Дата: февраль 1985 года

Место: Военный музей на севере Англии

Музей был тих. Орудия, танки и унылые застекленные стенды стояли молча, как воспоминания, заключенные в них самих. Сквозь покрывавшую фотографии пыль проступали лица солдат и изрытые поля их сражений. Все это напоминало скорее кладбище, чем военный музей.

Вошла женщина и, простучав по холодному полу туфлями на низких каблуках, остановилась у маленькой полевой пушки. Вмятины и шрамы орудия покрывал свежий слой коричневой краски. За пушкой висел стенд, рассказывающий об ее истории. Он гласил: «Пушка Алана Уэйкфилда».

Там была фотография Уэйкфилда — ухмыляющегося парня с грубоватым лицом, в форме солдата британской армии, в пилотке набекрень. Рядом помещалась коробочка, передняя часть которой была сделана из пуленепробиваемого стекла. Внутри висела бронзовая медаль с пурпурной ленточкой и биркой, на которой было аккуратно выведено: «Крест ордена Виктории Алана Уэйкфилда». Была и статья из старой газеты о том, за что он удостоился этой награды.

Женщина читала статью, когда с другого конца зала к ней направился старый музейный смотритель. Остановившись рядом, он улыбнулся, довольный тем, что в этот скучный зимний день нашлось с кем поговорить.

— Читаете об Алане Уэйкфилде?

— Да.

— Знаменитый крест ордена Виктории, — сказал старик. Он наклонился и стер со стекла едва различимый отпечаток пальца.

Женщина разглядывала фотографию, с которой на нее смотрел герой с грубоватым лицом. Она молчала.

Смотритель продолжал:

— Он был в пустыне на севере Африки в 1942 году, когда нас теснила немецкая армия.

— О! — сказала женщина. — Вы тоже там были?

— Нет. Я был здесь, в Англии. Рубил в шахте уголь, чтобы помочь фронту, — объяснил он.

— Понимаю, — кивнула она.

— Мне было только шестнадцать, — сказал он. — Так или иначе, Алан Уэйкфилд получил приказ задержать наступавших немцев этой вот пушкой и стоять до тех пор, пока все, что оставалось от наших войск, не укроется в надежном месте. Когда появился первый немецкий танк, он подбил его. Танк загорелся и перегородил путь. Это не давало немцам пройти. Они разъярились и послали второй танк, чтобы стереть орудие с лица земли. Первый же выпущенный танком снаряд убил трех человек расчета и ранил Уэйкфилда.

— Значит, там был кто-то еще? — тихо спросила женщина.

— Конечно. В одиночку стрелять из пушки нельзя. В расчете было пять человек, остались двое. Наводчик и заряжающий — Уэйкфилд. Даже раненый, он продолжал стрелять. Ему удалось подбить второй танк и задержать немцев еще на некоторое время.

— Отличная стрельба, — сказала женщина, и легкая улыбка озарила ее лицо.

— Следующий немецкий снаряд угодил в боезапас Уэйкфилда. Наводчик погиб, у Уэйкфилда оторвало руку. И знаете, что он сделал?

— Здесь сказано, что он пополз к орудию с новым снарядом в уцелевшей руке, — ответила женщина, глядя на заметку сквозь очки с толстыми линзами.

— Именно это он и сделал, — гордо сказал смотритель. — Вот снаряд, который он нес, когда танк выстрелил еще раз и убил его. А это крест ордена Виктории, который был вручен вдове Уэйкфилда.

Женщина перевела взгляд на парк за окном музея и двух уток, скользящих по льду пруда.

— Мой брат тоже воевал, — сказала она.

— Вот как? — отозвался смотритель. — В каком полку? Он судил о людях по тому, в чьих рядах они воевали.

— В этом самом, в шестом батальоне, — сказала она.

— Что вы говорите? Значит, вместе с Уэйкфилдом!

— Мой брат был добрым парнем. Он никогда не сердился и ни с кем не дрался. Но в полку ему доставалось.

— В армии всякое бывает, — сказал смотритель и выпрямился. Он попал в полк уже после войны и потому уцелел.

— К сожалению, его задирали, — сказала женщина. — Он был умелым солдатом, знал свое дело. Но с сослуживцами не ладил. Он был застенчив. И очень любил читать. Там был неграмотный солдат — он больше всех досаждал брату. Письма Эрика разрывали мне сердце.

Смотритель кивнул, не зная, что сказать.

— Спросите его личное дело в архиве наверху. Возможно, узнаете что-нибудь новое. Как полное имя вашего брата?

— Спасибо, мне все рассказали, когда он погиб. Его звали Эрик Мон.

По лицу смотрителя скользнула тень, он нахмурился.

— Вот как? Мон…

— Фамилия похожа на немецкую, но родом мы из Голландии. Тот парень высмеивал фамилию Эрика, издевался над его страстью к чтению и неспособностью кого-нибудь обидеть. Он шпынял Эрика при каждом удобном случае.

— Мне очень жаль, — сказал смотритель.

— Эрик был одним из пяти солдат, погибших в тот день, — сказала женщина. — Им приказали остановить немецкие танки в африканской пустыне. Эрик был хорошим артиллеристом, наводчиком. Его сердце не знало ненависти, отсутствовал боевой дух. Но сражался он храбро и подбил немецкий танк первым же выстрелом. Немцы ответили огнем, убив троих его товарищей. Он был ранен, но продолжал стрелять. Несмотря на ужас, творившийся вокруг, он сохранил хладнокровие. И следующим выстрелом подбил второй танк.

Женщина подошла к свежеокрашенной полевой пушке и опустила руку на ее холодный ствол.

— Другим солдатом, оставшимся в живых, был тот рабочий парень. Он мог лишь подносить снаряды. Он был не храбрым, но сильным. И вспыльчивым. Драчуном, в общем. Из-за него Эрик чуть не покончил с собой.

Лицо смотрителя побледнело, жилка задергалась на его щеке. Женщина потрогала коробочку с медалью внутри.

— Странно, что наградили, в сущности, громилу, не избывшего злобы даже после того, как потерял руку. А благородного Эрика, умело отразившего немецкий натиск, удостоили лишь песчаной могилы. Почему так вышло, как вы думаете?

Смотритель прокашлялся.

— На войне случаются странные вещи, мадам, — сказал он.

— Это правда, — согласилась она. — Что до историй с войны, они не о пушках, танках, снарядах или медалях. Они о людях — таких, как мой брат. И о покинутых ими — чтобы надеяться, страдать и оплакивать их. О таких, как я, например.

Она взглянула на выцветший экземпляр газеты на стене.

— Когда все поймут, наконец, что в рассказах о войне важны не одни лишь поступки? Чувства — тоже.

Смотритель не знал, что ответить.

Женщина повернулась и пошла. Стук ее туфель умолк, когда двери музея за нею захлопнулись, и она ступила на уходящую вдаль, насквозь промерзшую и почти ледяную дорожку.

Музей был тих, лишь пыль оседала на машинах войны. Теперь это было скорее кладбище, чем военный музей.

Время: 394 до н. э.

Место: город Фалерии, Этрурия, северо-запад Италии

Я хорошо помню день, когда римляне подошли к Фалериям. Это было много лет назад, я учился в школе. Мы не испытывали страха, однако очень переживали — случившееся резко меняло течение нашей жизни.

О плохом мы не думали. Нам и в голову не приходило, что римляне могут убить наших родителей, а нас превратить в рабов. Даже если бы нам об этом сказали, мы бы ответили:

— Что с того? Мы и так рабы учителя Марцелла.

Ребята называли его надсмотрщиком. Он учил нас математике, географии и истории и безжалостно муштровал. Один за другим мы становились лицом к классу, спускали до пояса туники, а он выяснял, хорошо ли мы усвоили то, что он рассказал раньше. При малейшей ошибке розга с силой хлестала по голой спине.

Говорили, что когда-то он был борцом и однажды во время состязания убил соперника. Мы часто гадали, кто из нас, учеников, первым умрет от его побоев.

И вот пришли римляне.

— Зачем? — спросил я моего друга Луция.

— Мы оказались на их торговом пути на север, — объяснил он. Отец Луция был советником царя и знал все. — Римляне требуют, чтобы мы платили дань. Царь отказывается.

— Что они предпримут? — спросил я.

Я был моложе Луция и плохо знал, как воюют.

— А что они могут? — ухмыльнулся он. — У нас лучшие в мире метатели копий, секирщики и лучники. Мы их побьем.

— А что, если они побьют нас, Луций? — спросил я.

— Этого не случится, Тарквин, — пообещал он. — Не веришь мне — спроси Марцелла.

— Что его интересует? — произнес вдруг негромкий голос рядом со мной. Я вскочил, увидев учителя.

— Ничего, господин! — пискнул я.

Луций был смелее, он сказал:

— Тарквин хотел бы знать, что случится, если римляне нас побьют.

У учителя были крупные черты лица и мощная челюсть, а глаза так глубоко сидели под низко нависшими бровями, что прочесть в них что-нибудь было невозможно.

— Римляне, вероятно, убьют всех мужчин, а женщин и детей обратят в рабство, — сказал он.

— Значит, смерть нам не грозит, — сказал Луций.

Учитель наклонился и задышал нам в лицо. От него несло, как от крысы, которую наша собака когда-то принесла в дом и спрятала под кушеткой.

— Вам — нет, мне — да.

— Но вы ведь не боитесь, господин? — весело спросил Луций.

Учитель так крепко сжал плечо моего друга, что костяшки его пальцев побелели.

— Ты сомневаешься в моей храбрости, Луций Квинт?

— Нет, что вы! — закричал тот.

— Вот и хорошо, — сказал учитель. — Я всем докажу мою храбрость. Сегодня же выйду из города и побегу вокруг стен, как мы это делали раньше.

— Но у стен разбит римский лагерь, — изумился я.

— Я убью любого римлянина, который попытается меня остановить, — хвастливо сказал учитель. — Этими вот руками.

Я поверил, взглянув на его узловатые, крепкие, как ветви дуба, руки.

— А можно нам посмотреть? — Я повернулся к Луцию. — Твой отец разрешит нам взобраться на стену и посмотреть?

Луций открыл было рот, чтобы ответить, но его остановил Марцелл.

— Этого не понадобится, — сказал он. — Вы все пойдете со мной.

От волнения у меня даже во рту пересохло. Это станет самым чудесным приключением в моей жизни! Мгновенно простив учителю все издевательства и побои, я побежал в класс и сообщил новость ученикам.

Нас было двенадцать человек. Утренние занятия прошли в лихорадочном волнении. Даже с учителем что-то произошло. Я сделал три ошибки и подставил спину для порки, но наказания не последовало. Оглянувшись, я увидел, что учитель смотрит в окно и мрачноватая усмешка кривит его тонкие губы. Он произнес:

— Правильно, Тарквин. Очень хорошо, Тарквин.

В три часа дня, когда солнечный жар пошел на убыль, мы сбросили с себя туники и сандалии и облачились в набедренные повязки. У ворот Фалерии мы поговорили с начальником караула.

— Мальчики должны упражняться, — сказал учитель Марцелл, — независимо от того, есть римляне или их нет.

— Римляне не причинят мальчишкам вреда, — кивнул начальник караула. Он открыл калитку в огромных воротах, и мы вышли на равнину.

Римляне явились сутки назад, разбив лагерь на достаточном расстоянии от стен — вне досягаемости наших катапульт. Но даже отсюда мы могли слышать стук молотков и видеть, как собираются из отдельных частей деревянные боевые машины. Римляне не хотели штурмовать стены. Они намеревались забросать нас камнями, а ворота разрушить тараном, прежде чем пустить в ход солдат.

Мы начали бег в обычном темпе. Учитель Марцелл замыкал строй, чтобы пинками подгонять отстающих. Враги с любопытством поглядывали на нас, но не делали попыток взять в плен или хотя бы остановить и допросить. Мы держались подножия массивных стен, намереваясь обежать город по периметру.

Через час мы снова оказались у городских ворот. Я был разочарован. Даже в рыбацких походах бывало опаснее! Тяжелое лицо учителя блестело от пота и светилось гордостью.

— Римляне боятся меня, — сказал он. — Завтра мы покроем половину пути до их лагеря и посмотрим, посмеют ли они остановить нас.

— Надо думать, они разбегутся, — засмеялся Луций.

Ночью я почти не спал, размышляя о предстоящем событии. Но день принес новое разочарование. Мы пробежали так близко от римского лагеря, что могли бы забросать камнями его стражу. И снова ничего не произошло.

— Завтра мы должны подойти к стражникам и бросить им вызов! — воскликнул Луций, когда в тот день мы вернулись домой.

— Они не станут драться с мальчишками, — усмехнулся учитель Марцелл.

Луций нахмурился:

— Конечно, нет. Но они будут драться с Вами, господин. По очереди.

— Пусть так и будет, — произнес учитель с кривой ухмылкой. — Завтра мы прижмем пару римских носов.

Мальчишки одобрительно засмеялись. Никогда еще учитель Марцелл не был так популярен. Мне, однако, было не до смеха.

— В чем дело, Тарквин? — спросил он.

— Я не уверен, что смогу дотянуться до носа римлянина, — сказал я.

Учитель схватил меня за волосы и оторвал от земли.

— Значит, мы поможем тебе, Тарквин! — воскликнул он, и мальчишки покатились от смеха.

Марцелл бросил меня в придорожную пыль, хлестнул розгой, повернулся и пошел домой.

Ночью я совсем не спал, и когда луч солнца заглянул в мое окно, напоминая, что пора идти в школу, я был совсем разбит. В тот день мы занимались письмом на восковых дощечках, а Марцелл что-то помечал чернилами в пергаментном свитке. Луций подошел к учителю, попросил заменить стило и вернулся на место.

— Он составляет список. В нем наши имена и то, чем занимаются родители. Рядом с моим именем написано: «Барий Квинт, сенатор, распорядитель казны». Это мой отец.

— Зачем он это делает? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами Луций. — Против имени твоего отца он написал: «Сержант караульной службы» и поставил звездочку.

Я ничего не понял, но заметил свиток в руке Марцелла, когда после полудня он построил нас у ворот. На этот раз он бежал первым, велев держаться за ним вплотную. Приблизившись к караульному, охранявшему дорогу в римский лагерь на северной стороне, Марцелл спросил:

— Кто твой начальник?

Короткий меч караульного был обнажен, а сам он был таким огромным и черным от загара, что рядом с ним наш бывший борец выглядел бледным и тонким, как свеча. Я не сомневался, что римлянин прикончит любого мальчишку, который потянется к его носу.

— Камилл, — прохрипел он.

— Сообщи Камиллу, что у меня есть для него подарок.

Поколебавшись, караульный доложил офицеру. Тот махнул рукой, приглашая следовать за ним. Насвистывая, учитель прошел строй римских палаток и оказался перед самой большой и красивой из них. Похоже, она была сшита из шелка. Из палатки вышел немолодой римлянин в пурпурной тоге. У него были седые волосы и хищный нос. Он так взглянул на Марцелла, что тот поежился.

— Слушаю! — сказал он.

Учитель извлек из подмышки свиток и развернул его.

— Родители моих учеников — не последние люди в городе, — произнес он подобострастным голосом. — Вот Луций, его отец ведает казной. — Он перевел взгляд на меня. — А это Тарквин, его отец охраняет западные ворота. Отцы любят своих детей, и им бы не хотелось, чтобы с ними случилось что-нибудь плохое.

Я не мог понять происходящего. Помог Камилл.

— Странный у вас учитель, ребята, — сказал он. — Он дарит вас Риму!

— Славный подарок, — поддакнул Марцелл.

