Яна сияла от восторга. Закрыть кредит за мерс? Взять ипотеку на дом у озера? Купить пару дорогущих мастифов? После выигранного дела шеф намекнул, что путь к должности младшего партнера открыт.

Дорога изгибалась вдоль парка. Яна не заметила глубокую лужу – миг, и машина окатила грязной волной рыжеволосую женщину с черным котом на плече.

Яна в боковом зеркале поймала взгляд дамы, чье пышное платье теперь висело тряпкой на швабре. Кот на ее плече злобно оскалился.

Надо было остановиться, дать пятерку, но машина, следуя изгибам дороги, уже уехала – не возвращаться же!

«Кину тысячу в кошачий приют».

В свои двадцать семь хрупкая Яна обычно перла, как танк. Но утром она впервые почувствовала нерешительность. Это был выбор – пашот или яичница? Потом усомнилась в формулировке письма. На секунду задумалась перед тем, как набрать номер мамы.

Через пару дней она уже сомневалась во всем: что надеть, куда пойти. Яна ломала себя, стараясь внешне держаться уверенно. На пятый день она сдалась. Написала шефу, что останется дома. Но отпуск не помог.

Ее пугало все: люди, животные, звуки. Кредиты, работа, шеф. Коллеги, мать, паутина в подъезде.

Везде чудились знаки катастрофы. К концу второй недели к ней приехал шеф с приятелем – начмедом психушки.

– Острый психоз. Сдулась твоя принцесса.

Яна переехала в комнату с мягкими стенами. Жить в ватном мире было лучше, чем в тревожном. Проблема была только в том, что страх пробивался и сквозь вату, заставляя менять препараты на более мощные.

– …распад личности…

Яна улыбнулась, впервые за долгое время. Она хотела распада. Она устала от страха, от ватности, от своей тупости, от дней, которые повторяются, как гнилые склизкие зубы в бесконечных четках.

А потом ей перестали давать лекарства. Яна от страха полезла на стены – и ее «принайтовали» к кровати, сунув что-то в рот, чтобы она не откусила себе язык, закрыли глаза.

– О, девочка. – Яна замерла. В голосе вошедшего чувствовалась сила. – Хорошо, что успел. У вас товар, у нас…

Яна почувствовала, как отступает страх. Как расслабляются сведенные судорогой мышцы – те, о которых в прошлой жизни она даже не знала.

– Обидела ведьму. Получила карму. Ведьма наказала. Наказание оказалось непропорциональным – за неделю ты отработала ошибку и четвертый месяц копишь кармический долг ведьмы. В былые времена ты бы уже сгинула. Но психиатрия – та же магия… Продай долг ведьмы, я с ней поиграю.

Он предлагал спасти ее. Другая бы уже кивала! Но она юрист, как упустить выгоду от такой сделки? Яна, обессиленная, скованная, униженная катетерами, промычала: «Сколько?»

– Браво! – В голосе мелькнул восторг. – Старший партнер через пять лет, дом у озера и пара мастифов, ничего не пропустил? Но ты станешь свидетелем наказания.

Яна кивнула.

Кирилл взял пару коктейлей и подошел к сорокалетней худой брюнетке, старшему партнеру фирмы.

– Выпьешь со мной?

Он был младше и собирался полюбить королеву, чтобы вознестись на Олимп. Яна была одна. Ее стоило прибрать к рукам. Она окинула его холодным взглядом, затем взяла бокал рукой в белой лайковой перчатке и в один глоток выпила коктейль.

– Мерзнут руки? – спросил он. – Я согрею.

В глазах Яны появилась заинтересованность. Она позволила снять тонкую кожу и дотронуться до своей ладони.

Багровый ад, визгливо орущий фальцетом, рухнул на Кирилла. Он понял, что видит одновременно Яну и терзаемую множеством крючьев, кольев, ремней, спиц и цепей женщину – впрочем, пол ее можно было определить скорее интуитивно, по рыжей шевелюре и тонкому визгу.

Вонь затхлой крови, непрекращающийся крик, треск рвущейся плоти – Кирилл с кряхтеньем выпустил руку Яны, с ужасом глядя на нее.

– Я обидела ведьму, – буднично пояснила Яна. – Она украла частичку моей души через зеркало заднего вида и повесила на кошачью когтеточку. Ведьма переборщила с местью, и я продала излишки серьезному человеку… И теперь каждую секунду вижу пытки.

– Это ужасно!

– Ко всему привыкаешь, – сказала Яна хрипло. – Что не будет близких. Любимого. Ребенка. Очень хочется погладить своих собак без перчаток.

Яна сделала вид, что собирается обнять Кирилла, и дьявольски расхохоталась, когда он отшатнулся.

Но в ее смехе не было радости.

Я очень люблю мамочку. А мамочка любит меня. Кормит, поит, и вообще, мать – это святое. Так пацаны во дворе говорят. Мамочка заботится обо мне. Поэтому она отправляет меня на балкон, когда в гости приходит какой-нибудь дядя.

Раньше мне было скучно на балконе, и я не понимал, зачем мне тут быть. Не понимал, что мамочка хорошая и вообще святое. Тогда я стучал в окно. И Стуликов связывал мне руки за спиной. Стуликов – это дядя, который приходил раньше, еще до этих вот, которые щас. Потом он перестал приходить и теперь сам у нас на балконе живет.

Сегодня сильно холодно. Это потому, что зима наступила. Я в дневнике наблюдений в школе нарисовал красивую большую снежинку. Из-за того, что так холодно, мамочка надела на меня курточку. А шапку забыла. Я сказал: ты, мамочка, шапку забыла, но она не слышала, потому что очень торопилась. Дядя уже пришел.

С балкона видно немножечко дорогу. Сначала там ездили машины, и я считал все красные. Насчитал восемь штук. А потом стало очень темно и уже и не разобрать, красная там машина или нет. Я подошел к Стуликову и долго его рассматривал. У него совсем побелела кожа. А одну щеку расклевали синички. Я люблю синичек. Они красивые и радостные всегда какие-то. А воробьев не люблю. Может, это и воробьи ему щеку расклевали.

Вообще, Стуликов был хороший. Конфеты приносил. И паровоз. Руки только больно связывал. Он провод брал, а пацаны сказали, что если скотчем, то не так больно. Поэтому я провода все прятал, а скотч на видное место ложил.

На улице уже тихо все, и люди по домам разошлись. Мы тогда начали со Стуликовым слушать, что там в комнате происходит. Внимательно слушали, так что у меня даже ухи все замерзли. И голова тоже. Я принялся тереть голову, и приседать, и ходить туда-сюда. Два шага туда. Два шага сюда. Места на балконе очень мало осталось. Полбалкона Стуликов занимает. Еще лыжи мои старые. И санки. А еще банки пустые. Хожу, но все равно очень холодно.

