Глава 1. Вид из окна

Я сижу у окна и ненавижу свою жизнь.

Ладно, не жизнь — это слишком масштабно. Я ненавижу свой латте. Он пережжённый, горький и слишком горячий, и бариста снова написал на стакане «Вира» вместо «Вера», хотя я хожу сюда каждый день уже полтора месяца. Каждый. День. Полтора. Месяца.

Вира.

Может, это знак. Может, вселенная пытается мне сказать, что я настолько незапоминающаяся, что даже парень, который видит меня пять раз в неделю, не в состоянии запомнить четыре буквы.

Я отпиваю и морщусь. За окном начинает темнеть — тот самый час между собакой и волком, когда Москва становится чуть мягче, чуть опаснее, чуть красивее. Фонари ещё не включились, но витрины уже горят. Кафе маленькое, зажатое между барбершопом и магазином винила, и в этом есть своя ирония, потому что мне не нужна ни стрижка, ни пластинка, ни этот чёртов пережжённый латте — мне нужна тишина. Тишина и четыре часа, чтобы дописать курсовую по когнитивной лингвистике, которую я должна была сдать ещё на прошлой неделе.

Ноутбук открыт. Курсор мигает. Я написала полтора абзаца за сорок минут.

Телефон вибрирует — сообщение от Маши: «ну что, ты идёшь вечером? Лёша будет, и тот его друг». Я выключаю экран и переворачиваю телефон лицом вниз. «Тот его друг» — это Андрей, который на прошлой вечеринке сорок минут рассказывал мне про криптовалюту, а потом попытался поцеловать, промахнулся и попал мне в ухо. Мокро. Слюняво. Непростительно.

Так что нет. Сегодня я сижу здесь, пью свой горький латте и пишу про фреймовую семантику. Это мой пятничный вечер. Мне двадцать три, и я в полном порядке.

Я в полном порядке.

Я смотрю в окно — не потому что там что-то интересное, а потому что мой мозг отказывается формулировать что-либо сложнее списка покупок. Взгляд рассеянный, ленивый. Улица. Припаркованные машины. Голая ветка, торчащая из-за водосточной трубы, как чья-то рука, тянущаяся из могилы.

И тут я вижу.

Сначала — мотоцикл. Чёрный, хищный, с низкой посадкой и хромированным выхлопом, который даже отсюда выглядит неприлично дорого. Он стоит чуть наискосок, вдвинутый в узкий проём между стеной кафе и соседним зданием — не подворотня, скорее ниша, карман в теле города. Отсюда, с моего места у окна, я вижу туда, как в раму: тесное пространство, кирпичная стена, мотоцикл и —

Человек.

Мужчина. Он стоит, прислонившись спиной к стене, одна нога чуть согнута, ботинок упирается в кирпич. На нём тёмная куртка — кожа или что-то похожее — и чёрные джинсы, и больше я ничего не успеваю разглядеть, потому что моё внимание крадёт кое-что другое.

Перед ним — на коленях — стоит девушка.

Мой мозг обрабатывает картинку с запозданием, как плохой интернет, когда видео подгружается кусками. Сначала я думаю: она что-то уронила. Потом: она завязывает шнурки. Потом я вижу, как его рука — в чёрной перчатке с обрезанными пальцами — опускается ей на затылок, и пальцы зарываются в волосы, и он чуть откидывает голову назад, и у него на голове шлем — матово-чёрный, с поднятым визором, — и я вижу линию его челюсти, запрокинутое горло, кадык, который дёргается, когда он сглатывает.

О.

О, боже.

Я понимаю, что именно она делает.

Мне нужно отвернуться. Прямо сейчас. Это частная сцена, чужая интимность, я не имею никакого права — я отвожу взгляд, утыкаюсь в ноутбук, перечитываю свой полтора абзаца, но буквы расплываются. Я не вижу ни одного слова. В голове — его запрокинутая голова и рука в волосах, рука, которая не давит, не толкает — просто лежит. Придерживает.

Я смотрю снова.

Это сильнее меня. Как авария на шоссе — знаешь, что не надо, но голова поворачивается сама.

Теперь я вижу больше. Его бёдра чуть подались вперёд, куртка задралась, и под ней — полоска живота, плоского, твёрдого, с тёмной дорожкой волос, уходящей под расстёгнутый ремень. Его тело — это что-то. Даже отсюда, через стекло, сквозь начинающиеся сумерки, я вижу, как под курткой перекатываются мышцы, когда он напрягается. Он не худой — он сухой, жилистый, как будто вырезанный из чего-то твёрдого. Руки — я вижу одну, ту, что на её затылке — татуированы. Чёрные линии бегут от костяшек к закатанному рукаву, и я не могу разобрать рисунок, но это не «якорь-мама-сердечко». Это что-то сплошное, продуманное, как второй слой кожи.

Девушка двигается медленно, ритмично, и я думаю о том, что мне определённо нужно отвернуться, потому что я подглядываю за тем, как незнакомый мужчина получает минет в подворотне рядом с кафе, в котором я пью свой пережжённый латте, и это — это не то, чем я должна заниматься в пятницу вечером.

Но я не отворачиваюсь.

Потому что — и мне стыдно это признавать даже самой себе — мне жарко. Внизу живота разливается тяжёлое, тягучее тепло, от которого хочется сжать бёдра. Я сижу в кафе, одна, с ноутбуком и стаканом с надписью «Вира», и у меня горят уши и щёки, и между ног становится влажно от одного вида чужой руки в чужих волосах.

Господи.

Он приподнимает голову, и на секунду — на одну короткую секунду — мне кажется, что он смотрит в мою сторону. Прямо на окно. Прямо на меня. Визор шлема поднят, но тень от козырька падает на верхнюю часть лица, и я не вижу его глаз. Только челюсть — резкую, с тёмной щетиной. Только губы — чуть приоткрытые. Только язык, которым он медленно проводит по нижней губе.

У меня перехватывает дыхание. Буквально. Я забываю вдохнуть, и тело напоминает мне об этом резким толчком в грудь.

Он не смотрит на меня. Он не может меня видеть. Внутри светло, а на улице темнеет, и стекло превращается в зеркало, и я для него — просто блик, если вообще что-то. Я это знаю. Но от одной мысли, что он мог бы — мог бы поймать мой взгляд в тот момент, когда его тело вот-вот — я сжимаю бёдра под столом и чувствую, как пульс бьётся не в запястье, не в виске, а гораздо ниже.

Всё заканчивается быстро — или мне так кажется, потому что я потеряла счёт времени. Его рука сжимается в её волосах — один короткий, резкий жест — и он застывает. Даже отсюда я вижу, как напрягается каждая мышца его тела, как замирает, натянутая, как струна, и потом — медленно — отпускает. Пальцы разжимаются. Он гладит её по голове. Не похлопывает, не отталкивает — гладит. Коротко, но мягко.

Девушка поднимается, вытирает рот тыльной стороной ладони — жест настолько обыденный, что у меня что-то переворачивается внутри. Она поправляет волосы. Он что-то говорит ей — я вижу, как двигаются губы, но не слышу. Она смеётся, мотает головой, машет рукой, перекидывает сумочку через плечо и просто уходит. Вот так. Без поцелуя, без драмы, без оглядки. Каблуки по мокрому асфальту, пока она не скрывается за углом.

Он остаётся один.

Я наблюдаю, как он застёгивает ремень — спокойно, неторопливо, как будто только что выпил кофе, а не… ладно. Он снимает шлем, и я впервые вижу его лицо целиком, и мне хочется сказать что-нибудь умное и отстранённое, типа «ничего особенного» или «довольно среднее», но проблема в том, что я отвратительная врунья, даже когда вру сама себе.

Он красивый. Не открыточно, не глянцево — как-то иначе. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем носят приличные мальчики, взъерошенные шлемом. Скулы, на которых можно заточить нож. Нос, который, кажется, был сломан хотя бы раз — крохотная горбинка, которая делает его лицо живым, настоящим. И что-то блестит — в губе? В брови? Отсюда не разберу.

Он вешает шлем на руль, проводит рукой по волосам и идёт — куда? — к двери кафе. К моему кафе.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я утыкаюсь в ноутбук с такой скоростью, как будто фреймовая семантика — это самое захватывающее, что случалось со мной в жизни. Пальцы ложатся на клавиатуру. Я делаю вид, что печатаю. Я не печатаю. Я набираю «оапроарпоар» и стираю. Набираю «вфыоавфп» и стираю.

Дверь открывается. Звякает колокольчик.

Я не поднимаю глаз.

Глава 2. Латте для Виры

Я не поднимаю глаз, но у меня есть уши, и я слышу всё.

Тяжёлые ботинки по деревянному полу — размеренный, ленивый шаг, как будто весь мир подождёт. Скрип кожи. Запах — он входит вместе с ним, раньше, чем его тень пересекает моё периферийное зрение: холодный воздух, бензин, что-то тёплое и пряное, кожа, может быть, сандал, может быть, просто он, его чёртова кожа, и я понимаю, что принюхиваюсь, как собака, и мне хочется провалиться под землю.

Он заказывает кофе. Голос — и вот тут у меня реальная проблема.

Голос у него низкий. Не театрально-бархатный, не басовитый до карикатурности — просто низкий, чуть сиплый, с ленивой хрипотцой, как будто он только что проснулся или долго молчал. Или, возможно — и эта мысль бьёт мне в голову, как пощёчина — у него чуть сел голос от того, что он стонал. Пять минут назад. В подворотне.

Я сжимаю клавиши ноутбука так, что пальцы белеют.

— Американо, — говорит он. — Большой. Без сахара.

Конечно, без сахара. Естественно.

— Имя? — спрашивает бариста.

— Марк.

Марк. Его зовут Марк. Я не знаю, почему я запоминаю это, и не знаю, почему это имя ложится в мою голову как-то слишком правильно, как последний кусок пазла. Марк. Коротко, твёрдо, с этим рычащим «р», которое он произносит небрежно, почти глотая.

Я слышу, как он расплачивается, как шуршит куртка, когда он убирает руку в карман, как бариста бормочет что-то про пять минут. А потом — шаги. В мою сторону.

Нет. Он идёт не ко мне. Он идёт к столикам, а я сижу у столика у окна, и рядом со мной — единственная свободная розетка. В этом кафе вечно не хватает розеток. Он просто ищет, куда сесть. Это не имеет ко мне никакого отношения. Никакого.

Он садится через столик от меня. Я чувствую это по сдвинувшемуся воздуху и по тому, как скрипит стул. И — зачем-то — поднимаю глаза.

Ошибка.

Колоссальная ошибка.

Вблизи он выглядит ещё хуже. В смысле — ещё лучше. В смысле — хуже для моего самообладания, которое и так лежит в руинах. Пирсинг — это кольцо в нижней губе, маленькое, серебряное, которое он машинально трогает языком. И ещё один — штанга в брови, левой. Татуировки покрывают обе руки полностью: я вижу, потому что он стягивает куртку и остаётся в чёрной футболке, натянутой на плечах и свободной у пояса, и его руки — это отдельная выставка. Змеи, цветы, геометрия, что-то японское, переходящее в реализм, всё это сплетается в единый рукав от запястий до дельт, и мне хочется рассматривать, как картину в музее, но я, разумеется, этого не делаю, потому что я уже отвела глаза.

Поздно.

Он поймал мой взгляд. Одну десятую секунды — но этого достаточно. Уголок его рта дёргается вверх. Не улыбка — тень улыбки. Эскиз. Намёк. И от этого намёка у меня по рукам бегут мурашки, которые я не заказывала.

Я утыкаюсь в экран. «Фреймовая семантика как инструмент анализа дискурсивных практик». Очень увлекательно. Просто оторваться невозможно.

Мне приносят его американо. Не ему — мне. Бариста путает столики, ставит стакан передо мной, и я говорю:

— Это не мой.

— Ой, прости, — бариста забирает стакан и несёт к нему.

И тут он открывает рот.

— А что у Виры? — спрашивает он, и его голос — этот чёртов голос — звучит развлечённо. Он прочитал имя на моём стакане. На моём стакане с неправильным именем.

Я поднимаю голову.

— Меня зовут не Вира.

— Да? — он делает глоток, глядя на меня поверх стакана. Глаза — тёмные, не чёрные, а такие, знаете, тёмно-карие, с какой-то непозволительной глубиной и с чёртиками, которые даже не прячутся, а сидят в первом ряду и машут. — А что написано на стакане?

— На стакане написана ошибка.

— Ошибки не бывают случайными, — он откидывается на стуле, и это движение — плечи назад, ноги широко — занимает непропорционально много пространства. Физического и ментального. — Может, ты Вира в глубине души.

— Вира — это команда на подъём, — зачем-то говорю я. — Из портовой терминологии. «Вира» — поднимай, «майна» — опускай.

Он смотрит на меня секунду. Две. И потом смеётся — коротко, хрипло, и этот звук делает что-то с моим позвоночником, что-то тектоническое.

— Ты что, Википедия?

— Я лингвист, — отвечаю я, и это звучит гораздо более оборонительно, чем мне бы хотелось. — Почти. Буду. Если допишу курсовую.

— Лингвист, — он произносит это слово так, как будто пробует на вкус. Перекатывает во рту. Мне не нравится, как он это делает. Мне не нравится, как я на это реагирую. — Это которые языками занимаются?

— Не совсем. Это —

— Шучу. Я знаю, чем занимаются лингвисты.

Он подкатывает мне кольцо в губе языком, и я прослеживаю это движение — крошечный серебряный полукруг исчезает под его нижней губой и появляется снова — и мне приходится напомнить себе, что нужно моргать.

— Значит, Вира — подъём, — говорит он. — Мне нравится. Пусть будет Вира.

— Меня зовут Вера.

— Вера, — он кивает, и моё имя в его голосе звучит иначе. Теплее. Мягче. Как будто он не произносит, а проводит кончиком пальца. — Марк.

— Я знаю, — говорю я, и тут же жалею, потому что это звучит так, будто я подслушивала, что — ладно, я подслушивала, но —

— Знаешь? — его бровь, та, с пирсингом, ползёт вверх.

— Ты назвал имя бариста. Я сижу в метре от стойки.

— Логично, — он делает ещё глоток. — И давно ты тут сидишь?

Вот оно. Вот оно. Что-то в его тоне — не вопрос, а крючок. Он не спрашивает, давно ли я сижу в кафе. Он спрашивает кое-что другое. Или мне кажется? Может, мне кажется. У меня богатое воображение и пережжённый латте, и я десять минут назад смотрела, как ему делают минет, и теперь моё восприятие реальности слегка искажено.

— Достаточно давно, чтобы мой латте остыл, — говорю я нейтрально.

— Достаточно давно, — он повторяет, и что-то мелькает в его взгляде. Тень. Догадка. Я не уверена.

Я возвращаюсь к ноутбуку. Фреймовая семантика. Дискурсивные практики. Мне нужно написать три тысячи слов к понедельнику, и я не собираюсь тратить вечер на разговоры с байкером, который пять минут назад получал оральный секс в подворотне, а теперь пьёт американо без сахара и смотрит на меня так, будто я — паззл, который ему хочется собрать.

Нет. Просто нет.

Проходит пять минут. Я печатаю. По-настоящему на этот раз — два предложения, целых два, и они даже имеют смысл. Что-то про интерфейс между семантикой и прагматикой, и я почти вхожу в поток, и —

— У тебя тут написано «оапроарпоар», — говорит его голос откуда-то совсем близко.

Я подпрыгиваю. Он стоит рядом, заглядывая в мой экран. Когда он успел подойти? Как он двигается так бесшумно в тяжёлых ботинках?

— Это… черновые заметки, — говорю я, захлопывая ноутбук.

— Очень содержательные. — Он усаживается на стул напротив меня. Не спрашивая. Просто садится. — Похоже на крик о помощи в буквенной форме.

— Я не приглашала тебя за свой столик.

— Ты и не выгоняла.

Я открываю рот, чтобы выгнать, и закрываю. Потому что — и мне неприятно это осознавать — он прав. Я не выгоняю. Я сижу и смотрю, как он устраивается напротив, как кладёт руки на стол — татуированные, с длинными пальцами, с несколькими серебряными кольцами — и как этот жест обнажает полоску запястья с чем-то, что похоже на надпись. Готический шрифт. Я не могу прочитать, не наклоняясь.