— Приставьте к горлу каждого из мальчишек нож и отведите к городской стене. Ворота распахнутся — вам даже не придется их штурмовать.

— Предатель, — шепнул мне на ухо Луций.

Камилл ухватился рукой за отворот тоги и, будто ощущая озноб, плотнее запахнул ее.

— Надо полагать, господин учитель что-нибудь попросит взамен?

— Свою жизнь, — умоляюще произнес Марцелл и опустил голову.

Камилл откинулся назад и вперил взгляд в учителя. Ноздри его носа затрепетали, словно учуяли неприятный запах.

— Война — страшная вещь, — произнес он, — но она ведется по правилам, которых не нарушают мужчины. Там одни храбрецы бьются за победу с другими. И не принимают ее из зубов собаки, которая пытается спасти свою ничтожную жизнь, принося в жертву детей.

— Значит, вы отвергаете предложение? — выдавил из себя Марцелл.

— Я предпочту умереть на острие этрусского меча, чем жить с ножом у горла ребенка, — ответил римский генерал.

— Что же мне теперь делать? — растерянно спросил учитель. — Ведь я не могу вернуться!

— Вернешься, — сказал Камилл. Он подозвал двух караульных и приказал:

— Свяжите ему руки за спиной.

— Я думал, что могу рассчитывать на признательность римлян! — завопил учитель.

Камилл не обратил на него ни малейшего внимания. А стражники принесли веревку, заломили учителю руки за спину и связали их. Когда Камилл поднял меч, учитель упал на колени и заплакал. Камилл сгреб его за ворот туники, распорол ее на спине и потянул вниз. Туника сползла на связанные запястья учителя. Камилл схватил его за волосы и поднял с колен. Он приказал центуриону принести связку розг и извлек из нее двенадцать штук.

— Ими мы наказываем солдат, — объяснил он, вручив каждому из нас по розге. — Учитель не хочет возвращаться в Фалерии. Но если вы будете хлестать его каждый раз, когда он остановится, возможно, он передумает.

Потупясь, мы смотрели на розги. Первым пришел в себя Луций.

— Учитель часто бил нас, — сказал он. — Но мы не будем ему мстить, правда?

— Да, — сказал я.

Мои товарищи сердито посмотрели на меня.

— Мы не будем мстить. Но мы доставим его в суд, — сказал Луций и хлестнул розгой учителя.

Марцелл вскрикнул и шагнул на тропинку, ведущую в город. Я глядел на розгу в моей руке и думал о том, как учитель сек меня до крови — так что много ночей подряд я не мог спать на спине.

— Мы это сделаем не из мести, — сказал я Луцию, когда мы пустились вслед за товарищами.

— Совсем не из мести, — сказал Луций.

— Разве что самую малость?

— Вполне может быть, — согласился Луций и ухмыльнулся.

Учитель Марцелл был наказан дважды. Когда он дотащился до города, избитый и истекающий кровью, его казнили за то, что он предал свой народ.

Военные истории поучительны еще и потому, что показывают, как люди себя ведут перед лицом смерти. Читая, мы можем поразмышлять о том, что бы делали сами, оказавшись в такой ситуации. Смогли бы ли мы умереть достойно или предали бы все, пытаясь спастись?

Многие люди способны простить врага — что ни говори, а он, подобно им самим, дерется за право на жизнь. Но они не могут простить предателя. Предатели существовали всегда. Некоторые из них выживали лучше многих…

1. В 67 году нашей эры защитники еврейского города Иотапаты решили лучше умереть, чем сдаться римлянам. Их вождь Иосиф, не желавший кровавой развязки, оказался в меньшинстве, и его пригрозили убить. Иосиф соображал быстро. Он сказал, что кончать жизнь самоубийством — грех, и предложил убивать друг друга по жребию. Одна половина из тридцати двух защитников должна была убить другую. Оставшиеся шестнадцать снова должны были бросить жребий, и одна половина прикончить другую. Затем… из восьми человек умерли бы четыре, потом — еще два. Случайно (или благодаря хитроумию) одним из двух последних оставшихся в живых защитников оказался Иосиф, который не хотел умирать. Он договорился с напарником, и оба остались жить. Их тридцать мертвых товарищей должны были бы чувствовать себя преданными!

2. Побег с поля сражения, как и дезертирство, всегда сурово наказывался. Если римский солдат самовольно покидал роту, сослуживцы забивали его камнями до смерти. Если бежала рота, казнили каждого десятого — по жребию.

3. Невыполнение приказа также считалось предательством и беспощадно наказывалось. Один китайский воин, не дождавшись сигнала к атаке, поскакал вперед и вернулся с двумя вражескими головами. Император By Чи велел обезглавить его за неподчинение приказу. С подобной же проблемой столкнулся римский генерал Манлин — один из его солдат убил врага без приказа. Манлин казнил героя, несмотря на то, что это был… его собственный сын!

4. В 1439 году по инициативе английского короля Генриха VI впервые был принят закон о дезертирстве. До 1639 года солдата могли повесить за продажу оружия и даже за жалобу на командира! За брань солдатам прижигали язык раскаленной кочергой. К 1712 году смертная казнь была временно отменена, но один недисциплинированный артиллерист в течение 14 лет получил 25 тысяч ударов хлыстом! (По свидетельству его друзей, и после этого он чувствовал себя превосходно.)

5. Одним из самых знаменитых предателей был американский командующий Бенедикт Арнольд. Он продавал секреты англичанам во время Войны за независимость. Арнольд нуждался в деньгах из-за роскошной жизни, которую вел со своей женой. К тому же он досадовал на то, что некоторые молодые люди продвигались по службе быстрее его. Когда измена открылась, он перебежал к англичанам и стал воевать против сограждан. После войны англичане, презиравшие предателя, почти ничего не дали ему.

6. Во время Первой мировой войны дезертиров расстреливала специальная команда. Казнили, как правило, на рассвете — вскоре после вынесения приговора. Одно из шести ружей расстрельной команды заряжалось холостым патроном. Это делалось для того, чтобы каждый из участвовавших в казни солдат мог надеяться на то, что не ему пришлось убить человека. Солдат расстреливали и за выдачу пароля, и за сон на посту.

7. К началу Второй мировой войны смертная казнь за дезертирство была отменена. Ни один английский солдат не был расстрелян за это преступление. Во время этой войны из всех предателей англичане сильнее всего ненавидели Уильяма Джойса — человека, который даже не сражался на стороне врага. Его преступление состояло в том, что он передавал по вражескому радио плохие сводки новостей, пытаясь склонить англичан к мысли о том, что их сопротивление бесполезно. Его прозвали «лордом гав-гав» (лордом — за красивый голос, гав-гав — за то, как он им распорядился). Голос и выдал Джойса, когда после войны он попытался затеряться среди перемещенных лиц. Его схватили и казнили. Некоторые думают, что Джойсу просто не повезло: он был американцем, а не англичанином, и поэтому не мог быть с полным основанием обвинен в измене.

8. Одно подразделение английских военнослужащих, о котором обычно не говорят, называлось «Английский свободный корпус». Во время Второй мировой войны корпус воевал на стороне Германии. Его создателем был Джон Эймери — сын члена британского кабинета министров. Он посещал немецкие концлагеря, пытаясь вербовать в свой корпус пленных английских солдат. После войны он заявил, что делать это его заставляли немцы. Никто ему не поверил, и его повесили.

Время: 14 октября 1066 года

Место: Гастингс, Южная Англия

Женщина стояла на краю леса и смотрела на простиравшуюся внизу долину, залитую лунным светом. На мгновение ей показалось, что ее дом все еще горит, хотя она знала, что этого не может быть. Ведь с тех пор прошла уже неделя.

Дым поднимался столбом в неподвижном, безветренном воздухе. Глинобитные стены были все еще прочны. Она и ее муж Вульф потратили много сил, чтобы они получились такими толстыми и крепкими. Но крыша сгорела, обнажив почерневшие стропила, похожие на обуглившийся скелет.

Тихо бормоча, она вспоминала стихи, которые слышала от матери много лет назад. Они были о руинах одной из окраин Римской империи, павшей под ударами саксов:

Теперь она взирала на то, что осталось от деревни саксов, разрушенной норманнами. Норманны подожгли деревню неделю назад. Действовали они деликатно. Раздавался стук в дверь, и входили воины в кожаных туниках, усеянных круглыми металлическими бляхами. У них были мечи, но не было щитов и шлемов. Они не ожидали сопротивления.

— Уходите из дома, — произнес старший из воинов. Он с трудом говорил по-сакски.

— Я знаю французский, — сказала хозяйка. — Мой муж торгует с вашей страной.

Воин улыбнулся. Его темные волосы были гораздо короче, чем у саксов, и он не носил бороды и усов.

— Кто там, Освин? — позвал Вульф.

— Норманны, — сказала она.

Муж подошел к двери. Это был крепкий мужчина, хотя ему перевалило за сорок, усы тронула седина, а длинные светлые волосы поредели.

Воин крепче сжал рукоять меча, но оружие не поднял.

— Прошу вас покинуть дом, господин. По приказу Вильгельма Нормандского. Я сержант Генри Кайен.

— Герцог Вильгельм не король Англии, — холодно произнесла Освин.

Сержант пожал плечами.

— Он мог бы им стать. Ваш король Гарольд поклялся, что герцог станет королем, когда старый Эдуард умрет. Но он нарушил клятву. Вот почему мы здесь.

— Моя семья пашет эту землю уже триста лет. И готова пахать дальше — для Вильгельма, Гарольда или любого, кто сядет на трон. Так почему бы не оставить нас в покое? — сказал Вульф.

Освин знала, что ее муж дерется храбро, но задираться не любит.

Воин опустил острие меча и провел черту на влажной земле.

— Герцог нам все объяснил. Мы высадились вот здесь, у порта Гастингс. Если мы двинемся на север для встречи с вашим Гарольдом, то истощим себя, а он будет ждать и готовиться к обороне. Но если мы останемся здесь, то уже Гарольду придется идти на юг для битвы с нами. Он устанет, и мы окажемся в выигрыше, понятно?

— А что, если Гарольд не угодит в ловушку? Он что, обязан? — спросила Освин.

— Гарольд не может сидеть и смотреть, как норманны жгут его землю, — сказал воин.

— Так вы хотите сжечь наши дома?

— Именно поэтому мы вас просим уйти.

Вульф и его сын Эдвин, теперь тоже стоявший на пороге, смотрели на вооруженных людей. Не было смысла жертвовать собой ради дома, который все равно будет предан огню. Разумнее было уйти и примкнуть к Гарольду, когда он явится с войском.

— Можно ли взять что-нибудь, прежде чем вы подожжете дом?

— Возьмите еду, а оружие оставьте, — сказал сержант. Когда они пошли, Освин оглянулась только один раз. Она увидела горевшую крышу дома и воинов, уводивших скот. И ее укрыл полог Мансерского леса.

Теперь еда кончилась. Пришлось возвращаться — к яме с прошлогодним зерном, которое должно было уцелеть от пожара. Она уже похоронила Вульфа, отыскав его на поле битвы, куда ходила вместе с другими женщинами. Сын Эдвин, было похоже, уцелел. И теперь ей надо было восстановить ферму к его возвращению.

Дым, поднимавшийся с развалин, оказался дымом костра. Огонь горел в очаге из камня, вокруг которого сидели норманны. Уцелевшие стены дома защищали их от ночной сырости. Она смотрела через дверной проем, и отблеск огня отражался в связке ключей, висевшей у нее на поясе, — ключей от сломанных и сожженных дверей. Одному из воинов показалось, что это блеснул кинжал, и он вскочил на ноги.

Увидев женщину средних лет в домотканом красно-коричневом платье, воин улыбнулся.

— Добрый вечер, — сказал он.

Освин не улыбнулась в ответ.

— Сержант Кайен, — сказала она, — жаль, что вы сожгли дом. Теперь он не может приютить вас.

— Мы вспомнили, как крепки его стены, и завернули коротать ночь. Завтра мы выступаем на Лондон.

Женщина слегка покачнулась и закрыла глаза. Он быстро шагнул вперед, взял ее под руку и усадил на колоду, служившую скамьей.

— Простите, — сказала Освин. — Еда кончилась два дня назад.

Он отломил кусок кролика, жарившегося на вертеле, и передал ей. Она впилась в мясо зубами и стала жадно жевать, не обращая внимания на жир, стекавший на ее подбородок.

— А где ваш муж? — спросил сержант.

— Погиб в бою, — ответила она спокойно.

— Много храбрых мужчин полегло там, — сказал норманн.

— Мы — христиане, хотя сохранили много поверий, — сказала она. — Мы верим, например, что погибший в бою сразу попадает в рай.

— Не сомневаюсь, — пробормотал он. — Ваш муж уже там, и он счастлив.

Лицо женщины, на одну половину которого падал холодный свет луны, а на другую — теплый отблеск костра, приняло странное выражение.

— Я бы предпочла, — сказала она, — чтобы мой муж был несчастным, но живым, а вы — счастливым, но мертвым.

— Я знаю, — сказал сержант. — У меня в Нормандии есть жена. Она бы сказала то же самое, если бы он убил меня.

— Но он этого не сделал. Победили норманны.

— Саксы сражались храбро, — сказал воин.

— Знаю, — сказала женщина. — Я наблюдала из Мансерского леса. В какой-то момент мне показалось, что вы разбиты.

— Наверное, так и было, — кивнул он. — Начали мы плохо. Герцог Вильгельм и представить себе не мог, что Гарольд явится так быстро. Он уже стоял на горе, а мы все еще тащились из Гастингса.

— Мы называем ее Сенлакским холмом, — сказала женщина.

— Воинам в кольчуге трудно штурмовать холм. У Гарольда было явное преимущество, — сказал он.

— Да, но он шел так быстро, что потерял почти всех лучников, — сказала Освин.

Сержант Кайен насадил на вертел нового кролика и приладил над огнем.

— Когда мы нападаем, впереди всегда идут лучники. Обычно враг осыпает нас тучами стрел, и мы подбираем их. Но поскольку у Гарольда лучников почти не было, мы остались без стрел уже в начале битвы.

— И тогда вы полезли на Сенлакский холм, — кивнула женщина.

— Да, и там нас ждали страшные саксы с огромными топорами. Мы работали мечами как бешеные, но столкнуть их с вершины холма не смогли. Мы потеряли много людей, пришлось отступить. Хорошо хоть, не побежали, а отошли в боевом строю.

— Потом поскакали ваши рыцари, — сказала Освин. — Это было глупо.

— Они действовали по плану герцога Вильгельма!

— Нет, по плану короля Гарольда, — сказала женщина с мрачноватой усмешкой. — Он знает эту долину. Это родина Гарольда. Местность внизу заболочена, а холм слишком крут. Лошади не могут скакать по нему без разгона. Ваши рыцари валились вниз сотнями. И не говорите мне, что они не бежали.

Сержант вскинул руки.

— Именно тогда нам показалось, что битва проиграна. Отступая, рыцари врезались в пехоту и смяли ее. Герцог Вильгельм упал с лошади, и кто-то крикнул, что он убит. Часть людей побежала в Гастингс искать спасения в лодках. Мы увидели, что саксы спускаются с холма, чтобы прикончить нас, и стали читать отходную молитву. Мужество оставило нас вместе с надеждой.

— И что случилось потом?

— Чудо, — сказал воин, покачав головой. — Но это не было чудом Господним — да простит мне Всевышний эти слова. Чудом была мысль, озарившая герцога Вильгельма. Он поскакал на ближайший курган и, сбросив шлем, обнажил голову. Мы увидели, что вождь жив, и рванулись к нему, снова став войском. Мы развернулись и встретили саксов. Теперь мы дрались не на склоне Сенлакского холма. Бой шел на зыбкой почве у его подножья. Наши всадники и пехотинцы бились в одном строю. Мы утопали в грязи, перемешанной с кровью, но не дали саксам уйти на спасительный холм.

