Совета, — сказал я.

«Аурелиус» тронулся.

Савелий Игнатич — мелкий провинциальный чиновник

Вагон трясло так, что чай в стакане ходил мелкой рябью.

Савелий Игнатич сидел у окна на нижней полке и смотрел, как мимо тянется родная унылость. Голые поля под низким небом, чёрные перелески, покосившиеся заборы полустанков, на которых поезд даже не думал тормозить. Периферия и глубинка, что держит страну на своём горбу и не видит за это ни благодарности, ни даже асфальта.

На коленях у него лежала потрёпанная, разбухшая папка, перетянутая аптечной резинкой, чтобы не вываливались бумаги. Савелий вёз её в Столицу, как другие везут награбленное. Он её берёг, прижимал локтем, не выпуская из рук. Внутри лежала вся его боль. Отписки из области, одна казённее другой. Сметы на котельную, которую он третий год латал на честном слове. Прошения, на которые никто не отвечал.

Костюм на нём был чистый, выглаженный с вечера женой, но локти лоснились, протёртые до блеска. Лучший костюм и единственный приличный. Савелий надел его, как надевают доспех перед сечей, хотя и сам не знал толком, на какую сечу едет.

— Опять задумался, Савельич?

Напротив, на такой же жёсткой полке, теснились его попутчики. Трое таких же, как он, — главы соседних поселений и районов, мелкая чиновная сошка с окраин. Драповые пальто, кепки, авоськи со снедью в дорогу. Государство кликнуло их на Большой Совет державным указом, со всей строгостью, — а на билеты расщедрилось только на общий вагон. Эта скупость пугала мужиков едва ли не сильнее самого вызова.

— Думаю, Петрович, — отозвался Савелий, не отрываясь от окна. — Как есть думаю.

Государство никогда не звало таких, как они, на Большие Советы. Большой Совет — это другой мир, заоблачный, недосягаемый, где сидят губернаторы в золочёных креслах да министры с холёными лицами и вершат судьбы, до которых мужику вроде Савелия не дотянуться при всём желании. Там решают за них. А их самих туда отродясь не пускали даже на порог.

И вот — пустили. Прислали указ с гербовой печатью: явиться в Столицу к такому-то числу. Без отговорок.

С чего бы вдруг.

Савелий покосился на папку под локтем, вздохнул и снова уставился в окно. За мутным стеклом проплывала серая, мокрая и бедная родина, что выслала его в неведомую даль на жёсткой полке общего вагона, гадать всю дорогу, чем обернётся для маленького человека внимание сильных мира сего.

Внимание сильных к маленьким людям он за свою жизнь видел всего пару раз. И оба раза ничего хорошего из этого не вышло.

К полудню проголодались, и на столике расстелили газету.

Снедь была дорожная и нехитрая. Ещё теплая варёная картоха в мундире, завёрнутая в тряпицу. Пяток яиц. Краюха хлеба, шмат сала под марлей, пучок зелёного лука. Кто-то выставил термос, кто-то — банку огурцов, и купе наполнилось тем особым запахом дальней дороги, что знаком каждому, кто ездил в общих вагонах.

Ели нехотя. Кусок не лез в горло, и руки тянулись к еде больше от нервов, чем от голода. Чистили яйца, макали лук в крупную соль, жевали молча, и каждый думал своём.

Первым не выдержал Петрович — сухонький мэр райцентра с соседней ветки, мужичок дёрганый и пугливый.

— Савельич, а всё ж таки. — Он отложил недочищенное яйцо. — За что нас-то, а? Вот скажи. Отродясь нашего брата ни на какие советы не таскали. Там губернаторы, министры, тузы. А мы кто? Мы тьфу, мелочь подзаборная. Зачем мы им сдались?

— Кабы знать, — буркнул Савелий.

— А я тебе скажу зачем. — Голос у Петровича дрогнул, и он понизил его до шёпота, будто стены вагона могли подслушать. — Чистка это, мужики. Как пить дать чистка.

За столиком стихли. Даже жевать перестали.

— Сами посудите. — Петрович обвёл попутчиков взглядом загнанного зверька. — Новая метла пришла, верно? Лютая. Власть переменилась. А что первым делом делает новая власть? Старую сволочь к ногтю. Вот и нас вызвали. Под одну гребёнку. Спросят за всё разом.

— За что с нас спрашивать-то? — подал голос третий, грузный мэр из угла. — Мы, чай, не воровали.

— А деньги дорожные? — взвился Петрович. — Те, что на трассы спускали? Где они, деньги те? До нас-то и копейки не дошло, в области всё осело, по карманам растащили! А спросят с кого? С того, кто внизу сидит. С нас! Скажут — куда подевал, Петрович, деньги-то? А я почём знаю, куда! Я его их в глаза не видел!

Он осёкся, тяжело дыша, и в купе повисла тягостная тишина. Слова Петровича легли на душу каждому, потому что каждый знал — всё правда. Спускали наверху щедро, до низу не доходило ничего, а отвечать, случись чего, всегда маленькому.

Савелий медленно дожевал хлеб. Отёр пальцы о газету. И спокойно, устало сказал, как говорят люди, которым давно нечего терять.

— Да и пусть спрашивают. Пусть хоть к стенке.

Мужики обернулись к нему.

— Я ту котельную, — Савелий кивнул куда-то за окно, в сторону оставленного дома, — третью зиму скотчем держу да молитвой. Трубы гнилые, котёл на ладан дышит, запчастей нет, денег нет, из области одни отписки. А в посёлке старики, дети, роженицы. И каждую зиму я молюсь, чтоб не лопнуло, не встало и не померз никто. — Он помолчал. — Так что если меня в Столице к стенке — оно, может, и легче будет. Хоть высплюсь перед смертью.

Сказано было без надрыва, обыденно, и оттого страшно. Петрович сглотнул и отвёл глаза. Никто не нашёлся, что ответить.

За окном громыхнул встречный состав, тряхнул вагон, и стаканы тонко звякнули в подстаканниках.

Разговор сам собой свернул на виновника, ради которого их сорвали с мест и повезли через полстраны.

— А правду бают, что он город из пепла поднял? — подал голос грузный мэр из угла, и в голосе его страх мешался с детским любопытством. — Воронцовск-то. Будто там разруха была, бандиты, а он пришёл — и за год конфетку сделал?

— За год, — фыркнул Петрович. — Скажешь тоже. Еще быстрее! Мне сват рассказывал, у него кум в Воронцовске на стройке. Говорит, Лорд этот поутру глянул на трущобы, рукой повёл — и к вечеру стоят дома. Чистые, светлые, с отоплением. Как грибы повылазили.

— Брешет твой сват, — отрезал грузный. — Рукой повёл? Так не бывает.

— А чудеса его, по-твоему, бывают?

— Чудеса бывают, а чтоб рукой махнул и дом вырос — это уже сказки бабьи.

Савелий слушал молча, грея ладони о стакан. Он и сам не знал, чему верить. Слухи про нового Лорда ходили по всей стране, один другого чуднее, и в каждом была своя доля правды, обросшая по дороге выдумкой, как днище лодки ракушками.

— Ты, Петрович, главное путаешь, — встрял грузный. — Сперва не Воронцовск был. Сперва он Котовск забрал.

— Да как же Котовск, когда Воронцовск!

— А вот так. Котовск! Там завод травил всё кругом, земля гнилая, люди звереют. Иван Петрович, мэр ихний, уж на что бился — ничего не мог. А Лорд пришёл, завод тот прикрыл, землю вылечил. Вот с Котовска и пошло.

— Путаешь ты всё. — Петрович замахал руками. — Воронцовск первый был! Это уж потом, как кланы на него полезли, он осерчал да и Котовск под себя подмял, и весь край заодно в Эдем превратил. Я точно знаю, мне человек верный сказывал!

— Твой верный сказывал, мой верный сказывал. — Грузный махнул рукой. — А как оно на деле было, поди разбери.

Спорить можно было до хрипоты, и оба это чувствовали, оттого и завелись. Но за спором, за путаницей в датах и городах, проступало одно, в чём сходились все. Был серый умирающий край, каких по стране без счёта, а стал — Эдем. Рай земной, про который рассказывают, понизив голос, как про святое.