Тогда я вспомнил, что холодно – это когда ты голодный. И снова пожалел, что Стуликов теперь на балконе, а к нам не ходит. Он конфеты носил. Я подошел к нему близко-близко и давай на него опять смотреть. Он тут совсем замерз. Как пельмени. Мы раньше, когда холодильника не было, всегда пельмени за форточкой хранили. Их там синички клевали.

Я взял и одно ухо у него отломил. Ухо тоже очень похоже на пельмень. Я его себе в рот положил. Холодное очень. Потом оно согрелось. Разбухло так, что даже язык не помещался. Тогда я стал потихоньку его жевать. Так все и сжевал. И на самом деле внутри потеплело. Тепло дальше поползло, по ногам и рукам. И даже голова согрелась.

Потом мамочка дверь открыла. Я быстро в комнату побежал, чтобы она не заметила, что у Стуликова уха нет. А то ругаться будет. Если что – скажу, что это синички склевали.

– Алло, это Григорий? У нас для вас отличные новости – вам одобрен кредит по льготной процентной ставке! Вы хотели бы узнать подробности? Просто скаш-шите «Да!».

Я сбросил звонок, но они перезвонили почти мгновенно.

– Алло, Григорий? Вам звонят из банка! Мош-шенники пытаются снять ваши средства, вы хотели бы их защ-щитить? Просто скаш-шите «Да!».

Я машинально перекрестил экран телефона и сходу оттарабанил литанию:

– Чур, нечистый, чур меня! Не согласен буду я!

И, не удержавшись, добавил:

– Да отстаньте от меня хоть сегодня, ироды окаянные! У меня ж свадьба! И вообще – не дождетесь!

В трубке заскрипело, заскулило. Раздался тихий царапающий смех, будто идущий из глубины темного сырого подвала:

– Все равно будеш-шь наш-ш-ш!

Я сбросил звонок, пожал плечами и придирчиво взглянул на себя в зеркало. Галстук завязан идеально, поправил бутоньерку – готов!

Я открыл тяжелые двери и вошел в зал.

Наташа уже ждала меня – в пышным белом платье, сияющая, воздушная.

– Душа моя, что ты так долго? Я уже начала волноваться!

– Извини, милая! Снова эти…

Она поджала губы.

– Господи, Гриша! Неужели и сегодня от нас не отстанут?

Она как-то по-детски шмыгнула носом, и я словно увидел ее как тогда, в первый раз…

Тихий час. Мы с Наташкой – она новенькая, но мы быстро подружились – сидим у зашторенного окна в детском садике и слышим, как кто-то скребет по стеклу с улицы, на высоте второго этажа:

– Впусти-и, Гриш-шенька, родную бабуш-шку… Мож-жно? Просто скажи «Да!», Гриш-шенька…

Я растерян – бабушку похоронили еще осенью. И, даже будь она живой, как смогла бы забраться сюда? Из головы вылетает все, чему строго-настрого учили родители и о чем твердила нянечка, неуверенно смотрю на Наташку. Та хитро подмигивает мне и лихо отбривает нечисть звонким голоском:

– Чур, нечистый, чур меня, несогласна буду я!

С тех пор я уже никогда не забывал литанию отказа.

За окном раздается рассерженный вопль и шипение. В спальню вбегает нянечка, крестится, охает, хватает нас в охапку, тащит подальше от окна. А Наташка смотрит на меня, как маленький чертенок, и подмигивает, мол, ты со мной ничего не бойся, все равно будет по-моему. Тогда я в нее и влюбился…

Из-за волнения я не отключил звук в телефоне, и, конечно, он затрезвонил в самый неудобный момент – когда мы уже стояли перед чопорной регистраторшей.

Я сконфузился, мельком посмотрел на экран – и не смог не ответить:

– Откуда у вас бабушкин номер, окаянные?

– Гриш-ш-ша! Внучок… Темно мне тут… Душ-шно… Можно к тебе на свадебку прийти, а? Хоть на минутку? Просто скажи «Да!».

Я словно оцепенел, но Наташа ловко выхватила телефон из моей руки и швырнула об пол.

– На счастье! – сказала она. – Как вступим в священный союз, они больше ничего не смогут нам сделать. Готов?

Она подмигнула, и я кивнул. Уж если моя невеста что-то решила, будет как захочет.

Регистраторша деликатно прокашлялась:

– Согласны ли вы, Наталья, взять в мужья демонами не порабощенного Григория? – нараспев произнесла она.

– Согласна!

– Согласны ли вы, Григорий, взять в жены демонами не порабощенную Наташ-шу? Просто скаш-шите «Да!».

– Да! – сказал я.

И осекся.

В зале мигнул свет, пахнуло болотной гнилью. Регистраторша и Наташа разом повернули ко мне головы, осклабились и синхронно пропели:

– Теперь… наш-ш-ш…

Колдовством Аглая Петровна промышляла нечасто: силы уже не те, да и времена изменились. Теперь ведьмы консультировали в интернете и наводили порчу по фотографиям из соцсетей, а у нее не то что электронного кошелька, даже компьютера не было. Хорошо хоть, слухи и соседские рекомендации выручали.

Когда местная ребятня, дрожа от страха и протягивая мятые сторублевки, попросила спасти издыхающую собаку Жульку, Аглая Петровна не смогла отказать. Раньше она не пробовала возвращать с того света, да и не верила, что ей это по силам. Но слезы в глазах детишек сделали свое дело.

Древнюю книгу заклинаний, написанную одним безумным арабом, Аглая Петровна старалась лишний раз не трогать. От страниц веяло холодом, от переплета пованивало мертвечиной. Однако теперь ответ пришлось искать именно там.

Аглая Петровна принесла собаку в дом и всю ночь торговалась за ее жизнь с иным миром. Встревоженные кошки кружили рядом, мигал свет. Непогода стучалась в окно.

Наутро Жулька как ни в чем не бывало бегала у подъезда и виляла хвостом. Рядом прыгала от счастья детвора, звенел смех. Все были довольны.

Все, кроме кошек.

В квартире мелькали их настороженные взгляды. Чувствовалось напряжение, воздух казался наэлектризованным. На обоях стали возникать царапины в виде причудливых символов. С появлением луны кошки заводили странные песни, и казалось, что кто-то отвечает на их зов прямо сквозь стены.

Несмотря на запертые окна и двери, с каждым днем кошек становилось все больше. Половину Аглая Петровна не узнавала. Ночью у ее постели кружили хвостатые тени и загорались нездешним цветом глаза. Ворочаясь на влажных от пота простынях, Аглая Петровна не могла отличить явь от кошмара. Раз за разом скользили по ее коже маленькие зубки, копались в волосах коготки, а сотканное из множества пастей чудовище заполняло комнату до самого потолка.