Освин поднялась и сквозь дверной проем увидела место, где гремел роковой бой.

— Вульф пал там, — сказала она. — Я видела, как он спускался с холма во главе группы местных крестьян. Он погиб в долине, в бою, который шел вокруг герцога.

— Там полегло и очень много норманнов.

Она повернулась и взглянула на него. — Ради чего?

— Ради королевства. Ради страны. Это был момент, решивший исход битвы. Гарольд должен был приказать бойцам не покидать холм. Как только они бросились за нами, а герцог Вильгельм развернул нас навстречу им, саксы потеряли все. В том числе — королевство.

— Но битва тогда не закончилась, — сказала она.

— Да, — согласился он. — Мы уничтожили часть лучших и храбрейших воинов Гарольда, но с ним наверху еще оставалась половина войска. Солнце зашло, а нам все не удавалось столкнуть вашего короля с Сенлакского холма. — Сквозь сгоревшую крышу с обуглившимися стропилами сержант видел темный склон холма на фоне пурпурного звездного неба.

Он вспомнил, что был рядом с Вильгельмом, когда тот велел лучникам пускать стрелы почти отвесно вверх, чтобы они падали на головы Гарольда и его людей прямо с неба.

— Им придется поднять щиты над собой, — объяснил герцог Вильгельм. — И пока они прячутся под ними от стрел, наши нормандские рыцари еще раз попробуют одолеть холм.

— Новая атака лучников была успешной, — сказал сержант Кайен. — Говорят, что одна из стрел угодила Гарольду в глаз. Он лежал на щите, корчась от боли. Его люди, возможно, и спасли бы его, но в это время на вершине холма появились наши рыцари. Четверо из них поскакали к Гарольду, лежавшему под своим штандартом с изображением сражающегося воина. Когда Гарольд был убит, саксы дрогнули и побежали.

— Некоторых из них я видела в лесу, — сказала Освин. — Они дрались, пока не стемнело и биться было уже нельзя.

— Да, ночь спасла много сакских жизней.

— Может быть, и жизнь моего Эдвина, — сказала женщина.

— Надеюсь, что это так, — сказал норманн.

— В самом деле?

— Конечно. Вы получите нового короля, земля перейдет французскому барону. А крепкие саксы будут нужны, чтобы обрабатывать эту землю. Если сын вернется, скажи, чтобы он бросил топор и меч. Вильгельм будет добрым королем каждому, кто ему подчинится. Вильгельм Нормандский — человек чести.

— Правда?

Сержант Кайен перевернул кролика, и капли жира с шипением закапали в огонь, окрашивая его в оранжевый цвет.

— Я хочу рассказать о Вильгельме. Когда мертвый Гарольд лежал на вершине холма, рыцарь по имени Иво стал потешаться над его телом. Вильгельм устыдился того, что с благородным врагом поступают таким образом. Рыцари поделят между собой англо-саксонские земли, но Иво не получит ни пяди.

— А что будет с людьми, которые не прекратят борьбы? — спросила женщина.

— Для них герцог Вильгельм будет самым жестоким королем на свете.

Воин снял с огня пахнущее дымом мясо, отрезал кусок и протянул женщине. Она взяла и принялась есть.

— На войне ты должен либо подчиняться приказам, либо умереть, — сказал он.

Глядя на пламя костра, она кивнула.

— Если бы мой Вульф подчинился — остался на холме, как ему велел Гарольд, он был бы сейчас жив, — сказала она.

— А я, возможно, — мертв, — сказал норманн.

— И Гарольд бы остался бы королем, — вздохнула она. — Если б только Вульф подчинился.

Воин поднялся.

— Пусть будет мир в вашем доме, — сказал он. — Завтра я пришлю солдат восстановить крышу.

— Зачем? Ведь я из побежденных.

— Затем, что после того, как Вульф спустился с холма, а Гарольд пал, вы стали нормандкой. Теперь вы одна из нас, и я обязан защищать вас. Жизнь продолжается.

— Не для Вульфа.

— Да, но для вас и для вашего Эдвина. Жизнь берет свое.

Она легла у костра, укрылась с головой в плащ, и ее согрели воспоминания.

Норманны победили при Гастингсе, потому что они побежали, а саксы покинули свою выигрышную позицию, чтобы преследовать их.

Говорят, так случилось дважды. Во второй раз — когда, казалось бы, дрогнувшее и начавшее отступать правое крыло войска норманнов вдруг развернулось и принялось громить спустившихся с холма саксов. Скорее всего, они только делали вид, что бегут. Их действия были предусмотрены планом сражения (тактикой). Не в первый и не в последний раз обманный маневр был использован для введения врага в заблуждение.

Греки десять лет безуспешно штурмовали Трою, но смогли взять город, лишь когда сделали вид, что ушли, оставив у ее ворот деревянного коня. Такие ловушки применялись сотни раз, и известны они повсюду. Тем не менее армии все еще попадают в них, терпя сокрушительное поражение. Их командующим следовало бы читать исторические книги! Вот несколько примеров…

1. 1241 год нашей эры. Китайский генерал Сун Пин никак не мог заставить своего противника Пан Хуана принять бой. Наконец он пришел с войском на землю Пан Хуана и в первую ночь приказал зажечь 100 тысяч бивачных костров. На вторую ночь он велел зажечь 50 тысяч костров, на третью — только 20 тысяч. Лазутчики донесли об этом Пан Хуану, и когда Сун Пин развернул войско и двинулся прочь, Пан преисполнился уверенности в том, что враг отступил домой. Он бросился в погоню. Когда к исходу дня его войско втянулось в горное ущелье, он увидел ошкуренное дерево, на котором было что-то написано. Он послал за огнем. Когда принесли головню, он прочитал:

— Под этим деревом Пан Хуан будет убит. И тут же его тело пронзили стрелы лучников Сун Пина.

2. В 685 году нашей эры королю Экфриту, правившему северной частью Англии, сильно докучали пикты, пришедшие из Шотландии. Он собрал мощную армию и пошел на север, но не смог разгромить пиктов, потому что… не нашел их. Он еще глубже вторгся на территорию врага, но тот оставался неуловим. Наконец королю донесли, что пикты находятся в соседней долине. Чтобы попасть туда и разбить их, надо было преодолеть Нектанский перевал. Перевал был таким узким, что солдатам пришлось идти в затылок друг другу. Один валун, скатившийся с горы, остановил всю армию. И в этот момент пикты с визгом выскочили из своих каменных укрытий. Они изрубили Экфрита и его армию в куски. Только одному англичанину удалось спастись, он и рассказал эту историю.

3. В 1130-х годах король Стефан осадил замок Харптри в Англии, но за толстыми стенами защитники были неуязвимы, и у них было много еды. Проведи король у замка хоть целый год, он бы все равно его не взял. Поэтому он свернул походные палатки и ушел. Защитники замка решили догнать его и напасть сзади. Они шли быстро и долго, но найти армию Стефана не смогли. Когда усталые и покрытые пылью воины Харптри дотащились домой, они наконец ее обнаружили. Стефан замкнул большой круг, а когда вернулся в Харптри, замок было некому защищать!

4. В 1346 году шотландская армия встретила небольшое английское войско на склоне холма у Невилльского эккера в Дареме. Шотландцы с ходу напали на англичан, но их ждал страшно неприятный сюрприз. На другой стороне холма стояло еще одно — гораздо большее — английское войско. Давать отбой было поздно — ловушка захлопнулась. Когда находившийся в передних рядах шотландский командующий увидел превосходящие силы противника, он повернул коня, чтобы руководить армией с тыла. Ни к чему хорошему это не привело. Шотландцы были истреблены, а дорогу, которая ведет к месту побоища, до сих пор называют Дорогой Красных Холмов — из-за потоков крови, которые там когда-то лились.

5. Двести лет спустя (в 1542 году) шотландская армия в 20 тысяч бойцов встретила у Солвейского торфяного болота трехтысячную дружину англичан. Боясь снова попасть в западню, шотландцы не пошли вперед, а стали ждать. Когда небольшая английская дружина двинулась им навстречу, шотландцы сделали несколько шагов назад, и их ряды смешались. Началась паника, которая очень скоро переросла в бегство. Позади было болото, и тысячи шотландских бойцов утонули. Сотни попали в плен, а остальные едва унесли ноги. Англичан было не больше трех тысяч — другой склон холма был пуст.

6. Если вы хотите, чтобы враг угодил в западню, надо предложить ему приманку. В 1840-х годах английская армия в Афганистане безнадежно пыталась завязать хоть какой-нибудь бой. Помогла старая тактика притворного бегства. Англичане из высших сословий составляли кавалерию, из низших — пехоту. Когда понадобились люди, чтобы подбить афганцев на преследование, легко догадаться, что ими стали… бедные пехотинцы. Всадники должны были дожидаться в засаде, а пехотинцы — шагать по равнине, лениво постреливая в сторону афганцев. Когда афганцы пускались в погоню, пехотинцы должны были убегать. После этого из засады вырывались кавалеристы и громили афганцев. По свидетельству очевидца, резня была страшной. Пехотинцы рисковали жизнью, а кавалеристы получали медали!

7. В 1866 году тактику притворного бегства использовали американские индейцы. Офицер кавалерии США по имени Уильям Феттерман, ненавидевший индейцев племени сиу, хвастливо говорил:

— Дайте мне восемьдесят солдат, и я промарширую по землям этого народца.

По случайному совпадению 21 декабря 1866 года, когда он отправился охранять артель лесорубов, под его началом было ровно восемьдесят солдат. Напутствуя его, командир сказал:

— Если нападут сиу, не преследуй их дальше перевала Лодж Трейл.

На отряд напала небольшая группа сиу, и Феттерман, забыв обо всем, пустился в погоню. Когда перевал остался позади, Феттерман увидел две тысячи индейцев. Они ждали его с оружием в руках. Ни один из восьмидесяти кавалеристов не ушел из засады. Горнист Адольф Мецгер погиб, вероятно, последним. Он дрался рожком до тех пор, пока не разбил его вдребезги.

8. Чтобы обмануть врага, не обязательно использовать живых солдат. В 1944 году Англия и США решили высадить войска в Нормандии, чтобы открыть Второй фронт. Они хотели, чтобы немцы думали, будто войска высадятся в Кале. Для этого взяли труп, надели на него форму старшего английского офицера и бросили в море — туда, где немцы могли его обнаружить. При трупе был чемоданчик с планом вторжения, предусматривавшим высадку в Кале. Немцы поверили дезинформации, и во время вторжения их лучшие войска оказались не там, где надо.

Время: 26 августа 1376 года

Место: Креси, Северная Франция

Девочка сидела на вершине холма и смотрела на раскинувшуюся внизу деревню. Дома под соломенными крышами сияли белизной стен. Клочки земли напоминали лоскутное одеяло, сшитое из желтизны пшеничного жнивья, зелени выпасов с россыпью овец и коров, и коричневатых оттенков пахоты. Слева по ярко-зеленой заболоченной низине лениво струилась река.

— Как тихо! — сказала девочка.

Подошел мужчина и опустил руку на ее плечо. На нем была кожаная куртка, надетая поверх шерстяной рубахи кремового цвета, и серые штаны.

— Какое сегодня число, дитя? — спросил он.

— 26 августа, дядя, — ответила девочка.

— А сколько времени?

Девочка взглянула вверх. Солнце, давно покинувшее южную часть неба, медленно склонялось на запад — в сторону багровеющих равнин и подернутого белесой дымкой моря.

— Около шести, дядя Жан. Часа через три стемнеет.

— Та битва началась ровно тридцать лет назад, — сказал Жан Фруассар. Его загорелое, обветренное лицо хранило следы долгих и опасных странствий. Черные глаза из-под косматых бровей мрачновато сверкали.

— Та бойня? — спросила девочка.

— Бойня была неизбежной, Мари. Маленькая английская армия стояла там, спиной к солнцу, — сказал дядя, указав на склон холма по другую сторону неглубокой долины. — Она ждала, когда с ней расправится самое большое из когда-либо существовавших рыцарских воинств. Французские рыцари в тяжелых доспехах должны были спуститься отсюда вниз и изрубить англичан на куски. Так они планировали.

— Но разве было не слишком поздно начинать бой? — спросила юная Мари.

Мужчина сдержанно улыбнулся. Дочь его брата была умной и проявляла искренний интерес. Его собственные сыновья ни разу не захотели взглянуть на поле битвы.

— Французский король Филипп считал, что начинать было нельзя, — сказал дядя. — Он приказал разбить бивак и готовиться к ночи. Но его ослушались.

— Ослушались короля? — возмутилась девочка.

— В рядах французов было еще три короля и много рыцарей из Германии, Богемии и Испании. Они не желали подчиняться королю Франции и жаждали английской крови. На этих дорогах толпились не только воины, но и крестьяне. Они требовали убить годдэмов.

— Почему они так называли англичан, дядя Жан?

— Потому что те всегда сквернословили. Ходили и ругались: «Год дэм это, год дэм то» — «Будь проклято это, будь проклято то». Французам казалось, что других слов англичане не знают. Но давай вернемся к битве.

Девочка опустилась на колени в мягкий дерн и расправила складки голубого платья.

— Извини, дядя Жан. Так куда поскакали рыцари?

— Дай рассказать по порядку, дочка. Рыцари поскакали не сразу. В тот раз Филипп добился того, что его услышали. Англичане расположились на холме тремя рядами. Впереди были лучники, за ними стояли рыцари, последний ряд составляли бойцы с секирами — острыми топорами на длинных рукоятях.

Девочка закрыла глаза, стараясь представить то, о чем говорил дядя.

— А почему английские рыцари слезли с коней? — спросила она.

— Потому что перед их лучниками были вырыты ямы — западни, куда должны были валиться скачущие во весь опор рыцари. Англичане пришли туда прошлой ночью и подготовились к нападению. Их рыцари стояли и ждали. А французы весь день шли и очень устали, особенно арбалетчики. Они тащили на себе тяжелое оружие и жаловались, что выбились из сил.

— Еще бы, — пробормотала Мари.

— Но когда король Филипп понял, что атаку не остановить, шесть тысяч арбалетчиков он послал вперед. К несчастью, их тяжелые деревянные щиты застряли на повозках в тылу. А чтобы перезарядить арбалет после выстрела, требовалась почти минута. Ты понимаешь, в каком они оказались положении?

— Пока они перезаряжали арбалеты, их ничто не защищало от стрел английских лучников.

— Вот именно. Кроме того, им страшно не повезло. Прошел дождь, который намочил тетивы арбалетов и ослабил их натяжение. Дальность полета стрел сократилась наполовину.

— Но ведь то же произошло и с англичанами, — сказала Мари.

— Вовсе нет! — воскликнул дядя Жан. Он подошел и сел рядом. — Англичане использовали хотя и большие, но простые луки. Когда начался дождь, они отвязали тетивы, свернули их и попрятали в карманы. Потом дождь прошел, и выглянуло солнце. Понимаешь? Ну как сегодня. Оно склонялось к горизонту и било французам в глаза. Французские арбалетчики стреляли наугад, и из-за провисших тетив их стрелы падали, не долетая до цели.

Мужчина посмотрел на небо. Несколько птиц лениво кружили в вечернем воздухе.

— Между войсками противников пролетела большая стая ворон, закрыв на минуту все небо. Крестьяне увидели в этом дурной знак. А когда птицы улетели, небо затмила туча французских стрел. Английские лучники шагнули вперед и сделали ответный выстрел. На французских арбалетчиков обрушился стальной град. Они не ожидали такого сильного удара. Пытаясь спастись, они повернули назад.