— И ведь что обидно, мужики. — Грузный пригорюнился. — Это ж не с неба свалилось. Это ж теперь простые мэры, вроде нас, на местах своими руками делают. Дали им чертежи, семена эти, технологии — и поднимают захолустья. Сами! Такие же как мы, только им повезло под Лорда попасть.

Над столиком повисла тихая и тоскливая зависть. Зависть человека, что всю жизнь латал гнильё, к человеку, которому дали наконец настоящий инструмент.

— Это ещё что. — Петрович вдруг оживился, оглянулся на дверь купе, понизил голос. — Я вам, мужики, такое расскажу — не поверите. Про нашего губера.

Все придвинулись.

— Как пришёл ему ультиматум от Лорда, так его, голубчика, и затрясло. — Петрович смаковал каждое слово. — Бледный ходил, руки ходуном. И что удумал? В Воронцовск названивать! Степану Васильевичу, мэру тамошнему. Тот ведь с Лордом на короткой ноге, чуть не каждый день при нём.

— И чего? — Савелий отставил стакан. — Спрашивал, поди, сколько занести?

— Да куда там заносить! — Петрович аж подпрыгнул. — Губер чуть не плакал в трубку! Как, мол, быть, как себя на Совете держать, какой подарок Лорду нести, чтоб шкуру спасти? Уж он и про золото лопотал, и про подношения. А Степан Васильевич послушал этот лепет, хмыкнул да и говорит…

Петрович выдержал паузу, обвёл всех глазами.

— «Будь, говорит, естественным и не вздумай врать. Он, говорит, насквозь всё видит, любое вранье. Соврёшь — осерчает, а гневить его себе дороже. Приезжай да говори как есть».

В купе стало тихо.

Мужики переваривали. Каждый прикидывал это на себя — и не находил, куда деть. Картина не складывалась. Губернатор, небожитель, гроза районов, перед которым они отродясь шапку ломали, — звонит, трясётся, ищет защиты у простого мэра Воронцовска. А тот его, как мальчишку, поучает не врать.

Значит, всё. Перевернулся мир. Старый, привычный, понятный мир, где наверху воруют и не боятся, а внизу боятся и молчат, — кончился. Издох. А впереди, в Столице, их ждало нечто такое, чему ни Савелий, ни Петрович, ни грузный мэр из угла пока не знали названия.

Разговор иссяк сам собой. Сказали всё, переспорили всё, и теперь каждый сидел, отвернувшись к окну, наедине с думами.

Савелий грел остывший стакан в ладонях и смотрел, как за стеклом тянется бесконечная серость. Но думал уже не о стенке, чистке и не о распиленных дорожных рублях. В груди, под старым выглаженным костюмом, шевельнулось что-то непривычное, давно забытое.

Надежда.

Робкая, опасливая, он и сам ей не верил. Гнал прочь, как гонят приблудную собаку, чтоб не привязаться. Но она возвращалась.

Ведь… а вдруг?

Вдруг их везут в Столицу не за тем, чтоб спросить да наказать? Вдруг этот Лорд, что поднял из грязи целый край, что губернаторов заставил трястись, как осиновый лист, — вдруг он позвал их не казнить, а наоборот?

Савелий ворочал эту мысль и так и эдак, боясь поверить.

Он своё начальство знал. Навидался за жизнь губернаторов, министров, областных тузов. Все они были на одно лицо: сытые, гладкие, с холодными глазами. Они спускались к народу раз в году, на ленточку перерезать перед камерами, улыбались, жали мозолистые руки, а после уезжали в столицы, и грязь окраин больше не липла к их лаковым ботинкам. Они правили страной, не зная её. Не нюхав её настоящего запаха — запаха гнилой котельной, размытого просёлка, больничного коридора, где не хватает коек.

А держалось всё на ком? На людях из угла, что латали державу по живому, своими руками, без денег, без помощи, на одном упрямстве да совести.

И если этот Лорд и вправду не дурак, если он и вправду видит насквозь, как говорят, — то не мог же он этого не разглядеть. Не мог не понять простой вещи, до которой за сто лет не додумался ни один министр: что настоящая страна — это не золочёные кабинеты, а вот эти мужики в общем вагоне.

И что, если он понял? И теперь хочет дать им возможности, что они ждали всю жизнь. Инструмент в руки? Шанс вытащить своё захолустье из ямы, поднять его, как поднялся Воронцовск.

Савелий зажмурился и представил свой посёлок если в нем навести порядок. Картина была такой яркой, такой сладкой, что защемило сердце.

Но тут же одёрнул себя. Размечтался, дурак старый. Сколько раз уже верил, ждал, надеялся — и сколько раз получал в ответ одни отписки да пустые посулы. Жизнь давно отучила его мечтать. Мечта — она для тех, у кого котельная исправна.

И всё же.

Всё же надежда не уходила. Сидела в груди тёплым угольком, и как Савелий ни гнал её, ни корил себя за глупость, а загасить не мог. Уж очень хотелось верить, что не зря он прожил свою серую жизнь в обнимку с чужой бедой. Что кто-то там, наверху, наконец это заметил.

За окном серость вдруг дрогнула. Поезд вошёл в поворот, и впереди, далеко, на краю свинцового неба, забрезжило что-то странное. Светлое, тёплое и совершенно несовместимое с поздней осенью.

Савелий подался к стеклу, щурясь. Но поезд выпрямился, заслонив даль лесополосой, и видение пропало.

Показалось, решил он. Чего только не привидится с устатку.

И всё-таки уголёк в груди разгорелся чуть жарче.

Поезд начал тормозить на подъезде к Столице, и мужики засобирались.

Заторопились, засуетились, как суетится всякий мелкий человек перед лицом большого города. Сворачивали газету с остатками снеди. Савелий затянул потуже узел старого галстука, одёрнул пиджак, подхватил под локоть свою разбухшую папку. Сердце колотилось где-то у горла. Он готовился ступить в холодную, спесивую, чужую Столицу, что глядит на провинциала сверху вниз и норовит вытереть об него ноги.

Поезд дёрнулся в последний раз и встал.

Они вывалились на перрон со своими облезлыми портфелями и авоськами — горстка провинциалов, сбившаяся в кучку посреди столичного вокзала. Втянули головы в плечи, ожидая привычного промозглого ветра, серого неба, ледяной мороси за шиворот.

И застыли.

Воздух был тёплым, мягким, живым, каким бывает он в разгар мая, когда отгремели последние грозы и земля дышит цветением. Савелий стоял на перроне и не понимал, что происходит. Он вдыхал этот воздух, и в нём не было ни гари, ни сырости, ни вокзальной вони. В нём ощущалась весна. Густой сладкий запах цветов, мёда, нагретой солнцем зелени.

Он медленно поднял голову.

Над Столицей сияло небо. Чистое, синее, бездонное, без единого облачка — такое, какого Савелий не видел дома уже который месяц. Солнце заливало перрон тёплым золотом, а вокзал из камня и стекла, было не узнать. Стены его оплетала живая зелень — плети, лозы, гроздья невиданных цветов карабкались по колоннам, свисали с карнизов, оплетали фонари. Здание тонуло в саду, будто простояло так сто лет.

— Мать честная, — выдохнул кто-то рядом. Кажется, Петрович. Голос у него сел.

Мужики стояли столбами, задрав головы, и на их лицах читалась оторопь. Они приехали из края вечной осени, из слякоти и серости, готовые к худшему, а попали в сказку. В тот самый рай земной, про который шептались всю дорогу и которому втайне не верили.

Вокруг по перрону шли столичные. И, странное дело, на их лицах Савелий читал ту же оторопь. Они тоже задирали головы, тоже щурились на невозможное синее небо, трогали ладонями цветущие плети. Чудо стряслось у них только вчера, и город ещё не опомнился, ещё ходил пьяный от весны посреди ноября.

И все они, и приезжие, и столичные, невольно улыбались, сами того не замечая. Невозможно было не улыбаться под этим небом, в этом тёплом цветущем воздухе.

Савелий почувствовал, как и его собственное обветренное лицо расползается в непривычной улыбке.

