Белецкий проснулся резко, словно его кто-то пихнул, и окончательно, будто за секунду до пробуждения вовсе не спал. Все органы чувств – слух, зрение, осязание и обоняние – разом ожили и предупреждали об опасности. Испуганно пискнул и шоркнул крыльями согнанный с гнезда степной жаворонок. Едва приметно колыхнулся приоткрытый полог палатки, потревожив застоявшуюся под брезентом духоту. Легкое дуновение прохладного ночного воздуха шевельнуло волосы и донесло еле различимый запах медвежьего сала, которым теленгиты [1] пропитывают свои сапоги.

Чтобы скрипучий топчан не выдал его, Белецкий не стал подниматься, а просто одним движением скатился на земляной пол и, словно кошка, сразу оказался на ногах. Палатка была невелика: молодому человеку хватило одного шага, чтобы прильнуть к щели неплотно запахнутого полога ее входа. Тьма снаружи была такая, будто в чернильницу нырнул, но постепенно глаза привыкли ко мраку, и он смог различить темные треугольники соседних палаток, казавшихся миниатюрными копиями вздымавшегося на горизонте силуэта Чуйского горного хребта.

Никакого движения в лагере не было. Белецкий сдернул с топчана грубое серое одеяло, накинул на плечи, чтобы белизна нательной рубахи не выдала его в темноте, выскользнул из палатки и крадучись обогнул ее. Теперь он мог видеть большой шатер, в одной половине которого располагался штаб экспедиции, а во второй обитал ее начальник, статский советник Николай Львович Руднев, при котором молодой человек служил секретарем.

Чутье Белецкого не обмануло: перед входом в палатку Николая Львовича застыла невысокая, коренастая фигура. Судя по ее очертаниям, это был алтаец, одетый в долгополый чепкен и конусообразную войлочную шапку. Незнакомец прислушивался к царившей в палатке тишине, очевидно, собираясь в нее проникнуть.

Ждать дальнейшего развития событий Белецкий не стал. Стремительным броском он преодолел пару саженей, разделявших его с чужаком, и раньше, чем тот успел обернуться, кинулся ему на спину, словно ирбис, охотящийся на марала. Алтаец был крепок и значительно шире в плечах сухопарого жилистого Белецкого, но неожиданность и стремительность атаки, а также недюжинный рост секретаря не оставили незваному гостю никакого шанса устоять на ногах.

Тяжело дыша, оба они ввалились в палатку начальника экспедиции. Не давая противнику опомниться, Белецкий нанес ему короткий точный удар пониже уха, и тот тут же обмяк. В этот же момент раздался щелчок взведенного курка, и властный голос Руднева спросил:

– Кто здесь?

– Ich bin’s,[2] – выдохнул секретарь.

Белецкий, звавшийся по имени и отчеству Фридрихом Карловичем, был двуязычным полукровкой – сыном немецкого инженера, приехавшего служить в Россию, осевшего в ней после женитьбы на русской женщине и сменившего фамилию Bellezer на созвучную, но более привычную для русского уха. Язык матери и язык отца были для юного Белецкого в равной степени родными, и, хотя, естественно, первым он пользовался чаще, в минуты душевного волнения имел привычку переходить на второй.

Чиркнула спичка, свет ее пламени выхватил из темноты нахмуренное лицо статского советника с помятыми усами и лежавший на его подушке револьвер. Николай Львович зажег наполненный смрадным бараньим салом светильник. Держа жировку в руке, он подошел и склонился над незваным гостем, которого Белецкий к тому моменту обыскал и связал ему за спиной руки палаточным шнуром.

Вторгшимся в лагерь чужаком действительно оказался алтаец. Это был молодой человек, немногим старше Белецкого, лет двадцати – двадцати трех, с гладким чистым лицом, добротно одетый и обутый. Из оружия при нем имелся только охотничий нож.

– Что произошло? Кто это? – спросил Руднев.

Белецкий коротко рассказал о случившемся. Николай Львович нахмурился.

– Надеюсь, ты его не убил. У нас и без того хватает проблем со здешним сеоком [3].

Словно торопясь развеять опасения начальника экспедиции, пленник зашевелился. Белецкий перевернул его и усадил. Алтаец злобно, как угодивший в ловчую сеть манул, зашипел и заизвивался. Белецкий стиснул ему плечо и встряхнул. Поняв, что высвободиться и бежать не удастся, алтаец затих и лишь свирепо переводил взгляд темных раскосых глаз с одного русского на второго.

Сочтя, что статскому советнику не пристало вести беседу в одном исподнем, Николай Львович накинул на плечи шинель и присел на топчан.

– Ты кто такой? Зачем сюда пришел? – спросил он по-русски и, не получив ответа, повторил вопрос по-алтайски.

Пленник молчал, но по тому, как зыркнул на Руднева, стало очевидно, что он все понимает.

– Ты собирался что-то украсть? Оружие? Деньги? Может, ты убить меня замышлял? – выспрашивал статский советник на двух языках. – Как тебя зовут? Кто твой отец?

Пленник продолжал хранить упрямое злое молчание.

– Я посторожу его до утра, – предложил Белецкий, – а завтра мы отвезем его в аил и потребуем объяснений у зайсана [4].

Николай Львович отрицательно покачал головой.

– Нет. Мы его отпустим. Ничего дурного он сделать не успел. Оружия у него нет. Я не желаю тратить время на разбирательства с зайсаном из-за выходки глупого мальчишки.

Начальник экспедиции хмуро свел брови и прищурил глаза, отчего в лице его отчетливо проступили черты, доставшиеся в наследство от далеких предков-чингизидов.

– Слушай меня, уулчагаш [5],– сурово приказал он, вперив колкий взгляд в алтайца, – ты вернешься в свой аил и расскажешь всем, как великодушно обошлись с тобой русские. И предупредишь своего зайсана, что, если кто-нибудь из местных еще раз посмеет проникнуть в лагерь тайком, я отправлю наглеца в Бийск к капитану-исправнику и тот определит его в тюрьму как вора… Развяжи его, Белецкий, и проводи до ручья.

Белецкому решение статского советника не понравилось. За год, проведенный в экспедиции, он не раз убеждался в коварстве и вероломстве местных жителей, хотя и считавшихся подданными российского царя, на деле люто ненавидящих русских и всячески сопротивлявшихся их законам и власти. Однако перечить приказу секретарь не посмел. Неохотно он распустил путы, стягивающие запястья пленника, и рывком за воротник поставил его на ноги. Конфискованный нож Белецкий демонстративно отбросил в темный угол палатки.

– Пошли, – велел он алтайцу, подтолкнув к выходу.

Тот покорно сделал несколько шагов, потом остановился, резко обернулся, указал рукой на собранный из досок и покрытый куском зеленого сукна рабочий стол статского советника и выкрикнул на вполне сносном русском языке:

– Тосем [6] покарает тех, кто без спроса пришел на земли его сеока! Месть Ульгеня [7] будет страшна!

С этими словами алтаец с проворством сурка, спасающегося от когтей неясыти, кинулся из палатки в ночную тьму. Белецкий метнулся было за ним, но Руднев его осадил:

– Стой! В темноте тебе его не поймать, да и ловить ни к чему. Пусть убирается.

– А если он вернется?

– Зачем ему возвращаться?

Вопрос поставил Белецкого в тупик.

– Не знаю. Но зачем-то же он приходил и пытался пробраться в вашу палатку. Может, он и вправду убить вас собирался!

– Не думаю, – возразил Руднев. – Убийца держал бы оружие наготове, а ты вынул нож из его голенища. Скорее уж он хотел что-то забрать. Например, это.

Николай Львович взял со стола и покрутил в руке вырезанную из кроваво-бурой яшмы статуэтку высотою чуть более пяди. Идол изображал одного из верховных алтайских божеств – Ульгеня.

– Мальчишка назвал Ульгеня своим тосемом, – припомнил Руднев. – Вероятно, вознамерился освободить своего божественного пращура из русского плена и вернуть соплеменникам.

– Где ж тут «плен»! – возмутился Белецкий. – Шаман сам отдал вам Яшмового Ульгеня и даже сказал, что поступает в соответствии с его божественной волей.

– Мальчишки имеют досадную привычку противиться воле старших, – усмехнулся Николай Львович. – Кстати, вот тебе моя воля. Завтра ты со мной не поедешь, а останешься в лагере и займешься упаковкой экспонатов. Их нужно отправить в Бийск до того, как мы начнем переносить лагерь на новое место.

– Но, Николай Львович, – взвился Белецкий, – вы же обещали показать мне Кезер-Таш [8]!

– Успеется. Проводники говорят, урочища Тюте, возле которого я думаю разбить лагерь, охраняют аж целых три каменные бабы. Так что налюбуешься. – Заметив, что Белецкий разочарованно сник, начальник экспедиции ободряюще потрепал молодого человека по плечу. – Ничего интересного ты не пропустишь, мы просто станем искать место для стоянки… Иди спать. Скоро светать начнет.

Белецкий кивнул и поплелся к себе. Уже выходя из палатки, он обернулся и спросил:

– Николай Львович, как вы думаете, почему Ульгень захотел оказаться у вас?

В тишине пустого флигеля щелчок замка прозвучал громко и звонко, словно выстрел. Невольно затаив дыхание, Митенька крадучись, на цыпочках вошел в архив и зажег потайной английский фонарь. Расползшиеся по стенам гротескные тени, отблески стеклянных витрин и скрип половиц под ногами создавали таинственную и немного пугающую атмосферу, в которой Митеньке было не по себе: по спине пробегал холодок, а сердце пихалось в ребра.

Чтобы избавиться от глупого беспричинного страха, юноша принялся насвистывать лейб-гвардейский марш Дерфельдта, дирижируя в такт фонарем. Желтоватый луч метался из стороны в сторону, хаотично выхватывая из темноты фрагменты интерьера, знакомого Митеньке настолько, что молодой человек мог свободно ориентироваться в нем и вовсе без фонаря, прихваченного исключительно для приключенческого антуража.

Окончательно развеяв в душе всякую тревогу, юноша начал подсвечивать расставленные в витринах экспонаты, известные ему до мельчайших деталей.

Вот медный нагрудник с изображением скифского всадника, пронзающего копьем неведомое четырехглавое чудовище. Отец отыскал этот доспех в древнем кургане в 1872 году во время своей первой экспедиции, задолго до рождения Митеньки. А здесь – шаманский бубен, на котором нарисован охотник с остроухой собакой, преследующей горделивого оленя. Когда-то звуки этого бубна призывали своенравных алтайских духов даровать мужчинам охотничью удачу, а потом отец выменял его у шамана на стальной клинок или на какую-нибудь диковинку вроде компаса. А вот подарок отцу от старейшины рода Чулум Кыпчак: тесненное золотом седло с войлочным потником, по углам которого вышиты мифические птицы, похожие на воронов с чересчур длинными клювами и хвостами.

Митенька перешел к следующей витрине, и свет фонаря выхватил из темноты яшмовую фигурку увенчанного лучистым солнечным диском человекоподобного существа, державшего в руках серп Луны, повернутый рогами вверх. Это был Ульгень – старший из алтайских богов. В целом идол был вырезан схематично и даже примитивно, но его лицо поражало своей детальной проработкой: высокие азиатские скулы, хитрый прищур, глубокие морщины над густыми нахмуренными бровями, заплетенная в косицу жиденькая монгольская борода и тонкие, обвислые усы над сжатыми в глумливой улыбке пухлыми губами.

Митеньку удивляло, что ваятель придал создателю мира столь отталкивающую личину, но еще больше его поражала ее мистическая притягательность. Вот и сейчас юноша никак не мог оторвать взгляд от Яшмового Ульгеня, лицо которого будто бы ожило в подрагивавшем свете фонаря: глаза недобро посверкивали, блики на высоких скулах создавали иллюзию играющих желваков, а багровые прожилки на камне казались струйками крови, стекавшими из темной щели рта.

С трудом отогнав наваждение, Митенька торопливо отвел луч фонаря в сторону, но тут же вернул обратно, рассердившись на себя за постыдную, по его мнению, впечатлительность. «Вот еще! – досадливо подумал он. – Каменного болвана испугался!»

Чтобы доказать себе, что он не трус, молодой человек решил вынуть статуэтку и подержать в руках. Он выбрал на связке нужный ключ, отпер витрину и потянулся к Ульгеню. В тот же миг за его спиной хлопнула дверь и сделалось светлее. В архив, держа в руке керосиновую лампу, вошел Белецкий – Митенькин воспитатель.

– Дмитрий Николаевич, что вы здесь делаете в такой час? – строго спросил он.

От неожиданности Митенька дернулся, едва не выронив фонарь, и, поспешно захлопывая витрину, умудрился ободраться о торчавший из рамы гвоздик.

– Я спрашиваю, что вы здесь делаете? – настойчиво повторил свой вопрос несносный воспитатель.

Пойманный с поличным Митенька упрямо помалкивал, зализывая царапину на пальце. Белецкий протянул ему платок и потребовал:

– Дайте сюда дневник.

Юноша вытащил из-за пазухи потрепанную тетрадь в клеенчатой обложке и отдал воспитателю.

– Я много раз просил вас не выносить дневники из архива, – с суровым упреком произнес тот.

– Белецкий, прекрати мне указывать! Это дневники моего отца! – взорвался юноша, разозленный не столько укором, сколько тем, что так глупо попался, да еще и напугался до чертиков.

– Тем больше у вас причин относиться к ним бережно и читать только здесь, – отчеканил в ответ Белецкий и аккуратно положил тетрадь в одну из стоящих на высоком стеллаже коробок.

После он придирчиво осмотрел отпертую витрину и продолжил наставления:

– Изучать экспонаты следует при дневном свете. Прежде чем брать их в руки, желательно надевать перчатки…

– Белецкий, я все знаю, – теперь уж виновато проговорил Митенька. – Я не хотел ничего трогать… Только Ульгеня…

Белецкий осторожно снял с полки яшмовую статуэтку и протянул воспитаннику. Юноша несколько секунд колебался, прежде чем взять ее.

– Это всего лишь резной камень, Дмитрий Николаевич, – сказал Белецкий, заметив в лице Митеньки опасливую настороженность.

Молодой человек сжал яшмовую фигурку в ладони. Сочившаяся из ободранного пальца кровь размазалась по глумливому лицу языческого божка.

Митеньке вдруг сделалось страшно и тоскливо, словно от безысходного, непоправимого горя, которое, несмотря на юный возраст, ему уже случалось пережить. Он торопливо вернул статуэтку воспитателю и попросил:

– Убери его, Белецкий. Конечно, это всего лишь камень, но мне иногда кажется, что его принесли с чьей-то могилы.

Белецкий нахмурился.

– Вам пора ложиться спать, Дмитрий Николаевич. Ночью человека одолевают мрачные мысли. Но это лишь следствие физической и умственной усталости. Уверяю вас, утром от тревоги и хандры не останется и следа… Мне проводить вас?

– Мне не пять лет, Белецкий! – ощетинился Митенька. – Спокойной ночи!

Оставшись один, Белецкий стер Митенькину кровь с Яшмового Ульгеня и убрал статуэтку в витрину. Потом достал конфискованную у воспитанника тетрадь, сел за письменный стол, положил ее перед собой и долго собирался с духом, прежде чем открыть на заложенной пожелтевшей семейной фотографией странице.

На фотокарточке знаменитый исследователь Алтайских земель, реформатор корпуса военных топографов, географ и этнограф Николай Львович Руднев горделиво восседал рядом с красавицей женой – Александрой Михайловной, в девичестве графиней Салтыковой-Головкиной. На подлокотнике его кресла легко примостилась пятнадцатилетняя дочь Софи, а у его ног, обхватив колени, сидел восьмилетний сын Митенька. Дата на обороте фотографии свидетельствовала, что сделана она была девять лет назад, ровно за месяц до того дня, как Белецкий отправился в свою первую и единственную исследовательскую экспедицию.

Воспитатель отложил карточку и прочел последнюю запись, сделанную твердым, немного угловатым почерком Николая Львовича:

1888 года … месяца … дня. Сегодня планирую определиться с местом для нового лагеря. Выезжаем в 7:30. Со мной едут Аксаков, Ридегер, Спицин, Жбиковский и двое наших проводников – Мерген и Анчы. Белецкого оставил паковать экспонаты. Кажется, мальчишка до крайности на меня обиделся. Придется найти для него какое-нибудь чрезвычайно важное и интересное поручение.

На этом дневник обрывался. Начальник экспедиции, четверо ее участников и двое проводников-алтайцев, отправившиеся разведывать место для нового лагеря, назад не вернулись. А спустя сутки высланный на поиски спасательный отряд, в рядах которого был Белецкий, отыскал их останки. Лошади и оружие исследователей оказались похищенными. Кто и почему совершил нападение, выяснить так и не удалось. Может быть, вероломные теленгиты нашли способ прогнать со своих земель чужаков, а может, пришедшее с Туркестанских земель воинственное племя отомстило русскому царю за выстроенное на крови Степное генерал-губернаторство.

Экспедицию свернули. Раздавленный горем и чувством неискупимой вины, Белецкий вернулся в Москву, сопровождая бренные останки своего покровителя, который взял над ним, шестнадцатилетним осиротевшим мальчишкой, попечительство, ввел в семью, сделал своим секретарем, а спустя два года забрал с собой в очередную алтайскую экспедицию.

Похожий более на привидение, чем на живого человека, Белецкий явился в рудневский особняк на Пречистенке, чтобы передать вдове бумаги и личные вещи Николая Львовича.

Не смея поднять глаза на Александру Михайловну, Белецкий пробормотал слова соболезнования и отдал ей портфель с бумагами.

– Фридрих Карлович! Голубчик! Вы же останетесь с нами жить? – внезапно спросила его Александра Михайловна.

Белецкий вздрогнул, словно от пощечины, и растерянно посмотрел на нее. Прекрасное лицо вдовы осунулось и посерело, глаза выцвели от слез, а в волосах появилась седая прядь, серебристо-белая, как снежные вершины Алтайских гор.

– Да как же это, Александра Михайловна? – хриплым, будто не своим голосом спросил потрясенный Белецкий. – Я не смею. Я… не… Простите меня, Александра Михайловна!

– Фридрих Карлович, милый, я знаю, как вам тяжело! Но прошу!.. Не оставляйте нас! Ради Николая Львовича! Ради Митеньки! Как ему одному расти?! Без мужчины!

Александра Михайловна обняла молодого человека и по-матерински прижала его голову к своей груди.

Так Белецкий узнал, что такое милосердие, поняв вдруг, что эта женщина, лишившаяся любимого мужа, не то что прощает его, когда и сам он не мог найти себе прощения, но даже не имеет в мыслях винить его и, более того, сочувствует его безграничному горю. Пораженный осознанием этого, он рухнул перед Рудневой на колени и разрыдался. Это были первые и единственные слезы, пролитые Белецким по своему покровителю.

Белецкий остался в доме Рудневых. По-прежнему занимался перепиской и другими секретарскими работами, теперь уже для Александры Михайловны, но основной его заботой стал Митенька.

На момент первого появления Белецкого в доме Рудневых Митеньке было всего шесть лет. Тихий, хрупкий, слабого здоровья, этот ребенок был избалован вниманием и заботой всех, от главы семейства до младшей кухарки. Но это не портило мальчика. Он рос мечтательным, добрым и немного замкнутым. Митенька сразу проникся к Белецкому доверием и симпатией. Невзирая на свою застенчивость и неразговорчивость, он охотно оставался со старшим товарищем в библиотеке, рассматривал старинные иллюстрированные книги или просил почитать. Надо сказать, что, не в пример большинству своих сверстников, Митенька и сам бегло читал, но больше любил слушать.

Часто они вместе гуляли либо на Пречистенском бульваре, если Рудневы жили в своем московском доме, либо на берегу Пахры, если семейство обитало в усадьбе близ Милюково. Во время этих прогулок Митенька обыкновенно просил Белецкого что-нибудь рассказать, а сам говорил мало. Рядом с мальчиком шестнадцатилетний Белецкий чувствовал себя взрослым и сильным. Чувство это было непривычным, но приятным.

После гибели Руднева-старшего Белецкий сделался при Митеньке гувернером и, что еще важнее, стал тем единственным доверенным лицом, перед которым десятилетний Митенька не стеснялся открывать душу, слишком уж ранимую для столь юного человека.

Смерть отца мальчик пережил тихо, но глубоко. Знали об этом лишь преданный Белецкий и мудрая Александра Михайловна. Остальные считали, что Митенька слишком мал и, слава богу, не может понять свалившегося на семью горя.

Всего лишь однажды между Митенькой и Белецким состоялся разговор о гибели Николая Львовича. Когда в очередной раз Белецкий укладывал его спать и спросил, что почитать ему на ночь, мальчик тихо, но твердо попросил рассказать о случившейся в Курайской степи трагедии. Не зная, как уйти от тяжелого разговора, Белецкий рассказал сыну великого исследователя все как было. Митенька выслушал его молча, не задавая вопросов. Ни одной слезинки не скатилось по его щекам, ни одного всхлипа не сорвалось с плотно сжатых детских губ. Более они никогда не возвращались к этой теме.

Александра Михайловна с царственной грацией помешивала сахар в чашке голубого английского фарфора и с наигранной печалью взирала на Белецкого.

– Ах, Фридрих Карлович! Если бы не вы, я чувствовала бы себя совершенно одинокой. Совершенно! Таков удел стареющей матери!

– Полноте, Александра Михайловна! – привычно возражал Белецкий. – Вы никогда не станете стареющей, ибо истинная красота, душевная и телесная, времени не подвластна.

Этот достойный театральных подмостков диалог с легкими вариациями происходил между ними практически ежедневно во время утреннего чаепития, в котором остальные домочадцы участвовали редко, предпочитая поспать подольше.

Белецкий привычно, даже не задумываясь, поддерживал традиционный разговор и искренне любовался собеседницей.

Александра Михайловна в свои сорок два года сохранила девичью легкость фигуры, которую изысканно дополняла благородная стать зрелой женщины. Лицо ее с тонкими аристократическими чертами было всегда приветливо и немного задумчиво. Несколько глубоких складок пересекали высокий белый лоб. Легкие морщинки залегли в уголках глаз и губ и, хотя на вид они не были скорбными, а лишь печальными, таили в себе великую тоску и боль. Им вторила седая прядь, оттенявшая пышные золотистые волосы, обычно собранные в сложную, но элегантную прическу, из которой вечно выбивалось несколько непослушных локонов. Самым замечательным в этой женщине были обрамленные длинными черными ресницами глаза, огромные, цветом похожие на дымчатый топаз – голубовато-серые, глубокие и задумчивые. Взгляд этих восхитительных глаз обычно легко скользил по поверхности предметов, тонко касался собеседников, не заглядывая в глубину, но если вдруг замирал на человеке, то делался пристальным и будто бы брал душу в плен.

Характер у Александры Михайловны был под стать ее взгляду. При поверхностном знакомстве он виделся легким, мягким и даже немного театральным, но те избранные, кто знал эту женщину ближе, почитали в ней мудрое спокойствие, несгибаемую волю и доброту ко всякому божьему творению. К числу таких посвященных относился Белецкий.

Приватное чаепитие Александры Михайловны и Белецкого было прервано появлением Софи.

Барышня стремительно вошла на террасу, и та сразу озарилась каким-то особенным веселым сиянием. Было у Софьи Николаевны такое удивительное свойство приносить с собой радостный свет, где бы и в каком обществе она ни появлялась. Молодой человек поднялся и поклонился.

Когда-то давно забавная и озорная двенадцатилетняя Софи, приезжавшая из пансиона на каникулы, поверявшая Белецкому свои детские тайны и просившая его подпевать вторым голосом во время домашних концертов, являлась предметом мучительных нравственных терзаний юного секретаря. Его невероятно пугала мысль о том, что Софи вырастет в прекрасную барышню и – о боже! – он непременно в нее влюбится. Будучи человеком высоких нравственных представлений, Белецкий не допускал возможности даже тени вожделения к дочери своего покровителя и потому вел себя с ней с нарочитой холодной почтительностью. Он утешался лишь той мыслью, что к тому времени, когда повзрослевшая Софи вернется домой, он уже давно будет в экспедиции, где-нибудь в диких Алтайских землях, а может быть, даже героически погибнет во имя исследовательской науки и славы России. Предположить, что и Софи имеет все шансы в него влюбиться, Белецкий, конечно, не мог. Додумайся он до этого, перепугался бы еще больше.

Крошка Софи действительно выросла в очаровательную барышню. Она унаследовала от матери стройность фигуры и легкость движений, а от отца – черные как смоль волосы и чуть раскосые темно-карие глаза, в которых плясали озорные золотистые искорки, а иной раз вспыхивало упрямое яростное пламя.

Опасения Белецкого о возможных романтических чувствах к Софье Николаевне, к счастью для него, не оправдались. Как-то само собой между ними выстроились очень доверительные, но абсолютно платонические отношения, схожие более всего с соратничеством. Молодые люди поверяли друг другу сокровенные мысли, делили заботу и тревоги за Александру Михайловну и Митеньку, вели философские споры. Они очень уважали друг друга и ценили свою дружбу.

– О ком сплетничаете? – весело спросила Софи, подсаживаясь к столу, и, как в детстве, стянула из сахарницы кусок колотого рафинада.

– Помилуйте, Софья Николаевна, да когда же это мы сплетничали? – с улыбкой возразил Белецкий. Он всегда начинал улыбаться при ее появлении, хотя в обычное время улыбчивость была для него несвойственна.

– Ой, Белецкий! Да вы с матушкой как две старые кумушки, вечно ведете свои скучные разговоры то о соседях, то о ценах, то о газетах. Ну вот чего вы, скажите мне, сидите тут в такое замечательное утро? Шли бы прогулялись!

– Я жду, когда Дмитрий Николаевич проснется. С ним и пойду, – ответил Белецкий, отодвигая сахарницу из-под протянутой руки Софи. – А вам, Софья Николаевна, как прогрессивной и сосватанной девице, не пристало рафинад пальцами из сахарницы таскать.

Софи и Александра Михайловна рассмеялись.

– И то правда, Фридрих Карлович, ну что вы тут со мной время теряете! Пойдите погуляйте с Софи. Митенька вчера читал до поздней ночи, так что, верно, еще часа два спать будет. К тому времени вы уж воротитесь.

Надо сказать, что Александра Михайловна была единственной, кто называла Белецкого по имени и отчеству. Обычно он всем представлялся лишь по фамилии, предпочитая, чтобы его так и называли. Не то чтобы ему не нравилось его немецкое имя. Он как-то даже и не задумывался о странности его сочетания с русской фамилией и вообще не видел ничего особенного в своих немецких корнях. Воспитанный отцом в строгих немецких традициях, он рос на руках русской няньки, учился в русской гимназии и даже крещен был в православной церкви. Так что, говоря по чести, во Фридрихе Карловиче Белецком почти совсем ничего немецкого и не осталось. Разве что безукоризненное немецкое произношение да пресловутые немецкие аккуратность и пунктуальность.

Внешность у молодого человека тоже ничем не выдавала этнических корней: ни светлых волос, ни голубых глаз, ни бюргерской полноты. Он был высок ростом, узок в кости, жилист и, при всей своей вечной худобе, отличался недюжинной силой в сочетании с изрядной ловкостью движений. Лицо его вряд ли можно было назвать красивым, было оно худым и даже каким-то аскетичным, но привлекало четкостью и правильностью черт: острые скулы, тонкий нос, резко очерченный подбородок, тонкогубый рот, будто прорезанный лезвием, глубоко посаженные зеленоватые глаза, смотрящие на мир цепко и внимательно. Он чисто брился, не нося ни усов, ни бороды, оставляя лишь небольшие, гладкие, идеальной формы бакенбарды. Волосы темно-русого цвета он коротко стриг и гладко зачесывал назад. Это расходилось с модными веяниями, но выгодно подчеркивало его высокий чистый лоб. Красавцем себя Белецкий не считал, но в целом на внешность свою не жаловался, тем более что ее незаурядность подтверждал неизменный интерес к его персоне со стороны слабого пола.

Белецкий откланялся Александре Михайловне, целомудренно взял Софью Николаевну под локоть, и молодые люди спустились с террасы в сад. Побродив там чуть более часа, Белецкий решил, что пора-таки будить Митеньку. В это лето семнадцатилетний Руднев-младший взял в привычку проводить ночи за чтением или рисованием, засыпать лишь под утро и просыпаться к обеду. Вот и давеча Белецкий пресек вылазку воспитанника в архив глубоко за полночь. Этакий богемный режим воспитателю категорически не нравился, и он всячески препятствовал установившемуся распорядку дня своего подопечного.

Митенька к тому времени, однако, уже не спал. Он лежал, раскинувшись на мягкой постели, и обдумывал очень серьезный вопрос, не дававший ему покоя с того момента, как он получил из рук директора гимназии аттестат и похвальный лист за отличную успеваемость и примерное поведение.

Обучение в гимназии Митенька начал с четвертого класса, пройдя курс первых трех с домашними учителями. Волнуясь за хрупкое здоровье сына, Александра Михайловна и в четвертый-то класс не хотела его отправлять, но Белецкий настоял на том, что мальчику нужны дисциплина и общество себе подобных. А главное, говорил он, Митеньке необходимо в полной мере вкусить все радости и горести отрочества, ибо без этого опыта невозможно полноценное и гармоничное становление мужчины. Взрастить же из мальчика настоящего мужчину Белецкий почитал своим долгом.

В гимназию Митенька поступил легко и учился блестяще, однако особого интереса ни к одной из наук не проявлял, предпочитая всему прочему чтение и рисование, к которому с малых лет имел недюжинный талант.

Получив прекрасное среднее образование, Митенька столкнулся с вопросом, что делать дальше. И именно над ним он ломал голову, нежась среди пуховых подушек и прикрывая ладонью глаза от льющихся в окно солнечных лучей.

Критериев выбора жизненного пути у Митеньки было немного: во-первых, путь этот должен был быть тернист, во-вторых, вести к славе, в-третьих, преумножать величие России, а в-четвертых, быть таковым, что, следуя по нему, Митенька непременно проявит себя лучшим и достойнейшим из всех. В этом последнем пункте и заключалась главная проблема: Митенька ни в чем не находил в себе особых задатков.

Можно, размышлял он, пойти по стопам отца. Но это означало обречь себя на вечное пребывание в тени великого человека. Можно было бы выбрать военную службу, но маменька наверняка не перенесет его героическую гибель на поле брани. А без героической гибели нет смысла надевать воинский мундир. Можно было бы стать инженером-изобретателем, но все значительное – электричество, двигатель внутреннего сгорания и даже аэроплан – уже изобрели.

Оставался, конечно, вариант стать знаменитым художником, но и тут не все было ладно. В России более всего ценились пейзажи, парадные портреты, сцены из жизни простого народа или монументальные полотна о древних трагедиях и исторических баталиях. Ничего из этого Митеньке изображать не хотелось. А то, к чему лежало сердце, ни признания, ни тем более славы обещать не могло. Митенька бредил прерафаэлитами, течением в России непопулярным и презираемым за свое отступничество от высоких канонов.

Про прерафаэлитов он узнал от учителя рисования, господина Вайстока, хмурого англичанина, недолюбливавшего поголовно всех гимназистов. Что заставило этого человека покинуть Туманный Альбион и, тем паче, пойти преподавать нерадивым отрокам, оставалось для всех загадкой. Однако учителем он был замечательным, а в Митеньке, который, похоже, не нравился ему меньше остальных мальчиков, разглядел талант. Однажды он оставил его после урока и показал альбом с чудесными литографиями картин Милле, Ханта, братьев Россетти, Вулнера, Стивенса и Коллинсона [9], а после предложил ученику попробовать нарисовать нечто подобное. Митенька был сражен. Оказывается, сюжетом картины могли быть рыцари и прекрасные дамы, а не только греческие скульптуры, натюрморты с яблоками да среднерусские пейзажи!

В день выпуска Вайсток подарил своему ученику небольшую репродукцию картины сэра Эдварда Берн-Джонса «Сэр Ланселот у часовни святого Грааля», и с тех пор Митенька всюду возил ее с собой и вешал на самое видное место. Картина эта не просто поражала юношу своей художественной ценностью. Спящий рыцарь в серебристо-белых латах казался ему идеальным героем, эталоном благородства и жертвенности, к которому ему, Митеньке Рудневу, непременно следовало стремиться. Так вот и до́лжно жить, думал молодой человек, обязательно дать кому-нибудь или чему-нибудь клятву верности и отправиться на поиски чудесной реликвии или чего-то в этом роде, способного даровать всем людям до единого мир и счастье. А между делом еще и спасать слабых, лучше, конечно, прекрасных девиц, ну, или, в крайнем случае, стариков и детей.

В тот момент, когда мысли доходили до спасения девиц, Митеньке в последнее время почему-то сразу представлялась дочь предводителя уездного дворянства Аннушка Бородина, хотя она и мало походила на томных и бледных дев с картин английских романтиков. Аннушка была веселой и румяной, с бойким звонким голосом и заливистым смехом. От мыслей о ней на душе у Митеньки становилось светло и радостно. Вот и сейчас, вспомнив об Аннушке, он позабыл о своих душевных терзаниях и улыбнулся.

В этот момент в дверь настойчиво постучали, и, не дожидаясь ответа, в спальню стремительно вошел Белецкий. Суровый воспитатель хмуро сдвинул тонкие брови и скрестил руки на груди.

Митенька забарахтался среди подушек, не сразу изловчившись выбраться из них и сесть.

– Доброе утро, Белецкий! – смущенно поприветствовал он наставника, ожидая очередного нагоняя за непростительно долгое пребывание в постели.

– Утро? Утро, Дмитрий Николаевич, кончилось часа четыре назад, – ледяным тоном отчеканил Белецкий. – Я снова вынужден обратить ваше внимание, что благородному человеку не пристало вставать позже шести утра.

Митенька помалкивал, терпеливо снося отповедь. Он знал, что никакие его оправдания приняты не будут, а лишь спровоцируют более жесткие и саркастические замечания.

– Извольте одеться, сударь. Мы идем на реку плавать. – Белецкий положил перед Митенькой рубашку и английские спортивные брюки.

По тому, что и сам наставник был без сюртука, а лишь в одной сорочке с жилетом, Митенька понял, что рассчитывать на завтрак до ненавистного ему купания не приходится. А то, что на ногах у Белецкого были спортивные туфли, предвещало неизбежность пробежки до реки.