— Кто мог их за это упрекнуть?

— Французские рыцари! Увидев отступающих арбалетчиков, они пришли в ярость. И бросились на англичан, топча своих!

— Французские рыцари убивали французских арбалетчиков? — спросила девочка и нахмурилась. — Это безумие!

— Приказ отдал сам Филипп! — воскликнул Жан. — «Бейте пеших солдат! — кричал король. — Убейте их — они не дают нам пройти!»

Не дожидаясь, пока их прикончат, арбалетчики схватились с рыцарями. И все это время на французов сыпались тучи стрел. В конце концов рыцари получили простор и ринулись на англичан. Видишь ветряную мельницу на вершине того холма?

Девочка всмотрелась, щуря глаза в лучах низкого солнца.

— Да, дядя, — сказала она.

— Оттуда наблюдал за битвой английский король Эдуард III. Он послал сына, Черного принца, навстречу рыцарям, а сам остался наблюдать за полем боя.

— Трус, — сказала Мари.

— Король сказал, что сыну пора бы проявить себя в ратном деле. В конце концов парню уже исполнилось пятнадцать.

— Он был не намного старше меня, — сказала Мари. — Его убили?

— Французские рыцари галопом пересекли долину и помчались на английских рыцарей, ожидавших врага на холме. Одни французы упали в ямы, вырытые англичанами. Других сразили английские стрелы. Но часть французских и немецких рыцарей пробилась к Черному принцу.

— И они убили его? — снова спросила Мари.

— Граф Уорвик поспешил к королю Эдуарду, который наблюдал на сражением, стоя у ветряной мельницы. «Сэр, Ваш сын атакован французами. Его генералы просят помощи. Если к французам подоспеет подмога, принц окажется в смертельной опасности!» — сказал Уорвик. «Мой сын мертв? Он упал с коня? Он тяжело ранен и беспомощен?» Рыцарь ответил, что тот жив и дерется с врагом. На что король Эдуард сказал: «Поезжай назад, сэр Томас, и передай тем, кто послал тебя, чтобы сегодня меня больше не беспокоили. И скажи, чтобы не просили помощи до тех пор, пока мой сын жив. Пусть не мешают ему заслужить звание рыцаря. Победит — вся слава нынешнего дня будет его».

— А ты поступил бы так с собственными сыновьями, дядя Жан? — спросила девочка.

Он медленно покачал головой.

— Король Эдуард был крепче меня. Поэтому он выигрывал битвы!

— Но он же не выиграл этой? Ведь англичан должны были разгромить?

— Много мужчин полегло здесь, Мари. Пал даже доблестный Карл — король Богемии.

— Почему он был доблестным?

— Потому что он был слепым, Мари. Как камень на дороге. Но он велел доставить себя в гущу боя, чтобы сразить хотя бы одного врага. Рыцари повиновались, но, чтобы не потерять короля в пылу сражения, они привязали его коня к своим. И с Карлом впереди помчались на англичан. На другой день их всех нашли мертвыми. Они лежали на земле рядом с лошадьми, связанными друг с другом.

— Но когда годдэмов-то разгромили, дядя Жан?

Мужчина нахмурился, но не ответил. Он продолжал:

— К десяти часам в окружении короля Франции осталось не больше шестидесяти рыцарей. Его друзья сказали: «Ваше Величество, надо отступить, пока есть возможность. Дольше рисковать нельзя. Проиграв эту битву, Вы победите в другой».

— Он бежал?

— Ему ничего не оставалось делать. Его коня взяли под уздцы и увели с поля боя. Французские рыцари сновали в темноте, нападая на англичан малыми силами. Англичане легко справлялись с ними. Годдэмы решили не щадить никого и не брать пленных. В ночь после битвы англичане остались на месте и не преследовали французов. Они охраняли свои позиции и отражали отдельные наскоки врага. Когда не стало слышно криков французов, англичане поняли, что победили. Они разложили большие костры и зажгли факелы. Король Эдуард спустился с наблюдательного пункта у мельницы на холме. В тот день ему не понадобилось надевать шлем и сражаться самому. Он подошел к принцу Уэльскому и поцеловал его. Он сказал: «Господь наградил тебя силой и отвагой. Сегодня ты дрался как сын короля. Ты заслужил право стать королем после моей смерти!»

— Откуда ты все это знаешь, дядя Жан?

— Я говорил с людьми, которые были там. Я побывал в Англии, Германии и Испании — и повсюду задавал вопросы. И записал все, что услышал в ответ.

— Зачем?

— Есть события и люди, которых нельзя забывать.

— Таких, как Черный принц?

— И как глупый, старый, отважный Карл Богемский.

— Он был храбрее всех, — сказала Мари.

— Разве? Вспомни пятнадцать тысяч англичан, которые стояли против сорокатысячного врага. Если бы ты была англичанкой, ты бы назвала героем каждого из этих пятнадцати тысяч, — сказал дядя Жан.

— А как же разгром? — спросила Мари. — Ты обещал рассказать мне все.

Он глубоко вздохнул.

— Битва закончилась около полуночи. На рассвете французы ушли. Англичане прочесали поля боя в поисках убитых и раненых друзей. Их почти не было. Земля была устлана трупами французских рыцарей и бойцов. Это был разгром, Мари. Великих французских рыцарей, сверкавших великолепием доспехов, перебили английские крестьяне, стрелявшие из простых деревянных луков.

— А стал ли королем Черный принц? — спросила девочка.

— Не стал. Два месяца назад он умер от лихорадки.

— Англичане продолжают топтать нашу землю, дядя Жан. Когда я вырасту, куплю себе меч и коня и изгоню их из Франции!

Мужчина поднялся на ноги и впервые за весь день рассмеялся. Потом помог встать племяннице.

— Нет, Мари, женщина не может сражаться за Францию. Подожди, пока мужчины закончат эту войну.

— Ха! — фыркнула она. — Им ведь понадобится не меньше ста лет!

Жан Фруассар умер в 1410 году. А спустя два года родилась девочка Жанна. Она привела Францию к величайшим победам над Англией. Однажды англичане схватили ее и сожгли на костре. Но эта женщина-воин подорвала английское господство во Франции, и вскоре страна была полностью освобождена.

Война закончилась в 1453 году — через 116 лет после того, как началась. После потери тысяч людей и великого разорения англичанам не осталось ничего… кроме воспоминаний о нескольких славных победах — таких, как в Креси. Победах, о которых рассказал замечательный французский историк Жан Фруассар.

Картотека больших луков, арбалетов, мечей и копий

1. История войн знает немало сражений, выигранных умелым применением оружия. Большой лук принес англичанам победу при Креси. До этого все боялись арбалета. Его стрела могла пробить рыцарские латы, что в корне противоречило рыцарским представлениям о войне. Ведь это означало, что крестьянин с арбалетом мог убить рыцаря в доспехах. Не дело крестьян убивать рыцарей!

2. Рыцарь был христианином, не стремившимся убить врага, как это делал в бою перепуганный крестьянин. Его желанием было пленить неприятеля и потребовать за него выкуп. Таким образом рыцарь мог не только разбогатеть, но и прославиться.

3. Отцы церкви пытались поставить арбалет вне закона. Их усилия, однако, не увенчались успехом. Арбалет не был совершенным оружием. Он был тяжел (весил около 10 килограммов), и чтобы его перезарядить требовалось время. Натягивая пружину спускового механизма и прилаживая новую стрелу, арбалетчик должен был прятаться за большим щитом. Даже лучшие арбалетчики не могли стрелять чаще трех раз в минуту. А при Креси щиты арбалетчиков, совершивших долгий переход, остались далеко позади! Не удивительно, что арбалетчики побежали под градом английских стрел.

4. Большие луки, которыми пользовались англичане, были легкими, а тетиву можно было снять и сунуть в карман, как это сделали английские лучники во время ливня перед началом битвы. Дальность стрельбы большого лука превышала 250 метров, и за одну минуту лучник мог послать во врага от 12 до 15 стрел. Лучник втыкал стрелы в землю рядом с собой, чтобы они были у него под рукой во время боя. Кроме того, грязные наконечники стрел вызывали у поверженного врага заражение крови.

5. Английские лучники были вооружены еще и мечами, поэтому, когда кончался запас стрел, могли драться в пешем строю. Они дорого продавали свою жизнь. За лучников нельзя было получить выкуп, и вражеские рыцари убивали их при первой возможности.

Пешие воины расправлялись с пленными английскими лучниками особенно изуверски — отрубали им два пальца на правой руке, с тем чтобы они больше никогда не могли натянуть тетиву.

6. Из всех воинов английской армии самый сильный страх наводили на врага уэльские копьеносцы. Их копья венчали длинные острые наконечники. Копьеносцы выполняли самую отвратительную работу — приканчивали раненого противника. Они ходили от одного поверженного воина к другому и, отыскав незащищенное латами место, совали туда наконечник копья.

7. В течение двухсот лет после битвы при Креси большой лук царил на полях брани в Европе. Со временем, конечно, луки уступили место огнестрельному оружию. Но существует любопытный рассказ о том, что впервые пушка была использована… при Креси! В то время как большой лук демонстрировал превосходство над всеми другими видами оружия, ему уже готовилась достойная смена. Фруассар ничего не написал о пушке при Креси, но итальянец по имени Виллани сообщил следующее: «Пушечный выстрел произвел грохот такой силы, что казалось, это мечет громы сам Бог». Впрочем, во время той битвы Виллани сидел во флорентийской тюрьме и не мог видеть упоминаемую им пушку.

8. У короля Эдуарда III были в Лондоне пушки, стрелявшие при помощи пороха, но он вряд ли потащил их через всю Францию. Пушечные ядра, найденные на поле сражения в 1850 году, были отлиты из чугуна, но чугунные ядра придумали только через сто лет после битвы. Здесь кроется какая-то тайна!

Время: 18 июля 1782 года

Место: Париж, Франция

В комнате воняло тухлой капустой и дохлыми кошками. Стояла удушливая жара. И было темно — лишь сквозь расщелины ставень чуть просвечивал отблеск яркого парижского солнца. Постелью служил соломенный матрац, валявшийся на полу. На нем, сбросив с себя одеяло, лежал человек в залатанной ночной сорочке. Он не брился уже много недель, и его редкие темные волосы и отросшая борода сбились в косматые пряди. Тусклый взгляд его бесцветных глаз остановился на молодой женщине в черном платье.

— Я не могу рассчитаться за комнату, — сказал он. — Но скоро меня назначат американским послом в Алжире. Очень скоро. Вот-вот. И я дам вам в два раза больше.

Женщина фыркнула:

— А меня скоро сделают королевой Франции.

— Зачем вы смеетесь надо мной? — сказал мужчина. Его глаза заливал пот, дыхание было неглубоким и частым.

— А почему бы и нет? У нас революция. Толпа захватила королевский дворец. Король Людовик и его ужасная жена Мария Антуанетта будут казнены. Мы будем равными и свободными. Почему бы мне тогда не стать королевой?

— О революциях я знаю все, — вздохнул мужчина. — Я помогал американцам освободиться от английского ига.

Взглянув на худое тело в грязной ночной сорочке, женщина презрительно усмехнулась.

— Вы были солдатом?

— Героем, — сказал он.

— Американским?

— Да.

— Но у вас не американский выговор.

— Верно, — согласился он. — Я родился в Шотландии.

— Тогда вы — англичанин, — заключила она. — Когда я получу квартплату?

Не успел он ответить, как раздался стук в дверь, и в комнату вошел мужчина в черном костюме, седом парике и белоснежном галстуке.

— Мистер Джоунс? — спросил он. — Вы посылали за мной? Я доктор Марло.

Женщина обратила худое лицо к гостю.

— Он предложит прийти за деньгами на следующей неделе. Когда станет американским послом в Алжире.

Доктор передернул плечами.

— Мы это называем горячкой. В таком состоянии человек вообразит все что угодно. — Он присел у больного, пощупал пульс и покачал головой. — Вам больно?

— Раскалывается голова и трудно дышать.

Доктор приложил ухо к груди больного и прислушался к хрипам в легких.

— Я дам вам снотворное, — сказал он. Доктор извлек из кармана зеленый пузырек, приложил к губам больного и всыпал ему в рот несколько пилюль.

— Мне надо быстро поправиться, чтобы занять пост в Алжире. — сказал Джоунс.

— Сейчас вам не стоит покидать постель, — сказал доктор.

— Скоро он покинет ее в саване, — пробормотала женщина.

Доктор неодобрительно взглянул на нее и покачал головой. Затем встал и сказал ей на ухо:

— Давайте не омрачать его последние часы. Это все, что мы можем для него сделать.

Женщина смутилась и опустила голову.

— Ладно, — шепнула она. Потом громко произнесла: — Послушайте, доктор. Мистер Джоунс сказал, что был героем Американской революции.

Доктор присел на скамью у дверей и улыбнулся.

— В самом деле, мистер Джоунс?

— Мое настоящее имя Джон Поль. Но мне пришлось его изменить, — сказал больной.

— Почему, мистер Джоунс?

— В 25 лет я был капитаном торгового судна «Бетси». Мы загрузились в Англии и взяли курс на Тобаго. Там мы собирались продать товар, а на вырученные деньги купить сахар, табак, кокосовые орехи и ром. В Англии мы бы это продали с большой прибылью. Да, к 25 годам я был состоятельным человеком. Я собирался купить табачную плантацию в Америке. У меня было около 2,5 тысяч фунтов!

— Тогда вы бы смогли рассчитаться за комнату, — кисло пробормотала женщина.

— Но в 1774 году со мной случилось несчастье. Некоторые члены команды отказались вложить свою часть денег в закупку груза на Тобаго и потребовали наличные. Их предводитель напал на меня с дубинкой. Я бросился в каюту, и они подумали, что я бегу. Но шотландцы не уклоняются от боя. Я мчался за саблей. Тот парень оказался крепким бойцом. Я хотел ударить его по руке и выбить дубинку. Но он вынудил меня отступить к одному из люков на палубе. Еще шаг — и я бы разбился насмерть, упав с высоты двадцати футов на дно корабля. В отчаянии я бросился вперед.

— И вы ранили его? — спросил доктор.

— Я убил его!

— Это была самозащита, — пожал плечами доктор.

— Мы были на Тобаго, — вздохнул Джон Поль Джоунс. — И убитый был с Тобаго. Я бы никогда не добился справедливого суда. Я изменил имя Джон Поль на Джон Поль Джоунс и покинул «Бетси». Потеряв состояние, я отправился к брату в Америку. Он жил в Виргинии.

— Вы стали человеком вне закона, — кивнул доктор.

— Да. Однако шотландцам не привыкать к преследованиям. К тому времени, когда я добрался до Америки, ее жители восстали против англичан. Добыть свободу было нелегко. Англичане хозяйничали в Атлантике. У них были сотни боевых кораблей, у американцев — пять торговых судов с боевым снаряжением. Поверьте, у Давида было больше шансов против Голиафа!

— Но Давид победил, — улыбнулся доктор.

— Конечно! — сказал мужчина, издав горлом хриплый звук, отдаленно напоминавший смех. — Я поступил лейтенантом на военный корабль «Альфред» и поплыл навстречу англичанам. Нам не хотелось, чтобы нас повесили, как пиратов, если попадем в плен, — кораблю нужен был настоящий американский флаг.

— У вас есть звездно-полосатый флаг, — сказал доктор.

— В 1775 году его не было. И я предложил изобразить на флаге тринадцать красных и белых полос — по одной для каждой колонии!

Женщина глубоко вздохнула и подняла брови.