— Слушай, Вера-не-Вира, — говорит он. — Ты выглядишь так, будто тебе нужен перерыв.

— Я выгляжу так, будто пишу курсовую.

— Именно. Перерыв.

— Мы не знакомы.

— Мы знакомы уже три минуты. Я — Марк, ты — Вера, у тебя проблемы с фреймовой семантикой и плохой латте. Видишь, я уже знаю о тебе больше, чем о большинстве людей.

Я чувствую, как мои губы дёргаются. Нет. Я не буду улыбаться. Не буду.

— У меня нет проблем с фреймовой семантикой.

— «Оапроарпоар» говорит об обратном.

Я улыбаюсь. Чёрт.

Глава 3. Первое правило

Его улыбка, когда он видит мою, — как зажигалка. Короткий щелчок — и вспыхивает. Не широкая, не слащавая. Одна сторона рта поднимается выше другой, и кольцо в губе натягивает кожу, и в этом есть что-то невыносимо… я не могу подобрать слово. Нечестно. Вот. В этом есть что-то невыносимо нечестное.

— Так что, — говорю я, и мой голос звучит ровно, несмотря на то, что мой пульс решил поучаствовать в гонке. — Ты всегда вот так подсаживаешься к незнакомым девушкам?

— Только к тем, которые пишут «оапроарпоар» в курсовых. Это мой критерий отбора.

— Весьма специфический.

— Я специфический парень.

Он говорит это без тени самодовольства — просто констатирует факт. Как «небо голубое» или «земля вращается вокруг солнца». Я специфический парень. И я чувствую, что это правда, и это бесит, потому что он не должен быть настолько… таким. Не после того, что я видела десять минут назад.

И вот тут — может быть, потому что я злюсь на себя за то, что улыбнулась, или потому что мне нужно напомнить себе, кто он такой и что он только что делал, — я говорю, возможно, самую глупую вещь, которую могла сказать.

— Впечатляющий подход. — Я скрещиваю руки на груди. — Тебе только что девушка отсосала в подворотне, а ты уже подкатываешь к следующей.

Тишина.

Я слышу, как за стойкой бариста взбивает молоко. Слышу приглушённую музыку из динамиков — что-то инди, с гитарой и женским голосом. Слышу, как стучит моё сердце — в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Я не могу поверить, что сказала это вслух. Я не могу поверить, что эти слова вышли из моего рта. Из моего рта, который, по идее, принадлежит взрослой, разумной, почти-лингвисту.

Я чувствую, как краска заливает мне шею, щёки, уши — горячая, мгновенная волна.

И я жду — жду, что он смутится, или рассердится, или встанет и уйдёт, или — я не знаю, что я жду. Чего угодно.

Он не делает ничего из этого.

Он смотрит на меня — ровно, спокойно, с этим полуприщуром, от которого кажется, что он видит тебя насквозь — и потом его губы расходятся в медленной, абсолютно бессовестной ухмылке.

— Ну надо же, — говорит он тихо. — Вот почему ты не печатала.

Земля, пожалуйста, разверзнись.

— Я… — начинаю я, и мой голос звучит примерно как кошка, которой наступили на хвост. — Я не… Окно. Ты стоял прямо у окна. Это не так, что я —

— Что ты — смотрела? — он подсказывает, и в его голосе нет ни стыда, ни злости, только это проклятое, тёплое, хриплое веселье. — Вера. Ты меня совсем не знаешь, а уже видела, как я кончаю. Обычно я хотя бы угощаю кофе сначала.

Я издаю звук, который находится где-то между смехом и стоном, и прячу лицо в ладонях. Мои щёки обжигают пальцы. Я готова умереть. Прямо здесь, на этом стуле, с недописанной курсовой и неправильным именем на стакане.

— Я не подглядывала, — говорю я в свои ладони. — Я случайно увидела. Это разные вещи.

— Принципиально разные, — соглашается он таким тоном, который означает «ни фига не разные». — И сколько ты случайно видела?

Я развожу пальцы и смотрю на него одним глазом. Он сидит, откинувшись на стуле, одна рука на столе, вторая — вдоль тела, и на его лице нет ни капли неловкости. Ноль. Он выглядит так, будто мы обсуждаем погоду.

— Достаточно, — бормочу я.

— Достаточно, — повторяет он, и кивает, и трогает языком кольцо в губе, и я клянусь — клянусь — он делает это нарочно, потому что видит, как мой взгляд цепляется за это движение.

— И тебе вообще не стыдно? — спрашиваю я, опуская руки. Жар на щеках не уходит, но мне нужно хоть какое-то подобие контроля над этим разговором. — Прямо у стены кафе? Где ходят люди? Где окна?

— Мне много за что стыдно, — говорит он задумчиво. — За тату, которое я набил себе в восемнадцать, например. Или за то, что я однажды смотрел весь первый сезон «Острова любви» залпом. Но за это — нет.

— Ты невозможный.

— Я часто это слышу.

— Представляю, — я чувствую, как возвращается мой голос, мой обычный, не задушенный смущением. — Окей. Ладно. Но ты понимаешь, что это выглядит… — я подбираю слова. — Слушай, ты пять минут назад был с одной девушкой, а теперь сидишь с другой. Это не…

— Стоп, — он поднимает ладонь. — Я сижу с тобой и пью кофе. Я ни к чему не подкатываю. Ты сказала «оапроарпоар», и мне стало любопытно. Это всё.

Я замолкаю. Потому что он прав — технически. Он не подкатывает. Он не делает мне комплиментов, не лезет с прикосновениями, не пялится на грудь. Он просто сидит и разговаривает. Это я вывалила на него «тебе только что отсосали», потому что — зачем? Зачем я это сказала? Чтобы отпугнуть? Или чтобы он знал, что я видела, и реагировал, и — нет. Нет. Я не буду анализировать свои мотивы.

— Ладно, — говорю я. — Допустим.

— Допустим, — он делает глоток кофе. — Но, раз уж ты подняла тему — чтобы ты не думала, что я какой-то серийный подворотничный маньяк —

— Я не думаю, что ты — что? «Серийный подворотничный маньяк»?

— Хорошее название для группы, между прочим, — он усмехается. — Но нет. Та девушка — это… ситуация. Она попросила прокатить. Я прокатил. А потом она, скажем так, решила следовать первому правилу байкера.

Я моргаю.

— Какому правилу?

Он смотрит на меня. Его взгляд — тёмный, насмешливый, и где-то на дне — тёплый, как будто он внутренне хохочет, но сдерживается.

— Ты уверена, что хочешь знать?

— Я спросила, значит, хочу.

Он наклоняется ко мне. Не сильно — совсем чуть-чуть, но это «чуть-чуть» меняет всю геометрию пространства между нами. Я чувствую его запах — сильнее, ближе, и от него у меня слегка кружится голова: кожа, бензин, что-то тёплое, как нагретое солнцем дерево, и, господи, он хорошо пахнет, и я ненавижу, что замечаю это.

— Первое правило, — говорит он тихо, и от его голоса на таком расстоянии у меня мурашки встают на загривке. — «Села — дала».

Секунда. Две. Три.

До меня доходит.

Я выдыхаю — резко, как от удара, — и краска, которая почти отступила, накрывает меня заново, с двойной силой. Мои щёки — это два раскалённых утюга. Мои уши — два маленьких ядерных реактора.

— Ты… — я начинаю и останавливаюсь. — Это…

— Не я придумал, — он разводит руками. — Народная мудрость.

— Это не народная мудрость, это —

— Сексизм? — подсказывает он.

— Да!

— Согласен, — говорит он спокойно. — Абсолютный. Но я не заставлял. Она была более чем инициативна.

— Тебе стоит бороться с этим стереотипом, а не… — я замолкаю, понимая, что звучу как преподавательница гендерных исследований на третьей паре, когда студенты уже спят.

— Бороться? — его бровь ползёт вверх, пирсинг блестит. — Вера. Мне взрослая девушка сказала, что хочет мне отсосать. Какая борьба? С чем? С тем, что она имеет право делать что хочет?

И вот тут — тут я замолкаю. Потому что он прав. Опять. И это бесит.

— …Ладно, — выдавливаю я.

— Ладно, — повторяет он с улыбкой, от которой у меня подгибаются колени, и слава богу, что я сижу.

В кафе становится тише. За окном окончательно стемнело, и фонари, наконец, включились, заливая улицу жёлтым. Бариста протирает стойку. Динамики бормочут что-то медленное, гитарное. Я сижу напротив незнакомого мужчины, у которого кольцо в губе, татуированные руки и совершенно невыносимое количество правоты в каждом предложении, и мне нужно писать курсовую.

Мне нужно писать курсовую.

— Мне нужно писать курсовую, — говорю я вслух.

— Пиши, — он пожимает плечами. — Я тихий.

— Ты сидишь за моим столиком.

— Я могу сидеть тихо.

— Ты не можешь сидеть тихо, потому что ты — отвлекающий фактор.

Слово вылетает раньше, чем я успеваю его поймать. Отвлекающий. Я сказала ему, что он меня отвлекает. Что равносильно признанию, что он мне… что я… что он…

Его ухмылка становится шире.

— Отвлекающий, — повторяет он, растягивая каждый слог.

— В плохом смысле, — быстро добавляю я. — Как дорожные работы. Или сигнализация. Раздражающий, отвлекающий шум.

— Дорожные работы, — говорит он, и его глаза смеются так, что мне хочется кинуть в него стаканом. — Спасибо. Самый лестный комплимент, который мне делали.

— Это не комплимент.

— Нет, нет, я польщён. Серьёзно. Шум дорожных работ. Звучит масштабно. Индустриально.

Я закрываю глаза. Считаю до пяти. Открываю.

Он по-прежнему тут. По-прежнему ухмыляется.

Глава 4. Номера

— Окей, — говорю я, принимая тот факт, что моя курсовая не продвинется ни на символ, пока он здесь. — Расскажи мне что-нибудь о себе, раз уж ты конфисковал мой вечер.

— Конфисковал, — он хмыкает. — Хорошее слово. Ладно. Что хочешь знать?

— Ты байкер? В смысле — это основное занятие?

— Нет. Мотоцикл — это транспорт. Основное занятие — тату.

— Ты татуировщик.

— Нет, я татуировщик-виртуоз. Просто «татуировщик» — это тот, кто набивает иероглифы, означающие «суп из курицы», подросткам на лопатки. Я — художник.

Он говорит это с такой нарочитой серьёзностью, что на секунду я почти ведусь, а потом вижу, как дрогнул уголок его губ, и понимаю.

— Ты издеваешься.

— Немного. Но я реально тату-мастер. Есть своя студия. Хочешь — покажу работы.

— Я в порядке, спасибо.

— Ты же лингвист. Тебе не интересно, как визуальный язык работает на коже?

— Ты сейчас пытаешься заинтересовать меня через мою академическую специализацию?

— А работает?

Да. Работает. Но я скорее съем свою курсовую, чем скажу ему это.

— Нет.

— Врёшь, — говорит он тихо и смотрит мне прямо в глаза, и мне кажется, что он видит каждую мою мысль. Каждую. Включая те, которые я прячу даже от себя. Включая ту, где я думаю о том, что его руки, с этими татуировками, с этими длинными пальцами, выглядели бы очень хорошо на моей коже.

Я сглатываю.

— У тебя, — говорю я, чтобы сменить тему, сменить что угодно, чтобы он перестал так на меня смотреть, — у тебя на запястье что-то написано. Что?

Он поворачивает руку ладонью вверх. Запястье с внутренней стороны — нежная кожа, голубоватые вены, и поверх — готическим шрифтом, мелко: «memento vivere».

— «Помни, что нужно жить», — перевожу я.

— Вот, — говорит он. — Видишь, нам есть о чём поговорить. Ты знаешь латынь.

— Это знают все, кто хоть раз гуглил тату-надписи.

Он смеётся. Настоящий смех, не хмыканье и не ухмылка, а полноценный, открытый, и он запрокидывает голову, и я вижу его горло — длинное, с кадыком, с краем татуировки, выглядывающим из-под ворота, — и вспоминаю, как это горло выглядело двадцать минут назад, когда он запрокидывал голову по другой причине, и жар снова ударяет мне в низ живота, неожиданный и тяжёлый.

Стоп. Хватит.

— Ладно, — я глубоко вдыхаю. — Ты — тату-мастер с мотоциклом и латынью на запястье. Профиль из сериала.

— Какого сериала?

— Такого, где всех красивых убивают в финале сезона.

— Ты назвала меня красивым.

Нет. Нет, я — я не — я имела в виду —

— Я имела в виду «типажно привлекательный в контексте нарративных клише», — говорю я, и даже для меня это звучит чудовищно.

— «Типажно привлекательный в контексте нарративных клише», — медленно повторяет он. — Боже, Вера. Ты так разговариваешь, когда нервничаешь?

— Я не нервничаю.

— Ты переходишь на академический язык каждый раз, когда я тебя смущаю. Это прелестно.

— Не называй меня «прелестной».

— Почему?

— Потому что мы не в романе Джейн Остин.

— Хорошо. Ты не прелестная. Ты — невозможная, раздражающая, покрасневшая до ушей девушка, которая подглядывала за мной в окно и теперь делает вид, что я ей безразличен.

Тишина.

Я не могу дышать. Не потому что он сказал что-то ужасное, а потому что он прочитал меня — целиком, как открытую книгу, и озвучил то, что я так старательно прятала. Я не безразлична к нему. Это написано на мне так же ясно, как «Вира» на стакане, и он видит, и ему — нравится это видеть.

— Ладно, — говорю я, и мой голос звучит тише, чем я хочу. — Допустим, я не безразлична. Это ничего не значит. Ты объективно… — я обвожу его жестом, — …вот это вот всё. Это химическая реакция. Физиология. Не более того.

— Химическая реакция, — он кивает с видом профессора, которому представили дипломную работу. — Дофамин?

— Дофамин, — подтверждаю я. — И, возможно, адреналин. Из-за ситуации. Новизна, непредсказуемость, лёгкий элемент угрозы —

— Угрозы? — его голос становится мягче, ниже. — Я тебе угрожаю?

— Нет. Я имею в виду… биологически. Ты — незнакомый мужчина крупнее меня, с определённой эстетикой, которая ассоциируется с опасностью. Мозг реагирует.

— И только мозг? — он чуть наклоняет голову, и его взгляд скользит по мне — не по телу, нет, скорее по лицу, по рукам, по тому, как я сижу, зажатая и напряжённая, со скрещенными руками и поджатыми ногами, — и мне кажется, что он видит каждое моё сжатое бедро и каждый участок кожи, покрытый мурашками.

— Только мозг, — говорю я и вру так отчаянно, что мне хочется аплодировать самой себе.

— Ладно, — он откидывается назад, и расстояние между нами увеличивается, и я могу снова дышать, и одновременно хочу, чтобы он наклонился обратно. — Я уважаю науку. Химическая реакция. Так и запишем.

Он допивает кофе. Ставит стакан. Смотрит на часы — у него нет часов. Смотрит на телефон. Встаёт.

— Мне пора, — говорит он. — Вера-не-Вира. Удачи с фреймовой семантикой.

Он надевает куртку — одним движением, кожа обхватывает плечи — и я думаю: вот и всё. Он уходит. Маленький, безумный эпизод моего пятничного вечера закончен. Человек, который появился из подворотни, из оргазма и бензинового запаха, уйдёт обратно в свою жизнь, полную мотоциклов, татуировок и девушек, которые делают ему минеты по первому правилу, а я останусь здесь, с «оапроарпоар» и остывшим латте, и всё вернётся в норму.

Он делает два шага к двери. Потом останавливается. Оборачивается.

— Эй, Вера.

— Что?

— Ты дашь мне свой номер?

— Зачем?

Он ухмыляется. Эта ухмылка — не широкая, не дерзкая, просто чуть приподнятый уголок рта и взгляд из-под полуопущенных ресниц — и она бьёт мне куда-то под рёбра, в мягкое, незащищённое место.

— Затем, что ты захочешь продолжить этот разговор. Может, не сегодня. Может, завтра ночью, когда не сможешь уснуть, потому что будешь думать о том, что видела в окно.

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

— Ты невероятно самоуверенный.

— Я невероятно правый. Это разные вещи.

— Мне не нужен твой номер.

— Я спросил, дашь ли ты мне свой.

— Нет.