Белецкий подходил очень строго к вопросу физического воспитания Митеньки. Едва тому исполнилось десять лет, воспитатель приступил к закалке и укреплению слабого здоровьем отрока. Летом водил его в походы с ночевкой под открытым небом, а зимой выгонял босиком на снег. Ежедневно он проводил с Митенькой занятия по гимнастике, верховой езде, фехтованию или стрельбе, которым сам обучился у вышедшего в отставку лихого, но почти спившегося драгунского поручика, тратя на его уроки практически все свое жалованье, получаемое у Николая Львовича. В дополнение к благородным мужским искусствам Белецкий также учил своего воспитанника приемам борьбы без оружия, которыми виртуозно владел, перенимая у всякого достойного, по его мнению, учителя, будь то тренер английского бокса, мастер диковинных восточных единоборств или лихо дерущийся дворовый мальчишка.

Регулярные тренировки в любое время года и при любой погоде превратили Митеньку в сильного и спортивного молодого человека, но полюбить все эти упражнения он так и не смог. Что касалось реки, то тут дело было не в плавании или холодной воде. Митеньке было ужасно стыдно, но он страшно боялся пиявок, которыми изобиловало илистое дно Пахры. Вернее, конечно, не боялся, просто испытывал к ним сильнейшее брезгливое отвращение. Однажды такая дрянь присосалась к его ноге, и он заметил это, только выйдя на берег. Митеньку до сих пор передергивало от воспоминания о том, как он сидел на траве и тихо подвывал, а неустрашимый Белецкий снимал с него распухшего кровососа и прижигал маленькую, но сильно кровоточащую ранку.

Митенька принялся обреченно натягивать рубашку. Белецкий никогда не помогал ему с одеванием, разве что с подвязыванием галстука. Он вообще был строг со своим подопечным, хотя и почтителен. С самого начала Белецкий обращался к Митеньке исключительно на «вы» и по имени и отчеству, а тот с детских лет привык называть наставника на «ты», хотя более ни с кем из взрослых себе этого не позволял. Впрочем, Белецкий был не таким уж и взрослым, с Митенькой их разделяло всего десять лет.

– А когда гости приедут? – поинтересовался Митенька, запихивая ноги в туфли. – Матушка говорила, сегодня к вечеру.

– Ну, раз Александра Михайловна так говорила, так оно и будет. А значит, вам следует поторапливаться. До вечера еще многое нужно успеть. Оделись? Тогда идемте.

Митенька вздохнул и поплелся за своим мучителем.

Еще при жизни Николая Львовича была заведена традиция во время летних выездов собирать в Милюково интересное общество. К Рудневым приезжали не только друзья и соратники Николая Львовича, но и другие государственные мужи, ученые и писатели, которых привлекала прогрессивная и патриотичная атмосфера этих собраний, а также гостеприимство Александры Михайловны. После гибели супруга в память о нем Руднева продолжила эту традицию. Общество собиралось уже не столь обширное, но не менее приятное.

Костяком этих собраний и их неизменным участником являлся сподвижник Николая Львовича, член совета Императорского Русского географического общества, действительный статский советник Константин Павлович Невольский. Он был не просто товарищем и единомышленником покойного Руднева, но и многолетним другом семьи. Все годы после трагической экспедиции Невольский поддерживал Александру Михайловну и принимал деятельное участие в судьбе Софи и Митеньки. Имевший на службе репутацию человека сурового, с Рудневыми Константин Павлович бывал этаким добрым дядюшкой: выслушивал, давал добрые советы, утешал в горестях. Он часто приезжал в их дом, рассказывал о новых проектах Общества, рассуждал о политике, знакомил Рудневых с интересными людьми. Вот и в этот раз Невольский обещал представить на милюковском собрании двух новых гостей: публициста Григория Дементьевича Борэ и своего протеже, подающего большие надежды молодого географа Платона Юрьевича Семина.

Помимо вышеперечисленных персон в Милюкове ожидались еще трое: профессор Московского университета историк Федор Федорович Левицкий, тоже старый товарищ Николая Львовича, доктор семьи Рудневых, давно перекочевавший в статус друга, Рихард Яковлевич Штольц и жених Софьи Николаевны – молодой врач Аркадий Петрович Зорин.

Аркадий Петрович и Софи познакомились на приеме у предводителя уездного дворянства, которому первый принес на рассмотрение проект организации сельских амбулаторий, а вторая – проект женского училища для девочек мещанского сословия. Хотя обе задумки попали под сукно, визит к председателю земской управы оказался для молодых людей судьбоносным. Покинув присутствие в обществе друг друга, они до позднего вечера гуляли по городу и вели пылкую беседу о необходимости становления системы общедоступного среднего образования и массовой медицины. Софи рассказала Зорину, как после окончания общеобразовательных курсов профессора Герье два года подряд открывала в Милюкове класс для детишек из ближайших деревень, где сама учила их грамоте, арифметике, азам истории и естествознания, а Зорин в ответ поведал про свою работу в больнице при уездном доме призрения. Через неделю Аркадий Петрович пришел в дом Рудневых просить у Софьи Николаевны руку и сердце, а у Александры Михайловны – благословение на брак с ее дочерью. И согласие, и благословение были получены, а свадьбу назначили на ближайшую осень.

Приезд гостей ожидался к вечеру, на который был назначен парадный ужин.

Митеньке милюковские собрания с некоторых пор совершенно разонравились. Разговоры ему казались скучными, а больше всего раздражало отношение к нему гостей, их покровительственный тон и нарочито преувеличенное внимание к его мнению. Единственными, кто воспринимал Митеньку всерьез и обращался с ним естественно, были Константин Павлович и Рихард Яковлевич.

Сегодняшнего собрания Митенька особенно страшился, поскольку предвидел неизбежный разговор о его дальнейших планах на жизнь, которые он ни с кем обсуждать не хотел, особенно потому, что планов-то у него как раз и не было.

К вечеру выяснилось, что несносный Белецкий приготовил ему еще одну неприятность: в гардеробной Митенька обнаружил для себя новый визитный английский костюм, в котором, по непререкаемому мнению наставника, должен был явиться к ужину.

– А в чем же вы, Дмитрий Николаевич, собирались к людям выйти? В мундире гимназическом? Так вы уже больше не гимназист, – безапелляционно заявил Белецкий на неубедительные возражения Митеньки. – Вы взрослый человек, Дмитрий Николаевич, извольте одеваться и вести себя, как пристало взрослому благородному человеку.

Пристыженный и находящийся в полном раздрае чувств Митенька подчинился, безропотно позволив Белецкому поправить себе воротничок, поддернуть манжеты и дважды перевязать галстук.

– Schön! [10] – заключил воспитатель.

Митенька, уныло разглядывающий в зеркале свое отражение, мнение наставника не разделял.

Внешностью юноша больше походил на мать, чем на покойного отца. Среднего роста, даже чуть ниже, был он хрупок сложением и при этом невероятно красив лицом. Его точеные, словно у античной статуи, черты, обыкновенно спокойные и немного меланхоличные, обрамляли слегка волнистые волосы цвета холодного золота. Глаза Митеньки, как и глаза Александры Михайловны, были великолепно большие, чуть серее, чем у матери, с тем же туманным, рассеянным взглядом, который в один момент мог сделаться пронзительным, проникающим в самую душу и гипнотически завораживающим.

Сам Митенька о своей красоте не подозревал и, более того, считал свою внешность сущей напастью, из-за которой ему вечно выпадало играть девиц в спектаклях театрального гимназического кружка. Теперь же, одетый в новый, с иголочки, костюм, он и вовсе казался себе дурацким карамельным кавалером с рождественской открытки.

Удивительно, думал Митенька, насколько платье влияет на наше душевное состояние. Как же хорошо было носить гимназический мундир! Надел его, и все в этом мире вставало на свои места, все делалось просто и понятно: вот он, Митенька Руднев, лучший в классе, гордость матушки. И нечего к этому добавить, и нечего убавить. А что теперь? Солидное взрослое платье, абсолютно ничего не говорящее о его обладателе, только лишь вызывающее вопросы: кто этот молодой человек, что он собой представляет, чем в жизни полезен?

Что касается Белецкого, то он, как всегда, выглядел безукоризненно. Надетый на нем простой строгий костюм темно-серого цвета сидел как влитой, без единой складочки. Чопорный туалет оживлял шелковый светло-лиловый галстук. У Белецкого вообще был редкий талант всегда выглядеть так, будто платье его только что отутюжено, а рубашка отбелена и накрахмалена. В своей безукоризненности он напоминал английскую фарфоровую статуэтку.

За ужином шли разговоры на темы для Митеньки абсолютно безопасные: говорили об общих знакомых, о планах географического общества, о вышедшей в прошлом месяце в авторитетном научном журнале статье профессора Левицкого. Обсудили уездные новости и предстоящую свадьбу Софьи Николаевны.

Когда общество переходило в гостиную, где должны были подать кофе и коньяк, Митенька попытался потихоньку улизнуть, но Белецкий пригвоздил его строгим взглядом и незаметно для остальных отрицательно качнул головой: «Nein!» [11]. Пришлось остаться и забиться в самый дальний угол гостиной. Уж это-то запретить себе Митенька не позволил.

Разговоры стали интереснее. По негласному, но строго заведенному правилу политику и религию на собраниях у Рудневых не обсуждали, однако часто вели жаркие дискуссии по вопросам морали и социального развития. В этот раз тему задал Платон Юрьевич Семин.

Ему было немного за тридцать, хотя выглядел он старше из-за заметной сутулости и ранней залысины. Натурой географ был холеричной, на месте не мог усидеть и пары минут, постоянно что-то крутил в руках, а при разговоре помогал себя бурной жестикуляцией.

Семин поинтересовался, приходилось ли кому читать произведения Фридриха Ницше, и оказалось, что таковых, помимо него, четверо: Левицкий, Зорин, Штольц и Борэ.

– Что вы думаете, господа, об идее сверхчеловека, высказанной Ницше? – спросил он, перед тем кратко изложив непосвященным общую суть.

– О! Эта теория сродни дарвиновской! – пылко воскликнул Зорин.

– Вы находите? – скептически скривился доктор Штольц.

– Да, несомненно! Эволюция – естественный путь развития любых организмов в их физическом проявлении. Поскольку же человеческий дух неотделим от физического естества, то он также станет эволюционировать, что, несомненно, выведет его на новый уровень. Люди с таким развитием духа и разума, конечно, будут несравненно выше человека обыкновенного.

– В каком смысле выше? – поинтересовался Борэ, мужчина лет сорока, плотный, приземистый, с желчным лицом, одетый в броский клетчатый костюм по американской моде, при виде которого Белецкий не удержался от брезгливой гримасы. – Значит ли это, любезный Аркадий Петрович, что у сверхчеловека будут какие-то свои, отличающиеся от всех остальных, правила и законы?

– Разумеется, – согласился Зорин, – коль скоро это будет иной человек, то и законы, и правила у него будут иными.

– И мораль и него тоже будет своя? – продолжал наседать Борэ.

– Ну конечно!

– А кто же будет устанавливать эту мораль и законы? И кто гарантирует, что правила сверхчеловека станут учитывать интересы обычных, низших представителей рода человеческого?

– Это будет заложено в самой природе сверхчеловека! – уверенно произнес Зорин.

Его поддержал Семин:

– Конечно, уважаемый Григорий Дементьевич, так оно и есть! Если вы внимательно читали Ницше, то должны помнить…

– Да что мне Ницше! – перебил его Борэ. – Сверхчеловек, пиши о нем, не пиши, есть аллегория стремления одного индивидуума доминировать над другим. Это желание было хорошо известно и до доктора Ницше.

– Под «доминировать» вы, конечно, понимаете насилие? – вступил в беседу доктор Штольц. Он выглядел так, как и положено почтенному доктору: уже не молод, но подтянут, степенные манеры и спокойная немногословная речь.

– А вы знаете другие способы доминирования?

– Я согласен, что в сверхчеловеке Ницше нет ничего нового и оригинального, – безапелляционно, в менторской манере поддержал Борэ профессор Левицкий, мужчина лет шестидесяти, высокий, чрезвычайно тучный, с полнокровным лицом, пышными седыми бакенбардами и низко нависшими густыми бровями, из-под которых посверкивали чрезвычайно строгие глаза. – Вся история человечества – бесконечная вереница примеров того, как некая личность, возомнив себя в праве и в силах подчинять себе других, возносится или пытается вознестись выше посредственностей и толпы. Правда, пока все эти примеры заканчиваются крахом этих сверхличностей.

– Но это пока, – не унимался Борэ. – А если предположить, что в руках сверхличности окажутся все достижения технического прогресса, включая оружие? В этом случае его шансы против посредственностей и толпы, как вы выразились, господин профессор, окажутся несравненно выше. Что же в этом случае удержит его от гегемонии?

– Главная ошибка ваших рассуждений в том, что вы не учитываете величие духа, которого достигнет сверхчеловек, – снова кинулся в бой Семин.

– А с чего это он должен его достичь? – поинтересовался доктор Штольц, которого этот спор, кажется, забавлял.

– В этом цель эволюции духа! – убежденно заявил Зорин.

– Почему вы в этом так уверены? – задал вопрос доктор, разглядывая что-то на донышке своей чашки. – Вы, молодые люди, считаете, что эволюция – это переход от худших качеств к лучшим, да только все не совсем так. «Лучшее» и «худшее» в контексте эволюции есть не что иное, как «целесообразное» и «нецелесообразное». Вот, например, акула. В ходе эволюции она отрастила себе несколько рядов острейших зубов, поскольку это было лучшим для охоты, и стала опаснейшим хищником. Она, в терминах Ницше, настоящая сверхрыба. Однако ее мораль, если так можно выразиться, далека от высоких идеалов.

– Вы говорите о животном, – Семин не желал сдавать их с Зориным позиций. – Человек же – дело другое! Вот скажите, Федор Федорович, разве жившие в пещерах первобытные люди не были более жестокими и безнравственными, чем люди Средних веков? И разве мы, современные люди, не цивилизованнее средневековых варваров? Наши законы. Наша мораль. Они ориентированы на общественное благо, пусть даже и не идеальны.

– Общество, конечно, становится цивилизованнее, – подтвердил Левицкий и тут же возразил – Чего об отдельном человеке сказать нельзя.

– Полностью согласен с вами, Федор Федорович, – снова вклинился Борэ. – Общество выстраивает свои законы и сочиняет правила морали именно для того, чтобы держать в узде человеческое скотство, простите, дамы!

– Но ведь законы и мораль не существуют в отрыве от человека, – продолжал настаивать на своем Семин. – Человек – вот носитель всех правил! Да, он создает их, но он же является сосудом, хранящим их. Мы не убиваем не потому, что это запрещено законом, религией и моралью, а в силу своего внутреннего понимания. Мы физически чувствуем, что убийство – это недопустимое злодейство, и не совершаем его.

– Ну хорошо. Если я возражу вам, что на каторге вы встретили бы множество таких, кому физическое чувство не воспрепятствовало совершить убийство? – не унимался Борэ.

– Как бы много ни было этих людей, они лишь малый процент от всего человечества.

– Допустим. А что вы скажете о воинах, которые убивают врага в бою?

– Знал, что вы это спросите! – Семин торжествующе переглянулся с Зориным. – Война заставляет человека идти против своей природы. Солдаты и офицеры не хотят убивать, а лишь вынуждены. Придет время, и сила гуманистической человеческой природы возобладает, тогда войны сами собой прекратятся. Никто не будет убивать другого. Люди научатся договариваться.

– Ваши слова да богу в уши, – проворчал себе по нос Левицкий.

– Так, по-вашему, каждое новое поколение более высоконравственное и гуманнее предыдущего? – спросил Борэ.

– Несомненно!

– Интересно, – протянул публицист и вдруг вперил колючий взгляд в Митеньку. – А вы что на сей счет думаете, Дмитрий Николаевич? Вы человек молодой, можно сказать, юный. Что удержит сверхчеловека от сверхзлодейств?

Митенька растерялся. Разговор его занимал, но участвовать в нем он, по своему обыкновению, желания не имел. Юноша пробежал взглядом по лицам, ища поддержки. Встретился глазами с матерью и сестрой, мило улыбающимися своему обожаемому Митеньке. Взглянул на Белецкого, тот едва заметно ободряющее кивнул.

– Я думаю, – неуверенно начал он, – я думаю, что сверхчеловек не просто так на пустом месте возникнет.

Его внимательно слушали. Он прочистил горло и продолжил бойчее:

– Сверхчеловек сможет стать таковым, если будет себя развивать. Развивать во всех отношениях. В частности, он будет много книг читать. И непременно хороших! А в них герои всегда честны и благородны. Для будущего сверхчеловека такие герои станут нравственным ориентиром. Стало быть, сверхчеловек так же будет честен и благороден, как всякий герой, а значит, любые низменные и жестокие поступки окажутся для него недопустимы.

– Браво, юноша! – воскликнул молчавший до того времени Невольский. – Отлично сказано! Вот вам мнение подрастающего поколения! Если все будут читать хорошие книги, мир станет лучше! Тут я согласен с нашим юным другом. И, кстати, о книгах. Ницше я вашего не читал, но как понял, он рассуждает о сверхчеловеке, так сказать, в философски-иносказательном смысле, а я вот тут думаю написать про реальных сверхлюдей.

Общество загудело, а Константин Павлович держал драматическую паузу. Получалось у него это очень даже величественно.

Невольский являлся человеком исключительно благородной внешности и осанки. Перешагнувший пятидесятилетний рубеж, выглядел он на зависть некоторым сорокалетним, всегда собранный и подтянутый. Лицо его было обычно спокойным, но властным.

– Константин Павлович, не томите же! – воскликнула хозяйка дома. – Расскажите! Мы заинтригованы!

Невольский церемонно поклонился Александре Михайловне и Софье Николаевне. Дамы обычно не принимали участия в дискуссиях, но недвусмысленно обозначали мужчинам наиболее интересные для себя темы.

– Извольте, любезнейшая Александра Михайловна! За время моей работы при картографическом ведомстве, особенно совместно с Николаем Львовичем, царствие ему небесное, я собрал много материала о шаманах-ойротах и о Беловодье. Это место вроде языческого рая, но, чтобы попасть туда, нужно быть не праведником, а, скорее, сверхпросветленной личностью, вроде вашего сверхчеловека.

– Помилуйте, Константин Павлович, – скептически усмехнулся доктор Штольц, – это же бабушкины сказки!

– Отнюдь! – горячо вступился Семин. – Я также интересовался этим вопросом. И скажу вам, это не сказки! Возможно даже, это знание, которое откроется лишь грядущим поколениям!

Невольский поморщился, недовольный тем, что его перебили.

– Ах, дайте же продолжить Константину Павловичу! – Софи призвала слушателей к тишине. – Это так интересно!

– Напрасно вы так скептически настроены, доктор, – продолжил Невольский, обращаясь с Штольцу. – Конечно, в основном сведения о Беловодье можно подчерпнуть из, так сказать, устного народного творчества. Но есть и неопровержимые факты, подтвержденные свидетельствами вполне себе уважаемых научных мужей. Вот, к примеру, в коллекции Николая Львовича имеется преинтереснейшая вещица – Яшмовый Ульгень. Небольшая такая статуэтка резного камня. Он обнаружил ее во время своей последней экспедиции. Ульгень у алтайцев – создатель всего сущего, личность противоречивая, как все языческие божества. Впрочем, это неважно. Интересно то, что именно Ульгень награждает человека способностями к шаманству. С яшмовым идолом связана легенда. Якобы его обладатель становится повелителем самого Ульгеня и может в любой момент приказать божку вселить в себя чудесную шаманскую силу. Чтобы подчинить себе божество, нужно к нему как-то правильно обратиться, а для этого войти в транс, в какой вводят себя шаманы. Этот транс – нечто вроде предбанника мира духов, в котором человек и духи сосуществуют и общаются. Так вот, однажды Николай Львович имел опыт такого транса, войдя в него вместе со стариком-шаманом. Что он там видел и слышал, мне неизвестно. Знаю только, что после того эксперимента шаман отдал Яшмового Ульгеня Николаю Львовичу, а тот в свою очередь написал мне, что никому ни на каких условиях статуэтку не передаст. Даже в музей. Решил хранить при себе под замком. Так ведь, Белецкий?

Призванный в свидетели секретарь Руднева, расположившийся, как и Митенька, подальше от гостей, утвердительно кивнул.

– Да, господа. В коллекции есть такой артефакт. И Николай Львович действительно не хотел передавать его в общественные экспозиции.

– А Руднев рассказывал о каких-нибудь его сверхъестественных свойствах? – Семин аж вскочил от возбуждения.

– При мне – нет.

– Возможно, это есть в записях?! – воскликнул Борэ, глаза его азартно блестели. – Вы, голубчик, ни на что такое не натыкались?

От фамильярного «голубчик» у Белецкого дернулись уголки губ и расширились ноздри, но, более ничем не выдавая своего негодования, он спокойно ответил:

– Нет. В записях ничего такого мне не встречалось. Однако архив Николая Львовича обширен и изучен не весь.

– А вы могли бы показать нам этого Яшмового Ульгеня? – попросил Семин.

Белецкий посмотрел на Александру Михайловну, та утвердительно кивнула. Он покинул гостиную и вскоре вернулся с завернутой в бархат статуэткой, которую бережно выставил на кофейный столик.

Невольский, профессор Левицкий и доктор Штольц проявили к артефакту лишь сдержанный интерес, зато Борэ, Семин и Зорин рассматривали его с нескрываемым восторгом.

– Очень интересно, – промурлыкал Борэ. – Так вы говорите, архив Николая Львовича разобран не до конца? Александра Михайловна, а позвольте мне посмотреть бумаги? Я бы такую статью про это написал! Нет, даже серию статей! Шаманство! Мистицизм! Сейчас это невероятно модно. А в предисловии посвящение вам и Николаю Львовичу сделал. Молю вас! Разрешите!

– Я не против, – проговорила Руднева, – но как же планы Константина Павловича? Он ведь тоже собирался писать про алтайскую мифологию.

– О, не волнуйтесь, Александра Михайловна! – Невольский примирительно вскинул руки и рассмеялся. – Мы с уважаемым Григорием Дементьевичем пишем в совсем разных жанрах. Он публицист, я ученый. Так что наши интересы не столкнутся.

Борэ отвесил Невольскому театральный поклон.

– В таком случае, Фридрих Карлович, прошу вас, покажите завтра Григорию Дементьевичу архив и помогите найти интересующие его бумаги.

Белецкого такая перспектива покоробила, а развязные манеры публициста его раздражали все больше. Не глядя на Борэ, он склонил голову перед Рудневой.

– Как вам будет угодно, Александра Михайловна.

Затем он поклонился всему собранию.

– Доброй ночи, господа.

С этими словами Белецкий подал Митеньке знак следовать за собой и направился прочь из гостиной.

Большую часть следующего дня Митенька был предоставлен сам себе. В другое время он бы этому даже порадовался: ни тебе тренировок, ни замечаний, ни придирок. Но в доме, полном гостей, в одиночку было как-то неуютно.

Не находя себе иного дела, Митенька посидел в библиотеке, послонялся по саду и, наконец, взяв этюдник, отправился рисовать.

У него уже давно созрел сюжет на тему древних друидов. Вдохновила его старая липа, росшая за отдельно стоящим двухэтажным флигелем. Дерево было в несколько обхватов, одна из ветвей, расколотая молнией, торчала словно сухая ведьмовская рука. Освещение тут тоже было подходящим из-за постоянной тени, которую отбрасывала густая крона. Единственным недостатком было то, что наиболее выгодно дерево смотрелось именно на фоне флигеля, что сбивало всю мистическую композицию.

Покрутившись вокруг дерева, подходя то ближе, то дальше, то с одного угла, то с другого, Митенька сделал серию набросков и наконец определился с наилучшей точкой.

Сперва Митеньке рисовалось легко, но через час вдохновение его покинуло. Забросив краски, он решил отвлечься на какой-нибудь другой предмет. Сперва этим предметом, набрасываемым легкими, но уверенными штрихами в альбоме, стала Аннушка Бородина в образе речной нимфы. Митенька живо изобразил очаровательное лицо, волосы, увенчанные короной из водяных лилий, изящную тонкую шею, переходящую в трепетные обнаженные плечи, и дальше запнулся. Его бросило в жар, щеки залились румянцем. Он вырвал лист и смял его. Вот еще глупости какие, сердито подумал он, и решил нарисовать что-нибудь более прозаичное. Например, флигель.

С того места, где устроился Митенька со своим альбомом, ему хорошо были видны окна второго этажа: два закрытых в кабинете отца и два открытых – в архиве, где хранились бумаги и коллекция. В нем в настоящее время должны были работать Борэ и Белецкий.

Присмотревшись, Митенька увидел, что по архиву монотонно вышагивает темная фигура. Вот фигура остановилась и замерла в проеме окна. Это, как и следовало ожидать, оказался Белецкий. С одного взгляда было понятно, что настроение у наставника прескверное. Руки Белецкого были скрещены на груди, голова опущена.

По тому, как Белецкий резко обернулся, Митенька решил, что Борэ окликнул его из комнаты, однако ошибся. Через несколько мгновений в окне, помимо Белецкого, стали видны еще два человека. Первый, в ярком клетчатом костюме, несомненно, был публицист, второго Митенька узнал не сразу, но, приглядевшись, понял по характерным сумбурным движениям, что это Семин. Услышать, о чем говорили эти трое, Митенька не мог, но напряженные позы и резкая жестикуляция свидетельствовали о споре. Спорили, впрочем, только Семин и Борэ, Белецкий придерживался нейтралитета. Постепенно накал страстей нарастал, и Белецкий стал вмешиваться в разговор. Вдруг все трое резко повернулись вглубь комнаты. Видимо, вошел кто-то еще.

В этот момент Митенька услышал голоса и смех, приближающиеся из-за угла флигеля. Прислушавшись, он узнал голос сестры и догадался, что ее спутником является Зорин. С тех пор, как Аркадий Петрович начал к ним приезжать, Митенька лишился своего исключительного права на укромные уголки парка. Это его ужасно раздражало.

Не желая столкнуться с влюбленной парой, он быстро сложил этюдник и шмыгнул в противоположную от приближающихся голосов сторону.

Пробежав по едва различимой среди кустов чубушника тропинке, он пресек поляну с беседкой и направился сперва к парадному входу, но потом передумал и свернул в кусты к террасе, решив незаметно пройти через нее, чтобы не попадать на глаза гостям в перепачканной краской блузе, что уж точно не пристало взрослому благородному человеку.

Немного не дойдя до террасы, он снова услышал голоса. Чертыхнувшись – слава богу, Белецкий этого не слышал! – Митенька замер, скрытый густой листвой сирени. Голоса приближались. Видимо, разговаривающие шли по дорожке вдоль зарослей, в которых скрывался юноша. Митенька решительно не знал, как правильнее поступить: выбраться из кустов на дорожку перед собеседниками было неловко, пробраться обратно через кусты, не выдав своего присутствия, – невозможно, оставалось просто стоять и слушать чужую беседу.

Разговор оказался жарким. Митенька узнал голоса профессора Левицкого и доктора Штольца.

– Вам следует с ним объясниться, Федор Федорович! – возбужденно говорил доктор. – Такие вещи нельзя спускать! Это недопустимо! Это!.. Это гадость!

– Объясниться?! С этим мерзавцем?! – Профессор задыхался от гнева. – Как вы себе это видите? На дуэль вызвать?!

– Господь с вами! Какая дуэль! Нужно всем рассказать!.. Предупредить!

– Ну уж нет! Скандал поднимать я не стану!

Дальнейшего разговора Митеньке было не слышно, доктор и профессор отошли достаточно далеко. Выждав еще минуту, молодой человек выбрался на дорожку и юркнул на террасу.

За обедом беседа не клеилась. Борэ, презрев всякие правила хорошего тона, выложил на стол блокнот и, не обращая внимания на остальных, что-то в нем время от времени записывал. Белецкий прожигал его негодующим взглядом. Семин сидел подавленный и молчаливый. Доктор Штольц тоже ушел в себя. Профессор Левицкий к обеду не вышел, сославшись на необходимость написать срочное письмо. Спасать положение приходилось хозяйке дома, Невольскому, Зорину и Софи. Под конец, предчувствуя, что и ужин может получиться неприятным, Александра Михайловна предложила устроить творческий вечер. Идея была встречена с преувеличенным энтузиазмом. Софи с Белецким пообещали спеть на два голоса. Под строгим взглядом наставника Митенька вызвался прочесть что-нибудь из Пушкина. Невольский с Александрой Михайловной решили разыграть сцену из «Короля Лира» и привлекли к этому Зорина и Семина. Доктор же и публицист заявили, что театральными талантами обделены, но пообещали быть благодарнейшими зрителями.

Наконец невыносимый обед закончился. Софи с Зориным перехватили Митеньку с Белецким, сказав, что им нужна помощь с декорациями и костюмами. Митеньке поручили нарисовать на старой простыне задник для импровизированной сцены. Пристроить такое большое полотнище в художественной мастерской было решительно негде, поэтому он перенес его в фехтовальный зал и прикрепил к стене.

Зал для фехтования, который, впрочем, служил помещением для любых атлетических занятий, находился в том же флигеле, что и архив, но в стороне от остальных комнат.

Митенька увлеченно принялся рисовать стену старинного замка, покрытую мхом и увитую плющом. Внезапно он услышал в коридоре шаги и решил, что это Белецкий или Зорин идут узнать, как у него дела. Но шаги прошли мимо и замерли в отдалении от двери. Заинтригованный Митенька спустился со стремянки и аккуратно выглянул в коридор.

У двери архива стоял человек, разглядеть которого из-за царящего в коридоре полумрака было сложно. Однако не возникало сомнений в том, что человек этот пытался вскрыть запертую дверь, ковыряясь чем-то в замочной скважине.

От неожиданности Митенька остолбенел. Постепенно глаза его привыкли к темноте, и он узнал во взломщике Семина. Молодого человека захлестнуло яростное возмущение. Он шагнул в коридор и резко спросил:

– Что вы здесь делаете, Платон Юрьевич?

Семин издал короткий вопль, шарахнулся, привалился к стене и прижал руку к груди.

– Господи, как вы меня напугали!

– Что вы здесь делаете? – повторил Митенька, добавляя в голос неизвестно откуда взявшуюся сталь.

Семин сжался, всхлипнул, потом истерично хихикнул:

– Я, наверное, ошибся… Заблудился… – Платон Юрьевич воровато сунул руку в карман, и Митенька догадался, что тот прячет предмет, которым пытался вскрыть дверь. – Я, пожалуй, пойду… Что-то мне нехорошо… Извините, Дмитрий Николаевич…

Он вжал голову в плечи, боком проскользнул мимо молодого человека и исчез за поворотом коридора.

Митенька пораженно посмотрел Семину вслед. «Это гадость!» – вспомнилась ему фраза из подслушанного давеча разговора. Вот уж действительно – гадость.

Творческий вечер прошел замечательно. Софи с Белецким дважды просили спеть на бис. Декламирование Митеньки тоже было встречено с восторгом. Ну, а «Король Лир» затмил собой все. Правда, в последний момент доктору Штольцу пришлось заменить Семина, который пожаловался, что из-за жуткой мигрени позабыл все слова. Платон Юрьевич даже попытался покинуть общество и уйти к себе, но потом передумал и с несчастным видом досидел до конца.

О происшествии у двери архива Митенька никому не рассказал. Подумал, что мог ошибиться, что в полумраке ему могло невесть что показаться и что нельзя бросать тень подозрения на человека, если ни в чем не уверен. Однако в течение всего вечера он внимательно наблюдал за Семиным. История с мигренью ему показалась крайне подозрительной. Хотя Платон Юрьевич и в самом деле выглядел нездоровым, Митенька подозревал, что все это был лишь предлог для того, чтобы пробраться к архиву, пока все увлечены Мельпоменой. То, что Семин все-таки остался, гипотезу ломало.

От всех этих мыслей и переживаний Митенька никак не мог уснуть. Когда небо на востоке окрасилось нежным румянцем, вконец измученный бессонницей, он вылез из постели и уселся на подоконник у открытого окна, вдыхая сладкий аромат сада.

Неожаданно он уловил между деревьев какое-то движение. Присмотрелся. Едва различимая тень метнулась от одного островка темноты к другому. Сердце у Митеньки замерло, а потом принялось биться тяжелыми частыми ударами.

Натянув брюки и мягкие спортивные туфли, Митенька вылез в окно и спрыгнул. Под окном его спальни был густой стриженый газон, так что приземлился он мягко и тихо.

Митенька прислушался, но не услышал никаких звуков, кроме шелеста листвы и трели ночной птицы. Казалось, в парке никого не было. Но теперь-то молодой человек не сомневался, что глаза его не обманули. Подумав, он решил, что нужно идти к флигелю. Если все это было одной историей, в чем Митенька был абсолютно уверен, целью злоумышленника наверняка являлся архив.

Тихо пробираясь через заросли, молодой человек вышел к тому месту, где утром рисовал. Остановился в тени дерева и присмотрелся. К стене, прямо напротив открытого окна архива, была прислонена садовая лестница. В окне был виден свет.

Внезапно на плечо Митеньке легла рука. Он похолодел. Крик ужаса застрял у него в горле.

– Что вы здесь делаете? – спросил знакомый голос, и молодого человека рывком развернули.

Митенька оказался лицом к лицу с Белецким.

– Извольте отвечать! – Белецкий бесцеремонно встряхнул Митеньку, и к тому вернулась способность дышать.

Дрожащей рукой он указал в сторону освещенного окна. Белецкий ахнул.

– Was ist hier los? [12] – спросил он, переводя взгляд с окна на Митеньку и обратно.

– Я не знаю. Я думаю, это Семин. Я застал его сегодня, когда он пытался вскрыть дверь архива.

Белецкий нахмурился.

– Нелепица какая, – пробормотал он и снова схватил Митеньку за плечо. – Hören Sie mir zu und handeln Sie nach meinen Anweisungen! Verstanden? [13] – Митенька кивнул. – Стойте здесь и никуда не отходите. Из тени не высовывайтесь. Я пройду во флигель через черный ход, возьму ключ и войду в архив через дверь. Если вдруг кто-то вылезет в окно, не вздумайте попасться ему на глаза. Das kann gefährlich sein! [14] Просто постарайтесь его рассмотреть. И все! Haben Sie verstanden? [15]

– Белецкий, я тебя одного не пущу, – вместо ответа заявил Митенька.

Белецкий оторопел. Никогда он еще не слышал в голосе своего воспитанника такой истинно мужской твердости. Было ясно, что ни строгость, ни уговоры на Митеньку не подействуют.