Когда кошки разбили все лампы и обрушили люстры, Аглая Петровна больше не сомневалась: ее удумали извести.

– Да что ж я вам сделала, родненькие? – причитала она. – Ну собачку вылечила, так то ж для детишек!

В питомцев будто вселилось что-то. Решение могла подсказать та самая книга.

Аглая Петровна залезла на табуретку, нашла на полке уродливый корешок, потянула. Сбоку прыгнуло быстрое, пушистое. Замелькали когти, хвосты, и Аглая Петровна рухнула на пол.

Дышать было тяжело. Перед глазами кружилось, всюду дрожали свечные огоньки. Пахло тлеющими травами и паленой шерстью.

Страшное слово «ритуал» мелькнуло в голове Аглаи Петровны, когда кошки пустили ей кровь и сложили рядом мертвых птиц, когда выстроились вокруг спиралью и замяукали, закричали. Привычный мир треснул. Теряя сознание, Аглая Петровна успела увидеть, как приходит нечто во мраке, как оно ломает стены и отдирает их от реальности, будто шкурку от апельсина…

…Кошки мурлыкали и ласково терлись о хозяйку, приводя ее в чувство. Аглая Петровна с трудом подняла голову и осмотрелась. Сквозь тьму проступали контуры исполинского чертога. Горели факелы на колоннах, высоко под сводами змеились не то щупальца, не то хвосты.

Скрипя костями, Аглая Петровна встала на ноги. Позади нее, будто через огромный глазок, можно было разглядеть очертания квартиры. Проход был открыт, стоило лишь шагнуть туда. Но кошки жалобно голосили и звали за собой.

– Вы что же это такое натворили, а?

Они крутились возле книги заклинаний на полу, царапали ее, пытаясь открыть, и бегали от ног хозяйки к громадной винтовой лестнице. Та уходила вниз, в подземелье, где пахло сыростью и болезнью. И где тяжело дышало нечто очень древнее.

– Кто у вас там?

Кошки хором замяукали, и Аглая Петровна могла поклясться, что услышала слово «мама». На нее не моргая смотрели десятки умных глазок. Аглая Петровна верила, что кошки живут на два мира сразу, поэтому видят и чувствуют сокрытое от людей. Теперь же и ее пригласили в гости на другую сторону. Очевидно, не просто так.

– Ведите, хитрюги, – усмехнулась Аглая Петровна. – Помогу, чем смогу.

Она подхватила книгу с пола, нацепила слетевшие тапочки и зашаркала вслед за питомцами.

Мы любим играть в погребение. Особенно осенью и по воскресеньям, когда в школу не надо и мама дома лежит больная.

Погребение – это слово мама однажды сказала, и оно нам понравилось. Страшное, очень земельное. Еще мама сказала, что во время ее погребения никто из нас по ней плакать не будет.

Днем мы уходим в парк, который в лес превращается, если долго идти. Отыскиваем место, которое сами себе присмотрели. Начинаем игру.

Одна из нас притворяется мамой, ложится на землю, закрывает глаза и руки на грудь складывает. Другой достается роль кого-то из родственников, она на колени садится возле лежащей и навзрыд принимается плакать (иногда, если слышим, как кто-то мимо идет, плачем потише). Третья, играя саму себя, возле стоит и смотрит на все безучастно.

Вот так мы стоим, плачем, лежим минут по сорок. Иногда позы и роли меняем. Пускай сначала может так не показаться, но игра непростая.

Маме становится хуже. В этом году у нее случилось два инсульта (мы это слово запомнили так же, как погребение). Первый раз скорую она вызывала. Потом уже мы звонили, а мама лежала в кровати и почти не могла шевелиться.

Деньги, оставшиеся с работы, с которой год назад мама уволилась, все идут на лечение, и их уже не хватает. Лечение вроде не помогает.

Нам по десять и двенадцать лет, и мы готовимся к маминым похоронам. Во время ее погребения мы не заплачем, как мама и говорила.

Мы будем стоять в траурных платьицах. С бледными лицами, с поникшими головами. С опущенными ресницами и сухими глазами. Мы ничего не скажем, если нас кто-то спросит. Главное – помнить, что, если мама умрет, снова к нам уже не вернется.

Намного все проще, если представить, будто она уже умерла. Намного проще, если заставить себя по ней не скучать.

Под вечер приходим домой. Не слышим шкварчащей плиты, телевизор тоже молчит. Стучимся в мамину комнату. Нет ответа. Без разрешения к ней входить запрещается. Поэтому мы, чуть-чуть подождав, решаем еще постучаться попозже.

Ополаскиваем руки, проходим на кухню. В раковине вилка, тарелка и чашка. Значит, мама поужинала.

Сами себе готовим, едим, пьем чай. Потом моем посуду, чистим зубы, готовимся ложиться спать.

Но сперва снова стучимся, и в маминой комнате все так же тихо. Посовещавшись, решаемся – и дверь открываем.

Мама лежит на спине, худая и бледная, в цвет простыни. Как будто неслышно сопит, но, может, нам только так кажется. Мы переглядываемся.

Это случилось?

Мы приближаемся к ней, смотрим на нее. Пристально, долго. Иногда отвлекаемся, шушукаемся, хихикаем, чтобы вдруг не заплакать.

Может, она спит и скоро проснется, и посмотрит на нас, и, может быть, нам улыбнется; а может, в нашей жизни ее больше не будет.

Поднести зеркальце к ее рту? Проверить ей пульс? Снова скорую вызвать?

Мы обступаем кровать нашей мамы, вдыхаем пыльный комнатный воздух.

Учимся различать, принимать и отсеивать. Учимся примиряться.

Если не плакать по маме, может, удастся себя обмануть. Если вырыть внутри себя пустоту, можно будет поместить в нее гроб, забросать его черной землей. И не вспоминать никогда.

Возможно, она умерла. Возможно, скоро проснется. Чем дольше мы рядом стоим, тем более пристально смотрим. Мы еще никогда не играли настолько сплоченно. Мы погребаем маму сейчас, чтобы после не было больно.

В одном детском саду на площадке созрели желтые яблоки и расцвели красные георгины. На эти красные георгины слетелись красные божьи коровки с черными пятнами. А одна божья коровка была не красная. Она была черная – с желтыми пятнами.

Все дети начали ловить красных коровок. А одна девочка Катя поймала черную.

Тут воспитательница крикнула страшным голосом:

– Все идут в группу есть макаронную запеканку!

Все дети закричали:

– Фу-у-у-у! – посдували коровок с ладоней и поплелись в группу.

Катя не стала повторять чужих ошибок. Она зажала коровку в кулак и тоже закричала:

– Фу-у-у-у!

Потом вырыла ямку под яблоней, посадила в нее коровку, присыпала травкой и пошла смотреть на ужасную запеканку. Потому что есть такое Катя не собиралась даже в страшном сне.