— Ладно.

Он поворачивается и идёт к двери. Спокойно. Без разочарования, без «ну давай, подумай», без манипуляций. Просто принимает. Просто уходит.

И именно это — то, как легко он отпускает — заставляет меня сказать:

— Подожди.

Он останавливается. Не оборачивается сразу — медлит, на одну секунду, и я почти слышу его ухмылку, прежде чем он поворачивается.

— Да?

— Дай мне свой. Если я захочу — напишу. Если нет — нет.

— Контроль в твоих руках, — он кивает. — Мне нравится.

Он диктует номер. Я набиваю его в телефон, и мои пальцы чуть дрожат, и я надеюсь, что он этого не видит.

— Я не буду писать, — говорю я.

— Конечно, не будешь, — говорит он так, как будто мы оба знаем, что я вру.

И уходит. Колокольчик на двери звякает. Через окно я вижу, как он надевает шлем, садится на мотоцикл — одно текучее, хищное движение — и заводит двигатель. Рёв разрезает вечернюю тишину. Он выруливает на дорогу и исчезает в потоке красных задних фонарей.

Я сижу. Смотрю на пустую улицу. На телефон. На номер без имени в списке контактов.

Записываю: «Не писать. Химическая реакция. Дофамин. Удалить.»

Глава 5. 2:47 ночи

Он оказался прав. Ненавижу.

Два часа сорок семь ночи, и я лежу в темноте, и потолок моей комнаты в съёмной однушке на Бауманской — это самая скучная вещь во вселенной, но я пялюсь на него, потому что каждый раз, когда я закрываю глаза, вижу одно и то же. Его запрокинутая голова. Рука в перчатке. Кадык. Тёмная дорожка волос под пупком. «Села — дала», произнесённое этим голосом, на этом расстоянии. Кольцо в губе, которое он трогает языком.

Я переворачиваюсь на живот. Потом на спину. Потом на бок. Одеяло слишком горячее, я скидываю его, потом мёрзну, натягиваю обратно. Телефон лежит на тумбочке, и экран погашен, и я знаю, что в списке контактов есть номер без имени, и я знаю, что я не буду писать, потому что я разумный человек с высшим образованием (почти), и я не буду писать незнакомому мужчине в три часа ночи, потому что у меня мурашки от воспоминания о том, как он сказал «ты захочешь продолжить этот разговор».

Не буду.

Я лежу и думаю о его руках. О татуировках — как они двигались, когда он жестикулировал, когда поднимал стакан, когда проводил по волосам. Я думаю о том, как эти руки выглядели бы… в других обстоятельствах. На другой поверхности. Например, на бедре. Например, на моём бедре. Большая, тёплая ладонь с серебряными кольцами, раздвигающая —

Я резко сажусь в кровати.

Нет. Стоп. Это — дофамин. Адреналин. Новизна. Незнакомец в кожаной куртке, который говорит правильные вещи неправильным голосом, и мой мозг, который устал от фреймовой семантики и Андрея-в-ухо и выдаёт мне эту фантазию как компенсацию. Эволюционный механизм. Ничего личного.

Но тепло внизу живота — очень даже личное. Оно разлилось, пока я думала о его руках, тягучее, пульсирующее, и бельё чуть влажное, и если я честна с собой — а в три часа ночи, в темноте, кому врать — я возбуждена. Сильно. От воспоминания, от фантазии, от того, что он сказал «ты покрасневшая до ушей, невозможная, раздражающая девушка, которая подглядывала за мной и делает вид, что ей безразлично».

Я опускаю руку вниз. Не до конца — кладу на живот, на голую кожу между краем майки и резинкой трусов. Кожа горячая. Пальцы — прохладные. От контраста по телу проходит дрожь.

Я думаю: если бы это была его рука. Если бы он лежал рядом, сзади, и его дыхание обжигало бы мне шею, и его пальцы — шершавые, с мозолями от машинки — скользнули бы по животу, вниз, медленно, невыносимо медленно. И он бы сказал что-нибудь — этим голосом, низким, хриплым, прямо мне в ухо — он бы сказал: «Ты думала обо мне, да?»

Я бы соврала. Конечно, соврала бы.

А он бы засмеялся — тихо, вибрацией у моей шеи — и его пальцы скользнули бы ниже, под резинку, и он бы почувствовал, какая я мокрая, и засмеялся бы снова, и сказал: «Врунья».

Моя рука скользит ниже. Кончики пальцев проходят по краю белья. Я закрываю глаза.

В моей голове он не торопится. Он гладит меня через ткань — долго, дразняще, обводя пальцами контуры, не давая достаточно давления, и я в этой фантазии извиваюсь, и пытаюсь прижаться ближе, и он — держит — меня — крепко — одной рукой поперёк живота, не давая двигаться.

«Скажи, чего хочешь», — говорит он.

Моя рука проскальзывает под резинку. Пальцы касаются горячей, влажной кожи, и я втягиваю воздух сквозь зубы. Я мокрая — очень, неприлично, и от первого прикосновения к набухшему клитору по телу проходит электрический разряд.

Я представляю его пальцы. Длинные. С кольцами, которые он снял — или не снял, и холод серебра среди жара, и я двигаю рукой, сначала медленно, кругами, как это делал бы он — потому что он не торопился бы, нет, он бы растягивал это, наблюдал, слушал каждый мой вздох, каждый стон.

«Ты такая мокрая», — говорит он в моей голове. — «Это всё от того, что ты видела в окно? Или от того, что я здесь?»

Я кусаю губу. Пальцы двигаются быстрее. Я чувствую, как всё тело натягивается, как струна, как живот поджимается, как бёдра подаются навстречу собственной руке.

«Или от того и другого?» — шепчет он. — «Ты представляла, что это твой рот, Вера?»

И вот от этой мысли — от его голоса, произносящего моё имя, от образа, который вспыхивает в голове: я на коленях перед ним, его рука в моих волосах, мягкая, придерживающая — я кончаю. Быстро, резко, почти болезненно, тело скручивается, и я зажимаю рот ладонью, чтобы не застонать, и волна проходит через меня от низа живота до кончиков пальцев на ногах, и я дрожу, и дрожу, и дрожу.

Потом — тишина. Темнота. Моё дыхание. Стук сердца.

Я убираю руку. Вытираю о простыню. Смотрю в потолок.

Я только что кончила, думая о мужчине, которого знаю сорок минут, чьего номера телефона у меня даже нет — вернее, есть, но я не должна была его сохранять, — и единственное, что я знаю о нём достоверно, это то, что он ездит на чёрном мотоцикле, бьёт тату и позволяет незнакомым девушкам делать ему минет в подворотне, потому что «села — дала».

Я роюсь в тумбочке, нахожу телефон, открываю контакты. Номер без имени. Пишу имя: «НЕ ПИСАТЬ». Откладываю телефон.

Две минуты спустя поднимаю его снова.

Стираю «НЕ ПИСАТЬ». Пишу: «Марк (дорожные работы)».

Четырнадцать минут спустя открываю сообщения. Набираю: «Ты был прав. Я не могу уснуть.» Перечитываю. Стираю. Набираю: «Привет, это Вера из кафе.» Перечитываю. Стираю. Набираю: «У фреймовой семантики нет шансов.» Перечитываю. Стираю.

Откладываю телефон.

Засыпаю.

В 3:22 утра мне приходит сообщение. Я вижу его утром, когда просыпаюсь с опухшими глазами и смятой простынёй. Номер незнакомый. Нет — знакомый. «Марк (дорожные работы)».

«Не могу уснуть. Думаю о том, как лингвист покраснела до ушей от слова "дала". Это, наверное, что-то семантическое.»

Я перечитываю три раза.

Потом ещё раз.

Потом ещё.

Я не отвечаю. Но я улыбаюсь — широко, в подушку, так, что болят щёки, — и мне двадцать три года, и я улыбаюсь в подушку от сообщения мужчины, который даже не знает мой номер.

Или — стоп. Откуда у него мой номер?

Я открываю сообщение заново. Читаю. Перечитываю. Набираю: «Откуда у тебя мой номер?»

Отправляю. Сердце колотится.

Ответ приходит через тридцать секунд. Он не спит. В 7:14 утра субботы.

«Ты набрала мой номер вчера и позвонила, чтобы проверить. У тебя был пропущенный.»

Я вспоминаю. Точно — я позвонила на секунду, чтобы убедиться, что он не продиктовал фейковый. Это было автоматическое — я всегда так делаю. Но это значит, что у него есть мой номер. С вечера. И он написал мне в три часа ночи.

Он тоже не мог уснуть.

Я набираю: «Ты написал мне в 3 ночи. Это серийно-подворотничное поведение.»

Ответ: «Подворотнично-маньячное, если точнее. Мы договорились на это название.»

Я улыбаюсь. Стираю улыбку. Она возвращается.

«Я всё ещё не хочу продолжать разговор», — пишу я.

«Ты его уже продолжаешь.»

Я откладываю телефон. Переворачиваюсь на спину. Смотрю в потолок. Мне нужно встать, принять душ, сварить кофе, дописать курсовую. У меня есть план. У меня есть расписание. У меня есть дисциплина.

Телефон вибрирует.

«Кстати, фреймовая семантика — это Филлмор, 1982? Или ты работаешь с более поздними версиями?»

Я сажусь в кровати.

— Что за…

Он знает про Филлмора. Он знает про фреймовую семантику. Он — татуировщик с мотоциклом и латынью на запястье — знает дату публикации основополагающей работы по фреймовой семантике.

Я набираю: «Откуда ты знаешь про Филлмора?»

«Я читаю книги, Вера. Иногда даже без картинок.»

Я зажимаю рот ладонью, чтобы не засмеяться в голос. Моя соседка через стену — Людмила Петровна, шестьдесят четыре года, три кота — стучит, если я шумлю раньше девяти.

«Серьёзно», — пишу я.

«Серьёзно: у меня был период когнитивной лингвистики. Между периодом экзистенциализма и периодом, когда я смотрел все фильмы Тарковского подряд.»

«Ты смотрел Тарковского?»

«Сталкер, Солярис, Зеркало, Ностальгия. При Жертвоприношении уснул, но мне было девятнадцать и я был пьяный, так что не считается.»

Я смотрю на экран. Мои пальцы зависают над клавиатурой.

Проблема вот в чём: он должен быть простым. Он должен вписываться в категорию — «красивый байкер, который получает минеты в подворотнях и флиртует с незнакомками в кафе». Это понятная категория. Я знаю, как к ней относиться: с лёгким презрением, с физическим влечением, которое можно списать на химию, и с твёрдым решением не ввязываться.

Но он знает Филлмора. И смотрел Тарковского. И написал мне в три часа ночи не «ты горячая, давай встретимся», а шутку про семантику.

И я не знаю, что делать с человеком, который не помещается в категорию.

Глава 6. Студия

Мы переписываемся три дня. Я не планировала — это случилось, как случается всё в последнее время: само, неконтролируемо и вопреки моему здравому смыслу.

Он пишет мне утром — «Доброе утро, Вира» — и вечером — «Как семантика?» — и между ними, в рваном ритме рабочего дня, кидает мне фотографии своих работ: свежие тату, заживающие тату, эскизы. Он рисует так, что у меня перехватывает дыхание. Реализм — цветы, портреты, животные — с такой детализацией, что хочется потрогать. Я открываю каждую фотографию и рассматриваю, и думаю о том, что эти руки — те самые руки — способны на точность и нежность, от которых что-то сжимается у меня в грудной клетке.

Во вторник он присылает фото: змея, обвивающая женское предплечье. Чешуя переливается, каждая чешуйка прорисована отдельно, и змея выглядит живой, текучей, готовой соскользнуть с кожи.

«Красиво», — пишу я.

«Красиво — это закат. Это шедевр.»

«Скромность — твоя суперсила.»

«Скромность — это ложь, которую люди говорят о себе, чтобы другим было комфортно. Я хорош в том, что делаю. Зачем притворяться?»

Эта его спокойная, абсолютная уверенность в себе, без агрессии и без рисовки, просто факт, просто «я знаю себе цену» — делает со мной вещи, которые я не готова описывать даже в собственном дневнике.

В среду он пишет: «Приходи посмотреть студию.»

Я: «Нет.»

Он: «Почему?»

Я: «Потому что это классический ход. Приглашаешь девушку "посмотреть студию", а дальше — музыка, приглушённый свет, "дай я покажу тебе мои рисунки".»

Он: «Вера. Студия — это коммерческое помещение на Маросейке с витриной, двумя сотрудниками и камерами наблюдения. Если ты опасаешься за свою безопасность, можешь привести подругу. Или маму. Или бригаду ОМОНа.»

Я улыбаюсь. Я улыбаюсь его сообщениям по пятьдесят раз в день, и Маша уже спрашивает, что с моим лицом.

Я: «А если я не хочу смотреть студию?»

Он: «Тогда не приходи. Но ты хочешь.»

Он прав. Я хочу.

В четверг после пар я стою перед дверью тату-студии на Маросейке. Вывеска — лаконичная, чёрная, просто «INK» белыми буквами. Витрина заклеена флэшами — тысячи маленьких рисунков, от якорей до черепов, от цветов до абстракции. За стеклом — тёплый свет.

Я толкаю дверь.

Внутри — не то, что я ожидала. Никакого рок-н-ролльного хаоса, никаких черепов и цепей. Чисто, светло, почти минималистично: белые стены, на них — его работы в рамках, как в галерее. Хороший звук из колонок — что-то инструментальное, с виолончелью. Запах антисептика, смешанный с чем-то древесным — пало-санто или кедр.

За стойкой — девушка с выбритыми висками и серёжкой-цепочкой в ухе. Она улыбается мне.

— К кому?

— Я… к Марку, — говорю я и чувствую себя так, будто произношу пароль в подпольный клуб.

— Марк! — кричит она куда-то вглубь помещения. — К тебе!

Шаги. Он появляется из-за перегородки, и я — при всей моей подготовке, при всех трёх днях переписки, при всей моей лингвистической выучке — забываю слова.

Потому что он в чёрном фартуке. На голое тело. Ну, не совсем — под фартуком майка-алкоголичка, тонкая, белая, обтягивающая, которая не скрывает ничего из того, что должна скрывать. Татуировки на руках и плечах — ещё ярче при этом освещении. На шее — цепочка, тонкая, серебряная, с каким-то кулоном, который прячется за воротом. Волосы убраны назад, но одна прядь выбилась и падает на лоб.

Он видит меня и улыбается. Не ухмыляется — улыбается, и в этом столько нескрываемого удовольствия, что у меня что-то обрывается внутри.

— Вира пришла, — говорит он.

— Вера, — поправляю я на автомате, и это наш ритуал, наша маленькая литания.

— Заходи. Я заканчиваю с клиентом, десять минут.

Я захожу. Сажусь на диван в зоне ожидания — мягкий, кожаный, чёрный. Листаю альбом с его портфолио. Каждая страница — удар под дых: он действительно художник. Не просто мастер — художник. Его линии — живые, дышащие, а цвета — глубокие, многослойные. Я останавливаюсь на женском портрете, набитом на чьей-то спине: лицо с закрытыми глазами, волосы развеваются, и это настолько красиво, что у меня щиплет в носу.

Через десять минут он выходит, ведя за собой парня с забинтованным предплечьем. Прощается с ним, даёт инструкции по уходу, жмёт руку. Потом поворачивается ко мне.

— Ну, — говорит он. — Готова к экскурсии?

Он показывает мне всё. Рабочее место — кресло, лампы, машинки, разложенные как хирургические инструменты. Стену с эскизами — сотни, от крошечных до гигантских. Комнату, где он рисует — мольберт, планшет, карандаши, разбросанные по столу, как выловленные из реки палочки. Здесь другой запах — краска, графит, кофе, и его запах, который я уже узнаю, который мой мозг каталогизировал без моего разрешения.

— Нравится? — спрашивает он, когда мы стоим перед стеной эскизов.

— Ты знаешь, что да.

— Знаю. Но хочу услышать.

Я поворачиваюсь к нему. Он стоит близко — ближе, чем нужно, и я чувствую тепло его тела, и вижу, как поднимается и опускается его грудная клетка под тонкой майкой, и замечаю то, чего не видела раньше: маленький шрам на скуле, белый, старый. Россыпь веснушек на переносице — неожиданно нежных, детских. Длинные ресницы — тёмные, густые, несправедливые для мужчины.