Уголёк в груди, тот самый, что тлел всю дорогу, вспыхнул вдруг ровным тёплым огнём. Так вот оно как. Значит, не врали слухи. Значит, и вправду — творятся чудеса. Тот, кто сумел вот это, кто походя вернул мёртвому городу весну, — он и впрямь не чета прежним. Он другой. И, может статься, робкая мечта, которую Савелий гнал и не мог прогнать, — может, и не такая уж она дурость.

Он перевёл дух. Поправил галстук. Перехватил поудобнее папку с её отписками и сметами, с её застарелой болью.

— Ну, мужики. — Голос вышел хриплым, и Савелий откашлялся. — Видать, и впрямь тут чудеса творятся. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Пошли, что ли. Поглядим, что за Совет такой, на который нашего брата позвали.

И провинциальные мэры, гонцы умирающей окраины, подхватили свои облезлые портфельчики и пошли через цветущий вокзал — туда, где за садами и куполами ждала их резиденция Совета. Навстречу неизвестности и судьбе, гадать о которой они устали ещё в дороге.

Савелий шёл впереди и впервые за долгие годы не чувствовал за спиной привычной тяжести. Может, от тёплого воздуха. А может, оттого, что уголёк надежды разгорелся наконец в настоящее пламя.

За окном цвела Столица, и Виктор Крайнов не мог к этому привыкнуть.

Он стоял у высокого окна своего кабинета, на верхнем этаже главного управления, и смотрел вниз, на город. Ещё вчера там стыла поздняя осень — слякоть, голые ветки, свинцовое небо, что давит на плечи неделями кряду. А сегодня утром Столица проснулась в цвету. Парк под окнами зеленел свежей листвой, по фасадам карабкались живые плети, и небо над крышами стояло такое синее, какого Крайнов не помнил с юности.

Он расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Непривычный тёплый воздух втекал в приоткрытую форточку, пах цветением, и от этого запаха у Крайнова странно щемило где-то под рёбрами. Он давно отвык от подобных чувств. Тридцать лет приучал себя их не иметь.

Тридцать лет он душил в себе надежду.

Это оказалось труднее всего на свете. Легче было ловить, допрашивать, ломать. Копать чужую грязь и не пачкаться самому. А вот не надеяться, год за годом видя, как тонет страна, и не дать сердцу окончательно окоченеть — это требовало особого, ежедневного усилия.

Крайнов начинал молодым, злым и верящим в справедливость. Он шёл в контрразведку чистить державу от воров и думал, что справится. Наивный дурак. Очень скоро он понял устройство этой машины. Он рубил гидре одну голову — на её месте вырастали две. Сажал мелкую сошку, стрелочников, исполнителей, а те, кто стоял над ними смотрели на его потуги и смеялись. Их прикрывали связи, родство, круговая порука. До них было не дотянуться, потому что целую систему не посадишь.

Крайнов уже похоронил эту страну. Решил, что она прогнила насквозь, до сердцевины, и спасти её нельзя — можно лишь оттягивать конец, выгрызая по одному паразиту, пока сам не свалишься. Так он и работал. Без веры и на одном упрямстве.

А потом пришёл Воронов.

Крайнов смотрел в окно на цветущий парк и думал о том, что этот человек сделал со страной за считанные месяцы. Лорд не стал чинить старую машину. Он повёл себя иначе. Он не сажал воров поодиночке, а менял саму землю под ними. Поднял из грязи мёртвый край и превратил его в сад. Заставил трепетать тех, кто отродясь никого не боялся. И вот, под конец, играючи вернул умирающей Столице весну — просто чтобы показать, кто здесь теперь хозяин.

Впервые за тридцать лет работа Крайнова перестала быть оттягиванием конца.

Теперь он строил фундамент. Копал свою грязь, сводил схемы, ловил паразитов — но уже не затем, чтобы отсрочить гибель обречённого, а для того, чтобы расчистить место под что-то новое. Под то, что строил Лорд Воронов.

Крайнов застегнул пуговицу. Тёплый воздух и цветущий парк — это хорошо, это правильно, но размякать не время. Сегодня большой день. Сегодня в эту весеннюю, отмытую Столицу съезжаются те, кто тридцать лет смеялся ему в лицо. Съезжаются, ничего не подозревая, уверенные в своей вечной безнаказанности.

Аудитор отвернулся от окна и сел за стол. Пора было свести последний баланс.

Над столом развернулось бледное сияние — десятки личных дел, выстроенных в очередь. Гости Большого Совета. Те, кого нынче свезут в отмытую весеннюю Столицу под видом высокого собрания.

В углу мигнул входящий. Лебедев прислал последнее — сводки офшоров Казначея, выпотрошенные до дна. Крайнов пробежал колонки счетов, переплетение фирм-прокладок, и кивнул сам себе. Десять лет он складывал эту мозаику. Последний кусок встал на место.

Раньше такие папки были его бессилием. Горы доказательств, которые некуда нести. А теперь появился тот, кто примет их и вынесет приговор.

Контора Крайнова и имя получила недавно, от самого Воронова. Прежде их числили блёкло — управление контроля, серая канцелярская строка. Совсем недавно Лорд, глянув отчёт об очередной выпотрошенной банде, обронил мимоходом короткое слово — ОКО. С тех пор и прижилось. В нём не было ни «службы», ни «бюро» с их вознёй — только холодная суть. Око, что видит всё и не моргает. Кое-кто переиначил казённое имя по-своему, в звериное — Волкодавы.

Крайнову нравилось и то, и другое.

Он коснулся первого дела.

С голограммы глянул благообразный седой старик. Орденская лента пересекала грудь, а светлые глаза глядели с той ласковой добротой, с какой рисуют дедушек в детских книжках. Министр продовольствия Князев. За этим приветливым лицом стоял голодный мор, отгремевший на восточных окраинах два года назад. Страна узнала о нём из коротких сводок и тут же забыла.

Крайнов не забыл. Крайнов раскопал.

Сотни хлебных эшелонов встали тогда на востоке по единому росчерку Князева. Благообразный министр подписал распоряжение о карантине, выдуманном от первого слова до последнего. Казённое зерно тлело в опломбированных отстойниках неделю за неделей, в это время на окраинах и в труднодоступных районах варили похлёбку из ремней.

Замысел был расчётлив до последнего шага. Сначала придержать хлеб, следом раздуть голод, и на этом голоде взвинтить цену в своих же лавках до небес, чтобы за чёрствую горбушку отдавали последнее. А несгнивший остаток тихо сплавить за кордон, в Паназию, через подставную контору с честным названием «Восток-Транзит».

Ласковый старик почти уморил целую область ради торговой наценки.

Крайнов закрыл дело и открыл следующее.

Губернатор южного оборонного округа Барышников. Холёное породистое лицо, прямая спина — офицерская выправка. Этому человеку доверили контролировать заслон у одного из опасных постоянных разломов с зоной отчуждения. Там дыра в неизвестность выхаркивает тварей наружу, а за тонкой полосой обороны живут люди.

Их берёг проект «Железный щит». Череда стационарных куполов должна была встать несокрушимой стеной от напасти, и казна отвалила на эту стену целое состояние. Барышников подмахнул приёмные акты и вместо щитов поставил туда имитацию. Проекторы, какими пускают в небо разноцветные картинки на потеху толпе. Они подсвечивали облака мутным маревом и рисовали видимость защитного купола. За этой нарисованной стеной спали миллионы людей, твёрдо веря, что их стерегут. Оборона регулярно теряла там солдат на рубежах и постоянно слала доклады о том, что стена не работает. Все эти доклады убирали под сукно, придумывая разные оправдания…а казённое золото, почти всё, утекло сквозь паутину подставных подрядчиков в офшоры.

Случись прорыв — и за дешёвую картинку в небе целые города заплатили бы своими жизнями.

Крайнов откинулся в кресле и оглядел висящие перед ним сытые лица. Цвет державы.

Для него они давно перестали быть людьми. Человек оступается, ворует от страха или от голода — такого Крайнов мог простить. Здесь же перед ним висели ленточные черви, угнездившиеся в кишках государства, что пожирают живое изнутри и не знают иного чувства, кроме голода. Глиста не уговоришь убраться по-хорошему.

Таких не сажают. Таких выводят.