Коровка попыталась вылезти, но подул ветер и сорвал с ветки желтое яблоко. Яблоко упало прямо в ямку и впечатало черную коровку в черную землю вместе с желтыми пятнами.

Воспитательница сказала:

– Пока не съедите, из-за стола не выйдете.

Она была просто какой-то зверь. И всегда выполняла свои страшные обещания. А если дети не ели, то сидели за столами до самого вечера. Только не это.

Все начали быстро есть ужасную желтую запеканку. Трое подавились. Двое чуть не захлебнулись компотом. А потом все, словно зомби, пошли во двор, пока не вырвало.

Во дворе на ветке не хватало желтого яблока. Катя подняла упавшее яблоко и увидела в ямке мертвую черную божью коровку.

Все стали рыть свежую могилу.

Но коровка оказалась не мертвая. Хотя никогда не знаешь наверняка: может, она ожила?

– Бессмертная божья коровка, – прошептала Катя и попыталась зарыть ее лопаткой. Но божья коровка выползла и расправила черные крылья.

– Держите ее! – крикнула Катя.

Все дети бросили рыть и побежали держать страшную коровку. Они забыли про яму и тут же в нее попадали. Двое сломали ноги, трое руки, и нянечка понесла их к медсестре, проклиная божьих коровок и эту работу.

– Докапывайте могилу! – крикнула Катя.

Все побежали докапывать. По дороге сбили воспитательницу, та упала в грязь лицом и чуть не задохнулась. Потому что трудно вылезти из ямы и не задохнуться, когда ты уже выдохся орать на детей, выкопавших на площадке котлован.

Дети вытащили воспитательницу из котлована, закопали божью коровку и принялись отпевать. Они не знали, как отпевать, поэтому стали хором петь про львенка и черепаху. И плакать.

Воспитательница решила, что они снова похоронили Леву и Черепахину, как в прошлом году, и кинулась раскапывать свежую могилу.

Катя поняла, что воспитательница откапывает своих и надо закапывать воспитательницу. Когда так быстро раскапывают чужую могилу, хорошего не жди. И макаронная запеканка, возможно, была не самым большим ужасом. А вот завтра возьмут и дадут молочный рис!

Все кинулись к воспитательнице, потому что молочный рис испугал всех.

Тут еще одно желтое яблоко угодило воспитательнице прямо в голову. Воспитательница упала. Лева и Черепахина испугались за воспитательницу и завопили так, что та вскочила:

– Лева! Черепахина! Вы живы?!

Лева и Черепахина уставились на воспитательницу не моргая. А та прошептала:

– Оборотни, что ли?..

Она попятилась и попала локтем Кате в висок, потом ногой, потом под дых директору детского сада, который вышел посмотреть, что тут творится. Потом сообразила, что натворила, и убежала из детского сада навсегда.

И детский сад развалился. За вечер. А если вы не верите, попробуйте оставить группу без воспитательницы и посмотрите, что будет.

Утром все родители пришли в сад, который развалился, и начали строить заново. Покосили газон вместе с георгинами, залили фундамент. Все быстро построили, потому что всем надо было скорее сдать детей и на работу. И новая воспитательница пришла – молодая и красивая русалка.

Все дети подумали: вот и кончился этот кошмар. Можно больше не есть макаронную запеканку, ведь в садике еще столько ужасной еды.

Но тут с неба полетели снежинки. У всех по шесть лучей, а у одной четыре. Эта снежинка была желтая. Она приземлилась прямо на Катин высунутый язык. И началось…

– Слава богу, отопление отключили! – проворчала баба Женя. – Душегубка, а не батареи. Слышь, Валь, у нас опять покойник.

Валентина Андреевна, щупленькая и язвительная старушка, вздрогнула.

– Это ты про кого? Про наркомана, что в подвале?

– Да нет! Про Галькиного мужа. Говорят, нашли в сарае. Зарубленного.

– Господи, Евгения Николаевна… Да я Толю вчера видела. С ведрами шел – поросенка собрался резать. Галя тушенки хотела наварить.

– Вот видишь, – прошептала баба Женя, – может, не поросенка, а его самого…

Обе замолкли, когда по тропке из сарая шла Галя, неся корзинку с яйцами. На лице – спокойствие, даже усталое довольство.

У Галины руки огрубевшие – от работы на ферме. То корова боднет, то скотники запьют, и тогда самой приходится загон чистить да тачку с навозом вывозить. Все руки ободрала, ноги отекшие, больные от ходьбы в резиновых сапогах.

Толя всю жизнь сантехником в ЖАКТе – по колено в говне да в канализации. Беспробудно пил всю молодость. Галя лупила его всем, что под руку попадется. Однажды шарахнула сковородкой по голове. Сама испугалась, когда он глаза выпучил, зашатался и упал на пол кухни. Только успел гаркнуть пьяным голосом:

– Сука!

– Падла, да тебя убить мало! Алкаш проклятый!

А сама испугалась до смерти. Тут же наклонилась к распластавшемуся на кухне мужу, запричитала:

– Толенька, миленький, ты не помер хоть?

А он открыл один глаз и метнул кукиш, как молнию.

– Не дождешься, стерва!

После этого даже пить бросил.

Галя растерянно оглядывала хозяйство. Утром Анатолий не пришел с вечернего кормления свиней. Он иногда оставался на ночь в маленьком дощатом домике – там можно было прилечь на старый диван, вскипятить чайник на одноконфорочной плите и отдохнуть от вечно ворчащей Галины.

Накануне, как всегда, из дома взял ведро с приготовленным кормом, сверху вылил скисший суп, кинул корочки хлеба, устало присел на стул. Закурил сигарету, хрипло закашлялся, сказал жене, пробиваясь через гортанный клекот:

– Надо бросать курить. Не поверишь, Галь, ведро несу – и задыхаюсь. Слабость чувствую. Может, что с легкими у меня? Грохнусь где-нибудь по дороге. Когда пил – ниче у меня не болело, не кашлял. А тут херня какая-то.

– Вот именно, бросай курить. Меня закоптил. Иди уже. Покорми последний раз Федю – завтра зарежем его. А Рому оставим до осени, пусть жир нагуляет.

В сарае Толи не было. Он и свиней не кормил. Полное ведро стояло в закутке. Федя с Ромой лежали рядом с корытом, сверкая толстыми боками. Галя схватила ведро, плюхнула корм в корыто. Поросята лениво чавкали, никак не проявляя интереса к запоздалому ужину.

Галю охватила тревога. «Что это они не едят? Не заболели ли?»

И тут в глаза бросилось странное: из корыта, наполненного кормом, торчал одинокий Толин башмак.