— Теперь он не только американский посол в Алжире, но и человек, придумавший американский флаг! Ему становится хуже, доктор.

Доктор показал рукой, чтобы она замолчала.

— Итак, пятерка ваших маленьких кораблей вышла против мощного английского флота. И Давиду удалось побить Голиафа?

Глаза больного на миг просветлели, и он сфокусировал их на человеке в черном костюме.

— На войне всегда по-другому, доктор. Давид поплыл навстречу Голиафу, тот подул — и его не стало. — Он захихикал, но боль в груди заставила его замолчать. — Чтобы добыть порох, мы атаковали форт англичан на Багамах. А на обратном пути наткнулись на их военный корабль «Глазго». У нас не было плана боя. Наши пять кораблей шли один за другим, и англичанин расправился с нами по одиночке. Это была бойня. Наши потери составили десять против одного. Несчастье!

— Вам нужно было больше кораблей, — сказал доктор.

— Нет, нужно было воевать по-другому тем, что у нас имелось. Меня назначили капитаном двенадцатипушечного шлюпа «Провидение» с приказом искать и топить английские торговые и рыболовецкие судна. Мы не могли разбить военный флот англичан, но были в состоянии нанести урон их торговле. И мы знали, что англичанам это не понравится.

— Насколько я помню, господин Джоунс, вам помогал французский флот. Англичане никогда не простили этого французам. Мне кажется, нам скоро опять придется воевать с ними.

— Тогда позвольте вам сказать, что единственный способ победить англичан — это атаковать. Я избороздил со своим судном всю Атлантику и нападал на их военные корабли там, где они меньше всего этого ожидали. В их собственных портах. Понимаете, какая это была замечательная тактика? Мы не могли рассчитывать на победу в открытых водах Атлантики. Но если нам удавалось пробраться в одну из их гаваней ночью, мы поджигали их корабли и наносили куда больший урон, чем это делал весь наш остальной флот в течение года!

— Вы были в Портсмуте?

— Нет, я начал кампанию у юго-западного побережья Шотландии. Я хорошо знал английский порт Уайтхейвен. Я привел мой корабль в Уайтхейвен и сошел на берег, чтобы вывести из строя их пушки и дать возможность команде поджечь корабли в доках.

Лицо больного блестело от пота, он часто дышал. Доктор положил руку на его плечо и заставил прилечь.

— Прекрасный замысел, — мягко произнес доктор Марло.

— Увы, матросы предпочитали куда менее опасное дело — грабить торговые суда. Они были ненамного лучше пиратов, доктор.

— Значит, вы не напали на Уайтхейвен?

— Напали. Но все обернулось для нас печально. Мой экипаж сошел на берег, чтобы поджечь корабли, пока я расправлялся с пушками. Но что же этот сброд сделал? Они завалились в кабаки Уайтхейвена и напились вусмерть. А потом рассказали всем и каждому, что мы собирались сделать! Караульные чуть не схватили нас, когда мы пытались поджечь один из кораблей, и мне чудом удалось спастись.

— Так вы ничего не сожгли?

— Только два корабля, потом у меня кончились свечи, — вздохнул он.

Джон Поль Джоунс закрыл глаза. Женщина презрительно повела носом.

— Сейчас он видит сны.

Мужчина на матраце продолжал говорить с закрытыми глазами.

— Англичане захватили много американских моряков, но обращались с ними не как с военнопленными. Они содержали их, как уголовников, в тюрьмах-блокшивах (Блокшив — корпус старого корабля, непригодный к плаванью). Однажды я решил, что пора их освободить. Мне казалось, что если я возьму в плен какого-нибудь важного английского лорда, то смогу обменять его на моих американских товарищей.

— Почему бы не захватить самого короля Георга? — фыркнула женщина.

— Я хорошо знал места вокруг острова Святой Марии, где провел детство. И не сомневался, что смогу захватить графа Селкирка в его доме. Матросы тоже были бы довольны — им бы достались все найденные там драгоценности. Я нарисовал им план дома, пометил все двери и указал комнату графа. Это был совершенный план!

Доктор подался вперед:

— И он сработал!

Шотландец на постели вздохнул:

— Нет, когда мы напали, графа не было дома. Матросы прихватили лишь пару серебряных подсвечников. Я выкупил их и отослал графу — так я был посрамлен.

— Мне казалось, вы хотели рассказать об успешных действиях против англичан, — тихо сказал доктор. — Вы собирались научить нас, французов, как лучше колотить их. Но то, о чем вы только что поведали, удачей никак не назовешь!

— А, да! — произнес Джоунс едва слышным голосом. — Возвращаясь с острова Святой Марии, мы встретили английский шлюп «Дрейк» — такого же водоизмещения, как наш, — и атаковали его. Команда сдалась, и мы обменяли ее на 228 пленных американских моряков. В Америке я стал героем! Обо мне и моем корабле сочиняли песни! После этого нас уже не считали пиратами. Мы превратились в военно-морской флот, и англичане стали нас бояться.

— Трудно бороться с теми, кто наносит удар и сразу же уходит, — сказал доктор. — Никогда не знаешь, когда они нападут вновь!

— Будь у меня более быстроходный корабль, я бы сделал гораздо больше. Американцы дали мне старую французскую калошу «Добряк Ришар», чтобы я на ней плавал и бил англичан. Мы встретили их военное судно «Серапион» у побережья Йоркшира, и я поднял звездно-полосатый флаг. Они сразу обстреляли нас из пушек. В первые же минуты два моих восемнадцатифунтовых орудия разнесло на куски.

— У вас не было шансов справиться с английским военным кораблем, — сказал доктор.

— Огневой мощью — нет. Но можно было подойти к нему и взять на абордаж. «Серапион» попытался ускользнуть, но я был хорошим моряком. «Добряк Ришар» настиг его и пристал к борту. Мои матросы дали мушкетный залп и уложили часть их канониров. Оставшиеся в живых открыли ураганный огонь. Их ядра превратили нашу калошу в щепы. В какой-то момент мой главный бомбардир взмолился: «Господи, пощади!» Услыхав это, капитан «Серапиона» прокричал: «Вы просите пощады?» Я ответил: «Мы еще и не начинали боя!»

Джон Поль Джоунс болезненно закашлялся, скрючился, будто в агонии, потом откинулся на матрац, с трудом дыша.

— Мы еще и не начинали боя! — повторил он. — Эти слова запомнили мои молодцы, и их узнала Америка.

— Вы победили?

— В конце концов — да. После двух часов боя, — произнес Джон Поль Джоунс еле слышным голосом. — Английский капитан сдался. Мы перешли на борт «Серапиона». А «Добряк Ришар» затонул на другой день. Мы привели «Серапион» в Америку. Пятьсот пленных. Герои. Все — герои. Голиаф повержен. Ваш король Людовик вручил мне орден «За заслуги».

— Людовик! — сплюнула женщина. — Он скоро умрет. Французам не нужен король.

— Не умрет. Поедет послом в Алжир.

— Вам надо отдохнуть, — сказал доктор.

— Американцы не дали мне другого корабля. Они получили независимость и продали военный флот. Он им стал не нужен. И я стал не нужен. Приехал во Францию. Началась ваша революция. Не смог вернуться в Америку.

— Но они отблагодарят вас сейчас, назначив послом в Алжир, — сказал доктор. Он укрыл больного одеялом.

— Он такой же посол в Алжире, как я, — бросила женщина. — Когда я получу мои деньги?

— Сколько он должен?

— Десять су.

Доктор полез в карман и дал ей деньги.

— Пусть говорит, пока может. Ему осталось недолго.

— Но то, что он наболтал…

— Это был хороший рассказ, — пожал плечами доктор. — Дороже десяти су.

Он встал со скамьи и направился к двери. Шагнув из провонявшего дома в удушающую жару парижской улицы, он увидел иностранца в дорогой визитке и атласной жилетке, о чем-то расспрашивающего прохожих. Иностранец поймал взгляд доктора и подошел к нему.

— Прошу прощения, вы говорите по-английски?

— Да.

— Я ищу человека по имени Джон Поль Джоунс.

— Вы американец?

— Совершенно верно. Из американского посольства. У меня к нему срочное дело.

Доктор посмотрел на обшарпанный дом, из которого только что вышел.

— Не хотите ли вы сказать, что он — герой Америки?

— Вы что-нибудь слыхали о нем? Он знаменит в Америке так же, как Джордж Вашингтон. Он придумал наш полосатый флаг!

— И вы пришли сказать, что ему предлагают пост посла в Алжире?

Мужчина в атласной жилетке удивленно заморгал.

— Однако… Черт возьми… Как вы узнали, что… Вы видели Джона Поля Джоунса?

Доктор смахнул со лба каплю пота.

— Кажется, я видел его, — сказал он упавшим голосом. — Кажется, я в самом деле видел его.

Джон Поль Джоунс умер, так и не узнав, что получил высокую должность. Его похоронили в могиле для нищих на одном из парижских кладбищ. Сто лет спустя его останки были выкопаны и перевезены в США. Его похоронили как героя на территории военно-морского училища, созданию которого он немало поспособствовал. Теперь там есть музей, посвященный ему, и его заслуги в борьбе за независимость Америки признаны всеми.

Конечно, это случилось слишком поздно. Джон Поль, объявивший себя Джоном Полем Джоунсом, должно быть, умер одиноким и разочарованным, с мыслью о том, что он забыт страной, ради которой он не жалел жизни.

Тысячелетняя история морских баталий знает много героев и героинь. Одни, как Джон Поль Джоунс, остались в памяти, другие прочно забыты. Морские бои, в силу очевидных причин, не отмечены мемориалами. Но некоторые из них изменили историю человечества…

1. Саламин, Греция, 480 год до нашей эры. До изобретения пушки корабли сражались, тараня друг друга. Жертвы были огромны, так как из-за малых размеров кораблей нельзя было взять на борт выживших моряков противника. Команду побежденного судна оставляли тонуть. При Саламине 300 греческих кораблей встретили 800 персидских судов. Но канал был таким узким, что нападавшие персы не смогли бросить в бой все свои парусники. Бронзовые тараны греческих кораблей разнесли свыше 200 персидских судов. С персидским вторжением было покончено, и этот бой, в котором приняли участие 190 тысяч человек, стал крупнейшей морской битвой в истории. Но… осталась странная легенда о том, что греки дрогнули и стали отступать перед огромной армадой персов, как вдруг явился корабль-призрак, приказал им развернуться и идти в бой. После битвы этого корабля больше никто не видел!

2. Акциум, Артский залив, 31 год до нашей эры. Римляне напали на огромные египетские корабли царицы Клеопатры и ее любовника Антония. Легкие суденышки римлян избегали египетских таранов и осыпали вражеские корабли горящими стрелами. Тот день не дал новых героев. Клеопатра поняла, что бой проигран, и сбежала в безопасное место. Антоний последовал за ней, бросив в беде верных людей. Те предпочли плен смерти и вскоре сдались. А неделю спустя Антоний и Клеопатра свели счеты с жизнью.

3. Остров Суолд, Винланд, 1000 год нашей эры. Викинги воевали, вскарабкиваясь на борт корабля противника и вступая с ним в рукопашный бой. Предводителя викингов Олафа заманили в ловушку, вынуждая сразиться со сводным братом, королем Дании Свейном, у которого было в три раза больше кораблей, чем у него. Люди Олафа схватились за весла, чтобы уйти прочь и спастись. Но Олаф, который был храбрее (или глупее) их, воскликнул:

— Мои люди не отступают. Пусть лучше боги возьмут мою жизнь, чем увидят меня бегущим!

К сожалению, боги взяли жизни всех его людей. Когда все было кончено, Олаф прыгнул в море, держа над головой тяжелый щит, и утонул.

4. Ла-Манш, у Слуиса, 1340 год. Французские корабли вышли в море, чтобы остановить вторжение английского короля Эдуарда III. Командование пошло на необычный шаг, приказав привязать корабли цепями друг к другу. Англичане получили возможность свободно маневрировать внутри этой малоподвижной массы и разрушать ее. Но самое странное состоит в том, что экипаж одного из английских кораблей был полностью уничтожен камнями, которые французские моряки бросали с полубака своего судна.

5. Англия, 1588 год. Испанский король Филипп отправил 130 кораблей с 30 000 солдат взять на борт испанскую армию в Нидерландах и напасть на Англию. Эта огромная флотилия могучих галионов, названная Непобедимой армадой, должна была встретить и стереть в порошок сравнительно небольшой английский флот. Говорят, что, когда армада появилась, Фрэнсис Дрейк, один из английских флотоводцев, играл в кегли. Ему не хотелось бросать игру, и он сказал:

— У нас много времени. Закончим партию, потом разобьем испанцев.

Ночью англичане нагрузили взрывчаткой несколько кораблей, подожгли их и направили на испанцев. Те запаниковали, их галионы стали сталкиваться и тонуть. Шторм, разыгравшийся в Ла-Манше, завершил начатое, и испанский план вторжения рухнул. Поразительно, что испанские канониры выпустили 100 тысяч ядер, ни разу не попав в цель!

6. Вест-Индия, 1731 год. Английский капитан Роберт Дженкинс мирно водил торговое судно в Вест-Индии, когда его арестовали чиновники испанской береговой охраны и отрезали ему ухо. Дженкинс положил ухо в коробочку и послал королю с требованием отомстить. Англичане отомстили только через восемь лет: ухо попало в палату общин, и разгневанные парламентарии сочли его еще одним аргументом в пользу войны с Испанией, которая началась в 1739 году. Она вошла в историю, как Война Дженкинсова уха.

7. Американская революция, 1775–1776 годы. Еще до знаменитого сражения Джона Поля Джоунса с «Серапионом» американцы одержали победу над английской шхуной «Маргарита». Английский экипаж бросил якорь в бухте Мачиас и отправился в церковь. Там на моряков напали фермеры с серпами. Англичане вскочили со скамей и бросились к кораблю. За ними погнались две лодки с разгневанными американцами. Фермеры взобрались на «Маргариту» и убили капитана. Экипаж сдался. Немного позже, в 1776 году, английский военный корабль «Орел», тоже стоявший на якоре, стал жертвой не менее необычного нападения американцев. Это был первый корабль, атакованный подводной лодкой. Крохотное судно, перемещавшееся под водой, было изобретено американским фермером, назвавшим его «Американской черепахой». Оно походило на двухметровое деревянное яйцо. Подлодка тащила бочку с порохом, которая взрывалась вскоре после установки под днищем вражеского корабля. Субмарине не удалось потопить «Орел», но ее вид привел в трепет экипаж корабля, погнавшегося за ней. И она спаслась.

8. Мыс Трафальгар, 1805 год. Французский император Наполеон Бонапарт решил высадиться в Англии, как это сделал за 739 лет до него Вильгельм Завоеватель. Но на сей раз надо было сперва пройти английский флот. Им командовал одноглазый и однорукий адмирал лорд Горацио Нельсон. Когда появилась французская эскадра, Нельсон просигналил своим кораблям:

«Англия ожидает, что мы исполним свой долг».

И каждый моряк исполнил его. К несчастью, Нельсон был сражен французским снайпером. Когда он лежал, умирая, офицеры сообщили ему, что вывели из строя 18 из 53 французских и испанских кораблей. Нельсон ответил:

— А я насчитал двадцать.

Затем сказал:

— Слава Богу, я исполнил свой долг!

И умер. Нельсон из тех героев-моряков, которых помнят. Его статуя венчает высокую колонну на Трафальгарской площади в Лондоне, названной в честь той битвы. После очередной победы Нельсона хозяйка трактира «Ружья короля» (что по-английски можно понять и как «Руки короля») попросила разрешения флотоводца переименовать заведение в «Ружья Нельсона». Он ответил:

— Не будьте смешной — у меня ведь одна рука.