– Дмитрий Николаевич, если мы пойдем вдвоем, а он, – Белецкий ткнул пальцем в сторону окна, – решит выбраться, мы не узнаем, кто это был.

– Тогда давай по лестнице.

– Нет, во-первых, дверь архива открывается изнутри, мы упустим вора, если он нас услышит. Во-вторых, он может столкнуть лестницу, а падать тут высоко. Tun Sie genau das, was ich sage! [16] Я быстрее найду ключ, а у вас глаза зорче моих и отличная память на лица.

Митенька на секунду задумался, а потом кивнул.

– Хорошо.

Белецкий бесшумно метнулся к углу флигеля и исчез.

Митенька тут же пожалел о своем обещании. А если вор вооружен? Или он не один? А вдруг заметил и разгадал их план, и теперь ни о чем не подозревающий Белецкий попадет в ловушку?! Нет, допустить этого Митенька не мог. Он осторожно подобрался к лестнице и поднялся к самому подоконнику.

Несколько секунд он выжидал. Из комнаты не доносилось ни звука. Митенька осторожно заглянул в окно и никого не увидел. Похоже, вор либо уже ушел, либо его скрывал расположенный поперек комнаты ряд витрин с экспонатами. Подтянувшись, Митенька перелез через подоконник и беззвучно двинулся вглубь архива.

Тишину нарушил скрежет битого стекла под ногой. Митенька замер. Тишина. Он заглянул за угол.

Первое, что бросилось ему в глаза, были разбитая витрина и сброшенные на пол артефакты. Только после он увидел распластанного на полу человека, смотрящего на него невидящим взглядом застывших полуприкрытых глаз. Голова мертвеца лежала в кровавой луже, в волосах сверкали осколки стекла.

Убитым был Григорий Дементьевич Борэ.

Митенька попятился. Свет начал меркнуть у него в глазах. Сквозь нарастающий шум в ушах он услышал щелчок открывающегося замка. Проваливаясь в беспамятство, Митенька успел почувствовать, как его подхватывают сильные руки.

«Господи, какой ужасный сон!» – подумал Митенька, приходя в себя, но, открыв глаза, понял, что кошмар в архиве ему не привиделся.

Он лежал на диване в соседствующем с архивом кабинете отца. Над ним склонился бледный как полотно Белецкий.

– Дмитрий Николаевич! – Белецкий похлопал Митеньку по щекам. – Дмитрий Николаевич, очнитесь!

– Там… Борэ… Он… – слабо пробормотал Митенька.

– Weiß ich. Gesehen. Darf ich Sie hier zurücklassen? [17] Нужно разбудить доктора и послать за исправником.

– Я с тобой!

– Нет. Полежите здесь. Ich bin bald wieder da.[18]

Не дожидаясь ответа, Белецкий ушел. Митенька хотел кинуться за ним, но его парализовала мысль о том ужасе, что творился в соседней комнате.

Вскоре за дверью раздались торопливые шаги и тревожные голоса. Митенька спустил ноги с дивана, сел, но заставить себя подняться и выйти из кабинета не смог. Тревожное движение во флигеле нарастало.

Наконец, дверь кабинета распахнулась. Вошли Невольский и доктор Штольц.

– Как вы себя чувствуете, Дмитрий Николаевич? – деловито спросил доктор, подсаживаясь к Митеньке и щупая ему пульс. – Белецкий сказал, вы в обморок упали. Есть от чего. Зрелище неприятное. У несчастного Григория Дементьевича череп проломлен. Кто-то ударил беднягу с большой силой. Одно слава богу, умер он мгновенно. Даже испугаться не успел.

– Ох, Рихард Яковлевич, да будет вам с вашими подробностями! – прервал доктора Невольский. – Митенька, ты видел кого-нибудь? Или слышал что-нибудь? Святые угодники, ведь этот душегуб мог быть еще там! Страшно подумать, что могло произойти!

Невольский вплеснул руками.

– Ну, шансы встретиться с убийцей были невелики, – заметил доктор и снова углубился в медицинские детали. – Убийство произошло не менее часа или двух назад, тело имеет признаки трупного окоченения.

Страх и первое потрясение к тому времени у Митеньки уже прошли, и теперь он испытывал невероятное смущение и стыд за свою слабость. Сбивчиво он рассказал, как увидел в саду тень, как решил за ней проследить, как встретил Белецкого и как, не послушав его, забрался в архив по лестнице. Его прервал Белецкий, стремительно вошедший и спросивший с порога:

– Дмитрий Николаевич, вы давеча мне сказали, что после обеда видели Семина у двери в архив?

– Да…

– Яшмовый Ульгень пропал, – не дослушав, произнес Белецкий, и невысказанное им подозрение тягостным молчанием повисло в воздухе.

– Пойдемте, – мрачно и решительно заявил Невольский. – Доктор, останьтесь, пожалуйста.

Втроем они пересекли парк, прошли по спящему дому, остановились у двери Семина.

Невольский постучал, ответа не последовало, он переглянулся с Белецким, тот отстранил Митеньку и рывком открыл дверь. Белецкий и Невольский шагнули в комнату. Она была пуста, постель нетронута.

– Сбежал, – почему-то шепотом произнес Невольский. – Да как же это?

Утро и весь следующей день прошли в доме Рудневых тяжело.

Потрясенная убийством Борэ, исчезновением Семина, а главное, участием во всех этих событиях Митеньки, Александра Михайловна слегла. В виновность Платона Юрьевича она решительно верить отказывалась и очень переживала, что с молодым географом тоже случилось несчастье. Софи и Зорин хлопотали подле нее.

Профессор Левицкий, узнав о трагедии, уединился в своей комнате и не выходил ни к завтраку, ни к обеду. Впрочем, аппетита не было ни у кого.

Невольский взял на себя общение с полицией. Белецкий поддерживал порядок среди слуг. Митеньке было велено сидеть у себя.

Рано утром в Милюково приехал земский капитан-исправник Прокофий Митрофанович Кашин. Вел он себя почтительно, но процедуру соблюдал по всей строгости. Осмотрел место происшествия, запросил у доктора Штольца его первое заключение, коротко опросил всех обитателей поместья, Белецкого попросил предоставить список экспонатов и документов да пометить в нем пропавшие, составил протокол. Закончив тем самым первичные дознавательные действия и отправив тело в уездный судебный морг, Кашин дал телеграмму в Московское сыскное управление.

– Дело о смертоубийстве в барском доме, да еще когда на подозрении один из господ, это не в моем ведении. Это пусть начальство из Москвы разбирается, – объяснил он Невольскому. – Мое дело – мелкие кражи да пьяные драки. Но до приезда московского чина я вынужден остаться в доме для поддержания порядка. Простите, ваше превосходительство, служба такая.

Московский чин девятого класса [19] прибыл лишь ближе к вечеру. Им оказался сыскной надзиратель Анатолий Витальевич Терентьев. Оказалось ему немного за тридцать. Был он невысокого роста, плотно сбитый, с неожиданно приятным открытым лицом, ухоженными усами, аккуратной эспаньолкой и внимательным взглядом. При чтении и письме Терентьев надевал очки в тонкой металлической оправе и, ведя разговор, имел привычку смотреть на собеседника поверх них, слегка наклонив голову набок. От этого казалось, что сыскной надзиратель проявляет к своему vis-à-vis [20] повышенный интерес.

Сперва Терентьев осмотрел архив, затем комнату Семина, а после попросил предоставить ему помещение, где бы он мог приватно переговорить со всеми обитателями Милюкова. Белецкий уступил для этих целей свой кабинет. Анатолий Витальевич приступил к делу сразу же, попросив сперва пригласить к нему всех слуг по очереди.

Допрос прислуги и дворовых много времени не занял. Тереньтев расспрашивал лишь про вечер накануне событий и трагическую ночь. Все свидетельства сводились к тому, что никто ничего не видел и не слышал, а о страшном происшествии стало известно лишь утром. Исключение составлял конюх Фрол, которого разбудил Белецкий и, толком ничего не объясняя, сказав лишь, что произошел несчастный случай с одним из гостей, послал за урядником.

– Немец-то наш уж очень в волнении сильном был. Куафюра без бриолину, платие без политесу, и все на свою басурманскую лопотню сбивался, – добавил драматических подробностей словоохотливый конюх.

После слуг Терентьев опросил хозяев дома и гостей. Разговоры со всеми, кроме Митеньки и Белецкого, тоже оказались скорыми. Последних же московский сыщик опрашивал долго и вдумчиво, заставив описать события ночи несколько раз, въедливо выспрашивая мелкие детали и подробности. Особый интерес проявил Терентьев к загадочной встрече Митеньки с Семиным у двери архива.

– Вы уверены, Дмитрий Николаевич, что господин Семин пытался открыть дверь? – уточнил он, ободряюще глядя на смущенного допросом Митеньку.

Тот задумался, но ответил без колебаний.

– Уверен. Я заметил еще, что потом он что-то в карман убирал, – и, совсем позабыв о хороших манерах, с пылким интересом спросил: – Это у него отмычка была, да? Ну, как в рассказах у сэра Артура Конан Дойля?

Терентьев нахмурился. Вот только доморощенного сыщика-гимназиста ему не хватало!

Надо сказать, что Митеньку при первом знакомстве он причислил к разряду этаких изнеженных, бестолковых недорослей с трепетной душевной организацией. Однако в ходе разговора с младшим Рудневым мнение свое переменил. Херувимоподобный юноша оказался не таким уж трепетным, и уж точно не бестолковым. Отвечал он четко, по существу, без ажитаций, пунктуально перечисляя цепко подмеченные детали.

– Возможно, – уклончиво ответил он, но Митенька не унимался.

– У меня есть увеличительное стекло и ручной фонарь, английский. Мы можем посмотреть, есть ли на замке царапины. В архиве, кроме Белецкого, никто и не работает, а он царапин ключом оставлять не должен.

Терентьев воззрился на Митеньку несколько растерянно, не зная, сердиться или смеяться. Но предложение было правильным, Терентьев и сам собирался это сделать.

– Ну хорошо, – сказал он, решившись, – идемте посмотрим. Фонарь и лупа у меня тоже есть.

Терентьев рассудил, что лучше взять Митеньку с собой, иначе неожиданно прыткий юноша непременно возьмется за собственное расследование и будет мешать, а то и в неприятности какие-нибудь угодит.

Осмотр замка не оставил сомнений в правильности предположения Митеньки. Чем уж там Семин ковырял замок, определить, конечно, было нельзя, но оставить такие следы ключом крепкая рука Белецкого точно не могла.

– Значит, Семин пытался проникнуть в архив еще днем, но я ему помешал. А потом он пришел ночью, столкнулся с Григорием Дементьевичем и убил его. – Митенька нервно сглотнул. – Потом похитил Яшмового Ульгеня и сбежал. Но что там в это время делал Борэ?

Терентьев был вынужден признать справедливость и этого вопроса, но дальнейшего участия Митеньки в расследовании терпеть не намеревался.

– Вот что, Дмитрий Николаевич, вы мне очень помогли, но прошу более ни во что не вмешиваться. Во-первых, вы помещаете дознавательному процессу, а, во-вторых, все это – не игры. Убийца, кем бы он ни был, уже единожды черту перешагнул, лишив жизни человека. Второй раз он точно раздумывать не станет. Поймите, вам с вашим наставником вчера очень повезло, что вы не столкнулись с убийцей, а то бы сейчас не один, а три трупа в мертвецкой лежали.

Митенька побледнел, не столько испугавшись, сколько от неприятной картины, живо ему представившейся.

– Вы меня поняли? – нарочито строго спросил Терентьев.

Митенька кивнул и покорно удалился.

Однако отступаться он и не думал.

Первым делом Митенька разыскал Белецкого и спросил его про сцену в архиве, невольным свидетелем которой стал, когда рисовал сперва друидов, а после речную нимфу.

Белецкий от такого вопроса всполошился.

– Дмитрий Николаевич, это вы что задумали? Собственное расследование? Я вам решительно запрещаю! Это опасно! Не о себе, так хоть о маменьке подумайте! Она и так вся в переживаниях!

– Да что ты, право? Я просто спросил! – не очень убедительно даже для самого себя возразил Митенька. – Ведь странно же, что Борэ ночью оказался в архиве. Семин, допустим, влез за Яшмовым Ульгенем. Да и, кстати, зачем ему этот идол? И что там понадобилось Борэ? Может, они вместе были?

– Навряд ли вместе, – возразил Белецкий, против воли вовлекаясь в разговор. – Между ними были серьезные разногласия, и как раз из-за Яшмового Ульгеня. А вот зачем Семину артефакт, понятно. Думаю, он нездоров. Помешался на мистицизме. Он вчера заявился в архив и потребовал от Григория Дементьевича отказаться от статьи. Был крайне возбужден, кричал, что Борэ не понимает, с чем шутит, и всякие бредни в том же духе нес, – Белецкий сокрушенно покачал головой. – Если бы я вчера придал этому значение, возможно, убийства бы и не произошло.

– А может, это не Семин? – осторожно высказал предположение Митенька.

– Но ведь он сбежал! Зачем невиновному сбегать?

– Он исчез, а сбежал или нет, мы не знаем.

Белецкий вздрогнул.

– Помилуйте, Дмитрий Николаевич, вы что же думаете, что убийца по дому разгуливает? – ужаснулся он чудовищному предположению.

Митенька пожал плечами.

– Белецкий, а кто к вам потом еще пришел, ну, когда Борэ и Семин спорили? – В памяти Митеньки внезапно всплыла вся сцена целиком.

– Никого. С чего вы взяли?

– Я видел, что вы в какой-то момент все разом повернулись вглубь комнаты.

Белецкий задумался.

– Больше никого не было… Ах да! Вспомнил! Но это пустяки. Просто дверь хлопнула, видимо, от сквозняка. Борэ еще сказал, что, дескать, дух Ульгеня устал слушать все эти глупости и убежал. Семин совсем взбеленился и ушел.

Тут Белецкий опомнился.

– Довольно об этом говорить! Убийство – чудовищное преступление, а не снаряд для логических упражнений. Извольте, Дмитрий Николаевич, прекратить. И не смейте в сыщика играть! Не шутки это! Вон чиновник из сыскной полиции пусть разбирается. Иначе, обещаю вам, уговорю Александру Михайловну отправить вас из Милюкова в Москву.

Но и угрозы Белецкого Митеньку не вразумили. Он решил, что должен во что бы то ни стало разобраться во всем сам.

Расследование Терентьева продвигалось вполне успешно. Версия происшедшего виделась ему просто: Платон Юрьевич Семин, повредившийся рассудком на почве алтайских сказок, пытался похитить каменного божка, имевшего какое-то особое значение в его нездоровом воображении. Первую попытку он предпринял днем, но его спугнул Митенька, вторую – ночью, и тут его застал Борэ, вероятно следивший за Семиным после давешнего неприятного разговора, свидетелем которого был Белецкий. Семин убил Борэ тем самым пресловутым Яшмовым Ульгенем и скрылся со своей кровавой добычей.

Прямых улик у сыскного надзирателя не было, но все косвенные аккуратно выстраивались в стройную доказательную линию. Оставалось лишь найти Семина, и – Анатолий Витальевич был в этом абсолютно уверен – больше никаких доказательств не понадобится, поскольку субчики вроде полоумного Семина сами бывали рады облегчить душу чистосердечным признанием. Поиск же убийцы тоже представлялся делом нехитрым. Разослав по ближайшим уездным полицейским управлениям приметы Семина, а также проинформировав сыскное управление Москвы, Терентьев ожидал получить известия в течение нескольких дней. Закоренелым лиходеем или политическим Семин не был, а значит, и скрываться от полиции долго бы не смог, обязательно где-нибудь да проявился бы.

Терентьев объявил свои выводы обитателям Милюкова уже на следующий день после своего прибытия и попросил гостей повременить с отъездом до окончания следствия.

В отличие от московского сыщика, Митеньке происшествие таким уж простым не казалось. Ключевым во всей этой истории ему виделся вопрос: «Что Борэ делал ночью в архиве?» И ответ на него, как ни пугала такая перспектива, искать разумнее всего было на месте преступления.

Главная проблема состояла в том, чтобы пробраться в архив незамеченным. Делать это ночью Митенька не решился бы ни за что на свете, и, даже наберись он храбрости, его бы наверняка услышал Белецкий, спящий в смежной с ним комнате чутко, как сторожевая собака.

Тут обстоятельства сыграли Митеньке на руку. После завтрака Терентьев вместе с Белецким уехали в судебный морг подписать какие-то там бумаги. Убедившись, что остальным обитателям Милюкова дела до него нет, Митенька не стал откладывать свою вылазку.

Незаметно пробравшись в пустующий флигель, юноша взял запасной ключ из ящика стола в кабинете отца. С бешено колотящимся сердцем, готовым, кажется, выскочить из груди, он открыл дверь, зажмурился и вошел в архив. В нос ударил тошнотворный запах крови, перебивавший привычный и милый для обоняния Митеньки запах пыли и книг. Молодой человек замер, сделал пару глубоких вдохов, напрасно надеясь выровнять дыхание, и заставил себя открыть глаза.

Архив выглядел практически так же, как в ту злополучную ночь. На полу – засохшая кровь, осколки стекла, сброшенные с полок экспонаты. Трупа, конечно, не было, но на его месте виднелся начертанный мелом контур. Митеньке на мгновение показалось, будто этот ужасный абрис заполняется формой и цветом. Он понял, что не может отвести глаз от жуткого рисунка на полу.

Несколько секунд Митенька стоял в полном оцепенении, и наконец, с трудом преодолев его, заставил себя подойти к бурому пятну и осмотреть место трагедии. В глаза бросилась маленькая деталь, а память услужливо дополнила ее ярким воспоминанием. Что ж, в одном московский сыщик точно ошибался. Теперь Митенька был в этом абсолютно уверен.

Внезапно почувствовав в себе не пойми откуда взявшиеся силы и еще более необъяснимое спокойствие, Митенька принялся осматривать архив шаг за шагом.

Спустя минуту его осенило новое открытие, ломающее строгую линию событий, описанную Терентьевым. Теперь Митеньку переполняло волнение совсем иного рода, нежели несколько минут назад. Оно было сродни азарту, которого раньше за ним никогда не водилось.

Он перешел в другую часть архива, где располагался письменный стол, а вдоль стены стояли книжные шкафы, забитые альбомами, тетрадями и папками. На столе тоже лежали аккуратно сложенные стопки документов, но Митеньку интересовали не бумаги. Он обшарил взглядом стол, заглянул в ящики и даже влез под столешницу. Ожидания оправдались.

Картина преступления вырисовывалась совсем не такая, как предполагал Терентьев. Хотя открытия Митеньки ничего не доказывали, а главное, не проясняли вопроса с появлением Борэ в архиве, они порождали сомнения в гипотезе сыщика.

Убедившись, что более ничего, заслуживающего внимания, на месте преступления ему найти не удастся, молодой человек покинул архив и вернул ключ в ящик отцовского стола.

Митенька пребывал в странном для себя возбуждении. Душа наполнилась каким-то пьянящим предвкушением, какое, наверное, испытывает мореплаватель, впервые вступивший на неизведанную ранее землю. Но разум при этом был ясен и холоден. Мысли выстраивались с математической упорядоченной стройностью, будто бы Митенька доказывал геометрическую теорему.

Неожиданно для себя юноша понял, что ему важнее установить истину, чем выяснить, кто окажется убийцей. От осознания такой странности ему даже стало стыдно. Да как же так можно?! Один человек жестоко лишил другого жизни, а ему все равно, кто этот злодей, будто бы он задачку из учебника решает. Но потом почему-то вспомнился рыцарь в белых латах на обожаемой картине сэра Берн-Джонса. Вот ведь Ланселот искал Грааль не ради того, чтобы найти волшебную реликвию. Ну, право же, не в чаше дело было, но в служении! Не цель, но благородное преодоление, вот что важно!

Так примирившись со своей совестью, Митенька решил продолжить искать ответы на не дающие ему покоя вопросы.

Следующим местом поиска он определил комнату покойного Григория Дементьевича Борэ. То, что рыться в чужих вещах по меньшей мере неприлично, Митеньку более не волновало. Какие уж тут могут быть церемонии, когда стоял вопрос установления истины.

В комнате публициста царил резанувший глаз беспорядок. Белецкого на него нет, ни к месту подумалось Митеньке. Найти что-то в этом хаосе представлялось задачей не из простых, да и не знал Митенька, что он, собственно, ищет.

Брезгливо осмотрев раскиданные на туалетном столике личные вещи, заглянув в платяной шкаф и даже в раскрытый, небрежно оставленный на стуле саквояж, Митенька не нашел ничего, заслуживающего внимания, и уж было решил, что поиски его тщетны, но тут обратил внимание на журнал, торчавший из кармана халата, брошенного поверх несмятой постели.

Юноша осторожно вытащил журнал и развернул. Назывался он «Овод» и представлял собой напечатанный на дешевой бумаге сборник каких-то статеек. Подобные издания Митеньке приходилось видеть и прежде. Их тайно из рук в руки передавали друг другу гимназисты, пряча от учителей и начальства. Печатались в них политические памфлеты, обличающие власть, да рассуждения о судьбах человечества. Читать и даже хранить такие журналы гимназистам строго-настрого запрещалось, а нарушение было чревато исключением из гимназии с волчьим билетом. В отличие от большинства своих товарищей Митенька ко всякому революционному флеру не тянулся и запрещенных статей не читал.

Молодой человек полистал журнал, не очень-то рассчитывая найти что-нибудь значащее в этом политическом сумбуре, но вдруг его взгляд зацепился за знакомое имя. Он быстро пробежал статью глазами. Вот оно! Теперь все вставало на свои места. Один животрепещущий вопрос был, кажется, решен. Митенька понял, что могло привести Борэ в архив в неурочное время.

Теперь оставалось понять, где искать Семина. Юноша живо представил себе, как, разгадав и эту загадку, явится перед Терентьевым истинным триумфатором. Впрочем, мысль была недостойная и суетная, потому Митенька ее отогнал и уверенно направился в комнату Семина.

Здесь ему сразу бросилась в глаза книга в пожелтевшем и затертом бумажном переплете, лежавшая на столике подле кровати. На обложке значилось: «Описание языческих традиций и ритуалов, собранные доктором Ф. Т. Анищиным во время путешествий в Сибирские земли». Кто такой был доктор Ф. Т. Анищин, Митенька не знал, да и вряд ли это имело какое-то значение для его расследования.

Книга была заложена старым конвертом с пометкой какого-то московского портняжного ателье. Руднев раскрыл на заложенной странице и прочел. Задумался, прочел еще раз. Мелькнувшая в голове догадка казалась уж слишком простой. Но стоило ли ожидать излишней сложности от явно безумного человека?

Схватив книгу, он кинулся к себе. Достал альбом, карандаш и принялся вырисовывать то, о чем повествовалось в записках неизвестного доктора Ф. Т. Анищина.

Через некоторое время Митенька с нетерпением поджидал Терентьева с Белецким. Едва эти двое вышли из коляски, он кинулся к ним и без предисловий заявил:

– Я знаю, зачем Борэ приходил ночью в архив. И, кажется, знаю, где искать Семина.

Полицейский чиновник крякнул и переглянулся с Белецким. Последний по привычке хотел сделать своему воспитаннику строгое замечание за столь вызывающее поведение, но сил в себе не нашел. В последние дни у него и без Митенькиных фантазий хватало забот, в большинстве своем малоприятных.

– О чем вы говорите? – устало и слегка раздраженно спросил он. – Я же вас просил!

– Но я правда знаю! – настаивал Митенька. – Я вам все расскажу!

– Ну что ж, извольте, – согласился Терентьев. – Только давайте в дом войдем. Не на крыльце же разговаривать.

Втроем они прошли в кабинет Белецкого, по-прежнему находящийся в распоряжении Анатолия Витальевича.

Сыщик величественно сел за стол, открыл маленькую записную книжечку в сафьяновом переплете, вооружился карандашом и выжидательно поверх очков воззрился на Митеньку.

Белецкий расположился тут же, в кресле подле стола, закинул ногу на ногу и устало откинулся на спинку, давая понять всем своим видом, что готов сносить все это исключительно благодаря своему чрезвычайному терпению. Однако по ходу Митенькиного рассказа поза его переменилась и стала напряженной.

– Смотрите, – начал Митенька, выкладывая перед собеседниками альбом для рисования, журнал «Овод» и монографию доктора Анищина.

Юноша указал на свой рисунок, где вполне натуралистично были изображены лежащий в луже крови Борэ и разбитая витрина. При виде рисунка Терентьев удивленно хмыкнул, а Белецкий шумно втянул воздух через стиснутые зубы, но Митенька внимания на все эти демонстрации не обратил.

– Вы, Анатолий Витальевич, ошиблись, предположив, что Борэ застал Семина за похищением Яшмового Ульгеня. Похищение произошло уже после убийства.

– С чего вы это взяли, молодой человек?

– Артефакт стоял в витрине, которая была закрыта на ключ. Ключа у похитителя не было, иначе бы он не стал разбивать стекло. Верно?

– Допустим, – согласился Терентьев.

– Если бы убийца сперва разбил витрину, а после ударил Борэ, тот бы упал на стекла. Но осколки были поверх тела. Я точно помню, что видел их в волосах Григория Дементьевича, а сегодня еще и проверил по вашему абрису, что под телом стекол не было.

– Вы были сегодня на месте преступления? – Вопрос Терентьева прозвучал как утверждение.

Митенька не счел нужным отвечать, и так было понятно. Да и виноватым он себя не чувствовал, хотя поднять глаза на Белецкого не смел.

– Допустим, – выждав красноречивую паузу, произнес Терентьев. – И что нам это дает, по-вашему? Семин вполне мог сначала убить, а потом похитить артефакт. Что это меняет по существу дела?

– Это меняет орудие убийства, – глядя на сыщика в упор, произнес Митенька. Терентьев присвистнул, а Митенька продолжал: – Семин, если он действительно убийца, не мог нанести удар Яшмовым Ульгенем, потому что на момент убийства статуэтка стояла в витрине.

– Ну хорошо, Дмитрий Николаевич. Готов с вами согласиться и в этом. Семин убил Борэ не статуэткой, а чем-то еще. Поскольку ничего подходящего на месте преступления обнаружено не было, он, вероятно, забрал орудие убийства с собой.

– Я знаю, чем он его убил! Пресс-папье. Его не оказалось в архиве.

– Это, я так понимаю, вы тоже выяснили, когда несанкционированно проникли на место преступления? – Анатолий Витальевич сердито сверкнул глазами, но Митенька снова проигнорировал неприятный вопрос.

– Я вот что подумал, – сказал он уже менее убежденно, – зачем Семин унес орудие убийства с места преступления? Почему не бросил его там?

– И почему же?

– Не знаю, – признался Митенька.

– О! Хоть что-то вы не знаете! – съязвил Терентьев.

– Зато я знаю, зачем Борэ пришел ночью в архив, – отразил колкость Митенька и уточнил: – Думаю, что знаю.

– Так просветите нас!

Митенька протянул сыщику раскрытый журнал.

– Читайте. И обратите внимание, кто автор.

Терентьев быстро прочел, потер подбородок и, передав журнал Белецкому, буркнул:

– Это-то вы где взяли?

– В комнате Григория Дементьевича, – решил внести ясность Митенька и покосился на Белецкого, у которого от сдерживаемого возмущения гуляли желваки.

Статья, на которую указал Митенька, обличала ретроградность и твердолобость университетской профессуры. В числе гонителей прогрессивных веяний был упомянут Федор Федорович Левицкий. Автором скандального памфлета значился Григорий Дементьевич Борэ.

– Господи, какая мерзость! – брезгливо процедил Белецкий, откладывая журнал. – Интересно, видел ли это Федор Федорович?

– Видел, – ответил Митенька, и оба его собеседника уставились на него в полном изумлении.

– Но откуда… – Терентьев не договорил.

– Я слышал, как профессор Левицкий разговаривал об этом с доктором Штольцем. Вернее, я так думаю, что они про это разговаривали.

– Hören Sie etwa auch fremde Gespräche ab?! [21] – взорвался наконец Белецкий.

Митенька густо покраснел.

– Я не подслушивал. Просто случайно услышал несколько фраз. Профессор и доктор проходили мимо меня, а я через кусты шел к террасе… – попытался объяснить он, но сам понял, что оправдания звучат жалко. – В общем, я слышал, как доктор настаивал, что профессору необходимо объясниться с кем-то и публично обвинить в какой-то низости, а профессор сказал, что не хочет устраивать скандал. Думаю, они об этой статье говорили. Но это не важно, главное…

– Еще как важно! – перебил его нахмурившийся Терентьев. – Вот это как раз самое важное из того, что вы нам тут рассказывали. Получается, еще у одного человека был мотив.

– Уж не думаете ли вы, Анатолий Витальевич, что профессор университета, достойнейший человек, убьет какого-то бумагомарателя из-за лживой статейки в сомнительном журнале? – возмущенно перебил сыщика Белецкий, но тот его резко осадил.

– Я и не такое повидал, господин Белецкий! Поверьте мне, иной раз вполне достойные люди убивают и по более пустячным поводам.

– Но профессор не убивал! – воскликнул Митенька, и оба спорщика разом смолкли.

– Та-ак, – протянул Терентьев, – а в этом вы почему уверены?

Митенька снова покраснел и тихо объяснил:

– Профессора бы лестница не выдержала. Он слишком грузный.

На несколько секунд повисла тишина, а потом Терентьев расхохотался.

– Вы неподражаемы, Дмитрий Николаевич! – простонал он, утирая выступившие от смеха слезы. – Я вас недооценил! Каюсь!

Митенька, несколько уязвленный, дождался окончания веселья и холодно произнес:

– Я, собственно, статью вам показал не из-за профессора. Я думаю, что Борэ вовсе не про Яшмового Ульгеня писать собирался, он искал какой-нибудь компромат для своих памфлетов. Поэтому и забрался ночью в архив, чтобы без участия Белецкого порыться в бумагах.

– Хорошее предположение. – Терентьев примирительно кивнул, снял очки, протер стекла и снова нацепил их на кончик носа. – Жаль, мы не сможем его проверить. Борэ унес свои грязные тайны в могилу. Дрянь был человечишка, прости господи! Но это никому не дает права его убивать, – и, переменив тон с назидательного на заинтересованный, спросил: – Вы же, Дмитрий Николаевич, еще что-то нам поведать хотели? Вы давеча сказали, что знаете, как найти Семина.

Митенька без обиняков рассказал и про свою вылазку в комнату Семина. С учетом остальных прегрешений, это уже значения не имело.

– Я нашел у него эту книгу, – объяснил он. – Вот на этой странице она была заложена. Послушайте: «Посетив… Я подробно записал…» Вот отсюда: «Тотемы тщательно охранялись шаманами от скверны, коей считались прикосновение злого или недостойного человека, грязная болотная вода или человеческая кровь. Если же тотем был „испачкан“, то есть осквернен, лишь один из шаманов, самый старший и многомудрый из всех, мог провести обряд очищения. Мне так и не довелось увидеть такой обряд воочию, ибо таинство это тщательно охранялось от непосвященных. Крайне важным был вопрос выбора места проведения такого обряда. Из кумандинских сказаний я понял лишь, что в нем должны сходиться поток чистой воды и солнцеворот. Что практически значила эта аллегория, доподлинно установить мне так и не удалось».

Закончив читать, Митенька торжествующе посмотрел на своих собеседников, но те его энтузиазм, кажется, не разделяли.

– И что все это значит? – спросил Терентьев, отношение которого к Митенькиным идеям стало заметно серьезнее.

Митенька взял карандаш и нарисовал вписанное в круг симметричное перекрещенье восьми линий, заканчивающихся на концах в виде буквы «Г».

– Это древнеславянский символ солнцеворота, – объяснил он.

Терентьев вопросительно взглянул на Белецкого, и тот кивнул, подтверждая слова молодого человека. Митенька продолжал рисовать и дополнил рисунок изображением воды, текущей под солнцеворотом.

– На что похоже? – спросил он.

– На колесо парохода или мельницы, – предположил Терентьев.

– Правильно!

– Я не понимаю, к чему вы клоните, Дмитрий Николаевич. – Сыщик начал терять терпение. – Объясните толком. Будет вам интересничать!

Митенька отложил карандаш и обратился к наставнику:

– Белецкий, ты помнишь, о чем шел разговор в первый вечер по приезде гостей?

Белецкий пожал плечами.

– Много про что говорили. Константин Павлович легенду про Яшмового Ульгеня рассказал.

– А перед тем?

– Про Ницше. Про его идею сверхчеловека.

– Верно! Про сверхчеловека! И Платона Юрьевича предмет беседы очень волновал. Помнишь?.. Так вот, мне думается, что суть безумия Семина – желание стать сверхчеловеком, а Яшмовый Ульгень в его представлении – способ достижения этой цели.

– Пусть так, – согласился Терентьев, кажется, начавший терять интерес к разговору. – Вы, Дмитрий Николаевич, несомненно, очень интересные теории высказываете, возможно даже абсолютно верные, да только в практическом сыске значение они имеют малое. Какая разница, отчего человек умом тронулся. Важно лишь то, что он через это свое безумие другого жизни лишил. Да и не наше это дело – причислять его к сумасшедшим или нет, это пусть доктора решают и суд. Моя задача – его поймать.

– Моя, как вы выразились, теория и поможет поймать Семина, – нетерпеливо перебил Митенька. – Дослушайте! Предположим, я прав и Семина обуревает идея достичь желаемого просветления с помощью древнего артефакта. Неважно, как он это себе представлял, главное, он похищает Яшмовый Ульгень, но похищение это отягощается убийством, а значит, – Митенька указал на книгу, – Яшмовый Ульгень осквернен и, вероятно, лишен своей сверхъестественной силы. Скорее всего, именно так рассуждал человек, находящийся в плену болезненных фантазий. И что бы он сделал?.. Он бы захотел очистить свой тотем, чтобы восстановить его свойства. Думаю, Семин давно искал способы просветления через всякие там мистические и языческие обряды и изучал описания разного рода ритуалов, в том числе для снятия скверны с тотема.

Митенька снова подсунул Терентьеву рисунок мельничного колеса.

– Для исполнения ритуала ему нужно какое-то особенное место. Возможно, именно из этого описания он и почерпнул требования к нему. Вода и солнцеворот.

– Это уже совсем из области предположений, – отмахнулся Терентьев.

– А вот я так не думаю, – неожиданно поддержал Митеньку Белецкий. – Нет, конечно, это все предположения, но если допустить, что Семин и вправду решил провести обряд очищения, руководствуясь этим описанием, – воспитатель указал на книгу, – то совсем рядом есть вполне подходящее место. Старая заброшенная мельница на границе поместья и монастыря. Место там пустынное, удаленное от дорог и жилья.