И сегодня, впервые за тридцать лет, Крайнову было чем.

Крайнов смахнул дела паразитов в сторону и вывел на терминал другой длинный список, растянувшийся на много экранов. Все, кто нынче съезжался в Столицу по державному указу. Сотни имён, со всех окраин и из самого сердца страны.

Их предстояло рассортировать ему лично.

Он работал неспешно, вдумчиво. ОКО видело каждого. За тридцать лет в конторе Крайнов собрал такую картотеку, какой не было ни у кого в державе, — он знал подноготную всех, кто хоть что-то значил, и многих, кто не значил ничего.

Курсор полз по именам.

Вот замелькали свои, знакомые. Мелкая чиновная сошка с периферии, главы умирающих городков и нищих районов. Крайнов вглядывался в серые усталые лица на голограммах, и где-то под коркой профессионального безразличия теплело что-то живое. Этих он тоже знал. Знал, кто из них тащит свой край на горбу, латая прорехи последним, что есть. Кто не своровал ни кредита не оттого, что не смог дотянуться, а оттого, что совесть не пустила.

Имя Савелия Игнатича он отыскал в общем списке и задержал на нём курсор.

Мэр крохотного городка, каких в державе без счёта. Крайнов открыл тонкую папку. Третью зиму чинит прохудившуюся котельную на голом упрямстве, заваливает область прошениями, на которые никто не отвечает. Ни единого тёмного пятна за всю серую честную жизнь. Дурак, сказали бы те, увешанные орденами. Мог бы устроиться, как все, но… не устроился.

Крайнов поставил пометку. «Зелёный коридор. Безопасность обеспечить. В зал без досмотра».

Таких, как Савелий, он метил зелёным одного за другим, и работа эта была ему по душе. Тридцать лет он только и делал, что копал чужую грязь да выводил на чистую воду мразь. А тут вдруг выпало обратное — оберечь честных. Расстелить им мягкую дорожку туда, где их впервые в жизни не унизят, а выслушают. Мелочь, а душу грело.

Потом пошли другие.

Кортежи министров. Караваны губернаторов. Хозяева жизни, что ехали в Столицу с обычной своей ленцой, уверенные, будто катят на рядовое политическое торжище — потолкаться, поторговаться, поделить должности. Они и не чуяли, что им грозит.

Этих Крайнов метил красным.

Курсор холодно полз по сытым рожам, и за каждым тянулся незримый шлейф из дел и схем, которые Око берегло до поры. Князев, Барышников, и прочие, помельче, но из того же гнилого теста. Красная метка ложилась на них и за этой меткой уже выстраивалась вся машина.

Потому что метили не только господ.

Крайнов раскрыл боковую сводку — на охрану. На личных псов, что ехали при хозяевах. Наёмные ликвидаторы, отставные гвардейцы, просто наемники и прочее и прочее. Каждый клан, каждый зарвавшийся министр тащил с собой целую свору.

Сегодня их тоже выключат.

Крайнов вёл сортировку дальше, имя за именем, и складывал из живых людей две стопки. В одной — те, кого впервые за их горькую жизнь встретят как гостей. В другой — те, кого встретит эшафот.

Агнцы направо. Козлища налево.

Старый библейский счёт, который держава тридцать лет вела наоборот, наконец сводился как должно.

В дверь коротко стукнули, и вошёл начальник оперативного отдела.

Майор Серов был из тех людей, что докладывают стоя навытяжку даже наедине. Сухой, поджарый, с непроницаемым лицом служаки, он остановился у стола и заговорил без вступлений.

— Виктор Палыч, периметр развёрнут. Докладываю по узлам.

Крайнов кивнул, не отрываясь от терминала.

— Связь под нашей рукой целиком. — Серов чеканил слова. — Глушилки стоят кольцом, от внешнего обвода до самой резиденции. По команде гасим эфир разом, во всём центре. Ни один звонок наружу не уйдёт, ни одна радиограмма границу не перескочит.

— Спутники?

— Перекрыты. Излучатели на позициях, орбитальный канал давим в момент. Случись у кого личный маячок — толку с него не будет.

Крайнов снова кивнул. Серов перевёл дух и продолжил.

— Залы резиденции прослушиваются насквозь. Что бы они там ни шептали по закоулкам — ляжет нам в запись до единого слова. Подразделения заняли ключевые точки города. Сидят тихо, в гражданском, повода для шума не подают.

— Охрана гостей?

— По вашей разметке. — Серов позволил себе усмешку, которую тут же согнал с лица. — Группы встречи готовы. Свору заворачиваем на дальних подступах, разоружаем.

— Хорошо. — Крайнов поднялся из-за стола.

Он шагнул к стене, и та по его жесту погасла, обернувшись огромной тактической картой Столицы.

Город лежал перед ним как на ладони, и весь он был накрыт. Каждая точка стояла на своём месте, каждое кольцо смыкалось с соседним, и вместе они складывались в единую конструкцию, какую он выстраивал не одну неделю. Внешний обвод глушил связь. Средний держал дороги и узлы. Внутренний стягивался удавкой вокруг места, где вот-вот соберётся вся гниль державы.

Получилась огромная мышеловка на целый город, выверенная до последнего винтика.

Звери съезжались в неё сами, уверенные, что едут пировать. Они войдут под весенними цветущими сводами, рассядутся в мягких креслах, разложат бумаги, приготовятся торговаться. А вокруг них уже захлопнулись стены, которых они не видят. Ни одна крыса не выскользнет из этого города. Ни один тревожный звонок не дойдёт до тех, кто мог бы прийти на помощь. Пусть раньше они были неуловимы и утекали сквозь пальцы, но не в этот раз…

На столе вспыхнул терминал. Высший приоритет, особый канал, на котором с Крайновым говорил один-единственный человек в державе.

Он шагнул к столу и принял вызов.

Голос Воронова прозвучал в кабинете.

— Виктор. Списки готовы?

Крайнов выпрямился из уважения к Воронову, даже если тот не видит.

— Так точно, мой Лорд. — Голос его был сух и ровен, под стать голосу в трубке. — Собрано на каждого. Зелёных провели, красных ждём. Город закрыт наглухо.

В трубке помолчали. Воронов взвешивал сказанное — Крайнов знал эту паузу и научился её уважать.

— Хорошо, — обронил Лорд. — Начинай.

Связь прервалась.

Крайнов снял с вешалки фуражку и надел её. Взял со стола тонкую папку. В терминале лежало всё, но эту папку он собрал по старинке, на бумаге.

Он оглядел кабинет. Цветущий парк за окном, потухшую карту, опустевший стол. Всё было сделано здесь. Остальное решится там.

(Всем привет! На этой неделе будет только 2 главы, в Пн и Пт. Но в следующий понедельник будет сразу 2 главы, вместе с началом следующего тома! Нужно время на подготовку, поэтому так, просим понять)

Антон Железнов — «Молот», Глава Стражей

В бункере было тихо, только серверы гудели по стенам.

Антон Железнов стоял перед огромной голографической картой Империи, мерцающей живым светом. Где-то наверху, за толщей земли и брони, начинался день. Здесь, внизу, времени суток не существовало. Здесь шла работа.

Фоном, из динамика в углу, бубнил диктор, рассказывая столичные новости. Большой Совет, съезд элиты, исторический день для державы, прибытие высоких гостей. Голос захлёбывался от верноподданного восторга, перечисляя министров и губернаторов, что слетались в Столицу под цветущие весенние своды.

Молот слушал вполуха, а на его иссечённом шрамами лице застыла кривая усмешка.

Цирк. Балаган с лентами и фанфарами. Много лет он смотрел, как эта свора съезжается на свои советы — пожрать, поторговаться, поделить то, что добыли другие. Он навидался их вблизи. Откормленные рожи, мягкие ладони, что отродясь не держали ничего тяжелее вилки. Они называли себя солью земли, а были плесенью на её теле.

Когда-то такие, как они, послали его отряд на убой ради красивого камня и чужой выгоды. Молот не забыл.

Он отвернулся от карты и плеснул себе в кружку остывшего кофе. Горький, чёрный, как раз под настроение.

