Алёна

Коробки стоят повсюду, и я не разобрала ни одной: вытащила на балкон табурет, села, вытянула сигарету из мятой пачки и щёлкнула зажигалкой. Три часа ночи, июль, Москва плавится даже в темноте, и воздух во дворе густой и тёплый, с липой и нагретым асфальтом.

Затягиваюсь и думаю о том, что завтра первый день в новой редакции, а у меня даже кружка не распакована. И утюг. И нормальная одежда, которая лежит в коробке с надписью «СРОЧНОЕ», закопанной мной под тремя другими.

Выдыхаю дым.

Новый дом — старый московский колодец: шесть этажей, замкнутый прямоугольник, окна смотрят в общий двор, и до противоположного крыла метров пятнадцать. Балкон у меня из кухни, и кухонное окно смотрит туда же. Почти все окна напротив тёмные, но одно, на третьем этаже, как и у меня, горит низким тёплым светом настольной лампы.

Я вижу кухню. Раковину. И человека.

Мужчина, широкая спина, чёрная футболка. Он стоит, наклонившись над раковиной, и я сначала решаю, что он моет посуду. В три часа ночи. Нормально, все мы немного безумны.

А потом он поднимает руки.

Вода льётся с его пальцев, и она не прозрачная, а тёмная и густая, и он трёт ладони друг о друга, методично и тщательно, и разводы стекают в белую раковину.

Кровь.

Он смывает кровь с рук.

Сигарета замирает у моих губ. Я знаю, что нужно отвернуться, что нормальный человек ушёл бы с балкона, закрыл дверь и, может быть, даже вызвал полицию. Но я сижу и смотрю, как заворожённая, и в голове бьётся один вопрос: чья это кровь.

Он выключает воду, берёт полотенце, белое, и вытирает руки, и на ткани остаются розовые пятна. А потом поднимает голову и смотрит прямо на меня.

Не в мою сторону и не мимо. На меня.

Наши взгляды встречаются через пятнадцать метров ночного воздуха, через двор и его стекло, и я физически чувствую этот взгляд, будто кто-то прижал ладонь к моим рёбрам и надавил.

Он не отводит глаз, не дёргается, не тянется к шторе. Просто стоит и смотрит на меня, спокойно и изучающе, и от этого спокойствия у меня холодеет под кожей. Потому что человека, которого застали за таким, должна застать хотя бы неловкость, а лучше паника.

А он смотрит с ленивым интересом кота, который заметил мышь и ещё не решил, стоит ли тратить силы.

Я заставляю себя затянуться и выдохнуть дым, не отводя взгляда, хотя внутри всё орёт: отвернись, уйди.

Он чуть наклоняет голову. И улыбается.

Одним уголком рта, даже не улыбка, а тень ухмылки, и читается эта тень однозначно: я тебя вижу, и мне плевать, что ты видела.

Он поднимает руку, медленно, будто у нас впереди вся ночь, и задёргивает штору.

Я сижу ещё минуту и смотрю на тёмное окно. Сигарета догорела до фильтра и жжёт пальцы, а я даже не заметила.

Туплю окурок о перила, ухожу с балкона, запираю дверь.

Ложусь на матрас, брошенный прямо на пол среди коробок, и долго лежу с открытыми глазами, и слушаю, как колотится сердце.

И только под утро понимаю: он не выглядел как человек, которого застали. Он выглядел как человек, который позволил себя увидеть.

Эльдар

Она стояла на балконе и курила. Новенькая. Та квартира пустовала два месяца, я привык к темноте в том окне, а теперь в нём свет и девчонка с сигаретой, и из всех ночей она выбрала именно эту.

Выключаю лампу на кухне, сажусь на стул в темноте, разминаю пальцы. Костяшки саднят, кожа содрана на двух, указательном и среднем правой. Не сильно, бывало хуже.

Она видела.

Стояла и смотрела, и не отвернулась, и зацепило меня именно это. Не то, что заметила кровь: через двор, ночью, хрен разберёшь. Может, решила, что я резал мясо. Может, вообще не поняла, на что смотрит.

Но она не отвернулась.

Откидываю голову назад, закрываю глаза. Телефон вибрирует на столе, скорее всего Руслан, спрашивает, как всё прошло. Не беру.

Как прошло. Нормально прошло. Лёша Ковальчук полгода был должен Марату и думал, что можно просто не отвечать на звонки, а оказалось, что нельзя. Я объяснил это его лицу, его лицо согласилось, и он заплатит к пятнице.

Ничего нового.

Иду в ванную, стягиваю футболку, включаю душ. Горячая вода бьёт в плечи, я стою, упёршись ладонями в стену, и думаю о ней.

Маленькая, тонкая, волосы в темноте толком не разглядел. Зато разглядел, как она держала сигарету: не между указательным и средним, а между средним и безымянным, странный жест, почти манерный, но не нарочитый. Привычка.

И глаза. Она смотрела не мигая, и огонёк от сигареты отражался в её любопытных зрачках.

Она даже не дернулась, когда я посмотрел. А дёргаются все. Даже мужики, которые считают себя жёсткими, отводят взгляд первыми, и это не хвастовство, а факт, с которым я живу уже много лет. В моём лице есть то, от чего люди делают шаг назад раньше, чем успевают подумать.

А она стояла и курила, и смотрела на меня, как на вид из окна. Как на ночной пейзаж.

Либо смелость, либо она вообще не поняла, во что вляпалась.

Выключаю воду, вытираюсь. В зеркале моё лицо, и я привычно не задерживаю на нём взгляд: шрам на левой скуле, крыло татуировки, уходящее за ухо, синяки под глазами, давно ставшие частью анатомии.

Ложусь. Потолок в трещинах.

Достаю телефон, набираю Руслану.

— Чисто. Заплатит.

— Руки?

— Жить буду.

— Эл, Марат сказал, в субботу…

— В субботу буду.

Сбрасываю, кладу телефон экраном вниз.

И лежу в темноте, и думаю о том, как она держала сигарету. И о том, что мне почему-то важно оказаться утром во дворе раньше, чем она выйдет из подъезда.

Алёна

Будильник в семь. Четыре часа сна. Зеркало в ванной ещё не повешено, поэтому я крашусь, глядя во фронтальную камеру телефона, и результат соответствующий.

Кофе нет. Турка в одной из двенадцати коробок. Я стою посреди кухни в юбке и лифчике и понимаю, что рубашка, которую я погладила вчера — единственный осмысленный поступок за весь переезд, — висит на балконе.

На балконе. Который напротив его окна.

Стою секунду, потом мысленно посылаю себя к чёрту, выхожу и снимаю рубашку с сушилки, и почти справляюсь с тем, чтобы не посмотреть на его окно. Штора задёрнута, серая ткань неподвижна, и он может спать, а может, вообще ушёл ещё ночью, а может, мне всё это приснилось.

Не приснилось. Я знаю, что не приснилось, потому что до сих пор чувствую этот тяжёлый взгляд как отпечаток на коже.

Одеваюсь. Белая рубашка, заправленная в серую юбку, волосы в низкий хвост, серёжки, которые Катя подарила мне на двадцать три, маленькие золотые полумесяцы. Сумка через плечо, кеды, потому что каблуки, конечно же, в коробке.

Выхожу из подъезда.

Солнце уже раскочегарилось. Двор маленький, замкнутый со всех сторон стенами нашего же дома: лавочка, детская площадка, три тополя. От моего крыла до его несколько метров утоптанной земли и пара клумб.

Я разворачиваюсь к арке и вижу его.

Он сидит на лавочке чуть поодаль. Нет, не сидит — расположился, как будто лавочка принадлежит ему, и двор принадлежит ему, и утро тоже. Одна рука раскинута на спинке, ноги вытянуты, в другой бумажный стакан с кофе.

И я вижу его при свете.

У меня перехватывает дыхание, и это злит, и я тут же давлю злость в себе, потому что ну уж нет. Нет-нет-нет. Этот человек вчера смывал чужую кровь с рук, и мне плевать, как он выглядит.

Но я всё равно вижу. Тёмные волосы чуть длиннее, чем обычно носят, падают на лоб, и он их не убирает. Скулы резкие, будто лицо вырезано из твёрдого дерева, на левой белый шрам. Брови тёмные и прямые, а под ними глаза. Серые. Светлые и серые, как колючее зимнее небо.

Татуировка на шее уходит за ухо и скрывается под чёрной футболкой, и я вижу только край, крыло или перо. А руки, господи, его руки: предплечья, покрытые рисунками, вены, длинные, чуть побитые пальцы и тяжёлое серебряное кольцо на среднем.

Он поднимает взгляд. И я понимаю, что он меня ждал.

— Доброе утро, соседка.

Голос низкий, чуть хриплый, с ленцой. Так звучит человек, который никогда никуда не торопится и не повышает голос.

У меня бегут мурашки по рукам, и я поджимаю губы. Ненавижу реакции тела, которые невозможно ни спрятать, ни контролировать.

— Доброе, — отвечаю и иду дальше, к арке.

— Тебе стоило испугаться.

Я останавливаюсь. Оборачиваюсь.

Он смотрит на меня поверх стакана, и на его лице всё та же ухмылка.

— Того, что ты… — начинаю я и сама не знаю зачем.

— Заметил тебя. Когда мыл руки, — заканчивает он. — Да. А ты курила. И сигарету держала между средним и безымянным. Необычно.

Он заметил, как я держу сигарету. Не просто увидел, а изучил и запомнил. В три часа ночи, в темноте, через пятнадцать метров.

— Тебя не беспокоит, что я видела? — спрашиваю я ровно, и это единственное, чем я могу гордиться в это утро.

Он отпивает кофе. Медленно. Смотрит на меня поверх крышки.

— А тебя не беспокоит, что ты не позвонила в полицию?

Я открываю рот. Закрываю. Он прав. Почему я не позвонила?

— Я не знаю, что именно видела.

Он встаёт, и оказывается выше, чем казался через окно, метр восемьдесят пять, может, больше. Делает шаг ко мне, но не подходит близко, останавливается в полутора метрах, и полтора метра с ним ощущаются как вторжение.

— Верно. Вдруг это была краска? Или томатный сок. Или я убил человека и расчленил труп в своей квартире...

Я сглатываю, и он замечает это, и уголок его рта удовлетворённо дергается вверх.

— Я Эльдар. Но все зовут Эл.

Он не протягивает руку. Просто стоит и ждёт.

— Алёна.

— Алёна, — повторяет он, и моё имя в его голосе звучит иначе, медленнее и тяжелее, как будто он пробует его на вкус. — Не опаздывай на работу, Алёна. И старайся не пялиться в чужие окна, когда куришь ночью. Мало ли, что ещё можно увидеть.

Он проходит так близко, что я чувствую тепло его тела плечом, и идёт к своему подъезду. Я смотрю ему в спину: чёрная футболка, джинсы, тяжёлые ботинки, и на секунду ветер поднимает ткань, и открывается полоска загорелой кожи над поясом с краем ещё одной татуировки.

Он не оборачивается. И он точно знает, что я пялюсь. Ненормальная.

Я иду к метро и думаю: я не позвонила в полицию не потому, что растерялась. Я не позвонила, потому что мне не было страшно.

А вот это уже звоночек. Эта мысль пугает по-настоящему.

Алёна

«Вестник» — интернет-издание про городскую культуру, затерянное на четвёртом этаже бизнес-центра у Курской. Стеклянные стены, кофемашина, работающая через раз, и главред Вика, которая выглядит как человек, способный убить взглядом.

— Ты наш новый автор лонгридов и имеешь право знать, — сообщает она, не отрываясь от экрана. — Предыдущий уволился, потому что выгорел. Будь добра, не повторяй его участь.

— Постараюсь.

— Не надо стараться, делай.

Эта женщина мне нравится.

Меня сажают у окна, дают ноутбук и логин от внутренней системы. Моя соседка по столу — Маша: двадцать шесть, копирайтер, рыжие волосы и россыпь веснушек по носу.

— Кофе из машины не пей, — шепчет она. — Там такой вкус, как будто кто-то постирал носки и отжал в чашку. Я хожу в кофейню на углу. Будем ходить вместе.

К обеду я уже знаю, что Маша живёт с парнем, который «вообще-то нормальный, но иногда хочется его задушить», что Вика уходит в семь вечера и ни минутой позже, и что дизайнер Лёша влюблён в Вику и все об этом знают, кроме Вики.

Обычная московская редакция. Обычная жизнь.

Я пишу черновик своего первого материала, про заброшенные кинотеатры в спальных районах, и ловлю себя на том, что перечитываю одно предложение четвёртый раз. Потому что думаю не о кинотеатрах.

Я думаю о крови на руках.

Достаю телефон. Набираю Кате.

— Ну как квартира? — спрашивает она вместо приветствия.

— Нормально. Слушай, странный вопрос. Если бы ты увидела, как сосед моет окровавленные руки ночью, ты бы позвонила в полицию?

Пауза.

— Ты серьёзно?

— Гипотетически.

— Лен, ты же журналист. Ты знаешь ответ. Конечно, позвонила бы.

Я вздыхаю.

— Ты не позвонила.

— Гипотетически. Он просто увидел меня и не стал тушить свет или прятаться и я...

— Алёна!

— Может, он просто… порезался. Или мясо разделывал. В три ночи.

— Или убил кого-то. В три ночи. Что тоже вариант.

— Он сегодня так же сказал. Встретила у подъезда. Очень похоже на то, что он ждал меня.

Я молчу. Катя вздыхает.

— Он угрожал?

— Что? Нет. Не похоже, он просто... Не знаю... Решил познакомиться?

— Он горячий?

— Это не имеет отношения…

— Он горячий.

— Катя.

— Окей, окей. Будь осторожна. И купи перцовый баллончик. И замки проверяй, и чуть что — звони мне! Не хватало еще маньяка-соседа на новом месте.

Я сбрасываю и открываю инсту. Набираю адрес дома, дурацкая привычка, журналистская паранойя, и листаю геотеги. Ничего полезного: фотки двора, чья-то собака, закат с балкона.

А потом я нахожу его.

Не аккаунт, а чей-то репост. Эл молотит боксёрскую грушу, без футболки, и я на секунду забываю, зачем вообще его искала.

Пресс. Татуировки по всей левой стороне: рёбра, бок, рука до запястья, чёрная вязь и графика, которую я не могу разобрать на маленьком экране. Шрам на правом боку длинный и грубый — точно не от операции. И эти руки, перемотанные бинтами, с ободранными костяшками, бьют в грушу так, что слышно даже через немое видео.

Двадцать тысяч просмотров. Комментарии от девчонок: огонь, сердечки, «женись на мне». И один комментарий от аккаунта с ником «ruslan.034»: «Зверь».

Я закрываю инстаграм.

Он не мясник и не повар. Он боец, и в три часа ночи он смывал с рук чужую кровь.

Мне нужно держаться от него подальше.

Я открываю черновик и заставляю себя работать.

К вечеру написано три тысячи знаков. Вика кивает: «Неплохо, но надо докрутить». И из уст этой требовательной женщины это звучит как Пулитцеровская премия.

Еду домой. От Курской до Бауманской одна остановка, и я всё равно втискиваюсь в вагон, потому что ноги гудят, и стою, держась за поручень, и думаю о том, что в моей жизни всё наконец нормально. Новый город, новая работа, новая квартира. Я уехала из Питера, чтобы начать с чистого листа, без маминых молчаливых упрёков, без Максима, без всего, что тянуло ко дну.

И в первую же ночь получила мужчину с кровью на руках и ухмылкой, от которой у меня дрожат колени.

Выхожу из метро. Иду через двор. Лавочка пустая, в его окне темно. И зачем я только проверяю...

Поднимаюсь к себе. Варю макароны на плитке, которую чудом нашла в коробке с надписью «КНИГИ», потому что логика при переезде — отдельный вид безумия. Ем стоя у кухонного окна.

Его окно загорается в десять вечера.

Я вижу, как он входит в кухню и достаёт что-то из холодильника. На нём серая майка без рукавов, и видно татуировки на обоих плечах и повязку на правой руке, в районе костяшек. Он двигается по кухне с грацией человека, который точно знает, сколько места его тело занимает в пространстве.

Мне нужно задёрнуть шторы. Перестать пялиться, он сам мне это сказал.

Я не задёргиваю.

Он поднимает голову. Смотрит в моё окно. И я стою с тарелкой макарон, как идиотка, и смотрю в ответ.

Он поднимает свой стакан, в нём плещется что-то тёмное, и, судя по всему, алкогольное, и он чуть наклоняет его в мою сторону. Молчаливый тост через пятнадцать метров ночного воздуха.

Я показываю ему тарелку макарон.

Он смеётся. Я не слышу, но вижу: откинутая голова, белые зубы, и на секунду он выглядит не опасным, а просто молодым парнем, которому смешно.

Потом ставит стакан, подходит к окну и пишет пальцем на стекле задом наперёд, медленно, чтобы я успела понять, по одной.

З. А. К. Р. О. Й. Ш. Т. О. Р. У.

Я беру со стола маркер, чёрный, перманентный, и пишу на стекле в ответ, так же зеркально:

Н. Е. Т.

Он замирает. Смотрит. Медленно качает головой, и лицо у него меняется: ухмылка сползает, остаётся тяжёлый, серьезный взгляд.

И до меня доходит, что он не шутил. Он действительно хотел, чтобы я закрыла шторы. Не потому, что ему есть что скрывать — свою штору он может задернуть и сам.

А потому, что мне есть чего бояться. Потому что он будет наблюдать.

Он задёргивает свою штору. Свет гаснет.

Я стою в темноте и слушаю, как колотится сердце.

Буквы на стекле не отмоются ни завтра, ни через месяц, и, судя по всему, я только что подписала важный документ не прочитав условия.

Эльдар

Четвёртая ночь. Она снова на балконе. Курит.

Я сижу в темноте и смотрю на огонёк её сигареты. Она меня не видит, у меня не горит свет, я просто тень за стеклом. Но я вижу её: профиль в свете уличного фонаря, линия шеи, когда она запрокидывает голову и выдыхает дым вверх.