Время: Февраль 1807 года

Место: Эйлау, Польша

Чтобы понять, что произошло, надо вернуться к началу этой истории. Осенью 1805 года я был офицером великой армии Наполеона. Мы готовились к походу на Россию и собирали оружие и снаряжение. Я уже раздобыл двух неплохих лошадей и присматривал третью — для смены. Лошадь, которая бы не боялась ружей, орудий и шашек, которыми русские встретят нас. У меня не было много денег, но удача не покидала меня.

Я узнал, что немец фон Айстер предлагал на продажу лошадь. Когда-то я учился в университете, и он мне преподавал. Мы встретились в кабачке, и он сказал:

— Теперь я учитель в семье швейцарского банкира. У хозяина хорошая конюшня, и одну из лошадей он продает. Это красивая кобыла Лизетта. Просит недорого.

— А в чем дело? — спросил я. При тогдашнем спросе на лошадей даже самая дохлая кляча шла за 5 тысяч франков. Я знал, что фон Айстер не станет меня надувать, но чувствовал, что он чего-то не договаривает.

— Она быстра, как олень, — сказал учитель. Я заметил, что он уклоняется от ответа. — И слушается даже ребенка.

— Но…

— Она боится канонады не больше, чем мешка с овсом.

Он улыбался, но не смотрел мне в глаза.

— Профессор фон Айстер! — сказал я, прервав его речь жестом руки. — Почему ваш банкир продает эту замечательную Лизетту?

— Не он, — сказал фон Айстер. — Его жена.

Я вздохнул и вытащил саблю. Кабачок затих, и даже подавальщики остановились, уставившись на меня. Я схватил руку фон Айстера за запястье, приложил к клинку и сказал: — Профессор, каждый раз, когда Вы не захотите отвечать на мой вопрос, я буду отрезать у вас по пальцу.

Его рука дернулась, и пальцы сжались в кулак.

— Вы этого не сделаете.

— Давайте проверим, — сказал я и поднес саблю к косточкам его руки. — Так что же с кобылой?

— Она кусается, — быстро сказал он.

Не убирая сабли, я продолжал:

— Что же она кусает? Сено? Или двери конюшни?

— Людей.

— Лошадь кусает людей?

— Да.

— Каких людей?

— Тех, кого она не любит.

— А кого Лизетта не любит?

— Всех.

Я убрал саблю и отпустил его руку.

— Вы говорите, что эта кобыла кусает всех и каждого?

— Как бульдог. Но кроме того…

— Чудесно, — кивнул я. — И сколько банкир просит за эту бульдожью лошадь?

— Он отдал за нее 5 тысяч франков, — сказал фон Айстер.

— А потом узнал, что она кусака, — улыбнулся я. — Он хочет за нее меньше, чем заплатил, не так ли?

— Он выслушает любое предложение. Особенно сейчас, — сказал он, понизив голос.

— Почему?

— Она убила конюха.

Я почувствовал, как у меня отвалилась челюсть. Схватив стакан, я отхлебнул бренди.

— Как?

— Она схватила парня за живот и выпустила ему кишки, — произнес фон Айстер, и лицо его побледнело.

— Тысяча франков, — сказал я.

Фон Айстер кивнул и, пробираясь сквозь толпу, поспешил к выходу. Могу поклясться, что он пересчитывал свои пальцы.

Так я заполучил Лизетту. Жизнерадостную, бесстрашную кобылу, которую могли оседлать только пять человек сразу. И лишь завязав ей глаза и скрутив ноги вы могли бы надеть на нее узду. Но когда вы наконец взбирались на нее, она становилась послушной, как ягненок.

Беда, однако, в том, что ни один конюх не задерживался у меня больше недели. Они страшно страдали от ее зубов и отказывались служить мне. Мне самому перепадало до десятка укусов в день. Мои руки, ноги и грудь были сплошь в синяках, но я мирился с этим. Без конюха, однако, я долго продержаться не мог. И тут мне помог Франсис Вуарлан, объезжавший кавалерийских коней.

— Возьми пару бараньих ног и поставь жариться, — предложил он. — А через час приведи ее к кухне.

Я был озадачен, но сделал, как он сказал. Я накинул на шею Лизетте веревку и, получив не более четырех игривых укусов, каждый из которых убил бы теленка, подтащил ее к кухне. Увидев Вуарлана, она захрипела и метнулась к нему с открытым ртом и оскаленными зубами. Он вытащил из-за спины руку в перчатке. В ней была источающая пар и пузырящаяся горячим жиром баранья нога.

Лизетта впилась в ногу зубами и взвилась на дыбы. Она завизжала от боли, когда мясо обожгло ей язык и десны. Нога упала на землю. Вуарлан подошел к Лизетте — та не шелохнулась.

— А теперь вы, — сказал он. — Возьмите перчатку и выньте из печки вторую ногу.

Вуарлан подвел кобылу ко мне, и я проделал с ногой то же, что и он. И снова мясо причинило ей боль. Ее глаза округлились от страха, и в них я прочел что-то похожее на уважение.

С тех пор она стала ручной, как болонка. Лучше и храбрее кобылы не было ни у одного кавалерийского офицера. Даже конюхи не жаловались на нее. Но стоило ей увидеть иностранца, как она превращалась в дракона.

Вот такой она попала со мной в Эйлау, где в великой битве 1807 года спасла сотню французских жизней. Для войск, находившихся на равнине, сражение началось неудачно. Их буквально крошила артиллерия русских. Четырнадцатый полк стоял на холме. Образовав каре, он защищал холм до последнего. И не покинул бы его, не прикажи это сделать сам Наполеон.

Когда пришел приказ отступить, я ехал на Лизетте мимо большого кладбища. Доставить приказ в полк поручили мне. Путь наверх был трудным и опасным. То и дело холм штурмовали русские драгуны. И с той же частотой четырнадцатый полк сбрасывал их вниз. Холм окружала стена людских и конских трупов. Даже с помощью людей на холме я с трудом одолел этот страшный барьер. Наконец я добрался до майора, командовавшего полком.

— Отступайте, — прокричал я. — Это приказ самого императора Наполеона. Отступайте!

— Куда отступать? — спросил майор. — Армию на равнине пушки превращают в котлету. Спускаться вниз, чтобы умереть там?

— Приказ императора, — беспомощно повторил я.

Майор передернул плечами.

— Мне все равно туда не добраться. В ста шагах от нас русская колонна.

Я взглянул поверх стоявших в каре французских пехотинцев и увидел русских, карабкавшихся на холм.

Солдаты подняли мушкеты и спокойно ждали команды открыть огонь.

— Я не вижу возможности спасти полк, — сказал майор. — Возвращайтесь к императору и передайте прощальный привет от четырнадцатого. Скажите, что мы умерли, честно выполняя его распоряжения. Возьмите штандарт с орлом, который он вручил нам. Нам бы не хотелось, чтобы он достался врагу.

Майор поднял бронзового орла, прикрепленного к тяжелому дубовому древку, взмахнул им в последний раз, и его израненные солдаты закричали:

— Да здравствует император!

Я понимал, что ехать верхом с длинным древком в руках будет нельзя. Я мог его бросить здесь — врагу от него не будет пользы. Все, что было нужно, — отломать бронзового орла и увезти с собой.

Я наклонился, чтобы отделить шест от орла, и вновь убедился в том, что судьба ко мне благосклонна. Пушечное ядро угодило в верх моей шапки, просвистев в каком-то дюйме от головы. Не пригнись я секунду назад, и голова бы валялась теперь отдельно от тела.

Этим, однако, дело не ограничилось. Поскольку шапка была крепко приторочена к голове ремешком, шея от удара дернулась так, что я едва не потерял сознание. Я упал с лошади, и кровь полилась у меня из носа, ушей и даже глаз. Я полусидел, все видел и слышал. Я понимал все, что происходило вокруг, хотя ни один мускул не слушался меня. Я не мог пошевелить рукой или ногой, чтобы хоть жестом отогнать Лизетту с пути надвигавшейся атаки. А она прилегла рядом, спокойная, как всегда.

Русские гренадеры поджигали пропитанные спиртом фитили бомб, готовясь забросать ими французов. Четырнадцатый полк много дней ел сухую картошку и пил талый снег. В то утро у оставшихся в живых и этого не было. Но они дали залп и стали защищаться штыками.

Каре распалось на группы, но солдаты продолжали борьбу. Одна из групп, пятясь назад, уперлась в бок Лизетты. К моему удивлению, она хранила спокойствие, пока солдаты бились, пытаясь спастись. Я мечтал ускакать от смерти, но был недвижим и беспомощен. А гренадеры все приближались. Представьте ужас моего положения!

Наконец один из русских подкрался почти вплотную и, уклоняясь от французских штыков, попытался достать меня саблей. Потом указал на меня своим. Я был единственным верховым в группе, и они приняли меня за командира. Чтобы победить, они решили убить меня.

Русские палили поверх голов своих товарищей. Я слышал, как пули свистят у моих ушей. Одна из них непременно бы выбила из меня остатки жизни, если бы не произошло то, что вдруг изменило весь ход этого боя.

Получив пулю, один французский сержант упал рядом с Лизеттой. Ухватившись за мой сапог, он пытался встать. Русский гренадер ударил его штыком, но промахнулся. Штык угодил в мой развевавшийся на ветру плащ. Гренадер продолжал бить, но его удары вязли в плаще. Наконец он проткнул меня. Горячая кровь потекла из раны, но, странное дело, боли я не почувствовал. Гренадер решил добить меня. Он размахнулся, но, споткнувшись о чье-то тело, промазал. И его штык угодил в круп Лизетты.

Боль заставила ее забыть всю выучку. В ней проснулся свирепый нрав, и она бросилась на противника. Острые зубы мгновенно превратили его лицо в кровавую маску смерти. Затем она врезалась в ряды гренадеров, лягая и кусая всех подряд. Офицер, приказавший стрелять в меня, попытался поймать ее за уздцы. Она впилась в него зубами и потащила с холма. Там она затоптала его копытами, поломала кости и оставила умирать на снегу.

Лишившись командира, русские прекратили бой, и оставшиеся в живых французы спаслись. А Лизетта пронесла меня через все поле сражения и полуживого доставила в штаб, располагавшийся у кладбища в Эйлау. Со временем я пришел в себя и встал на ноги.

Я не знаю, как она поняла, куда меня везти. Я никогда не узнаю, как она отличала своих солдат от чужих. Но одно я знаю наверняка: эта самая свирепая лошадь из всех, когда-либо ходивших под французским седлом, спасла мне жизнь.

Верховые воины имеют перед пешими ряд преимуществ. Они могут бить по головам пехотинцев, облачаться в мощные доспехи, использовать тяжелое вооружение и быстро передвигаться по полю боя. На пехотинцы знают, что всадник становится беспомощным, если теряет лошадь.

Жизнь не баловала солдат, с лошадьми она была еще суровей. Некоторые истории, впрочем, заканчивались лучше других…

1. Молодому греку Александру показали могучего жеребца по кличке Буцефал. Конь казался слишком диким для того, чтобы можно было надеяться оседлать его. Когда Александр заявил, что приручит коня, его отец и друзья только засмеялись. Александр повернул коня мордой к солнцу, так как заметил, что тот пугается собственной тени. Встав против солнца, жеребец перестал видеть пляшущую тень и сразу успокоился. Александр сел на коня и ездил до тех пор, пока страх у того не прошел совсем. Когда юноша вырос, он стал Александром Великим. А верный Буцефал покорил вместе с ним полмира.

2. Монголы завоевали Азию в XIII веке благодаря способности быстро передвигаться по огромным пространствам на своих крепких низкорослых конях и нападать на врага, который считал, что они отстоят от него на сотни километров. Кони давали монголам силу, и они ценили коней. А самое ценное они дарили богам. Поэтому перед каждой битвой они приносили в жертву лошадь.

3. С XII по XV век рыцари сражались копьями. Если к весу рыцаря и его доспехов добавить вес коня и его брони, то наконечник рыцарского копья бил по противнику массой в одну тонну.

4. В 1519 году ацтеки, жившие на территории нынешней Мексики, были покорены небольшой испанской армией. Испанцы победили, потому что ацтеки никогда раньше не встречали лошадь. Когда они видели скакавших в бой испанских всадников, им казалось, что это неодолимые дьяволы, и они убегали.

Когда ацтекам удалось наконец убить коня, они догадались, что это всего лишь животное. Они разослали кусочки коня всем племенам, чтобы показать, что с этими дьяволами можно справиться. После этого испанцы всегда хоронили коней, павших на поле боя.

5. В 1804 году в Германии французская армия вынуждена была отступить из-за того, что ее лошадей поразила какая-то таинственная чума. Французам стало не на чем идти в бой и нечем доставлять провиант. Солдаты вдруг поняли, как многое в снабжении их продовольствием, оружием и обмундированием зависело от лошадей. Единственным утешением уходящим домой побитым французам явилось то, что кони врага заразились чумой на только что покинутых ими пастбищах.

6. Боевые кони были умными и хорошо обученными. Они умели выравниваться, атаковать строем, разворачиваться и отступать. Они тренировались, пока не достигали совершенства. После битвы при Ватерлоо в 1815 году сэр Эстли Купер купил дюжину искалеченных коней, надеясь вылечить их. Заботливый уход сделал свое дело, и все двенадцать животных встали на ноги. Хозяин пустил их в парк, чтобы они резвились на воле. Его изумлению не было предела, когда он увидел, что без всякой команды кони стали выстраиваться плечом к плечу, бросаться в атаку, разворачиваться и скакать прочь. Каждое утро они проделывали это с большим удовольствием, и люди приезжали издалека, чтобы посмотреть бесплатный спектакль.

7. В битве при Ватерлоо британскими войсками командовал герцог Веллингтон. Он не слезал со своего коня по кличке Копенгаген все 17 часов сражения, не раз попадая под артиллерийский и ружейный огонь. Веллингтон и Копенгаген не получили ни одной царапины… Почти ни одной. Когда герцог наконец слез коня, Копенгаген любовно лягнул его, едва не размозжив голову. Герцог простил коня и, когда тот умер через 20 лет после битвы, похоронил, как героя. Надпись на могильном камне гласит, что при Ватерлоо Копенгаген был под седлом и по праву разделил славу великого дня.

8. Лошади еще участвовали в Первой мировой войне, но затем уступили место танкам и тягачам. Тем не менее они сохранили перед ними одно неоспоримое преимущество. Во время Второй мировой войны один английский офицер, воевавший в Албании, очень привязался к своему коню Фредди. Покидая страну, он поручил любимца заботам человека, которому доверял. Прибыв домой, офицер немедленно отправил в Албанию телеграмму. «Как Фредди?» Вскоре пришел ответ: «Его съели». А попробуй-ка съесть танк.

Время: 25 декабря 1914 года

Место: Северная Франция

Альберт Уотсон постучал ногами о землю и подул на руки.

— Обещали, что война закончится к Рождеству. Говорят, что в английскую армию записалось больше миллиона, и им бы хотелось, чтобы война закончилась до того, как они сюда попадут!

Альберт был высоким и худым. Униформа цвета хаки плохо сидела на нем. Куртка висела мешком, а ноги в обмотках были такими тонкими, что казалось, вот-вот сломаются. Большие ботинки на ногах молодого человека и красный от мороза нос делали его похожим на печального клоуна.

С высоты своего роста он взглянул на Чарли Эмбельтона. Тот был старше его. Сдвинутая на затылок шапка Чарли обнажала начинающие седеть коротко стриженные волосы. Он сидел у входа в землянку, пытаясь вскипятить на небольшом костре воду в жестяной банке.