Лорд с этой сворой не церемонился — вот что грело Антона больше всего. Калев Воронов не садился с паразитами за стол переговоров. Не торговался, не заискивал, не совал им долю, чтоб отвязались. Он просто, буднично и страшно, ломал их об колено, как сухие ветки. Молот видел, что Лорд сотворил с Южным Халифатом, который посмел задирать нос. Знал, как Эдем выпотрошил восточный анклав Паназии — забрал, что хотел, и ушёл, оставив тех грызться промеж собой.

Вот это была работа. Чистая, честная сила, без соплей и реверансов.

Антон отхлебнул горечь и хмыкнул. За долгую солдатскую жизнь у него перебывало много командиров. Все они, как один, мыслили откатами, выслугой, отчётами наверх. Все считали бойцов расходным материалом, который не жалко списать ради ордена. И только Воронов оказался иным. Лорд мыслил категориями реальной силы — кто кого сильнее, кто что может, чем за что платить. Никакой лжи и дешёвой возни.

Впервые за всю жизнь Молот служил тому, кого уважал не за погоны, а по делу.

Он поставил кружку и снова повернулся к карте. Усмешка сползла с лица.

Потому что цирк цирком, а у Антона была своя война. И эта война на красивые столичные новости плевать хотела.

Антон тронул панель, и карта Империи свернулась, уступив место десятку живых окон с полигонов.

«Эдем» тренировался. На запасных аренах, под куполами, в обкатанных до автоматизма связках работали его парни — «Стражи». Молот смотрел на них с привычной хмурой гордостью, какую не показывал вслух, но носил в себе постоянно.

Со стороны — обычная муштра. Перебежки, штурмовые двойки, отработка отхода и нападения. Но Антон видел глубже любого стороннего глаза.

Каждого из них он вытащил с самого дна. Списанные ветераны, которых система выжала и выбросила. Изгои, калеки, отверженные, доживавшие свой век по кабакам да складам. Те, кому больше некуда было идти. Воронов дал им второй шанс — лучшую в мире броню, оружие из завтрашнего дня, медицину, что ставила на ноги безнадёжных. Лорд и самого Молота вытащил из могилы, выжег въевшийся в кости некроз, от которого Антон выл по ночам.

И отверженные распрямились. Ожили и стали тем, чем были рождены быть.

Молот глядел на полигоны и знал твёрдо, без хвастовства: один его отряд сейчас стоит армейского батальона. Стражи закрывали Разломы с нулевыми потерями, входили туда, куда регулярные части не совались без полка прикрытия, и выходили целыми. Это лучшая боевая сила державы. Может статься, лучшая в мире.

Вот только гордость грела недолго.

Антон смахнул полигоны и вывел сводку потерь и нагрузки. Цифры на экране сразу остудили тёплое чувство в груди.

Стражи были хороши, но не были бессмертны.

Они работали на износ, без передышки и смены. Один Разлом, второй, третий — и снова в строй, потому что заменить их просто некем. Люди выматывались до предела, за которым начинаются ошибки, а ошибка в Разломе оплачивается жизнью. Молот видел это в сводках. Видел, как растёт усталость, как тоньше становится та грань, на которой держатся его бойцы.

А всё потому, что тащили они эту лямку почти одни.

Гильдия Охотников, что когда-то была хребтом обороны, выродилась в торгашей. Антон знал это не понаслышке — сам когда-то носил их знак. Прежняя Гильдия лезла в любое пекло, а нынешняя считала барыши. Её сытые отряды снимали сливки с лёгких Разломов, где риска на грош, а добычи на рубль, и обходили стороной тяжёлые зоны. Зачем рисковать шкурой, когда можно набить карман на безопасном?

Грязную, смертельную работу они спихнули на чужие плечи. На Воронова и его Стражей.

Молот смотрел на сводку, и не мог не раздражаться. Лучшая сила в мире — а всё одно их слишком мало. Горстка на всю огромную, расползающуюся по швам державу.

Антон стёр сводку и вывел на главный экран то, от чего у него последние недели сводило скулы.

Зоны отчуждения.

Старые Разломы класса «Альфа», что не сумели закрыть ни Гильдия в лучшие свои годы, ни армия, ни кланы. Незаживающие язвы на теле державы, которые кружили карантинными стенами, нашпиговали периметрами, выставили гарнизоны и десятилетиями держали под спудом, молясь, чтоб не прорвало. На карте они тлели багровыми пятнами. Каждое такое пятно Молот знал наперечёт.

Раньше они спали. Теперь просыпались.

Антон подвёл к одному пятну курсор, развернул сводку с периметра, и лицо его окаменело. Стены трещали и это не образное выражение. Старые барьеры, что держались на честном слове и древней магии, пошли слабеть все разом, по всей стране, будто кто-то подкрутил под ними огонь.

Молот знал причину. Великий Резонанс перетряхнул магию по всей земле, а с нею качнулись и старые печати на Разломах. Плюс к тому исчезли маги высшего ранга — те немногие, кто прежде латал самые страшные прорехи. Их не стало, и вся неподъёмная тяжесть легла на тех, кто остался.

А за трещащими стенами зрело худшее.

Антон переключил картинку на внутренний обзор, что снимали уцелевшие дроны за периметром, в самом нутре зоны. Лучше бы не снимали. Твари внутри менялись. Год за годом варясь в дикой, взбесившейся магии Разлома, они мутировали, наливались силой, ломали прежние мерки. То, что вылезет наружу, когда падёт стена, будет уже не той тварью, которую загнали сюда поколение назад. Оно будет гораздо хуже. Крупнее и злее!

Молот стоял перед экраном, и в груди у него стыла холодная ярость.

Он видел всю картину разом. Латать прорехи было некому. И где-то там, в цветущей весенней Столице, под фанфары и ленты съезжается свора, чтобы решать, кому достанется кусок пожирнее.

Они не видели что происходит или не хотели видеть. Пилили свои бюджеты, делили свои должности, грызлись за крохи, пока под их ногами вызревал нарыв, готовый лопнуть и залить гноем половину страны.

Антон прикинул сроки на глаз и счёт вышел короткий. У них остались месяцы, может полгода до того, как периметры посыплются разом, и волна хлынет наружу, да только встречать волну будет некому. Стражи станут стеной, но все равно лягут все до единого. Слишком уж их мало.

Это простая, безжалостная солдатская арифметика, в которой малое войско не может закрыть большую брешь, как ни геройствуй.

Города, посёлки, миллионы душ, что спят сейчас спокойно и слыхом не слыхивали ни про какие Альфа-Разломы просто сметёт и сожрёт, пока столичные крысы будут дотягивать свой бесконечный делёж.

Молот стиснул челюсти.

Покуда он дышит — этой волне он вцепится в глотку. Но одной яростью брешь не заткнёшь. Нужны люди и железо. Много железа! И нужно оно еще вчера.

И тот единственный, кто способен всё это поднять, прямо сейчас работает в Столице. Режет гниль под корень — расчищает державе тыл перед бурей.

Антон повернулся к терминалу. Он опустился в жёсткое кресло и размял пальцы.

Он не умел писать красиво. Чиновничьи кружева, обтекаемые формулировки, реверансы наверх — всё это было не его. Молот умел одно считать силы и резать правду-матку. Доклад Лорду он так же собирал — по-военному, без единого лишнего слова. Воронов не терпел воды — Лорд ценил суть.

Антон начал с угрозы. Коротко, цифрами и фактами: сколько периметров слабеет, с какой скоростью, сколько осталось до прорыва по самому трезвому счёту. Прорыв он подал как данность, потому что данностью оно и было.

Потом он перешёл к главному. К тому, чего Эдему недостаёт, чтобы встретить волну и устоять. Им нужно был железо и бронетехника, и если это достать еще было возможно, то далее… все упиралось в людей.

Антон вписал это первой строкой, потому что это и было корнем всего. Воевать с Разломами некем. Стражи держали свой регион, покуда фронт был размером с регион, — и держали блестяще. Но Империя огромна, а Стражей горстка, и растянуть эту горстку на тысячи вёрст багровых зон не выйдет при всём геройстве. Нужна сила иного порядка. Нужна обученная, единая армия охотников.

Молот стиснул зубы и вынес приговор старому миру.