Галя рванулась, засунула руки в теплое месиво поросячьего ужина. Под ладонями заскользило что-то горячее, липкое. В нос проник странный запах – сладковатый, мясной.

Галя застыла. Пальцы нащупали… Медленно подняла ладони: в них – почерневшие от курева зубы и часы, что она подарила мужу на юбилей. Прислонила к уху – тикают.

– Толенька… – выдохнула она, отшатнувшись.

Федя и Рома довольно похрюкивали. Один из них облизывал окровавленное рыло.

Галя подорвалась, схватила топор, что лежал на ящике, и рубанула Федю по наглой окровавленной морде.

Кровь хлестала по стенам сарая, как вода из брандспойта.

– Галька молодец, – говорила баба Женя. – Тушенки наделала – до хера. Меня вот угостила.

– А я у нее дома пробовала, с картошкой тушеной. Еще вкуснее, чем в прошлом году. И чем она свиней кормит? – удивлялась Валентина Андреевна.

Галя сидела у стола. На тарелке дымилась ароматная свинина – с лучком, с перчиком. Она подцепила кусок, положила в рот. Мягкое, жирное.

Пожевала – и вдруг наткнулась зубом на что-то твердое.

Вытащила. Золотой зуб. Толин.

Утопленники говорить не желали. О гранит бились волны, ветер шумел в раструбе, но никаких потусторонних голосов водофон не передавал.

– Пойдемте уже, холодно, – поежилась Аня.

– Ща-ща. – Ярик прижался ухом к отверстию водофона.

Мимо проносились машины. Сиял огнями крейсер «Аврора».

– Ну что там? – не выдержала Кира.

В слабом свете фонарей глаза Ярика казались черными ямами на бледном лице.

– Говорят! – напряженно выдохнул он.

У Киры по спине побежали мурашки.

– Надо пойти… – шепнул Ярик, транслируя голоса призраков, – через Благовещенский мост… по Шмидта до тринадцатой линии… Там на углу старый дом… Если в полночь… заглянуть в окно первого этажа… можно увидеть… голую Синицыну в душе!

– Ах ты, козел! – крикнула Аня, отпихнув хохочущего Ярика от трубы. – Придурок! Пошли вы все! Я домой!

И она зацокала каблучками по набережной. Саня побежал следом.

Кира и Ярик остались вдвоем.

– Ну что, по домам? – Кира сунула руки в карманы.

– Фотобудка еще. Сгоняем по-быстрому?

Кира пожала плечами. Уходить от Ярика не хотелось. Хотя юмор у него, конечно…

– Давай, это недалеко, на Шпалерной!

Не дожидаясь согласия, Ярик схватил ее за руку и потащил к мосту.

Карту они купили еще днем в переходе. Дешевая бумага, простая печать. Маленькие черепа-куаркоды, разбросанные по карте.

«Мистический Петербург. Голоса мертвых».

Кире идея показалась банальной, но Ярик хмыкнул: «О, годнота!» – и карта была немедленно куплена. Куаркоды оказались обманками – слишком мелкие, чтобы смартфон их распознал.

«Настоящие ищите по адресам», – буркнул им продавец.

Первый куаркод нашли у Атлантов. Стоило поднести к нему сканер, как телефон взвыл: «Освободите нас, мы устали держать этот город!!!» Это было так неожиданно, что Аня чуть не уронила его.

Игра всем понравилась, и за три часа они побывали у Эрмитажа – «Кругом дым, мы горим, выпустите нас отсюда!», рядом с Ротондой – «Когда кончится эта лестница, я хочу выйти, откройте мне дверь!»

Они послушали мертвецов, отравленных старым аптекарем, и других, погибших в цокольном этаже доходного дома при наводнении. У каждой отмеченной точки «призраки» рассказывали свои истории, умоляя и даже требуя освободить их. Стоило признать: идея была классной, а артисты здорово постарались, озвучивая квест.

Заминка произошла только на Пироговской набережной, где ждали утопленники. То ли квест был не до конца доработан, то ли помешала подкравшаяся темнота, но куаркода рядом с водофоном они не нашли. И теперь брели на Шпалерную к последнему пристанищу мертвецов.

– Смотри, вон она! – Ярик ткнул пальцем вперед. У осыпающейся стены сиротливо приткнулась маленькая фотобудка.

– Кто сюда вообще забредет фоткаться? – удивилась Кира. – Не самое проходимое место.

– Наверное, специально для квеста поставили. Давай же, пойдем!

Кира не любила закрытых пространств. Но Ярик уже скрылся за шторой, и ей ничего не оставалось, как зайти следом.

Внутри было тесно. Смущенно хихикая, Кира уселась к Ярику на колени. Вздрогнула, почувствовав его холодные пальцы у себя под курткой.

– Мне все больше нравится этот квест! – мурлыкнул он на ухо.

Пластиковая дверь захлопнулась, и стало еще теснее.

Дверь?! Здесь же была только штора!

Или нет?..

Закружилась голова. Вспыхнули щеки. Сердце застучало в висках.

– Яр… – пробормотала Кира, стараясь не поддаваться панике. – Я хочу выйти отсюда!

Она вскочила с колен Ярика и толкнула дверь. Та не поддалась. Кира толкнула еще раз.

– Что за тупые шутки, – буркнул за спиной Яр. Протянул руку и стукнул по двери. – Где ручка?

Ручки не было. Петель не было тоже. Они находились в монолитном пластмассовом ящике.

В глазах потемнело. Пальцы задрожали, сердце перешло в галоп. Воздуха становилось все меньше. Кира заметалась по тесному пространству, заколотила по стенам.

– Выпустите нас! Откройте! Пожалуйста!

Ярик пытался набрать службу спасения.

Вспыхнуло окошко экрана.

По ту сторону появилось улыбающееся девичье личико.

– Ты видишь здесь куаркод? – спросила она кого-то, оглядывая будку. – А, вот он!

К экрану приблизился сканер смартфона.

К вечеру Васильевский остров накрыл ливень, и букинистический магазин, притаившийся между двумя арками на шестой линии, показался Андрею подходящим местом, где можно переждать непогоду.

За дверью стоял полумрак и запах умирающей бумаги. Древесная пыль, танин, щепотка ванили.

– Что-то подсказать? – воодушевленно спросил человек за конторкой.

Кроме них в магазине никого не было. Появилось ощущение, что сюда редко забредают покупатели, и Андрей почувствовал легкий укол совести за собственную случайность.

– Сейчас подумаю.

– Думайте, – разочарованно отозвался продавец.

Андрей прошелся вдоль стеллажей и окинул взглядом корешки. Все вперемешку: старинные фолианты и дешевые глянцевые издания начала девяностых. Бок о бок дамские детективы и классическая фантастика.

– А у вас есть «рамочка»? Та самая, советская, – вдруг вспомнил он.