— Раз так, — сказал Чарли, смахивая каплю с кончика своего бесформенного носа, — мы ведь постараемся, чтобы она продлилась еще немного?

— Старайся сам, — сказал Альберт. — А я хочу убраться отсюда. Хочу домой, к маме. Я всегда справлял Рождество дома.

— Если бы ты прослужил с мое… — торжественно сказал Чарли.

— Начинается, — пробормотал Альберт, дуя на сложенные в горсть руки.

— Если бы ты прослужил с мое, ты бы забыл, что такое Рождество дома! — провозгласил Чарли.

— Во всяком случае, там теплее, чем здесь, — сказал молодой человек.

— Теплее! Не надо тепла, сынок. Мороз не дает земле раскиснуть, и в окопах сухо. Если бы не холода, мы бы утонули в грязи.

— Ты во всем видишь хорошую сторону, Чарли.

— Так надо, сынок. Ведь могло быть хуже. Нас могли бы бросить на немецкие окопы. Их снайпер мог бы прислать тебе маленький свинцовый подарок. И ты бы лежал на ничейной земле с пулей в мозгу, — сказал старший товарищ. — Впрочем, Альберт, в твой мозг трудно попасть. Слишком маленькая мишень!

— Ха-ха, Чарли. Очень смешно.

— И ты получил шоколад, табак и рождественскую открытку от короля и королевы, не так ли?

Молодой человек сунул руку в карман и нащупал открытку. Он гордился этим посланием короля — пусть даже начертанные на нем слова лишь воспроизводили почерк Его Величества.

— Пусть Господь сохранит тебя и вернет домой невредимым.

Он читал эти слова сотни раз и, если бы не темнота, сделал бы это снова.

— И вернет домой невредимым, — повторил он. Эти слова пробудили в нем тоску по дому.

— Что-то тихо, — неожиданно сказал он. — Может, фрицы уехали на Рождество? Уже несколько часов не было ни одного выстрела.

Чарли подался вперед, к чему-то прислушиваясь. В слабом свете луны его обветренное лицо казалось белым, как снег. Он медленно опустил руку на мерзлую землю, нашаривая винтовку.

— Что это там? — прошептал он.

Подняв голову, Альберт стал всматриваться в темень ничейной земли перед немецкими окопами. Подскочивший Чарли свалил его на землю.

— Хочешь расстаться с жизнью, Альберт? — прошипел он. — Их снайперы давно ждут, когда такой идиот, как ты, высунет голову!

— Ты вывихнул мне локоть! — пожаловался Альберт.

— Тссс! Слушай!

Солдаты сидели на дне промерзшего окопа, навострив уши.

— Оркестр! — выдохнул младший. — Полный духовой оркестр!

— Они идут на нас с тромбонами! — хохотнул старший.

— Они играют «Тихую ночь»!

— Очень рискуют.

— Почему?

— Выдают свое местоположение, — объяснил старый солдат.

— А! Но как чудесно! — сказал Альберт. У него перехватило горло, а на глаза навернулись слезы.

Звучание музыки нарушил тонкий протяжный свист.

Солдаты втянули головы в плечи и нырнули вниз, не зная, куда ударит снаряд. Звук нарастал, пока не превратился в вопль, заглушивший музыку, и не оборвался грохотом на той стороне ничейной земли.

— Прямое попадание! — сказал Чарли.

Солдаты поднялись и выглянули из-за бруствера. Голубой дым спиралью уходил в небо, а эхо взрыва терялось в вечернем воздухе.

— Зачем они это сделали? — простонал Альберт. — Ведь было так хорошо!

— Генералы постарались.

— А они не знают, что Рождество на носу?

— Рождество? Они даже не умеют писать это слово.

Альберт печально кивнул.

— Я тоже плохо писал в школе.

Солдаты принялись за чай. Вкус был ужасным, но они согрелись. Проскрипев сапогами по мерзлой глине траншеи, подошел офицер.

— Все в порядке, капрал Эмбельтон?

Чарли вскочил на ноги, щелкнул каблуками и выпрямился:

— Так точно, лейтенант Армстронг.

— Выгляните-ка наружу. Немцы могут появиться в любой момент.

— Слушаюсь, — сказал Чарли и выглянул за бруствер. — Разрази всех ворон, — произнес он, разинув рот. — Глядите-ка!

Альберт и офицер тоже уставились в сторону немцев. В тихом вечернем воздухе сотня свечей мерцала на дюжине елок, которые немцы вынесли из траншей и поставили на своей половине ничейной земли. Вокруг каждой елки сидело от пяти до десяти немецких солдат. Они разговаривали, и в тихом морозном воздухе звук их голосов был отчетливо слышен.

Альберт крикнул:

— Веселого Рождества, Фриц!

После короткой паузы немецкий голос ответил:

— Веселого Рождества, Томми!

— Меня зовут Альберт! — крикнул молодой человек.

— Иди сюда! — позвал немец. — Познакомимся. Пожмем друг другу руки. Вы не стреляйте, и мы не будем стрелять!

Альберт начал перелезать через бруствер, но лейтенант Армстронг схватил его за ремень и стащил вниз.

— Может, это ловушка.

— Об этом я не подумал, сэр.

— Не стоит рисковать.

— Так точно, сэр.

Немец крикнул опять:

— Отпразднуем Рождество! Пожмем друг другу руки!

Молодой офицер выпрямился.

— Схожу и посмотрю, чего они хотят. Если в меня выстрелят, бейте всех подряд. Прикройте меня винтовками.

— Хорошо, сэр.

Лейтенант Клайв Армстронг ступил на ничейную землю. Немецкий прожектор выхватил из темноты кусок промерзшего глиняного пространства, и офицер прикрыл глаза. Не спеша отстегнув кобуру с пистолетом, он бросил ее на землю. Английские солдаты высунули головы из окопов справа и слева от него и наблюдали за происходящим. Один из немцев поднялся и зашагал в его сторону. Встретившись, они отдали друг другу честь. А когда обменялись рукопожатиями, английские окопы взорвались возгласами одобрения. На другой стороне зааплодировали и закричали «ура!»

Немцы запели «Тихую ночь», а двое на ничейной земле, казалось, о чем-то дружески и увлеченно беседовали. Когда гимн закончился и наступила тишина, английский солдат крикнул:

— Спойте «Долгий путь на Типперери»!

— Только для тебя, Томми! — ответили ему, и ночь наполнилась громовыми раскатами английской походной песни в исполнении доброй сотни немецких солдат. А когда они нестройно затянули «Боже, храни короля», вернулся лейтенант Армстронг, и солдаты окружили его. Офицер был чуть старше рядового Альберта Уотсона. Его глаза блестели, а обычно бледные щеки румянились.

— Я разговаривал с их командиром, — сказал он. — Мы договорились о перемирии на сорок восемь часов.

Солдаты одобрительно загудели, а Альберт повернулся к Эмбельтону:

— Хорошая новость, Чарли.

Старый солдат покачал головой:

— За двадцать лет не видел ничего подобного. Этого не было на Бурской войне. Попытайся кто-нибудь такое сделать — сразу бы пристрелили.

— Буры?

— Англичане, глупыш. Нельзя ходить куда попало и брататься с врагом.

— Почему?

— Потому что, мой молодой друг, так мы потеряем работу, — улыбнулся Чарли. И добавил серьезно:

— Лейтенант Армстронг сильно рискует, договариваясь с противником. В штабе это может не понравиться.

— В штабе, наверное, жарят гуся и замешивают рождественский пудинг. Им сейчас не до нас, — сказал Альберт.

— Увидим, — пожал плечами Чарли.

Когда Сочельник сменился рождественским утром, песнопение стало стихать. Чарли и Альберт ушли поспать в тыловой окоп и вернулись на следующий день. Осторожно выглянув из-за бруствера, Альберт увидел человек двадцать немцев, игравших в футбол. Они бегали по неровной земле, пиная мяч и пасуя его друг другу.

— Я был неплохим футболистом, — сказал Альберт.

— С твоими-то ногами? — насмешливо сказал Чарли. — Не может быть.

— Еще как может! Ручаюсь, я бы научил этих ребят паре финтов.

— Ну так давай.

— Что ты хочешь сказать?

Чарли вылез из окопа, встал на ничейной земле и прокричал:

— Наш Альберт Уотсон — классный футболист. Он говорит, что побьет вас одной ногой!

Немцы засмеялись:

— Мы — лучшие футболисты в мире.

— Полная чушь! — возмутились английские часовые. На мерзлую глину ничейной земли высыпала куча их соотечественников. Кто-то сказал:

— По одиннадцать с каждой стороны. Посмотрим, чего вы стоите.

Немцы сгрудились, выбирая одиннадцать сильнейших, англичане сделали то же самое. Альберт скромно молчал, но Том Тейлор указал на него:

— Лучший правый крайний в полку.

Никто не возразил, и, сбросив куртку, Альберт выбежал на самое кочковатое поле из всех, на которых когда-либо гоняли футбольный мяч. У одного немецкого офицера нашелся свисток, и он вызвался судить и следить за временем матча.

Он свистнул, и игра началась.

Драки не было уже час, хотя мелких стычек хватало. Альберт заметил, что всякий раз, когда он мчался с мячом к воротам противника, его бил по ногам и валил на землю коренастый немец с красным лицом и редкими светлыми волосами.

Во время очередной схватки за мяч немец едва не сломал Альберту ногу — только тяжелый армейский ботинок спас его. Немец выбил мяч далеко вперед, и высокий офицер переправил его головой в ворота англичан, обозначенные двумя винтовками, воткнутыми в мерзлую землю.

Чем дольше длился матч, тем медленнее бегал коренастый немец.

— Осталось пять минут! — объявил судья.

Мяч подпрыгнул и подкатился к Альберту. Тот повернулся и увидел приближающегося соперника. Немец сделал подкат. Его тяжелый ботинок устремился к лодыжке Альберта и едва не раздробил ее. Но Альберт пробросил мяч вперед, перепрыгнул через ногу немца и помчался к воротам. Вратарь прыгнул слишком рано. Альберт сделал паузу и хладнокровно послал мяч в промежуток между винтовками, обозначавшими штанги.

Английские солдаты кричали до хрипа, и Альберт был счастлив, как никогда в жизни. После финального свистка, прозвучавшего минуту спустя, счастливые англичане подхватили Альберта и унесли с поля на руках. В это время его партнеры обменивались с соперниками рукопожатиями.

Альберт вырвался и побежал на поле. Коренастый немец с красным лицом посмотрел на него исподлобья. И вдруг протянул руку:

— Молодец, англичанин. Здорово играл.

— И ты умеешь играть, Фриц, — улыбнулся Альберт.

Немец ухмыльнулся в ответ. И сразу стал молодым. Даже моложе Альберта.

— Не Фриц, а Ганс. Меня зовут Ганс.

— А меня Альберт. Ты хорошо играл, Ганс.

— И ты, Альберт.

С полминуты они смотрели друг другу в глаза и жали руки.

— Хорошо врезал, — сказал Ганс.

— Спасибо, — ответил Альберт и покраснел.

Неожиданно взгляд немца потух, лицо его помрачнело.

— Сегодня мы бьем по мячу, завтра будем колошматить друг друга.

Альберт опустил голову и вздохнул.

Когда он поднял взгляд, немцы уже возвращались в окопы.

— Ганс! — крикнул Альберт.

Немец обернулся.

— Удачи тебе, — сказал Альберт. И, что-то вспомнив, добавил, будто поворожил: — Пусть защитит тебя Господь и вернет домой невредимым.

Ганс коротко кивнул.

— И тебя, Альберт. И тебя.

1. Рождественские перемирия, подобные достигнутому в 1914 году, случались и на многих других войнах. Так что в только что описанном не было ничего нового. Но к появлению елок англичане сперва отнеслись крайне настороженно. И, повинуясь первому побуждению, открыли огонь. Немцы установили другие елки, и англичане перестали стрелять.

2. Есть несколько свидетельств о футбольных матчах, сыгранных враждующими сторонами. Некоторые игрались по всем правилам. Но чаще всего дело сводилось к дружеской толкотне вокруг мяча, в которой участвовали сотни солдат. Чаще всего игры между немцами и англичанами, в которых был зафиксирован результат, заканчивались со счетом 3:2 в пользу Германии.

3. Один английский офицер узнал немецкого солдата, встретив его во время перемирия на ничейной земле. Перед войной этот немец был парикмахером в Лондоне. Он согласился постричь знакомого офицера и побрить нескольких английских солдат. Немецкий солдат, когда-то выступавший на сцене английских театров, жонглировал и показывал фокусы, развлекая тех и других.

4. Подчас отношения между враждующими сторонами становились чересчур дружескими. Немецкие солдаты пожелали посетить английские окопы. Капитан, в ведении которого они находились, отказал, так как не хотел, чтобы немцы увидели, как мало солдат у него осталось. Он позволил части из них встретиться с немцами на ничейной земле, а остальным приказал сновать из окопа в окоп, чтобы создать впечатление, будто личного состава у него более чем достаточно.

5. Некоторые перемирия длились до Нового года, но большинство заканчивалось 26 декабря. В некоторых окопах англичане вежливо извещали немцев:

— Мы начнем стрелять в девять часов. На что немцы отвечали:

— Тогда мы перейдем в ваши окопы — там безопаснее!

Многим солдатам было трудно снова начинать военные действия. Когда офицеры приказывали стрелять, они говорили:

— Они хорошие ребята, и мы не можем их убивать.

На что офицеры отвечали:

— Тогда мы начнем стрелять — но не по немцам. — В немецких войсках были те же проблемы. По несколько дней английские и немецкие солдаты палили друг в друга, стараясь не попасть в цель. Один солдат писал:

— В тот день мы тратили патроны, стреляя по звездам в небе. То же было и на другой день.

6. Высокие чины с обеих сторон приходили в ярость, когда слышали о рождественских перемириях. На языке юристов дружеское общение с неприятелем называется братанием. Солдата, виновного в этом преступлении, обычно наказывают. Но на Рождество руку врагу пожало слишком много солдат. Если бы наказали всех, то некому стало бы воевать! А правительства настаивали на продолжении войны. Со временем в траншеи обеих сторон пришли новые солдаты. Они не участвовали в рождественском перемирии, так как были далеко за линией фронта. Новые солдаты начали воевать всерьез и убивать друг друга.

7. По мере того как первая мировая война становилась все более жестокой, перемирия, подобные достигнутому в 1914 году, перестали происходить. Стрельба прекращалась лишь для того, чтобы позволить санитарам противника подобрать на ничейной земле мертвых и умирающих. И тех, и других было очень много. Погибло свыше 8 миллионов человек, и 21 миллион был ранен. Когда 11 ноября 1918 года война закончилась, французский премьер-министр Жорж Клемансо сказал одному из генералов:

— Мы выиграли войну. Теперь нам надо выиграть мир. А это может быть потруднее.

Он оказался прав.

8. Во время рождественского перемирия 1914 года один немец отказался выйти на ничейную территорию и пожать руку врагу. Он сказал:

— Такие вещи на войне непозволительны.

Он остался в блиндаже и никогда не научился дружить с англичанами и французами. Этим немцем был ефрейтор Адольф Гитлер. Через двадцать лет он стал вождем Германии и втянул всех во вторую, еще более ужасную, мировую войну.

Время: сентябрь 1944 года

Место: Бельгия

Его называли поездом-призраком, и мне кажется, что мы тоже были призраками. Полторы тысячи человек, набитых в вагоны так, что нечем было дышать, — по сотне в каждом. Если бы мы доехали живыми до Германии, нас бы там сразу расстреляли.