Терентьев оживился.

– Вы бы могли меня туда проводить, господин Белецкий? Это обязательно нужно проверить! Возможно, если не Семина, то хотя бы оставленный им след мы там найдем, и тогда отыскать его будет проще.

– Я пойду с вами! – тут же заявил Митенька, уязвленный тем, что, хотя именно он нашел предположительное решение, сыщик бесцеремонно исключил его из дальнейшего расследования.

Белецкий хмуро посмотрел на воспитанника и переглянулся с Терентьевым. Оба понимали, что, откажи они молодому человеку, тот все равно не отступится и предпримет какие-нибудь опрометчивые действия без их надзора.

– Хорошо, – согласился Анатолий Витальевич, – пойдем втроем, но вы, Дмитрий Николаевич, будете меня во всем беспрекословно слушать. И еще! Вы, конечно, рассудили все интересно, но ваше вмешательство, особенно досмотр комнат и архива, – действия абсолютно недопустимые, – строго добавил он.

Вылазку решили совершить не откладывая.

Слегка придержав Белецкого, Анатолий Витальевич тихо, чтобы этого не услышал Митенька, спросил:

– У вас есть оружие, господин Белецкий? Стрелять умеете? – Белецкий нахмурился и утвердительно кивнул. – Тогда возьмите с собой пистолет и ни на шаг не отпускайте от себя Руднева.

Когда они вышли к мельнице, день давно уже перевалил за середину. Тени удлинились, а солнечный свет стал ласковее. Место было тихим и умиротворенным. Густые плакучие ивы грациозно склонили свои изящные ветви к самой воде. Над неспешным потоком кружились, сверкая радужными крыльями, большие стрекозы. В зарослях переговаривались какие-то птицы, голоса которых напоминали звуки детской свистульки.

Мельница представляла собой старое покосившееся строение с просевшей крышей, вдоль которого к большому неподвижному колесу шли полусгнившие мостки с поломанным ограждением.

Терентьев, руководивший экспедицией, велел своим спутникам остановиться и подождать его. Сам же он бесшумно, что казалось невероятным для его кряжистой фигуры, проскользнул к мельнице, обошел ее, осторожно заглянул в дверной проем, замер на мгновение и подал остальным знак, что можно подойти.

Белецкий и Митенька приблизились. Терентьев покачал головой.

– Вы были правы, Дмитрий Николаевич. Он был здесь, но ушел.

Все трое вошли в пропахшее сыростью и плесенью строение. Глаза не сразу привыкли к сумраку, когда же зрение приспособилось, их взорам предстала странная картина. Посреди пола на потемневших покоробленных досках был выцарапан знак солнцеворота, а по вершинам, видимо в соответствии с какой-то системой, разложены разные предметы: камень, ивовая ветка, пучок высохшей травы, горстка речного песка, птичье перо, ржавая замочная петля, наполненный водой глиняный черепок и серебряный портсигар, который, как помнилось Митеньке и Белецкому, принадлежал Платону Юрьевичу Семину. Посередине этой странной композиции стоял Яшмовый Ульгень. В углу на потемневших досках валялся смятый пиджак географа.

– Господи, это полное безумие, – ошеломленно пробормотал Белецкий, подходя ближе к солнцевороту.

– Ничего не трогайте, – окликнул его Терентьев, более заинтересованный пиджаком. – Вы узнаете эту вещь? – спросил он своих спутников, поднимая пиджак с пола и ощупывая карманы.

– Это принадлежит Платону Юрьевичу, – ответил Митенька, – и портсигар тоже.

Карманы пиджака оказались пусты, в портсигаре лежала пара тонких сигар. Больше никаких вещей Семина было не видно.

Белецкий несколько раз обошел странный алтарь.

– Ничего не понимаю! Если он пытался воспроизвести какой-то ритуал, это решительно ни на что не похоже. Ну, допустим, все эти предметы означают какие-то силы природы. Но почему в таком странном сочетании?

– Я думаю, вы напрасно ожидаете логичных действий от безумца. На мой взгляд, это, так сказать, самопальное капище однозначно подтверждает, что Семин повредился рассудком. Я ведь правильно понимаю, что в центре как раз пропавший Яшмовый Ульгень? Интересно, почему злоумышленник его оставил?

– Может, он где-то недалеко и еще вернется? – предположил Митенька и азартно предложил: – Мы можем устроить здесь засаду!

Белецкий покосился на воспитанника, но ничего не сказал. Терентьев же идею поддержал:

– Подождать – это разумно. Думаю, если он до вечера не явится, здесь мы его уже не застанем. Господин Белецкий, сюда можно подойти только по той дорожке, по которой пришли мы?

– Нет, есть еще пара тропинок, к монастырю и к деревне. Я мог бы посмотреть, нет ли там каких следов. Как думаете?

– Хорошо, только не отходите далеко и будьте осторожны. А мы с господином Рудневым потщательнее осмотримся здесь.

Все втроем вышли наружу. После сырого гнилостного полумрака воздух показался сладким. Белецкий скрылся в зарослях, вплотную подступавших к мельнице, его шаги затихли, поглощенные стеной из ивовых стволов и листвы.

Митенька с Терентьевым поднялись на мостки, ведущие к колесу.

– Почему он оставил Яшмового Ульгеня? – обращая свой вопрос в пространство, задумчиво повторил Терентьев.

Они подошли к колесу. Митенька заглянул в неспешные воды, которые лениво омывали покосившиеся лопасти. Какая-то несуразность привлекла его внимание, но он не сразу понял, что именно показалось ему странным.

– Анатолий Витальевич, – наконец сообразив, окликнул юноша погруженного в свои мысли Терентьева, – посмотрите! Колесо недавно двигали. Видите, здесь сверху тина.

Сыщик провел рукой по лопасти, находящейся на уровне его груди.

– Действительно! Эта доска сырая внутри. А ну, помогите мне!

Вместе они навалились на жалобно скрипнувшие доски. Колесо не поддавалось.

– Враскачку, – скомандовал Терентьев.

После нескольких резких движений колесо наконец сдвинулось и начало понемногу проворачиваться вверх-вниз. Амплитуда становилась все больше. Раз – два. Раз – два. Из воды показалась нижняя лопасть и потянула что-то за собой. Непонятный груз снова погрузился в воду, а потом вынырнул на поверхность, повинуясь закону инерции.

Более страшное грузило представить себе было сложно. На колесе болтался труп Семина, зацепившийся за доски воротом рубашки.

– Силы небесные! – ахнул Терентьев, отпустив колесо. – Нашелся!

Краем глаза он заметил, что Митеньку ведет к обрыву мостков, а рука молодого человека неловко хватала воздух в поисках опоры. Едва успев среагировать, сыщик удержал юношу за локоть, не дав тому свалиться в реку. Митенька был мертвенно бледен, ноги под ним подламывались.

– Тихо-тихо-тихо! – Терентьев помог ему сесть. – Ну-ка, присядьте-ка, а то еще в воду упадете.

– Простите, – побелевшими губами прошептал молодой человек.

– Да чего уж тут? Экая страсть с непривычки-то! Хотя вы, Дмитрий Николаевич, последнее время очень успешно мертвецов находите, – то ли в шутку, то ли всерьез сказал Терентьев и доверительно добавил: – У меня в писарях бывший околоточный. Хороший мужик, крепкий, да вот только покойников совсем видеть не может, сразу чувств лишается. Даже к доктору ходил. Ему сказали, что это у него некрофобия. Не лечится она. Вот и перешел из околоточных в писари. Ну что, полегчало вам?

Митенька слабо кивнул, головокружение его и вправду почти отпустило.

– Как он там оказался? – хрипло спросил молодой человек. – Он… Он это сам с собой сделал?

– Без медицинской экспертизы наверняка определить нельзя, – ответил сыскной надзиратель. – Может, случайно упал в воду, хотел выбраться по колесу, зацепился да и утонул. А может, в разум вошел, ужаснулся содеянному и руки на себя наложил. Только это уже неважно. Убийца мертв и даже похищенный предмет найден. Разбирательство окончено.

«Окончено!» – повторил про себя Митенька, испытывая несказанное облегчение, но не от установления истины, столь вожделенной для него всего лишь несколько часов назад, а от открывшейся возможности забыть весь этот кошмар.

Тут вернулся Белецкий с докладом о безрезультатности своей разведки. Терентьев рассказал о страшной находке и отправил его с Митенькой вызвать в помощь московскому сыщику капитана-исправника Кашина да прислать мужиков, чтобы вытащили тело Семина.

Митенька более не проявлял желания участвовать в расследовании и был рад побыстрее убраться как можно дальше от реки, тихие воды которой таили в себе скорбную тайну. Уныло бредя за своим наставником, он думал только об одном: как стереть из памяти образ утопленника, висящего на мельничном колесе.

Прежде чем окончательно завершить дознание, Терентьев еще раз переговорил с обитателями Милюкова, на этот раз особо уделив внимание профессору Левицкому. Хотя умозаключение Митеньки о недопустимой для лестничной эквилибристики комплекции Федора Федоровича и выглядело вполне убедительным, сыщик все-таки решил проверить версию убийства из мести за подпорченную репутацию.

Профессора учиненный ему допрос крайне возмутил, хотя Терентьев был предельно деликатен и повернул все так, будто выяснял возможные причины конфликта Семина и Борэ.

На прямой вопрос, знал ли Левицкий о скандальной статье, профессор ответил бурно и многословно, перечислил все свои заслуги перед наукой, университетом, Россией, самим его императорским величеством и потребовал от Терентьева назвать хотя бы одну причину, по которой «этот низкий человек» посмел марать его имя. У сыщика таковых причин не нашлось, зато обнаружилось предположение о том, что профессора подобная бессовестная клевета наверняка до крайности возмутила. Едва лишь сыскной надзиратель высказал эту мысль, как тут же был разжалован из «приличных образованных людей» в «бесчестных смутьянов, смеющих намекать невесть на что». Терентьева эта атака нимало не смутила, и он уже в более настойчивой форме потребовал от профессора объяснений, почему тот предпочел умолчать об инциденте со статьей при их первом разговоре. После столь недвусмысленного обозначения подозрений, которые «господин ищейка», очевидно, имел наглость питать в отношении него, Левицкий окончательно вышел из себя и заявил, что разговор продолжать не намерен.

Тогда Анатолий Витальевич напомнил, что он – чиновник московской сыскной полиции, и что изволит вести не светскую беседу, а расследование одного убийства и одной смерти при невыясненных обстоятельствах, и что его полномочия позволяют пригласить профессора для беседы в канцелярию, а это, вкупе со статьей, выглядеть будет совсем уж скандально.

Левицкий гнев свой не умерил, но далее выказывал свое возмущение лишь в форме нарочитой надменной вежливости. Да, он знал о статье еще до гибели писаки. Да, сообщать об этом никому не собирался, дабы не расстраивать любезнейшую Александру Михайловну, которая, естественно, не догадывалась, какой подлец оказался под ее крышей. Да, единственным посвященным в историю был Рихард Яковлевич Штольц, с которым Федор Федорович приятельствовал во время встреч в Милюкове. И да, ему бы очень хотелось понять, откуда все это известно господину сыщику.

Терентьев выдавать Митеньку не стал, ответил уклончиво и в свою очередь спросил, может ли кто-нибудь подтвердить местонахождение Федора Федоровича в ночь убийства Борэ и в предшествующий вечер. Оказалось, что в тот вечер профессор Левицкий и доктор Штольц, в отличие от остальных гостей, разошлись не сразу, а оставались какое-то время в гостиной, пили коньяк и курили. После же Левицкий пошел к себе, однако спать не лег, а засел за свою новую научную работу, поскольку имел привычку работать по ночам.

Всю эту историю повторил Терентьеву и доктор Штольц, которого подозрения сыщика возмутили столь же сильно, как и профессора. А когда о допросе Федора Федоровича стало известно Александре Михайловне, Терентьеву дали понять, что в Милюкове он persona non grata [22]. Анатолий Витальевич высказал хозяйке свое почтение, поблагодарил за содействие, пообещал вернуть Яшмового Ульгеня по окончании всех требуемых процедур и покинул дом Рудневых. С этого момента все вздохнули с облегчением, и, хотя тень двух смертей все еще витала над поместьем, с отъездом сыщика страшный морок начал рассеиваться.

Однако Митеньку вся эта история отпускать не хотела. Как ни гнал он от себя тяжелые воспоминания, те возвращались, превращаясь из тягостных образов в гнетущее предчувствие грядущих несчастий. Беспокойство свое молодой человек выплескивал на холст, рисуя мрачные картины со всякой мифической нежитью. Белецкий наблюдал за этим с нарастающей тревогой, а когда увидел в альбоме Митеньки зарисовки странного алтаря, найденного на мельнице, взволновался не на шутку. Он поделился своими тревогами с Александрой Михайловной, и та приняла решение вернуться в Москву до начала сезона, и это, как выяснилось позднее, было не единственное ее решение.

– Фридрих Карлович, друг мой, мне нужен ваш совет, – произнесла она, глядя не на Белецкого, а на свои руки, нервно теребящие салфетку.

Беседа, по обыкновению, состоялась за утренним чаепитием, за которым, как всегда, не бывало никого кроме них.

Белецкий почтительно поклонился.

– Почту за честь быть вам полезным, Александра Михайловна.

Руднева долго молчала, стараясь совладать с волнением. Наконец, справившись с собой, она посмотрела Белецкому в глаза и решительно произнесла:

– Фридрих Карлович, я хочу расстаться с коллекцией и архивом Николая Львовича… Подождите! Не перебивайте меня! – Она нетерпеливым жестом остановила пылкие возражения, готовые сорваться с уст Белецкого. – Мне тяжело говорить, но я хочу, чтобы вы меня поняли. Все эти предметы и записи не имеют для меня иной ценности, кроме как память о Николае Львовиче. В них для меня сохранялась частица его души. Я могу касаться их и знать, что он тоже их касался. Но это неправильно! Память – она в сердце, а в этих вещах его труд, его наследие. Он делал это для науки, для тех, кто так же, как он, увлечен и стремится познавать. Разве же не эгоизм с моей стороны хранить все это под замком из-за одной лишь женской слабости? Так продолжаться не должно, я решила передать архив и коллекцию географическому обществу. Я уж даже и письмо написала Константину Павловичу с просьбой приехать. Назначу его куратором наследия Николая Львовича.

Теперь уже Белецкий не смотрел на свою собеседницу. Гневаться за это решение он на нее не мог, да и в глубине души считал правильным, давно назревшим, но сердце разрывалось от мысли, что вместе с архивом он утратит зыбкую связь со своим покровителем, которого до сих пор боготворил и почитал как родного отца.

– Вы это из-за трагедии с Яшмовым Ульгенем решили? – не то спросил, не то констатировал он глухим, внезапно охрипшим голосом.

Александра Михайловна задумалась.

– Право, и не знаю, что вам сказать. Это несчастье, скорее, укрепило меня в моем решении. Я уже давно его приняла.

– Если вы все решили, какого же совета вы хотите от меня?

– Ах, Фридрих Карлович, я не знаю, как все это сказать детям! – Она прижала руки к груди, в глазах ее блеснули слезы.

У Белецкого совсем перехватило горло, и, прежде чем ответить, он был вынужден глотнуть чая.

– Александра Михайловна, – начал он, стараясь говорить как можно мягче, – они вас поймут. Они уже взрослые и глубоко уважают вас.

– Но это будет для них ударом! Они так любили отца и так свято чтят память о нем! Я не хочу расстраивать Софи, когда она счастлива и готовится к свадьбе! Я боюсь за Митеньку! Он и без того подавлен! Но я должна это сделать, и сделать сейчас! Иначе у меня не хватит ни решимости, ни сил!

Белецкий помолчал, прислушиваясь к голосу разума и велению сердца, и наконец ответил твердо и уверенно:

– Софья Николаевна и Дмитрий Николаевич вас поймут и поддержат. Да и шаг этот для них еще более важен, чем для вас. Не пристало им быть хранителями реликвий. Это участь одиноких стариков, а не для молодых людей. Но сами они такого шага сделать не посмеют. Освободите их. С Софьей Николаевной поговорите сами, а с Дмитрием Николаевичем поговорю я.

Руднева посмотрела на Белецкого с такой бесконечной благодарностью во взгляде, что у того сжалось сердце.

– Вы самая сильная и благородная женщина на свете! – произнес он с несвойственной для себя пылкостью.

Александра Михайловна порывисто поднялась, прильнула к поднявшемуся вслед за ней Белецкому и разразилась слезами.

Белецкий оказался прав. Рудневы-младшие решение матери поддержали, хотя и переживали из-за него каждый по-своему: Софи проплакала целую ночь, а Митенька еще больше замкнулся, уйдя с головой в свое рисование.

Через неделю в Милюково приехал Невольский. Он был предельно корректен, но деловит. Затягивать передачу архива и коллекции смыла он не видел.

– Любезнейшая Александра Михайловна, все хлопоты я на себя возьму. Архивариусы все опишут, все аккуратно упакуем и в хранилище перевезем. Незачем вам здесь при этом присутствовать. Что вам, голубушка, душу надрывать? Я же понимаю, не просто вам со всем этим расстаться. Но пора уже, душа моя, отпустить Николая Львовича.

Однако Александра Михайловна все никак не могла решиться на отъезд. Она постоянно искала для себя какое-нибудь занятие в архиве: то лично желала упаковать какие-нибудь артефакты, то вдруг вспоминала, что хотела еще раз просмотреть какие-то бумаги. Невольский, конечно, понимал надуманность этих предлогов и мягко, но настойчиво, шаг за шагом отстранял Рудневу от архива. Он неизменно участвовал во всех ее начинаниях, всячески стараясь перехватить инициативу и продемонстрировать Александре Михайловне свою глубокую заинтересованность. Днями напролет эти двое не выходили из архива.

Наконец день отъезда был назначен. Дети и Белецкий как могли отвлекали Александру Михайловну сборами и ближайшими планами. Накануне отъезда Руднева заявила, что хочет забрать с собой в Москву журналы и дневники последней экспедиции, поскольку за все девять лет, минувших с трагической гибели мужа, так ни разу и не решилась прочитать их. Идея эта, конечно, никому не понравилась, но возражать никто не посмел. Чтобы хоть как-то остановить болезненную суету Александры Михайловны, Невольский предложил посвятить вечер игре в театральные шарады. Не то чтобы настроение обитателей Милюкова располагало к салонным играм, но все охотно согласились, лишь бы занять себя и Рудневу чем-то кроме разговоров об архиве.

После вечернего чая обитатели усадьбы разошлись, чтобы переодеться в вечернее и через полчаса встретиться на террасе, где, по причине дивной погоды, решили развлекаться до ужина. Однако в назначенное время на месте оказалось только трое: Белецкий, Митенька и Невольский.

Константин Павлович явился, когда первые двое раскладывали на столе театральный реквизит: шали, веера, парики, маски и рапиры.

– Я смотрю, господа, у вас все готово! – Невольский нацепил маску Арлекина и продолжил писклявым фальцетом: – А где же трепетная Изабелла и несравненная Коломбина, без них свет солнца меркнет?

– Матушка во флигель ушла, – ответил Митенька, схватил одну из рапир и, подражая браваде Скарамуша, наставил ее на Невольского. – Трепещите, сударь, вас неминуемо пораженье ждет! – продекламировал он.

Невольский отшатнулся от упершегося ему в грудь деревянного клинка.

– Как во флигель?! – воскликнул он. – Полчаса назад она обещала мне быть здесь!

Белецкий, единственный не поддавшийся заразительному лицедейству, покачал головой.

– Сказала, хочет перед отъездом немного посидеть в кабинете Николая Львовича. Софья Николаевна за ней пошла. Не переживайте, Константин Павлович, завтра все это безумие закончится.

Невольский и впрямь крайне расстроился. Он отбросил маску, всплеснул руками, теперь уже не театрально, а вполне искренне, и повернулся уйти. Но тут томную вечернюю тишину разорвал истошный крик: «Горит! Пожар! Помогите!»

Крики раздавались со стороны флигеля.

Невольский побледнел и схватился за сердце, а Белецкий с Митенькой сорвались с места и кинулись к флигелю напролом через заросли сирени.

Чтобы добежать до него, им потребовалось не более пары минут. К тому времени пожар охватил весь второй этаж. Из окон валил дым, кое-где прорывались языки пламени. Огонь безжалостно пожирал старое деревянное строение.

Вокруг флигеля метались люди. Кто-то орал: «Воду! Воду тащите! И топоры!» Однако пожар нарастал с такой быстротой, что флигель уже, очевидно, ничего не могло спасти.

Белецкий схватил за грудки одного из мужиков.

– Где барыня с дочкой?!

Мужик заголосил, указывая на окна второго этажа:

– Та-ама! Бумаги и идолищей спасают! У-у! Го-оре-то како-ое!

Белецкий с Митенькой кинулись к сбитой с петель двери флигеля. Из темного проема валил дым. Белецкий выхватил из чьих-то рук мешковину, прикрыл ею голову и ринулся внутрь горевшего здания. Митенька, задержав дыхание, последовал за ним, прикрываясь сорванным с себя пиджаком.

Просторный зал первого этажа был весь в дыму. Сверху полыхала резная галерея второго этажа, на которую вела массивная дубовая лестница. Огонь стремительно распространялся, перекидываясь на потолочные балки и тяжелые портьеры.

Белецкий бросился вверх по лестнице. Митенька старался от него не отставать, но ему уже не хватало воздуха. Молодой человек судорожно вдохнул, горло и легкие обожгло едкой гарью. Согнувшись пополам от разрывающего грудь кашля, он был вынужден остановиться на первых ступенях. Белецкий за это время успел добежать до верха, и тут раздался треск. Дубовые балки, поддерживающие галерею, полыхая, полетели вниз. Лестница обвалилась.

Митенька оказался на полу среди горящих обломков. В нескольких шагах от него неподвижно лежал Белецкий. Отбросив пиджак, от которого в этом аду уже не было никакого прока, задыхаясь и кашляя, Руднев кинулся к своему наставнику. Он перекинул руку Белецкого себе через плечо, обхватил его и, проседая под тяжестью бесчувственного тела, потащил к двери. Тут рухнула еще одна балка, и проход оказался перекрыт.

Митенька оглянулся. Единственным путем к спасению оставалось огромное французское окно, чтобы добраться до него, нужно было преодолеть каких-нибудь три сажени. Вокруг продолжали валиться огненные обломки. Того гляди могла обрушиться крыша.

В нескольких шагах от окна Митенька споткнулся и упал, но теперь спасение казалось совсем близким. С трудом поднявшись на ноги, он понял, что снова взвалить на себя Белецкого у него не хватит сил. Митенька схватил наставника под мышки и оставшееся расстояние протащил волоком.

У французского окна на манер английских гостиных стоял изящный декоративный столик с фарфоровыми статуэтками и массивной медной масляной лампой с круглым, желтоватым, похожим на луну плафоном. Митенька схватил ее и из последних сил замахнулся, чтобы разбить стекло, но кинуть не успел. Сверху на него полетел, сбивая с ног, огненный полог горящей портьеры. Тяжелый бархат выбил лампу из руки упавшего молодого человека, масло выплеснулось ему на рукав и моментально загорелось, но боли Митенька уже не почувствовал.

Жизнь возвращалась к Митеньке с трудом. Он то ненадолго приходил в себя, не в силах понять, где он и что с ним произошло, то вновь проваливался в черную бездну забытья. Иногда в его зыбкое сознание врывались какие-то неразличимые и неузнаваемые голоса и лица. Единственное, что в этом мороке оставалось ярким и четким, была боль, яростная, почти нестерпимая, не отпускающая его в минуты просветления ни на мгновение.

Наконец сознание к нему вернулось.

Митенька проснулся в незнакомой светлой комнате, лежа на жесткой постели. До его слуха долетал непривычный деловитый гул голосов и шагов. Пахло чем-то резким и едким.

С трудом повернув голову, он увидел сидящего рядом с его койкой Аркадия Петровича Зорина.

– Дмитрий Николаевич, вы меня слышите? – обратился он к Митеньке, напряженно вглядываясь в лицо молодого человека.

Ответить Митеньке не хватило сил, и он лишь слабо кивнул.

– Вы в больнице… – Зорин запнулся и продолжать не стал.

Вместе с чувствами к Митеньке постепенно возвращалась память. Сперва в голове мелькали рваные обрывки и мутные образы, но внезапно с болезненной остротой они сложились в мучительную картину.

– Пожар! – хрипло выдохнул Митенька и попытался сеть, но Зорин его удержал.

– Лежите, Дмитрий Николаевич, вам нельзя пока вставать.

– Что… что произошло? – Митенька хотел схватить Аркадия Петровича за руку, но его пронзила острая боль.

Только теперь Митенька увидел, что вся его правая рука от плеча до кончиков пальцев перевязана бинтами, на которых проступали какие-то ржавые пятна. Рука сильно болела.

– Что со мной?

– Вас вытащили из-под горящих обломков. У вас очень сильный ожог. Руку еле удалось спасти. Сейчас уже все не так плохо, но не шевелите ею пока, иначе рубцы опять начнут расходиться. – Помолчав, Зорин добавил: – Возможно, вы никогда не сможете владеть правой рукой в полной мере. Мне очень жаль.

Митенька его не слушал.

– Что с матушкой и Софи? – одними губами спросил он, не в силах произнести вопрос вслух, но Зорин его понял.

Он отвернулся и несколько мучительных секунд смотрел в сторону, а когда снова повернулся к Митеньке, по щекам его текли слезы.

– Я вам соболезную, – проговорил он сдавленным голосом, – Александра Михайловна и Сонечка… Софья Николаевна… Они…

Произнести страшные слова Зорин не смог, закрыл лицо руками, плечи его сотрясались от беззвучных рыданий. Наконец совладав с собой, он глухо произнес:

– Их схоронили десять дней назад.

Митенька закрыл глаза. Слез не было, лишь мучительная боль сжала грудь тугим ободом, не давая вздохнуть.

– А Белецкий? – спросил он, не открывая глаз.

– С ним все хорошо, только пара ребер сломано и сотрясение. Он придет к вам позже.

Митенька ничего не ответил. Ни тоски, ни горя он не чувствовал, казалось, душа его онемела. Зорин похлопал молодого человека по здоровой руке.

– Отдыхайте, Дмитрий Николаевич, – произнес он уже с профессиональной докторской интонацией, – вам нужно набираться сил.

Физические силы и впрямь неуклонно возвращались к Митеньке, но душевный паралич не отпускал.

Теперь, просыпаясь, он каждый раз обнаруживал подле себя Белецкого. О пожаре они не разговаривали, да и вообще говорил преимущественно Белецкий, а Митенька молчал. Когда скудные новости у Белецкого заканчивались, он начинал читать молодому человеку вслух.

Митенька испытывал по отношению к Белецкому тусклое раздражение. Почему тот не оставлял его в покое? Хотелось просто остаться одному, закрыть глаза и раствориться в безграничном небытии, где не было кошмарных снов и постоянной режущей боли. Но голос наставника немилосердно удерживал его в этом мучительном мире.

Наконец Митеньке сняли повязку. Рука выглядела ужасно: кожу изуродовали глубокие шрамы, пальцы скривились и едва двигались. Молодому человеку было все равно. Лицо же Белецкого при виде изувеченной руки посерело и исказилось, словно от нестерпимой боли.

На следующий день он принес своему воспитаннику альбом и вложил в непослушные пальцы карандаш. Не то что рисовать, даже просто зажать его в руке у Митеньки не получалось, но Белецкий настаивал с тем же непоколебимым упорством, с которым когда-то заставлял хилого мальчишку закалять тело постоянными упражнениями и ледяной водой.

Сопротивляться Митенька сил в себе не находил. Лишь однажды, вконец измотанный безрезультатными попытками провести ровную линию, он отшвырнул непослушный карандаш и потребовал прекратить его донимать, но Белецкий был безжалостен.

– Reißen Sie sich zusammen! [23] – резко прикрикнул он на своего подопечного. – Если хотите, чтобы подвижность пальцев вернулась, нужно тренироваться.

– С чего ты взял, что я этого хочу? – угрюмо огрызнулся Митенька, не глядя на Белецкого.

Тот осекся, а через мгновение глухо произнес:

– Вы меня тоже ни о чем не спрашивали, когда из огня вытаскивали. Берите же карандаш! Verdammt! [24]

Митенька вздрогнул, закусил губу, но карандаш взял. Белецкий же нервно вскочил и стремительно вышел из палаты, хлопнув за собой дверью значительно громче, чем позволяли приличия.

В пустом больничном коридоре Белецкий уткнулся лбом в холодную стену и стоял так несколько минут, пока сердце не поутихло, а слезы не перестали жечь глаза. Ему-то казалось, что он свое отгоревал, когда хоронили Александру Михайловну и Софью Николаевну да когда первые дни после трагедии сидел у постели Митеньки, исступленно молясь всем известным ему святым, православным и лютеранским, прося сохранить жизнь рабу божьему Димитрию.

Когда Митеньку наконец отпустили домой, ему уже удавалось делать наброски рваными, но вполне уверенными штрихами, а вернувшись в особняк на Пречистенке, начал пробовать браться за кисть.

Воодушевленный успехами Митеньки, Белецкий принялся наседать на него еще больше. Он возобновил уроки фехтования, занятия по стрельбе и гимнастику. Митенька, по своему обыкновению, особого рвения к атлетическим упражнениям не проявлял, но был привычно усерден. Он все еще оставался замкнут и всячески избегал темы постигшей его утраты, однако время и регулярность занятий, казалось, потихоньку возвращали его к нормальной жизни.

Однажды в особняк на Пречистенке зашел Зорин.

– Я пришел попрощаться, – сказал он, – уезжаю в Америку, наверное навсегда. Там есть русская община. Они хотят иметь русского врача. Меня уже давно друг туда звал. Мы даже с Софи думали… – Аркадий Петрович осекся, потом заторопился: – Прощайте, Дмитрий Николаевич. Пришлю вам письмо, когда обустроюсь на новом месте, но часто писать не обещаю.

Отъезд Зорина встряхнул Митеньку. Его безразличие и пассивность сменились лихорадочной разработкой планов на будущее. Более всего его прельщала идея уехать куда-нибудь в Англию и пойти в ученики к одному из своих любимых прерафаэлитов. Белецкий относился к этим прожектам откровенно скептически, он не любил опрометчивые и непродуманные решения. Зато со стороны Невольского Митенька получил активную поддержку. Константин Павлович в изобразительном искусстве смыслил мало, но в путешествиях видел проверенное лекарство от невзгод и лучший способ взросления для мужчин.

Жизнь в рудневском особняке стала веселей. Хрупкую гармонию нарушило внезапное появление сыскного надзирателя Анатолия Витальевича Терентьева.

Он явился без предупреждения, чрезвычайно строгий и официальный. Скупо выразил Митеньке соболезнования от имени сыскного управления и от себя лично, передал ему опечатанный сверток и попросил расписаться в официальной бумаге.

– Что это? – спросил Митенька, опасливо поглядывая на сверток и документ.

До печальных событий ему вовсе не приходилось подписывать никаких бумаг, а все его нынешнее дела велись через семейного поверенного.

– Это предметы, изъятые в вашем поместье по ходу дознания, – объяснил Терентьев. – Разбирательство прекращено, и я возвращаю их вам, о чем и прошу расписаться в соответствующем акте. Можете посмотреть, это все ваше.

Митенька сорвал со свертка сургучную печать, разрезал бечевку и развернул плотную, сложенную в несколько слоев грубую бумагу. Перед ним оказался Яшмовый Ульгень, журнал «Овод» и книга доктора Ф. Т. Анищина. Все эти вещи казались Митеньке какими-то нереальными, словно из чужой жизни или полузабытого сна.

– Журнал и книга не мои, – произнес он, отложив каменного божка и отодвинув остальное к Терентьеву.

– Не имеет значения. Я забрал это в Милюкове, об изъятии роспись ваша покойная матушка ставила, поэтому вернуть я их должен вам как законному наследнику. А вы уж тут сами решайте, что с ними делать, хотите, отдайте родственникам погибших, а хотите – в печь. Я бы, честно говоря, на вашем месте сделал последнее. Вряд ли это кому-нибудь нужно. Но воля ваша.

Митенька подписал бумаги. Терентьев откланялся и ушел.

Молодой человек долго разглядывал разложенные на столе свидетельства событий не таких уж и давних, но отделенных от него некой непреодолимой и непостижимой для понимания пропастью. Будто и не с ним все это произошло, а с каким-то другим человеком, про которого он прочел в книжке грустной и страшной.

Он осторожно взял в руки Яшмового Ульгеня и подумал: «Так вот и рождаются суеверия». Каменный божок, овеянный мифами и ставший причиной смерти двух человек, оказался единственным сохранившимся экспонатом из уникальной коллекции Руднева. Остальное погибло в огне пожара, унесшем также жизни жены и дочери исследователя.

Митенька суеверен не был, но оставлять Яшмового Ульгеня у себя в доме не хотел. Еще меньше ему хотелось иметь дело с книгой и журналом, хотя, конечно, отправлять их в печь, как посоветовал бесцеремонный Терентьев, он счел неправильным. Нужно будет поручить Белецкому найти наследников Семина и Борэ и отдать им, решил он.

Отставив Яшмового Ульгеня в сторону, Митенька взял и пролистал монографию Анищина. Из книги выпал уже знакомый ему незапечатанный конверт с обратным адресом некоего московского ателье. В конверте лежали какие-то сложенные в несколько раз листы. Некоторое время Митенька разглядывал их, не решаясь притронуться к чужой корреспонденции. Что-то было не так. На счета они не походили, слишком уж качественная бумага, а для благодарственного письма клиенту страниц казалось чересчур много.

Не устояв перед искушением, Митенька вынул листы и развернул.

Из заголовка следовало, что это – выписка из бюджетного реестра географического общества, выданная кабинетским регистратором Архипкиным Прокофием Павловичем по запросу титулярного советника Семина Платона Юрьевича, для составления последним отчета о затратах на освоение Западно-Сибирских земель за последние пятнадцать лет. Далее шел перечень экспедиций, а под ним – столбцы с указанием постатейно потраченных денег: продовольствие, лошади, фураж, довольствие участников экспедиции и так далее.

Скорее всего, это был не полный документ, а лишь небольшая выдержка.