— Мне нравится, — говорю я тихо. — Очень.

Он смотрит на меня. Не улыбается. Его взгляд — серьёзный, тёплый, без привычной насмешки, и от этой внезапной серьёзности у меня колени становятся ватными.

— Хочешь, я нарисую тебя? — говорит он.

— В смысле — набью тату?

— Нет. Нарисую. Карандашом. На бумаге.

— Зачем?

— Потому что у тебя интересное лицо.

— «Интересное» — это вежливый способ сказать «странное»?

— «Интересное» — это единственно верный способ сказать «я не могу перестать на тебя смотреть, и мне нужно понять почему, а я понимаю вещи, когда рисую их».

Мир замирает. Звуки студии — гудение ламп, далёкая музыка, голоса за стеной — всё отодвигается, и остаётся только его голос, его глаза и это предложение, которое звучит интимнее любого прикосновения.

— Ладно, — слышу я свой голос. — Нарисуй.

Он усаживает меня на высокий стул у окна, где свет падает сбоку. Берёт карандаш. Планшет с листом бумаги. Садится напротив — в метре от меня — и начинает.

Он рисует, и я не знаю, куда деть глаза, потому что он смотрит на меня так, как ни один человек не смотрел никогда. Это не взгляд — это исследование. Он проходит по моему лицу, как пальцами, задерживаясь на каждой детали: линия бровей, изгиб губ, тень под скулой. И я чувствую каждую точку, где останавливается его взгляд, — физически, как касание, как тепло.

— Не двигайся, — говорит он тихо, когда я машинально поправляю волосы.

— Я не —

— Ты кусаешь губу. Перестань.

Я не замечала, что кусаю губу. Отпускаю. Он смотрит на мой рот — долго, пристально, — и в его глазах что-то меняется, темнеет, и мне кажется, что воздух между нами загустел.

— Что? — шепчу я.

— Ничего, — говорит он и возвращается к рисунку. Но карандаш на секунду замирает, прежде чем коснуться бумаги, и я вижу, как дёрнулась его челюсть, и я знаю — знаю — что он думал о том же, о чём думаю я.

О том, как я кусаю губу. О моём рте.

— Готово, — говорит он через двадцать минут.

Он поворачивает планшет. Я смотрю.

Это я. Но — не совсем я. Это я, увиденная его глазами: чуть мягче, чуть ярче, с какой-то внутренней подсветкой. Он нарисовал мои глаза огромными и тёмными, и в них — вызов. Он нарисовал мои губы чуть приоткрытыми, и в этом — вопрос. Он нарисовал прядь волос, упавшую на щёку, и тень от ресниц, и ключицу, выглядывающую из ворота свитера.

— Это не я, — говорю я.

— Это именно ты.

— Я не выгляжу так.

— Ты выглядишь именно так. Ты просто не видишь.

Его голос — низкий, ровный, абсолютно уверенный. Он не спорит. Он утверждает. И я стою перед рисунком, на котором я красивая — по-настоящему, не «типажно привлекательная в контексте нарративных клише» — и у меня горят глаза, и горло сжимается, и я не знаю, что сказать.

— Спасибо, — говорю я наконец. — Это…

— Это пока что лучший карандашный портрет, который я когда-либо делал, — говорит он. — Видишь, я мог бы быть скромным, но зачем, когда это правда.

Я смеюсь. Он улыбается. И между нами — метр воздуха, нагретого до точки кипения, и мне хочется шагнуть вперёд, и ему — я вижу — хочется шагнуть вперёд, но никто не шагает.

— Забери, — говорит он, протягивая рисунок. Наши пальцы соприкасаются на краю листа, и от этого касания — его тёплая, шершавая кожа к моей — меня прошибает током. Буквально: короткий разряд от кончиков пальцев до локтя.

Я отдёргиваю руку. Он — нет.

— Химическая реакция, — говорит он тихо. — Помнишь?

— Помню.

— Всё ещё думаешь, что это только дофамин?

Я смотрю ему в глаза. Тёмные, тёплые, без насмешки. Он не дразнит. Он спрашивает.

— Я не знаю, — говорю я честно, и это — первое полностью честное, что я сказала ему с момента знакомства.

Его рука, которая всё ещё держит край рисунка, отпускает. Бумага переходит ко мне. Он делает шаг назад.

— Узнаешь.

Глава 7. Мотоцикл

В субботу он пишет: «Свободна вечером?»

Я свободна. У меня нет планов. У меня есть недописанная курсовая, стирка и серия подкаста про серийных убийц, и ни один из этих пунктов не сравнится с тем, что предлагает он, что бы он ни предложил.

«Зависит от того, что ты предложишь», — пишу я, потому что мне нужно хотя бы делать вид, что я контролирую ситуацию.

«Прокачу. На мотоцикле. Покажу Москву ночью.»

Я перечитываю. Мотоцикл. Его мотоцикл. Тот самый чёрный, хищный, рядом с которым он стоял, когда — нет. Не думать об этом.

«Мотоцикл. Это значит, мне нужно к тебе прижиматься?»

«Это значит, тебе нужно за меня держаться. Разница принципиальная.»

«И в чём она?»

«Прижимаются — чтобы быть ближе. Держатся — чтобы не упасть. Мотивация другая.»

«А если мотивация совпадает?»

Я отправляю это раньше, чем успеваю подумать. Перечитываю. О боже. Это самая прямая вещь, которую я ему когда-либо писала. Это практически признание. Это —

Его ответ приходит через четыре секунды: «Тогда держись крепче.»

Он подъезжает к моему дому в восемь. Я слышу рёв двигателя из окна. Выглядываю: чёрный мотоцикл под фонарём, он верхом, шлем на руле. Увидев, что я смотрю, поднимает руку.

Я надела джинсы, ботинки на плоской подошве, кожаную куртку, которую одолжила у Маши (моя собственная — тонкий тренч, который на мотоцикле выглядел бы нелепо), и потратила сорок минут на макияж, который выглядит так, будто я не потратила ни минуты. Волосы в низком хвосте. Серёжки сняла — он написал «никаких болтающихся украшений».

Спускаюсь. Выхожу. Он сидит на мотоцикле — расслабленно, одна нога на земле, вторая на подножке — и смотрит, как я иду к нему, и его взгляд проходит по мне медленно, от ботинок до макушки, и останавливается на лице.

— Привет, Вира, — говорит он.

— Вера.

— Ты красивая.

Он говорит это так же просто и прямо, как говорит всё остальное. Без придыхания, без подвоха. «Ты красивая». И от этой простоты у меня сжимается всё внутри.

— Спасибо, — говорю я и ненавижу, как тихо звучит мой голос. — Ты тоже… нормально выглядишь.

Он хмыкает. Протягивает мне шлем — второй, чистый, новый, с прозрачным визором.

— Ты купил мне шлем? — спрашиваю я.

— Нет. Он всегда с собой. Для пассажиров.

— Для «пассажиров» в множественном числе?

— Для пассажиров в целом. На мотоцикле иногда нужно кого-то подвезти. Маму, друга, лингвиста.

— Мне перечислили в порядке убывания важности?

— В порядке убывания предсказуемости, — он улыбается. — Маму я знаю с рождения, друзей — десять лет, тебя — неделю. Ты самый непредсказуемый элемент.

— Это комплимент?

— Это констатация. Надевай.

Я надеваю шлем. Он встаёт, подходит, поправляет ремешок под моим подбородком — его пальцы касаются моей шеи, лёгкое, мимолётное прикосновение, и я перестаю дышать, и он — я вижу — замечает это, и уголок его рта дёргается.

— Дыши, Вера, — говорит он тихо.

— Я дышу.

— Ты не дышишь. Ты замерла, как кролик перед фарами.

— Может, мне просто холодно.

— В мае? При двадцати градусах?

— Я мерзлячка.

— Ты врунья, — говорит он мягко. — Залезай.

Я сажусь позади него. Мотоцикл чуть проседает под моим весом, и сидение — узкое, кожаное, тёплое от его тела — заставляет меня подвинуться ближе, и вот мои бёдра прижаты к его бёдрам, и мои колени — к его бокам, и между моим телом и его спиной — два слоя кожи и ничего больше.

— Руки, — командует он.

Я кладу руки ему на плечи.

— Ниже. На талию. Или живот. Плечи — ненадёжно.

Я опускаю руки. Обхватываю его за талию. Мои ладони ложатся на его живот — плоский, твёрдый, и даже через куртку я чувствую тепло и напряжение мышц, и мне хочется расплющить ладони, раскрыть пальцы, прижаться крепче. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не сделать этого.

— Готова? — спрашивает он.

— Готова.

Он заводит двигатель. Вибрация проходит через всё тело — от сидения вверх, через бёдра, живот, грудь, — и это ощущение — мощное, низкочастотное, непрерывное гудение — делает что-то с моим телом, что-то неприличное и неожиданное. Вибрация между ног, и я сижу верхом на кожаном сидении, прижавшись к его спине, и меня трясёт, и мне жарко, и мне нужно думать о фреймовой семантике, потому что если я буду думать о чём-нибудь другом, я —

Он трогается.

Город рушится на меня. Ветер, свет, скорость — всё одновременно. Мы несёмся по Садовому — огни фонарей сливаются в золотые полосы, рекламные вывески вспыхивают и гаснут, и Москва с мотоцикла — это совершенно другой город, нервный, живой, летящий навстречу, как поезд.

Я инстинктивно прижимаюсь к нему крепче. Его спина — широкая, тёплая, надёжная стена. Он чуть наклоняется в поворот, и я наклоняюсь вместе с ним, и это движение — синхронное, текучее, как танец — рождает в животе что-то острое и сладкое.

Мы проезжаем мимо Кремля. Мимо набережной, где Москва-река блестит, как разлитая нефть. Мимо Парка Горького, мимо Воробьёвых гор, где город раскладывается внизу, как горсть рассыпанных драгоценностей. Ветер ревёт в ушах, и мотор ревёт подо мной, и я не слышу ничего, кроме этого двойного гула — и собственного сердца.

Он останавливается на смотровой. Глушит двигатель. Тишина обрушивается, как обвал.

Я не размыкаю руки. Мои ладони всё ещё на его животе, пальцы всё ещё сжаты. Я прижата к его спине, и моё сердце колотится так, что он должен чувствовать его через куртку.

— Вера, — говорит он тихо. — Мы приехали.

— Я знаю.

— Ты можешь отпустить.

— Я знаю.

Пауза. Я слышу его дыхание — чуть ускоренное. Или мне кажется.

— Ты не отпускаешь, — говорит он, и в его голосе — что-то новое. Что-то напряжённое. Натянутое. Струна, которую тронули.

— Мне нужна секунда, — говорю я. — Адреналин.

— Конечно. Адреналин.

Я отпускаю. Слезаю с мотоцикла. Ноги — ватные. Руки — гудящие. Между ног — горячо и влажно, и я не знаю, это от вибрации двигателя, или от его близости, или от всего вместе.

Он снимает шлем. Я снимаю свой. Мы стоим на смотровой, и Москва горит внизу, и между нами — полметра и миллион вольт.

— Ну, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Как тебе?

— Адреналин, — повторяю я.

— Ты пятый раз за вечер объясняешь свои реакции нейрохимией. Может, просто признаешь, что тебе понравилось?

— Мне понравилось, — говорю я. И добавляю, прежде чем успеваю себя остановить: — Ты.

Он замирает. На долю секунды — но я вижу. Что-то меняется в его лице: ухмылка уходит, и под ней — что-то настоящее, открытое, почти уязвимое. Это длится мгновение. Потом он возвращается.

— Осторожнее, Вира, — говорит он тихо. — Такими словами можно вызвать химическую реакцию.

Мы стоим на смотровой и смотрим на город. Его рука — рядом с моей на перилах. Не касается. Почти касается. Расстояние — миллиметр. Я чувствую тепло его кожи, не касаясь, и это хуже, чем любое прикосновение. Это — обещание.

Я не сдвигаю руку. Он — тоже.

Глава 8. Почти

Он отвозит меня домой. Мотоцикл останавливается у подъезда, и я слезаю, и мои ноги до сих пор не вполне мои, и я стою перед ним, и он сидит верхом, и шлем снят, и его волосы растрёпаны, и фонарь бросает тени на скулы, и кольцо в губе поблёскивает.

— Спасибо, — говорю я. — За поездку.

— В любое время.

Пауза. Я должна развернуться. Войти в подъезд. Набрать код. Подняться на четвёртый этаж. Закрыть дверь. Лечь в кровать. Одна.

— Вера, — говорит он.

— Да?

— Иди домой.

— Я иду.

— Ты стоишь.

Я стою. Стою и смотрю на него, и мои ноги отказываются двигаться, потому что — что, если я уйду, и утром это окажется сном? Что, если я уйду, и он не напишет? Что, если я уйду, и эта штука, которая происходит между нами, — это что-то хрупкое, что разобьётся от одной закрытой двери?

— Я… — начинаю я.

Он опускает подножку мотоцикла. Встаёт. Делает шаг ко мне. Один шаг — и расстояние между нами сокращается до минимума, и я чувствую его запах, и вижу, как расширяются его зрачки, и слышу, как он дышит — глубоко, медленно, контролируя, как будто держит что-то на привязи.

Его рука поднимается. Медленно. Я слежу за ней взглядом — как она приближается к моему лицу. Пальцы — тёплые, шершавые — касаются моей щеки. Только кончики. Только контур.

Он убирает прядь волос мне за ухо.

Всё.

Это всё, что он делает. Убирает прядь волос. Обычный, незначительный жест. Но от него — от этих кончиков пальцев на моей скуле, от его взгляда, сфокусированного на мне с лазерной точностью — моё тело реагирует так, будто он раздел меня. Жар вспыхивает на коже, мурашки бегут по рукам, по спине, по животу, и между ног — пульс, тяжёлый и настойчивый, и мне хочется податься вперёд, прижаться к нему, притянуть его лицо к своему и —

Он убирает руку.

— Иди домой, Вера, — говорит он, и его голос — хриплый. Хриплее обычного. Как будто ему тоже стоит усилий произнести эти слова.

— Почему? — вырывается у меня.

— Потому что, — он делает шаг назад. — Если ты не уйдёшь сейчас, я тебя поцелую. А если я тебя поцелую — я не остановлюсь на поцелуе. А первый раз, когда я к тебе прикоснусь, — он делает паузу, и его глаза в полутьме выглядят почти чёрными, — будет не у подъезда.

Воздух кончается. Просто заканчивается. Как будто кто-то выкачал кислород из атмосферы.

— Ты очень самоуверенный, — говорю я, и мой голос — нитка, тонкая, дрожащая.

— Я очень честный. Это разные вещи.

Он садится на мотоцикл. Надевает шлем. Опускает визор — и его лицо исчезает за тёмным стеклом.

— Спокойной ночи, Вира.

— Вера.

— Спокойной ночи, Вера.

Он уезжает. Звук двигателя тает в ночи, и я стою у подъезда, и у меня дрожат руки, и горят щёки, и всё тело вибрирует — не от мотоцикла, от его слов. «Если я тебя поцелую — я не остановлюсь на поцелуе». «Первый раз, когда я к тебе прикоснусь, будет не у подъезда».

Я поднимаюсь на четвёртый этаж. Закрываю дверь. Сползаю по ней на пол.

Мой телефон вибрирует. Его сообщение: «Ты зашла?»

«Зашла.»

«Закрылась?»

«Да.»

«Хорошо. Спокойной ночи. Не думай обо мне слишком много, тебе ещё курсовую писать.»

Я прижимаю телефон к груди. Потолок моей однушки — тот же, скучный. Но мне уже не скучно. Мне — наоборот. Мне столько всего, что я не помещаюсь в собственное тело.

Я не буду о нём думать.

Я буду о нём думать.

Я ложусь в кровать. Закрываю глаза. Вижу его пальцы на моей щеке. Его глаза в полутьме. Его голос: «Первый раз, когда я к тебе прикоснусь…»

Моя рука скользит по животу.

Не сегодня. Сегодня я просто лежу. Просто чувствую. Просто горю.

Глава 9. Эскиз

Проходит неделя. Семь дней, в течение которых мы видимся четыре раза — в его студии, в кафе (бариста по-прежнему пишет «Вира», и Марк по-прежнему отказывается называть меня иначе), на набережной, в маленьком кинотеатре в переулке за Покровкой. Семь дней, в течение которых он ни разу не пытается меня поцеловать.