Гильдию Охотников — этих нужно разогнать! Ту, что когда-то была щитом державы, а ныне выродилась в сборище торгашей, гниющее изнутри. На её месте поднять свою армию против Разломов под единым началом Эдема. И не из сытых наёмников, что бегут при первом реве твари, — таких хоть тыщу собери, толку с них на ломаный грош. Нужно собирать из тех, кого обучат с нуля, выкуют и сплавят в настоящих бойцов. Молот знал, как это делается. Сам так выковывал Стражей.

А значит — мобилизация. Сгрести под ружьё всех, кто годен, и гнать через учебные лагеря, не жалея ни пота, ни времени, которого и так в обрез.

Дальше Антон уткнулся в то, что бесило его сильнее всего, — в нехватку учёных.

Воевать с Разломами вслепую, как воевали до сих пор, — значит класть людей зря. Нужны те, кто разберёт эти язвы по косточкам: отчего набухают, как глушить, чем бить наверняка. Нужны артефакторы, маги, исследователи — целая школа, единая база, где знание стекалось бы в один котёл и ковало оружие против напасти.

А этих людей не было. Точнее, были — да растащены. Кланы расхватали лучших артефакторов и магов по своим вотчинам, заперли по личным лабораториям, заставили клепать побрякушки ради хозяйской спеси. Цвет державной науки гнил по углам, обслуживая чванство богатеев, пока страна шла под нож.

Молот вписал и это. Изъять из клановых клеток, свести воедино, посадить за настоящее дело. Все головы державы — в один кулак, на одну задачу.

Он откинулся и перечитал готовое.

Выходило страшно. Произвол, попрание вольностей, конец уютного старого мира, где всякий клан сидел на своей кубышке и плевал на соседа через забор.

Антон усмехнулся. Право — пустой звук для того, кого через пару месяцев сожрёт тварь, полезшая из лопнувшего периметра.

Он раскладывал перед Лордом голую правду, цену и средство. Решать было Воронову, ему одному, но где-то в нутре Молот знал, что Лорд рассудит так же. Потому что Воронов, как и он сам, умел считать.

Антон собрал доклад воедино и поставил точку.

Готовый доклад Антон сбросил на защищённый кристалл. Вся беда державы уместилась на этой грани, вся правда о волне, что вот-вот хлынет. Молот покрутил его в пальцах и зажал в кулаке.

На Совет он не поедет.

Была минута, когда он рвался туда, к Лорду, встать за его плечом среди этой раззолоченной своры. Но он одёрнул себя сразу. Его место не в зале под фанфары. Каждый винтик в большой машине Воронова знал свой узел, и узел Молота был здесь — на периметре, у багровых зон, спиной к стране и лицом к Разломам. Пока Лорд работает скальпелем в столице, кто-то должен держать щит на границе.

Антон поднялся, подошёл к карте и снова уставился на тлеющие красным пятна. Они будто стали ярче за этот час. Или просто глаз привык выхватывать беду.

«Давай, Лорд, — думал он, не отрывая глаз от красных зон. — Тряхни эту жирную свору как следует. Вытряси из них всё до последнего. Забери их заводы, их земли, их умников, запертых по клеткам. Забери их самих, если упрутся. Не жалей — они не пожалели бы».

Он знал, что просит страшного. Знал, что говорит языком войны, а не закона, и что языком этим обрекает старый мир на слом, но иначе не выходило. Иначе арифметика не сходилась.

«Потому что если мы не бросим всё это в топку сейчас, прямо завтра, — додумал Антон, — то послезавтра бросать будет некому. От нас останется один пепел. И некому будет даже вспомнить, ради каких таких вольностей мы дали себя сожрать».

Он постоял ещё, потом сунул кристалл во внутренний карман, к самому сердцу, развернулся и пошёл к выходу из бункера — туда, наверх, к своим Стражам, периметру и настоящей войне. Свою часть он сделал.

Остальное решит тот, кто умеет считать.

В фойе отеля «Империал» Савелий чувствовал себя картофелиной, закатившейся в хрустальную вазу.

Кругом сиял мрамор, дробился в зеркалах свет огромных люстр, тянуло дорогим парфюмом и кофе. В этом великолепии, сбившись в кучку у дальней стены, жались провинциальные мэры — Савелий, Петрович, грузный мэр, который представился как Никитич, и ещё пяток таких же бедолаг с окраин. Они держались вместе, плечом к плечу, как мелкое зверьё в чужом лесу, и старались не отсвечивать.

Вокруг фланировала элита. Холёные господа в костюмах ценой с годовой бюджет городка Савельева цедили коньяк, перешёптывались, промокали платочками потные лбы. Страх висел в воздухе наравне с парфюмом. Савелий чуял его кожей и оттого вжимался в стену ещё крепче.

— Гляди-ка, — шепнул Петрович, толкнув его локтем. — Едут.

Напротив стеклянных дверей остановились строгие, матово-чёрные, от чего фойе разом притихло. Из машин вышли двое.

Савелий узнал переднего сразу и обмер.

Приехал тот самый Степан Васильевич мэр Воронцовска — настоящая легенда. Савелий представлял его себе этакой глыбой, исполином, а вошёл обычный мужик, ему ровесник, лет сорока с лишком. Только держался он так, что фойе будто фойе разом уменьшилось. Прямая спина, разворот плеч, жёсткий хозяйский взгляд. Костюм сидел на нём как влитой.

Рядом шёл второй, помоложе с виду, спокойный, с ясным незамутнённым лицом. Иван Петрович Морозов, мэр Котовска, про него тоже судачили в поезде. Тот самый мэр, чей город Воронов спас от заводской отравы.

Их тут же облепили со всех сторон. Начались приветствия, расшаркивания и цветистые речи от чиновников и аристократов, что до крови из носу хотели заручиться поддержкой двух любимчиков Воронова.

Степан Васильевич прекратил балаган быстро. Отмахнувшись от нескольких, он бросил взгляд на темный угол и устремился к нему, дернув с собой Ивана.

В тот самый угол, где жался Савелий со товарищи.

— Никак к нам, — выдохнул Никитичи часто заморгал. — Свят-свят. К нам, что ли?

Савелий не ответил. У него отчего-то перехватило горло. Живые наместники Эдема, небожители, до которых ему было как до луны, шли прямо на него и… улыбались.

Они подошли, и Савелий не знал, куда деть руки.

Вблизи Степан Васильевич оказался ещё внушительнее. От него веяло спокойной силой человека, который своё отбоялся давно и навсегда. Мужики повскакивали с диванчика, кто-то едва не опрокинул стакан с остывшим чаем, и встали неловкой шеренгой, не зная, кланяться им или бежать.

— Сидите, мужики, сидите. — Степан повёл рукой, осаживая их. — Чего повскакивали, как на смотру.

Он оглядел их лица, затёртые костюмы, папки с прошениями, прижатые к груди, и что-то в его жёстком взгляде потеплело. Он словно видел в них себя, прежнего.

А потом сделал то, от чего у Савелия окончательно отнялся язык. Шагнул вперёд и протянул руку.

— Степан. Из Воронцовска.

Савелий уставился на эту руку, будто ему протягивали не ладонь, а орден. Потом спохватился, торопливо обтёр свою о пиджак и пожал. Рукопожатие у Степана было крепкое и основательное.

— С-Савелий Игнатич. Мэр, но… — Голос сел, и он откашлялся. — Городок у меня совсем маленький.

— Знаю, что маленький. — Степан усмехнулся уголком рта. — Большими-то городами небожители заведуют, а тянут страну такие, как мы с тобой.

Он пошёл по шеренге, жал руку каждому — Петровичу, Никитичу, всем по очереди, выслушивал имена, кивал. За ним так же молча здоровался Иван Петрович, и в его спокойных глазах не было ни тени той столичной спеси, к которой Савелий за жизнь притерпелся, как к зубной боли.

Никакого высокомерия, ни капли. Двое любимцев самого Лорда, перед которыми лебезила вся раззолоченная свора в фойе, подошли к кучке нищих провинциалов и поздоровались с ними за руку, как со своими.

— Садитесь, чего стоять. — Степан подвинул кресло, грузно опустился в него и кивнул мужикам на диван. — В ногах правды нет. А поговорить нам есть о чём, времени до завтра — вагон.