Митенька уж было хотел засунуть листы обратно в конверт, но тут его внимание привлек подзаголовок: «Москва, 1888 года, месяца апреля. Экспедиция под руководством статского советника Николая Львовича Руднева». Вся последующая бухгалтерия, аккуратно выведенная каллиграфическим почерком кабинетского регистратора Архипкина, была в пометках, сделанных другой рукой: большая часть цифр подчеркнута или обведена, а напротив стояли другие, значительно скромнее.

Семья Рудневых была богата, и потому Митенька, никогда не знавший нужды, в деньгах ничего не разумел, но считал отлично. Прикинув в уме, он понял, что при сложении исправленных цифр получается значение на треть меньшее, чем указанное в справке первоначально.

Как любой молодой человек его возраста, Митенька абсолютно не интересовался министерскими конфузами и скандалами, однако про махинации с государственной казной, конечно, слышал, поэтому понял, что держит в руках свидетельство какой-то очень солидной аферы.

Мысли в голове у Митеньки понеслись вскачь. Память перетасовала произошедшие в Милюкове события в совсем ином порядке и выстроила в очевидную и логичную, но страшную картину.

Руднева словно ледяной водой обдало. Потрясенный своим прозрением, он задохнулся от накатившей ярости. Вся скопившаяся в его душе боль ринулась наружу, сжигая душу и туманя разум.

– Белецкий! – заорал он и кинулся на поиски наставника. – Белецкий!

Они столкнулись в дверях гостиной.

– Was ist passiert? [25] – Встревоженный шумом Белецкий еще больше заволновался при виде бледного искаженного Митенькиного лица.

Молодой человек схватил Белецкого за отвороты сюртука и втолкнул в кресло.

– О чем спорили Семин и Борэ в архиве? Дословно! – вскричал он, не разжимая рук.

– Да что происходит?! Verdammt!

– Отвечай же! – рявкнул Митенька и, немного придя в себя от растерянного вида своего наставника, выпустил его сюртук. – Белецкий, вспомни, что говорили Семин и Борэ?! Что именно они говорили?

– Да я же вам все тогда рассказал! Семин настаивал, что Борэ следует отказаться от написания статьи, а тот не собирался отказываться.

– Подробнее!

– Не помню я уже! Um Gottes willen, erklären Sie mir, was hier vor sich geht! [26]

Митенька мольбу проигнорировал.

– Ты рассказывал, что Семин утверждал, что Борэ не знает, с чем имеет дело. Так?

– Ja, genau! [27] Борэ сказал, что статья произведет фурор, что ему еще никогда не попадался такой ценный материал, а Семин кричал на него, что статью выпускать нельзя, что все это не шутки. Он, похоже, был уверен, что публициста ждет кара со стороны Ульгеня.

– Кара со стороны Ульгеня? Ты так думаешь, или он так сказал?

– Нет, так он не говорил, но это было понятно. Семин просто не в себе был, как вы сейчас! Ich werde kein Wort mehr sagen, bevor Sie sich nicht erklären! [28]

Митенька по-прежнему ничего не собирался объяснять.

– А что было потом? Ты говорил, хлопнула дверь?

– Дмитрий Николаевич, это неприемлемо! Was soll die ganze Fragerei?! [29]

– Белецкий, отвечай! – Митенька снова сорвался на крик.

– Zum Teufel! [30]– процедил сквозь зубы Белецкий и подчинился. – Их спор накалился до предела, я уже хотел вмешаться, но тут дверь и хлопнула. Семин оторопел и как будто испугался, а Борэ только рассмеялся и сказал, что это ушел дух Ульгеня, который устал слушать весь этот вздор. После этих слов Семин выскочил из архива как ошпаренный. Das war’s schon! [31] Дальше Борэ снова начал рыться в бумагах.

Митенька смотрел куда-то в сторону и нервно кусал губы.

– Дмитрий Николаевич, что происходит? – осторожно повторил свой вопрос Белецкий, выбираясь из кресла.

Митенька не отвечал. Спустя несколько секунд напряженного молчания он подошел к секретеру, открыл крышку, быстро написал что-то на листке бумаги, сложил и отдал Белецкому.

– Белецкий, это нужно срочно передать сыскному надзирателю Анатолию Витальевичу Терентьеву.

– Я распоряжусь.

– Нет, ты должен передать лично из рук в руки. Это крайне важно!

Белецкий протянул записку обратно.

– Bis Sie mir alles erklärt haben, weigere ich mich, Ihre Anweisung zu befolgen,[32] – твердо заявил он.

Митенька гневно сверкнул глазами, с его уст была готова сорваться очередная резкость, но он сдержался.

– Белецкий, я клянусь, что все тебе объясню! Но позже. А сейчас ты должен передать мою записку Терентьеву. Я прошу тебя! – последние слова были произнесены с особым нажимом.

Белецкий колебался.

– Белецкий, я знаю, что делаю! Ты должен мне доверять!

– Хорошо, – наконец согласился Белецкий, – но пообещайте, что вы ничего необдуманного не предпримете.

– Обещаю! – голос Митеньки дрожал от нетерпения. – Поторопись же!

Белецкий хотел что-то еще сказать, но промолчал, коротко кивнул, повернулся на каблуках и стремительно вышел.

Убедившись, что Белецкий отправился с поручением, Митенька зашел в оружейную комнату, выбрал из богатой коллекции огнестрельного оружия револьвер Лефоше, зарядил и сунул за пояс, прикрыв полой пиджака. Его план точно бы не понравился Белецкому, но был обдуман и взвешен, а значит, данного обещания Митенька не нарушал.

Молодой человек вышел из дома, поймал извозчика и пообещал ему заплатить в два конца, если тот поторопится. Целью поездки был особняк на Старой площади, где располагалась московская штаб-квартира Императорского Русского географического общества. В это время, как было известно Митеньке, там председательствовал в Картографическом комитете Константин Павлович Невольский.

Посетителей в присутствии не было. Митенька прямиком направился к кабинету Невольского и попросил доложить о своем визите. Константин Павлович вышел к нему и радушно приветствовал:

– Митенька! Рад вас видеть! Проходите, голубчик!

Невольский любезно провел юношу в кабинет, указал на кресло, а сам вернулся за огромный дубовый стол, заваленный кипой бумаг, среди которых красовались помпезные бронзовый писчий прибор в виде старинного парусника. Стены кабинета были завешаны картами, испещренными всевозможными пометками и исправлениями. За спиной Невольского висел парадный портрет государя.

Митенька садиться не стал. Он стоял перед Невольским, пытаясь унять колотившую его дрожь. Константин Николаевич продолжал рассыпаться в любезностях, но, заметив состояние молодого человека, оборвал себя на полуслове.

– Батюшки! Митенька! Да что с вами? Что случилось? – воскликнул он озабоченно.

Митенька, горло которого внезапно пересохло, туго сглотнул и глухо произнес:

– Мне все известно, Константин Павлович.

Невольский замер, пытливо рассматривая бледного, продолжавшего дрожать юношу.

– Я не понимаю, о чем вы изволите говорить, – отчеканил он.

– Все вы понимаете! – выкрикнул Митенька, и голос его сорвался на фальцет. – Вы безжалостно убили четырех человек! Как вы можете с этим жить? Вы убили мою мать и мою сестру и смели приходить в мой дом, изображая из себя друга и покровителя!

Невольский резко поднялся, выглянул в приемную и подал знак секретарю уйти. После плотно прикрыл дверь, присел на край стола и скрестил руки на груди.

– Так-с, молодой человек, извольте объясниться! Что вы себе позволяете! Вы белены объелись?! Что за вздор вы несете? – раздраженно спросил он.

Митеньке в эту краткую паузу кое-как удалось взять себя в руки.

– Константин Павлович, вы негодяй. Вам должно пойти в полицию с повинной, – сказал он уже ровно, глядя Невольскому прямо в глаза.

– Вот, значит, как? И в чем же мне следует повиниться? – Губы Невольского тронула снисходительная улыбка.

– В убийствах и в казнокрадстве.

При последнем слове Невольский вздрогнул, как от пощечины. Взгляд его сделался острее, по лицу пробежала судорога.

– Вы отдаете себе отчет, Митенька, какими обвинениями бросаетесь? – прошипел он.

– Еще как отдаю! И готов ответить за каждое слово!

– Вот даже как? – Улыбка Невольского сделалась совсем неприятной. – Ну так поведайте мне, что я такого, по-вашему, натворил.

– Извольте! – Митенька вдруг осознал, что все его волнение пропало, превратившись в жгучую ненависть и отвращение. – Десять лет назад вы совершили преступление: похитили часть денег, выделенных на экспедицию моего отца, и подделали финансовые отчеты. Проводящий ревизию Семин вскрыл аферу. Думаю, он пришел к вам со своим открытием. Вы каким-то образом отвели его подозрения от своей персоны, но унять желание Платона Юрьевича докопаться до истины вам не удалось. Семин рассказал о своих подозрениях известному своими журналистскими расследованиями публицисту Борэ. Тот, увидев во всем этом отличную возможность раздуть нешуточный скандал, затеял свою игру.

Григорий Дементьевич здраво рассудил, что доказательства преступления следует искать в бумагах моего отца, среди которых, в числе прочего, должна храниться бухгалтерия последней экспедиции. Чтобы получить доступ к документам, он попросил вас представить его в Милюкове, скорее всего, под предлогом сбора информации для написания статьи об исследованиях Алтая.

Своим рассказом про Яшмового Ульгеня вы подсказали Борэ отличный предлог беспрепятственно порыться в бумагах. Что касается Семина, то он каким-то образом прозрел и понял вашу роль в это истории. По неизвестной мне причине Платон Юрьевич решил препятствовать Борэ в поисках компромата. Возможно, хотел вас шантажировать, но мне приятнее думать, что он намеревался предложить вам возможность поступить по чести и во всем признаться. Он пришел в архив и стал просить Борэ отказаться от его затеи. Присутствующий при этом Белецкий, естественно, решил, что они спорят об Яшмовом Ульгене, ведь накануне Платон Юрьевич проявил такой бурный интерес к артефакту и его псевдомагическим свойствам.

Вы же на тот момент уже подозревали либо Семина, либо Борэ, либо их обоих, поэтому следили за ними и подслушали их разговор, суть которого, в отличие от Белецкого, поняли абсолютно верно. Ваше присутствие в архиве выдала хлопнувшая словно от сквозняка дверь, но сквозняки там никогда не гуляли, витрины могли побиться. А то, что это точно были вы, я знаю наверняка, потому что всех остальных в это время видел или слышал в других местах.

Уговорить журналиста Семин не смог и попытался самостоятельно проникнуть в архив и забрать документы. С этим ему опять не повезло. У дверей архива он столкнулся со мной.

Дальше подробностей я не знаю. Скорее всего, у вас состоялся разговор с Семиным. Думаю, поздно вечером, после спектакля, вы встретились на старой мельнице. Что там случилось, мне тоже неизвестно: может, это вы убили Семина, а может, произошел несчастный случай, который оказался вам на руку.

Возвращаясь в дом, вы проходили мимо флигеля. Увидели свет в окне и лестницу, а поднявшись по ней, застали в архиве Борэ. Возможность избавиться от опасного свидетеля, а то и от шантажиста, подставив на роль убийцы уже мертвого Семина, была идеальной.

Вы проломили голову Григорию Дементьевичу пресс-папье, потом разбили витрину, забрали Яшмового Ульгеня и спрятали орудие убийства. Картина получилась убедительной: помешавшийся Платон Юрьевич пробирается в архив за пресловутым божком, его застает Борэ, Семин убивает его проклятой статуэткой и сбегает, прихватив ее с собой. Однако для верности вы решили добавить ложных доказательств. На мысль вас навела книга с описанием ритуала очищения амулетов у сибирских язычников, которую вы подсунули в комнату Семина, заложив на нужной странице. Вернувшись на мельницу, вы выстроили безумный алтарь, используя все, что подвернулось под руку, в том числе портсигар Семина, который обнаружили в его пиджаке.

Ваш расчет оказался абсолютно правильным, все указывало на Платона Юрьевича, а, поскольку он погиб, дознание завершилось. Вы снова оказались в безопасности. Более того – Фортуна к вам благоволила! – матушка решила передать архив и коллекцию географическому обществу, назначив вас куратором. Теперь уже ничто не могло помешать вам добраться до компромата и уничтожить его. Все шло отлично, но тут матушка решила оставить документы последней экспедиции и разобрать их лично. Поняв, что вопрос нужно срочно закрыть раз и навсегда, вы подожгли архив.

Я знаю, что вы не желали смерти моей матери и сестры. Они оказались в загоревшемся архиве по роковой случайности. Но все равно их смерть на вашей совести! И я никогда вам этого не прощу!

Митенька замолчал. Все время, пока он говорил, Невольский стоял будто окаменев, не сводя глаз с рассказчика.

– Да-а, – протянул он, прерывая молчание, – вы меня поразили. И как вам только все это в голову могло прийти? Вам, Митенька, не картины, вам романы писать нужно.

Он оторвался от стола, несколько раз прошелся по кабинету, остановился напротив хранившего молчание Митеньки и спросил:

– Ну хорошо! Допустим – именно допустим! – что ваши измышления – правда. Что дальше? У вас есть хоть одно доказательство? Или вы просто так на основании каких-то своих умозаключений обвиняете меня в убийствах?

– Доказательств того, что вы убийца, у меня нет, но это ничего не меняет. Я знаю правду.

– Еще как меняет, милостивый государь! – Невольский ткнул пальцем Митеньке в грудь. – Без доказательств все ваши обвинения – пшик! Бред неуравновешенного мальчишки! Расскажи вы это кому-нибудь кроме меня, вас в сумасшедший дом упекут! Неужели вы думаете, что кто-то поверит, будто член совета Русского географического общества действительный статский советник Невольский – душегуб?

– Зато поверят, что он вор. – Митенька брезгливо отбросил руку Невольского, вынул из кармана фрагмент бюджетной справки Семина и протянул Константину Павловичу.

Невольский взял бумагу, вернулся за стол и, нацепив на нос пенсне, несколько раз внимательно прочел.

– Откуда это у вас? – спросил он наконец.

Голос его сделался каркающим, а взгляд – острым и злым.

– Вы волей случая заложили этим книгу, которую подсунули Семину.

Невольский с минуту что-то обдумывал, барабаня пальцами по столу, и наконец спросил, откинувшись на спинку кресла:

– Чего вы от меня хотите, Митенька? Зачем вы ко мне с этим пришли?

– Я хочу справедливости.

Невольский презрительно скривился.

– Сколько же вас развелось, правдолюбов! От вас все зло в этом мире! Если бы этот дурак Семин не раскопал историю одиннадцатилетней давности и не стал бы, как и вы, искать справедливости, сейчас все были бы живы: и он, и подлец Борэ, и ваши матушка с сестрицей. Много ли пользы он принес?

Митенька был потрясен.

– Так вы Семина во всех бедах вините?! Вы убили четырех человек, чтобы скрыть свой позор…

– Позор?! Ах позор, значит! Не вам судить, Митенька! Вы родились в роскоши и не знаете, что такое из бедности сирой пробиваться в люди. Ваш батюшка мог по экспедициям ездить, потому что женился на женщине с миллионным приданым. А я в кабинетах штаны просиживал, чтобы чин получить и на хлеб заработать! Деньги казенные украл? И что с того, что украл! Не я, так кто другой бы подсуетился, или потерялись бы эти деньги в наших российских бюрократических дебрях… Да будет об этом! Вы что-то там про справедливость говорили? Извольте объясниться без экивоков!

– Я требую, чтобы вы немедленно при мне написали признание!

– А с чего мне его писать? – Невольский разорвал полученный от Митеньки лист.

– С того, что порванная вами бумага лишь часть имеющегося у меня документа. Оставшегося и моих свидетельств будет достаточно, чтобы в отношении вас начали разбирательство о растрате.

– Это расследование ничего не даст! Я об этом позаботился, как только Платон Юрьевич мне все выложил.

– Я так не думаю! Будь это так, вы бы не стали рвать бумагу. Впрочем, я готов предложить вам другой вариант. Мы будем драться на поединке. Выбирайте оружие!

– Что?! – Невольский расхохотался. – Вы и впрямь думаете, что я с вами на дуэли драться буду? С мальчишкой-калекой! Не к лицу мне такими глупостями заниматься! Вы, Митенька, действительно не в своем уме!

При слове «калека» изувеченная рука Митеньки сжалась в кулак.

– Тогда пишите признание! Сейчас же!

С этими словами молодой человек вынул револьвер и направил на Невольского.

Константин Павлович замер. Потом его губы растянулись в улыбке, более похожей на оскал.

– Вы не сможете выстрелить, – просипел он.

– Хотите проверить?.. Пишите признание!

Невольский напряженно вглядывался в лицо Митеньки. Оно было сосредоточенным и пугающе спокойным, только глаза, обычно рассеянные и туманные, сверкали холодной непреклонной ненавистью.

– Хорошо! – согласился Невольский. – Я напишу.

Он взял ручку, макнул перо в чернильницу, но чистого листа бумаги под рукой не оказалось. Константин Павлович отложил ручку и открыл ящик стола.

Все дальнейшее произошло с головокружительной быстротой.

В руке Невольского оказался револьвер. Два выстрела грянули практически одновременно. Голова Константина Павловича неестественно дернулась, тело откинулось в кресле и обмякло. Посередине лба у Невольского зияла дыра.

«Больше некому меня Митенькой называть», – почему-то мелькнуло в голове Руднева, прежде чем он провалился в мутную звенящую черноту.

Всю дорогу до сыскного управления Белецкий терзался дурными предчувствиями и корил себя за то, что послушал Дмитрия Николаевича. К его несказанному облегчению, Терентьев оказался на месте. Сославшись на срочное дело, он попросил проводить себя к Анатолию Витальевичу безотлагательно. Сыскной надзиратель был удивлен неожиданным визитом.

– Что вас сюда привело, господин Белецкий?

– Меня послал Дмитрий Николаевич. Велел передать вам это лично в руки.

Терентьев быстро прочел.

– Что все это значит? – спросил он, недоуменно переводя взгляд на Белецкого и протягивая ему записку, в которой было всего два слова: «Убийца – Невольский».

– Я ничего не понимаю, – признался Белецкий и коротко рассказал о странном разговоре с Рудневым.

– Черт возьми! Мне это не нравится! – заволновался Терентьев. – Вы знаете, где найти Невольского?

– Знаю, он в это время всегда в географическом обществе, но я бы предпочел вернутся домой. Я беспокоюсь о Дмитрии Николаевиче, он…

– Я тоже как раз за него и беспокоюсь, – перебил Терентьев. – Едемте. Срочно!

Увлекая за собой Белецкого, сыщик кинулся к выходу.

– Вы думаете, он поехал к Константину Павловичу? – спросил Белецкий, когда казенная коляска сыскного управления сорвалась с места.

– Думаю. И лучше бы я ошибался!

– Значит, вы предполагаете, что Дмитрий Николаевич прав?

Терентьев покачал головой.

– Лучше бы и он тоже ошибался, но у меня сложилось впечатление, что Руднев на редкость проницательный молодой человек.

Остаток пути прошел в напряженном молчании.

При упоминании должности Терентьева дежуривший у подъезда географического общества швейцар засуетился и попытался задержать незваных гостей, но Анатолий Витальевич бесцеремонно отодвинул его в сторону.

Белецкий с Терентьевым взбежали по лестнице. В приемной Невольского не было никого, даже секретаря.

– Ну, значит без доклада, – буркнул сыщик.

И тут грянул оглушительный выстрел.

Едва не сбив друг друга с ног, Белецкий с Терентьевым ворвались в кабинет.

Его хозяин с простреленной головой сполз на сторону, сидя в своем кресле. Лежавшая на столе рука покойника сжимала револьвер.

Посреди кабинета ничком лежал Руднев тоже с револьвером в руке. Белецкий с Терентьевым кинулись к нему и перевернули на спину. Крови на нем не было.

– Слава богу! Целехонек! – выдохнул Терентьев.

Он поднял с пола рудневский револьвер и проверил барабан, потом подошел к столу Невольского, вынул оружие из руки убитого и покачал головой.

– Они стреляли друг в друга. Поэтому выстрел был такой громкий. Ваш воспитанник, к счастью, оказался расторопнее, и у Невольского руку увело, иначе с такого расстояния он бы не промахнулся.

В этот момент в кабинет заглянул перепуганный секретарь, вскрикнул и зажал рот руками.

– Полицию вызывай! – рявкнул на него Терентьев. – И не пускать сюда никого! Понял?

Секретарь молча кивнул и с проворством белки исчез за дверью.

Тут Руднев застонал и открыл глаза.

– Ага, очнулся!.. Ну и натворили вы дел, Дмитрий Николаевич! – Терентьев помог Белецкому поднять молодого человека на ноги, но при виде мертвого Невольского Руднев снова начал оседать. – Черт! Нужно вывести его отсюда!

Подхватив Дмитрия Николаевича под руки, они выволокли его в приемную и усадили на стул. Белецкий налил стакан воды и сунул его Рудневу в трясущиеся руки. Клацая зубами о стекло и расплескивая воду, Дмитрий Николаевич сделал пару глотков.

– Это Невольский всех убил, – заикаясь, проговорил он.

– Вполне возможно, но пока бездоказательно. А вот в том, что вы его убили, сомнений никаких! И этому есть два свидетеля. Вы понимаете, какие вас ждут неприятности? – Анатолий Витальевич был суров. – Я должен вас арестовать.

– Это невозможно! – воскликнул Белецкий.

– Еще как возможно! У вас, Дмитрий Николаевич, есть пять минут до прихода околоточного. Возьмите себя в руки и расскажите все, как было.

И Руднев все рассказал и про найденный документ, и про преступления в Милюкове, и про то, что произошло в кабинете Константина Павловича.

– Эти документы при вас? – спросил Терентьев.

Дмитрий Николаевич вынул из кармана остаток бумаг Семина и передал сыщику.

– Вот что, – сказал тот, бегло просмотрев бумаги, – я вам верю, Дмитрий Николаевич. И доводы мне ваши кажутся вполне убедительными, но лучше будет ситуацию упростить. Дело было так. Вы нашли компромат, пришли к Невольскому и потребовали объяснений. Он запаниковал, выстрелил в вас, вы защищались. Все ясно! Остальное останется между нами. Убийца мертв, доказательств его злодейств мы не найдем. Никому не нужно, чтобы вас заподозрили в убийстве из мести. Вы меня поняли? – Руднев обессиленно кивнул. – Вот и прекрасно! Господин Белецкий, увезите его домой. Можете воспользоваться моим экипажем. И, бога ради, не отпускайте его от себя ни на шаг до окончания разбирательства. Вы кажетесь мне человеком разумным, не чета господину Рудневу. Вечером я заеду к вам, чтобы снять официальные показания. Честь имею кланяться, господа!

В приемную московской штаб-квартиры Императорского Русского географического общества вошел молодой человек и сообщил секретарю, что его ожидает глава Западно-Сибирской комиссии генерал-майор Михаил Петрович Трубецкой.

Державшийся со спокойным достоинством юноша был одет в дорогой, ладно сидящий на его хрупкой фигуре костюм из добротного английского сукна. Правая его рука, несмотря на августовскую жару, была затянута в тонкую замшевую перчатку, на левой же руке перчатки не было. При себе молодой человек имел небольшой предмет, завернутый в черный бархат.

Секретарь проводил визитера к генералу Трубецкому без промедления.

– Благодарю, что нашли для меня время, ваше превосходительство, – произнес молодой человек после приветствия.

– Для сына Николая Львовича Руднева у меня всегда найдется время, – ответствовал генерал. – Что вас ко мне привело, Дмитрий Николаевич?

Руднев положил свой сверток на стол и развернул. В нем оказалась небольшая статуэтка резного камня, изображавшая языческого божка.

– У меня к вам огромная просьба, Михаил Петрович. Я знаю, что под вашим патронатом организовывается экспедиция в предгорный Алтай. Могли бы вы посодействовать тому, чтобы этот артефакт из коллекции моего отца был возвращен в Курайские земли и передан шаманам? Это Яшмовый Ульгень, изображение их верховного божества.

Трубецкой взял статуэтку, покрутил в руках, с интересом разглядывая, а после вопросительно воззрился на Руднева.

– Вы выполняете волю отца или это ваше желание?

Дмитрий Николаевич не ответил. Не настаивая на своем вопросе, генерал перевел разговор в другое русло:

– А не хотите ли вы, молодой человек, сами в экспедицию поехать? Готов дать вам протекцию. В вашем возрасте самое время начинать карьеру исследователя.

Дмитрий Николаевич покачал головой.

– Благодарю вас, Михаил Петрович, но я выбрал для себя иной путь. Подал заявление в университет на юридический факультет.

– Стало быть, по судейской или дипломатической части служить хотите. Что ж, дело тоже достойное, хоть как по мне, так пресное. Если передумаете, обращайтесь. А просьбу вашу выполню, Яшмовый Ульгень вернется на Алтай, как вы того желаете. Рад был познакомиться!

Трубецкой протянул Дмитрию Николаевичу руку, и тот, слегка замешкавшись, пожал ее, не снимая перчатки.

На улице перед зданием Общества Руднева дожидался Белецкий. При виде возвращающегося молодого человека он хотел остановить извозчика, но Дмитрий Николаевич подал знак, что желает пройтись пешком.

Не спеша, они шли по Ильинке, мимо Красной площади, Покровского собора и спустились по Васильевскому спуску к набережной. Все это время между ними не было произнесено ни единого слова.

Молчание прервал Белецкий.

– От отца Иннокентия сегодня пришло письмо. Я не стал вас на этот предмет утром отвлекать. Он пишет, что ваше предложение богоугодно, но очень щедро, и поэтому он просит вас еще раз обдумать свое решение. Ему не хотелось бы воспользоваться вашим душевным порывом, причиной которого могут быть известные печальные события.

– Я не намерен менять своего решения, Белецкий. Так и отпиши.

– Дмитрий Николаевич, подумайте еще раз! Вот так расстаться с Милюковом! Ведь там все ваше детство прошло!

Руднев покачал головой.

– Мы это уже много раз обсуждали. Ты же понимаешь, я туда вернуться не смогу, продать тоже не решусь. Что же ему пропадать? Разве идея с детским приютом тебе не нравится?

Белецкий вздохнул.

– Мне, сказать по чести, не знаю, но вот Александре Михайловне и Софье Николаевне точно бы понравилась, – сказал он с печальной улыбкой.

– Вот и хорошо! Отец Иннокентий – человек достойный, он все сделает как надо. Ты мне сам говорил, что человеку пристало смотреть вперед, и неправильно, если animus quod perdidit optat, atque in praeterita se totus imagine versat.[33]

– Что же, воля ваша, сегодня же отпишу, – смирился Белецкий и, помолчав, уже совсем другим, бодрым тоном добавил: – А еще вам пришел ответ из университета. Вы приняты, и через две недели начнутся занятия. Поздравляю вас. Вы, Дмитрий Николаевич, теперь студент.

С самого утра день был особенный. Бывают же такие замечательные дни, когда все ладно и весело, думалось Катерине, и солнышко светит, и маменька с батюшкой не ворчат, и волосы ну просто чудо как хорошо удалось уложить с первого раза. Последнее, нужно отметить, было особенно важно в свете предстоящего грандиозного события.

Катерина Лисицына улыбнулась своему отражению, хлопнула в ладоши и закружилась по комнате. Это ничего, что она вот так, словно девчонка неразумная, скачет. Никто же не видит!

Разрумянившаяся и слегка запыхавшаяся Катерина плюхнулась на пуфик перед туалетным столиком, показала отражению язык, рассмеялась, а потом сделала серьезное лицо. Примерила так и сяк. Лучше всего получалось, если слегка поджать губку и нахмурить брови, так лицо ее становилось взрослее. Ах, жалко, что она не носила очков! Да еще бы бледности добавить и избавиться от этого невозможного румянца! И волосы! Ох уж эти волосы! Ну что прикажете делать с этой светло-русой косой толщиной в руку и длиной по пояс? Как бы хорошо было подстричься коротко, до плеч, по французской моде! Да разве батюшка с маменькой позволят? Уж очень у них старомодные взгляды! Не то что у Катерины.

Катерина Лисицына, девица восемнадцати лет от роду, дочка коллежского асессора при почтовом ведомстве, была барышней прогрессивной и образованной. Закончив гимназию, она учинила бунт и поступила на высшие курсы для женщин при Московском университете. Родители, правда, сопротивлялись недолго, рассудив, что студенты – люди неженатые, некоторые даже при деньгах, а это открывало неплохие перспективы для барышни из приличной семьи, но без особого приданого.

Катерине все эти матримониальные идеи казались отсталым мещанством, и все же мысль о том, что сегодня на открытой лекции профессора Строгонова она будет присутствовать вместе со студентами юридического факультета, заставляло ее сердце приятно трепетать. Нет, конечно, не оттого, что она окажется в таком многочисленном мужском обществе, а от возможности быть на равных со всеми этими мужчинами.

Катерина еще раз примерила серьезное выражение лица и постаралась потщательнее его запомнить. Потом достала из шкатулки старинную бабушкину камею – единственную свою драгоценность – и прикрепила к кружевному воротнику. Получилось вполне благородно, жаль только, что воротник был маменькой вязан, а не в галантерее куплен.

Тихонько, чтобы не услышала маменька, бранящаяся с кухаркой на кухне, Катерина прошмыгнула в прихожую, надела короткую потертую каракулевую шубку, повязала пуховый платок поверх каракулевой же шляпки, ухватила муфту и выскочила на улицу.

От Китай-города до Моховой по заснеженной Москве идти было, конечно, не близко, но тратить денег на извозчика не хотелось. Торопливо семеня и то и дело поскальзываясь на припорошенной наледи, Катерина за полчаса добралась до Татьянинской церкви, где должна была встретиться со своей подругой и сокурсницей Зинаидой Линд.

Разумеется, Зинаида уже была на месте и ждала подругу, нетерпеливо посматривая вдоль улицы и зябко притоптывая.

Катерина считала себя пусть и симпатичной, но внешности прозаичной, самой что ни на есть среднерусской, а вот Зинаида, по ее мнению, была истинной красавицей: высокая, стройная, с благородным бледным лицом, в чертах которого ясно отпечаталась нездешняя красота – огромные миндалевидные глаза медово-карего цвета, черные брови вразлет, четко очерченные коралловые губы и дивные темные-темные волосы, пышные и мелко вьющиеся. Даже имя у подруги было не в пример банальной «Екатерине». Шутка ли, дочь Зевса!

– Ах, Катенька, милая, что ты так долго! Я вся продрогла! – Подруга ухватила Катерину за локоть и увлекла за собой. – Мы же опоздаем!

Барышни вбежали в здание университета. Седой и вечно хмурый швейцар Кондратий Емельянович посмотрел на курсисток с неодобрением. За сорок лет службы он всего насмотрелся и к выходкам господ студентов привык, но вот барышни в храме науки были, по его мнению, явлением недопустимым. И без них молодые господа куражились почем зря и учиняли всякие безобразия, но одно дело пьянки, драки да дебоши среди молодых людей и совсем другое, когда в обществе оказываются юные девицы. Тут уже, понятно, совсем иные ажитации возникают и страсти могут вскипать нешуточные.

Барышень хмурый прием не смутил. Приняв благопристойный вид, они важно спросили, как пройти к аудитории, где профессор Строгонов будет читать лекцию, Кондратий Емельянович брюзгливо разъяснил и долго потом еще что-то угрюмо ворчал вслед гордо поднимающимся по лестнице шерочке с машерочкой.

Лекции профессора Строгонова по истории развития современного общества пользовались у студентов огромной популярностью. Михаил Петрович Строгонов вообще был в студенческой среде фигурой легендарной. Почитали его за прогрессивность и радикализм суждений, а еще пуще за бесконечные конфликты с руководством университета, из которых Строгонову неизменно удавалось выходить триумфатором.

Вот и сегодня аудитория, где читалась открытая лекция, была забита до предела. Студенты сидели на скамьях и ступенях, стояли, подпирая стены и забивая проходы. Отдельной стайкой в дальних от монументальной кафедры рядах расположилась группа курсисток. Было их немного, не более дюжины, но их присутствие вызывало у мужчин неприкрытый интерес.

Войдя в аудиторию, Зинаида поднялась на цыпочки, вгляделась в первые ряды и приветственно помахала рукой статному молодому человеку, моментально вскочившему и кинувшемуся навстречу подругам. Проталкивающимся сквозь гудящую толпу старшекурсником был близкий знакомый Зинаиды, без малого жених, Петр Семенович Кормушин, мощный, широкоплечий, фигурой более похожий на гренадера, нежели на студента, с огненно-рыжей, слегка всклокоченной шевелюрой и веселым открытым лицом, усыпанным веснушками. Рядом с античной Зинаидой смотрелся он крайне странно.

– Зинаида Яковлевна! Екатерина Афанасьевна! Наконец-то! Мы тут для вас места заняли, – радостно приветствовал он подруг и, пробившись наконец к подругам, галантно склонился над рукой Зинаиды. – Пойдемте со мной, только не отставайте.

Курсистки пристроились в кильватере Кормушина и под прикрытием его мощной спины без помех прошли к первым рядам. Несколько остряков отпустили в адрес барышень едкие замечания, но Петр Семенович так на них зыркнул, что шутники разом стушевались.

Общество, поджидавшее курсисток, помимо Кормушина состояло из еще двух человек. С первым, Арсением Акимовичем Никитиным, Катерина была знакома. Этот товарищ Кормушина по факультету, застенчивый долговязый молодой человек, был близорук и потому постоянно носил маленькие круглые очки в тонкой оправе. Катерине мужчины в очках очень нравились, поскольку, по ее твердому убеждению, они умнее и интереснее прочих. Арсений Акимович же нравился ей особенно, более всего тем, что и сам проявлял к Катерине благородный интерес. Правда, по мнению прогрессивной Катерины, держался он уж слишком скромно и ухаживать пытался как-то по-старомодному.

Кормушин с Никитиным были не просто сотоварищами, но и членами одного студенческого кружка. По официальной версии, кружок тот имел исключительно научный характер, членов его интересовали вопросы становления и развития римского права, однако на деле – об этом по большому секрету рассказала подруге Зинаида – студенты в нем обсуждали вопросы политические, за которые можно не то что из университета вылететь, но и на каторгу пойти. Сказать по правде, ни Кормушин, ни Никитин на революционеров не походили, но, как думалось Катерине, исключительно по причине конспирации.