Я схожу с ума.

Не от того, что он делает, а от того, чего не делает. Он подвозит меня на мотоцикле — и каждый раз мои руки обхватывают его живот, и каждый раз его тепло проходит сквозь куртку, и каждый раз я сижу так близко, что чувствую, как он дышит, и каждый раз — ничего. Он показывает мне новые эскизы — и наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание на виске, и вижу, как пульсирует вена на его шее, и ловлю его запах, ставший уже болезненно знакомым, и — ничего. Он провожает меня до двери — и убирает прядь за ухо, и его пальцы скользят по моей скуле, и мне хочется повернуть голову и прижаться губами к его ладони, и —

Ничего.

Он ждёт. Я не понимаю, чего именно. Сигнала? Приглашения? Или он наслаждается этим — моим медленным, мучительным плавлением, моей неспособностью думать о чём-то, кроме него, моими расширенными зрачками и сбитым дыханием, которые я не умею скрывать?

В четверг вечером я прихожу в студию. Последний клиент ушёл, и мастера разошлись, и мы одни — он и я — в полупустом пространстве, где горит только его настольная лампа, бросая тёплый круг света на стол с эскизами.

— Сядь, — говорит он. — Хочу показать кое-что.

Я сажусь на высокий стул. Он кладёт передо мной лист — большой, A3, и я смотрю.

На рисунке — я. Но не так, как в прошлый раз — лицо, плечи, свет. Нет. На этом рисунке я — целиком. Полуобернувшись, через плечо. Волосы распущены и падают на спину. Свитер приспущен, обнажая одно плечо — и на этом плече расцветает татуировка. Цветы, переплетённые с линиями текста — мелкими, неразборчивыми отсюда, — поднимаются от ключицы к шее.

— Это… — я не могу оторвать взгляд. — Это тату? Ты нарисовал мне тату?

— Я нарисовал, как оно выглядело бы. Если бы ты захотела.

— Я никогда не хотела тату.

— Я знаю. Именно поэтому.

Я наклоняюсь ближе. Текст в рисунке — мелкий, филигранный. Прищуриваюсь.

— «Мы живём так, будто нам отпущена вечность», — читаю я. — Это Сенека?

— Вера, — говорит он, и его голос звучит странно. Тихо. Хрипло. — Подними голову.

Я поднимаю.

Он стоит надо мной — он встал, пока я разглядывала рисунок, и теперь он совсем рядом, в полуметре, и его лицо освещено снизу лампой, и его глаза — тёмные, серьёзные, без ухмылки, без брони.

— Я нарисовал это за три ночи, — говорит он. — Я не мог заснуть, потому что думал о том, как ты выглядишь — не здесь, не в одежде, не за столиком с кофе. О том, как ты выглядишь, когда тебя никто не видит. Как ты расчёсываешь волосы. Как ты стягиваешь свитер через голову. Как свет ложится на твою ключицу. Я рисовал тебя по памяти, потому что я не мог тебя сфотографировать. Потому что у меня нет ни одной твоей фотографии. Потому что мы даже не целовались.

Тишина. Мой пульс — в висках, в горле, в запястьях, везде.

— Марк…

— Я жду, — говорит он. — Потому что я хочу, чтобы ты пришла ко мне сама. Не потому что я уговорил, или удивил, или давил. Потому что ты хочешь. Потому что ты решила. Но, Вера, — его голос падает ещё ниже, почти шёпот, — я тебе честно скажу: мне всё труднее ждать.

Воздух в студии становится раскалённым. Я чувствую его на коже — горячий, густой, как перед грозой. Лампа гудит. За окном проезжает машина, свет фар скользит по стене. Он стоит надо мной, и его тело — сплошное напряжение, контролируемое, удерживаемое, как вода за плотиной.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я тихо.

— Всё, — говорит он. — Я хочу всё. Но я возьму только то, что ты дашь.

Я встаю. Стул скрипит. Расстояние между нами — двадцать сантиметров.

Я поднимаю руку и кладу ладонь ему на грудь. Чувствую — под тканью футболки — его сердце. Оно бьётся быстро. Быстрее, чем я ожидала. Он тоже — нервничает? Он? С его опытом, с его уверенностью, с его «села — дала»?

Под моей ладонью — его сердце колотится, как моё.

— Ты нервничаешь, — говорю я, и в моём голосе — удивление, и нежность, и что-то третье, чему я не могу подобрать слово.

— Нервничаю, — подтверждает он. — Потому что мне не всё равно. С теми, кому всё равно, легко. С тобой — нет.

Я поднимаюсь на цыпочки. Медленно. Даю ему время отстраниться, хотя знаю, что он не отстранится. Мои губы приближаются к его — и замирают. В миллиметре. Я чувствую его дыхание — тёплое, с кофе, с чем-то мятным. Его губы — так близко, что я вижу текстуру кожи, маленький шрам в уголке, серебро кольца.

— Вера, — шепчет он, и его дыхание касается моих губ. — Если ты сейчас меня поцелуешь…

— Ты не остановишься на поцелуе, — заканчиваю я. — Ты уже говорил.

— Я предупреждаю ещё раз.

— Считай, что я предупреждена.

Я целую его.

Глава 10. Пожар

Его губы — тёплые, мягкие, с привкусом кофе и чего-то горького, и кольцо — холодное, гладкое — скользит по моей нижней губе, и я — я теряю. Всё. Теряю мысли, и слова, и фреймовую семантику, и ноги, и гравитацию.

Первую секунду он не двигается. Стоит, как будто не верит, и его губы под моими — неподвижные, тёплые, ждущие. Потом — потом он издаёт звук. Тихий, низкий, из глубины горла — не стон, не вздох, а что-то первобытное, от чего у меня подкашиваются колени, — и его руки обхватывают моё лицо. Обе ладони. Большие, горячие, с шершавыми пальцами, которые ложатся мне на скулы, на уши, и он наклоняет мою голову — чуть назад, чуть в сторону, — и берёт поцелуй. Забирает его у меня, как был мой, делает своим.

Его язык касается моей нижней губы. Не настойчиво — мягко, вопросительно, и я открываю рот, и он входит, и вкус — его вкус — заполняет мне голову, как дым, и я задыхаюсь, и хватаюсь за его футболку, комкаю ткань в кулаках.

Он целует глубоко. Жадно, но не торопливо — каждое движение его языка отточенное, целенаправленное, как будто он точно знает, что делает, знает, какое давление, какой угол, какой ритм нужен, чтобы у меня поехала крыша. Его большие пальцы поглаживают мне скулы, а остальные зарываются в волосы у висков, и от этого двойного ощущения — его рот на моём и его руки на моём лице — я издаю звук, которого от себя не ожидала. Жалкий, тонкий стон, который вибрирует между нашими губами.

Он отстраняется. На миллиметр.

— Скажи мне остановиться, — шепчет он, и его дыхание — рваное, горячее. — Скажи, и я остановлюсь. Прямо сейчас.

— Не останавливайся, — говорю я, и мой голос не принадлежит мне. Он низкий, хриплый, и в нём нет ничего от рационального человека с высшим образованием, только жажда. Голая, простая жажда.

Что-то в нём ломается. Я вижу, как это происходит — как последний барьер рушится за тёмными глазами, и он перестаёт сдерживаться.

Его руки — с моего лица вниз — по шее, по плечам, по спине, на талию. Одним движением он поднимает меня — просто подхватывает, как будто я ничего не вешу, и мои ноги инстинктивно обхватывают его бёдра, и я чувствую — сквозь мои джинсы, сквозь его — его возбуждение, горячее, твёрдое, прижатое к самому чувствительному месту, и от этого давления у меня из горла вырывается звук, который ни за что не должен вырываться в тату-студии на Маросейке.

Он несёт меня. Куда — я не знаю, я не вижу, потому что его рот снова на моём, и он целует меня так, как будто я — кислород, а он тонет, и мои руки вцепились ему в плечи, и ногти впиваются в кожу через футболку, и мне всё равно. Мне всё равно. Мне —

Моя спина упирается в стену. Прохладную, бетонную — задняя комната, его рабочее пространство, где мольберт и карандаши. Он прижимает меня к стене всем телом — тяжёлый, горячий, твёрдый — и его бёдра двигаются, едва заметно, вперёд, притираясь к моим через слои ткани, и я чувствую его, всего, каждый сантиметр.

— Марк...

Его рот уходит с моих губ — вниз, на подбородок, на шею. Он целует мне шею — не нежно, нет. Горячо, открытым ртом, с зубами, которые легко прихватывают кожу, с языком, который проходит по пульсирующей жилке, и я откидываю голову назад, бью затылком о стену, и мне больно, и мне плевать, потому что его рот на моей шее — это лучшее, что я когда-либо чувствовала.

— Ты, — он говорит мне в шею, и вибрация его голоса проходит через кожу и рассыпается по всему телу, — такая красивая. Ты знаешь? Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь?

— Что я с тобой делаю? — я задыхаюсь.

— Неделю, — он кусает меня за мочку уха. — Неделю я думаю о тебе. Каждую. Ночь. О том, какие звуки ты издаёшь. О том, как ты выгибаешься. О том, как ты — мокрая — будешь чувствоваться на моих пальцах.

Я стону. Громко. Без стыда. Его слова — как спичка, и я — сухая трава, и всё горит, всё уже горит.

Он опускает меня. Мои ноги встают на пол, но он не отпускает — держит, прижатую к стене, одна его рука на моей талии, вторая — на стене рядом с моей головой, и он нависает надо мной, и его глаза — абсолютно чёрные, зрачки съели радужку — смотрят на меня так, что мне хочется одновременно отвести взгляд и никогда не отводить.

— Я хочу тебя, — говорит он. Просто. Прямо. Без обиняков. — Прямо сейчас. Здесь. Но мне нужно знать, что ты тоже хочешь. Не «ладно», не «почему бы и нет». Хочешь.

— Я хочу, — говорю я, и мой голос срывается. — Марк. Я хочу. Я хочу уже неделю. Нет — с первого вечера. С подворотни. С чёртова окна. Я видела тебя, и я хотела быть на её месте, и я ненавижу, что хотела, и мне наплевать. Я —

Он целует меня. Жёстко, глубоко, проглатывая мои слова, и его язык — властный, горячий — проникает в мой рот, и его руки — обе — хватают мою талию и тянут на себя, вплотную, так, что между нами не остаётся ничего, ни миллиметра.

Его пальцы находят край моей футболки. Скользят под ткань. Касаются голой кожи живота — и от этого касания, от первого контакта его пальцев с моим телом, по мне проходит волна дрожи, такая сильная, что мои зубы стучат.

— Холодно? — шепчет он.

— Жарко, — шепчу я.

Он ведёт руки вверх. По рёбрам, по бокам — и каждый сантиметр, который проходят его пальцы, оставляет за собой огненный след. Большие пальцы задевают нижний край бюстгальтера — и он останавливается. Не двигается дальше. Ждёт.

Я накрываю его руки своими и двигаю вверх. На грудь. Его ладони обхватывают меня через тонкое кружево, и я чувствую, как его пальцы сжимаются — мягко, но уверенно, — и как большие пальцы находят соски, уже твёрдые, уже болезненно чувствительные, и обводят их через ткань.

— Чёрт, — выдыхает он мне в рот. — Вера…

— Сними, — говорю я. — Футболку. Сними.

Он хватает мою футболку и стягивает через голову — одним движением, и холодный воздух студии касается разгорячённой кожи, и я стою перед ним в бюстгальтере — чёрном, кружевном, и не том, который я надеваю каждый день, а том, который надела сегодня специально, зная, чувствуя, что сегодня —

Он смотрит. Долгую секунду он просто смотрит — на мои плечи, на ключицы, на грудь, поднимающуюся и опускающуюся быстро, слишком быстро. Его взгляд — физический. Я чувствую его, как прикосновение. Как жар.

— Боже, — говорит он тихо. — Ты ещё красивее, чем я нарисовал.

Он наклоняется. Его губы касаются моей ключицы — того самого места, которое он нарисовал с татуировкой. Медленный, открытый поцелуй, от которого у меня подгибаются колени. Потом — ниже. По краю бюстгальтера. Его дыхание — горячее, влажное — обжигает кожу над чашкой, и я хватаюсь за его голову, зарываюсь пальцами в тёмные волосы.

Он ведёт руку мне за спину. Щелчок — застёжка расстёгнулась, и бюстгальтер соскальзывает по рукам, и я стою перед ним — голая до пояса, и воздух студии холодит соски, и мне хочется прикрыться, инстинктивно, потому что свет лампы падает прямо на меня, и я — я не идеальная, у меня маленькая грудь и родинка под левой, и —

Он перехватывает мои руки. Мягко, но твёрдо. Отводит от тела.

— Нет, — говорит он. — Не прячься. Дай мне посмотреть.

И смотрит. Его взгляд — медленный, тяжёлый, физически ощутимый — проходит по мне, как ладонь. По горлу. По ключицам. По груди. По соскам, которые сжимаются ещё сильнее под его взглядом, и это почти больно, и я закусываю губу.

— Идеальная, — говорит он. Не шёпотом — вслух, полным голосом, как факт. — Абсолютно идеальная.

Потом его рот — на моей груди. Горячий, влажный, открытый — он целует кожу вокруг соска, обводя его языком, не касаясь, дразня, и я выгибаюсь, толкаюсь ему навстречу, и мои пальцы в его волосах сжимаются, тянут, и он тихо рычит мне в кожу — низкий вибрирующий звук, от которого у меня скручивается всё внизу живота.

— Марк, — мой голос звучит умоляюще. Я не узнаю его. Я не узнаю себя. — Пожалуйста…

— Пожалуйста — что? — он поднимает глаза, не отрываясь от моей кожи. Его рот — в сантиметре от соска. Его дыхание — горячее, влажное — касается набухшей чувствительной кожи. — Скажи мне.

— Прикоснись.

— Я прикасаюсь.

— Ты — дразнишь.

— Это тоже прикосновение, — он улыбается, и его улыбка — против моей кожи — это самое эротичное, что я когда-либо чувствовала. — Скажи точнее. Ты же лингвист. Ты умеешь формулировать.

Я зажмуриваюсь. Жар заливает мне лицо — щёки, уши, шею. Он хочет, чтобы я сказала. Вслух. Словами.

— Я хочу твой язык на своем соске, — шепчу я, и голос ломается на последнем слове.

Звук, который он издаёт — глубокий, утробный, похожий на стон, — я чувствую вибрацией на коже. Его губы смыкаются вокруг моего соска — горячо, влажно, тесно — и он всасывает, и язык проходит по затвердевшей верхушке, и кольцо — холодное серебро на горячей чувствительной коже — прокатывается, и я вскрикиваю, и мои бёдра дёргаются вперёд, ищут контакт.

Он даёт мне контакт. Вжимает бедро между моих ног — твёрдое, мускулистое — и я опускаюсь на него, и давление приходится точно туда, куда нужно, и я — через джинсы, через бельё — чувствую, как мокро между ног, и мне стыдно, и мне наплевать на стыд.

Его рот переходит на вторую грудь. Тот же рисунок: обводит языком, дразнит, дышит горячим — и потом берёт, всасывает, и кольцо прокатывается снова, и я двигаю бёдрами — вперёд, назад — по его бедру, и ритм этих движений — медленный, тягучий, отчаянный — я бы в жизни не поверила, что способна так двигаться, так открыто, так бессовестно, но его рот на моей груди лишает меня всякого стыда.

— Ты трёшься об меня, — говорит он, отрываясь. Его голос — разрушенный, хриплый, и его зрачки — два чёрных озера. — Ты это понимаешь?

— Да, — выдыхаю я.

— Тебе хорошо?

— Да.

— Хочешь лучше?

Я открываю глаза. Смотрю на него. Его лицо — в тёплом свете лампы — раскрасневшееся, с блестящими от слюны губами, с потемневшими глазами, и он прекрасен, он невыносимо прекрасен, и я хочу его так сильно, что это физически больно.

— Да.

Его рука опускается. По моему животу — медленно, каждый палец отдельно, как будто он считает мои рёбра, запоминает изгибы. Подушечки пальцев проходят по пупку, по нижней части живота, где кожа мягкая и чувствительная, и мышцы сокращаются под его прикосновением, и я втягиваю воздух сквозь зубы.