Никто не плакал и никто не жаловался. Мы знали, на что шли, когда вступали в ряды Сопротивления и начинали бороться с фашизмом.

— Я согласен умереть, — сказал человечек с голубыми глазами на невинном лице. — Но досадно — нас едва не спасли.

— Не хватило пары часов, — кивнула я. — Самое большее — суток. Американцы и англичане уже рядом.

— Кто-то слышал орудийные залпы, — с готовностью подхватил он. — Они не дальше 20 миль. Пара часов — и мы бы спаслись. Досадно.

— Так вы жалеете, что были в Сопротивлении?

— Что вы! — сказал он. — Лучше умереть, чем жить под Гитлером. Как вам кажется?

— Согласна. Поэтому и я была там. Иногда я казалась себе кошкой, у которой девять жизней. Я столько раз могла умереть, что теперь, когда я твердо знаю, что умру, мне в это как-то не верится.

Пожевав губами, он сказал:

— Я знаю, что нам не следует говорить о работе. Потому что я мог бы, к примеру, оказаться уткой, подсаженной немцами, чтобы выудить ваши тайны. Но если хотите, вы можете говорить со мной обо всем.

— Спасибо, — сказала я. — Но если вы в самом деле стукач, передайте хозяевам, что войну они проиграли. Они могут убить только тело, дух убить они не смогут.

— Это так, — согласился он.

В вагоне поднялась суета, все начали перешептываться:

— Кто-то подпилил тормоза паровоза. Мы не можем двигаться дальше!

— Кто бы мог так подло поступить? — притворно возмутилась какая-то женщина.

— Говорят, что сам машинист!

— Хороший парень, — сказал чей-то голос, и все одобрительно загудели. Пусть смерть отодвигалась ненамного — все равно это было приятно.

— Я работала с Этьеном, — сказала я соседу. — А начала с простого — привозила из Франции поддельные документы для сбитых английских летчиков. Ко мне не было претензий, и однажды Этьен спросил, не хочу ли я работать с ним.

— И вы согласились?

— Не колебалась ни секунды.

— Почему?

Я вздохнула.

— Иногда люди руководствуются странными побуждениями. Мой муж, например, приветствовал нацистский порядок в Бельгии. Он считал его «рациональным» и говорил, что после войны мы будем богаты и счастливы. Я возненавидела мужа! Ну а раз ему нравились нацисты, я решила бороться с ними.

— Должно быть, вы очень рисковали. Работали на Сопротивление, живя в доме сторонника режима.

— Во всяком случае, я знала врага в лицо. А это лучше, чем жить в доме человека, который клянется, что любит Бельгию, а сам тайно предает ее. Так мы потеряли немало друзей.

— Верно, — кивнул сосед.

— Я стала секретарем Этьена. Сначала я печатала прокламации и чертила схемы немецких позиций. Чертежи затем снимали на пленку и отправляли в Англию. Они помогали англичанам бомбить немцев днем, а американцам — ночью.

В вагоне снова зашумели.

— Пригнали новый паровоз. Скоро поедем, — сказал кто-то, вздохнув. Мы замолчали, ожидая толчка. Поезд, однако, стоял.

— Я всегда ожидала ареста. Подъехав однажды на велосипеде к конторе, где мы работали, я увидела черный «ситроен». Он стоял у жилого дома напротив. Его номер был 415–133.

— Гестапо, — сказал человек. — Цифра 415 у них на всех номерах.

— Я не могла развернуться и уехать — офицеры в машине видели меня. Они бы поехали следом. У меня не было выбора. Я слезла с велосипеда и пошла в контору. Я надеялась, они не заметили, как дрожат мои руки.

— Не заметили?

— Нет. Я бросилась наверх и рассказала Этьену о машине. Он сказал: «Сейчас хуже всего — попытаться бежать». Кто-то предложил уходить по одному. Но тогда бы они установили слежку за каждым. Мы решили подождать полчаса и посмотреть, что будет. Через двадцать минут они уехали, и у нас отлегло от сердца. Я почувствовала, что только что прожила одну из своих кошачьих жизней… Но машина вернулась, подъехала к мусорной куче и остановилась, выжидая. И как бы давая понять, что не я кошка, а она. А я — всего лишь мышь, которую она караулит.

— Вас подозревали, — сказал мой собеседник. — Вам надо было сжечь документы.

— Легче сказать, чем сделать. День был теплым и солнечным, — сказала я. — На дым из трубы они бы явились мгновенно.

— Если бы сжечь быстро, они могли бы не успеть.

— Мы сунули бумаги и фотографии в старую чугунную печь. Этьен велел нам вывернуть карманы. Потом мы стали разжигать печь. Она была набита так плотно, что бумага не хотела гореть. Мы вытащили половину документов и повторили попытку. Тогда небо, должно быть, почернело от дыма. Выглянув в окно, я увидела, что машина подъехала ближе. Однако из нее никто не вышел.

— Вы ждали стука в дверь, — сказал мой друг. — Это самое неприятное.

— Стука не было, — сказала я. — Был звонок! Мы похолодели. Мы были уверены, что нас пристрелят на месте. Потом позвонили еще. Этьен сказал: «Гестапо не звонит дважды. Если не открываешь сразу, они врываются и стреляют». Я подошла к дверному глазку и посмотрела. Я не поверила своим глазам. Там стоял мой муж!

— Он донес на вас нацистам?

— Нет, он просто приревновал. Он считал, что я провожу с моим начальником слишком много времени. Ха! Впервые за пять лет мне было его приятно видеть. Я взяла сумку и пошла с ним домой как примерная жена. Гестаповцы, наверное, знали, что он сторонник режима. И они не остановили нас. Я забыла, что прогулка по улице могла быть столь восхитительной. И как чудесно было просто жить!

Мой рассказ был прерван криками за вагонной стеной. Нам передали:

— С новым машинистом несчастье. Ошпарился паром из золотника.

— Опять авария? — спросил чей-то голос.

— Это неспроста, — ответили ему. — Похоже, им не довезти нас до концлагеря.

— Они расстреляют нас здесь, — отозвалась я.

— Не решатся, — сказал парень, сидевший рядом со мной. — На станции есть представители Красного Креста. Любой немец, который выстрелит в нас, будет объявлен военным преступником. После войны их повесят. Немцы знают, что конец близок.

И снова мы сидели, а поезд стоял. Простоял бы еще час-другой — вот все, что нам было нужно!

— Много ли пилотов спаслось с вашей помощью? — спросил человечек.

— Около двадцати. Случалось, мы были на волосок от провала. Однажды мы увидели, как подбитый английский самолет сел на поле. Мы примчались к нему на велосипедах. Но едва мы затащили летчика в сарай, как появились немцы. «Англичанин! Англичанин!» — кричали они. В отчаянии я ткнула рукой в сторону от сарая. Там, вдалеке, лежала куча удобрений белого цвета. Глядя от сарая, ее можно было принять за все, что угодно. «Парашют!» — сказала я. И пока немцы бегали к куче, а потом возвращались назад, мы успели перепрятать летчика.

— Немцы, должно быть, пришли в ярость, — ухмыльнулся мой слушатель.

— Немцы ворвались на ферму, — сказала я, — и увидели какой-тот предмет, накрытый куском белой ткани. Они не решились сдернуть ее — там мог сидеть пилот с пистолетом. И они всадили туда пулеметную обойму.

— Его убили?

— Конечно, нет. Там лежала свиная туша, засоленная на зиму. А ткань защищала ее от мух!

Прошел слух, что немцы привели третьего машиниста.

Ему сказали, что конвой расстреляет его, если поезд не тронется с места. Рывок ожившего паровоза я ощутила как удар в солнечное сплетение.

Кто-то сказал:

— Мы едем назад.

— Машинист маневрирует. Мы стояли не на том пути. Доедем до стрелки и повернем в Германию.

Вскоре мерный стук колес на стыках рельсов сменился лязгом. Поезд проскочил стрелку, не изменив направления!

— Если так и дальше пойдет, через полтора часа мы будем во Франции.

— Мы едем не туда, куда ехали, — согласились все.

Наконец поезд затормозил и остановился у станции.

— «Мален» — прочитал человек, глядевший в дверную щель. — Немцы наполнят цистерну паровоза водой и снова двинут в Германию.

Я прильнула к щели между дверью и стенкой вагона. Коротконогий толстый человек что-то объяснял взбешенному немецкому офицеру.

— Саботаж! — повторил он несколько раз. В водокачке не осталось ни капли!

Немецкий офицер оттолкнул его и стал выкрикивать команды. Через полчаса солдаты передавали друг другу ведра с водой и выливали их в емкости паровоза. Мы уже задержались на двенадцать часов. Еще бы столько — и союзники догнали бы нас и спасли. Паровозная команда делала все, что могла. Но немцы упорно стремились доставить нас в Германию.

Уже темнело, когда состав вновь подошел к Брюсселю. Его загнали в тупик, двери вагонов открыли и нам дали попить. Еды не принесли — ее заменил нам свежий, прохладный воздух.

— К утру будем в Германии, — вздохнул человечек с голубыми глазами. — Но приключение было чудесным.

— Пока мы никуда не едем, — сказала я.

Станция пропускала в Германию так много эшелонов, что наш поезд мог и застрять.

— Немцы бегут, — сказал кто-то. — Торопятся унести свой битый зад в Германию, и им не до нас.

— Значит, есть надежда? — спросила я.

Надежда — жестокая вещь. Я бы смирилась с мыслью о смерти, если бы все быстро кончилось. Но иметь шанс спастись и все же погибнуть — этого я принять не могла. Я тихо поплакала в темноте и поздно ночью уснула.

Меня разбудил сосед. Он снял пальто и укрыл им меня, хотя сам, должно быть, замерз. Сквозь щели в стенках вагона пробивался слабый рассвет.

— Что происходит? — спросила я.

— Открывают двери, — ответил он.

— Мы в Германии?

— Поезд не уезжал из Брюсселя.

— Они расстреляют нас здесь?

Он сжал мне руку.

— Надеюсь, нет.

Чьи-то сапоги протопали у вагона и замерли у двери. Лязгнули засовы, дверь скользнула в сторону, и мягкий утренний свет заставил нас заморгать. Немецкий офицер с каменным лицом заглянул в вагон и приказал выходить.

Мы вылезали медленно и неуклюже, поддерживая тех, кто едва мог ходить. Потом влились в толпу других пассажиров поезда-призрака, стоявших на товарном дворе. Офицер приказал солдатам построить нас в каре. Мы услышали, как они спускают с предохранителей автоматы и передергивают затворы винтовок. Мужчина в мягкой коричневой шляпе и морской шинели следовал за офицером по пятам. На его руке была повязка с красным крестом. Он молчал.

Офицер обратился к нам на плохом французском. Его переполняла злоба, и он выплевывал слова вместе со слюной:

— Вы убийцы и предатели. Вы воевали с германским рейхом, но делали это как трусы. Вы не надели военной формы. Вы шпионили в гражданской одежде. Наказание за это — смерть.

Офицер замолчал. Измученные узники тоже стояли молча. Тишину разорвал внезапный залп близких пушек. Нервно оглядываясь, офицер и солдаты попятились к составу, набиравшему пар на соседнем пути. Похоже, они собирались забраться в вагоны и открыть стрельбу на ходу. Узники плотнее прижались друг к другу. Теперь их стало проще убить, но ощущение общности укрепляло их силы.

Небо над Брюсселем заалело — горел Дворец правосудия.

— Трусы и предатели! — прохрипел гестаповский офицер, забираясь в вагон набиравшего ход поезда.

Солдаты на тряских платформах положили оружие. Они устраивались поудобнее, готовясь к пути в Германию. К пути, который мы должны были завершить 24 часа назад.

Пораженные, мы долго не могли двинуться с места. В выпавшую удачу верилось с трудом.

Улицы Брюсселя заполнили толпы людей, силившихся понять, что происходит вокруг.

В четыре часа танки союзников вошли в город, вернув бельгийцам чудо свободы. А для узников поезда подлинным чудом стала возможность жить.

Нас называют героями Сопротивления. Но настоящий героизм проявили безвестные бельгийские железнодорожники. Они сделали все, чтобы поезд не пошел. Тот поезд, который вез в никуда. Призрачный поезд. Поезд-призрак.

Мишель Алэн была одной из тех, кому выпало счастье выжить. Другие, не менее храбрые и мужественные, погибли, сопротивляясь немецкой оккупации…

1. Виолетта Сабо потеряла мужа, когда тот дрался с немцами в рядах англичан. Чтобы отомстить, она вступила во французское Сопротивление. Виолетту схватили в бою: стреляя из пулемета, она прикрывала отход товарищей. Ее пытали, но она не выдала ни одного бойца. Ее отправили в концлагерь Равенсбрюк, где и казнили.

2. Одетт Самсон забросили на парашюте во Францию для работы в Сопротивлении. Немцам удалось внедрить в ее группу осведомителя. Он выдал Одетт, и ее схватили. Она вынесла пытки и многодневное пребывание в темной комнате. Позже она рассказала, что в детстве была три года слепой и поэтому не боялась темноты! Она выжила в Равенсбрюке и была освобождена американцами в 1945 году.

3. Ивонн Кормо была бельгийкой, вдовой англичанина, погибшего при бомбежке. Она стала первой радисткой, заброшенной на парашюте во Францию для координации действий английских войск и французского Сопротивления. После войны Ивонн узнала, что немцам стало известно, что сеансы связи она вела из деревни Кастельно. Они пытались поймать ее, но не смогли. Там было восемь деревень Кастельно!

4. Иветт Транберг работала в системе конспирации французского Сопротивления. Деньги на содержание явочных квартир давал человек, продававший немцам болты и гайки. А так как болты и гайки не подходили друг к другу, то получалось, что, оплачивая партизанскую систему явок и укрытий, немцы ничего не получали взамен! Для передачи шифровок использовали газеты, помечая булавкой буквы, из которых потом складывали слова. В конце войны Иветт смотрела, как ловят и расстреливают бывших мучителей. Смотрела и радовалась. Позже она с ужасом осознала, как война ее ожесточила.

5. Андре де Йонг работала с мужем во французском Сопротивлении. Один бельгиец выдал их гестапо. Когда она ехала в концлагерь с сорока другими женщинами, ее предупредили, что садиться на пол вагона нельзя. Пол был посыпан порошком, который выделял удушающий газ. Она выстояла в концлагере, пережив холод и голод, а покинув его, шла две недели пешком в Париж. Она надеялась встретить там мужа после годичной разлуки, но узнала, что он умер в день их ареста.

6. Джоук Фульмер помогала голландскому Сопротивлению, распространяя листовки. Один человек выдал Джоук гестапо, и ее бросили в одиночную камеру. Она рассказала, что скрепка для бумаг помогла ей пережить долгую изоляцию. Царапая скрепкой стену, она вела счет дням. Скрепкой писала стихи. Из скрепки делала фигурки зверей и птиц.

— Со скрепкой не пропадешь, — говорила она.

Когда русские освободили Джоук, она весила 35 килограммов.

До войны женщины вели тихий и размеренный образ жизни. Несмотря на пережитые опасности и лишения, им стало недоставать волнений, когда война кончилась. Можно было ожидать, что женщины назовут войну худшим периодом своей жизни. Многие и назвали. Но столько же согласилось с летчицей британских ВВС, которая сказала:

— Прошли годы, прежде чем я привыкла к послевоенной жизни. Я изменилась и уже никогда не говорила с семьей на одном языке. Жизнь после войны казалась медленной, скучной и бессмысленной. Мы видели страшные вещи и теряли друзей. Наша ответственность была велика, но она волновала, и мы были одной командой. Я бы это не променяла ни на что.

Она была не одинока…