Третьего студента в компании Екатерина не знала. Был он ах как хорош! Молодой человек выделялся благородной статью и гордой осанкой, хотя рост имел немного ниже среднего, а телосложение хрупкое. Лицо его, обрамленное чуть более длинными, чем требовала мода, волосами цвета холодного золота, отличалось античной правильностью и тем задумчиво-меланхолическим выражением, что особенно пристало натурам романтического склада. Огромные серые глаза незнакомца смотрели рассеянно и туманно, и от этого взгляда у Катерины приятно защемило сердце. Особую таинственность образу молодого человека придавала замшевая перчатка, плотно облегающая правую руку.

– Позвольте вам представить, дамы, Дмитрия Николаевича Руднева. Лучший студент нашего курса, но страшный зануда, – отрекомендовал товарища Кормушин.

Руднев улыбнулся и поклонился барышням, улыбка у него тоже оказалась очаровательной.

– Для меня большая честь познакомиться с вами. – Не снимая перчатки, он несколько церемонно пожал курсисткам кончики пальцев.

Взгляд его при этом вдруг утратил свою туманность, сделавшись внимательным и цепким. Сперва он пробежался по лицу и фигуре Зинаиды. Катерина уже привыкла, что подруга всегда вызывала у мужчин больший интерес, чем она, и даже почти не ревновала, ну разве что самую малость. После же взгляд Руднева остановился на ней, отчего она смутилась и залилась румянцем.

Неловкую ситуацию спасло появление профессора. Зал еще пуще загудел, раздались аплодисменты, слушатели расселись по местам.

Как и следовало ожидать, Строгонов был великолепен. По завершении лекции студенты и курсистки приветствовали своего кумира стоя и долго аплодировали. Из толпы летели возгласы: «Браво!», «Строгонова в ректоры!», а кто-то даже выкрикнул: «Долой самодержавие!», но эту крамолу тут же погасил сам профессор, бросив гневный взгляд в ту сторону, откуда прилетел революционный призыв.

Катерина с подругой вышли на улицу в сопровождении трех своих рыцарей. Кормушин с Никитиным бурно спорили, обсуждая один из тезисов Строгонова. Зинаида также пыталась участвовать в разговоре, но поскольку молодые люди не смели прямо высказываться против мнения барышни, дискуссия постоянно сбивалась с такта и более походила на птичий переполох.

Руднев интереса к спору не проявлял, как, впрочем, и Катерина, которой и сам предмет спора казался то ли очень уж сложным, то ли абсолютно нелепым.

– Вам было неинтересно на лекции? – спросила Катерина молчаливого молодого человека.

– Нет, отчего же. Очень даже интересно. А вам?

Катерине показалось, что уголки губ Дмитрия Николаевича дрогнули, скрывая улыбку, и это ее разозлило.

– Конечно, интересно! А вы, видимо, считаете, что для женщины социальные вопросы сложны? Что женская функция в обществе ограничивается ведением домашнего хозяйства и воспитанием детей?!

– Что вы! – Руднев был явно обескуражен атакой. – Ничего такого я не считаю! Напротив, на мой взгляд, современному обществу как раз очень не хватает активной женской позиции. Но, должен признаться, видеть на лекциях женщин пока все-таки непривычно. Особенно таких… Таких, как вы, Екатерина Афанасьевна.

Катерина с изумлением заметила, что Руднев смутился и покраснел, она и не могла предположить за ним такой способности.

– Как я? – кокетливо спросила она. – Что вы имеете в виду?

– Вы очень милая, – ответил Дмитрий Николаевич после неловкой паузы. – По моим наблюдениям, социальными проблемами чаще интересуются женщины… менее привлекательные… или инфернальные.

– О! Так вы большой знаток женской типологии? – Катерина продолжала забавляться, но откровенно провокационный вопрос на этот раз Руднева не смутил.

– Да, – пожал он плечами, – конечно, я же художник.

– Художник?

Романтический герой открывался с новой, не менее привлекательной стороны. Однако продолжить столь занимательную для Катерины беседу им не удалось. Ее прервало появление мрачного вида молодого человека, очень худого и сутулого, в потертой студенческой шинели, с намотанным поверх длинным полинялым шарфом крупной вязки. У сутулого было узкое аристократическое болезненно бледное лицо и лихорадочно блестящие темно-карие глаза. Из-под форменной фуражки выбивались длинные волосы цвета воронова крыла. Было в этом незнакомце что-то демоническое и необъяснимо притягательное.

Катерина заметила, что лицо Руднева сперва нахмурилось, а потом будто окаменело. Барышня сразу же списала такую реакцию на несомненную зависть красавчика к очевидному превосходству вновь пришедшего. Кормушина и Никитина появление сутулого, напротив, обрадовало. Они обменялись рукопожатиями, Руднев же заложил руки за спину, избежав тем самым приветственного ритуала.

– Екатерина Афанасьевна, Зинаида Яковлевна, разрешите вам представить: Григорий Алексеевич Рагозин, – засуетился Никитин. – Григорий, это те две слушательницы курсов, о которых мы тебе рассказывали. Они приходили на лекцию Строгонова.

Рагозин смерил барышень бесстрастным ледяным взглядом и пожал им руки совсем по-мужски.

Этот уж ни при каких обстоятельствах не станет краснеть, подумалось Катерине, на которую взгляд Григория Алексеевича произвел просто-таки гипнотическое действие.

– Григорий Алексеевич – один из основателей нашего кружка, – пояснил Кормушин и, обращаясь к Рагозину, спросил: – А ты, Григорий, почему на лекцию не пришел?

– Занят был, – сухо ответил Рагозин таким тоном, что Катерина сразу уяснила: занят он был чем-то чрезвычайно важным и невероятно опасным. – Я, собственно, за вами пришел. У нас изменились обстоятельства. Вы готовы прямо сейчас пойти со мной? – Рагозин в упор смотрел на Кормушина и Никитина, Руднева же полностью игнорировал. – Если Зинаида Яковлевна желает, она может к нам присоединиться.

Зинаида просияла. Екатерина онемела от обиды. Никитин засуетился. Нервно снимая и надевая очки, он в нерешительности переминался с ноги на ногу.

– Я… Я конечно… Но мне нужно Екатерину Афанасьевну проводить… – пробормотал он неуверенно.

Ему на помощь пришел Руднев.

– Если Екатерина Афанасьевна не против, я почту за честь проводить ее, – вызвался он учтиво.

Не видя для себя иного достойного выхода из сложившейся ситуации, Катерина взяла Руднева под руку.

– Вы очень любезны, Дмитрий Николаевич, благодарю вас!

Садясь в извозчичьи сани, Катерина едва не плакала от досады. В другой раз она была бы счастлива проехаться в обществе столь привлекательного и приятного молодого человека, но сейчас ее снедала обида оттого, что демонический Рагозин не позвал ее с собой, а еще более оттого, что красавица Зинаида удостоилась его приглашения.

Руднев же то ли не понимал переживаний Катерины, то ли делал вид, будто не понимает. Всю дорогу он пытался развлекать ее пустячными разговорами, а прощаясь, заявил, что был бы счастлив написать ее портрет в образе Королевы мая. Кем была эта самая королева, Катерина не знала, но предложение Руднева заметно поправило ей настроение, и она снисходительно пообещала над ним подумать.

Через несколько дней Катерина с подругой снова встретились с тремя студентами, с которыми слушали лекцию Строгонова. Молодые люди поджидали курсисток возле здания Высших курсов на Малой Царицынской, чтобы вместе пройтись до Девичьего поля, где еще не убрали постройки рождественского городка.

После давешнего происшествия отношения между подругами стали несколько натянутыми. Зинаида, будто назло подруге, ходила с каким-то чрезвычайно взволнованным и загадочным видом, а иной раз хватала Катерину за руки и жарко шептала:

– Ах, Катенька! Если бы я только могла тебе все рассказать!

Эта экзальтация Катерину страсть как раздражала. Она не сомневалась, что рассказать Зинаиде на самом-то деле нечего, и та просто рисуется.

Еще пуще Катерина сердилась на своего незадачливого ухажера Арсения Акимовича Никитина, и если достойного ответа подруге она найти не могла, то уж его-то знала, как проучить. Едва лишь молодые люди встретились, безжалостная мстительница, демонстративно игнорируя Никитина, взяла под руку Дмитрия Николаевича и была с ним всю прогулку невероятна мила и оживлена. Наблюдавшего за этим Арсения Акимовича бросало то в жар, то в холод. Попеременно краснея и бледнея, он всячески пытался переключить внимание Екатерины Афанасьевны на свою персону, но та его будто и вовсе не замечала.

Последний смертельный удар мадмуазель Лисицына нанесла, когда молодые господа сажали барышень в сани.

– Я подумала над вашим предложением, Дмитрий Николаевич, – мило прощебетала она, посматривая краем глаза на совсем уже сникшего Никитина. – Я готова вам позировать. У меня есть время в субботу после лекций. Вам это подойдет?

Арсений Акимович застыл в онемении, а Руднев, вовсе этого и не заметив, поблагодарил Екатерину Афанасьевну, подтвердив, что в субботу будет ждать ее в своей мастерской в особняке на Пречистенке.

Едва увозившие барышень сани скрылись за поворотом, Никитин шагнул на Руднева, сжимая кулаки и гневно сверкая стеклами очков. Обычно застенчивое лицо Арсения Акимовича перекосилось от ярости и пошло пунцовыми пятнами. От неожиданности такой метаморфозы Руднев аж отшатнулся.

– Вот, значит, как?! – срывающимся голосом выкрикнул Никитин. – Она вам, Дмитрий Николаевич, позировать будет?!

– Господи, Арсений! Да и что с того? – До Руднева начала доходить двусмысленность возникшей ситуации. – Ничего такого между мной и Екатериной Афанасьевной нет! У нее просто типаж…

– Типаж?! Вот это как называется?

Дмитрий Николаевич не привык, чтобы на него шли с кулаками, да еще и орали, и потому тоже начал выходить из себя.

– Арсений, угомонись! – резко прикрикнул он на товарища. – Твои подозрения оскорбительны в первую очередь для Екатерины Афанасьевны!

– Господа! Господа! – попробовал вмешаться Кормушин. – Прекратите! Что вы, право, из-за пустяка!

– «Пустяка»! – окончательно взбесился Никитин. – Вопрос чести, по-вашему, – пустяк? Дмитрий Николаевич, я вас вызываю! Выбирайте оружие!

– Дмитрий! – воскликнул теперь уже не на шутку встревоженный Кормушин. – Не вздумай! Он не в себе! Ты же видишь!

– Арсений, я не буду с тобой драться. – Руднев попытался уйти, но Никитин удержал его за руку.

– Ты трус! – выкрикнул он.

– Прекрати, тебе говорю! – Дмитрий Николаевич сбросил руку товарища и, уже обращаясь к Кормушину, попросил: – Петр, уведи его от греха домой, пока он еще что-нибудь не вытворил!

Но Никитин сдаваться не собирался.

– Если ты откажешься драться, Дмитрий, я всем расскажу, что ты трус!

Руднев пожал плечами.

– Рассказывай, что хочешь, драться я не буду. – Дмитрий Николаевич начал терять терпение. – Да и что с тобой драться, Арсений! Ты ни стрелять, ни фехтовать не умеешь!

Кормушин ухватил Никитина под руку, стараясь увести.

– Арсений! Арсений, да будет тебе! Пойдем!

– Что здесь у вас происходит, господа? – Неожиданно прозвучавший вопрос заставил всех троих на мгновение замереть.

В сумбуре происходящего никто из них не заметил, как подошел Григорий Алексеевич Рагозин. Он стоял напротив спорщиков, ехидно улыбаясь.

– Вижу, у вас небольшая размолвка?

– Он отказывает мне в сатисфакции! – выкрикнул не помнивший себя от ревности Никитин.

– Арсений, прекрати! – в отчаянии взмолился Кормушин, понимая, что теперь ситуация имеет все шансы окончательно выйти из-под контроля. – Григорий, помоги мне его угомонить!

– Отчего же? Разве благородный человек не вправе требовать удовлетворения? – Рагозин, не мигая, словно рептилия, смотрел на Руднева холодными жестокими глазами.

– Не вмешивайтесь, Григорий Алексеевич, – тихо, но очень твердо потребовал Руднев.

Дмитрий Николаевич терпеть не мог Рагозина.

История, положившая начало их вражде, произошла на первом году обучения Руднева. Рагозин, учившийся на медицинском, к тому времени ходил в студентах уже третий год. Как-то на студенческой пирушке Григорий Алексеевич зло пошутил над одним из молодых студентов, одногодком Руднева, с которым тот в определенной мере приятельствовал. Оскорбленный публичной насмешкой, молодой человек вызвал Рагозина на дуэль, а Руднева пригласил быть секундантом.

Григорий Алексеевич выбрал поединок на пистолетах, и все думали, что, как это обычно случалось на студенческих дуэлях, оба выстрелят в воздух и на том история закончится. Приятель Дмитрия Николаевича и впрямь стрелял в сторону, а вот Рагозин – нет. С десяти шагов, с которых он как опытный стрелок никак не мог промахнуться, Григорий Алексеевич безжалостно прострелил безоружному противнику сердце.

Поскольку инцидент разбирался на совете университета, историю удалось замять, представив дело как несчастный случай. Рагозина, сына высокопоставленного чиновника, исключили с правом восстановления через год, его секунданта, замешанного уже не в первой скандальной истории, исключили насовсем, а Рудневу сделали предупреждение.

Постепенно страсти улеглись. Формально происшествие было дуэлью, что не исключало возможности смертельного исхода, но Руднев искренне считал Григория Алексеевича убийцей, избежавшим заслуженного наказания по недосмотру небесной канцелярии и халатному попустительству земного суда. Он всей душой презирал Рагозина и демонстративно избегал любого общения с ним.

– Не вмешивайтесь, господин Рагозин, – повторил Руднев. – Это вас не касается.

– Отчего же? Правила чести позволяют одному человеку ответить за другого. Вас, как я услышал, останавливает то, что вы владеете оружием лучше Арсения Акимовича? Благородно! Но я-то, надеюсь, дерусь не хуже вашего? Мой вызов вы примете?

– Подите вон, – процедил сквозь зубы Руднев. – Я не стану марать руки о мерзавца, убившего безоружного человека. Дуэли для людей чести, а вы заслуживаете смерти на каторге.

Кормушин и опамятовавшийся Никитин замерли, не зная, как остановить неминуемое.

Рагозин замахнулся, намереваясь влепить Рудневу пощечину, но тот проворно перехватил взметнувшуюся руку и стиснул с неожиданной для своей хрупкой комплекции силой.

– Считайте, что вызов принят, – проговорил он, продолжая сжимать пальцы до тех пор, пока наглая улыбка не сползла с лица Григория Алексеевича, сменившись гримасой боли. – Да только обычного поединка вы не заслуживаете. Я сообщу, где и когда вы расплатитесь за свою подлость.

Он выпустил руку Рагозина и, не сказав более никому ни слова, пошел прочь.

Тем временем, катаясь с подругой по заснеженной Москве, Катерина кусала от досады губы. Она-то надеялась, что, услышав про предстоящий ей портретный сеанс, подруга изведется от зависти и засыплет ее вопросами, но Зинаида молчала, погруженная в себя.

Пришлось Катерине брать инициативу в свои руки:

– А ты знала, что Дмитрий Николаевич рисует? – начала она издалека.

Зинаида неопределенно пожала плечами. Пришлось усилить наступление.

– Представляешь, он сказал, что желает нарисовать меня в образе Королевы мая.

Зинаида вздрогнула, выходя из задумчивости.

– В каком образе?

– Королевы мая.

– А, это что-то из рыцарских романов, кажется?

Катерина уверенно согласилась, хотя по-прежнему про Королеву мая ничего не знала.

– Да! Это так романтично! Как думаешь, а тебя бы он как нарисовал? Наверное, изобразил бы роковой женщиной! Такой, как царица Савская. Или нет! Как Саломея!

Зинаида вскрикнула, прикрыв рукой рот.

– Почему Саломея?

– Если тебе не нравится, не нужно Саломею, – поспешила успокоить подругу Катерина, не ожидавшая такой реакции. – Можно Есфирь.

Новое предложение только усугубило ситуацию. Глаза Зинаиды наполнились слезами, она задрожала.

– Зиночка, милая, да что с тобой?

– Ах, Катенька! – прошептала Зинаида. – Если бы я только могла тебе все рассказать! Это такой невероятно тяжелый груз! Но я не смею, я дала клятву!

Разрыдавшись, Зинаида кинулась на грудь растерянной подруги, которая, позабыв обиды, всю оставшуюся дорогу пыталась ее утешить.

После неприятной сцены на Девичьем поле отношения между Рудневым и Никитиным сделались натянутыми. С одной стороны, Арсения Акимовича продолжала терзать лютая ревность, с другой – он чувствовал себя виноватым в инциденте с Рагозиным. Неизвестно, чем теперь все может закончиться. Дмитрий же Николаевич злился на беспочвенные обвинения Никитина и терзался тем, что беспочвенность их, если разобраться по чести, даже для него самого была под большим вопросом. Про Рагозина он не думал, хотя в душе от всего происшедшего осталось мерзкое брезгливое ощущение.

Чем ближе была суббота, тем радостнее становилось у Руднева на душе. Под конец он и вовсе перестал терзаться угрызениями совести, успокоив себя тем, что, во-первых, ничего сомнительного в его предложении Екатерине Афанасьевне нет, а во-вторых, она барышня абсолютно свободная и самостоятельная.

Что же до самой Катерины, она ждала субботу с трепетным волнением. Ей, конечно, приходилось слышать про натурщиц, позирующих перед художниками даже в обнаженном виде, но она была уверена, что Руднев – человек, несомненно, благородный и тактичный – ничего такого скандального предложить не посмеет. Впрочем, с другой стороны, думалось ей, а почему бы и не обнаженной? Все эти условности – пошлость и мещанство! Прогрессивная женщина должна гордиться своим телом и не скрывать его, если речь идет о высоком искусстве.

Благоразумно решив, что маменьке и батюшке знать о ее планах совсем необязательно, Катерина соврала родителям, будто идет к подруге, и в назначенный час пришла к особняку на Пречистенке.

Ее встретил высокий и худой человек лет тридцати. На нем был безукоризненно сидящий темный строгий костюм, из-под которого выглядывали белоснежные манжеты и воротничок, настолько накрахмаленные и отглаженные, что казались сделанными из алебастра. Аскетичное лицо незнакомца имело абсолютно бесстрастное выражение, зеленоватые глаза смотрели строго.

– Екатерина Афанасьевна? – спросил он ледяным тоном, придирчиво осмотрев ее с ног до головы.

Стушевавшаяся Катерина робко кивнула.

– Извольте пройти за мной. Дмитрий Николаевич ожидает вас в мастерской.

Незнакомец стремительно провел ее через дом, нимало не заботясь, поспевает она за ним или нет. Молча распахнув перед барышней дверь мастерской, суровый провожатый жестом пригласил ее входить и тем же быстрым шагом удалился.

До этого момента Катерине никогда не случалось бывать в мастерской художника. Она замерла, с интересом разглядывая непривычную обстановку.

По стенам стояли и висели полотна, одни законченные, другие нет. Сюжеты на них были необычные, но очень волнительные. Чаще всего встречались портреты женщин во всяких сказочных или мифических образах: нимфы, русалки, чародейки, античные красавицы. Еще были картины с рыцарями, обычно либо сражавшимися с какой-нибудь нечистью, либо задумчиво взирающими куда-нибудь вдаль. На самом большом, едва начатом полотне, воин в золотых доспехах вел неравную схватку с огнедышащим драконом. Катерина сперва подумала, что это – Георгий Победоносец, но потом обратила внимание, что рыцарь сражается не копьем, а мечом, и поняла, что ошиблась.

– Екатерина Афанасьевна, здравствуйте! Рад, что у вас нашлось время прийти. – Хозяин мастерской вышел навстречу Катерине, радостно улыбаясь. – Вы не передумали?

Разве же она могла передумать? Очарованная улыбкой Дмитрия Николаевича, Катерина решила, что теперь уже не откажется даже от самого смелого художественного эксперимента.

Выглядел Дмитрий Николаевич под стать романтической атмосфере своих картин. На нем не было ни жилета, ни сюртука, а лишь свободная холщовая блуза с широким воротом, вся в пятнах от краски. Левый рукав блузы был засучен до локтя. Правый рукав, напротив, – низко спущен, а кисть скрывала заляпанная краской темная перчатка. Катерине эта перчатка казалась очень романтичной и волнующей деталью. Интересно, подумала она, он специально ее носит, чтобы таинственности напустить? Нужно будет как-нибудь деликатно выяснить.

Руднев проводил Катерину к простому деревянному стулу с высокой спинкой, за которым располагалось холщовое полотнище, натянутое на грубо сколоченную раму. Усадив барышню, он накинул ей на плечи полупрозрачную золотистую ткань и задрапировал красивыми складками.

– Я могу попросить вас распустить волосы и обнажить руки? – спросил Дмитрий Николаевич, нимало не смущаясь. Видимо, под воздействием творческого вдохновения щепетильность в нем полностью пропадала.

Катерина вспыхнула, залившись румянцем, и торопливо, не глядя на Руднева, сперва расстегнула манжеты блузки и поддернула рукава, а после вынула из прически шпильки. Золотистый каскад волос рассыпался по плечам и груди. Катерине до этого момента никогда не случалось оказаться перед мужчиной непричесанной, потому взглянуть на Руднева она не решалась. Впрочем, Дмитрий Николаевич в лицо ей тоже не смотрел.

– У вас восхитительные волосы! – восторженно произнес он, но слова эти комплиментом не прозвучали: с такой же интонацией люди восторгаются рассветом или цветком.

– Вы так считаете? – Уязвленная и осмелевшая Катерина решила, что нужно, пожалуй, вывести Дмитрия Николаевича из творческой сосредоточенности. – А мне бы хотелось их обрезать покороче. Длинные волосы – это так старомодно!

Похоже, слова ее и впрямь вернули Руднева в область земного общения, по крайней мере он деликатно убрал руки от ее волос, которые перед тем художественно раскладывал по плечам.

– Да что вы, Екатерина Афанасьевна, красоту такую обрезать! – воскликнул он, но теперь в нем чувствовалось легкое смущение. – Вы ведь не против с распущенными волосами позировать? – запоздало уточнил он.

– Отнюдь, – окончательно осмелела Катерина. – Это очень интересно!

Дмитрий Николаевич несколько секунд еще пребывал в неловкости, но творческий запал быстро к нему вернулся, и он снова забыл о церемониях.

Придирчиво осмотрев выставленную композицию, художник несколько раз попросил свою модель сменить позу, переложил драпировку, волосы и наконец велел по возможности не двигаться. После же произошло совсем для Катерины неожиданное и чудесное. Руднев принес корзину, полную цветов – нежно-кремовых чайных роз и каких-то невиданных мелких цветочков, ярко-малиновых, напоминавших танцовщиц в балетных пачках. Дмитрий Николаевич принялся крепить цветы к волосам Катерины и к драпировке.

– Какая прелесть! – восхищенно воскликнула она. – Откуда у вас в январе цветы?

– Розы в оранжерее куплены, а фуксии из аптекарского огорода. Знакомый с медицинского помог раздобыть.

– Фуксии? Никогда таких не видела!

– Это очень популярные в Англии цветы. Там их подле домов растят. В Англии таких зим, как у нас, не бывает, и фуксии цветут практически круглый год. В Москве их только в оранжереях да комнатах встретить можно… Вам удобно? Хорошо. Я сделаю несколько набросков в альбоме, а после уже на холсте начну писать. Постарайтесь не двигаться. Когда устанете, скажите.

– А разговаривать можно? – торопливо спросила Катерина.

– Конечно, – улыбнулся своей обворожительной улыбкой Руднев.

Он взобрался на высокий табурет и принялся делать наброски в альбоме.

– У вас тут столько женских портретов, – кокетливо начала Катерина. – Вы, наверное, часто с натуры рисуете?

– Нет, – возразил Руднев, не отрываясь от своего занятия. – Я чаще пишу по памяти. Иногда в художественные классы хожу, чтобы с натуры зарисовки делать.

– Неужели я первая, кого вы вот так рисуете?

– Ну, не первая… – тему развивать Руднев не стал.

– Почему же вы захотели меня нарисовать? Почему, например, не мою подругу Зинаиду? У нее такая необычная красота!

– Да, пожалуй, – бестактно согласился Дмитрий Николаевич, – но вас рисовать интереснее. В отличие от Зинаиды Яковлевны, у вас в лице есть необыкновенная живость. А у нее лицо красивое, но бесстрастное.

Комплимент, если это был, конечно, комплимент, показался Катерине сомнительным, и она решила сменить тему.

– У вас очень необычные картины. Я таких никогда раньше не видела.

– Это такое особое течение. Оно популярно в Англии, а в России известно мало. Его последователи называют себя прерафаэлитами. Они – приверженцы идей эпохи Возрождения, но только пересмотревшие эти идеи и придавшие им современное звучание.

Катерина ничего не поняла из этого пространного объяснения.

– Занятно… Но отчего же вы современными сюжетами не интересуетесь? Зачем вся эта сказочность?

– В мифических образах проще изобразить красоту и духовное величие, – пожал плечами Руднев.

– Я с вами не согласна! – пылко возразила Катерина. – Разве же в современных героях меньше духовности, чем в ваших рыцарях?

– Под современными героями вы кого имеете в виду?

– Например, народовольцев, – смело заявила барышня.

Изумленный ее ответом, а еще пуще пылкостью, с которой он был дан, Руднев опустил карандаш.

– Вы, стало быть, революционеров почитаете героями?

– А вы нет? Вам чужды идеи свободы и справедливости?

– Идеи мне, пожалуй, нравятся, но методы их претворения в жизнь вызывают сомнения. Насилие никакими светлыми помыслами быть оправдано не может, да и к добру оно не приводит.

Катерина презрительно фыркнула.

– Значит, вы не готовы бороться за всеобщую справедливость? – с вызовом спросила она, дерзко вздернув подбородок.

– Не двигайтесь, пожалуйста!.. Я, любезнейшая Екатерина Афанасьевна, не готов бороться за всеобщую справедливость, поскольку справедливость всеобщей быть не может. Всеобщим может быть закон, а представления о справедливости у людей различаются. Она у каждого своя.

– Но ведь закон может же быть справедливым или, наоборот, несправедливым! – не сдавалась Катерина.

– Нет, закон может быть разумным, целесообразным, логичным, исполнимым, но справедливости в нем нет и никогда не будет. Даже в самом замечательном. Потому что закон пишут для того, чтобы большое сообщество людей могло существовать с минимальными конфликтами и с наибольшей безопасностью в целом для всех и для каждого в отдельности. Справедливость же всегда зависит от точки зрения и личной ситуации. У вас вот она одна, а у меня другая. Наши представления о справедливости в одних вопросах могут совпадать, а в других наверняка станут расходиться. Так что в законах справедливость не прописать, и для всех одну справедливость не придумать. Утопия это.

Катерину ужасно злил менторский тон Дмитрия Николаевича. Ну кто, скажите, дал ему право говорить с ней, будто она – девчонка-гимназистка, а он – ее учитель?!

Пока она придумывала ответ, который сбил бы с Руднева спесь, тот закончил рисовать в альбоме, еще раз поправил Катерине волосы, драпировку, цветы и перешел к холсту.

– Ой, а покажите, пожалуйста, что получилось! – воскликнула девушка.

– Да это же только наброски, – ответил Руднев, но альбом показал.

В нем, вопреки ожиданиям Катерины, никакого портрета не было, а лишь какие-то совершенно незначительные, по ее мнению, фрагменты: линия подбородка и губ; локон, прикрывающий уголок брови; широко распахнутые глаза; задрапированное плечо, на которое ниспадали усыпанные странными английскими цветами волосы; изящно сложенные руки со вложенной в них едва распустившейся розой. Руки Катерине понравились более всего, она и не подозревала, что они у нее такие красивые.

– Как здо́рово у вас руки получились! – восхитилась она и, воспользовавшись моментом, спросила: – Дмитрий Николаевич, а почему вы на правой руке всегда перчатку носите?

Руднев ответил равнодушно:

– У меня шрамы на руке от ожога. Неприятное зрелище. Не хочу никого смущать.

– Ой, простите мне мою бестактность!

Он пожал плечами.

– Я к этому привык.

– А как случилось, что вы обожгли руку?

На этот раз Руднев поморщился и ответил так, что Катерина поняла: она и впрямь допустила бестактность.

– Это был пожар, – сухо сказал он и вернулся к холсту. – Вы еще не устали, Екатерина Афанасьевна?

– Нет, что вы!

Руднев принялся рисовать углем на холсте.

Некоторое время они молчали, потом Катерина снова заговорила:

– Мы с вами про справедливость и закон спорили.

– Я с вами не спорил. – Руднев мотнул головой. – Я лишь вам свое мнение высказывал и отвечал на вопрос про готовность вступить в революционную борьбу.

– Я так поняла, что это не для вас?

– Правильно поняли.

– Но разве вы считаете наше государство замечательным? Разве вы не видите, сколько вокруг зла творится?

– Отчего же? Вижу. Но уверен, что одно зло другим не вылечишь.

– Так, по-вашему, революция – зло?

– Как любое насилие. Зло и глупость! – невозмутимо ответил Дмитрий Николаевич.

Катерина снова начала злиться. Этот Руднев был решительно невозможен! Она никогда еще не встречала мужчину, который бы ей, с одной стороны, очень нравился, а с другой – невероятно раздражал.

– Вот вы любое насилие злом называете, а между тем рисуете своих рыцарей сражающимися с драконами и прочей нечистью. Как же так?

– Сражение и насилие – вещи разные. Сражение – это когда человек защищает себя или своих близких от реальной опасности, или сильный защищает слабого, или когда безусловное добро бьется с безусловным злом. А когда один пытается другому свою правду или волю навязывать – это насилие.

– Так вы же говорите, что у всех своя правда. Значит, добро и зло тоже у каждого свои. Разве не так?

– Я про безусловное добро и зло говорю. Есть то, что всеми и во все времена считается злодейством. Ложь или убийство, например.

– Это вы про ветхозаветные заповеди и семь смертных грехов?

– Ну, в какой-то мере и про них.

– Так разве же угнетение одних людей другими вы к числу безусловных злодейств не относите?

Руднев на мгновение задумался.

– Пожалуй что отношу. Но только это злодейство не личностное, а общественное. Оно существует на уровне государства. Государство изменить можно, только поменяв закон и только через закон.

– Неужели вы думаете, что те, в чью пользу законы писаны, захотят их менять?

– При определенных обстоятельствах захотят. А вот если государство принуждать к этому насилием, оно только больше сопротивляться станет. Чего добился Гриневицкий своим взрывом, если уж вы изволили народовольцев вспомнить? Да того, что товарищей его отправили кого на каторгу, а кого на виселицу, а законы, между тем, только ужесточили. Вы вот про угнетаемые классы говорили. Сколько, к примеру, при Александре II разночинцев стало в гимназиях учиться, а потом – все! Циркуляр о кухаркиных детях. И примеров таких, к сожалению, множество. Так что, Екатерина Афанасьевна, в революционные методы борьбы я не верю.

– Вы просто сноб и ретроград! Сто лет пройдет, прежде чем у нас в России что-то изменится!

– Тут я, пожалуй, с вами соглашусь. Насчет ста лет, конечно.

Руднев улыбнулся, и улыбка эта показалась Катерине такой снисходительной, что она обиженно замолчала, но продержалась недолго.

– Я не могла подумать, что вы такой зануда! – фыркнула она.

– Так ведь вам меня таким образом еще при первой встрече отрекомендовали! – рассмеялся невыносимый Дмитрий Николаевич.

– Вот вы рисуете свои героические картины, а сами исключительно про закон твердите. Неужели вам никогда не хотелось взять закон в свои руки?

К изумлению Катерины, вопрос Руднева задел. Он перестал рисовать и после паузы ответил очень серьезно:

– Хотелось.

– И что же вы сделали?

– Убил негодяя.

Катерина потрясенно воззрилась на Дмитрия Николаевича.

– Убили? – растерянно переспросила она.

Руднев отвечать не стал.

– Странный у нас с вами, Екатерина Афанасьевна, разговор получается, – вздохнул он. – Может, перейдем на какие-нибудь более мирные темы? – Катерина смешалась и робко кивнула. – Не двигайтесь, пожалуйста… Вот вы, например, знаете легенду о том, как появилась традиция выбирать Королеву мая?

Оставшееся время они беседовали исключительно про средневековые легенды и кельтские мифы. Вернее, Дмитрий Николаевич рассказывал, а Катерина слушала, но вполуха, поскольку ее сильно отвлекали мысли об этом странном человеке. Она уже жалела, что так настойчиво пыталась его раздосадовать, словно неразумная капризная девчонка. И вовсе он не зануда и не сноб, а совсем особенный, ни на кого не похожий, вероятнее всего, скрывающий шрамы не только под перчаткой, но и в душе.

В образе Королевы мая Катерине пришлось провести немногим более получаса, но и этого хватило, чтобы у нее начало ломить спину, а руки и ноги затекли так, что не сразу захотели слушаться. Жаловаться она, конечно, не стала, но Дмитрий Николаевич ее усталость заметил и заволновался.

– Я вас утомил, Екатерина Афанасьевна! Простите, бога ради! В следующий раз… Если вы, конечно, соблаговолите уделить мне еще время… В следующий раз мы обязательно будем делать перерывы.

– Не беспокойтесь, Дмитрий Николаевич! Все было прекрасно! Я буду рада к вам прийти еще! С вами так интересно! – пылко воскликнула Катерина и зарделась.

– В таком случае, может быть, вы… вместе с Арсением… Арсением Акимовичем придете ко мне как-нибудь провести вечер? И Зинаиду Яковлевну с Петром Семеновичем позовем! – предложил Дмитрий Николаевич, и прозвучавшая в его голосе робость заставила сердце Катерины биться чаще. – Как раз скоро двадцать пятое января. Отпразднуем Татьянин день. Наспоритесь вдоволь с Никитиным и Кормушиным, у них это лучше, чем у меня, получается. Придете? Я тогда их приглашу.

Катерина, конечно, согласилась, хотя пока еще не очень понимала, как же ей так исхитриться и провести вечер с двумя кавалерами сразу.

– Я провожу вас и посажу на извозчика, – любезно предложил Руднев.

– О, замечательно! А то этот ваш Дракула меня пугает, – поблагодарила она.

– Дракула? – не понял Руднев. – А-а! Белецкий! Он не Дракула, а замечательный человек, который меня с детства растил и воспитывал, а теперь ведет все мои дела. Белецкий только выглядит строго, но с женщинами абсолютно галантен.

Он проводил Катерину, помог ей сесть в сани и еще раз заручился обещанием прийти в гости на Татьянин день.