Она красивая. Не так, как девчонки, которые живут на бьюти-процедурах, не ухоженно-красивая. Красивая, как случайный кадр, как уличная кошка, которая сверкает на тебя глазами ночью, и ты не можешь отвести взгляд.

Мне это не нужно.

Я повторяю это себе каждый вечер. У меня есть работа, есть Марат с его субботами в подвале на Варшавской, есть люди, которые должны деньги, и другие люди, которые платят мне за то, чтобы я напоминал первым, сколько, кому они должны и как давно. Есть мотоцикл, квартира и жизнь, в которой нет места для чокнутой девчонки с макаронами, без инстинкта самосохранения и с маркером на стекле.

Она тушит сигарету и уходит в квартиру.

Я откидываюсь на стуле и закрываю глаза.

Проблема в том, что я не могу перестать о ней думать, и это раздражает. Я контролирую всё: своё тело, свой график, свои эмоции, людей вокруг. Я научился этому еще в детстве, когда понял, что единственный способ выжить в мире, куда меня засунули, — быть тем, кого боятся, а не тем, кто боится. С тех пор я не терял контроль ни разу.

А тут девчонка в окне. Которая написала «нет» на стекле маркером. Перманентным маркером, который хрен отмоешь. Ненормальная.

Она меня не боится.

Либо она самая смелая, из всех кого я знаю, либо самая безбашенная, и я не знаю, что из этого заводит меня больше.

Телефон. Руслан.

— В субботу два боя, — сообщает он. — Марат поставил тебя на второй.

— Кто?

— Виталик. Тот, с Выхино.

— Который весит сотку?

— Сто три.

Я вешу восемьдесят девять. Разница четырнадцать кило. Марату плевать, и Маратовским клиентам, которые ставят деньги на подвальные бои без правил, тоже.

— Ладно.

— Эл, ты мог бы…

— Что?

— Ничего. Ладно. В субботу.

Руслан хочет сказать, что я мог бы уйти. Найти нормальный клуб. Тренировать, а не драться. Он заводит эту песню раз в месяц, и раз в месяц я не отвечаю.

Я не ухожу, потому что мне нечем это заменить. Адреналин, боль, момент, когда мир сужается до двух рук и одного противника, и всё остальное — прошлое, детдом, шрамы — исчезает. Мне нужен этот подвал.

Но это мой выбор, и мне не нужно, чтобы кто-то смотрел на меня через окно и решал, что знает, кто я.

Пятница. Я провожу день в зале: груша, спарринг с Артёмом, растяжка, душ. Забираю мотоцикл с парковки у дома, чёрный Kawasaki, единственная вещь, которую я люблю без оговорок. Вечером еду к Марату обсудить субботу.

Офис Марата — задняя комната за барбершопом на Таганке. Кожаное кресло, сигары, охранник у двери. Марат это седина и золотые часы, и прямо сейчас он смотрит на меня поверх очков.

— Виталик бык, — роняет он. — Но медленный. Ты быстрее.

— Я знаю.

— Третий раунд. Не раньше. Клиенты хотят шоу.

Три раунда с человеком, который весит на четырнадцать кило больше, и мне нельзя вырубить его раньше, потому что люди, поставившие деньги, хотят зрелище.

— Понял.

— Эл. — Марат наклоняется вперёд. — Не подведи.

Я не подвожу. Никогда.

Еду домой. Двор, арка, мотоцикл на своё место у бордюра. Десять вечера. Поднимаю голову и вижу свет в её окне.

И её. Она стоит у подоконника с кружкой в руках, волосы распущены и, оказывается, они у нее длинные, ниже лопаток. Майка ей явно великовата и сползает с одного плеча.

Она смотрит вниз. На меня.

Я снимаю шлем, провожу рукой по волосам и стою так, задрав голову, потому что не могу заставить себя не смотреть.

Она поднимает кружку. Тот же жест, который я сделал со стаканом два дня назад. Молчаливый тост.

Ненормальная.

Качаю головой и иду к подъезду. На втором этаже останавливаюсь. Её крыло через двор, но дом замкнутый, и по галерее второго этажа можно пройти в любую секцию, минуя двор и домофон. Можно.

Мне приходится приложить усилие, чтобы сдвинуться с места. Поднимаюсь к себе. Захожу в квартиру.

И отдёргиваю штору.

Алёна

Суббота начинается с того, что Маша звонит мне в десять утра и кричит: «Мы идём в бар вечером, ты тоже, никаких отказов, для новеньких это обязаловка!»

Я не хочу в бар. Я хочу разобрать коробки, дописать лонгрид и посмотреть три серии «Тёмных начал», которые откладывала неделю. Но Маша не принимает «нет», у неё в этом смысле есть нечто общее с одним моим соседом, и к восьми вечера я стою у зеркала, которое наконец висит на своём месте, и пытаюсь понять, не слишком ли это.

Чёрное платье. Не то чтобы короткое, но и не то чтобы длинное, до середины бедра, с тонкими бретелями, чуть свободное, но при движении обрисовывает всё что нужно. Я купила его в Питере на распродаже и надевала ровно ноль раз. Можно подумать, я планирую сегодня заводить знакомства. Хотя, почему бы и нет? Я свободная женщина, и могу делать всё, что захочу.

Волосы распущены. Тушь, бальзам для губ, серебряная цепочка, кеды, потому что каблуки я так и не нашла.

Платье и кеды. Катя бы одобрила.

Выхожу из подъезда. Вечер тёплый и густой, во дворе пахнет скошенной травой и шаурмой из ларька за углом.

Его мотоцикла нет. В окнах темно. Ну и хорошо.

Мы с Машей и Лёшей-дизайнером идём в бар на Покровке, маленький и шумный, с хорошим джином и плохим светом. Я пью «Негрони» и слушаю, как Маша рассказывает историю про то, как Вика однажды выгнала рекламодателя из офиса, потому что он назвал её «деточка».

— Она его буквально выставила. Взяла за локоть и вывела. Он был в два раза больше неё. Мы аплодировали, — заканчивает Маша, и Лёша кивает с видом человека, пережившего религиозный опыт.

Мне с ними нормально, по-человечески хорошо. Новые люди, которые ничего обо мне не знают: ни про маму, ни про Максима, ни про то, как я три месяца не выходила из квартиры после всего. Здесь я просто Алёна, новый автор лонгридов, которая пьёт «Негрони» и смеётся в правильных местах.

Иду к барной стойке за вторым коктейлем. Стою, жду бармена. И чувствую взгляд.

Не рассеянный, когда кто-то посмотрел случайно и отвернулся. Этот точечный, физический, как палец, который ведут по позвоночнику от затылка вниз.

Я оборачиваюсь, подозревая худший вариант.

Он сидит в дальнем углу бара. Чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, серебряная цепь на шее, и видно край татуировки на груди, ключицу и линии, уходящие вниз. Рядом двое парней, оба крупные, оба коротко стриженные, и рыжий, с широким лицом, что-то ему говорит, но он не слушает.

Он смотрит на меня.

Серые глаза неподвижные и тяжёлые, и от них у меня слабеют колени. Он не улыбается и не ухмыляется, просто ведёт взглядом медленно, сверху вниз, от лица к ключицам, к груди, ниже, к бёдрам, к подолу платья, к голым ногам, и обратно. Не раздевает взглядом, а как будто перебирает то, что уже считает своим, и прикидывает, что с этим делать дальше.

У меня горит лицо, шея, всё, и я объясняю это тем, что меня бесит его взгляд, бесит то, как собственнически он смотрит на малознакомого человека.

Я отворачиваюсь к стойке, руки дрожат.

— «Негрони», пожалуйста.

— Замени на что-нибудь покрепче, — раздаётся за моей спиной низкий голос. — Ей понадобится.

Я поворачиваю голову. Он стоит рядом, слишком близко, одну руку положил на стойку, и я вижу побитые костяшки, серебряное кольцо и вену, которая идёт от запястья вверх по предплечью и исчезает под закатанным рукавом.

— Я сама решу, что мне пить.

— Разумеется. — Он чуть наклоняется, и его губы оказываются на уровне моего виска, и я чувствую дыхание на коже, и мне хочется одновременно отодвинуться и придвинуться ближе. — Но ты стоишь в баре одна, в платье, от которого у половины зала проблемы с концентрацией. И мне нужно знать, с кем ты пришла.

— Это ещё зачем?

— Хочу убедиться, что уйдешь ты с тем же человеком, а не с местным колоритом. Не хочу, чтобы полиция потом тёрлась у моего дома. Это было бы... Неудобно.

Я поворачиваюсь к нему полностью, и я совершенно точно не рассчитывала оказаться с ним так близко лицом к лицу. Я вижу каждую ресницу, пирсинг в брови, маленькую серебряную штангу, которую раньше не замечала, и тонкий шрам на скуле ещё ближе.

— Я с коллегами. А ты? Вдруг я всё же решу вызвать полицию, будет полезно указать и на твоих гипотетических подельников.

— С друзьями.

— Те двое? — киваю в сторону его угла.

— Руслан и Артём. Они безобидные.

— А ты?

Он смотрит на меня долгую тягучую секунду.

— Нет. Я нет.

Бармен ставит мой коктейль. Я беру его, и наши пальцы едва не соприкасаются на стойке, миллиметр, и я чувствую жар его кожи.

— Приятного вечера, Эл, — бросаю я и ухожу к своему столику.

Иду ровно, на кедах, спина прямая, коктейль не дрожит в руке, и я понимаю, что мой организм профессионально врёт, потому что внутри я горю.

Маша смотрит на меня, когда я сажусь.

— Кто это? — И глаза у неё размером с блюдце.

— Сосед.

— Сосед?! У меня соседи — бабка с кошками и семья с тремя детьми. А у тебя ЭТО?!

Лёша печально допивает пиво.

Я делаю глоток и не смотрю в его сторону. Не смотрю. Пять минут, десять, пятнадцать, и всё это время его взгляд лежит у меня между лопаток.

К полуночи его угол пустеет. Я замечаю это раньше, чем убеждаю себя, что мне всё равно.

— Кстати, — оживляется Лёша, — тут пацаны зовут на Варшавскую. Бои в подвале, без правил. Говорят, зрелище.

Маша уже вцепилась мне в запястье.

— Мы едем. Алён, мы едем, это же такой материал!

И вот тут мне нужно сказать «нет». У меня отличная фраза наготове, про лонгрид и про воскресенье.

Я допиваю коктейль и беру сумку.

Эльдар

Полночь. Варшавская. Подвал под автосервисом, куда ведёт железная лестница с обваренными наспех перилами, и внизу бетонный пол, голые лампы на проводах, человек сорок вокруг ринга, если можно назвать рингом очерченный мелом квадрат. Пахнет потом, бензином из смотровой наверху и деньгами, хотя деньги не пахнут ничем, это я придумал.

Мой мир.

Виталик — сто три кило, бритый череп, руки как брёвна. Он разминается в своём углу, крутит корпусом, и половина зала ставит на него, потому что он больше, а людям удобно верить, что больше значит сильнее. Я эту веру кормлю, а она кормит меня.

Логика ошибается, и на ошибке логики Марат зарабатывает больше, чем на самих боях.

Сижу на скамье, и Руслан бинтует мне руки. Бинты старые, застиранные, пальцы у него двигаются быстро и сами, он делал это сотни раз и давно не смотрит, что делает. Смотрит он мне в лицо, и я знаю зачем. Пытается понять, в каком я состоянии.

— Третий раунд, — напоминает он. — Не раньше.

— Я знаю.

— И не покалечь его.

— Ничего не обещаю.

Руслан качает головой и затягивает узел чуть туже, чем нужно, единственный доступный ему способ выругаться. Он мой единственный друг, не потому что понимает меня, а потому что он единственный, кто остался. Мы из одного детдома. Он вышел оттуда и построил себе жизнь из простых, скучных, надёжных деталей: автосервис, жена, ребёнку два года, ипотека на двадцать лет, от которой он ноет каждый месяц с таким удовольствием, что гордость сочится из всех щелей. А я вышел и построил себе вот это. Подвал на Варшавской и кровь под бинтами.

Звонок.

Выхожу в круг. Виталик напротив, массивный и потный, глаза маленькие и злые, и злость у него настоящая, не рабочая. С такими проще. Злость сокращает диапазон атак, а человек с маленьким диапазоном предсказуем.

Публика шумит. Марат сидит в первом ряду, рядом с ним люди в дорогих часах, приехавшие сюда почувствовать себя живыми за наш счёт, и я привык не разглядывать их лица, потому что больше я за это не получу.

Первый раунд я танцую. Двигаюсь, ухожу с линии, не бью всерьёз, даю ему поверить, что он меня достаёт. Он и достаёт, дважды в корпус, и рёбра вспыхивают, и я держу, потому что это часть шоу, а Марат покупает шоу, а не победу. Победу он получает бесплатно, к ней прилагается моя фамилия в его расписании.

Второй раунд. Позволяю прижать себя к канатам, и это единственное место, где я честно рискую: если он поймает меня здесь всерьёз, разговаривать со мной будут через капельницу. Удар в челюсть, голова мотается, во рту медь. Толпа орёт. Виталик решает, что побеждает, и по тому, как меняется гул, слышно, что ставки поехали вверх.

Третий раунд.

Я перестаю танцевать.

Три удара, в печень, в челюсть и в висок, коротко и без замаха, и между первым и третьим проходит меньше секунды, а внутри у меня наступает та самая пустая тишина, ради которой я сюда и хожу. Сто три кило складываются пополам и ложатся на бетон. Тишина в зале. А потом рёв, от которого дрожат лампы.

Марат улыбается. Не мне, конечно. Цифрам.

Руслан уводит меня в подсобку, я сажусь на ящик, и он осматривает рёбра. По левому боку расползается синяк, фиолетовый и злой, завтра он станет зелёным, послезавтра жёлтым.

— Сломано?

— Нет. Ушиб.

— Уверен?

— Руслан. Я знаю, как чувствуется сломанное ребро. Это не оно.

Он протягивает бутылку воды, я пью. Руки дрожат от адреналина, привычная дрожь, которая пройдёт в течении часа, и я всегда жду этого, как отлива.

— Там девчонка, — роняет Руслан.

— Где?

— В зале. Та, из бара. Зашла перед третьим раундом.

Я замираю. Вода останавливается на полпути ко рту, и первое, что происходит у меня в голове, это не мысль, а короткий расчёт: сколько людей в зале, кто из них Маратовы, кто чужие, кто мог её разглядеть и запомнить.

— Какого хрена?

— Вот и я думаю, какого хрена. Она с рыжей подругой, стоит у входа, по виду в шоке.

Встаю. Рёбра протестуют, мне плевать. Иду к двери, открываю и вижу её.

Алёна стоит у стены, рядом с ней рыжая, Маша, наверное, коллега из бара, и я успеваю подготовиться к шоку, к страху, к брезгливости, ко всему тому набору, который я читаю на лицах уже десять лет и научился не принимать близко.

На её лице нет ничего из этого набора.

Ярость.

Она смотрит на мой голый торс, на синяки, на кровь, и в её глазах не ужас, а чистая горящая злость, и я не сразу понимаю, на кого именно она злится. Версий три, и все три мне не нравятся.

— Вы, — и голос у неё тихий и острый, как лезвие, — больные. Все вы.

Маша дёргает её за руку: «Алён, пойдём, пойдём». Но Алёна не двигается. Она стоит и смотрит на меня, и я стою и смотрю на неё, и между нами три метра и запах крови.

— Тебе здесь не место.

— А тебе?

Делаю шаг к ней. Обычно этого шага хватает, чтобы человек оказался на полметра дальше, чем был, и не заметил, как это вышло. Она не отступает. Маша отступает за двоих, а Алёна стоит и смотрит мне в глаза снизу вверх, потому что я выше на голову, и в её глазах не только злость.

Я вижу беспокойство. За меня.

И от этого у меня внутри всё сдвигается с места. Виталик за три раунда не сделал со мной ничего похожего, и я стою и злюсь, и злюсь не на неё, а на собственную реакцию, потому что реакция означает, что у меня появилось место, куда можно попасть.

— Иди домой, Алёна. — Голос выходит грубее, чем я собирался, и это правильно, потому что если он прозвучит мягко, я сделаю то, о чём мы оба пожалеем, хотя пожалеем по разным причинам.

— Нет.

Это слово. Опять это слово. Она написала его маркером на стекле, а теперь произносит мне в лицо, и каждый раз оно звучит как вызов, и каждый раз я завожусь от него, как от зажигалки, поднесённой к бензину.

— Не проверяй мои границы, — предупреждаю тихо, наклоняясь. — Они ближе, чем ты думаешь.

Она не отступает и не моргает. Стоит так близко, что я чувствую её духи, лёгкие и цветочные, абсолютно неуместные в подвале, где воняет потом, от меня в том числе, и от этой неуместности мне почему-то хочется вывести её отсюда за локоть и никогда больше не пускать в места, где я бываю.

— У тебя кровь на губе.

И поднимает руку. Медленно, давая мне время понять, что она делает, и я не двигаюсь, и потом уже поздно. Её пальцы, тонкие и прохладные, касаются моего подбородка. Не губ, а чуть ниже, где кровь стекла и засохла. Она стирает её большим пальцем.

Я перестаю дышать.

Её кожа на моей, первое прикосновение за все эти дни перегляделок через двор, лёгкое и ничего не значащее, а у меня темнеет в глазах. Внутри что-то трескается, и этот треск звенит в ушах.

Она убирает руку, смотрит на свой палец. Потом переводит взгляд на меня.

— Иди домой, Эл, — возвращает она мне мой же голос и мои же слова. И уходит.

Подруга семенит следом. Дверь закрывается.

Я стою и смотрю на закрытую дверь, и Руслан за моей спиной молчит, потому что видит то, что я чувствую, и у него хватает ума не комментировать. За стеной ревёт зал, кто-то считает деньги, кто-то поднимает с бетона Виталика, всё идёт своим порядком, и только у меня на подбородке горит место, где она меня коснулась. Маленький невидимый ожог.

Я в глубокой заднице. И самое поганое, что вместо выводов я уже прикидываю, во сколько она завтра выйдет во двор.