– БП, БПНФ, БФП? Золотая или псевдорамка? – оживился продавец.

– Покажите все, – вывернулся Андрей, потому что ничего из этой реплики не понял.

– Секундочку.

– А отдел с историей у вас где?

– От вас по левую руку, три верхних полки. Только осторожнее, там есть антиквариат.

Андрей потянулся к приглянувшемуся томику без названия. Подцепил пальцем корешок, но книга не захотела покидать насиженного места.

– Себе смотрите или в подарок? – поинтересовался продавец, выкладывая на конторке башню из разноцветных изданий разной степени потрепанности.

– Себе, – неожиданно признался Андрей и разоткровенничался: – Дарить некому. Живу один. Долгая грустная история.

Фраза оказалась решающей – книга передумала и сама выпала ему в руки. Корешок страдальчески хрустнул, как сломанный позвоночник, страницы раскрылись с шелестом, похожим на неразборчивый шепот. Андрей благоговейно вгляделся в пожелтевшую бумагу. Слова с ятем, устаревшие. Он полистал дальше и удивился – кто-то вклеил несколько страниц, написанных от руки чернилами. Следом шло стихотворение лесенкой, как у Маяковского. А потом снова проза, но уже современным типографским шрифтом. И опять рукопись, да еще на тетрадных листах в клетку.

Каждая часть озаглавливалась именем, фамилией и датами – судя по всему, рождения и смерти. Андрей так увлекся, что забыл и про дождь, и про время.

– Вот, вся «рамочка»! – сообщил невидимый за башней из книг продавец, а потом предупреждающе вскрикнул: – Положите на место! Это же конволют!

Но было поздно.

– Ай! – Последняя страница оказалась коварной. Кровь брызнула из пореза на пальце и расплылась по бумаге тончайшей паутиной. Андрей ошалело наблюдал, как ее нити складываются в знакомые до боли слова. Резко стало холодно, испуг обездвижил тело.

– Что это такое? – Он хотел бросить книгу, но она словно прилипла к ладоням. Или ладоней у него больше не было – они стали частью обложки. По коже расползлось ледяное онемение, залило нервные окончания тишиной. Андрей стремительно терял привычную форму и массу. Внутренние органы слиплись в единую плоскость, кровь выплеснулась наружу и превратилась в чернила. Поле зрения сузилось до маленькой белой точки, а потом исчезло вовсе. Звуки стали глухими и далекими, как раскаты грома за закрытым окном.

– Что это? – повторил он, но связок у него больше не было. Только скрип глянцевой бумаги.

– Архивный конволют, – вздохнул продавец, поднимая с пола прибавившую в объеме книгу. Андрей ощутил давление чужих пальцев, а потом возникло болезненное чувство, что его несуществующие уже внутренности вывернули наружу, – это продавец листал страницы. – Надо же, вы оказались обычной журнальной вырезкой. Какая досада. Надо убрать эту книгу подальше, чтобы не хватал кто попало. Зато вы внесены в историю Васильевского острова, голубчик. Не жалуйтесь. Мне вот теперь придется «рамочку» обратно по полкам расставлять. И опять никакой выручки за день.

Андрей закричал, но в немой тишине только треснула страница. Как будто лопнула ледяная корка или кто-то сломал тонкую кость запястья.

Книга вернулась на стеллаж. Плотно зажатый с боков товарищами по несчастью, Андрей погрузился в спасительное забвение до прихода следующего покупателя.

Бабушка с дедушкой умерли, когда мне удаляли «восьмерки». Как и те «восьмерки», что лезли куда-то не туда, царапая изнутри щеки, они иногда слишком назойливо лезли в мою жизнь то со своими тревогами, то с непрошеными советами.

Когда их не стало, в жизнь пришла пустота. И так же пусто и непривычно было во рту без «восьмерок», которые тоже больше никуда не лезли и никак меня не беспокоили.

Потом была «шестерка». Я не была у стоматолога пару лет, а когда пришла, врач, глядя на меня сквозь прозрачный щиток, удивленно сказала:

– Не понимаю, как такое могло произойти. Она же у вас сгнила, совершенно сгнила, неужели вы ничего не замечали?

Я покачала головой:

– Нет, вообще ничего, – и приготовилась к анестезии.

А через три дня в парке зарезали Светку. Наша с ней дружба сгнила за пару месяцев до этого. Сгнила, как будто ее и не было. А я не замечала этого, совсем не замечала, ходила уверенная, что уж кто-кто, а Светка не предаст, не бросит. Пока не увидела, как она целуется с моим парнем. И я выковыряла их обоих из своего сердца ровно так же, как двумя месяцами позже хирург выковыряла «шестерку» из моей десны. А потом Светку зарезали в парке.

Верхний резец я выбила сама, глупо споткнувшись на катке и въехав в коньки скользившего впереди ребенка. Было больно. Но все же не так больно, как на похоронах у Анжелки. Моя лучшая подруга погибла в автомобильной аварии: не справилась с управлением на скользкой дороге.

И когда у меня заболел следующий зуб, сразу после клыка, кажется «пятый», я поняла, что никуда не пойду. Я лучше буду всю оставшуюся жизнь жить на обезболе, лучше буду терпеть, но ни за что, никогда!..

Я продержалась две недели. А потом это стало невыносимо. Я пришла к хирургу, размазывая по лицу сопли и слезы. И все то время, что он колол мне анестезию и удалял больной зуб, я ревела.

– Ну что вы, в самом деле? – злился он. – Не так уж это и больно, в конце концов.

Иван, которого я любила больше жизни, скончался через несколько дней. Он умирал мучительно, стискивая зубы, чтобы не стонать. И тогда я подумала, что, может, не надо было…

После похорон я шла по улице и думала о том, сколько еще осталось. Их ведь всего тридцать два, да? Ведь не больше, правда? Вместе с теми двумя, что так и не прорезались (мои две оборвавшиеся беременности).

Небо темнело дождем, когда ко мне метнулась цыганка.

– Ой, девушка, красивая, хорошая…

Она замерла на полуслове и уставилась на меня с ужасом.

– Девочка… заберет, – пробормотала она и рванула прочь, как от прокаженной.

Беременность высасывает из зубов кальций. Вроде бы. Говорят так. Но на удивление за время беременности я не потеряла ни одного… Да, ни одного.

Лина родилась в срок, и у нее были ярко-синие глаза. Такие же, как у Ивана.

Я кормила ее грудью, гладила первый пушок на головке.

Она улыбалась мне беззубой улыбкой, и я знала, что все позади. Просто знала, и все. Она была моим счастьем, моим спасением от всего того, что было раньше. В ней текла кровь нашей любви.