Его пальцы касаются пуговицы моих джинсов. Останавливаются.

— Да? — спрашивает он.

— Да. Да. Господи, да.

Щелчок пуговицы. Звук молнии. Его рука скользит внутрь — поверх белья — и его пальцы ложатся на меня, и он чувствует — я знаю, что чувствует — как я мокра, как ткань промокла насквозь.

Он замирает.

— Господи, — говорит он тихо, и в его голосе — благоговение. Настоящее, неподдельное. — Вера. Это всё — для меня?

— Для фреймовой семантики, — говорю я, и он смеётся — коротко, хрипло, — и целует меня, и его пальцы начинают двигаться.

Через ткань. Медленно. Он поглаживает — вверх, вниз — длинными, ленивыми движениями, от которых я хватаю ртом воздух. Подушечки пальцев находят клитор — набухший, пульсирующий — и обводят его кругами, и давления слишком мало, и ткань — мокрая, скользкая — создаёт трение, которое сводит с ума.

— Больше, — говорю я.

— Больше — чего?

— Марк, — моё терпение — тонкое, рваное. — Ты знаешь чего.

— Я хочу, чтобы ты сказала.

— Пальцы. Внутрь. Без белья. Пожалуйста.

Его дыхание сбивается. Я слышу — отчётливо — как он сглатывает. И потом его рука ныряет под резинку трусов, и его пальцы — тёплые, чуть шершавые, с мозолями от машинки — касаются голой кожи, и я —

У меня подкашиваются ноги. По-настоящему. Он ловит меня — второй рукой за талию, прижимая к стене — и его пальцы, внизу, скользят по мне, раздвигая складки, проходя сквозь влагу, и я такая мокрая, что его пальцы скользят без малейшего сопротивления. Он трогает меня — подушечками, нежно, изучающе — проходит от клитора вниз, к входу, обводит его, и я сжимаюсь, и он чувствует это сжатие.

— Ты такая тесная, — шепчет он мне в ухо, и от его голоса — от одного его голоса — меня простреливает разрядом от макушки до пяток. — Такая мокрая. Такая горячая. Я хочу почувствовать тебя изнутри. Можно?

— Можно. Можно. Да.

Он вводит палец. Один. Медленно, осторожно — и мои внутренние стенки обхватывают его, горячие, пульсирующие, и он — я чувствую — замирает внутри меня, как будто запоминая ощущение.

— Боже, Вера, — его голос ломается. — Ты чувствуешь, как ты меня сжимаешь?

Я не могу говорить. Я могу только кивать, и стонать, и двигать бёдрами навстречу его руке.

Он начинает двигаться. Медленно — внутрь, наружу. Его палец — длинный, и он достаёт глубоко, и на каждом входе подушечка проходит по передней стенке, по тому самому месту, от которого у меня перед глазами вспыхивают белые пятна.

— Ещё один, — прошу я.

Второй палец. Растяжение — сладкое, острое, на грани. Два пальца внутри меня, и его большой палец ложится на клитор, и он начинает — одновременно — двигать пальцами внутри и кружить большим снаружи, и ритм — медленный, неумолимый — разбирает меня на части.

— Посмотри на меня, — говорит он.

Я открываю глаза. Его лицо — близко, так близко, что я вижу каждую ресницу, каждую крапинку в тёмной радужке, каждый блик на кольце в губе. Он смотрит на меня так, как рисовал — внимательно, жадно, запоминая.

— Я хочу видеть, — говорит он. — Как ты кончишь. Я хочу видеть твоё лицо. Не закрывай глаза.

Его пальцы ускоряются. Глубже. Жёстче. Его большой палец давит на клитор — точно, настойчиво — и внутри меня нарастает что-то огромное, тяжёлое, раскалённое, и мои стенки сжимаются вокруг его пальцев, и я хватаюсь за его плечи, и мои ногти впиваются, и он шипит от боли, но не останавливается.

— Давай, — шепчет он. — Давай, Вера. Кончи для меня. Я хочу это почувствовать. Хочу почувствовать, как ты сжимаешься на моих пальцах.

И я — кончаю. Не тихо, не деликатно — громко, со стоном, который рвётся из горла, и всё тело скручивается, и внутренние мышцы сжимаются на его пальцах — раз, два, три, пульсирующими волнами — и я не закрываю глаза, я смотрю на него, и он смотрит на меня, и его глаза — тёмные, ошеломлённые, голодные — это последнее, что я вижу перед тем, как мир белеет по краям.

Он не убирает руку. Держит меня — пальцы внутри, ладонь снаружи — пока судороги не стихают. Пока моё дыхание не выравнивается. Пока я не перестаю дрожать.

Потом — медленно, осторожно — выходит. Я чувствую пустоту — мгновенную, обжигающую.

Он подносит пальцы к губам. Два пальца, блестящие от меня. Смотрит мне в глаза. И — медленно, не разрывая зрительного контакта — берёт их в рот.

У меня перехватывает дыхание.

Он закрывает глаза. Втягивает щёки. И издаёт тихий, почти мурлыкающий звук — как будто пробует что-то невероятно вкусное.

— Ты, — говорит он, открывая глаза, — на вкус как то, от чего невозможно отказаться.

Я целую его. Жёстко, глубоко, чувствуя на его языке собственный вкус — солоноватый, мускусный, интимный, — и от этого у меня снова скручивается внизу живота, потому что оргазм не утолил голод, он только распалил его.

Я тяну его футболку вверх. Он помогает — стягивает через голову, и я впервые вижу его торс целиком, и у меня пересыхает во рту. Татуировки — не только руки. На рёбрах — огромная хризантема, чёрно-серая, с тенями. На груди — надпись, которую я не успеваю прочитать, потому что мои руки уже на нём, на горячей коже поверх твёрдых мышц, и я веду ладонями по его животу, по дорожке тёмных волос, которая уходит вниз.

— Вера, — его голос — предупреждение. — Подожди.

— Не хочу ждать.

— Не здесь. Не в студии. — Он хватает мои руки. Целует костяшки. — У меня квартира. Десять минут на мотоцикле. Я хочу тебя — в кровати. Нормально. С пространством. Со временем. Не у стены.

Я смотрю на него. Его грудь ходит ходуном. Джинсы — натянутые, и я вижу его возбуждение, явное, недвусмысленное, и мне хочется опустить руку, обхватить его, почувствовать.

— Десять минут, — говорю я.

— Десять минут.

— Это будут самые длинные десять минут в моей жизни.

Я надеваю футболку. Он — свою. Мы выходим из студии. Ночной воздух — прохладный после жара внутри — обжигает разгорячённую кожу. Мотоцикл ждёт у тротуара.

Я сажусь позади него. Обхватываю руками. Прижимаюсь — и на этот раз не притворяюсь, что это ради безопасности. Прижимаюсь грудью к его спине, бёдрами к его бёдрам, и утыкаюсь лицом в его шею, в тёплую кожу над воротом куртки, и вдыхаю, и его запах — пот, кожа, бензин, что-то пряное — это самый лучший запах на планете.

— Держись, — говорит он. — Крепко.

Мотоцикл срывается с места. Город — золотые полосы света. Ветер. Вибрация. Его тело в моих руках.

Десять минут. Самые длинные десять минут в моей жизни.

И самые горячие — впереди.

Глава 11. Всё

Его квартира — пятый этаж, старый дом на Чистых Прудах, высокие потолки, кирпичная стена в гостиной, минимум мебели, максимум воздуха. Я замечаю это краем глаза — мольберт в углу, стена с виниловыми пластинками, тяжёлый кожаный диван, книжная полка, забитая так, что корешки торчат в два ряда, — но у меня нет времени рассматривать, потому что дверь ещё не успевает закрыться, а его руки уже на мне.

Он разворачивает меня лицом к себе. Прижимает к двери — спиной, как в студии, но теперь — в его доме, в его пространстве, и это интимнее, и опаснее, и от осознания того, где я нахожусь, по телу проходит горячая волна.

— Мы здесь, — говорит он, и его голос — низкий, сиплый от десяти минут молчания на мотоцикле. — У нас есть пространство. И время. И кровать.

— Тогда зачем мы стоим у двери?

Он смеётся — коротко, хрипло — и берёт моё лицо в ладони, и целует. Медленно на этот раз. Не так, как в студии — не отчаянно, не голодно. Медленно, глубоко, основательно, как будто у нас впереди вечность, как будто он никуда не торопится, как будто единственное, что существует — это мой рот и его язык.

Он ведёт меня по квартире, не отрываясь от поцелуя. Я иду спиной вперёд, слепо, доверяя его рукам на моей талии, и мои пальцы путаются в его волосах, и наши зубы сталкиваются, когда я спотыкаюсь о порог, и мы оба смеёмся, и он подхватывает меня, и наши лбы соприкасаются.

— Осторожно, — говорит он.

— Не хочу быть осторожной.

— Тогда хотя бы не сломай нос. Мне нравится твой нос.

— Мой нос — самая ненотабельная часть моего лица.

— Врёшь. У тебя кончик чуть вздёрнутый. Я его нарисовал четыре раза, пока не попал. — Он целует мне кончик носа. — Вот этот изгиб. Здесь.

Я таю. Физически — чувствую, как что-то размягчается внутри, в грудной клетке, и это не желание, это нежность, а нежность — опаснее.

Спальня. Большая кровать — низкая, с тёмным бельём. Лампа на тумбочке — тёплый свет. Он не зажигает верхний — только лампу, и комната тонет в золотистом полумраке.

Он стоит передо мной. Смотрит. Его глаза в этом свете — тёмный мёд, и в них — столько желания, что у меня слабеют ноги.

— Раздень меня, — говорю я. Тихо. Без стыда. Стыд выгорел в студии, когда я кончала на его пальцах, глядя ему в глаза. Осталось — только это. Только мы.

Он подходит. Берётся за край моей футболки. Снимает — медленно, как будто разворачивает подарок. Я стою перед ним без лифчика — он остался в студии, так и не надетый обратно — и мои соски мгновенно твердеют от прохладного воздуха и его взгляда.

Его руки опускаются на мои джинсы. Пуговица. Молния. Он стягивает их вниз — по бёдрам, по коленям, и я переступаю, и джинсы остаются на полу. Трусы — чёрные, кружевные, промокшие насквозь — и он видит это, я знаю, что видит, потому что его дыхание сбивается.

Он опускается на одно колено. Медленно, не ломая зрительного контакта. Его руки — на моих бёдрах, большие пальцы — на косточках таза, поглаживают. Он на уровне моего живота, и его рот — так близко, и его дыхание — через мокрую ткань — касается меня там.

— Марк, — мой голос — нить. Тонкая, вибрирующая.

— Тише, — он целует мой живот. Чуть ниже пупка. — Я хочу тебя попробовать. По-настоящему. Не с пальцев. С тебя.

Мои колени подгибаются. Он чувствует — держит меня крепче. Цепляет пальцами край трусов. Тянет вниз. Медленно — сантиметр за сантиметром — обнажая, и прохладный воздух касается горячей, влажной кожи, и я делаю короткий, резкий вдох.

— На кровать, — говорит он. — Ляг.

Я ложусь. Спиной на тёмное бельё. Голая. Полностью. В тёплом свете лампы, который ложится на кожу, как позолота. Я лежу перед ним — открытая, уязвимая, мокрая — и он стоит у края кровати и смотрит. Долго. Жадно.

— Ты, — говорит он, — самое красивое, что я когда-либо видел. И я видел много красивого. Но ты — ты другая. Ты живая. Ты дрожишь. — Его голос падает до шёпота. — Ты дрожишь, Вера.

— Потому что ты стоишь и смотришь, а не трогаешь.

— Я запоминаю.

— Запоминай потом. Иди сюда.

Он стягивает футболку. Джинсы. Боксеры. И я вижу его — всего — впервые: длинные ноги, узкие бёдра, татуировка на рёбрах, уходящая на бок, и — его возбуждение, крупное, налитое, чуть изогнутое вверх, и от одного вида у меня стягивается всё внутри.

Он ложится рядом. На бок, лицом ко мне. Его рука — на моём животе. Тёплая ладонь с мозолями.

— Я хочу, — говорит он, — сделать кое-что. Ты мне доверяешь?

— Да.

— Раздвинь ноги.

Я раздвигаю. Медленно. Колени дрожат. Он скользит вниз — по кровати, целуя мне живот, бедро, внутреннюю сторону бедра, где кожа тонкая и чувствительная, и мои мышцы дёргаются под его губами.

Он устраивается между моих ног. Его плечи раздвигают мои бёдра шире. Его руки ложатся на внутреннюю сторону бёдер, удерживая, раскрывая. Его дыхание — горячее, влажное — касается самого центра, и я хватаюсь за простыню и сжимаю ткань в кулаках.

— Посмотри на меня, — говорит он.

Я приподнимаюсь на локтях. Смотрю вниз. Он лежит между моих разведённых ног, и его глаза — над моим лобком — смотрят на меня снизу вверх, тёмные и голодные, и это — этот образ — самое эротичное, что я видела в жизни.

— Смотри на меня, — повторяет он. — Не закрывай глаза.

И опускает рот.

Первое прикосновение его языка — широкое, плоское, от входа до клитора, одним медленным движением — и у меня вырывается звук, который я не контролирую: высокий, ломкий, почти рыдание. Он горячий, и влажный, и мягкий, и его язык — господи, его язык — проходит по мне, собирая влагу, и он стонет, тихо, с закрытыми глазами, как будто мой вкус — это лучшее, что он пробовал.

— Ещё, — мой голос не выдерживает.

Он даёт мне ещё. Его язык обводит клитор — сначала широкими кругами, потом сужая, сужая, пока кончик не касается самой верхушки, и от этого точечного давления я дёргаюсь, и мои бёдра пытаются сомкнуться, но он держит их — крепко, пальцы впиваются в мягкую кожу.

— Не закрывайся, — говорит он мне в кожу, и вибрация его голоса — там — невыносима. — Я хочу тебя видеть. Всю. Открытую.

Он чередует. Широкие, ленивые движения — от входа до клитора, снова и снова, слизывая, впитывая. Потом — точечные, быстрые, кончиком языка по клитору, и от этого контраста я теряю ритм дыхания, теряю ритм мыслей, теряю всё. Его руки на моих бёдрах, его рот между моих ног, его стоны — мягкие, утробные, как будто ему хорошо не меньше, чем мне.

— Ты потрясающая на вкус, — бормочет он, и его губы, влажные от меня, скользят по внутренней стороне бедра. — Солёная. Сладкая. Я бы мог делать это часами.

— У меня нет часов, — задыхаюсь я. — У меня есть — минуты. Может, секунды. Я близко. Марк. Я так близко.

— Нет, — говорит он. — Ещё нет.

И замедляется. Нарочно. Широкие, медленные, лениииивые движения языком, от которых я скулю — натурально скулю, как щенок, — потому что я была на грани, я чувствовала, как оргазм собирается внизу живота, горячий и тяжёлый, и он забрал его, оттянул назад, и теперь я болтаюсь на краю, и мне хочется кричать.

— Марк, — в моём голосе — мольба. Неприкрытая, бесстыдная мольба. — Пожалуйста. Пожалуйста, дай мне…

— Скажи, чего ты хочешь.

— Я хочу кончить. Пожалуйста. Я хочу кончить на твоём языке.

— Вот так, — говорит он, и в его голосе — тёмное удовлетворение, густое, как мёд. — Хорошая девочка.

И от этих двух слов — «хорошая девочка» — его голосом, его сиплым, разрушенным, на выдохе — у меня перед глазами белеет.

Его язык возвращается. Быстрый. Точный. Прямо на клитор — жёсткие, короткие, ритмичные движения кончиком, и одновременно — два пальца входят в меня снизу, скользят внутрь, глубоко, и загибаются, и находят то самое место на передней стенке, и давят.

Двойная стимуляция. Язык снаружи. Пальцы внутри. Ритм — быстрый, безжалостный. И я —

Я кончаю. Так сильно, что выгибаюсь дугой, так сильно, что мои бёдра сжимают его голову, и мне всё равно, так сильно, что из горла рвётся крик — его имя, или просто звук, или и то и другое — и мои стенки сокращаются на его пальцах, волна за волной, и он не останавливается, его язык не останавливается, и оргазм длится, и длится, и длится, бесконечный, расщепляющий, и я плачу — слёзы текут из уголков глаз по вискам, в волосы — не от боли, не от грусти, от того, что чувствовать столько невозможно, тело не рассчитано на это количество удовольствия.