Алёна

Воскресенье. Дождь стеной, такой, что в комнате темнеет к полудню.

Утром, ещё до дождя, привезли кровать. Двое грузчиков занесли её по частям, собрали за двадцать минут, попросили расписаться и ушли, оставив в прихожей гору картона и мокрые следы сорок пятого размера. Я стояла и смотрела на эту кровать посреди комнаты с голыми стенами и вдруг поняла, что до сегодняшнего дня я тут не жила. Я тут пережидала, как на вокзале.

Потом я разобрала половину коробок. Посуда встала в шкаф, книги заняли полки в два неровных ряда, матрас переехал с пола туда, где ему положено быть. К обеду я устала настолько, что решила считать остальное трофеем следующих выходных, задвинула коробки к стене и договорилась с собой их не видеть.

И вот теперь у меня ноутбук с недописанным лонгридом, чашка растворимого кофе, потому что турка так и не нашлась, и окно, по которому стекает вода.

Я не могу работать.

Я думаю о том, как стёрла кровь с его лица. Зачем? Что на меня нашло? Я увидела его побитым, в синяках, с этим кошмаром на рёбрах, и вместо того, чтобы уйти, как поступил бы любой вменяемый человек, подошла и потрогала.

Я его потрогала. Как ребёнок.

И теперь у меня в памяти горит ощущение его кожи, горячей и шершавой от щетины. И то, как он замер. Он не вздрогнул, не отшатнулся, он именно замер, всем телом сразу. Так замирают, когда не понимают, что делать с происходящим, и я строю из этого версию, которая мне не нравится: к нему давно никто не прикасался просто так. Не в бою, не в драке, не по делу.

Отпиваю кофе и говорю себе: хватит.

Он дерётся за деньги в подвале. Он связан с людьми, от которых нужно бежать, а не подходить к ним с глупыми фразами. Он опасный, реально опасный, не книжный плохой мальчик с мотоциклом и ухмылкой, хотя мотоцикл и ухмылка в наличии. Он человек, чья жизнь пропитана насилием.

Я уехала из Питера, чтобы перестать быть девочкой, которая позволяет себя разбирать по частям. Максим не бил, Максим разговаривал. «Ты слишком много думаешь», «ты делаешь из мухи слона», и всё это ровным голосом, так что спорить было невозможно, потому что спорить означало подтверждать диагноз. За три года я разучилась доверять собственным ощущениям, разучилась выходить из дома без тахикардии в лифте, а когда наконец ушла, обнаружила, что не помню, какая музыка мне нравится.

Восемь месяцев терапии, чтобы вернуть себе хотя бы музыку. Новый город, новая работа, новая я, и всё это стоило мне слишком дорого, чтобы отдавать наработанное за морозные серые глаза и хриплый голос.

Стук в дверь.

Я замираю. Кто? Я никого не жду, Маша бы позвонила, соседи со мной не знакомы, курьеру нечего доставлять.

Встаю, иду к двери, смотрю в глазок.

Он.

Мокрый насквозь. Волосы прилипли ко лбу, чёрная футболка ко всему остальному, и он стоит у моей двери с бумажным пакетом в руке, и на пакете логотип кофейни, которая через два двора отсюда.

Я открываю. Не знаю зачем. Это как с полицией, которую я не вызвала, и шторой, которую не задёрнула: я делаю не то, что правильно, а то, чего не могу не делать, и мне давно пора признать, что это одна и та же линия поведения, а не серия случайностей.

— Ты мокрый.

— На улице дождь, — отвечает он с видом человека, сообщающего свежую новость.

— Как ты узнал мою квартиру?

— Третий этаж, окно напротив моей кухни. Несложная геометрия.

Он протягивает пакет. Я беру, он тёплый и пахнет корицей.

— Что это?

— Круассаны. И кофе. У тебя вчера на подоконнике стояла кружка с надписью «Мне нужен кофе и ещё один выходной». Я не знаю, что еще тебе нужно, поэтому решил дать хотя бы это.

Он читает надписи на моих кружках. Через двадцать метров и два стекла. Вероятнее всего, ещё и зумил камерой телефона, потому что без зума эту надпись с такого расстояния не разобрать.

— Спасибо. — И только теперь до меня доходит, что я стою в дверях в растянутой футболке и шортах, без лифчика, с волосами, собранными в дурацкий пучок. — Я не приглашаю тебя зайти.

— Я не просился.

Мы стоим и смотрим друг на друга. Он мокрый, в дверном проёме, и с него капает на мой коврик. Я босая, с пакетом круассанов в руках, и мне очень нужно, чтобы он не заметил, как я держу этот пакет.

— Как рёбра? — спрашиваю я и тут же себя за этот вопрос ненавижу.

— Жить буду.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который имеет значение.

Он прислоняется плечом к косяку и на долю секунды морщится, и тут же разглаживает лицо. Контроль. Даже боль у него проходит цензуру.

— Зачем ты пришла вчера? В подвал.

— Маша услышала от кого-то, что на Варшавской бои. Потащила за компанию. Я не знала, что ты…

— Что я там буду.

— Да.

— Но ты осталась. Когда увидела.

— Я…

Мне нечего возразить, потому что так и есть. Я осталась не из любопытства и не из журналистского интереса, хотя обе эти версии я себе уже предлагала и обе отклонила по дороге домой. Я осталась, потому что увидела его в меловом квадрате, быстрого и жёсткого, увидела, как его достали в корпус, и у меня внутри всё сжалось так, как сжимается только за самых близких людей.

— Я осталась, потому что ты был ранен. И рядом не было никого, кто бы…

— Кто бы что? — Он смотрит на меня, и ухмылки нет, и лицо у него становится незнакомым.

— Кто бы о тебе позаботился, — заканчиваю я и чувствую себя голой, хотя речь идёт всего лишь об уходе за ранами.

Он молчит. Долго. Дождь шумит за его спиной гулко, как в пустом ведре. Капля стекает с его волос по виску, по скуле, по шраму, и я слежу за ней взглядом, потому что смотреть ему в глаза сейчас невозможно.

— Не надо обо мне заботиться. — Голос у него глуше обычного.

— Почему?

Он отлипает от косяка, делает шаг назад, и ухмылка возвращается на лицо целиком, деталь за деталью.

— Потому что я не стою твоей заботы, Алёна.

И уходит. Мокрые следы на линолеуме в коридоре.

Я закрываю дверь и стою, прижавшись к ней спиной. В руках тёплый пакет.

Он принёс мне кофе и круассаны. Человек, который дерётся за деньги и смывает чужую кровь в три часа ночи, пришёл под ливнем и притащил мне круассаны, потому что прочитал надпись на кружке.

Я сползаю по двери на пол, сижу, обняв бумажный пакет, и слушаю дождь.

Я в беде.

Эльдар

Понедельник. Зал. Груша. Удар, удар, ещё удар, костяшки горят сквозь бинт, рёбра ноют на каждом развороте корпуса, и мне плевать, потому что боль в этом деле работает как таймер: пока болит, я здесь и ни о чём другом не думаю.

Обычно не думаю.

Артём держит лапы. Мы работаем молча, он знает, когда со мной не надо разговаривать, и я ценю в нём это больше, чем всё остальное. Ему двадцать семь, бывший борец, ушедший после травмы колена, теперь тренирует и иногда дерётся за Марата. Мы не друзья, я не умею дружить, но рядом с ним у меня не поднимается фон.

— Ты рассеянный, — замечает он после третьего раунда.

— Нет.

— Ты бьёшь мимо.

— Я бью туда, куда хочу.

Он молча поднимает бровь, и мы оба знаем, что я вру, и он не станет уточнять, а я не стану объяснять, и на этом наш диалог исчерпан на ближайшие две недели.

Я бью мимо, потому что думаю о том, как она сказала «кто бы о тебе позаботился». Без нажима, без жалости, буднично, будто озвучила очевидное. Будто забота это то, что люди по умолчанию делают друг для друга, и странно не то, что она об этом заговорила, а то, что она попала.

Обо мне не заботились. Детдом не место, где заботятся, детдом место, где считают: кто сильнее, кто с кем, кто сегодня один. Отец у меня вопрос без ответа, я его не видел ни разу и перестал придумывать ему лицо лет в девять. Мать умерла, когда мне было четыре, и от неё в памяти осталась сирень, больничная кислятина и тёплые руки на моём лице, и я до сих пор не знаю, помню я это или собрал из чужих слов.

Марат забрал меня в шестнадцать. Не из доброты, из расчёта: посмотрел, как я дерусь во дворе детдома, и увидел то, что потом подтвердилось. Быстрый, злой, терять нечего. Идеальный набор для его бизнеса, и он до сих пор считает, что оказал мне услугу, и, если честно, он её оказал.

Мне двадцать шесть. Десять лет подвалов, чужой крови, конвертов и людей, которые смотрят на меня с одним и тем же выражением. Страх удобен. На страхе всё держится, страх экономит слова.

А она смотрит иначе, и я не понимаю, что она видит, и это раздражает сильнее, чем должно.

Вечер. Еду домой, ставлю мотоцикл, поднимаю голову: свет в её окне. Она сидит за столом, ноутбук перед ней, открыт. Видимо, работает.

Поднимаюсь к себе, ужинаю стоя, смотрю, как она печатает, быстро, не отрывая глаз от экрана. Иногда останавливается, прикусывает губу, потом печатает снова, и я успеваю выучить этот цикл наизусть раньше, чем доедаю.

Если она прикусит губу ещё раз, я за себя не отвечаю.

Телефон. Марат.

— Встреча с Ильясом. Ты мне будешь нужен.

Ильяс это большие деньги и большие проблемы, и я не спрашиваю зачем, потому что знаю зачем. Я инструмент. Моя работа стоять за плечом Марата и молчать, и одного моего присутствия хватает, чтобы разговор шёл в нужную сторону.

— Буду.

Вешаю трубку. Смотрю в окно. Она подняла голову, видит, что я стою с телефоном, не знает, о чём был разговор, и не узнает.

Поднимаю руку и пишу на стекле. Буквы в обратную сторону, как в прошлый раз.

С. П. И.

Она улыбается. Берёт маркер, он по-прежнему чёрный и перманентный, и следы прошлого «НЕТ» никуда с её стекла не делись и не денутся до зимы, и выводит:

С. А. М. С. П. И.

Качаю головой. Ухмыляюсь. Задёргиваю штору.

Ложусь. Потолок в трещинах, дом старый, и я разглядываю их четвёртый год.

И тут звук сверху. Шаги, не в доме, снаружи, по кровле. Потом музыка, тихая и глухая, через перекрытие.

Встаю, бросаю взгляд в её окно. На стекле появилась маркерная стрелка вверх. Натягиваю джинсы, выхожу на лестницу и поднимаюсь на крышу, дверь всегда открыта, замок сломан уже год, и я знаю об этом, потому что человек, который это сделал — это я.

Она стоит у парапета. Наушник в одном ухе, сигарета между средним и безымянным, и смотрит на ночную Москву, на огни, на небо, тёмно-рыжее от подсветки.

Оборачивается. Не вздрагивает. Как будто ждала.

— Ты на моей крыше.

— Технически на нашей общей.

— Технически на моей половине дома.

— Технически дверь на крышу из моего подъезда не открывается, и я пришла через твой.

Подхожу ближе. Ветер шевелит ей волосы, и я чувствую её духи, те же, что в баре, и кофе, и сигарету, и я впитываю слишком много деталей для человека, который поднялся чтобы сказать «иди спать».

— Ты должна была спать.

— Ты тоже.

— Я мало сплю.

— Я заметила. — Она затягивается и выдыхает дым в сторону от меня. — У тебя свет горит до трёх каждую ночь. Потом ты выключаешь и лежишь в темноте. Ворочаешься. Я вижу.

Значит, она наблюдает за мной ровно так же, как я за ней, и по-хорошему меня это должно насторожить, потому что я не люблю, когда за мной наблюдают. Вместо настороженности под рёбрами разливается тепло, глухое и тяжёлое, и я не знаю, куда его девать.

— Бессонница?

— Кошмары.

Не знаю, зачем сказал. Я никогда никому этого не говорил, даже Руслану, хотя Руслан и так знает, десять лет наши кровати соседствовали.

Она не отвечает и не лезет с сочувствием. Стоит, смотрит на город, а потом молча протягивает мне сигарету.

Я беру. Наши пальцы соприкасаются, и я чувствую прохладу её кожи и то, как она задерживает руку, и не понимаю, случайность это или проверка.

Затягиваюсь. Лёгкие, почти без вкуса, фильтр влажный от её губ.

Мы стоим на крыше, курим одну сигарету на двоих и молчим, пока сигарета не заканчивается.

— О чём кошмары?

— О том, что я делал.

— О плохом?

— Хорошего, из-за чего снятся кошмары, не бывает.

Она поворачивается ко мне и она близко: я вижу её глаза, карие и тёплые, с золотыми крапинками у зрачка, и раньше я этого не видел, и теперь запомню навсегда.

— Ты можешь быть кем-то другим. Если захочешь.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что это я.

Я стою и смотрю на неё сверху вниз, и в голове идёт короткий понятный расчёт. Если я сейчас её поцелую, я не остановлюсь. Если не остановлюсь, я втяну её в свою жизнь. А моя жизнь это подвалы, Марат, конверты и люди, которые запоминают лица тех, кто рядом со мной.

— Иди спать, Алёна.

— Ты снова меня прогоняешь.

— Я тебя защищаю.

— От чего?

Наклоняюсь так близко, что чувствую её дыхание на своих губах, тёплое, с привкусом дыма.

— От себя.

Алёна

Среда. Грозу обещали с утра, но она приходит только к вечеру, зато вся сразу: молнии, ливень стеной, ветер, который выкручивает тополя во дворе. Метро затопило, я добираюсь на такси и всё равно промокаю насквозь, потому что от машины до подъезда тридцать секунд, и этого более чем хватает.

В квартире темно, электричество вырубило. Стою в прихожей, с меня капает, телефон показывает двадцать три процента, и я думаю о том, что зарядка мне сегодня не светит.

В одной из коробок нахожу свечи, маленькие, ароматические, лавандовые, купленные когда-то для настроения и оказавшиеся стратегическим запасом. Одну ставлю на подоконник, вторую на тумбу в прихожей. Переодеваюсь в сухое, в футболку и бельё, всё равно никто не видит.

Подхожу к окну. Его окно тёмное, как и все остальные, район лежит без света весь, и от этого двор выглядит старше лет на сто.

Молния. На секунду двор заливает белым, и я вижу внизу, у подъезда, человека. Нет, двоих. Один на земле, второй стоит над ним.

Второй — Эл.

Прижимаюсь к стеклу. Темнота, и в темноте я слышу только дождь и собственное дыхание. Ещё молния, и я вижу, как Эл наклоняется, берёт человека за грудки и поднимает, будто тот ничего не весит. Что-то говорит, я не слышу через стекло и ливень. Человек кивает, быстро и судорожно. Эл отпускает, и тот уходит к арке, спотыкаясь, и на бегу оглядывается один раз.

Эл остаётся стоять под ливнем и смотрит вверх. На моё окно.

Нет. На свечу.

Он видит свечу на подоконнике. И видит меня за ней.

Мне нужно отойти от окна и задёрнуть штору, а заодно перестать оказываться в ситуациях, где я вижу то, что видеть не должна. Я умею считывать последствия, я этим зарабатываю, я знаю, чем заканчиваются такие сюжеты у героинь, о которых я пишу лонгриды.

Но я стою.

И он стоит. Мокрый насквозь, под водой, которая льётся с неба сплошняком, и смотрит на меня.

А потом идёт к моему подъезду. Я успеваю подумать, что домофон мёртвый, и следом понимаю: раз он мёртвый, магнит отпустил, и дверь открыта кому угодно.

Шаги на лестнице, гулкие и мокрые. Второй этаж. Третий. Моя дверь.

Стук, один раз, тяжёлый, костяшками.

Я открываю.

Он в дверном проёме, и с него льёт. Волосы прилипли ко лбу, футболка стала второй кожей, и видно каждую линию тела, плечи, грудь, живот, татуировки под мокрой тканью, и то, как он дышит, тяжело, как дышат после драки.

На правой руке кровь. Снова. Немного, на костяшках, свежая и яркая, разбавленная дождём.

— Что… — начинаю я.

— Он следил за тобой.

— Что?

— Мужик. Стоял у твоего подъезда. Я его уже видел на неделе, сегодня второй раз.

Мне холодно, и не от мокрой одежды.

— Кто он?

— Я не знаю. И если это не человек из твоего прошлого, то вполне возможно, что тобой заинтересовался кто-то из моего настоящего.

— С чего бы кому-то…

— Тебе не нужно было приходить на Варшавскую.

Я чувствую, как мое лицо остывает, кровь отливает от головы.

— Он больше не придёт.

— Эл, ты не можешь просто…

— Могу. — Он смотрит на меня, и в его глазах поднимается тёмное спокойствие. — Если кто-то стоит под твоим окном ночью, я могу. И буду.

— Я тебя не просила…

— Тебе не нужно просить.

И вот здесь я должна возразить по существу. У меня есть аргументы, у меня есть образование и три года практики в текстах про то, чем такая логика заканчивается для женщин, и я знаю точное название того, что он только что сделал. Проблема в том, что мне не страшно от его слов. Мне от них тепло, и это единственное, что меня по-настоящему пугает в этой прихожей.

Мы стоим в дверях. Молния, белая вспышка, и я вижу его лицо, мокрое, напряжённое, с расширенными зрачками.

— Ты дрожишь.

— Мне холодно.

— Врёшь.

Я вру. Мне не холодно.

— Зайди.

Он не двигается. Стоит и смотрит, и я вижу, как работает его челюсть, и как он ведёт по мне взглядом: футболка, голые ноги, отсутствие лифчика, которое он замечает и не пытается сделать вид, что не заметил. Взгляд задерживается на моей груди на бесконечную секунду и возвращается к глазам.

— Если я зайду, — и голос у него ниже и глуше обычного, — я не уверен, что смогу вести себя прилично.