Ей было девять месяцев, за окном грохотал гром и в ужасе метались ветки деревьев. Лина ревела всю ночь. Билась в своей кроватке, плакала у меня на руках под мои безуспешные попытки хоть как-то ее утешить. А утром она уснула на моей груди, слегка приоткрыв ротик. В розовато-нежной десне белел крошечный жемчужный бугорок.

Я глядела на этот нежный, едва заметный треугольничек и не могла вдохнуть. Я хватала ртом воздух, которого вдруг стало мучительно мало.

Молочные зубки. Нижний резец – наша няня Нина, верхний – воспитательница Инна Сергеевна. И, как когда-то мама, правый верхний клык – я сама.

Оксана никогда не любила огород. Сровняла с землей все грядки, едва въехала в дом. Был бы хоть какой-то мужик, он бы этим занимался. Вон на единственном соседнем участке постоянно ковыряется пузанчик в трениках.

Она прищурилась на мелькавшую между досками белую майку, прислушалась к звукам чужого радиоприемника и решила теплицу пока не сносить.

Поездки на работу отнимали все силы.

– Сегодня же найму какого-нибудь мужика покосить, – поклялась себе Оксана, пересекая утром заросший двор.

О своем решении вспомнила десять часов спустя, открывая калитку. С крыльца навстречу поспешил мужичок. Расплылся в улыбке, перехватил у Оксаны сумку с продуктами. Оксана, смутившись, разжала пальцы.

– Вы… кто? – Глупый вопрос. Белую майку на кругленьком теле она узнала.

– Тот, кого ты искала. – Пузан благодушно подмигнул.

– Я искала… покосить. – Промямлила Оксана.

– Ну так я покосил. – Майка с интересом разглядывала торчащие из сумки листья салата.

– Сколько я вам должна? – Оксана нахмурилась, она любила планировать траты заранее.

– Зелень я сам посажу, – отозвался мужичок. – Салатик, петрушку, редисочку. Люблю редисочку, не обессудь.

«Не обессудь», – пробормотала Оксана, отобрала у мужичка сумку и, растерянная, ушла в дом. Наверное, надо было пригласить его на чай, но… Нет, это без вариантов. Завтра купит ему бутылку и скажет, чтобы никакой редисочки.

Следующим вечером Оксана, зажав в руке пакет, шла по огороду вдоль забора. Она высматривала расшатанную доску. Как-то ведь сосед попал к ней во двор.

У теплицы она замерла. Сквозь мутную пленку виднелся силуэт какого-то мужика. Пузатенький силуэт, уже знакомый. Помахивая тяпкой, он приблизился к выходу и толкнул дверцу.

– Вы… что себе… поз… – Оксана взмахнула руками, пакет выскользнул, булькнул об кочку.

– А кто к нам пришел, кто к нам пришел!.. – расцвел мужичок, отряхивая ладони. – А мы с Верочкой уже все посадили.

Из Оксаниной теплицы появилась незамеченная дотоле Верочка, такая же кругленькая и благодушная. Она мелко покачала головой, просеменила к пакету, заглянула внутрь, понюхала содержимое, ловко свернула в тюк и сунула Оксане.

– Завтра, детка, завтра, – проворковала Верочка. – И колбаски пожарим.

Оксана, прижав к груди сверток с бутылкой и батоном колбасы, молча смотрела, как пухляши скрылись за теплицей и, поскрипев забором, переместились на свою территорию. Зажурчало радио, Оксана пришла в себя.

– Пожарите, еще бы, – пообещала она в воздух. – Завтра я вызову какого-нибудь мужика заколотить тут все намертво.

Но за время рабочего дня найти свободные руки не получилось.

«Ладно, – думала Оксана, устало шагая от остановки под набухшим свинцовым небом, – сама как-нибудь». Банку с гвоздями она видела в подсобке. Должно быть, где-то там есть и молоток.

На повороте к дому она расширила ноздри: одуряюще пахло жареной колбасой. Оксана ускорила шаг, потом побежала. Разболтанная ручка родной калитки привычно ушла вниз, но дверь не поддалась. Оксана приналегла, надавила плечом. Тщетно.

Она подтянулась на пальцах и заглянула поверх забора в собственный двор. В желтом квадрате распахнутого окна просматривалась кухня. Рядом с бутылкой на скатерти стоял радиоприемник. Тихая мелодия сопровождала шкварчание колбасы.

– Эй, – сипло крикнула Оксана. – Эй, вы… там… Слышите меня?!

Откуда-то сбоку скользнула кругленькая тушка, бесшумно закрыла окно и задернула шторы.

Оксана сползла по забору, прижалась лбом к шершавым доскам и сфокусировала взгляд. Там, в щели между замком и опорой, видны были толстые, крепко сидящие в дереве стерженьки гвоздей.

Первая трещина образовалась под коленкой.

Анна прикоснулась прохладными пальцами к длинной, чуть изогнутой красной линии – не болит. Впрочем, сама мысль об этом – атавизм, ведь с болью как с явлением человечество давно покончило. Мир был полон улыбок.

«Радость и юность – основа всеобщего счастья!» – такой лозунг был начертан на въезде в переулок, где стоял дом Анны. В котором она жила одна.

Когда-то их было двое. Он носил имя Эней и преподавал курс этики и эстетики радости. Однажды попросил юную студентку помочь донести до хранилища бумаги, а по пути сделал предложение. «Радость нельзя откладывать на потом!» – сказал он ей твердо.

И действительно, жизнь Анны и Энея была сладкой, похожей на сок сливового варенья, что варила Анна в августе. Эней, правда, не слишком жаловал сливу и терпеть не мог ходить за ягодами на рынок, где торговали мужики с хитрыми глазами и фальшивыми улыбками. Да никто и не знал, где тот сливовый сад, откуда эти ягоды, похожие на шишки на лбу, на синяки.

Однажды за обедом Эней наклонился, уронил руку под стол, нащупал там что-то и изменился в лице. Улыбка вскоре всплыла на свое место, но глаза оставались настороженными. Он перестал откликаться, когда Анна звала его, подолгу засиживался в библиотеке, потерял аппетит. Неулыбающиеся глаза Энея обросли сеточкой морщинок, волосы посерели.

А в сентябре Эней исчез. Анна зашла с расспросами в университет, но его коллеги только пожали плечами и подбодрили, улыбаясь: «Что ни делается, все к лучшему!»

С тех пор ее дом затих, слышно было лишь тиканье ходиков Энея, которые оставил он в спальне. И тогда Анна начинала странно томиться, что-то теснилось в ее груди, что-то важное словно ускользало от ее внимания, как черная точечка на периферии зрения, как то, что в книжках называлось грустью.

И вот – трещина. Красная царапина под коленкой. Дикая, нездешняя отметина на белоснежной коже. Но ведь не болит!