Он замедляется. Мягко. Переходит к широким, нежным движениям языком — успокаивающим, собирающим последние волны. Его пальцы выскальзывают. Он целует мне внутреннюю сторону бедра. Потом — лобок. Потом — живот. Поднимается, целуя — пупок, рёбра, ложбинку между грудей, ключицу, шею — и добирается до моего рта.

Он целует меня, и я чувствую на его губах себя, и его язык несёт мой вкус в мой рот, и это — настолько интимно, настолько запредельно, что я обхватываю его лицо ладонями и целую так, будто хочу залезть внутрь.

— Ты прекрасна, когда кончаешь, — шепчет он. — Ты знаешь это? Ты прекрасна. У тебя глаза закатываются, и рот открывается, и ты — дрожишь. Вся. Целиком. Это — лучше, чем всё, что я когда-либо рисовал.

— Хватит говорить, — шепчу я. — Иди сюда.

Я тянусь вниз. Моя рука обхватывает его член — горячий, твёрдый, и он толстый, и от первого прикосновения он глухо стонет и утыкается лбом мне в плечо. Я сжимаю — мягко, потом сильнее — и провожу рукой вверх, к головке, и большим пальцем размазываю каплю смазки, и он дёргается, и его бёдра толкаются вперёд, в мою руку.

Он опирается на руки — по обе стороны от моей головы — и его тело нависает, и его бёдра — между моих, и я чувствую его — там, у входа, горячий и твёрдый.

— Посмотри на меня, — говорит он.

Я смотрю. Его лицо — надо мной. Полумрак. Свет лампы на его скуле. Блеск кольца в губе. Глаза — тёмные, открытые, уязвимые.

— Вера, — говорит он. — Это не просто секс. Ты понимаешь?

— Понимаю, — шепчу я.

— Я хочу тебя. Не только тело. Тебя. Целиком. Со всей фреймовой семантикой.

Я смеюсь — тихо, на выдохе, и мои глаза мокрые.

— Со всей семантикой, — повторяю я. — И прагматикой. Бери всё.

Он входит.

Медленно. Так медленно, что я чувствую каждый миллиметр — как он растягивает, как заполняет, как продвигается глубже, и глубже, и мои внутренние стенки обхватывают его, тесные, горячие, пульсирующие. Ощущение — полноты, растяжения, заполненности — на грани между удовольствием и болью, и я издаю тихий, рваный стон, и мои ноги обхватывают его бёдра.

— Ты в порядке? — его голос дрожит. Его руки дрожат. Он весь — дрожит.

— Двигайся, — говорю я. — Пожалуйста. Двигайся.

Он отводит бёдра назад — медленно — и входит снова. Длинное, глубокое, плавное движение, от которого у меня перехватывает дыхание. И снова. И снова. Медленный ритм, от которого каждый нерв в моём теле вспыхивает.

— Быстрее, — прошу я.

— Нет, — говорит он. — Не сейчас. Я хочу чувствовать тебя. Каждый сантиметр.

Он входит — глубоко — и замирает внутри. Полностью. До упора. Его лобок прижимается к моему, и давление — на клитор — тяжёлое, идеальное, и я сжимаюсь вокруг него, и он — стонет, низко, долго.

— Ты такая тесная...

Он начинает двигаться быстрее. Не резко — плавно ускоряясь, наращивая темп, и каждый толчок — глубокий, полный, и его бёдра ударяются о мои, и звук — мокрый, ритмичный, непристойный — заполняет комнату.

Я впиваюсь ногтями ему в спину. Чувствую, как под моими пальцами перекатываются мышцы. Чувствую его пот — скользкий, горячий — на своих ладонях. Чувствую его дыхание — рваное, горячее — у своего уха.

— Ты — невероятная, — стонет он. — Абсолютно. Невероятная.

Он меняет угол. Чуть приподнимается, подкладывает руку мне под поясницу, приподнимая мои бёдра, — и следующий толчок попадает точно по передней стенке, по тому самому месту, которое он нашёл пальцами в студии, и я — вскрикиваю. Громко. Коротко.

— Здесь? — он делает это снова. Точно туда.

— Да. Да. Здесь. Не останавливайся.

Он не останавливается. Быстрее. Жёстче. Каждый толчок — по этой точке, и снаружи его лобок давит на клитор, и внутри — давление, трение, глубина, и я чувствую, как второй оргазм собирается — быстро, гораздо быстрее первого, потому что я уже раскрыта, уже на пределе.

— Я чувствую, — говорит он, и его голос — обломки, осколки. — Ты сжимаешься. Ты близко.

— Да... Пожалуйста...

— Вера, — он прижимается лбом к моему. Его глаза — в моих. — Кончи со мной. Сейчас.

Он ускоряется — резко, почти грубо, и каждый толчок — глубокий, жёсткий — встряхивает всё моё тело, и кровать стучит, и мне плевать, мне плевать на всё, потому что я на самом краю, и он — тоже, я чувствую, как он пульсирует внутри, как его тело напрягается, каменеет.

— Вера, — выдыхает он. — Блядь. Вера.

Я кончаю первая — на долю секунды раньше — и мои стенки сжимаются на нём, тесные, пульсирующие, и он стонет — громко, в мою шею — и толкается ещё раз, два, три — резко, рвано — и замирает, и я чувствую, как он пульсирует внутри меня, и его стон — длинный, низкий — вибрирует на моей коже.

Мы лежим. Переплетённые. Мокрые. Задыхающиеся.

Его лоб — на моём плече. Его дыхание — горячими толчками на моей коже. Его сердце — через его грудь — бьётся рядом с моим, и их ритмы не совпадают, и постепенно, медленно, начинают синхронизироваться.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. В его глазах — что-то такое, от чего у меня сжимается сердце.

— Привет, — говорит он тихо.

— Привет.

— Ты в порядке?

— Я… — я думаю. — Я в очень, очень большом порядке.

Он улыбается. Не ухмыляется — улыбается, и это — может быть — первая его полностью открытая улыбка, без дерзости и без брони.

— Химическая реакция? — спрашивает он.

— Заткнись, — говорю я и целую его.

Глава 12. Утро

Я просыпаюсь от запаха кофе.

Не пережжённого латте из кафе, где бариста не знает моего имени. Настоящего кофе — свежемолотого, сваренного в турке, с корицей, и этот запах заполняет чужую спальню, в которой я лежу на тёмных простынях, голая, с приятной ноющей болью между ног и его отпечатком на коже — ощущением его ладоней, его рта, его тела.

Утренний свет проникает сквозь неплотные шторы. Я осматриваю комнату — теперь, при свете, трезво, без дофаминовой пелены. Высокие потолки. Лепнина — старая, в трещинах. На стене напротив кровати — огромная карандашная работа: женское тело, изогнутое в движении, текучее, как вода. Его работа — я узнаю линию, этот способ вести карандаш, который превращает штрих в живое прикосновение. На тумбочке — стопка книг. Я наклоняюсь: Чарльз Буковски, «Факотум». Харуки Мураками, «К югу от границы, на запад от солнца». И — «Когнитивная лингвистика: базовые чтения». С жёлтыми стикерами, торчащими из страниц.

Он купил учебник по моей специальности. Он купил учебник по когнитивной лингвистике и пометил страницы. Я беру книгу, открываю наугад — стикер на странице с главой Лакоффа о концептуальных метафорах. На стикере — его почерк, размашистый, наклонный: «Спросить у Веры».

У меня перехватывает горло.

Я слышу шаги. Он появляется в дверном проёме — в одних боксерах, босой, с двумя чашками кофе, волосы торчат в разные стороны. Утреннее солнце ловит татуировки на его руках, и они выглядят иначе — мягче, как будто тоже только проснулись.

— Доброе утро, Вира, — говорит он. — Кофе с корицей. Без сахара. Я угадал?

— Ты не угадал. Ты подсмотрел мой заказ в кафе.

— А ты подсматривала за мной в окно.

— Мы серьёзно будем вспоминать это каждый день?

— Каждый день до конца жизни, — говорит он и ставит чашки на тумбочку, и садится на край кровати, и я подтягиваю простыню к подбородку, хотя он видел меня голой, целовал каждый сантиметр моей кожи, был внутри меня, и стыдиться бессмысленно, но утренний свет — это другое. Утренний свет не прощает.

Он замечает простыню. Замечает мою руку, сжимающую ткань у горла.

— Эй, — говорит он мягко. — Не надо.

— Утром я выгляжу страшно, — признаюсь я. — Опухшие глаза. Следы от подушки. Волосы, как после ядерного взрыва.

— Ты выглядишь, — он наклоняется, убирает прядь с моего лица, — как человек, которого хорошо трахнули. Это лучший вид на свете.

Я фыркаю. Он улыбается. Я отпускаю простыню.

Кофе — идеальный. Горячий, крепкий, с корицей и с чем-то ещё, чего я не могу определить.

— Кардамон, — подсказывает он, видя, как я пытаюсь распознать вкус. — Бабушкин рецепт. Она была из Тбилиси.

— Ты грузин?

— Наполовину. По маме. Отец — русский, из Питера. Я — московская смесь.

Он рассказывает. Сидя на кровати, скрестив ноги, с чашкой кофе в руках, — рассказывает мне о бабушке, которая варила кофе в медной джезве и рассказывала грузинские сказки, перемежая их матом. О маме — художнице, которая работает в реставрационной мастерской и до сих пор звонит ему каждый вечер. Об отце — инженере, ушедшем, когда Марку было семь, и вернувшемся, когда было шестнадцать, и о том, как они учились быть семьёй заново, неловко, со скрипом.

— Он увидел мою первую тату и не разговаривал со мной три месяца, — говорит Марк. — Потом пришёл в студию и попросил набить ему инициалы мамы.

Я слушаю. Слушаю и влюбляюсь — не в его тело, не в его голос, не в его руки. В его историю. В то, как он рассказывает — без жалости к себе, без драматизации, с этим мягким юмором, который выдаёт человека, переработавшего свою боль и сделавшего из неё что-то другое.

— А ты? — спрашивает он. — Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

— Ты не знаешь обо мне почти ничего.

— Я знаю, что ты лингвист. Что ты не умеешь врать. Что ты краснеешь от слова «дала». Что ты кончаешь с открытыми глазами. Что у тебя на правом бедре — родинка в форме запятой. Для двух недель знакомства — довольно обширное досье.

— Ты заметил родинку?

— Вера. Я целовал это бедро двадцать минут. Я заметил бы родинку размером с пылинку.

Жар вспыхивает на щеках. И ниже — глубже — тёплый отголосок вчерашнего.

— Расскажи мне что-нибудь, — повторяет он. — Не факты. Что-нибудь настоящее.

Я думаю. Отпиваю кофе. Думаю ещё.

— Я боюсь, — говорю я наконец. — Не тебя. Не этого. Я боюсь того, что это закончится. Потому что хорошие вещи всегда заканчиваются, и чем лучше — тем больнее потом. И я уже чувствую — здесь, — я прижимаю ладонь к груди, — что ты можешь сделать мне очень больно. Потому что ты — не просто «красивый байкер из подворотни». Ты — человек, который покупает учебники по когнитивной лингвистике и помечает страницы стикерами, чтобы спросить у меня. И от этого мне гораздо страшнее, чем от минета в подворотне.

Тишина.

Он ставит чашку. Берёт мою, ставит рядом. Берёт мои руки. Целует костяшки — одну за другой, каждый палец.

— Я не могу пообещать, что не сделаю больно, — говорит он. — Кто обещает — врёт. Но я могу пообещать, что буду стараться. Каждый день. Даже если облажаюсь — а я облажаюсь, потому что я человек. Даже тогда. Стараться.

Я смотрю на него. Утренний свет. Взъерошенные волосы. Серьёзные глаза.

— Ладно, — говорю я. — Старайся.

Он целует меня. Мягко, с кофейным привкусом, и его рука ложится мне на затылок, и пальцы зарываются в спутанные волосы, и поцелуй углубляется — медленно, неотвратимо, как приливная волна.

— Вера, — бормочет он мне в губы. — Мне нужно на работу через два часа.

— Ну и?

— Ну и ты лежишь голая в моей кровати, и у меня проблемы с расстановкой приоритетов.

Я смеюсь. Он целует мне шею. Мой смех превращается во вздох. Его рука — с моего затылка вниз, по спине, по пояснице — и ниже, и его ладонь обхватывает мою ягодицу, и сжимает, и притягивает к себе.

— Два часа, — шепчу я, обвивая руками его шею. — Этого достаточно.

Простыня соскальзывает на пол. Утренний свет ложится на наши тела — переплетённые, горячие, жадные. Его рот на моей коже. Мои руки в его волосах. Два часа до реального мира.

Мы используем каждую минуту.

Глава 13. Обратная сторона

Проходит три недели. Три недели, в которые я узнаю его — слой за слоем, как его татуировки, которые оказываются сложнее, чем кажутся на первый взгляд.

Я узнаю, что он встаёт в шесть утра — всегда, даже в выходные. Варит кофе с кардамоном, рисует два часа, потом едет в студию. Что он не курит — хотя я была уверена, что курит; запах, который я приняла за сигареты, — это пало-санто, которое он жжёт в студии. Что он читает перед сном — каждую ночь, минимум полчаса, и его вкусы хаотичны: Достоевский соседствует с графическими романами, философия — с научной фантастикой.

Я узнаю, что он готовит. Хорошо. Не варит пельмени, а готовит: сациви, хачапури, что-то сложное из ягнёнка с травами. Бабушкины рецепты, записанные в потрёпанную тетрадку, которую он хранит в ящике стола, как реликвию.

Я узнаю, что он — тот, за кого себя выдаёт. Ни больше, ни меньше.

Это пугает.

Потому что я ждала подвоха. Три недели я ждала момента, когда маска треснет, когда из-под «грин-флага в упаковке плохиша» полезет что-нибудь знакомое: контроль, манипуляция, обесценивание, пассивная агрессия. Я ждала, потому что мой предыдущий опыт научил меня, что красивые мужчины с большим количеством обаяния — это всегда ловушка. Всегда двойное дно. Всегда «он казался идеальным, а потом».

Но «потом» не наступает.

Он пишет мне каждый день — но не заваливает сообщениями. Если я не отвечаю час — не звонит с допросом. Если я говорю «мне нужно побыть одной» — говорит «конечно» без обиды в голосе. Если я злюсь — не затыкает, не обесценивает, не говорит «ты слишком бурно реагируешь». Слушает. Иногда спорит — но честно, открыто, без манипуляций.

Маша говорит: «Где подвох?»

Я говорю: «Не знаю.»

Маша говорит: «Может, подвоха нет?»

Я говорю: «Ты не понимаешь. Так не бывает.»

Но бывает. Видимо, бывает.

В четверг вечером я прихожу к нему после пар. Он работает — клиент в кресле, девочка лет двадцати пяти, рыжая, с веснушками. Он набивает ей розу на запястье. Его лицо — сосредоточенное, отрешённое, как у хирурга. Я сажусь на диван и смотрю.

Он работает красиво. Это глупо звучит — «работает красиво», — но я не нахожу другого слова. Его руки двигаются с такой точностью и уверенностью, что я не могу оторваться. Машинка гудит, девочка морщится, он говорит ей что-то тихое, и она расслабляется, и он продолжает. Мне нравится наблюдать за людьми, которые делают то, что умеют лучше всего. Это как музыка — тело знает движение раньше, чем мозг отдаёт команду.

Девочка уходит. Он снимает перчатки, потягивается — футболка задирается, обнажая полоску живота, — и видит меня.

— Привет, Вира.

— Вера. Как прошёл день?

— Три розы, одна мандала, один портрет бывшей девушки, которую заказчик попросил перебить в портрет мамы. Мне пришлось объяснять ему, почему это плохая идея.

— И как, объяснил?

— Он заплакал. Потом согласился на дракона.

Я смеюсь. Он подходит, наклоняется, целует меня — быстро, мягко, привычно, и в этой привычности — невыносимая нежность. Как будто он целует меня так каждый день. Как будто так было всегда.

— Ты останешься? — спрашивает он.

— Если ты накормишь.