— Я не просила тебя вести себя прилично.

Тишина. Только дождь и моё сердце, которое пытается выбить рёбра изнутри.

Он делает шаг вперёд, через порог, в мою квартиру, закрывает за собой дверь не глядя, рукой за спину, и мы оказываемся в тёмной прихожей, где весь свет это две свечи и молнии за окном.

Он рядом, я чувствую жар его тела сквозь мокрую одежду, дождь, кожу и горькую металлическую ноту адреналина. Кровь на его руке чужая и ещё не высохла, и я смотрю на неё и думаю, что мне следовало бы задать несколько вопросов прямо сейчас.

— Дай руку.

Он смотрит на меня. Протягивает правую, побитую. Я беру её обеими ладонями, она тяжёлая и горячая, пальцы длинные, кольцо холодит кожу. Беру свечу и веду его в ванную. Включаю воду.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

— Помолчи. Посвети лучше.

Он издаёт звук который не похож на смех, но означает именно это, и светит на руку фонариком от телефона. Я мою её, осторожно, обводя пальцами ссадины на костяшках, и кровь стекает розовой водой в белую раковину, и я уже видела нечто похожее из окна напротив, только тогда вода была намного темнее, и между нами было пятнадцать метров, а сейчас нет ничего.

— Аптечка. Верхняя полка.

— У тебя аптечка на верхней полке, а ты ростом метр шестьдесят.

— Метр шестьдесят пять. У меня есть табуретка. И я еще не совсем разобралась с логистикой в этом доме.

Он тянется сам, одной рукой, через меня, и его тело на секунду прижимается к моему, мокрое, горячее и тяжёлое. Я не дышу. Он снимает аптечку, ставит на край раковины и не отодвигается.

Мы стоим в крошечной ванной, он всё ещё мокрый и всё ещё вплотную, его рука в моей, и я достаю перекись и ватный диск и обрабатываю ссадины, а он не морщится, хотя щипать должно так, что нормальный человек шипел бы.

— Ты не вздрагиваешь даже.

— Привык.

Одно слово, а за ним целая биография, и мне хватает ума не просить подробностей.

Заклеиваю костяшки пластырем, дурацким, с ромашками. На его побитых пальцах, с серебряным кольцом и татуировкой на каждой фаланге, ромашки выглядят как гости из другой галактики.

— Готово. — И я поднимаю глаза.

Он смотрит на меня сверху вниз, и на его лице нет ничего привычного: ни ухмылки, ни маски, ни контроля. Просто Эл, мокрый в моей ванной, с ромашками на пальцах, и от его взгляда я забываю, как строятся простые предложения.

— Ты, — и голос у него ломается, будто слово оказалось тяжелее, чем он рассчитывал, — не должна была мне открывать.

— Наверное.

— Ты не должна была обрабатывать мне руку.

— Наверное.

— И ты точно не должна стоять так близко ко мне, в этой футболке, и смотреть на меня так, будто я заслуживаю чего-то хорошего.

Молния, и его лицо на секунду в белом свете, и я вижу каждую деталь: серые глаза, почти чёрные от расширенных зрачков, мокрые ресницы, шрам, пирсинг в брови, приоткрытые губы, рваное дыхание.

— А ты? — шепчу я. — Ты не должен был приносить мне круассаны.

— Знаю.

— И стоять под моим окном.

— Знаю.

— И бить людей из-за меня.

— Это я буду делать в любом случае.

Тишина. Дождь. В зеркале над раковиной наши отражения: он большой, тёмный, мокрый, я маленькая рядом с ним, с запрокинутой головой.

Его рука с ромашками поднимается. Медленно. Я вижу, как дрожат его пальцы. Человек, который бьёт людей не моргнув, дрожит, когда тянется к моему лицу, и от этой дрожи у меня внутри всё проваливается.

Он не касается. Пальцы в миллиметре от моей щеки, я чувствую жар кожи и не чувствую прикосновения. Он держит руку замершую в воздухе, и смотрит на меня.

— Скажи мне уйти. Сейчас. Одно слово, и я уйду. И завтра задёрну шторы. И мы будем соседями, просто соседями.

Мой ответ вылетает одним выдохом, раньше, чем я успеваю передумать:

— Нет.

Его пальцы ложатся на мою щёку.

И мир кончается.

Его ладонь, горячая и шершавая, с перебинтованными костяшками и ромашками на пластырях, обхватывает моё лицо, и я чувствую каждую мозоль и каждый рубец его кожи на своей, и этого невыносимо много после месяцев, когда меня не трогал никто, и у меня подкашиваются ноги.

Он чувствует и ловит меня второй рукой за талию, притягивает к себе, и теперь я прижата к нему, мокрому, тёплому и твёрдому, и моя ладонь у него на груди, а под пальцами бешеное сердце.

Его сердце колотится так же, как моё.

— Алёна.

Он наклоняется, его лоб к моему, кончик носа к моему, губы в сантиметре, и я чувствую его дыхание, горячее и рваное, с привкусом мяты и дождя.

— Я не хороший человек, — шепчет он.

— Я знаю.

— Я сделаю тебе больно.

— Может быть.

— Меня это не остановит.

И он целует меня.

Эльдар

Её губы мягкие и горячие, и на вкус как кофе. Я успеваю подумать об этом одну секунду, а потом думать перестаю, потому что она выдыхает мне в рот и прижимается сразу вся, бёдрами, животом, грудью сквозь тонкий хлопок, и у меня перемыкает.

Вдавливаю её в стену ванной. Мокрый кафель, скользкий и холодный, она ахает от контраста, мой горячий рот на её губах и лёд за спиной. Пальцы в её волосах на затылке, запутались, держат, тянут голову назад, чтобы мне было удобнее целовать её горло, шею, ямку под ухом, где пульс колотится под моим языком. Я стону ей в шею и не пытаюсь это сдержать, потому что впервые за две недели делаю то, чего хотел с первой ночи.

Она хватается за мою футболку, мокрая ткань, маленькие кулаки на моей груди, тянет на себя. Приподнимается на цыпочки, потому что я выше на голову и ей неудобно, но не отрывается ни на сантиметр. Её бёдра двигаются, прижимаются к моим, трутся, и она сама не отдаёт себе в этом отчёта, а моё тело отдаёт за двоих.

Мне мало. Мало её рта, мало этого поцелуя в тесной ванной, где мы вдвоём еле помещаемся. Я хочу больше. Всё. Каждый звук, который смогу из неё вытащить.

Перехватываю её правую руку, ту, которой она вцепилась мне в ворот, и веду вниз, по своей груди, по животу, ниже. Кладу её ладонь на свой член через джинсы и смотрю, как меняется её лицо, потому что мне нужно видеть, как оно меняется. Испуг я бы прочитал сразу и остановился бы, и я даже успеваю к этому приготовиться.

— Вот. Вот что ты со мной делаешь. С первой ночи.

Она не убирает руку. Пальцы сжимаются осторожно, будто примеряясь, и мне приходится стиснуть зубы, потому что от одного этого меня ведёт, как пацана.

— С первой ночи? — переспрашивает она хрипло.

— Ты стояла на балконе в майке, которая сползала с плеча. И курила. И не отвела глаза. А я приходил домой и думал о тебе под душем.

— Думал?

— Не прикидывайся, что не понимаешь.

Она понимает. В полутьме, при последнем огарке свечи, видно, как розовеют её щёки, и как её пальцы на мне сжимаются увереннее, и я толкаюсь ей в ладонь, и она это чувствует и облизывает губу. Смотрит мне в глаза, ведёт рукой по моему члену, и на её лице голод, чистый, и от того, что она его не прячет, у меня отказывает мозг.

Она опускается.

Медленно, не отрывая глаз от моих, скользит спиной по мокрому кафелю, пока не оказывается на коленях. На холодном полу ванной. Её руки на моих бёдрах, пальцы на ремне.

Расстёгивает, и пальцы у неё подрагивают от нетерпения: язычок ремня, пуговица, молния. Стягивает джинсы и бельё вниз, до колен, и мой член пружинит, твёрдый, и она замирает, глядя на него, и я вижу, как она сглатывает. Её дыхание горячим облаком касается головки, и от одного этого у меня поджимаются пальцы на ногах.

Обхватывает рукой у основания, и пальцы не смыкаются. Ведёт вверх, медленно, и большим пальцем проходит по головке, размазывая выступившую смазку. Я хватаюсь за стену и зажмуриваюсь, потому что если буду смотреть, как её рука двигается по моему члену, кончу прямо сейчас, а этого я не хочу чуть больше, чем хочу.

Её язык на головке, влажный и горячий, широким движением обводит по кругу, медленно, пробуя. Потом берёт в рот, губы обхватывают плотно, и опускает голову. Глубже. Мой член скользит по её языку, упирается в нёбо, в горло, она делает глотательное движение, давится, не отстраняется и пробует снова, и у меня белеет перед глазами.

Рука в её волосах. Не глажу, держу, собираю пряди в кулак, и она стонет низко, и вибрация проходит по всей длине, и от этого звука меня выгибает.

— Так. Вот так.

Это хорошо, чертовски хорошо, и мне всё равно мало. Мне нужно больше, и я впервые за десять лет не уверен, что смогу вовремя остановиться, и это должно бы меня насторожить.

Толкаюсь ей в рот. Она захлёбывается на секунду, я замираю, и она поднимает на меня глаза, и в них нет ни обиды, ни просьбы прекратить. Вызов.

И я толкаюсь снова. И снова. Держу её голову обеими ладонями, пальцы в волосах, и трахаю её рот, глубоко, каждый раз до горла. Она принимает. Её руки впиваются в мои бёдра, ногти в кожу, слёзы по щекам, слюна по подбородку, звуки влажные, задушенные, непристойные. А глаза, распахнутые и блестящие, смотрят на меня снизу и не отпускают, и я не могу отделаться от ощущения, что это она держит меня, а не я её.

Я сейчас кончу. Чувствую, как поднимается от поясницы по позвоночнику тяжёлая горячая волна, и пальцы у меня в её волосах стискиваются сами.

— Сейчас… Если ты не хочешь, чтобы…

Она стонет, и вибрация проходит по всей длине моего члена, и это последнее, что я выдерживаю. Толкаюсь глубоко и кончаю, долго, содрогаясь, и чувствую, как сперма бьёт ей в горло и как она глотает, сжимаясь вокруг головки, и от этого прошивает ещё раз, и я рычу сквозь зубы, и колени держат меня из чистого упрямства.

Она не отстраняется. Держит меня во рту, пока я не затихаю. Потом медленно выпускает, губы скользят по всей длине, и остаётся сидеть на коленях, и дышит. Подбородок мокрый от слюны и спермы, щёки от слёз, губы припухшие и покрасневшие. Она выглядит разрушенной. И абсолютно невозможной.

Опускаюсь на корточки, беру её лицо в ладони, большими пальцами веду по щекам, собирая слёзы. Наклоняюсь и слизываю их, одну с правой скулы, вторую с левой.

— Эл… — шепчет она сорванным голосом.

Не отвечаю. Поднимаю её, одной рукой под колени, другой за спину, и несу в комнату, где стоит кровать.

Алёна

Он несёт меня, и я чувствую его сердце через грудную клетку прямо в свои рёбра, быстрое и тяжёлое. Его руки подо мной горячие и жёсткие, и держит он так, будто я могу растечься между пальцами, если он ослабит хватку.

У меня саднят губы и горло, ноет челюсть от того, как широко я открывала рот, и между ног пульсирует, мокро, и я не могу восстановить хронологию, чтобы понять в какой момент стало так мокро. Когда он вжимал меня в кафель, или когда я стояла перед ним на коленях и чувствовала его в горле, или когда он кончал, а я глотала и слышала каждый толчок. Или когда он стоял на моём пороге весь мокрый, с кровью на костяшках. Скорее всего, всё сразу, и разбираться в этом я буду завтра, если вообще буду.

Он кладёт меня на кровать. Матрас мягкий, простыня прохладная. Он стягивает с меня футболку — последнее, что на мне оставалось. Трусики он стянул по дороге из ванной, и я даже не заметила этого, и его руки двигаются так, будто раздевать женщин ему не сложнее, чем открывать двери.

Я лежу голая перед мужчиной, которого знаю неделю. Который только что трахал мой рот, держа меня за голову обеими руками. У которого на пальцах татуировки, а на костяшках иногда чужая кровь.

И мне не страшно. Мне жарко и мокро, и я хочу, чтобы он перестал уже стоять и смотреть.

А он смотрит. Стоит надо мной, и его взгляд идёт по моему телу медленно и тяжело, от лица к шее, к груди, к животу, к бёдрам, между ног. Он не оценивает и не сравнивает. Он забирает, и каждый сантиметр, который он видит, после этого взгляда принадлежит уже не совсем мне.

— Перевернись.

Я не переворачиваюсь. Не из упрямства, а потому что хочу услышать, что будет дальше.

— Пожалуйста, — добавляет он, и в этом «пожалуйста» ровно столько вежливости, чтобы стало ясно: через секунду он перевернёт меня сам.

Переворачиваюсь. На живот, щекой на подушке, и сердце колотится где-то в горле.

Его губы на моей лопатке. Я вздрагиваю всем телом, потому что не слышала, как он лёг. Его рот, открытый и горячий, ведёт по моей спине, язык проходит по ямке между лопатками, зубы задевают рёбра не сильно, но так, что я чувствую каждый отдельно. Потом ниже, по позвоночнику, и он трогает языком каждый позвонок, будто пересчитывает мою спину и хочет убедиться, что всё на месте.

Его руки ложатся на мои бока, на талию, длинные пальцы с побитыми костяшками, серебряное кольцо холодит кожу. И сжимаются, крепко, так что я чувствую каждый палец. Завтра здесь будут синяки, и отпечатки его ладоней на моих бёдрах, и я буду смотреть на них в зеркале и всё помнить, и мысль об этом отзывается внизу живота раньше, чем я успеваю её осудить.

Его рот на пояснице, мокрый и медленный. И он кусает, прихватывает кожу на боку, там, где талия переходит в бедро, в самом нежном месте, и я всхлипываю, потому что резкая боль мгновенно превращается в тяжёлый жар. Он зализывает широким языком и кусает снова, чуть ниже. Как будто расписывается, ставит печать за печатью, и я слышу собственные звуки со стороны и не узнаю их. Я никогда не звучала так.

Он переворачивает меня одним движением, на этот раз ничего не спрашивая. Разводит мои бёдра, просто берёт и раздвигает, и ложится между ними. Его дыхание, горячее и влажное, на внутренней стороне бедра, где кожа тонкая, и он кусает, до следа. Я дёргаюсь, пытаюсь свести колени, но его плечи между моими ногами не пускают.

Зализывает, медленно, по следу зубов. Кусает выше, ближе. Каждый укус ближе к центру, и я знаю, куда он идёт, и от знания тянет внизу живота так, что я подаюсь навстречу сама.

Его руки на внутренней стороне моих бёдер сжимаются до белых пальцев и разводят шире, чем мне удобно. Я не сопротивляюсь. Мне нужно, чтобы он наконец перестал играть. Мне нужен его язык. На мне.

Первое прикосновение плоское и широкое, от входа до клитора, одним долгим движением, и у меня выбивает воздух. Вжимаюсь лицом в подушку и стону, и мои бёдра дёргаются навстречу сами.

Он не спешит. Кружит языком по клитору мягкими мокрыми кругами, иногда спускается ниже и проталкивает язык внутрь, и я чувствую, как он стонет мне между ног низкой вибрацией. Ему нравится мой вкус. Он не изображает удовольствие, у него оно есть, и это заводит меня сильнее, чем сам язык.

Хватаю его за волосы обеими руками, тяну за тёмные пряди грубо и вжимаю его прекрасное лицо в себя, отчаянно, и он рычит мне в кожу, и у меня дрожат колени, хотя я лежу.

Он ускоряется. Кончиком языка по клитору, быстро и настойчиво, и одновременно два пальца скользят внутрь, легко, глубоко, и сгибаются, и находят на передней стенке точку, от которой у меня белеет перед глазами. Я тяну его волосы сильнее, он стонет мне между ног голодно, от боли или от удовольствия, и мне всё равно, мне нужно ещё, мне нужно, чтобы он не останавливался.

Оргазм накрывает от поясницы, по внутренней стороне бёдер, горячей тяжёлой волной. Меня выгибает, бёдра сжимаются вокруг его головы, из моего горла вырывается низкий стон и я чувствую, как пульсирую вокруг его пальцев, одно сокращение за другим. Он продолжает языком, нежнее и медленнее, ведёт меня через волну и не отрывается. Мои пальцы в его волосах разжимаются, и я глажу его по голове, бездумно, а он целует мой клитор мягко, почти невесомо, и от разницы между этим поцелуем и тем, что было секунду назад, у меня щиплет глаза.

Он не убирает ни пальцы, ни рот.

Я чувствительная до звона. Клитор набухший и горячий, и каждое касание языка похоже на прикосновение к оголённому проводу, слишком, на грани боли, и граница между «слишком» и «ещё» тонкая, а он ходит по ней уверенно, как по разметке, которую оставил сам.

Его свободная рука ложится мне на живот, надавливает, прижимает к матрасу, не давая двигаться, и я узнаю этот приём и послушно втягиваю живот, и он одобрительно хмыкает мне в кожу. И ласкает кончиком языка едва-едва, вокруг клитора, не по нему, по капюшону и складкам, а пальцы внутри двигаются лениво, и я чувствую, как удовольствие поднимается снова.

Второй оргазм другой, не острый, а глубокий и тягучий, и я хныкаю в подушку, и бёдра подрагивают, и он стонет глухо, мне в кожу, и этот его звук от того, как я кончаю на его языке, наматывается мне на позвоночник.

Он поднимается. Целует внутреннюю сторону бедра по следу зубов, живот, рёбра, обводит языком сосок, и я вздрагиваю, потому что всё тело сейчас один оголённый нерв.

Его рука снова между моих ног, но пальцы внутрь не идут. Он кладёт всю ладонь, горячую, шершавую, мозолистую, на клитор и вход, и просто держит. Тепло и давление. И чуть двигает рукой, плавно, вверх и вниз, и мой набухший клитор прижимается к его ладони, и от этого простого ритма я начинаю подрагивать.