Когда он вернулся, в дверях его поджидал Белецкий.

– Стало быть, Дракула? – недовольно спросил он.

Руднев рассмеялся:

– Ты и правда чем-то на него похож. К тому же я уверен, что ты был излишне строг с Екатериной Афанасьевной.

– Я был с ней предельно вежлив. Иного вы, Дмитрий Николаевич, от меня требовать не вправе.

– Я и не требую! Но отчего, скажи мне на милость, она тебе не нравится?

– Я старомоден и считаю, что, если женщина соглашается позировать после недели знакомства, это ungehörig [34],– отчеканил Белецкий.

Дмитрий Николаевич всплеснул руками.

– И ты туда же! Хотелось бы напомнить, что сам ты изволишь посещать госпожу Яблочкову.

Белецкий пожал плечами.

– Госпожа Яблочкова – дама замужняя, а Екатерина Афанасьевна – Fräulein [35].

Руднев только головой покачал. Он был не в силах постичь этические воззрения Белецкого, который в вопросах любви придерживался принципов солдата на марше: чувства должны быть яркими, пылкими и скорыми, а главное, оставлять после своего сгорания у обеих сторон исключительно приятные воспоминания без всяких там страданий и сожалений. Посему для Белецкого неприемлемы были отношений с трепетными девицами, которым он предпочитал дам опытных и, желательно, в личном плане благополучно устроенных.

– Какая же она, Белецкий, Fräulein? Для Екатерины Афанасьевны это слишком сухо, – произнес Руднев, мечтательно вздохнув. – Она – Королева мая!

На следующий же день Руднев решил переговорить с Никитиным и Кормушиным и пригласить их к себе.

Он и сам не смог бы ответить, чего в этой затее было больше: демонстрации намерения примириться с Никитиным или желания увидеть Екатерину Афанасьевну в своем доме иначе, чем позирующей для портрета. Обычно Дмитрий Николаевич старался избегать этических дилемм, выбирая то, что диктовали законы чести, но в сложившейся ситуации выбор оказался не таким простым. Не сказать, что его так уж сильно мучила совесть, в конце концов, отношения Екатерины Афанасьевны и Никитина природу имели туманную и неопределенную. Свои же чувства к Королеве мая он считал возвышенными и исключительно благородными.

Разговор с товарищами, однако, пошел не по плану. Едва Руднев заговорил о приглашении, все еще терзаемый ревностью Никитин удалился под каким-то, очевидно надуманным, предлогом, не дав никакого ответа, да и Кормушин встретил предложение Дмитрия Николаевича без энтузиазма.

– Дмитрий, тут такое дело, – замялся он, – может, мы в какой другой день соберемся?

Руднев, который был не большой любитель сборищ, понял, что Татьянин день как повод может пропасть, а придумать другой ему, редко кого-либо к себе приглашавшему, будет сложно.

– Только не говори мне, что вы, как другие остолопы, собираетесь в кутежах участвовать!

– Разумеется, нет! – заверил Кормушин. – Просто у нас запланирована встреча кружка.

Про кружок-то Руднев, конечно, позабыл.

– Да бог с ним, с кружком! Вы и так в нем сколько времени проводите! Ну, что у вас там нового может быть? Все одно!

Кормушин насупился.

– Извини, не хотел тебя обидеть! – поспешил смягчить свою бестактность Руднев. – Ваше дело! Но, право же, вы туда как богомольцы на воскресную службу ходите. Неужели там без вас двоих один раз не обойдутся?

– Без троих, к твоему сведению, – заметил Кормушин. – Зинаида Яковлевна к нам присоединилась.

Руднев только руками всплеснул. Развивать тему он не хотел, зная, что кончится все спором, который он со своими товарищами вел уже не раз.

Дмитрий Николаевич политических убеждений Кормушина и Никитина не осуждал, но считал бессмысленными и безрассудными. Эти забавы – а иначе как забавы подобные увлечения он не воспринимал – были помимо своей никчемности еще и чреваты серьезными последствиями, навлекать которые на себя из-за пустопорожней болтовни в сомнительном обществе казалось Рудневу глупостью.

– Дмитрий, а чего бы тебе к нам не присоединиться? – меж тем вдохновенно предложил Кормушин.

– Нет уж! Уволь!

– Ну ты же ни разу у нас не был!

– Мы это обсуждали уже, Петр. Не по мне все эти ваши разговоры слушать!

– Погоди отнекиваться! В этот раз все иначе будет! У нас теперь вообще все по-другому. С нами теперь такой человек! Ты даже не представляешь!

– Не представляю и не хочу представлять. – Руднев уже пожалел, что завел разговор. – Коль не сможете прийти, значит, не сможете. В другой раз соберемся.

Раздосадованный, он распрощался с Кормушиным и поспешил домой.

До Татьяниного дня оставалось менее недели. В студенческом сообществе начиналось брожение. Активнее всех были первогодки, коим предстояло поучаствовать в праздничном дебоше в первый раз. Одни заранее начинали пить, другие, кто посмирнее, собиралась группами и взволнованно обсуждали предстоящий загул.

Москва к студенческим гуляньям тоже готовилась основательно: извозчики заранее делили места подле трактиров и рестораций, а сами питейщики закупались хмельными напитками попроще да попьянее и выставляли в залах крепкие деревянные скамьи вместо хрупких венских стульев.

Против обыкновения университетское начальство в этот раз решило не потворствовать вековым традициям и, к великому неудовольствию студентов, издало распоряжение о дисциплинарных наказаниях для особо рьяных да веселых. Кроме того, в аудиториях все чаще дежурили инспектора, которые строго наблюдали за общей атмосферой и, как поговаривали, ставили на заметку смутьянов и неблагонадежных.

К студентам юридического факультета инспектором был приставлен Филимон Антипович Коровьев, титулярный советник при Московском управлении образования. Был он личностью неприятной и с виду, и по манерам. Щуплый, низкий больше от сутулости, абсолютно лысый, с нездорового землистого цвета лицом и маленькими, вечно бегающими за стеклами кривого пенсне глазками, он постоянно что-то суетливо высматривал и записывал погрызенным карандашом в замусоленный блокнотик. Своим присутствием он раздражал не только студентов, но и преподавателей. И те и другие относились к нему с нескрываемым презрением и старались не замечать. Однако не прошло и пары дней, как этот невзрачный человек заставил себя страшиться.

Происшествие случилось во время лекции по международному праву профессора Яна Феликсовича Дашкевича, ворчливого, но всеми любимого преподавателя, одного из старших среди профессоров университета.

Дашкевич взошел на кафедру и постучал по ней сухим кулаком, призывая аудиторию к тишине. Перед ним возвышалась внушительная стопка эссе, ранее сданных ему на проверку. Эссе эти он нещадно задавал студентам чуть ли не на каждой лекции, а потом устраивал придирчивый разбор самых неудачных и провальных работ. В течение года каждый хотя бы раз да оказывался жертвой его язвительной критики.

– Так-с, господа! – не распыляясь на приветствия, начал профессор. Голос у него был немного трескучим от возраста, но мощным и громогласным. – Я вами недоволен! Никто из вас не проявил ни должного усердия, ни выдающегося ума! Посредственность – это лучшее, что мне встретилось, ну а худшее я вам сейчас зачитаю с должными комментариями.

Аудитория напряженно затихла, а Ян Феликсович, не глядя, взял из стопки верхний лист, поднес к глазам и внезапно переменился в лице. Рука профессора задрожала. По аудитории пробежал тревожный ропот. Дашкевич посмотрел на стопку. Лицо его сперва побагровело, а после сделалось бледным до синевы.

– Лекция отменяется! – хрипло каркнул он. – Вон подите все…

Он лихорадочно перебирал эссе, высокая стопка сбилась и поехала. Ян Феликсович попытался ее удержать, но руки его так тряслись, что он не справился и бумаги разлетелись. Сидящие в первых рядах студенты кинулись их поднимать.

– Подите! – выкрикнул Дашкевич, протестующе махнув рукой, но было поздно.

Несколько человек растерянно рассматривали поднятые с пола листки. Это были вовсе не эссе, а политические прокламации самого радикального содержания.

Все взгляды оказались прикованы к происходящему у профессорской кафедры, и в этот момент с верхних рядов посыпались новые листовки.

– Господи! – простонал Ян Феликсович, хватаясь за сердце.

Его голос потонул в образовавшемся гвалте. Студенты хлынули в проходы. Одни проталкивались к выходу из аудитории, другие хватали листовки и прятали в карманы. Нарастающий хаос был прерван резким визгливым окриком:

– Замолчите! Замолчите все!

Распихивая студентов, к кафедре пробирался Филимон Антипович Коровьев, инспектор от управления образования.

– Как лицо уполномоченное, я приказываю всем вернуться на свои места! – выкрикнул он, и было в его противном голосе что-то такое, от чего все замерли и почувствовали надвигающуюся беду. – Никто не покинет аудиторию, пока я всех поименно не перепишу. Кто попытается уйти, будет считаться виновным. Извольте подходить ко мне по одному и называться. О происшествии я сообщу дознавателю, и все вы будете допрошены. Вас, господин профессор, я тоже прошу оставаться на месте. С вами я переговорю отдельно.

Повисла тишина, через мгновение взорвавшаяся возмущенным ором. На этот раз к порядку студентов призвал профессор Дашкевич, шарахнув по столешнице толстенным учебником.

– Тихо! – гаркнул он. – Тихо, господа! Сядьте по местам!

Призыв этот отнял у Яна Феликсовича последние силы. Он тяжело оперся о кафедру и поник.

Не столько окрик, сколько убитый вид профессора заставил студентов угомониться. В течение полминуты гул улегся и воцарилась гробовая тишина.

Дашкевич поднял седую голову и произнес совсем тихо:

– Я велю вам, господа… Нет, я прошу вас!.. Не усугубляйте случившегося. Вы будущие законники и понимаете возможные последствия. Проявите благоразумие! Сделайте все, как велит господин инспектор.

С этими словами он рухнул на стул и закрыл лицо все еще дрожавшей рукой.

Руднев, Никитин и Кормушин сидели на центральных рядах. Дмитрий Николаевич взглянул на своих друзей: Петр выглядел растерянным, а вот лицо Арсения светилось ликованием. Из-за пазухи у него торчал уголок листовки. Сердце Руднева упало. Он толкнул локтем сидящего рядом Кормушина и, стараясь не двигать губами, прошептал:

– Молчите!

– Это не мы, – тем же конспиративным шепотом ответил Кормушин. – Клянусь!

Руднев указал взглядом на Арсения. Кормушин вздрогнул, в глазах его появилась паника.

– Пусть выкинет листовку, – зашептал Руднев. – Скажи ему, чтобы не дурил!

Но Никитин выкидывать листовку не стал, а с торжествующим видом запихнул поглубже.

Тем временем Коровьев начал свою перепись. Вел он ее долго и методично, так что, когда дело дошло до трех друзей, прошло уже не менее часа.

Никитин первым из троих подошел к инспектору, и, хотя в ответах его крамолы не было, весь его вид давал понять, что если он и не замешан в происшествии, то уж наверняка относится к числу сочувствующих. Коровьев сверкнул глазами и демонстративно поставил напротив фамилии Никитина жирную галочку. Руднев с Кормушиным повели себя сдержанно.

Друзья молча покинули аудиторию вслед за остальными переписанными и лишь на улице заговорили.

– Вот оно! Началось! – воскликнул Никитин, от возбуждения будто пьяный.

Для Руднева его восторженность стала последний каплей. Он метнулся к Арсению Акимовичу и сгреб его за грудки так, что у того перебило дыхание.

– Твоих рук дело? – задыхаясь от злости, прорычал он, встряхнув сотоварища.

Дмитрий Николаевич редко терял над собой контроль и еще реже позволял себе рукоприкладство, потому гнев его произвел на Никитина отрезвляющий эффект. Он растерянно моргал, силясь вдохнуть.

– Отпусти его! – рявкнул Кормушин, у которого нервное напряжение тоже разрядилось злостью. – Я уже тебе сказал, мы тут ни при чем!

Руднев разжал руки.

– А кто тогда при чем?! Кто, черт возьми, кроме членов вашего идиотского кружка мог до такого додуматься?!

– Ты не смеешь! Слышишь! Не смеешь нам допрос учинять! – клокоча от едва сдерживаемого бешенства, процедил Кормушин.

– Допрос нам еще всем предстоит! Будьте уверены! – мрачно ответил Руднев. – И про ваш кружок обязательно дознаются.

Никитин, глотнувший наконец воздуха, неожиданно поддержал Руднева.

– Дмитрий дело говорит. Про кружок многие слышали. Этот сморчок Коровьев точно докопается. – Он переглянулся с Кормушиным. – Извини, Дмитрий, нам идти нужно.

И оба товарища едва ли не бегом сорвались с места, оставив рассерженного Руднева досадовать и беспокоиться в одиночестве.

На следующий день начались допросы. Студентов по одному приглашали в специально отведенную под следственную процедуру аудиторию, где с ними вел долгий и муторный разговор дознаватель. Более всего он старался выяснить, кто сбросил прокламации с галерки, но по всем свидетельствам получалось, что никого из слушателей лекции там не было. Допросы пошли по новому кругу. Стало очевидно, что дознаватель не отступится, пока кто-нибудь не даст слабину. Студенты ходили дерганые и взвинченные, некоторые преподаватели отменяли лекции.

Чтобы как-то отвлечься от всего этого, Руднев с головой ушел в написание выпускной работы, проводя большую часть дня в библиотеке.

Дмитрий Николаевич был одним из лучших студентов на факультете, и все прочили ему завидную карьеру по судебному или дипломатическому ведомству, что было бы самым очевидным выбором для молодого человека его происхождения. Но выпускную работу Руднев решил писать по теме уголовного следствия в части особо тяжких преступлений, чем немало удивил своих преподавателей. Выбор этот был еще более странен тем, что единственным предметом, с которым у Дмитрия Николаевича были проблемы, оказалась судебная медицина.

В отличие от большинства своих сокурсников Руднев еще до университета прекрасно знал анатомию, изучая ее в процессе своих занятий живописью, поэтому теоретическая часть судебной медицины давалась ему легко. Когда же дело дошло до практических занятий, выяснилось, что Дмитрий Николаевич не сможет на них даже просто присутствовать. В первый же раз, увидев разложенный на прозекторском столе труп, он свалился в обморок и более не решался близко подойти к анатомическому театру. От одного лишь воспоминания о тягостном зрелище и невыносимом запахе ему делалось дурно. В конце концов курс по судебной медицине Рудневу зачли за успехи по прочим предметам да за дюжину великолепно отрисованных стендов с изображениями всякого рода криминальных травм.

Накануне Татьяниного дня занятия в университете вовсе отменили. Аудитории и лаборатории опустели.

Воспользовавшись моментом, Дмитрий Николаевич оккупировал архивный раздел библиотеки, зарывшись в собранные в нем материалы судов и расследований. Просидел он там почти до вечера, покуда старый библиотекарь не принялся назойливо звенеть ключами, давая понять не в меру усердному студенту, что он-де тоже человек и уже давно хочет пойти домой.

Покидая непривычно тихое и темное здание, Руднев увидел, что в кабинете профессора Дашкевича горит свет. Дверь была открыта. Кабинет оказался заставлен деревянными ящиками, в один из которых Ян Феликсович складывал стопки книг.

– Добрый вечер, господин профессор! – Руднев неловко замер в дверях.

Ян Феликсович поднял седую голову и несколько секунд вспоминал имя незваного посетителя.

– Руднев Дмитрий Николаевич, – произнес он наконец тихо и устало. – Здравствуйте, голубчик! Проходите. Что вы в дверях-то стоите?

Не только голос, но и весь вид профессора был тусклым и поникшим. Обычно преисполненный достоинства, с гордой осанкой и величественным взглядом, Ян Феликсович сейчас выглядел дряхлым и осунувшимся стариком.

– Почему вы собираете свои книги, Ян Феликсович? – спросил Руднев, предугадывая ответ.

Профессор горько усмехнулся:

– Да вот, на пенсию меня отправляют, молодой человек. Отдохну наконец от вас. Уеду в деревню, буду весь день сидеть у самовара, старые кости греть, а про ваши студенческие безобразия и думать забуду.

В стариковских глазах блеснули слезы. Ян Феликсович достал платок, шумно высморкался и сердито спросил:

– Вы, собственно, зачем пришли, Руднев?

Потрясенный Дмитрий Николаевич пропустил вопрос мимо ушей.

– Это все из-за тех листовок, да? Господин профессор! Это невозможно! Вас-то за что?!

Дашкевич нахмурил седые брови.

– Вот что, Руднев, – сказал он после продолжительной паузы. – Вам о себе и своих друзьях стоит беспокоиться, а не обо мне. Я человек старый, так сказать на излете лет, а у вас вся жизнь впереди. Вы, не в пример многим, человек умный, должны понимать, где геройство, где глупость, а где подлость. Вас по возрасту, конечно, на подвиги тянет, и это правильно. Только вот послушайте старика, бой с ветряной мельницей – не подвиг, и крестовый поход детей – не героизм. Если хотите со злом бороться, сперва разберитесь, где оно, зло-то это, и подумайте, какой цены ваша борьба потребует. Помните легенду про дракона, победив которого воин сам превращался в нового монстра? Знаете, что в этом самое страшное? То, что новый дракон, как выходит, еще хуже предыдущего оказывается: сильнее, хитрее, кровожаднее. Поэтому, молодой человек, каждый раз, когда очередного дракона победите, не забывайте в зеркало смотреться, не появились ли клыки или крылья перепончатые. Так-то вот! А теперь идите… Впрочем, нет. Подождите. Вы ведь по-немецки читаете?

Профессор порылся в ящике, достал одну из книг и протянул Дмитрию Николаевичу.

– Держите. Это первое издание.

Руднев взял книгу. На обложке значилось: Hans Gross, «Handbuch für Untersuchungsrichter als System der Kriminalistik» [36].

– Спасибо, господин профессор, – Руднев принял подарок, тщетно пытаясь найти какие-нибудь еще подходящие случаю слова.

Глаза Яна Феликсовича снова увлажнились, он махнул на дверь и сердито сказал:

– Все, Руднев, уходите! Прощайте!

Руднев молча поклонился профессору и вышел.

Не успел он отойти от профессорского кабинета и на несколько шагов, как столкнулся с инспектором Коровьевым, вынырнувшим перед ним неизвестно откуда, словно чертик из табакерки.

– Господин Руднев, если не ошибаюсь? – спросил он, преграждая Дмитрию Николаевичу дорогу.

– Не ошибаетесь, – сухо ответил Руднев.

– Что вы здесь делаете в этот час? – Губы Филимона Антиповича растянулись в неприятной улыбке.

– Не понимаю, почему это вас касается, – еще менее любезно ответствовал Дмитрий Николаевич, однако его нарочитая грубость инспектора не смутила.

– Вы были у профессора Дашкевича. О чем вы с ним говорили?

– Если вы подсматривали, то скорее всего и подслушивали. – Руднев почувствовал, что раздражение его начинает перерастать в бешенство.

– Извольте отвечать, господин студент! – взвизгнул Коровьев, которого оскорбительный тон Руднева наконец-то задел.

– Er hat mir dieses Buch gegeben.[37] – Руднев показал первое издание Гросса. – Ich brauche es für meine Abschlussarbeit.[38]

Как и следовало ожидать, немецким Филимон Антипович не владел.

– Извольте по-русски изъясняться! – прошипел он. – Я не знаю этого языка!

– Так учите, – пожал плечами Руднев. – Это прекрасный язык Шиллера, Гете и Белецкого.

Довольный своей выходкой, он отстранил Коровьева и поспешил прочь.

Дойдя до лестничного пролета, Дмитрий Николаевич не удержался и обернулся взглянуть на ненавистного инспектора. Оказалось, что тот уже не один. Рядом с ним стоял темноволосый сутулый человек в студенческой форме. Эти двое о чем-то доверительно переговаривались. В собеседнике инспектора Руднев с изумлением узнал Григория Алексеевича Рагозина. Было это крайне странно и тревожно, поскольку, как знал Дмитрий Николаевич, Рагозин являлся одним из активистов студенческого кружка.

Почувствовав неладное, Руднев решил при первой же возможности рассказать об увиденном своим друзьям.

Утром двадцать пятого января Дмитрий Николаевич проснулся от настойчивого стука в дверь своей спальни.

– Белецкий… – простонал он, накрывая голову подушкой.

Растивший Руднева с малолетства, Белецкий особое внимание уделял физическому воспитанию и развитию силы духа молодого человека. В частности, это заключалось в ежедневных тренировках и обязательных подъемах ни свет ни заря. И хотя Дмитрий Николаевич ребенком уже не был, а Белецкий после трагической гибели остальных членов семьи Рудневых из наставника перешел в статус управляющего, традиции неизменных физических упражнений и ранних подъемов сохранялись по сей день. Дмитрий Николаевич не любил ни того ни другого, но манкировать «распорядком жизни благородного человека» непреклонный Белецкий ему не позволял.

Дверь в спальню распахнулась.

– Белецкий, помилосердствуй! Ради великомученицы Татьяны! Дай поспать! – взмолился Руднев, зарываясь в одеяло.

– Дмитрий Николаевич! – обычно ровный голос Белецкого прозвучал так тревожно, что с Руднева слетел весь сон.

– Что случилось? – спросил он, садясь.

Лицо Белецкого было хмурым, взгляд напряженным.

– К вам пришла Екатерина Афанасьевна. Она очень взволнована. Кажется, с вашими друзьями случилась беда.

Руднев кинулся одеваться. Пренебрегая приличиями, он вышел к гостье взлохмаченный и без галстука.

– Екатерина Афанасьевна, что произошло?

Она заломила руки и с рыданиями пала ему на грудь.

– Дмитрий Николаевич, такое несчастье! – сквозь слезы с трудом проговорила она. – Петр Семенович арестован!

– Арестован?!. О господи!.. Екатерина Афанасьевна, присядьте! – Руднев усадил плачущую Катерину в кресло, а Белецкий поставил перед ней чашку горячего чая.

– Успокойтесь и выпейте, – сурово приказал он гостье.

Резкость Белецкого возымела свой эффект – рыдания утихли.

Прихлебывая чай и шмыгая носом, Катерина начала рассказывать.

– Ко мне утром прибежала Зинаида. На ней просто лица не было! Говорит, что сегодня ночью ко всем членам кружка приходила охранка. Пятерых арестовали, в том числе Кормушина.

– К Зинаиде Яковлевне тоже приходили?

– Да, обыск учинили. У ее отца, Якова Соломоновича, даже с сердцем плохо стало. Но Зинаиду не тронули. А потом к ним прибежал сосед Петра Семеновича и сказал, что Петра арестовали.

– Что с Никитиным? Вы знаете?

Катерина снова залилась слезами.

– Не знаю! Я к нему побоялась идти. Сразу к вам. Горе-то какое! Что же теперь будет?!

– Я найду Арсения, – заявил Руднев. – Белецкий, проводи Екатерину Николаевну домой.

– Я предпочел бы пойти с вами, – объявил Белецкий.

– Она не может здесь оставаться! И одной ей тоже сейчас идти нельзя.

Скрепя сердце, Белецкий был вынужден согласиться с этими аргументами.

Поиски Никитина Руднев решил начать с комнаты, которую Арсений Акимович снимал со своим земляком в Дашковом переулке. Ни того ни другого дома не оказалось. Тогда Дмитрий Николаевич велел дожидавшемуся его извозчику гнать на Моховую. В Татьянин день ехать к университету ванька [39] опасался, да и молодой заполошный барин, одетый хоть и дорого, но уж больно небрежно, доверия не внушал. Вопрос решило щедрое обещание Руднева заплатить извозчику аж целый рубль.

Однако до университета они не доехали. На пересечении Моховой и Большой Никитской путь им преградила толпа студентов.

Сунув ваньке обещанную плату, Руднев на ходу спрыгнул с саней.

С одного взгляда становилось ясно, что настроение у студентов совсем не праздничное. Толпа угрожающе гудела и двигалась в сторону Тверской.

Руднев силился разглядеть в этой массе возбужденных лиц хоть кого-нибудь знакомого. Наконец он увидел своего приятеля с медицинского, того самого, что помог ему достать цветы фуксии из оранжереи аптекарского огорода.

Нырнув в толпу, Дмитрий Николаевич с трудом протолкнулся к студенту-медику.

– Руднев! Ты тоже пришел! – взволнованно прокричал тот, стараясь перекрыть общий гвалт. – Давай к нам!

– Что здесь происходит?

– Ты что, не знаешь?! Со вчерашнего дня человек двадцать арестовали. Охранка прочесала все студенческие общежития от Бронной до Палашевского. Мы идем к дому генерал-губернатора. К нам товарищи из Петровской академии и Технического училища присоединились. Больше тысячи человек собралось! Идем!

– Погоди! Ты Никитина видел?

– А как же! Он там, впереди, с комитетом.

Дослушивать Руднев не стал. Проталкиваясь через толпу, он начал пробираться к Никитскому переулку. Через путаный лабиринт арок и внутренних дворов Дмитрий Николаевич вышел на Тверскую и увидел, как со стороны Кремля по заснеженной улице течет людской поток. Нестройный хор голосов завел «Марсельезу».

У Руднева мороз пробежал по коже: «Господи! Что эти безумцы делают?! Зачем же все так?!» – мелькнуло у него в голове, но рассуждать о методах революционной борьбы было некогда.

Толпа поравнялась с проулком, где ее ожидал Дмитрий Николаевич. В первых рядах демонстрантов Руднев увидел Никитина.

– Арсений! – закричал он, понимая, что товарищ его вряд ли услышит. – Арсений!

В этот момент произошло страшное: с Камергерского переулка в студенческий строй врезалась толпа разъяренных торговцев с Охотных рядов. Здоровенные мужики были вооружены кто кольями, кто вожжами.

– Бей штудентов! Бей! – орали они, остервенело раздавая жестокие удары.

Строй демонстрантов смешался и рассыпался, студенты ринулись на нападавших.

Не раздумывая более ни секунды, Руднев кинулся в гущу побоища. Благодаря бесконечным тренировкам Белецкого он, несмотря на свое субтильное телосложение, был ловок, силен и драться, надо сказать, умел отлично.

Уворачиваясь от сыплющихся со всех сторон ударов и щедро отвечая на них, Руднев пробивался к Никитину. Когда до товарища оставалось не более десятка шагов, в воздухе засвистели камни. Кто их швырял – студенты или охотнорядцы – понять было невозможно. Дмитрий Николаевич пригнулся, прикрывая голову, и рванул вперед, через замешкавшуюся под каменным градом толпу.

Подле Никитина он оказался в тот самый момент, когда Арсений Акимович шатнулся, ухватившись за голову, и начал заваливаться. Руднев подхватил товарища, лицо которого заливала кровь. Перекинув руку Никитина себе через плечо, Дмитрий Николаевич поволок друга к тротуару, проталкиваясь сквозь толпу.

Тут над Тверской прокатился тревожный рокот. Со стороны бульваров на демонстрантов мчался жандармский разъезд, размахивая нагайками. Толпа колыхнулась и двинулась обратно к Моховой. Началась давка.

Руднев с трудом удерживался на ногах, понимая, что под грузом бесчувственного тела ему долго не устоять. Положение становилось отчаянным. Толпа несла его, не давая выбраться.

Вдруг сильная рука ухватила Руднева за шиворот. Он обернулся и увидел Белецкого. Тот подхватил Никитина на руки. Вдвоем им удалось пробиться в переулок.

Дмитрий Николаевич остановился, тяжело переводя дыхание, но Белецкий поторопил его:

– Нужно быстрее уходить. Помогите мне его нести.

Они подхватили Никитина под руки и, не останавливаясь, потащили через лабиринт проулков, пока не вышли к Большой Никитской.

Улица казалась непривычно пустынной, но тут, на их счастье, прямо перед ними из Большого Кисловского переулка выкатились сани.

– Стой! – рявкнул на извозчика Белецкий, но тот, увидев двух господ, тащащих третьего в студенческой шинели и залитого кровью, натянул поводья, намереваясь на всем ходу развернуться и убраться подобру-поздорову.

– Стой, тебе говорю! – угрожающе повторил Белецкий, вынул из кармана револьвер и наставил на онемевшего от ужаса мужика.

Когда сани сорвались с места, Руднев накинулся на бывшего наставника:

– Белецкий, ты с ума сошел оружием размахивать? Хочешь, чтобы мы в кутузку угодили?

– Это вы меня будете благоразумию учить? – огрызнулся Белецкий, стирая платком кровь с лица и головы Никитина. – Рана, кажется, небольшая, но крови много.

– Как ты меня нашел?

– Я не вас, а Арсения Акимовича искал. Это было проще. – Белецкий окинул бывшего воспитанника тревожным взглядом. – Вы сами целы? У вас кровь на лице.

Руднев провел рукой по щеке и ойкнул, задев глубокую ссадину.

До особняка на Пречистенке они домчали минут за десять и внесли все еще не пришедшего в сознание Никитина в дом, перепугав этим и без того встревоженную событиями дня прислугу. Белецкий незамедлительно послал за доктором.

Почтенный эскулап, много лет пользовавший семью Рудневых, лишних вопросов задавать не стал. Он обработал рану, сказал, что она не опасна, а обморок у Никитина вызван нервным потрясением, велел обеспечить пострадавшему покой и пообещал вернуться на следующий день, чтобы проведать пациента.

Дмитрий Николаевич и сам после всего пережитого, признаться, мечтал о покое. Но едва он успел смыть с себя кровь и переодеться, как на пороге его особняка появилась полиция во главе с сыскным надзирателем в чине титулярного советника, звавшимся Анатолием Витальевичем Тереньтевым. Волей судьбы этот полицейский чиновник был хорошо знаком Рудневу и Белецкому.

– Не думал, господин Руднев, что наша встреча состоится при таких обстоятельствах, – сурово произнес Терентьев, войдя в гостиную вслед за Белецким.

– Что же это за обстоятельства, которые привели вас в мой дом, господин титулярный советник? – сухо и официально спросил Дмитрий Николаевич, не предложив сыщику сесть.

Анатолий Витальевич смерил молодого человека сердитым взглядом, затем взглянул на Белецкого, застывшего в дверях с каменным лицом и скрещенными на груди руками.

– Подождите меня на улице, – приказал сыскной надзиратель сопровождающим его полицейским и, когда те удалились, снова заговорил с хозяином дома.

– Мне известно, Дмитрий Николаевич, что вы скрываете у себя одного из зачинщиков сегодняшних беспорядков.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Бросьте! Все вы прекрасно понимаете. У нас есть свидетельские показания, что вы вынесли из толпы раненого товарища, а еще мы нашли извозчика, который привез вас сюда. Кстати, господин Белецкий, извозчик сказал, что один из трех господ – худой и высокий – наставил на него пистолет. Вы как-то можете это объяснить?

Белецкий выдержал колючий взгляд сыщика, даже не сморгнув.

– С каких пор, Анатолий Витальевич, вы стали заниматься политическим сыском? – холодно спросил Руднев. – При нашей последней встрече вы, помнится, убийц ловили. А теперь что же, студентов да курсисток?

Терентьев на провокацию не повелся.

– Вы ведь знаете, что на Тверской произошло? – спросил он в ответ. – Там пятнадцать человек до смерти затоптали, а еще сотня изувечены. По моему убеждению, да и по закону тоже, те, кто это затеял, самые настоящие убийцы и есть!

– В том-то и вопрос, кто это затеял? Уверен, что те же, кто на студентов охотнорядцев натравил да конями их потом гнал.

– Значит, вы и про охотнорядцев знаете, и про коней? А говорите, не понимаете, о чем я говорю. Скулу-то вам где разбили?

Руднев молчал.

– Вот что, Дмитрий Николаевич, против вас у меня ничего серьезного нет, так что вы мне не нужны, а вот дружка вашего революционного извольте предъявить.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – упрямо повторил Руднев.

– Желаете, чтобы я приказал обыск у вас учинить?

– На каком основании?

– Вы нарываетесь, Руднев!

– У вас нет никаких оснований, иначе бы вы уже весь мой дом перевернули.

Терентьев долго молчал, сверля Дмитрия Николаевича недобрым взглядом.

– Послушайте, – произнес он наконец неожиданно устало. – Вы, Дмитрий Николаевич, несмотря на ваше несносное нахальство, мне симпатичны, и зла я вам не желаю. Но мне очень хочется найти и призвать к ответу негодяев или безумцев, как вам будет угодно, из-за которых полтора десятка молодых людей лежат сейчас в мертвецкой. И если вы станете мне в этом мешать, клянусь, я забуду о своей симпатии.

– Я не буду вам мешать, Анатолий Витальевич, и буду рад вам помочь. Да только вы не там убийц ищете! Разве вы не понимаете, что имела место чудовищная провокация?

– Вам нравится так думать, молодой человек! На самом же деле группа преступных смутьянов раздула демонстрацию, в результате которой произошла давка и погибли пятнадцать человек.

– Не должно было быть никакой демонстрации! Кто-то ее спровоцировал! Ночью прошли обыски и аресты. С чего вдруг? Накануне-то Татьяниного дня!

– Откуда же вам все это известно?

Руднев осекся. Терентьев покачал головой.

– Очень вам советую: не вмешивайтесь в это дело, Дмитрий Николаевич. Впрочем, кому я говорю?! – Он повернулся уходить и добавил от самой двери: – Если вы все-таки правы, поверьте, я на чины смотреть не стану. Честь имею кланяться, господа!

После ухода Терентьева по Пречистенке принялись фланировать странные субъекты, внешний вид и повадки которых сомнений в их профессиональной принадлежности не оставляли. Судя по тому, что филеры даже и не пытались скрываться, приставлены они были не столько для наблюдения, сколько для острастки, и, хотя особых неудобств не доставляли, разве что изрядно раздражали слуг, присутствие их мешало отправить гонца к Екатерине Афанасьевне с весточкой о том, что Никитин жив и почти здоров.

В конце концов Белецкий все-таки покинул особняк через черный ход и, пройдя садом, вышел на соседнюю улицу, откуда беспрепятственно добрался до дома, где квартировали Лисицыны, а после вернулся обратно тем же путем. Девице Лисицыной он передал связку учебников по истории и написанную аккуратным убористым почерком записку: Уважаемая Екатерина Афанасьевна! Как обещался, передаю вам подборку книг для вашего реферата. Учебник, интересующий вас более остальных, мне найти также удалось во вполне сносном состоянии. Однако пока имею необходимость оставить его у себя. С заверениями глубочайшего почтения, Руднев Д. Н.