— Сациви?

— Ты знаешь путь к моему сердцу.

— Я знаю путь ко многим местам, — он ухмыляется, и я толкаю его в плечо, и он ловит мою руку, и целует запястье, и его губы — тёплые, с холодным кольцом — на тонкой коже, где бьётся пульс, и мой пульс — подскакивает, и он чувствует это, и его ухмылка становится шире.

Мы едем к нему. На мотоцикле, через вечернюю Москву, и я прижимаюсь к его спине, и мои руки на его животе, я влюблена, и это — самое страшное и самое прекрасное, что со мной случалось.

На кухне он готовит, а я сижу на столешнице и рассказываю ему про курсовую, которую наконец дописала — пять тысяч слов про фреймовую семантику, и половина из них была написана в его постели, пока он спал рядом, и вторая половина — в его студии, пока он работал.

— Ты моя муза наоборот, — говорю я. — Обычно музы вдохновляют. Ты — успокаиваешь. Рядом с тобой мой мозг перестаёт паниковать и начинает работать.

— Потому что я забираю у тебя адреналин, — говорит он, помешивая соус. — Ты живёшь в постоянном напряжении: контроль, тревожность, «а вдруг я недостаточно хорошая». Когда ты рядом со мной — ты расслабляешься. Потому что знаешь, что я не оцениваю.

Я замолкаю. Он говорит это, не оборачиваясь, не глядя на меня, как будто это просто наблюдение, просто факт, но от этих слов у меня что-то разжимается в груди — тугой узел, который я носила так давно, что перестала замечать.

— Марк.

— М?

— Иди сюда.

Он оборачивается. Видит моё лицо. Откладывает ложку. Подходит.

Я беру его лицо в ладони. Провожу большими пальцами по скулам. По шраму. По брови с пирсингом. Он стоит между моих ног — я сижу на столешнице, и мы почти одного роста, и его глаза — близко, так близко.

— Спасибо, — говорю я. — За то, что ты — это ты.

— Вера, — он морщится. — Не надо. Я ничего особенного не делаю. Я просто —

— Ты просто первый человек, который относится ко мне... Так. Без улучшений, без переделок, без «тебе бы похудеть» или «тебе бы расслабиться» или «ты слишком много думаешь».

Он молчит. Долго. Его руки ложатся мне на бёдра. Его большие пальцы рисуют круги на джинсовой ткани.

— Ты — слишком. В лучшем смысле. Слишком умная, слишком красивая, слишком настоящая. Мне повезло, что ты посмотрела в то чёртово окно.

— Мне повезло, что ты зашёл в то чёртово кафе.

Он целует меня. Медленно, глубоко, с привкусом кориандра и корицы, и его руки стягивают меня со столешницы, и мои ноги обхватывают его бёдра, и он несёт меня — не в спальню, на диван в гостиной, потому что это ближе, — и я смеюсь ему в рот, и он улыбается мне в губы.

Соус на плите пригорает. Нам всё равно.

Глава 14. Шторм

Первая ссора случается на пятую неделю.

Это не ссора из-за ерунды — не из-за немытой посуды или невовремя отвеченного сообщения. Это — из-за страха. Моего.

Мы в клубе — друг его друга играет в группе, и мы пришли послушать, и клуб маленький, подвальный, с низким потолком и колонками, от которых вибрирует диафрагма. Марк знает всех: его хлопают по плечу, обнимают, девушки — целуют в щёку, и их много, девушек, красивых, ярких, с татуировками и пирсингом, с выбритыми висками и алыми губами, и они все — все — смотрят на него так, как будто им знакомо каждое его прикосновение.

Может быть, знакомо.

Я стою у стены с пивом, которое не пью, и наблюдаю, как он разговаривает с высокой брюнеткой в кожаном топе. Она кладёт ему руку на грудь. Он отстраняется — мягко, без грубости. Она смеётся. Он указывает в мою сторону. Она смотрит на меня. Что-то говорит. Он качает головой. Она пожимает плечами и уходит.

Он возвращается ко мне.

— Всё окей? — кричит он через музыку.

— Кто это?

— Даша. Мы пересекались пару раз. Давно.

— Пересекались.

— Вера.

— «Пересекались» — это эвфемизм?

Он смотрит на меня. Музыка грохочет. Басы проходят через пол, через подошвы, через рёбра.

— Давай выйдем, — говорит он.

Мы выходим. Переулок. Холод. Мои руки трясутся — не от холода.

— Она — бывшая? — спрашиваю я, и мой голос — режущий, незнакомый.

— Мы спали пару раз. Полгода назад. Ничего серьёзного.

— «Ничего серьёзного», — повторяю я. — Как та девушка. В подворотне. «Просто ситуация».

Его лицо меняется. Ухмылка уходит. Глаза — серьёзные, ровные.

— Вера. Что происходит?

— Происходит то, что у тебя есть прошлое! — мой голос поднимается, и я ненавижу это, ненавижу, что срываюсь, но остановиться не могу. — Прошлое, которое ходит на двух ногах, в кожаных топах, и кладёт тебе руку на грудь. И я стою и смотрю. И думаю — сколько их было? Сколько их будет после меня?

Тишина. Музыка — приглушённо — пульсирует через стену.

— После тебя, — говорит он медленно. — Ты уже планируешь «после»?

— Я реалистка.

— Ты не реалистка. Ты боишься. И вместо того чтобы сказать «мне страшно», ты злишься. Потому что злиться — проще.

Я открываю рот. Закрываю. Он прав. Он опять, невыносимо, безупречно прав.

— Я не буду извиняться за своё прошлое, — говорит он. Его голос — спокойный, твёрдый, но не жёсткий. — Оно есть. Я не был монахом. Но с того вечера, когда ты посмотрела в окно, — он делает шаг ко мне, — я не хотел никого другого. Ни одну. Ни на секунду.

— Откуда мне знать?

— Ниоткуда. Ты не можешь залезть мне в голову и проверить. Ты можешь только мне поверить. Или не поверить и уйти. Третьего — нет.

Холод. Переулок. Музыка. Его глаза — в свете уличного фонаря.

Я делаю шаг. Вперёд, к нему, не от него. Утыкаюсь лбом ему в грудь. Его руки — мгновенно — вокруг меня.

— Мне страшно, — говорю я. Тихо. В его куртку. — Мне так страшно, Марк.

— Я знаю, — его голос — надо мной, вибрация в грудной клетке. — Мне тоже. Я просто по-другому это выражаю.

— Как?

— Рисую тебя в три часа ночи. Покупаю учебники по когнитивной лингвистике. Варю тебе кофе с кардамоном. Маленькие ритуалы паники.

Я смеюсь — мокро, сквозь слёзы, которые я не заметила.

— Мы в порядке? — спрашиваю я.

— Мы в полном порядке.

Он целует меня. Прямо здесь, в переулке, на холоде, и мне плевать на Дашу, и на кожаные топы, и на прошлое, потому что его губы — на моих, и его руки — на мне, и его сердце — под моей ладонью.

Мы возвращаемся в клуб. Его рука — на моей пояснице. Собственническая. Нежная. Его.

Я — его.

Глава 15. Язык тела

Мы возвращаемся к нему. Молча. На мотоцикле, через ночную Москву, и я прижимаюсь к нему крепче обычного, и его свободная рука — левая, на секунду, на красном светофоре — ложится поверх моих сомкнутых рук на его животе, и сжимает.

В квартире — тихо. Он запирает дверь. Снимает куртку. Я снимаю свою.

Мы стоим в прихожей, и между нами — полтора метра и остаточное электричество ссоры, которая не развалила, а спаяла, и воздух — заряженный.

— Вера, — говорит он.

— Не говори.

— Что?

— Ничего не говори.

Я подхожу к нему. Кладу ладони ему на грудь. Чувствую сердце — быстрое, тяжёлое. Веду руки вверх — по шее, по челюсти, зарываюсь пальцами в волосы. Притягиваю его голову к своей.

Целую.

Не мягко. Не нежно. Жёстко, жадно, собственнически — так, как он целует меня, когда хочет, чтобы я забыла своё имя. Мой язык — в его рот, и мои зубы — на его нижней губе, и кольцо — я задеваю его языком, и металл — холодный, гладкий — скользит по моему языку, и он стонет, и этот стон — моя добыча, моя победа.

— Вера, — он хватает меня за бёдра. — Что ты —

— Молчи.

Я толкаю его. Назад, вдоль коридора, в спальню. Он позволяет себя толкать — он вдвое сильнее меня, и мы оба это знаем, и то, что он позволяет — выбирает позволить — делает меня мокрой мгновенно.

Его ноги упираются в край кровати. Он падает — на спину, на тёмные простыни, и я стою над ним, и он лежит подо мной, и в его глазах — удивление, и голод, и что-то дикое.

Я стягиваю свою футболку. Расстёгиваю лифчик. Бросаю на пол. Стягиваю джинсы, трусы — всё, одним движением, и стою перед ним голая. Не прикрываясь. Не стесняясь. Стою и позволяю ему смотреть.

— Господи, — говорит он тихо.

Я забираюсь на кровать. На него. Верхом — колени по обе стороны его бёдер. Он лежит подо мной — одетый, и это неравенство — моя нагота и его одежда — обжигает.

— Футболку, — командую я.

Он стягивает. Его торс — подо мной, татуированный, горячий, — и я опускаю ладони ему на грудь и веду ногтями вниз, по рёбрам, по животу, оставляя красные полосы, и он шипит и хватается за мои бёдра.

— Ты злишься, — говорит он.

— Я не злюсь. Я хочу тебя. Это разные вещи.

— Иногда — одно и то же.

— Замолчи. Ты слишком много говоришь.

— Ты первая, кто мне это —

Я целую его, обрывая фразу. Мои бёдра опускаются — я сажусь ему на живот, и между моими ногами — его голая кожа, горячая, и я мокрая, и он чувствует — я знаю, что чувствует, потому что его руки на моих бёдрах сжимаются до синяков.

— Вера, — его голос — обломок. — Ты такая мокрая... Я чувствую как ты растекаешься на моем животе.

— Это потому что ты — мой, — говорю я, и это слово — «мой» — вырывается из глубины, из того места, где страх и желание переплелись так тесно, что неразличимы.

Его глаза — тёмные, широкие.

— Твой, — говорит он. — Целиком.

Я расстёгиваю его джинсы. Стягиваю — он помогает, приподнимает бёдра, и я снимаю всё: джинсы, боксеры, — и он подо мной — голый, возбуждённый, крупный, и я обхватываю его рукой, и он запрокидывает голову.

Я поднимаюсь на коленях. Направляю его ко входу. Он — горячий, твёрдый — касается меня, и от одного этого прикосновения у меня подкашиваются ноги.

— Посмотри на меня, — говорю я.

Он смотрит.

Я опускаюсь. Медленно. Принимая его — сантиметр за сантиметром — и ощущение заполненности нарастает, и мои стенки растягиваются вокруг него, горячие, тесные, и он стонет — длинно, хрипло, — и его руки впиваются мне в бёдра.

— Боже, — он закрывает глаза. — Вера. Ты —

— Смотри на меня, — повторяю я. — Не закрывай глаза.

Он открывает. И смотрит — снизу вверх — как я начинаю двигаться. Медленно. Круговыми движениями бёдер, не поднимаясь, просто — вращаясь на нём, находя угол, при котором его лобок давит на мой клитор, и когда нахожу — жар прошивает меня насквозь, и я откидываю голову.

— Вот так, — шепчет он. — Возьми, что тебе нужно. Используй меня. Я весь твой.

Его слова — бензин на огонь. Я начинаю двигаться быстрее. Поднимаюсь — и опускаюсь, и каждое погружение — глубокое, полное, с мокрым, пошлым звуком, от которого сжимается всё внутри. Его руки — на моих бёдрах, не направляя, просто — держа, и он смотрит на меня снизу, и в его глазах — обожание, и похоть, и нежность, и страх, и всё это — одновременно, и это — он — это слишком, это невыносимо много.

— Ты — самое красивое, что я когда-либо видел, — говорит он, и его голос ломается. — Верхом на мне, с запрокинутой головой, с этими… — его рука поднимается, обхватывает мою грудь, — …с этим телом. Ты — произведение искусства. Моя.

— Твоя, — говорю я, и мой голос — рваный, потому что его большой палец находит мой сосок, и сжимает, и прокручивает, и удовольствие — двойное, внутри и снаружи — скручивает меня. — Я — твоя. Ты — мой. Скажи это.

— Я твой, — выдыхает он. — Вера. Я — твой.

Я ускоряюсь. Жёстче. Быстрее. Каждое движение — вниз, до конца, так, что он входит полностью, и мои ягодицы ударяются о его бёдра, и кровать стонет, и я стону, и он стонет, и это — хор, симфония, катастрофа.

Его рука опускается между нами. Большой палец ложится на клитор — точно, безошибочно — и начинает кружить. Быстро. Жёстко. В ритме моих движений.

— Кончи, — говорит он. — Давай, детка. Кончи на мне. Я хочу почувствовать.

И я — разбиваюсь. На части, на осколки, на молекулы. Оргазм — не волна, а взрыв: из центра наружу, во все стороны, и я падаю ему на грудь.

Он перехватывает. Обнимает. И начинает двигаться — снизу, быстро, жёстко, вбиваясь в меня, пока я лежу на нём, обмякшая и дрожащая, и его толчки проходят сквозь моё тело, и каждый — как эхо, и я снова начинаю подниматься — к чему-то, к ещё одному, невозможному.

Он кончает. С моим именем на губах. С руками, стиснувшими мою талию. С глухим, рваным стоном, который вибрирует в его грудной клетке и проходит через мою. Я чувствую его пульсацию — внутри — и сжимаюсь ещё раз, и маленький, неожиданный оргазм накрывает меня следом, как волна, которая догоняет, и я зажмуриваюсь и прижимаюсь к нему, и мы — вместе — дрожим, и дрожим, и постепенно — затихаем.

Его руки на моей спине. Гладят. Медленно, длинными движениями, от лопаток до поясницы. Мой лоб — на его плече, влажном от пота. Его сердце — под моим ухом — стучит.

— Вера, — говорит он тихо.

— Мм.

— Я люблю тебя.

Я закрываю глаза. Его сердце стучит. Моё — в ответ.

— Я знаю, — говорю я.

— Ты не скажешь в ответ?

— Марк. Я люблю тебя с того момента, как увидела «спросить у Веры» на стикере в твоём учебнике. Это было — что, через неделю? Это — «Меня зовут Вера, и я люблю парня, который читает Тарковского и варит кофе с кардамоном, и набивает татуировки, и целует так, что я забываю своё имя, и смотрит на меня так, что я впервые в жизни чувствую себя достаточной».

Тишина. Его руки — на моей спине — замирают.

— Ты только что произнесла целую речь, — говорит он. — Голая. Лёжа на мне.

— Я лингвист. Я умею произносить речи.

— Я люблю тебя, — говорит он снова, и в его голосе — улыбка, и дрожь, и что-то, от чего у меня сжимается горло.

— Я люблю тебя, — отвечаю я. — Марк. Я люблю тебя. И если ты когда-нибудь позволишь девушке в кожаном топе положить руку тебе на грудь, я набью тебе очень плохое тату на очень заметном месте.

— Какое?

— «Имущество Веры. Просьба не трогать.»

— Набей, — говорит он. — Серьёзно. Прямо на лоб. Мне нечего скрывать.

Я поднимаю голову. Смотрю на него. Тёмные волосы, мокрые от пота. Скулы. Шрам. Пирсинг в брови. Кольцо в губе, которое я люблю трогать языком.

Мне двадцать три года. Я студентка, почти лингвист, у меня однушка на Бауманской и соседка с тремя котами. У меня пережжённый латте и стакан с чужим именем. У меня — фреймовая семантика и Филлмор, 1982.

И у меня — он.

Марк. Татуировщик. Байкер. Человек, который рисует меня по памяти в три часа ночи и покупает учебники по моей специальности. Человек, который уважает моё «нет» и ломает моё «может быть». Человек, чей голос делает с моим телом вещи, запрещённые в большинстве приличных заведений.

Человек, которого я люблю.

Я целую его — медленно, мягко, с кофейным и солёным привкусом, и его руки обнимают меня, и ночь за окном — тёмная, московская, бесконечная, — и мне больше не страшно.

Мне больше не страшно.