Мужики опускались на места осторожно, будто под ними был не диван, а тонкий лёд. Савелий сел рядом со Степаном и поймал на себе завистливые, ошарашенные взгляды из глубины фойе. Холёные господа смотрели на нищего поселкового мэра, которого запросто привечает правая рука Воронова, и в глазах их читалось одно: почему выбрали их?

Савелий и сам не знал за что, но впервые за долгую дорогу ему стало чуточку легче дышать.

Разговор пошёл не сразу. Мужики мялись и робели. Развязал языки им Степан простыми, по-хозяйски дельными расспросами. Как зимуете, чем топите, далеко ли до области и мало-помалу отпустило.

Первым осмелел Савелий.

— Степан Васильич, — выговорил он, понизив голос, — вы человек знающий, при Лорде. Скажите как есть. Нам-то завтра… чего ждать? — Он сглотнул. — У меня посёлок голый, котельная на ладан дышит, в бюджете дыра. Случись Лорду спросить — чем я оправдаюсь? Боязно. До смерти боязно, чего уж там.

Мужики притихли, подались ближе. Вопрос был общий, выстраданный, у каждого свой такой сидел под рёбрами.

Иван Петрович вдруг хмыкнул и качнул головой.

— Боязно, говоришь. — Он откинулся, и по спокойному лицу скользнула тень давнего стыда пополам с усмешкой. — Расскажу вам, мужики, как я Лорда встречал, чтоб глупостей не наделали.

Все повернулись к нему.

— Приехал он мой Котовск от заразы спасать. А я ж как мыслил? Большой человек едет, спаситель. Надо встретить чин по чину. — Иван покривился. — Согнал народ на площадь, оркестрик кое-какой выставил, речь заготовил — пышную, со слезой. Стою, значит, грудь колесом, и давай заливать: благодетель ты наш, солнце ясное, осчастливил сирых и убогих… — Он махнул рукой. — А Лорд на меня глянул как на пустое место, как на столб фонарный. И мимо прошёл, будто и нет меня.

Никитич сочувственно крякнул.

— Я думал, сквозь землю провалюсь от стыда, — продолжал Иван. — А он мимо прошёл, да и сровнял тот завод с землёй. Травить перестало в тот же день. — Он обвёл мужиков взглядом. — Вот вам наука. Не нужны ему наши речи. Ему суть подавай, да дело.

Степан слушал, кивал, а потом наклонился вперёд, и в фойе будто стало тише. Заговорил веско, негромко, глядя Савелию прямо в глаза.

— Иван дело говорит. Добавлю от себя одно, самое важное. — Он помолчал. — Не вздумайте врать. Слышите? Никто. Ни словечка. Лорд ложь насквозь видит, и врунов не милует.

— Да куда нам врать… — начал было Петрович.

— И не приукрашивайте, — отрезал Степан. — Это тоже враньё, только трусливое. Не несите ему вылизанных отчётов, где всё гладко да чинно. Он это дух не переносит. — Голос его отяжелел. — У меня дочка, Катюша, по ночам кровью кашляла. Задыхалась от заводского смога, что над городом висел годами. Я и так пробовал, и эдак, в области пороги обивал — без толку. А пришёл Лорд, поставил свой купол и через неделю дочка задышала снова. Стала спать по-человечески.

Он обвёл мужиков потяжелевшим взглядом.

— Так что говорите как есть. Трубы гнилые — так и скажите, гнилые. Денег нет — нет. В области разворовали — назовите, кто и сколько. Не бойтесь. — Степан выпрямился. — Скажете правду — он вас из любой ямы вытащит, как меня вытащил. Он не вашей беды ищет. Он ищет, кто эту беду тащит на горбу и не врёт. Таких он к себе и берёт.

Над столиком повисла тишина, а потом мужики разом выдохнули, будто со всех скопом сняли по пудовому камню.

Савелий сидел и чувствовал, как отпускает то, что давило его всю дорогу от самого дома. Не расстрел их ждёт или плаха, а всего-то — правда, которую он и так нёс в своей растрёпанной папке, прижатой к сердцу.

Уж правду-то он рассказать сумеет.

Покой длился недолго.

От стойки, рассекая фойе, к ним направился холёный, рыхлый человек, в костюме с искрой и с той особой уверенной развязностью, какую дают годы непуганого начальствования. Губернатор из тех, перед кем Савелий всю жизнь ломал шапку и стоял, не смея сесть. Он подплыл к столику, лоснясь от пота и любезности, и Савелий по привычке начал приподниматься.

Губернатор его и не заметил. Он отодвинул Савелия плечом и навис над креслом Степана, расплываясь в улыбке.

— Степан Васильевич! Дорогой! — Голос был масляный и заискивающий. — Вот вас-то мне и надо. Дайте обниму, земляк, считай, соседи! Что ж вы в углу, с этими… — он мазнул по мужикам брезгливым взглядом, — с публикой. Пойдёмте, посидим, как люди. Коньячку, разговор приватный имеется.

Степан медленно поднял на него глаза.

— Какой разговор.

— Да наш, наш разговор, государственный! — Губернатор понизил голос, наклонился, обдав столик парфюмом. — Времена-то нынче лихие, верно? Надо своим за своих держаться — единым фронтом. Вы при Лорде в чести, словечко за человека замолвить можете, а человек в долгу не останется, всё по-людски, по-благородному… — Он многозначительно потёр пальцами. — Сочтёмся.

Над столиком стало очень тихо. Мужики вжались в диван. Савелий затаил дыхание — он знал этот танец наизусть, видел тыщу раз, и знал, чем он кончается: маленькие отползают, большие договариваются.

Степан поднялся.

Он спокойно встал, но в этом неспешном движении было что-то такое, отчего губернатор невольно качнулся назад. Они были одного роста и смотрели глаза в глаза. И всё же рядом со Степаном холёный областной губер вдруг словно усох, сделался меньше и жиже.

— Вы, кажется, ошиблись столиком. — Голос Степана был холоден. — Тут не ваше собрание. Тут люди о деле говорят. О прорванных трубах и многом другом. — Он чуть склонил голову. — Вам это незнакомо, как я погляжу.

Улыбка сползла с лица губернатора.

— Степан Васильич, вы не так поняли…

— Понял я хорошо. — Степан не повысил голоса ни на ноту. — Долю мне суёте за заступничество. Только заступаться я за вас не стану и денег ваших не возьму. — Он усмехнулся, без тепла. — Приберегите их. Завтра, когда ОКО начнёт зачитывать ваши дела вслух, — вот тогда и поглядим, на что они сгодятся. Но боюсь, ни на что.

В фойе будто выключили звук. Где-то у стойки звякнул о блюдце стакан — и тут же стих, словно его придержали рукой. Десятки холёных лиц повернулись к их углу, и в десятках глаз плеснул животный страх.

Губернатор стал серым. Открыл рот, закрыл и не нашёл слов. Потом неловко, бочком попятился, забыв и про коньяк, и про приватный разговор, и про единый фронт. И растворился в толпе, оставив за собой шлейф парфюма.

Савелий смотрел на всё это и не верил глазам.

При нём, на его глазах, наместник Эдема осадил губернатора и тот уполз, поджав хвост, как нашкодивший пёс.

Мир перевернулся. Тот, прежний, где сила всегда была за такими вот лоснящимися, а правда — за слабыми и битыми, — этот мир и правда закончился. Савелий видел его конец собственными глазами, здесь, в раззолоченном фойе, и сердце у него колотилось гулко и радостно.

— Вот так, мужики. — Степан опустился обратно в кресло, будто ничего и не было. — Не та нынче власть, чтоб её деньгами покупать. Запомните.

Наутро их повезли в Центральный парк.

Савелий ждал чего угодно, но… попал в сад. Только сейчас над клумбами и аллеями стояла иная сила. По периметру, через каждый десяток шагов, темнели фигуры в тяжёлой броне. Это были штурмовики Эдема. От них веяло такой спокойной готовностью убивать, что у Савелия похолодело под ложечкой.

А у ворот играл военный, духовой оркестр.