Его рот на моей шее. Прикусывает кожу на вене, и втягивает, и я понимаю, что завтра будет засос, тёмный и заметный, и что он делает это осознанно. Его зубы на ключице, его язык в ямке между ключицами. И ладонь между моих ног, ровно, медленно, тепло.

Третий поднимается из такой глубины, о которой я не подозревала. Не острый и не тягучий, а похожий на судорогу, которая нарастает неотвратимо.

Я всхипываю и выгибаюсь, и тело содрогается, и я пульсирую под его ладонью, а он прижимает крепче и держит через все толчки, и целует мне висок, лоб, закрытые глаза, мокрые ресницы.

Потом его пальцы убирают мокрые пряди с моего лица и заправляют за ухо. Это маленькое бытовое движение после всего, что он со мной делал, ломает меня окончательно.

У меня влажные глаза, и не от боли. От того, что я не знала. Не знала, что моё тело так умеет, что три раза подряд возможно, что дело было не во мне. Два года я жила с диагнозом, который сама себе поставила с чужой подачи, и вот он рассыпается за одну ночь, и мне одновременно легко и обидно за все эти годы.

А он знал. Знал, когда надавить и когда отпустить, когда быстрее, когда едва касаясь, как будто у него карта моего тела, которую он прочитал за один вечер.

Он ложится рядом, притягивает меня молча, тяжёлой рукой. Я утыкаюсь лицом ему в грудь, и его сердце под моей щекой постепенно замедляется.

Бедром я чувствую его член, снова твёрдый и горячий, прижатый к моей коже. И мне хочется его, не из благодарности и не из вежливости, а из жадности.

Поворачиваюсь, кладу руку ему на грудь. Под ладонью сердце, татуировки, горячая кожа. Веду вниз по животу, чувствуя, как напрягаются мышцы, и обхватываю его член. Твёрдый, горячий, бархатная кожа поверх стали, каждая вена под пальцами. Он вздрагивает и выдыхает сквозь зубы.

Соскальзываю вниз по его телу, целую грудь, потом шрам на боку, длинный и грубый, и он напрягается, и я задерживаюсь и целую медленно, по всей длине рубца, и он не говорит ни слова, но я чувствую, как он перестаёт дышать. Живот. Мышцы под моими губами подрагивают.

Человек, который ломает людям лица и не моргает, подрагивает от моих губ.

Беру его член в рот, медленно, чувствую на языке тяжесть, жар и солоноватый вкус кожи и смазки. Беру глубоко и слышу, как он выдыхает рвано, сквозь стиснутые зубы. Его рука в моих волосах, но не тянет. Гладит, перебирает пряди. И эта нежность от человека, который полчаса назад держал мою голову двумя руками, разбирает меня по частям вернее, чем любая грубость.

Я двигаюсь медленно, языком по всей длине, от основания до головки, обвожу, снова вниз. Ускоряюсь, одной рукой у основания, губами по головке, и он закрывает глаза, и его длинное горло с татуировкой напрягается, и видно, как он сглатывает и как каменеют мышцы живота, потому что он сдерживается, чтобы не толкнуться.

— Не сдерживайся, — прошу я, на секунду выпустив.

Его глаза тёмные и шальные. И он двигается бёдрами вверх, мне в рот, и я принимаю горлом, и он стонет низко, из живота, сорванным звуком, и от этого стона у меня снова тянет между ног, хотя, казалось бы, три раза, хватит.

Не хватит. С ним не хватит.

Он кончает, пальцы в моих волосах стискиваются, глухой рык, и я чувствую, как сперма бьёт мне в горло, горячая и густая, и глотаю, и держу его во рту, пока он не разжимает пальцы и пока его дыхание не выравнивается.

Поднимаюсь к нему, ложусь рядом. Он притягивает меня молча, тяжёлой рукой, я утыкаюсь ему в грудь, и его пальцы медленно перебирают мои волосы. Дождь за окном стих.

— Спи, — просит он тихо.

Закрываю глаза. Его грудь поднимается и опускается подо мной, ровно и спокойно, и я засыпаю с его сердцем под щекой.

Алёна

Просыпаюсь и чувствую всё сразу.

Первое — его рука поперёк моей талии, тяжёлая и горячая, собственническая даже во сне. Второе — собственное тело, которое отчитывается о вчерашнем при каждом движении: ноют бёдра, горит шея, где засос, о котором я знаю не глядя, саднит горло, тянет внутри, и мышцы, о существовании которых я не подозревала, напоминают о себе, стоит мне повернуться.

Я лежу и слушаю, как он дышит, ровно и глубоко, и понимаю, что вижу его спящим впервые, и что спящим он выглядит моложе на несколько лет и мягче.

Через два часа на работу. Встать, душ, замазать засос, найти рубашку с воротником повыше, думать о лонгриде, о Вике, о сроках.

Вместо этого я лежу и не двигаюсь, чтобы не разбудить.

С Максимом я редко кончала. Он не спрашивал, а я не заговаривала, потому что однажды услышала, что усложняю и что с другими девушками таких проблем не возникало. Два года я жила с мыслью, что моё тело собрано неправильно, что я из тех женщин, которым просто сложнее, и что взрослая позиция состоит в том, чтобы принять это и не ныть.

А вчера мужчина, которого я знаю неделю, довёл меня до оргазма трижды, тремя разными способами, один за другим. И стонал от моего вкуса, и тянул меня за бёдра ближе к своему рту, будто ему мало и он готов заниматься этим часами.

Значит, дело было не во мне. Простая мысль, и она отзывается злостью, которую я не ожидала, потому что я потратила уйму сил, объясняя себе собственную неисправность.

Эл шевелится. Его рука на моей талии сжимается и тянет меня к себе. Бедром я чувствую его член, твёрдый и горячий, прижатый к моей ягодице.

Его рот на моей шее сзади, где расходятся волосы. Целует, потом легко прихватывает зубами, и его рука скользит с талии вниз по животу и ложится между моих ног. Не двигается. Просто лежит и чувствует, какая я мокрая. Уже.

— Мне на работу. — Голос хриплый со сна и неубедительный даже для меня.

— Потом, — отвечает он мне в шею.

Его пальцы начинают двигаться мягкими ленивыми кругами по клитору, без спешки, будто впереди у нас весь день, а не два часа. Я подаюсь бёдрами назад, к нему, и чувствую, как его член скользит между моих ягодиц, тяжёлый и горячий, и он толкается, не внутрь, просто трётся, и от него сзади и от его пальцев спереди у меня сбивается дыхание.

— Весь день, — произносит он мне в шею, — ты будешь сидеть в редакции и думать о том, что я с тобой делал. И чувствовать мои синяки на бёдрах через юбку. И помнить, как тянула меня за волосы и вжимала в себя.

У меня горят щёки. Он видит это, и я чувствую кожей, как его губы складываются в усмешку.

Его пальцы между моих ног ускоряются, и одновременно он толкается бёдрами, и его член скользит по мокрому, по всей длине, между ягодицами, по промежности, и головка проходит по входу, и я всхлипываю.

Он замирает. Его дыхание, горячее и рваное, на моей шее.

Я чувствую головку у своего входа. Прямо там. Давление, тепло, мокро, и нам обоим не хватает одного движения бёдер.

Ни один из нас не двигается. Он ждёт, и я понимаю, чего именно он ждёт, и от того, что он не берёт сам, у меня внутри всё стягивается.

Мне нужно. Моё тело хочет его внутри, оно пульсирует вокруг пустоты и сжимается вхолостую.

Подаюсь назад, совсем немного, на сантиметр, и головка чуть раздвигает меня, и мы оба выдыхаем одновременно, и его рука на моём бедре стискивается до белых пальцев.

Он входит медленно.

Первый сантиметр, и я чувствую, как моё тело раскрывается вокруг него. Он шире, чем мои пальцы, шире, чем его пальцы вчера, и мышцы тянутся, не больно, но ощутимо, и на самой грани начинается густое тёмное удовольствие.

Ещё сантиметр. Ещё. Он идёт по миллиметру, и я чувствую каждый, как он раздвигает и заполняет, и моё тело обхватывает его и сжимается, будто не собирается отпускать.

— Чёрт, — выдыхает он мне в шею голосом низким, рваным, почти незнакомым. — Ты такая узкая.

Его рука на моём бедре дрожит. Он дрожит, и я запоминаю эту дрожь как единственное честное признание, которое от него можно получить.

Он входит до конца. Его бёдра прижимаются к моим ягодицам, и от ощущения заполненности у меня закатываются глаза. Он везде: внутри, за спиной, его грудь к моей спине, его рука на моём бедре, его дыхание на моей шее.

Он не двигается. Я чувствую, как он пульсирует внутри, каждый удар его сердца, и как моё тело отвечает ему непроизвольными сокращениями.

Потом он двигается.

Первое движение медленное и длинное. Почти выходит, и я чувствую, как тянутся мышцы и как пустеет, и входит снова, до упора, одним плавным толчком, и от глубины у меня вырывается звук, которого абсолютно точно не входил в мои планы.

Ещё раз. И ещё. Длинные движения, каждый раз почти до конца и обратно, и я чувствую его всей длиной, каждую вену, каждый миллиметр трения, и ощущение полное, тяжёлое, распирающее, и мне не с чем его сравнивать. Секс с Максимом был техничным и пустым, как утренняя зарядка, где всё правильно и одновременно нет. А сейчас я разобрана и вскрыта, и мне хорошо.

Его рука между моих ног, пальцы находят клитор, и мне хочется одновременно засмеяться и заплакать, потому что после вчерашних трёх раз я чувствительная до звона, и когда его мозолистые пальцы начинают двигаться мягкими кругами в одном ритме с толчками, у меня сжимается всё.

— Быстрее.

Он ускоряется. Толчки становятся глубже и жёстче, его бёдра бьются о мои ягодицы, и мокрый ритмичный звук заполняет комнату, и мне полагалось бы стыдиться. Его пальцы на клиторе становятся настойчивее, его зубы на моей шее и плече, кусает и не зализывает, потому что некогда, потому что он тоже уже не держит себя.

— Ты, — рычит он мне в ухо между толчками, — у меня из головы не выходишь. Катастрофа.

Его голос, низкий и сорванный, идёт прямо в основание позвоночника. Внутри нарастает горячая тяжёлая тяга, и он двигается именно так и именно туда, а его пальцы работают безошибочно, и я хочу, чтобы это длилось вечно, и одновременно хочу, чтобы закончилось сейчас, потому что дольше я не выдержу.

Его толчки теряют ритм, становятся рваными и глубокими, дыхание на моей шее частым и сбитым, пальцы на клиторе быстрее. Я чувствую, как его член внутри меня твердеет ещё сильнее, и понимаю, что он близко.

И я близко. Оргазм поднимается оттуда, где он упирается внутри, и от клитора под его пальцами, и эти два ощущения встречаются где-то в центре и сливаются, и мышцы напряжены, бёдра подрагивают, и его рука прихватывает кожу до боли.

Я сжимаюсь вокруг него, и это его ломает. Толкается глубоко, до конца, и замирает, вжавшись, и я чувствую, как он кончает, как содрогается за моей спиной, и как его глухой стон из живота отдаётся мне в позвоночник.

Тишина. Только его дыхание в моих волосах. А я, кажется, не дышу совсем.

Он не выходит. Его рука на моём животе, губы на моём плече. Я чувствую, как он становится мягче, постепенно, и в этом ощущении столько интимности, что мне неловко сильнее, чем от всего предыдущего.

— Мне на работу.

— Я знаю.

— Мне правда нужен душ.

Его рука не двигается. Он целует моё плечо, медленно, один раз, а потом выходит, и мне пусто, и хочется вернуть всё как было.

— Иди.

Я встаю. Ноги ватные, между ног мокро и саднит, и каждый шаг отзывается внутренними мышцами, которые его помнят. Иду в ванную, включаю душ.

Стою под горячей водой и разглядываю себя. Синяки, отпечатки его пальцев. Следы зубов на боку, на ключице, на внутренней стороне бедра. Засос на шее лиловый и наглый, и посажен он ровно там, где не спасёт ни один воротник, и я знаю, что это не случайность.

Между ног всё ещё пульсирует.

Я стою под водой, и бёдра ноют, и горло саднит, и на мне его подпись, и я улыбаюсь как дура. Маша спросит про засос, Катя спросит про всё, Вика сделает вид, что не заметила.

А я буду ждать продолжения.

Эльдар

Она уходит на работу, а я лежу в её кровати мордой в подушку. Подушка пахнет её шампунем, кокосом и цветами из тех, что бабки продают у метро в вёдрах, и я не знаю названия и знать не собираюсь, но запах узнал бы из ста с закрытыми глазами. Простыня пахнет нами обоими, и всё это въелось в ткань и перемешалось так, что не разделить.

У меня от этого стоит, и от самого себя тошнит.

Потому что я не ухожу.

В любой другой раз я бы уже застёгивал ремень в прихожей. Без записок, без завтраков, без всей этой дряни. У меня была система, простая и рабочая: потрахался, оделся, вышел, забыл имя к утру. Десять лет без единого сбоя, ни одной ночёвки, ни одного чужого утра.

А я лежу и дышу её подушкой, и злюсь так, что хочется врезать кулаком в её белую стену, и понимаю при этом, что стену жалко, потому что стена её, а не моя.

Встаю, натягиваю джинсы, иду по квартире и смотрю на её жизнь, которую она ещё не собрала. Коробки с кривыми надписями «КНИГИ», «СРОЧНОЕ», «РАЗНОЕ». Криво повешенное зеркало в ванной. Полупустые полки, где книг по одной-две, будто она начала расставлять и её отвлекли. И кружка с дурацкой надписью про кофе и ещё один выходной на подоконнике, единственная вещь в этой квартире, которая нашла своё место.

Я не знаю о ней ничего. Имя. Как держит сигарету между средним и безымянным. Как не отводит глаза. Как стонет, когда ей хорошо. Вот и весь мой архив. Этого хватило, чтобы я остался до утра, и я не понимаю, что это говорит обо мне, и подозреваю, что ничего хорошего.

На кухонном стекле чёрные буквы, и самая большая — «НЕТ», написанное перманентным маркером наизнанку, и отсюда, изнутри, оно читается вывернутым. Смотрю на эти три буквы, и рот сам ползёт в ухмылку. Одёргиваю себя. Хватит.

Дверь у неё на одной защёлке. Ни цепочки, ни задвижки, дерьмовый язычок, который вышибается плечом за три секунды. Мужик, которого я вчера впечатал в бордюр, справился бы за две, и он ушёл на своих ногах, а значит, при желании может вернуться. Стою в прихожей, смотрю на эту дверь, и у меня сводит челюсть. Не моё дело. Я ей никто, у нас не было разговора, после которого я имел бы право лезть в её дела.

Если это ещё её дела.

Выхожу. Захлопываю за собой.

На лестнице набираю Руслану.

— Знаешь кого-нибудь, кто ставит замки? Нормальные, врезные, не эту хрень с язычком.

— Здрасте. Доброе утро тебе тоже, Эл. Какие замки?

— Дверные, Руслан. Врезные. С личинкой. Знаешь или нет?

— Знаю мужика. А тебе зачем, ты ж на съёмной?

— Не мне.

Пауза. Долгая. Я слышу, как у него в голове складывается картинка, и жду, и заранее знаю, во что она сложится.

— Эл…

— Скинь номер.

Сбрасываю. Выхожу во двор, где после грозы всё резкое и мокрое, солнце бьёт по глазам, с тополей капает, в лужах плавает сбитая листва. Сажусь на мотоцикл, завожу, и вибрация проходит через бёдра в рёбра.

По дороге в зал думаю о том, что вызову мужика и поставлю ей замок без спроса. Она взбесится, она из тех, кто бесится от чужих решений, я это понял ещё во дворе, в первое же утро. Будет стоять в дверях, скрестив руки, и смотреть своим взглядом, от которого мне одновременно хочется взять её за горло и целовать, пока не перестанет огрызаться.

Подъезжаю к залу, глушу мотор и обнаруживаю, что двадцать минут вёл байк по Москве и думал только о её двери.

И о том, какой у неё почерк на коробках, крупный, с нажимом, с наклоном влево. И о том, кто ей звонит по вечерам, потому что я видел через окно, как она прижимает телефон плечом и смеётся, запрокинув голову. Каждый раз одно и то же: из-за кого она так запрокидывает голову. Мысль тупая и собственническая, я это понимаю, и мне плевать, потому что от неё у меня кулаки сжимаются на руле, и содранные костяшки под пластырем вспыхивают болью.

Пластырь с ромашками. Бежевые полоски, мелкие белые цветы. Её пальцы клеили их в темноте. Я ломаю людям лица этими руками, а она нацепила на них ромашки, и в груди от этого проворачивается заржавевший механизм, который я сознательно не смазывал и трогать не собирался.

Иду в зал. Артём в раздевалке, и его взгляд цепляется за мои руки.

— Это что?

— Пластырь.

— С цветочками?

— Тебя ебёт?

— Решил, что кулакам силы маловато, и решил еще и обаяния навалить?

Молчу. Он ждёт и не дожидается.

— Бинтуй.

Он тянется к моим рукам, и я торопливо отдёргиваю.

— Только поверх.

Артём смотрит на меня долго, и в этом взгляде всё, что он хочет сказать и не скажет, потому что знает: я не отвечу. Бинтует поверх пластырей, затягивает, идём к груше.

Удар, удар, удар. Привычный ритм, от которого мир обычно сужается до двух рук и одной точки, до тупой честной работы, где нет места ничему лишнему.

Не сужается. Между ударами она. На коленях на мокром кафеле, мокрые глаза снизу вверх, мои пальцы в её волосах. Её рот, горячий и тесный. Как горло сжималось вокруг меня, когда она брала глубже. Как не отводила взгляд, даже когда давилась и по подбородку текла слюна, смотрела и держала, будто это она меня контролировала. И утром, как я входил в неё медленно, и она сжалась так, что у меня потемнело в глазах, и я вцепился в её бедро до белых пальцев, чтобы не вбиться на первой же секунде.