Анна надела юбку подлиннее и отправилась на прогулку. Летний ветерок приятно освежал лицо, развевал густые волосы цвета меди. Впрочем, она заметила, что пряди теряют цвет, хотя и сверкают на солнце. Неужели еще несколько лет – и медь сменится серебром?

Анна читала, что когда-то человечество включало так называемых стариков, но представить, что это такое, не могла. Неведомые старики казались ей чем-то похожими на ящериц в траве – мелкими, шустрыми, востроглазыми.

…Вторая трещина, на животе, была крупнее, толще. Ее края вскоре высохли и загнулись, как ветхая бумага. Анне пришлось сменить блузку на толстый свитер. Не болело, но было противно. Впервые в жизни Анне не хотелось на себя смотреть. И почему-то было важно, чтоб эту трещину не увидели другие.

Как-то утром Анна уронила на стол кофейник, черные реки потекли по белоснежной скатерти. Но она этого не заметила, потому что уставилась на сеть трещин на обеих руках. И что теперь? Перчатки? Даже летом?

Но до перчаток не дошло. Вообще никуда и никто не дошел – стало нечем. Полузабытая трещина под коленкой однажды, хрустнув, расширилась, и нога отпала с громким стуком. К вечеру отвалились и руки. Анна только растерянно моргала в ответ на голоса пришедших в дом: «Разберем или сама? Да вроде легкая! Но молоточком можно довершить… Место за монастырской стеной еще есть? А то за садом расчищено…»

«Это ведь они! Те самые торговцы сливой, я их знаю!» – закричала она. Но звука не было.

Тело Анны, ее руки и ноги погрузили в открытый кузов маленького грузовичка. Краем глаза она видела розовый лак на ногте – кисть откатилась к бортику и перекатывалась там с тихим стуком. Другая ладонь ударяла по днищу кузова, намекая: Анна тут! Анна жива!

Потом ее части вынули и перенесли под сливовое дерево, положили на теплую землю. Вокруг, насколько хватало скошенного набок зрения, были разбросаны белоснежные гипсовые конечности. Чуть вдалеке, наполовину вросший в землю, лежал на боку знакомый торс.

В осколках памяти мелькнули улочки родного города без единого монумента. Кому ставить памятники, если все живы? А может, нет?

«Господи, вокруг меня разрушенные памятники? Или это те самые старики? И теперь я тоже – старуха?»

Капля дождя упала на синюю радужку Анны. Но моргнуть было нечем.

Они подъехали к замку Вальдау раньше фотографа. Пока Лиза поправляла макияж, Дима курил и рассматривал окна. Было непонятно, как попасть внутрь, – огромные двустворчатые двери заперты на ржавый замок, в узкие окна по бокам печально смотрели пыльные марионетки.

– Простите, где здесь вход? – спросил Дима прохожего, явно местного, но тот не ответил, проковылял мимо, опираясь на палку.

Приехал фотограф и сразу повел их к дверце сбоку. За ней была уютная прихожая в гобеленах, далее кухня-кофейня, с яблоками на столах и старинным фаянсом на стенах. Хозяйка замка взяла деньги за два часа фотосессии.

– А везде можно ходить? – спросила Лиза.

– Сегодня только часовня заперта. Двадцать первого числа мы отмечаем день мытаря.

– Мытаря и фарисея? – удивилась Лиза. – Это же где-то в конце зимы?

– Мытари – это сборщики податей, – тихо ответила хозяйка. – Самые презираемые люди в Средневековье. Чтобы их души могли вымолить себе прощение, каждый месяц двадцать первого числа мы запираем часовню. Считайте, она арендована для усопших мытарей.

– Налоговики, прямо как вы, Дима! – усмехнулся фотограф и повел Лизу фотографироваться с румяными яблоками. Одну.

Дима не возражал, он сам согласился на это только ради невесты. Пока Лиза позировала, он поднялся на второй этаж и принялся разглядывать стены, прикидывая, где должна быть дверь в часовню. Комнаты, расположенные анфиладой, просматривались насквозь. Дима прошелся до крайнего зала с камином в виде головы льва. Удивился странному ремонту – фальшивые зеркала, линолеум на потолке вместо плитки.

– Мы потихоньку приводим замок в порядок, потолок переделаем, – сказала хозяйка, проходя по комнатам следом и включая везде свет.

– А где дверь в часовню?

– Спрятана за гобеленами с единорогами, но она заперта.

– День мытаря, я помню. – Дима принялся разглядывать рыцарские доспехи. Прибежала Лиза, начала поправлять прическу возле фальшивого зеркала.

– Тут же нет отражения.

– Тут фокус. – Лиза подтянула Диму к себе, и тот уставился на свое отражение среди фальшивых зеркал и доспехов. Внезапно из-за его плеча выглянул какой-то худой старик и исчез. Дима отшатнулся. А Лиза, не обращая внимания, потянула его к камину.

– Улыбнитесь, что вы как мертвые, – пытался шутить фотограф.

Дима отвлекся – кто-то пробежал в конце коридора.

– Я думал, мы тут одни.

– Наверное, хозяева ходят.

Дима позировал рядом с Лизой у камина, у окна, за столом со свечами и на лестнице на фоне витражных окон, а потом предоставил Лизе красоваться одной возле трельяжа в огромной спальне. Отошел туда, где был скрыт вход в часовню. Один из гобеленов шевелился на сквозняке, и Дима просунул за него руку. Там было пусто и холодно.

«Кажется, они забыли закрыть дверь», – подумал Дима и протиснулся за гобелен.

Часовня ему понравилась – сложная форма стен, кованая мебель, свечи, посередине каменная статуя Богоматери, на которую с потолка падает свет. И звук – не то ветра, не то флейты. «Наверное, тут такая акустика», – подумал Дима и присел на скамью, глядя на статую. Рядом с ним опустился тот самый худой старик. Спустя пару секунд пришел давешний «местный» с палкой, присел, тоже глядя на статую.

– Мне сказали, тут закрыто, – пробормотал Дима.

– Молитесь, пока позволено, – сказал старик и прикрыл глаза.

Дима метнулся к выходу, но никак не мог понять, где он, кругом гобелены и ни одной двери. Обернулся на своих соседей – те сидели неподвижно, выцветая на глазах. Сквозняк пролетел по комнате, свечи затрепетали и погасли, и только на статую лился белый свет, непонятно откуда.

– Лиза! – закричал Дима, стуча кулаком по гобеленам, но за ними были только каменные стены.

…Лиза поняла, что замерзла, и поспешила завершить фотосессию. Накинув куртку, она пила внизу кофе, фотограф показывал ей отснятые кадры.

– Я немного отретуширую и пришлю вам.

Лиза кивала, и ей все казалось, что она что-то забыла, но вроде бы все было на месте.

– А кто там со мной возле камина?

– Тень неудачно легла. Я уберу.

По окнам застучал дождь, в коридорах жалобно выл ветер…