Савелий не сразу понял, что не так, а потом узнал мелодию, и мурашки побежали по хребту — старый Имперский Гимн. Древний, суровый, из времён, про которые дед рассказывал шёпотом, — когда император был императором, а земля была общей, заводы народно-государственными, а за украденный казённый рубль ставили к стенке без долгих разговоров. Гимн грозно гремел над цветущим парком, как поступь чего-то огромного и справедливого, давно похороненного и вдруг восставшего из могилы.

Под эту музыку и подъезжали кортежи элиты.

Вот тут Савелий и понял всю соль. Холёные господа выбирались из машин и каждого будто окатывало кипятком. Лица их перекашивало, ведь они узнавали гимн, который ненавидели лютой ненавистью, потому что эта музыка была им приговором, памятью о временах, когда таких, как они, не холили, а выводили в расход. Гимн жёг им уши. Корёжил нутро.

Но кругом стояли штурмовики, и забрала их слепо смотрели на гостей, поэтому элита держала лицо. Натягивала улыбки, кивала в такт, делала вид, будто всё чудесно, всё по плану, будто этот древний гимн ласкает им слух, а не сулит петлю.

Савелий поглядел на эти кислые, сведённые судорогой физиономии и его разобрало.

Он покосился на Петровича. Тот стоял пунцовый, надув щёки, и мелко трясся, давя хохот. Никитич отвернулся, прикрыл рот кулаком, плечи у него ходили ходуном. Грузному, видать, было совсем худо — он уставился в землю и сопел, как закипающий чайник.

— Не балуй, мужики, — просипел Петрович сквозь зажатый смех. — Не балуй, не на похоронах же…

Но в том и беда была, что вроде как на похоронах. На отпевании того сытого мира, что тридцать лет жрал страну в три горла. А покойник на этих похоронах ещё ходил, дышал, кривил рожи и натужно улыбался под собственный погребальный марш.

Савелий прыснул в ладонь и тут же закашлялся, пряча смех. Сроду он не видел ничего слаще. Стоял посреди цветущего парка, под суровую медь старого гимна, и смотрел, как корёжит спесивых, и душа у него пела.

Поделом. Ох, поделом.

А потом за воротами, на главной аллее, элиту ждал второй удар.

Никакого банкета — ни хрусталя, ни шёлковых скатертей, ни лакеев с подносами. Вдоль аллеи стояли простые дощатые столы, а в торце дымили армейские полевые кухни. Над ними плыл крепкий дух солдатской перловой каши, с тушёнкой, что Савелий едал в молодости на сборах.

А за столами сидела детвора.

Местная ребятня деловито уплетала кашу из алюминиевых мисок. Чумазые, румяные, серьёзные, они орудовали ложками так, будто делали важнейшую на свете работу. Им подкладывали добавку, и они только кивали, не отрываясь, — едоки что надо.

Холёные господа потянулись мимо этих столов, и Савелий залюбовался.

Элита приехала на пир — ждала икры, балыков, выдержанных вин. А получила запах казённой перловки и вид жующей детворы, мимо которой надо было протискиваться в своих дорогих костюмах, глотая голодную слюну. Их корёжило — Савелий видел, как раздуваются ноздри, как кривятся губы, но деваться было некуда. Кухни дымили, дети ели, и над всем этим витал ясный, без единого слова сказанный смысл.

Савелий его понял сразу. Кончилось время, когда государство откармливало жирных за столом, а народ глодал кости под столом. Теперь страна кормила детей. Простой кашей, досыта, наравне. А кому это не по нутру — пускай постоит голодным, поглядит и подумает.

— Гляди-ка, Игнатич, — толкнул его Никитич, кивая в сторону. — А вон ещё потеха.

Дальше по аллее творилось такое, что Савелий встал как вкопанный.

Министры и губернаторы волокли подарки. Тащили, пыхтя, завёрнутые в бархат свёртки, лаковые шкатулки, картины в золочёных рамах. Всё это они несли Лорду, надеясь сунуть в руки дорогую цацку и откупить себе прощение. У поворота их встречали штурмовики, которые молча указывали в сторону. А там, прямо на газоне, посреди цветущей клумбы, росла огромная, безобразная куча барахла, сваленного как попало. Антикварные вазы валялись вперемешку с золочёными рамами, из бархата торчали слитки, поблёскивали камни, тускло желтело золото. Там лежало целое состояние, скиданное в кучу, как хлам на свалке.

— Подарки сюда, — ронял штурмовик из-под забрала железным голосом. — Не задерживайте. Проходите.

И гордые господа — те, перед кем трепетали области, — трясущимися руками клали свои бесценные подношения в общий бесформенный ворох. Их перекашивало, ломало изнутри, но они клали и шли дальше, оглядываясь на свою свалку тщеславия, будто часть души там оставляли.

Савелий смотрел на это и наслаждался каждым мгновением.

Вся их мощь, всё их золото, вся сила, которой они давили маленьких людей вроде него, — вот она, свалена кучей на газоне и никому не нужна. Не купить им прощения и не откупиться. Лорду не нужны их цацки — ему нужна правда, которой у них нет, и которая есть у Савелия, в растрёпанной папке под мышкой.

Впервые в жизни нищий поселковый мэр почувствовал себя богаче всех этих господ разом.

В конце аллеи открылся амфитеатр. Ряды дощатых скамей сбегали вниз, к широкой сцене, над которой темнели огромные погасшие экраны. Ни лож, ни бархатных кресел, только голые лавки, одинаковые для всех, от первого ряда до последнего.

И рассаживали сюда вперемешку.

Штурмовики разводили гостей, не разбирая чинов. Указали — садись. Куда указали, туда и садись, и неважно, министр ты или поселковый голова. Савелий шёл по проходу, прижимая папку к груди. Его посадили на скамью у середины, втиснули между двумя соседями.

Слева оказался Петрович, и от этого чуть полегчало. А справа Савелий чуть не охнул.

Настоящий, столичный министр, в костюме. От него разило дорогим парфюмом, а сквозь парфюм — кислым, едким потом от страха. Министр покосился на Савелия, на его затёртый рукав, на растрёпанную папку, и брезгливо поджал губы, отодвинулся, насколько позволяла лавка, но… смолчал. Куда денешься — лавка одна на двоих, и не его нынче воля выбирать соседей.

Савелий и сам обомлел поначалу. Сидеть бок о бок с министром — да он таких прежде только по телевизору видел. А теперь вот, плечом к плечу, на одной жёсткой доске. И не Савелий жмётся к краю, виновато горбясь, а холёный министр воротит нос, да деваться ему некуда.

Наконец оркестр смолк.

И следом лязгнули ворота парка. Звук этот прокатился по амфитеатру, и разом стихли последние шепотки. Гости остались отрезаны от мира — наедине со сценой, с погасшими экранами и со своей судьбой. Савелий почувствовал, как по рядам, словно сквозняк, потянуло холодом. Да только не холод это был, а волна страха и шёл он теперь не от таких, как Савелий, а от тех, раззолоченных, что вдруг поняли — ловушка захлопнулась, и ключ не у них.

На сцену вышел человек в строгом тёмном костюме, с планшетом в руке. Савелий узнал его не сразу, а узнав, ахнул про себя. Виктор Орлов, Премьер-министр, Железный Канцлер, — тот, на ком держалась вся имперская машина. И этот человек, второй в державе, стоял теперь на дощатой сцене как распорядитель. Лицо его было деловым, собранным и безжалостно спокойным.

Он обвёл амфитеатр взглядом, не пропуская никого. Взгляд этот прошёлся и по Савелию, скользнул дальше, не задержавшись, а вот сосед справа под этим взглядом вжался в скамью и перестал дышать.

За спиной Орлова дрогнули и засветились огромные экраны. Орлов поднял глаза от планшета и заговорил, роняя слова в звенящую тишину.

— Итак, господа. Праздников не будет.

Он выдержал паузу, и тишина сделалась абсолютной.

— Время бессмысленных речей закончилось. Время красивых отчётов — тоже. — Голос Премьера был сух. — С этой минуты вы не на торжестве, а на работе. А работать мы будем плотно, долго и по существу. — Он опустил взгляд к экрану и тронул планшет. — Объявляю первый день Великого Совета открытым.

(добро пожаловать на следующий том: https://author.today/reader/626498/5999062 =))

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.