Я не помню, чтобы мне хотелось контролировать себя в постели. Контроль — сдерживающий фактор, это забота, и он почему-то нужен мне с ней, и я чуть не потерял его с непривычки.

Бью мимо груши.

— Рассеянный, — замечает Артём.

— Заткнись.

— Я ничего не…

— Вот и не начинай.

Бью. Попадаю. Бью. Мимо.

Она мне никто. Соседка из дома напротив. Я не знаю её фамилии, не знаю, откуда она приехала, не знаю, кем работает и куда уходит каждое утро в рубашке и юбке. Не знаю, от чего бежит, а она бежит, это видно. У людей, которые бегут, одинаковый взгляд, проверяющий углы, как у зверя на чужой территории. Я сам с таким жил.

Мне не нужно этого знать. Мне не нужно ставить ей замки и думать о том, кто заставляет её запрокидывать голову от смеха. Мне нужно снять эти ёбаные ромашки и забыть, как её пальцы обводили мои ссадины.

Вместо этого после тренировки еду в строительный и покупаю замок. Врезной, три ключа в комплекте. Два ей, один мне, и я даже не раздумывал над этим, просто стянул один ещё в очереди на кассу.

Кладу коробку в рюкзак, завожу байк. Если кто-нибудь спросит, какого хрена я делаю, пошлю на хер, потому что ответа у меня нет. У меня есть замок, ромашки под бинтом и тренировка, на которой я бил мимо, потому что вспоминал, как она стонет, когда кончает. Тихо, с удивлением, будто не верит, что её тело на это способно.

Будто ей раньше не показывали. От этой мысли у меня темнеет в голове, потому что кто-то был до меня, и этот кто-то или эти кто-то за все эти годы не удосужились сделать для неё то, на что ушло всего несколько минут. Я хочу найти этого человека и объяснить ему, в чём он был неправ, руками с ромашками на костяшках. Мысль дурная, я это понимаю, и она мне нравится.

Десять лет без сбоев. Одна девчонка в окне напротив, и система разъехалась, как старый шов.

Телефон. Марат. Ильяс.

Сбрасываю, перезваниваю через минуту.

— Буду.

— Костюм.

— Знаю.

Еду домой и думаю о встрече, о Марате и о том, что сегодня вечером мне нужно быть тем, кто я есть: тенью за чужим плечом, от которой люди бледнеют и соглашаются на условия, не дочитав договор. О деньгах, которые Марат переведёт. О бое в следующую субботу.

И ловлю себя на том, что прикидываю, во сколько она возвращается с работы и успеет ли мужик поставить замок до неё. Какое у неё будет лицо, когда ключ не подойдет. Будет ли она прикусывать нижнюю губу от злости.

И теперь еду по Москве с замком в рюкзаке и злюсь на себя, казалось бы, привычно, только злость в этот раз мутная, разбавленная, и разбавлена она тем, что я не собираюсь вертеть ни в мозгу ни на языке. Мне всё равно. Мне плевать. Замок это здравый смысл, у неё дерьмовая дверь, я бы любому поставил.

Нет, не поставил бы. Я никому в жизни ничего не ставил, не дарил и не покупал. Я ломаю, а не чиню, и в моём послужном списке нет ни одной двери, которую я сделал крепче.

Паркуюсь у дома, смотрю на её окно. Третий этаж, шторы раздвинуты, на подоконнике кружка. Она ещё на работе.

Звоню мужику, чей номер скинул Руслан.

— Замок. Врезной. Адрес скину. Ставь и уходи, заплачу вечером.

— А хозяева в курсе?

— Ага.

Два ключа ей. Третий в карман куртки, и я застёгиваю карман, чтобы не выпал.

Поднимаюсь к себе, захожу в квартиру и стою в коридоре, где пахнет бетоном и сигаретами, а не кокосом и цветами из ведра. Мне здесь пусто. Ощущение новое, потому что раньше мне здесь было нормально, мне везде было нормально, и это устраивало всех, включая меня.

А теперь не устраивает. И я ненавижу её за это. И себя за то, что ненавидеть не получается.

Алёна

В редакции я правлю концовку лонгрида, а Маша смотрит на меня поверх монитора с видом кота, который обнаружил незакрытую банку сметаны и решает, с какой стороны заходить.

— Алёна.

— Что?

— У тебя засос на шее.

— Это аллергия.

— Аллергия в форме рта?

Поправляю воротник, бесполезно, засос слишком высоко, на самом изгибе шеи, фиолетовый, с чётким контуром зубов. Он оставил его нарочно, зная, что рубашка не прикроет. Подпись на видном месте, чтобы её прочитал весь офис и, главное, я сама каждый раз, когда посмотрю в зеркало в туалете.

— Это сосед. — Маша произносит это без вопросительной интонации, как диагноз.

— Маша.

— Который с мотоциклом и татуировками? С подпольных боёв?

— Мы не будем это обсуждать.

— Мы абсолютно точно будем. Не сейчас, потому что Вика сканирует нас рентгеном. В обед ты мне всё расскажешь.

В обед сидим в кофейне на углу с хорошим латте и плохими сэндвичами, и я рассказываю ровно столько, сколько можно произносить в общественном месте. Что он пришёл ночью, в грозу. Что побил человека, который стоял у моего подъезда. Что остался.

Я не рассказываю, как стояла перед ним на коленях на мокром кафеле и как он держал мою голову двумя руками. Что я кончила три раза от его рта и пальцев. Что утром он входил в меня медленно, и я чувствовала каждый миллиметр, и это было так хорошо, что я чуть не заплакала.

Всего этого я не рассказываю, но, судя по всему, на лице написано достаточно, потому что Маша ставит чашку.

— Ого.

— Что «ого»?

— У тебя глаза как у человека, который видел бога.

— Маша.

— Или чёрта. Чёрта, который оказался очень горячим.

Прикрываю лицо ладонями, она смеётся громко, бариста оборачивается.

— Алён. Это здорово, я вижу, что тебе хорошо, у тебя щёки горят и ты весь день улыбаешься монитору. Но ты уехала из Питера от одного мудака, и мне не хочется, чтобы ты нашла другого в Москве.

Про Максима я ей подробно не рассказывала, только что уехала из-за отношений. Маша умная. Маша видит.

— Он не Максим, — отвечаю тихо.

— Откуда ты знаешь?

Оттуда, что Максим никогда не дрожал, касаясь моего лица. У Максима не ломался голос, когда он говорил то, что не хочет, но то, что должен. Максим делал больно словами, тихо и методично, год за годом, как вода точит камень, и я не замечала, пока от меня не осталась каменная крошка.

Эл опасен, но не так. Он не точит, он бьёт открыто и оставляет следы, которые я могу увидеть, потрогать и посчитать, и решить, хочу ли я чтобы они оставались в моей жизни.

Я хочу.

— Просто знаю, — отвечаю Маше, и она качает головой, но не спорит.

После обеда переписываю финал. Вика читает и кивает: «Лучше. Ещё раз пройдись по концовке, слишком мягко заканчиваешь, мне нужен удар, а не подушка». Киваю и думаю, что Вика и Эл нашли бы общий язык, оба разговаривают ударами.

В шесть выхожу из офиса. Стою в вагоне, держусь за поручень и чувствую всё тело сразу. Бёдра ноют, внутренняя сторона бёдер натёрта его щетиной, между ног саднит. Засос пульсирует, когда поворачиваю голову. Следы зубов на рёбрах горят под рубашкой.

Он утром пообещал, что я буду думать о нём весь день, и оказался прав по всем пунктам, и меня это злит, потому что он не имеет права знать моё тело лучше меня после одной ночи. Хотя, если честно, знать его лучше меня было несложно. Я им годами не интересовалась.

Выхожу из метро.

Направляюсь к витрине с матовым стеклом, мимо которой ходила каждый день и ни разу не задержалась, потому что не думала, что мне это может быть нужно. Ноги сворачивают сами.

Внутри тихо и темно. Я хожу вдоль полок с лицом человека, выбирающего зубную щётку, и щёки у меня горят так, что, наверное, видно с улицы. Плачу картой, беру плоский бумажный пакет без логотипа и выхожу, и всю дорогу до дома у меня ощущение, что все пялятся и сумка просвечивает.

Двор. Вечер тёплый, его мотоцикл у бордюра блестит под фонарём.

Поднимаюсь к себе, достаю ключ и на автомате тычу им в замок. Ключ не входит. Пробую ещё раз, уже разглядывая, куда сую, и только теперь до меня доходит, что скважина другой формы.

Замок не мой. Новый, тяжёлый, серебристый металл вместо старой латуни, и латунь я помню только потому, что каждый вечер попадала в неё вслепую.

Первая мысль нормальная и успокоительная: я ошиблась этажом. Такое со мной было дважды за первую неделю, и я делаю шаг назад, чтобы посмотреть на номер и убедиться.

Это мой этаж. Моя квартира. Мой коврик. Моя царапина на дверном полотне, оставленная грузчиками с кроватью.

И листок, сложенный вдвое и заткнутый между дверью и косяком, на уровне глаз, так что не заметить его можно только в том случае, если тыкать ключом в темноте и не поднимать головы.

Разворачиваю. Чёрный маркер, крупные угловатые буквы, ни обращения, ни подписи.

«Ключи в почтовом ящике.»

Спускаюсь. Ящики в подъезде висят рядом с батареей, покрашенные тем же зелёным, что и стены, и мой на удивление цел, хотя соседние можно открыть ногтём без всякого ключа.

Дверца со скрипом отворяется, достаю пакет. Что-то я сильно сомневаюсь, что в комплекте было два ключа.

Поднимаюсь обратно. Я должна злиться по-настоящему. Он поменял мой замок, не спросив, влез в моё пространство, и все правильные слова у меня есть.

Вместо этого открываю дверь новым ключом, захожу и запираю за собой. Замок щёлкает тяжело и глухо, совсем не так, как жиденькая старая защёлка, и от этого звука мне спокойно.

Стою в прихожей и прижимаю ключи к груди.

Человек, который состоит из кулаков, шрамов и подвалов, поменял мне замок, потому что мой был дерьмовый, он это заметил и не смог пройти мимо. И я понимаю, что мне придётся выбирать между тем, что правильно, и тем, что я чувствую, и что сегодня я выберу второе.

Иду на кухню, ставлю чайник, подхожу к окну.

Его окно горит тёплым светом настольной лампы. Он сидит на кухне в чёрной майке, руки на столе, стакан для виски. Он смотрит на меня. Он ждал.

Поднимаю ключи. Показываю ему. Видно, как он откидывается на стуле и ухмыляется одним углом рта, невозможной своей ухмылкой, от которой у меня внутри всё переворачивается.

Беру маркер, чёрный, перманентный, и пишу на стекле задом наперёд:

С. П. А. С. И. Б. О.

И ниже:

Я. З. Л. Ю. С. Ь.

Он смотрит и читает. Ухмылка становится шире, оба угла рта, белые зубы. И выражение лица у него тёплое и опасное одновременно. А может, мне только кажется

Он встаёт, подходит к окну и пишет пальцем:

Т. В. О. Й. К. Л. Ю. Ч.

Пауза.

М. О. Й. К. А. Р. М. А. Н.

Стою с кружкой чая, и в груди тесно, будто рёбра стали меньше, а сердце больше.

Он задёргивает штору.

Я стою ещё немного и задёргиваю свою. Впервые с тех пор, как переехала.

И не потому, что хочу спрятаться. Хочу, чтобы ему настолько понадобилось увидеть меня за этой шторой, что он бы не выдержал и пришёл.

Ночью я утыкаюсь в ту сторону подушки, где лежал он, и засыпаю быстрее, чем во все предыдущие ночи.

А в половине первого ночи в моей двери проворачивается ключ.

Эльдар

День Ильяса.

Костюм висит на дверце шкафа с утра, чёрный, единственный, купленный два года назад для такой же встречи. Я надеваю его раз в несколько месяцев, когда Марату нужно не моё лицо, а моя тень в дорогой ткани. Рубашка белая, без галстука, Марат на галстуке не настаивает, знает, что я не надену. Ботинки тяжёлые, но не грубые. Часы серебряные, с массивным циферблатом, подарок после боя в ноябре, когда я вырубил Зураба в первом раунде и клиенты Марата потеряли двести тысяч. Марат тогда не разозлился. Марат оценил, потому что было красиво, и подарил часы. Так устроена его логика: красивое насилие стоит дороже послушного, и он платит за разницу.

Застёгиваю манжеты. Татуировки всё равно видны, на пальцах, на запястьях, край крыла из-под воротника. Костюм меня не прячет, он делает другое — упаковывает в формат, понятный людям с деньгами. Тот же зверь, но в клетке, за которую уплачено.

Смотрю в зеркало. Скула, шрам, пирсинг в брови. Синяки под глазами не от Виталика, а от бессонницы, и бессонница у меня по её вине. Когда сплю один, просыпаюсь с её запахом в голове и с членом в руке.

Стискиваю челюсть. В зеркале ходят желваки. Хватит.

Спускаюсь во двор. Мотоцикл сегодня стоит, Марат прислал водителя, чёрный «Мерседес» у арки. Сажусь назад, Руслан уже внутри, тоже в костюме, и нервничает: колено дёргается, пальцы барабанят по бедру.

— Расслабься.

— Ильяс не Ковальчук, Эл. Это другой уровень.

— Уровень это Маратова забота. Моя работа стоять и молчать.

Руслан сглатывает. Он знает, что стоит за этой формулировкой.

Ресторан на Патриарших не из тех, куда ходят за едой, а из тех, куда ходят, чтобы их там видели. Мрамор, приглушённый свет, официанты с лицами, на которых ничего не написано и не будет написано, что бы за этими столами ни происходило. Марат уже сидит, седой и прямой, в костюме, который стоит дороже, чем моя квартира за год. Рядом Ильяс, маленький и сухой, лет шестидесяти, тонкие пальцы, золотые запонки, и глаза неподвижные и холодные, как у ящерицы.

Сажусь справа от Марата, Руслан слева. Мы мебель. Дорогая опасная мебель, которую берут с собой на переговоры.

Ильяс смотрит на меня. Задерживается на костяшках, на татуировках, на шраме.

— Новый? — уточняет он у Марата, кивнув в мою сторону.

— Давний, — отвечает Марат. — Лучший.

Ильяс кивает. Дальше идёт разговор о деньгах, о территории и о вещах, которые я не запоминаю, потому что запоминать их не входит в мои обязанности, а входит в мои риски. Моя работа сидеть так, чтобы Ильясовы люди у стены за его спиной понимали простую арифметику: если что-то пойдёт не по плану, я встану раньше, чем они дотянутся до кобуры.

Сорок минут. Марат улыбается, Ильяс кивает, они жмут руки.

В машине Марат протягивает конверт. Не считаю, потому что знаю, что там ровно столько, сколько сказано. Марат не обманывает, и это не доброта, а бизнес-модель: он платит честно, поэтому от него не уходят.

Я не ухожу, потому что мне некуда.

Руслан выдыхает, когда машина отъезжает.

— Я думал, он будет…

— Что?

— Сложнее.

— Он был сложный. Ты просто не заметил.

Руслан смотрит на меня, я не объясняю. Ильяс трижды за встречу посмотрел на мои руки и один раз мне в глаза, и отвёл первым, и это единственное, что имело значение за весь вечер. Моя работа быть настолько очевидной угрозой, чтобы её не пришлось демонстрировать в полную силу, и сегодня я с этим справился.

Машина высаживает меня у дома. Одиннадцать вечера. Поднимаю голову.

Штора задёрнута.

По краям пробивается тёплый рыжий свет, но само окно закрыто наглухо, ни силуэта, ни кружки на подоконнике. Я стою во дворе в костюме за двадцать тысяч и разглядываю занавеску, как идиот, и первая версия у меня простая: она обиделась из-за замка. Вторая сложнее: она не обиделась, а показывает, что умеет закрываться, раз я умею вскрывать. Обе мне не нравятся, и обе я обдумываю, пока поднимаюсь по лестнице.

Снимаю костюм, наливаю виски, стою у окна в трусах и расстёгнутой рубашке и смотрю на эту ткань. Свет за ней горит, значит, не спит.

Допиваю. Ложусь. Потолок в трещинах.

Закрываю глаза, и сразу она. На коленях на мокром кафеле, мой член у неё в горле, и она смотрит снизу вверх и не отводит взгляд, и слёзы по щекам. Утро, как я входил в неё по миллиметру, и она подалась назад, и сжалась, и я вцепился в её бедро, чтобы не вбиться одним рывком. Её задыхающееся «быстрее».

Переворачиваюсь на живот, член упирается в матрас, и от этого хуже. Двадцать шесть лет, боец, инструмент, тень за чужим плечом, а лежу мордой в подушку и завожусь от воспоминания.

Встаю. Душ. Холодная вода, ладони в стену, дышу через стиснутые зубы. Не помогает ни хрена.

Выключаю. Вытираюсь. Натягиваю штаны, и это бесполезно, потому что каждый шаг даёт трение, а трение делает только хуже.

Подхожу к окну. Ткань. Ёбаная серая ткань, а за ней она, в двадцати метрах. Не сплю, потому что не могу. Не трогаю себя, потому что не хочу так, я хочу иначе и знаю, как именно, и знаю, где лежит третий ключ, который я оставил именно для такого случая, хотя пытался объяснить это безопасностью.

Это противоположность безопасности.

Полпервого.

Натягиваю футболку, кеды, выхожу. По галерее второго этажа в её секцию.

Её дверь. Мой замок. Мой ключ.

Щелчок, тяжёлый и надёжный.

Тёмная прихожая, кокос, кофе. Разуваюсь. Коридор. Спальня, дверь приоткрыта.

Она лежит на боку, спиной ко мне. Простыня сбилась, майка задралась до поясницы, полоска голой кожи, волосы разметались по подушке.

Половица скрипит. Она поворачивает голову, сонная, щурится.

— Эл?

Не испугалась. Хриплый спросонья голос, и в нём нет удивления, будто она держала в уме, что рано или поздно я окажусь в этих дверях, и просто не знала, в какую именно ночь.

Не отвечаю. Стягиваю футболку через голову, подхожу к кровати. Она садится, убирает волосы с лица, и её взгляд идёт по мне, по груди, по животу, по штанам, по натянувшей ткань выпуклости. Её губы приоткрываются.

Хватаю её за щиколотку и тяну к краю кровати одним рывком, и она охает и падает на спину, и я наклоняюсь и целую жёстко и глубоко, без предисловий. Её рот тёплый и сонный, с привкусом зубной пасты, открывается под моим, и мой язык внутри, и я прикусываю ей нижнюю губу, и она стонет мне в рот, и её руки хватаются за мои плечи.

Стягиваю с неё майку. Бельё вниз, по ногам, на пол. Она голая подо мной, и в полутьме видно бледную кожу и мои следы на бёдрах и ключице, уже выцветающие, и мне не нравится, как быстро они сходят. Развожу её колени широко и встаю между. Она смотрит снизу, дышит часто и не закрывается, и я проверяю её лицо на страх, и снова не нахожу.

Мои штаны вниз. Она облизывает губу, и меня ведёт.

Переворачиваю её на живот одной рукой. Она охает. Тяну за бёдра вверх, ставлю на колени, и она прогибается, и волосы рассыпаются по подушке, и она оглядывается через плечо.

— Ты мог бы позво…

— Нет. Не мог.

Веду ладонью по её спине, вниз по позвоночнику, по пояснице, по ягодице. Сжимаю. Шлёпаю коротко, не сильно, но ощутимо, и звук разносится по тихой комнате, и она вздрагивает, и я вижу, как розовеет кожа.

Наклоняюсь, целую поясницу, кусаю там, где спина переходит в ягодицу, и она всхлипывает. Язык ниже, по позвонкам, мои руки разводят её шире.

Но я не буду делать то, что уже делал. Ни пальцы, ни язык, ни то, чего она ждёт, потому что предсказуемость это то, за что я себя не уважаю.

Выпрямляюсь. Мой член между её ягодиц, тяжёлый и горячий. Веду головкой вниз по промежности, по мокрому, и она подаётся назад, пытаясь насадиться, и я придерживаю её за бедро и не даю. Скольжу от входа до клитора, по складкам, медленно, и она дрожит.

— Эл…

Вхожу. Одним движением, до упора, и мои бёдра ударяются о её ягодицы, и от этого угла у нас обоих вырывается звук, мой рык и её сорванный выдох. Она горячая, мокрая и тесная, и я чувствую её всю сразу.

Не жду. Двигаюсь сразу быстро и жёстко, беру её бёдра обеими руками, до вмятин от пальцев, и тяну на себя на каждом толчке. Мокрый ритмичный звук заполняет комнату. Она стонет в подушку, и я собираю её волосы в кулак и тяну назад, запрокидывая ей голову.

— Не прячь. Хочу слышать.

И она не прячет. Стонет при каждом толчке, открыто и хрипло, и от этих звуков у меня плавится в основании черепа.

Наклоняюсь к её уху, не сбавляя темпа, губами задеваю мочку, зубы прихватывают серьгу.

— Лежал и думал, как хочу тебя выебать, — произношу ей в ухо тихо и хрипло. — Как хочу видеть тебя вот так, с моим членом внутри. Думал, как ты будешь стонать, когда я стану вбиваться в тебя, как будешь хвататься за простыню.

Она всхлипывает, её руки стискивают простыню до побелевших костяшек, и я чувствую, как она коротко и непроизвольно сжимается на мне от одних слов, и от этого у меня выносит остатки головы.

Выхожу. Полностью. Она издаёт потерянный, почти жалобный звук. Переворачиваю её на спину, потому что мне нужно лицо.

Её глаза тёмные и шальные, ресницы мокрые, губы припухшие и искусанные, щёки горят. Она смотрит на меня снизу, и на её лице голод пополам со злостью.

— Зачем ты остано…

Вхожу снова, до конца. Её спина выгибается, рот открывается, и я наклоняюсь и целую глубоко, проглатывая стон. Закидываю её ногу себе на плечо, и от нового угла она отрывается от моих губ и запрокидывает голову, и звук, который она издаёт, низкий и долгий, заставляет меня стиснуть зубы, чтобы не кончить сразу.

Моя рука на её горле, большой палец на пульсе, и пульс частит как сумасшедший, и я двигаюсь в этом ритме.

— Думал, как сомкну руку на этом горле, — глядя ей в глаза. — Как у тебя поплывёт взгляд. Как ты будешь держаться за мою руку и не станешь её убирать. Потому что тебе нравится.

Её пальцы ложатся на мою руку. Не убирают. Держат. И она смотрит мне в глаза снизу вверх, с запрокинутой головой, и кивает, еле заметно, и этого кивка мне хватает, потому что без него я не сжал бы.

Сжимаю. Её глаза расширяются, зрачки заливают радужку, рот приоткрывается, и она красивая. Разрушенная, мокрая, с моей рукой на горле и моим членом внутри.

Краем глаза ловлю блеск в складках простыни. Тянусь, и под пальцами оказывается гладкий серебристый корпус размером с палец, с кнопкой на конце.

Тишину разрывает вибрация.

— Это не…

Она пытается выхватить, я поднимаю руку выше, её пальцы падают, и лицо у неё смущённое и возбуждённое одновременно, и я не могу сдержать улыбку.

— Вот чем ты тут занималась...

— Я… Сегодня купила. Я хотела…

Я понимаю, чего она хотела. Её тело теперь знает, на что способно, и требует своё, и требует чаще, чем она готова признать.

— Могла бы просто прийти ко мне. Я дам тебе больше. Намного. Но так даже интереснее.

Не убирая руку с её горла и не прекращая двигаться, длинными тяжёлыми толчками, прикладываю вибратор к её клитору.

Её тело дёргается и выгибается, и из горла под моей ладонью вырывается звук, который я буду помнить до конца жизни. Не стон, а тонкий сломанный всхлип, будто из-под неё выбили опору.

— Вот так. Хорошая девочка.

Держу вибратор чуть сбоку, не прямо, чтобы не пережать ей ощущения, и двигаюсь внутри, и моя ладонь на горле читает каждый её стон и каждый глоток, который она пытается сделать. Её ноги обвивают меня, пятки упираются в поясницу и тянут глубже.

Сдвигаю вибратор прямо на клитор и одновременно толкаюсь жёстко.

Она ломается. Сжимается на мне так, что у меня белеет перед глазами, тело выгибается дугой, и кончает она беззвучно, только мышцы горла под моей ладонью ходят судорогой, и я чувствую каждое сокращение сразу двумя способами, снаружи и изнутри.

Убираю вибратор. Убираю руку с горла и глажу её по мокрой щеке. И толкаюсь рвано, уже для себя, и она, ещё подрагивающая, ещё сжимающаяся, стонет тихо на каждом движении, и этих сорванных звуков мне хватает. Кончаю глубоко, вжавшись в неё до упора, содрогаясь, и чувствую, как она сжимается ещё раз, будто её тело забирает у моего всё до конца.

Падаю на локти, чтобы не придавить. Лоб на её ключице. Её пальцы в моих волосах перебирают мокрые пряди.

Тишина, только наше дыхание вперемешку.

Выхожу медленно, она морщится, чувствительная, и я целую её подбородок, скулу, угол рта.

Ложусь рядом, тяну к себе, она утыкается мне в грудь, маленькая и горячая.

— Ты вломился ко мне в час ночи, — сообщает она мне в рёбра.

— У меня ключ. Я вошёл как цивилизованный человек.

— Я не давала тебе ключ.

— Это уже лирика.

Она смеётся тихо, выдохом, ресницы щекочут мне кожу.

— Ты был в костюме сегодня.

Видела в окно. Значит, стояла у щели между шторой и рамой и ждала машину, и мне следовало бы сделать из этого выводы о том, кто из нас кого караулит.

— Встреча.

— Деловая?

— Да.

Она не спрашивает с кем и не спрашивает зачем, и я не понимаю, деликатность это или отсутствие интереса, и обе версии царапают по-разному. Лежит, дышит и водит пальцем по контуру крыла у меня на ключице.

— Эл.

— Да.

— Не уходи до утра.

Молчу. Потолок белый и ровный, не мой, и засыпать с таким непривычно.

— Ладно.

Она затихает быстро, дыхание выравнивается, рука на моей груди тяжелеет. Я лежу и чувствую, как её сердце стучит мне в бок, медленное и доверчивое, и это доверие мне не по чину.

Закрываю глаза. Кошмар приходит привычный, детдомовский коридор и шаги за спиной, и я дёргаюсь и просыпаюсь.

Её рука на моей груди, тёплая и лёгкая. Она спит.

Кладу свою ладонь поверх. Закрываю глаза.

Кошмар не возвращается.

Алёна

Просыпаюсь от запаха кофе.

Не растворимого, а густого и плотного, с горчинкой, сваренного в турке. Лежу с закрытыми глазами и пытаюсь вспомнить, когда я откапывала турку из коробки. Не откапывала. Всё еще в коробке, между «КНИГАМИ» и «РАЗНЫМ».

Открываю глаза.

Его сторона кровати пустая, простыня смята, подушка вдавлена. Пахнет им и мной и тем, что мы делали ночью, и от этого запаха тянет внизу живота, по инерции.

Сажусь. На простыне лежит серебристый вибратор. Открыто, посреди белой ткани, поблёскивает в утреннем свете, и я смотрю на него и думаю, что чуть больше границ, а сегодня у меня есть новый опыт.

Встаю. Иду на кухню.

Он стоит у плиты, босой, в спортивных штанах, без футболки. Утренний свет ложится на его спину, широкую, с двумя длинными красными полосами от моих ногтей, и татуировки двигаются, когда он поворачивается. В руке турка. Медная, маленькая, не моя.

— Ты принёс турку.

Он оборачивается. Серые глаза, волосы в беспорядке, след от подушки на щеке, ленивая ухмылка одним уголком рта.

— У тебя не было.

— У меня была. В коробке.

— Ты живёшь здесь вторую неделю и не распаковала турку. Преступление.

Он наливает кофе в мою "выходную" кружку. Чёрный, без сахара и без молока. Обычно я пью с молоком.

Беру кружку и пью без всего.

Он прислоняется к столешнице, скрестив руки, и разглядывает меня сверху вниз, а я стою в трусах и майке, с волосами как гнездо, и чувствую себя полностью прочитанной. Как будто он видит под кожей каждый синяк, который оставил, и заранее размечает те, которые оставит.

— Тебе на работу.

— Через полтора часа.

Он пьёт кофе, я пью кофе. Нормальное утро двух людей, которые четыре часа назад занимались тем, от чего у меня до сих пор подгибаются ноги, и меня удивляет, до чего легко эта нормальность встала на место.

— Эл.

— Да.

— Мне не стыдно.

Он криво улыбается.

— За что именно?

— За вибратор.

— Не должно быть.

Смотрю на него. Он смотрит на меня. Ни тени насмешки, спокойный серьёзный взгляд, будто женщина, покупающая себе вибратор, это норма, и обсуждать тут нечего. Максим однажды нашёл мой старый, и неделю шутил, что, значит, его уже недостаточно, и улыбался при этом, а глаза оставались холодными, и я выбросила игрушку и больше не покупала. Позже выяснилось, что дело было не в игрушке, а в том, что мне не полагалось иметь ничего своего.

Эльдар

Первая суббота августа. Подвал на Варшавской. Мой противник Дима, девяносто шесть кило, бывший десантник, бьёт коротко и грязно. Марат сказал второй раунд, я сказал ладно.

Руслан бинтует мне руки. Костяшки зажили криво, с белыми полосками свежих рубцов. Она целовала их вчера утром, по одному, прижимаясь губами к каждому бугорку, и не сказала при этом ни слова. Просто взяла мою руку и целовала, а я лежал, смотрел в потолок и думал о том, как хорошо смотрелись бы эти губы на моём члене. А потом обнаружил, что это была вторая мысль. Первая была: пусть не отпускает. От первой мне захотелось встать и уйти.

Потому что страшно.

Руслан заканчивает и затягивает бинт.

— Эл.

— Что?

— Она знает, что ты здесь сегодня?

— Нет.

— Может, стоит…

— Руслан.

Он замолкает. Хороший друг, знает, где стена, и не бьётся в неё лбом, в отличие от меня.

Три недели с ней, и я не узнаю собственную жизнь. Я ночую у неё четыре ночи из семи. Покупаю ей круассаны по утрам, потому что она не завтракает и к полудню у неё начинают дрожать руки. Варю кофе в турке. У неё в ванной стоит моя зубная щётка.

А у меня в кармане её ключ. Я десять лет не оставлял в чужих квартирах даже зажигалки, а теперь ношу с собой её ключ и проверяю карман по три раза в день.

И я до сих пор не трахнул её так, как хочу. По-настоящему. Каждый раз меня что-то удерживает, и это не нежность. Страх. Если я отпущу себя полностью, не руки и не тело, а то, что стоит за ними, ту голодную дрянь, которая живёт у меня под рёбрами, она увидит. И в её глазах впервые появится то, что я вижу у всех остальных, и я потеряю единственного человека, который смотрит на меня иначе.

Звонок. Выхожу в ринг.

Дима квадратный, с перебитым носом, глаза маленькие и мутные. Первый раунд он давит, я двигаюсь и пропускаю по корпусу, в правый бок. Толпа орёт, Марат сидит в первом ряду и не смотрит на бой, он смотрит на людей, которые смотрят на бой.

Второй раунд. Дима идёт ва-банк, размашистый правый в висок. Ухожу, бью в печень, он складывается, и я добиваю двумя быстрыми в челюсть. Бетон, глухой звук, тишина. Потом рёв.

Руслан в подсобке обрабатывает рассечение над бровью, несильное, Дима зацепил в первом. Кровь стекает по виску, по шраму на скуле.

Телефон вибрирует. Она.

«Где ты?»

Смотрю на экран. Десять вечера, и в это время я обычно уже у неё, в дверях, или в окне. Она привыкла. Я позволил ей привыкнуть, и это ошибка, потому что привычка превращается в ожидание, ожидание в зависимость, а зависимость это рычаг. Я не даю рычагов никому, включая себя.

Не отвечаю.

Одеваюсь. Куртка, мотоцикл, Варшавская, кольцо, дом. Ветер в лицо, рёбра ноют, над бровью пульсирует бабочка пластыря.

Двор. Её окно горит, штора раздвинута. Она стоит у подоконника с кружкой и телефоном и набирает, и мой телефон вибрирует в кармане.

Не беру.

Поднимаюсь к себе. Захожу в квартиру, где пахнет бетоном и сигаретами, стою в коридоре и дышу этим воздухом. Мой. Правильный. Тот, в котором я никому ничего не должен объяснять.

Телефон. Снова она.

«Эл, в чем дело?»

Набираю ответ. Стираю. Набираю. Стираю. Кладу телефон экраном вниз, иду в душ. Горячая вода по плечам, по рассечению, где щиплет, по рёбрам. Кровь Димы вымывается из-под ногтей розовой водой в белую раковину.

Мой ритуал. Мой мир, в котором всё делится на до и после этой раковины.

Выхожу из душа, встаю у окна. Она всё ещё там, ходит по кухне, звонит, и мой телефон вибрирует на столе.

Не беру, потому что если возьму, то пойду к ней. А если пойду, то приду с рассечением, с чужой кровью под ногтями и с конвертом от Марата во внутреннем кармане, и она увидит. Она журналист. Она смотрит, видит, складывает и задаёт вопросы, на которые у меня нет ответов, пригодных для произнесения вслух.

Ответы ей не понравятся, потому что я не парень, который варит кофе и носит круассаны. Я парень, который бьёт людей за деньги и стоит за плечом Марата, пока тот делит территорию с людьми, от которых пахнет кровью и дорогим парфюмом. Инструмент. Дорогой и хорошо работающий, и до недавнего времени меня это устраивало полностью.

Телефон. Не она. Марат.

— Ильяс хочет ещё одну встречу. Хочет работать с тобой напрямую.

Молчу. Марат ждёт, и в его молчании слышно, что он уже знает мою реакцию.

— Это другие деньги. Другой уровень. И другая работа.

— Какая работа?

— Обсудим в среду.

Сбрасывает. Я стою у окна с телефоном в руке, и в животе холодеет. Ильяс это не Марат. Марат бизнес: подвалы, долги, бои, конверты, жёстко и грязно, но по правилам, которые я знаю наизусть. Ильяс темнее. Его люди, те, что стояли у стены в ресторане, не охрана. Я видел их глаза и знаю этот взгляд: убийство стоит им столько же усилий, сколько мне стоит завязать шнурки.

«Другая работа» означает вещи, после которых руки не отмываются. Не та кровь, что уходит в раковину после боя.

Её окно. Она отошла от подоконника, свет погас.

Одно сообщение:

«Я не буду бегать за тобой. Но я буду здесь, когда ты перестанешь бегать от себя.»

Читаю трижды. Кладу телефон на грудь. Закрываю глаза.

Эта девчонка, которая пишет «НЕТ» маркером и не опускает глаз, думает, что я бегаю от себя. Она ошибается. От себя я не бегаю, я себя знаю лучше, чем хотел бы. От меня следовало бы бежать ей, но она слишком упрямая, чтобы послушать. Она из тех людей, кого нужно беречь от таких как я.

Попытаться объяснить это означает объяснить всё: детдом, Марата, шрам на боку, а если я начну объяснять, то не остановлюсь, потому что с ней у меня нет тормозов ни в постели, ни за её пределами.

Четыре утра. Не сплю. Мокрый от пота, кошмар привычный, детдомовский коридор и шаги за спиной.

Встаю, надеваю штаны.

Её дверь. Мой ключ.

Тихо.

Она спит на боку, лицом к стене, одеяло сбилось, голые плечи, позвоночник, родинка на лопатке.

Ложусь рядом, не раздеваясь и не касаясь, потому что не имею права касаться после того, как весь вечер молчал.

Её дыхание ровное и глубокое. Она не просыпается.

Лежу и смотрю на её затылок.

— Я бы отдал всё, чтобы ты была в безопасности, — говорю шёпотом.

Закрываю глаза, слушаю, как она дышит, и подстраиваюсь под этот ритм, пока он не становится моим.

Кошмар не возвращается. А в среду будет Марат, и он назовёт цену, и я уже знаю, что не смогу сказать ему «нет» так, как она говорит это мне.

Алёна

Утром он рядом, поверх одеяла, в штанах и без футболки, уткнувшись лицом в мою подушку. Рука откинута ладонью вверх. Над бровью белеет бабочка пластыря, под глазом залегла тень синяка, по рёбрам разлился фиолетовый след.

Он дрался. Вчера, пока молчал и пока я ходила по кухне и набирала его номер, он был в подвале. А потом игнорировал, и только среди ночи открыл мою дверь ключом и лёг рядом, не разбудив.

Я лежу и смотрю на него. Во сне у него другое лицо: лоб разгладился, ресницы кажутся длиннее и темнее, губы приоткрыты. Шрам на скуле и рассечение над бровью не дают забыть, с кем я сплю, и это, наверное, к лучшему.

Я должна злиться. Он не отвечал, исчез, вернулся побитый, и правильные слова у меня заготовлены с ночи.

Он открывает глаза. Серые, на секунду пустые, потом они находят меня, и в них мелькает мягкость, которую он тут же убирает. Лицо твердеет, контроль возвращается на место деталь за деталью, и я успеваю поймать этот момент сборки.

— Доброе утро. — Ровно. У меня было время отрепетировать.

— Алёна.

— Ты дрался вчера.

Он садится медленно, бережно к рёбрам, проводит рукой по лицу.

— Да.

— И не отвечал.

— Да.

— Почему?

Он молчит и смотрит на свои руки, на свежие ссадины поверх белых рубцов, которые я целовала позавчера.

— Потому что не хотел, чтобы ты видела меня после.

— Каким после?

Он поднимает голову.

— Таким, какой я есть, когда тебя нет рядом.

За окном воскресное утро, птицы, чей-то ребёнок орёт во дворе про самокат.

— А какой ты есть? — тихо.

— Ты знаешь.

— Я знаю, что ты дерёшься за деньги, работаешь на человека, о котором не рассказываешь, и что шрам на боку у тебя не от операции, а откуда, ты мне не скажешь. Знаю, что у меня ты засыпаешь без кошмаров, а у себя не спишь до трёх. Я не знаю другого: почему ты отталкиваешь меня каждый раз, когда становится по-настоящему хорошо. Ты можешь вжать меня в стену и держать за горло, но не можешь ответить на звонок.

Его челюсть сжимается, желваки ходят под кожей.

— Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Тогда расскажи.

Он встаёт и принимается ходить по комнате, два шага к окну, два обратно, потом останавливается спиной ко мне, и я понимаю, что говорить он будет только так, не глядя.

— Шрам на боку. — Голос глухой. — Мне было четырнадцать. От парня из старшего отделения, ночью. Хотел того, что я не хотел отдавать. Отбился. Шрам это результат.

Внутри у меня медленно растекается холод от солнечного сплетения вниз, и руки на одеяле сами собираются в кулаки. Четырнадцать. Ночью. Лезвие. И вся его манера жить, весь этот контроль над каждым мускулом лица, встаёт на место так аккуратно, что мне становится нехорошо от собственной догадливости.

— А потом был Марат. Мне шестнадцать, он увидел, как я дерусь, и забрал. Дал работу, деньги, безопасность. Не как человеку, а как функции, но и этого хватило.

Он оборачивается, и на его лице нет ничего, кроме отполированной пустоты.

— Марат хочет, чтобы я работал на другого человека, напрямую. Другие деньги, другая работа. Если соглашусь, ты не захочешь знать, чем я занимаюсь. Я сам не захочу.

— Тогда не соглашайся.

— Ему не говорят «нет».

— Почему?

— Потому что он выжмет из тебя «да» любыми способами, и единственный способ, который сработает на меня — это ты.

По спине бежит холодок.

— Пусть попробует.

— Ты ненормальная.

Я встаю и подхожу. Он у окна, высокий и побитый, я перед ним босая, в его футболке, и мне нужно произнести одну вещь, которую я сформулировала ночью и от которой мне самой страшно.

— Если ты пойдёшь к нему, вот что будет наверняка: я не буду ждать. Не потому, что не хочу, а потому, что я слишком долго ждала человека, который выбирал всё, кроме меня. Я больше не буду ничьим «потом». Ни Максима, ни твоим. Заебалась.

— Кто такой Максим?

Имя вылетело и теперь лежит между нами, и подобрать его обратно не получится.

— Бывший. Три года. Питер.

— Он тебя бил?

— Нет. Хуже. Он делал так, что я переставала себе верить, слово за словом, день за днём, пока от меня ничего не осталось.

Его лицо меняется. Пустота уходит, вместо неё поднимается тёмная тяжёлая волна, зрачки заливают радужку почти дочерна, кожа на скулах белеет от того, как сжата челюсть.

— Фамилия.

Одно слово, без интонации, и именно от этого отсутствия интонации у меня по затылку проходит холод.

— Нет.

— Фамилия и возраст. Больше мне ничего не нужно.

— Нет. Он моё прошлое, и мне не нужно, чтобы ты ехал в Питер объясняться кулаками. Мне нужно, чтобы ты был здесь и решил...

— Что решил?

— Как устроить свою жизнь так, чтобы в ней нашлось место для меня.

Он долго молчит, потом делает шаг и поднимает руку. Побитые пальцы ложатся мне на шею, большой находит пульс, и хватка выходит мягкой, но ощутимой, собственнической даже сейчас.

— Я не стану другим. Не назло, просто другого во мне нет. Я не стану мягким, не стану тем, кто дарит цветы и водит по ресторанам. Моя жизнь не изменится только из-за того что тебе так захотелось. Я буду драться, приходить с кровью и просыпаться от кошмаров, и лучшей версии меня уже не будет, это не починить. Я такой, Алёна, и я не собираюсь за это извиняться. Это то, что тебе нужно знать, и я хочу убедиться, что ты четко это осознаешь, и если ты рассчитываешь сделать из меня человека — не стоит даже пытаться, не произойдет никакой метаморфозы, из чудовища я не превращусь в принца.

Я не могу сдержать улыбку, потому что Эл, который делает отсылки на диснеевские мультики — это что-то новенькое.

— Я не прошу об этом. Я прошу не исчезать из моей жизни и не делать того, из-за чего тебе самому станет хуже. Просто. Не делай. Хуже.

Его большой палец ложится мне на подбородок и приподнимает его, и я задираю лицо и не отвожу взгляд. Он всматривается в мое лицо, рассчитывая понять, кривлю ли я душой, откровенна ли я. А я откровенна. Я беру его руку и целую внутреннюю сторону ладони, слегка прикусывая.

— Чудовищем он мне всегда нравился больше.

Его глаза мутнеют, ресницы дрожат. Веки опускаются и он тяжело выдыхает.

— Я поговорю с Маратом. Если кто и сможет это уладить, то он. Бои мои. Это решаю я, не Марат и не ты.

— Я не просила тебя бросать.

— Знаю. Уточняю, чтобы потом не было разговоров.

Кладу ладонь ему на грудь и нахожу под ней сердце, быстрое. Он никогда не признает, что нервничает, но сердце у него не обучено врать.

Он притягивает меня, за шею, пока его лоб не касается моего.

— Я не хороший человек.

— Ты и не плохой. И ты это знаешь.

Он целует меня жёстко и глубоко, рука на моей шее держит и направляет, зубы прихватывают нижнюю губу, и я чувствую медный привкус, мой или его, не разобрать. Целует так, будто доказывает что-то, и доказывает не мне. Потом отрывается, и его большой палец проходит по моей губе, по следу собственных зубов.

— Завтрак?

— Ты готовишь?

— Я варю кофе. Остальное твоя проблема.

Эльдар

Среда. Офис Марата на Таганке. Захожу без стука, потому что стучать значит спрашивать разрешения, а в этом здании мне разрешение не требуется.

Марат за столом, сигара, золотые часы, очки на кончике носа. Смотрит на меня поверх стёкол своим обычным взглядом, в котором смешаны расчёт, оценка и то, что у него, вероятно, заменяет привязанность.

— Садись.

Сажусь, кожаное кресло скрипит подо мной.

— Ильяс, — начинает он.

— Нет.

Марат не двигается. Сигара дымит, лицо держит переговорную неподвижность, и он ждёт, пока я заполню тишину словами, потому что тот, кто заговорил первым, уже проиграл. Он сам меня этому учил, когда мне было восемнадцать, и до сих пор проверяет, усвоил ли я урок.

Не заговариваю. Сижу и смотрю. Молчание мой инструмент тоже.

Проходит минута. Марат затягивается и выпускает дым.

— Причина?

— Личная.

— Эл. Я вложил в тебя десять лет, ты мой лучший актив. Ильяс предлагает работу, за которую люди убивают. В прямом смысле.

— И на которой убивают. Именно поэтому.

Его брови поднимаются на миллиметр, и для Марата это громкая реакция.

— Ты не из тех, кто щадит чужую совесть. Или свою.

— Я не из тех, кто работает на непредсказуемых людей. На тебя работаю, потому что знаю правила. Ильяс другая игра, и правила у него плавающие: сегодня он платит, а завтра решает, что я знаю лишнее. Я видел его людей, Марат. Я знаю, как заканчивают те, кто знает лишнее.

Марат смотрит долго, сигара дымит. Он слышит не слова, он слышит логику, и я специально не сказал «не хочу», я сказал «невыгодно», на языке, который он признаёт. Чувства для него шум, расчёт для него музыка, и я долгие годы учился исполнять то, что он готов слушать.

— Допустим, — произносит он наконец. — Допустим, ты прав. Что предлагаешь?

— Бои, как раньше. Но теперь еще раз в неделю тренирую. Руслан нашёл клуб на Бауманской, пацаны из интернатов.

— Тренируешь. — Он повторяет так, будто пробует слово на вкус, и в голосе у него не насмешка, а удивление. — Ты.

— Я.

— Зачем?

— Потому что я в этом хорош.

И не объясняю. Не рассказываю про пацанов, которые смотрят на меня снизу вверх и не отступают на шаг, про тринадцатилетнего Сашку, который молотит грушу с таким лицом, будто она ему задолжала. Марату не нужны причины, Марату нужна формулировка, под которую он подведёт цифру.

— Бои приносят деньги тебе и мне, — продолжаю. — Тренировки приносят людей, которые через пять лет будут драться за тебя. Ты умный. Можешь прикинуть профит.

Марат молчит, крутит сигару в пальцах, потом усмехается одним углом рта. Эту усмешку я знаю: она означает, что я его удивил и что удивление ему понравилось.

— Девчонка, — роняет он. — Из дома напротив.

У меня не двигается ни один мускул на лице, а внутри мгновенно встаёт лёд. Я допускал, что он знает. Одно дело допускать, другое слышать.

— Не твоя забота.

— Всё, что касается моих людей, моя забота.

— Тогда услышь, что я скажу. Она не часть этого. Ни тебя, ни Ильяса, ни подвалов, она отдельно. И если кто-нибудь когда-нибудь подойдёт к ней ближе чем на вытянутую руку, я стану проблемой.

Тишина густеет.

Марат смотрит на меня, и в его глазах идёт пересчёт. Он читает меня десять лет и видит то, что между строк: я не прошу и не торгуюсь. Я предупреждаю, и предупреждаю ровным голосом, а он знает, чего стоит мой ровный голос.

— Ладно. Бои оставляем Тренировки на здоровье. Ильяс... Ты же понимаешь, что мне придется откупиться? Отказ влетит мне в копеечку.

Встаю.

— Я отработаю сколько нужно.

— Эл.

Оборачиваюсь.

— Ты повзрослел.

Это не комплимент, а наблюдение зоолога, отметившего, что зверь вырос и перестал помещаться в клетку. Зоолог при этом ещё не решил, менять клетку или зверя.

На улице тёплый августовский вечер. Достаю телефон и набираю её.

— Что сказал Марат?

— Добро.

Слышу, как она выдыхает, и в этом выдохе облегчение и десяток вопросов, которые она проглатывает.

— Ты где?

— Еду к тебе. Что в холодильнике?

— Кетчуп. И половина лимона, кажется.

— Ясно.

— Эл, я не голодная.

— Ты сегодня ела круассан.

Пауза.

— В семь утра.

— Технически в восемь.

— Алёна.

— Я мало ем, когда нервничаю! Ты поехал к человеку, который…

— Я в порядке. Ничего не делай, я с едой.

Сбрасываю, завожу мотоцикл, и вибрация проходит через всё тело.

По дороге сворачиваю к магазину и беру тележку, чего не делал ни разу в жизни, потому что обычно мне хватает корзинки и трёх позиций. Кладу яйца, хлеб, масло, сыр, помидоры, курицу, ту гречку в пакетиках, которую она варит, потому что не умеет иначе, молоко для её кофе, зелёный чай, который стоит у неё в шкафу пустой уже неделю. Кофе в зёрнах. Овощи, которые она забудет и которые сгниют, но пусть будут. Йогурты в стеклянных банках, дорогие, взял, потому что она однажды сказала, что ей такие нравятся.

На кассе смотрю на ленту и думаю, что за десять лет ни разу не покупал еду не себе. Тётка передо мной выкладывает то же самое, только на четверых, и у неё в тележке ещё стиральный порошок, и в этом сходстве есть что-то, от чего я предпочитаю отвернуться.

В телефоне заказываю роллы на её адрес, беру много, наугад, потому что не знаю, что она любит, и понимаю, что не знаю, и что спросить не догадался.

Еду по Москве с пакетами на коленях и думаю о том, что Марат про неё знает. Это не новость, Марат знает всё о своих людях, новость в том, что он решил произнести это вслух. Он не угрожал. Он проверял, есть ли у меня место, куда можно нажать, и я показал ему это место сам, потому что промолчать было нельзя. Теперь мы оба знаем, где оно, и оба знаем цену, и я до конца жизни буду думать, правильно ли я сегодня ответил.

И скоро я окажусь в её квартире, и она будет сидеть на полу с ноутбуком на коленях, в шортах и моей футболке, и я разберу пакеты, и она будет рассказывать про лонгрид, про Вику, про Машу. Её обычная человеческая жизнь будет обтекать меня, как тёплая вода, и мне будет хорошо, и ей я об этом не скажу.

Паркуюсь у дома, смотрю на её окно: свет, раздвинутая штора.

Поднимаюсь, ключ в замок, тяжёлый щелчок.

Она сидит на полу, спиной к стене, с ноутбуком на коленях, волосы собраны в дурацкий пучок, из которого выбиваются пряди. Поднимает голову, и на её лице сразу всё вместе, облегчение, злость, радость, и мне хочется вдавить её в стену и целовать, пока из этих трёх не останется одно.

Вместо этого перешагиваю через её ноги, иду на кухню и ставлю пакеты на стол.

— Ого, сколько там всего...

— Достаточно.

Она встаёт, заглядывает и вытаскивает йогурт в стеклянной банке, и на секунду у неё делается странное лицо.

— Эл, это на неделю.

— На четыре дня, если не забывать есть. Следи за этим.

Разбираем пакеты, она подаёт мне продукты и я складываю их в холодильник, где до сегодняшнего вечера жили кетчуп и половина лимона, и лимон я выбрасываю, потому что он уже больше похож на инсталляцию. Когда приезжают роллы, я встречаю курьера сам, потому что моя футболка на ней едва достаёт середины бедра.

Она рассказывает, что Вика дала ей тему про подпольные бойцовские клубы, и я фыркаю, а она говорит, что это серьёзно и что ей нужен источник изнутри, и смотрит на меня. Я разворачиваю пакет, говорю «нет», она говорит «я не спрашиваю» и ухмыляется, прикусывая губу, и я откладываю роллы до лучших времён.

— Не делай так.

— Что?

— Губу. Не кусай.

— Почему?

— Потому что каждый раз, когда ты это делаешь, мне становится сложно поддерживать беседу.

Её щёки розовеют. Она отводит глаза на секунду и возвращает взгляд, упрямая, не прячется.

— Может, я поэтому и делаю.

Эльдар

Веду её в спальню за запястье, пальцы обхватывают плотно, кольцо впивается ей в кожу. Пульс под моим большим пальцем бешеный.

Не довожу. Останавливаюсь в коридоре, разворачиваю лицом к стене. Она упирается ладонями в обои и оглядывается через плечо, и в её глазах вопрос и голод.

— Здесь.

— В коридоре?

— Здесь.

Задираю на ней футболку, свою, чёрную, до подмышек, и не снимаю. Стягиваю шорты и бельё до колен. Она стоит лицом к стене, полуголая, а я опускаюсь за ней на колени не ради нежности, а ради собственного голода, развожу ладонями и прижимаюсь ртом. Языком по всей длине, жадно и мокро. Она вздрагивает, упирается лбом в стену и стонет коротко.

Отрываюсь раньше, чем ей хватает. Я не собираюсь доводить её здесь, здесь я довожу до нужного состояния себя, до того, в котором не останется тормозов. Встаю, расстёгиваю ширинку, не снимая джинсов, достаю член. Прижимаюсь к ней сзади, одной рукой на бедре, другой направляю. Головка скользит по мокрому, от входа до клитора и обратно, и она подаётся назад, пытаясь насадиться, и я не даю.

Её пальцы скребут по обоям. Она ненавидит просить, она из тех, кто берёт сам или обходится, и я стою за ней и не двигаюсь, и она получает только тепло, давление.

— Трахни меня. — Тихо шипит она сквозь зубы, как ругательство.

Вхожу одним движением, до упора, резко, и от глубины этого угла, стоя, сзади, без подготовки, у неё подламываются колени. Ловлю рукой поперёк живота, другой за горло, притягиваю спиной к своей груди. Держу. Она на весу, насаженная на меня, на цыпочках. Мои пальцы на её горле, мои губы у её уха, дыхание у неё рваное и горячее.