Дмитрию Николаевичу очень хотелось приписать к конспиративной записке что-нибудь еще, более прочувствованное, но он счел это в сложившейся ситуации неуместным, а по отношению к другу и вовсе неправильным.

Никитин очнулся уже за полночь. До этого времени Руднев с Белецким по очереди дежурили у его постели. Подпускать к раненому слуг они не решились, опасаясь посвящать в происходящее лишних людей, хотя на кухне и в лакейской только и было разговоров, что о скрывающемся в доме революционере, о возмутительном вторжении полиции да о том, что при барыне-то такого скандала точно бы не случилось.

Дмитрий Николаевич боролся со сном над книгой, когда Арсений Акимович наконец открыл глаза.

– Слава богу! – облегченно вздохнул Руднев. – Я уж хотел снова доктора к тебе звать! Как ты себя чувствуешь?

Никитин ощупал повязку на голове и поморщился:

– Голова болит. – Он осмотрелся, близоруко щурясь. – Где я? Что произошло?

– Ты у меня дома. Тебя камнем задело. Доктор сказал, ничего страшного, отлежишься пару дней и будешь как новенький.

Арсений Акимович заволновался.

– Дмитрий! Что там было на Тверской? Чем закончилось?

Руднев помрачнел. Памятуя наставления доктора о том, что Никитина нужно всячески оберегать от нервных потрясений, он не очень-то понимал, как отвечать другу, но, решив в конце концов, что утаивание правды лишь еще более расстроит товарища, рассказал Арсению Акимовичу все, не скрывая страшных подробностей про погибших, пострадавших, а также про то, что за Никитиным приходила полиция и что тот на волосок от ареста.

– Я не могу у тебя оставаться, – заявил Никитин, выслушав Дмитрия Николаевича, и попытался встать.

– Лежи! Куда ты собрался? По городу рыскает охранка. У меня перед домом филеры дежурят, как раз тебя дожидаются.

– Выберусь как-нибудь. Не хочу я тебя под неприятности подставлять! Ты мне жизнь спас!

– Никуда я тебя не пущу! Что я Екатерине Афанасьевне скажу, если с тобой что случится?

Повисла неловкая пауза. Развивать тему девицы Лисицыной никто не решился.

– Арсений, ты знаешь, что Петр арестован? – наконец спросил Руднев.

– Знаю. – Никитин стукнул кулаком по постели. – Не понимаю, как такое могло произойти! Ко всем нашим приходили! Пятерых в охранку забрали. Я думал, меня тоже арестуют, особенно после того, как слизняк Коровьев у моей фамилии галочку поставил.

– Откуда они про ваш кружок узнали, как думаешь?

– Понятия не имею! Сболтнул кто-то!

– Если пришли ко всем, получается, что это кто-то из ваших же.

Никитин нахмурился.

– Дмитрий, ты ведь не так просто это сказал, да? Говори же, что у тебя на уме!

Вместо ответа Руднев продолжил расспросы:

– Скажи, Арсений, а Рагозин тоже арестован? Я его среди ваших на демонстрации не видел.

– Нет, он, говорят, успел сбежать перед самым приходом охранки. Но почему ты?..

– Погоди! Он был с вами на Тверской?

– Был, черт возьми! К чему ты клонишь? Я знаю, что вы с ним как кошка с собакой, и, право, человек он не самый приятный, но идеям нашим предан!

Руднев поморщился, будто глотнул горечи.

– Не знаю, чему он там предан, да только я его третьего дня видел премило беседующим с Коровьевым. Они шептались, как два заговорщика.

– Быть того не может! Ты обознался! – Возмущенный подозрениями друга, Никитин начинал все больше кипятиться. – Где ты их мог видеть?

Дмитрий Николаевич рассказал про странную встречу.

– Этому должно найтись какое-то объяснение! – не желал сдаваться Никитин. – Никто из наших, тем более Рагозин, не может быть предателем. Ты вот знаешь, что он ради нашей борьбы от семьи отрекся? Живет в Палашевском переулке в одной комнате с семью товарищами, а мог бы, как ты… – Арсений Акимович запнулся. – Извини, я не в том смысле… Просто хочу сказать, что он одержимый.

Слегка уязвленный, Дмитрий Николаевич пожал плечами.

– Ну, допустим, между местом проживания и порядочностью человека связи я не вижу. Однако ты сам подумай, Арсений, пусть не Рагозин, но это точно один из ваших, тот, кто всех вас знает. Кстати, мне Петр вроде бы говорил про какого-то вашего нового товарища и что теперь у вас все по-другому?

Никитин замялся.

– Ладно, забудь! Знать ваши глупые тайны не желаю! – Уже всерьез обидевшись, Дмитрий Николаевич поднялся и направился прочь. – Спи! Доктор велел тебе покой обеспечить.

– Дмитрий! – сокрушенно воскликнул Никитин. – Я тебе как самому себе верю! Просто, чем ты меньше знаешь, тем с тебя и спрос меньше, если что. Не хочу я тебе жизнь осложнять!

– Вовремя ты про это подумал! – буркнул Руднев. – Ладно. Все, хватит разговоров. Завтра договорим. Утро вечера мудренее.

Однако наутро Руднев разговоров с Никитиным решил избежать и первым делом отправился в университет. Белецкому он строго-настрого наказал с Арсения Акимовича глаз не спускать, всерьез опасаясь, что тот при первой же возможности покинет дом на Пречистенке, где было для него сейчас самое безопасное место. Руднев искренне надеялся, что, памятуя о давнем знакомстве, Терентьев оставит Руднева и Никитина в покое, и ничего опаснее внимания филеров им не грозит. Но рассказывать все это Никитину он не хотел, понимая, что приятельство друга с чиновником сыскной полиции тот вряд ли одобрит.

После событий прошлого дня атмосфера в Москве оставалась мрачной и напряженной. Одетый в студенческую форму, да еще и со свежей ссадиной на лице, Руднев всю дорогу от Пречистенки до Моховой ловил на себе то испуганные, то откровенно враждебные взгляды.

От Боровицкой площади через каждую сотню шагов начали появляться жандармские посты, а перед аудиторным корпусом вокруг сквера стояло оцепление, не пускавшее никого дальше чугунной ограды. Студенты толпились на улице. Лица у всех были встревоженные, напряженные, потрясенные.

Из разговоров Руднев понял, что университет оцепили еще со вчерашнего вечера, и теперь все ждали появления ректора.

Спустя полчаса жандармская цепь отступила ближе к крыльцу. Толпа хлынула в сквер. Раздавались требования пропустить студентов в здание, однако вступать в конфликт с блюстителями порядка никто не решался.

Наконец на университетское крыльцо вышла группа из десятка человек: ректор, деканы, глава попечительского совета и московский обер-полицмейстер.

Ректор, профессор Павел Алексеевич Некрасов, поднял руку, призывая студентов к тишине. Тревожный гул сперва усилился, а после распался напряженной звенящей тишиной, в которой стал слышен скрип снега под ногами.

– Господа студенты! – воззвал Павел Алексеевич сильным лекторским голосом и сделал паузу. Казалось, тишина стала осязаемой. – Господа студенты! Вчера произошло ужасное, трагическое событие, унесшее жизни ваших товарищей. – По скверу прокатился вздох, ректор снова на несколько секунд замолчал. – В минуту скорби я обращаюсь к вам! К вашему разуму! К вашей совести! К вашим сердцам! Я прошу вас, господа, проявить выдержку и благоразумие! И требую прекратить любые выступления и иные проявления бунта. Ради вашего же блага я вынужден ввести суровые меры по выявлению и пресечению всякого рода политических движений. В связи с чрезвычайной ситуацией я допускаю к университетским разбирательствам службы Министерства внутренних дел и снимаю неприкосновенность как со студентов, так и с преподавателей.

Сквер взорвался возмущенными криками. Жандармы оттеснили студентов от ступеней на несколько шагов. Ректор выжидал.

– Тише! – наконец гаркнул он, перекрывая гул толпы. – Слушайте меня! С сегодняшнего дня я ввожу запрет на сборища в количестве более пяти человек и наделяю инспекторов факультетов особыми правами учинять допрос любому, кого они сочтут неблагонадежным. В случае отказа подчиняться или дерзкого поведения им предписано незамедлительно передавать смутьяна полиции, которая будет до особого распоряжения господина обер-полицмейстера дежурить во всех корпусах университета. Всякий, кто окажется хотя бы заподозрен в причастности к заговорщицкой деятельности или к агитации, будет подвергнут аресту как политический преступник и исключен из университета без права восстановления или поступления в другое высшее учебное заведение. Все эти меры будут действовать до тех пор, пока ряды наши полностью не очистятся от нигилистской скверны, а наш славный университет не превратится вновь из очага смуты в храм науки и колыбель прогресса! – Толпа гудела, но мощный голос ректора был слышен во всех уголках университетского сквера. – Я призываю вас, господа студенты: вспомните, зачем вы вступили в эти священные стены! Что вело вас? Жажда знаний! Стремление служить России!

– Дмитрий Николаевич. – Кто-то дернул Руднева за рукав.

Он обернулся и увидел перед собой Зинаиду Яковлевну Линд.

– Мы можем поговорить? – тихо спросила та, умоляюще глядя на Руднева. Лицо ее было скорбным.

Руднев взял Зинаиду Яковлевну под руку и провел через толпу в менее забитый людьми угол сквера. Он чувствовал, что барышня дрожит.

– Зинаида Яковлевна, я слушаю вас. Что-то случилось? С Петром?

Она отрицательно качнула головой.

– Про Петра я ничего не знаю со дня его ареста. – Глаза Зинаиды наполнились слезами, несколько секунд она молчала, стараясь совладать с собой, потом ухватила Руднева за руку и сбивчиво зашептала: – Дмитрий Николаевич, мне нужна помощь! Происходит нечто страшное! Я боюсь! Я не знаю, к кому обратиться!

– Расскажите мне все! Я помогу вам! – пылко заверил Руднев.

Зинаида Яковлевна закусила губу. Взгляд ее сделался затравленным.

– Я боюсь! – повторила она, и по ее щекам потекли слезы.

– Кого вы боитесь? Скажите же! Я смогу вас защитить!

В этот момент испуганный взгляд Зинаиды Яковлевны остановился на чем-то за спиной Руднева и наполнился таким ужасом, что Дмитрий Николаевич вздрогнул. Он резко обернулся, проследил ее взгляд и увидел стоящего за оградой сквера Рагозина.

– Это он вам угрожает? – спросил Руднев.

– Нет-нет… – Зинаида Яковлевна замотала головой. – Нет! Простите! Я просто истеричная дура! Забудьте! Мне нужно идти.

– Да не стану я ничего забывать! – Руднев удержал собеседницу за локоть. – Что вас беспокоит?! Расскажите!

Она отстранила его руку.

– Прошу вас! Пожалуйста, забудьте! – прошептала она и коснулась его разбитой скулы холодными как лед пальцами. – Держитесь от всего этого подальше!

– Зинаида Яковлевна, молю вас, доверьтесь мне! Я же вижу, что происходит что-то нехорошее! Я ваш друг!

– До свидания, Дмитрий Николаевич!.. Ангел ждет меня за седьмой печатью, – прошептала Зинаида Яковлевна и побежала к калитке, прежде чем ошеломленный Руднев успел ее остановить.

Дмитрий Николаевич увидел, как Зинаида Яковлевна вышла к Рагозину. Они коротко о чем-то переговорили, Григорий Алексеевич взял барышню под руку, и они заспешили вниз по улице.

Руднев ничего не понимал, но на душе у него было неспокойно. Он все еще решал, как правильно поступить – последовать за Рагозиным и Линд или не делать этого, – и тут увидел соглядатая, пристально наблюдавшего за ним из-за ствола вековой липы. В шпионе Дмитрий Николаевич безошибочно узнал Филимона Антиповича Коровьева.

– Да что здесь, черт возьми, происходит?! – воскликнул молодой человек и кинулся за инспектором, но тот словно сквозь землю провалился.

Молодой человек несколько минут безрезультатно пометался по университетскому скверу, пока его не остановил резкий окрик:

– Руднев!

Со стороны бокового входа к Дмитрию Николаевичу шел профессор Строгонов.

– Я хочу с вами переговорить, господин Руднев, – повелительно произнес он, подходя ближе, – но не здесь. Тут шумно. Следуйте за мной.

Уставший удивляться странностям этого дня, Руднев пошел за профессором. Тот провел его к Казаковскому корпусу, но, вопреки ожиданиям Дмитрия Николаевича, в здание заходить не стал, а, не сбавляя размашистого шага, прошел во внутренний двор университетских строений.

– Вот что, господин Руднев, – без предисловий заговорил Михаил Петрович. – Я наслышан о вас как о человеке с большим потенциалом.

– Спасибо, господин профессор, вы слишком щедры к моим скромным заслугам, – Руднев был вынужден ответить, чтобы заполнить возникшую паузу. К чему клонил профессор, он пока не понимал, и в свете последних событий это его сильно беспокоило.

– Бросьте! Это не комплимент, а констатация факта. Вы – талантливый молодой человек из благородной семьи и с репутацией по нынешним временам так просто совершенно идеальной. Вас ждет блестящее будущее, если только вы разумно распорядитесь своей судьбой и сделаете правильный выбор.

Профессор снова замолчал, испытующее глядя на Руднева.

– Простите, господин профессор, но я не понимаю, к чему этот разговор, – осторожно ответил тот.

– Вы уже избрали для себя трудовое поприще?

– Нет, господин профессор.

– Что ж, у вас еще есть время. Однако, уверен, вы понимаете, что для успешной карьеры вам необходима достойная протекция? Вы же хотите добиться успеха и славы? Не правда ли, молодой человек?

– Боюсь, я не так амбициозен, как вы обо мне думаете, – уклончиво ответил Руднев, которому разговор нравился все меньше и меньше.

Дмитрия Николаевича беспокоил не только оборот, который принимала беседа, но и выбранный Строгоновым маршрут. Пройдя через внутренний двор, они свернули на боковую аллею, ведущую, как было хорошо известно Рудневу, прямиком к бывшему особняку княжны Волконской. Его правое крыло, в котором уж несколько десятков лет планировалось организовать новые медицинские лаборатории, пустовало, а в левом располагался анатомический театр. Места этого Руднев откровенно страшился.

– Амбиции, друг мой, дело наживное, – меж тем продолжал Михаил Петрович. – Как говорится, аппетит приходит во время еды. Однако, не имея должного старта, потом поздно надеяться на достойное удовлетворение своих ожиданий. Вы меня понимаете?

– Простите, господин профессор, но нет. Вернее, я не понимаю, почему вы говорите со мной об этом.

– Осторожность – полезное качество для правоведа! – похвалил Строгонов. – Хотя, судя по разбитому лицу, осторожны вы не всегда и не во всем, – профессор саркастически улыбнулся. – Не сверкайте на меня глазами, Руднев, я не собираюсь читать морали. Напротив, у меня к вам предложение. Я располагаю очень хорошими и, так сказать, надежными связями в самых разных ведомствах и готов предложить вам свое покровительство и обеспечить протекцию.

Руднев остановился, идти дальше он не хотел.

– Ваше предложение крайне лестно для меня, господин профессор.

– Но?..

– Но я по-прежнему не понимаю, чем обязан такому вниманию с вашей стороны.

– Что же, начистоту так начистоту. Вы правы. Мое предложение не бескорыстно… Почему вы остановились? Идемте.

Строгонов снова зашагал по направлению к дому Волконской, и Руднев был вынужден следовать за ним.

– Куда мы идем, господин профессор? – не выдержал Руднев, чувствуя, как в душе поднимается паника.

– В анатомический театр. Лучшее место для приватных разговоров. Там никого никогда не бывает в неучебное время, и нам никто не помешает.

– Но мы и так разговариваем!

– Пока говорю я, а вы, молодой человек, слушаете и задаете вопросы. Мне бы хотелось поменяться с вами ролями, и что-то мне подсказывает, что случайные свидетели нам при это не нужны. Особенно вам!

– О чем вы, профессор?

– О той информации, которой вы располагаете и которой поделитесь со мной в обмен на мое покровительство. Не прикидывайтесь дураком, Руднев, вы понимаете, о чем я говорю. Почему бы вам не быть откровенным со мной? Тем более, что это будет полезно для вашего будущего.

К тому времени они уже дошли до двери анатомического корпуса, и Михаил Петрович гулко постучал в нее кулаком. Дверь открыл старый привратник. Судорожно глотнув воздуха, Руднев вошел вслед за профессором. Сердце у Дмитрия Николаевича билось как-то неправильно: то припускалось вскачь, то подпрыгивало к горлу и замирало, будто пришибленное. Больше всего на свете ему хотелось бежать как можно дальше от этого тихого и пустынного особняка, но неприятный и опасный поворот разговора заставлял следовать за Строгоновым.

– Господин профессор, я правильно понимаю, вы предлагаете мне доносить на моих товарищей? – спросил он, стараясь дрожанием голоса не выдать страх, все сильнее им овладевающий.

– Если вам нравится это так называть, то извольте.

– А вы это как называете?

– Я, сударь мой, называю это сознательностью и участием в восстановлении чести и величия Московского университета. Я, видите ли, глубоко уважаю нашего ректора, но меры, принятые Павлом Алексеевичем, считаю бессмысленными. Что толку пугать студентов полицией? Это только подхлестнет волну недовольства. Достаточно просто проявить публичную жесткость в отношении радикалов и публичную же гуманность в отношении колеблющихся, и смута сама собой уляжется. Вы не согласны?

– По крайней мере, я не согласен становиться доносчиком. Об остальном, простите, я с вами дискутировать не стану.

– Не хотите становиться доносчиком? Стало быть, вам есть что доносить?.. Что вам известно, Руднев? Отвечайте!

Строгонов внезапно остановился, резко поворотился, и они оказались с Дмитрием Николаевичем лицом к лицу. От неожиданности Руднев отпрянул и налетел на дверь, поддавшуюся под его спиной. Он обернулся, на двери висела табличка: «Морг». Руднев в ужасе дернул ручку, словно обитатели покойницкой могли выскочить и напасть на него.

– Так вам есть что мне рассказать? – повторил свой вопрос Михаил Петрович, внимательно наблюдая за судорожными движениями молодого человека.

Панический ужас полностью охватил Дмитрия Николаевича, лишив возможности не то что говорить, но даже дышать. Молодому человеку казалось, что, если он сейчас не окажется на воздухе, то задохнется и умрет. Ничего не ответив Строгонову, Руднев на ватных ногах направился к выходу, придерживаясь рукой за стену.

Лишь когда тяжелая дубовая дверь захлопнулась за его спиной, Дмитрий Николаевич смог вдохнуть. Не смея посмотреть назад, он прошел до угла Казаковского корпуса, от которого уже не было видно жуткого особняка, привалился спиной к стене, сполз на снег и просидел так несколько минут, пока не смог выровнять дыхание и унять дрожь.

Руднев вернулся домой с твердым намерением еще раз переговорить с Никитиным. Его терзали серьезные подозрения, что участники кружка оказались замешанными в игру куда более опасную, чем им казалось.

Дома Дмитрия Николаевича ждал сюрприз – стопка книг и записка от Екатерины Афанасьевны: Любезнейший Дмитрий Николаевич! От всего сердца благодарю вас за ваше участие! Ваши книги оказались для меня крайне полезны. Более того, тема моего реферата заинтересовала мою подругу, хорошо вам известную особу. Она просила меня договориться с вами о встрече для обсуждения ключевых тезисов. Если найдете возможным, приходите завтра к Воскресенской церкви, что на Семеновском Камер-Коллежском валу. Мы будем ждать вас после утренней службы. С глубоким почтением, слушательница Высших женских курсов Екатерина Афанасьевна Лисицына.

Перечитав дважды, Руднев отдал записку Белецкому, тот пробежал глазами строки, выведенные витиеватым, но немного детским почерком.

– Не помню, говорил ли я вам уже, Дмитрий Николаевич, что все эти игры в Робеспьеров мне решительно не нравятся, – проворчал он. – Я так понимаю, вы не сможете отказать дамам в научной беседе? Будете писать ответ?

Ответ писать Руднев счел излишним.

– Когда пришла записка? – спросил он, желая понять, состоялся ли его странный разговор с Зинаидой Яковлевной раньше составления записки или позже. В том, что Екатерина упоминала именно эту подругу, он не сомневался.

– За полчаса до вашего прихода.

Ответ Белецкого ситуации не прояснял, послание могло быть написано когда угодно.

Разговор с Никитиным получился скомканным. Идти на откровенность Арсений Акимович не желал, упирая на то, что и без того вовлек Руднева в неприятности. Тем не менее он подтвердил предположение Дмитрия Николаевича о том, что еще накануне Татьяниного дня никаких планов демонстрации не было и она возникла стихийно в ответ на аресты и обыски. Не знал ничего Никитин и про листовки, оказавшиеся на лекции профессора Дашкевича.

– Клянусь тебе, Дмитрий, из наших бы никто Дашкевича не подставил! – пылко заявил Арсений Акимович. – Да и типографии у нас нет. Мы массовую пропаганду не приемлем, считаем, что такие методы чреваты непредсказуемыми последствиями.

– А шествия по Тверской вы таковыми не считаете? – не сдержался Руднев. – Ну да ладно, если не вы, значит, в университете есть и другие организации, подобные вашей, но более радикальные. Ты про них знаешь?

– Есть, конечно, – согласился Никитин. – Но мне про них мало что известно. Мы старались соблюдать конспирацию.

Руднев прикусил язык, чтобы не прокомментировать и этот пассаж.

– Как-то вы неорганизованно существуете, – заметил он. – Друг про друга не знаете. Действуете порознь, несогласованно. Это неразумно!

Никитин хмыкнул:

– Вот и он так же говорит.

Дмитрий Николаевич навострил уши, но Арсений Акимович продолжать по существу вопроса не стал.

– Ты, Дмитрий, определись. Если хочешь быть с нами, давай. Мы тебя с Петром уж сколько зовем. Если нет, то лишний раз не подставляйся.

Больше Рудневу от друга добиться ничего не удалось.

На следующий день по пути к Воскресенскому храму Дмитрий Николаевич размышлял о странностях жизни. Последний раз в церкви он был почти четыре года назад на поминальной службе по матери и сестре и уж никак не думал, что снова его туда приведет революционная история.

В отличие от большинства своих сотоварищей Руднев не был атеистом и как-то по-своему в Бога веровал, но к религиозности его вера отношения никакого не имела. Божественность для Дмитрия Николаевича выражалась исключительно в двух вещах: в гармонии форм, в чем бы она ни проявлялась, и в высшей справедливости. Как именно то или другое может быть связано с церковными правилами и службами, он решительно не понимал и относился к церкви, как к любым народным традициям или государственным нормам, то есть с уважением, но без почитания.

Еще на подъезде к Семеновскому Камер-Коллежскому валу он понял, что происходит нечто странное. Со всех сторон к Семеновскому кладбищу стекались группы молодых людей и барышень с траурными повязками на руках, а перед самой церковью собралась нешуточная толпа, тихая и скорбная. Призывно ударил колокол, а после окрестности огласил унылый поминальный звон.

Руднев понял, что в церкви служат панихиду по студентам, погибшим в Татьянин день. Из распахнутых дверей неслись слова молитвы, раскатистый голос священника перечислял имена жертв трагедии на Тверской.

Осмотревшись, он увидел Екатерину Афанасьевну. Она одиноко стояла в стороне, у кладбищенских ворот, кутаясь в шубку и втянув голову в плечи. Подошедшего к ней Руднева она сперва даже не заметила.

– Ведь здесь никого не тронут! В Божьем храме! Правда? – вместо приветствия потерянно спросила Катерина.

Дмитрию Николаевичу очень хотелось ответить утвердительно, чтобы ее успокоить, но уверенности в нем не было.

– Нам лучше уехать, – сказал он. – Мы сможем поговорить в другом месте. Зинаида Яковлевна где? Вы же о ней писали?

– Да, – отстраненно подтвердила Катерина. – Это она просила приехать сюда и позвать вас… Я ничего не знала про панихиду… Но она не пришла…

Руднев понял, что Екатерина Афанасьевна совершенно потрясена.

– Пойдемте. – Он взял девушку под руку, и та безропотно повиновалась.

На углу Мейеровского проезда Руднева дожидался извозчик. Дмитрий Николаевич усадил Екатерину Николаевну в сани.

– Поезжайте домой, – велел он барышне. – Я дождусь Зинаиду Яковлевну.

Руднев вернулся к церкви и занял наблюдательный пост чуть в стороне.

Служба закончилась. Парами и поодиночке студенты и курсистки начали расходиться.

Зинаида Яковлевна не появлялась. Простояв с полчаса, Руднев понял, что дальнейшее ожидание, по всей видимости, бессмысленно.

На всякий случай он зашел в церковь.

– Что вам, чадо мое? – спросил вышедший ему навстречу седовласый строгого вида священник и пояснил, заметив растерянный вид Дмитрия Николаевича: – Я отец Алексий, настоятель.

– Простите, я должен был встретиться здесь с другом, но мы, кажется, разминулись.

Настоятель нахмурился, окончательно смутив Руднева.

– Ваш друг, стало быть, из этих бунтарей? И вы тоже?

– Вы по этим бунтарям сейчас панихиду служили, – тихо ответил Дмитрий Николаевич и, внезапно сообразив, спросил: – Можно ли узнать, кто заказал заупокойную?

Отец Алексий пожал плечами.

– Мы в церкви таких вопросов не задаем. А почему вас это интересует? И кто вы?

– Меня зовут Дмитрий Николаевич Руднев. Я хочу разобраться, кто виноват во всех этих смертях.

Отец Алексий усмехнулся.

– Вон оно как, Дмитрий Николаевич. Вы что же, из полиции будете?

– Нет, я студент Московского университета.

Священник покачал седой головой.

– Жаль, что не из полиции. А то я бы вам задачку подкинул.

– Какую?

– Да вот у нас на кладбище последнее время что-то странное творится. – Отец Алексий провел рукой по седой бороде. – То шляется кто-то по ночам, то старый склеп чуть не вскрыли, а то как-то сторож нашел на скамье целую пачку листовок богомерзкого содержания.

– Какого содержания?

– Богомерзкого. С призывами к свержению помазанника божьего.

Отец Алексий перекрестился.

– У вас остались эти листовки? – взволнованно спросил Руднев.

Священник снова покачал головой.

– Странный вы человек, Дмитрий Николаевич.

Сперва друга искали, после спрашивали, кто панихиду заказал, а теперь, стало быть, листовками интересуетесь… Сожгли мы эту пакость.

– Все сожгли?

Отец Алексий нахмурился и внимательно посмотрел на молодого человека.

– Подождите здесь, – приказал он ему, неспешно прошел в ризницу, а после вернулся, держа в руке какую-то бумагу.

– Вот, держите. Это та самая богомерзкая листовка. Я повелел одну оставить, чтобы в полицию передать, если безобразия не прекратятся.

Дмитрий Николаевич взял из рук священника мятый листок с поплывшими, видимо от талого снега, буквами. Листовка была один в один как те, что разбросали на лекции профессора Дашкевича.

– А это вот записка о поминании. Может, почерк вам что-то подскажет? – Отец Алексий протянул Рудневу простую разлинованную тетрадную страничку с пятнадцатью именами.

Почерк Дмитрию Николаевичу был неизвестен, хотя и показался смутно знакомым.

– Отец Алексий, а что это за скамья, где листовки нашли?

– Так пойдемте, покажу.

Прогулка по кладбищу представлялась Рудневу сомнительным удовольствием, но он счел необходимым прояснить ситуацию.

Они вышли из церкви. Отец Алексий шел медленно, осторожно преодолевая островки наледи и опираясь о толстую палку, аккуратно отполированную и потемневшую от времени.

– Кладбище наше тихое, – рассказывал он. – Захоронения в основном уже старые. Именитых покойников мало, так что посетителей у нас много не бывает. – Взглянув на притихшего Руднева, отец настоятель поинтересовался: – Вас что-то беспокоит?

– Нет, ничего, – отозвался Дмитрий Николаевич. – Просто я не люблю кладбища. Неуютно себя на них чувствую.

Священник усмехнулся:

– Так это ж только покойникам на кладбище уютно, – и строго спросил: – Вы, Дмитрий Николаевич, когда на исповеди последний раз были?

– Давно, – признался Руднев.

– Так вы приходите в воскресенье. После исповеди и святого причастия душа-то куда как спокойнее, и страхов в ней меньше.

– Я подумаю, отец Алексий, – неуверенно пообещал Дмитрий Николаевич.

Они вошли в ворота кладбища. Могилы были припорошены снегом, а дорожки аккуратно расчищены и присыпаны песком.

Отец Алексий указал куда-то вперед и левее.

– Это там, в старой части. Готовы прогуляться?

– Если обещаете, что ваши покойники из могил не встанут, – пробормотал в ответ Руднев.

Священник укоризненно покачал головой.

– Нельзя такими вещами шутить.

Они прошли до старой части кладбища, где среди покосившихся оград и бурно разросшихся кустов сирени торчали старые кресты и надгробья с полустертыми от времени надписями.

– Вот на этой скамье листовки и лежали. – Отец Алексий кивнул на давно сгнившую доску, зажатую между двух оград. – А вон, – он указал своей палкой на что-то темнеющее за кустами, – склеп купцов Виноградовых. Его-то и пытались вскрыть. Видите, ветки поломаны? Похоже, злодеи здесь и прошли.

Руднев осмотрелся. Выпавший ночью снег покрывал все вокруг тонким сверкающим саваном. Никаких следов, кроме тех, что оставили они с отцом настоятелем, видно не было.

Уже собираясь пробраться через сирень к склепу, Дмитрий Николаевич заметил могилу через две от скамьи, выделяющуюся среди остальных своей высотой и странной, будто всклокоченной, поверхностью.

– Чья это могила? – спросил Руднев, указав на нее священнику.

– Не помню, – ответил тот. – Нужно записи поднимать, здесь очень старые захоронения.

Они подошли ближе и увидели, что на могиле лежит присыпанная снегом гора цветов.

– Старые? Тогда откуда здесь цветы? – спросил скорее самого себя Дмитрий Николаевич, сердце которого сжалось от дурного предчувствия. – Позвольте вашу трость, отец Алексий.

Внутренне собравшись, он сунул палку в цветочную кипу и наткнулся на что-то плотное. Снег осыпался, открывая взгляду россыпь белых лилий. Руднев поворошил их, сбрасывая на землю.

Из-под цветочного покрывала показалась сперва копна темных вьющихся волос, а потом женское лицо, при жизни невероятно красивое, но теперь искаженное почти до неузнаваемости.

Это была Зинаида Яковлевна Линд.

Руднев ухватился за ограду и зажмурился, силясь побороть головокружение и устоять на ногах.

– Напророчили, – выдохнул за его спиной отец Алексий и перекрестился.

Снегопад постепенно усиливался, грозя к ночи перерасти в метель. Крупные хлопья, кружась в печальном медленном танце, опускались на землю, стирая краски и приглушая звуки.

Руднев одиноко стоял на церковном дворе, не обращая внимания на снег и не чувствуя холода. Его терзала мысль о том, что, если бы вчера он пошел за Зинаидой Яковлевной или сумел ее разговорить, возможно, сейчас она бы была жива.

В воротах кладбища появилась приземистая фигура Анатолия Витальевича Терентьева. Снегопад и мороз заставили сыщика поднять воротник и засунуть руки поглубже в карманы.

Сыскного надзирателя вызвал Дмитрий Николаевич, отправив к нему с запиской первого прибывшего на место преступления городового. Анатолий Витальевич приехал через час, а с ним доктор из следственного морга и фотограф.

– Почему-то меня не удивляет, что именно вы, Дмитрий Николаевич, нашли труп, – проворчал Терентьев после рассказа Руднева о случившемся. – Дождитесь меня, пожалуйста, – добавил он и пошел на кладбище вслед за каким-то младшим сыскным чином, суетившимся вокруг него с блокнотом в руках.

Руднев остался ждать на скамейке в притворе, но сладостно-душный запах ладана и бормотание отца Алексия, молящегося о новопреставленный рабе божией Зинаиде, были для него невыносимы. Он вышел на церковный двор, где застыл одинокой темной фигурой среди поднимающейся метели.

– Чудовищно, – качая головой, проговорил Терентьев. – Безумец какой-то орудовал.

– Как она умерла?

– Задушена. Вероятнее всего тонким шнурком или струной. После вскрытия доктор скажет точнее. Но это не все. Этот изверг, похоже, ее пытал. На теле порезы, неглубокие, но их много. То, что жертва полностью обнажена, дает основание предполагать насилие… Простите, Дмитрий Николаевич, мою профессиональную черствость, вы ведь были с ней знакомы.

Руднев всеми силами заставлял себя думать о Зинаиде Яковлевне как об иллюстрации из учебника.

– Когда это произошло?

– Доктор говорит, что точно установить время смерти будет сложно, тело замерзло… Думаю, умерла она не здесь, а где-то в другом месте. Сюда убийца переместил уже труп, чтобы похоронить таким безумным способом. Сделать он это мог только ночью.

– Я разговаривал с ней вчера около девяти часов утра.

Дмитрий Николаевич рассказал о встрече и странном разговоре с Зинаидой Яковлевной накануне.

– Получается, она погибла вчера днем или вечером, – резюмировал Терентьев. – Где живет этот ваш Рагозин, знаете?

– Не точно. Могу узнать… Вы сказали, что на ней порезы. Может, она защищалась?

Анатолий Витальевич отрицательно покачал головой. Он понял: молодому человеку хочется верить, что, умирая, несчастная имела хотя бы малую надежду на спасение.

– Увы, Дмитрий Николаевич. Вряд ли это следы борьбы. Порезы больше похожи на рисунок. Негодяй просто водил по коже очень острым лезвием. Бритвой или скальпелем, например. И расположены раны как-то странно, только на руках, ногах и груди. Лицо не тронуто.

В этот момент из кладбищенских ворот появились двое полицейских с носилками. За ними шел доктор.

– Рисунок? – переспросил Руднев, не в силах отвести глаз от угадывавшегося под белой простыней скорбного груза. – Я могу посмотреть?.. Только на руку.

Терентьев нахмурился.

– Вы уверены, что хотите это увидеть?

– Не уверен, – признался Дмитрий Николаевич и решительно направился к носилкам.

Сыскной надзиратель подал полицейским знак остановиться.

– Готовы? – спросил он, Руднев коротко кивнул.

Терентьев слегка откинул простыню, обнажая изящную белую, словно мраморную, руку. От плеча до кончиков пальцев по ней ветвился рисунок из тонких неразрывных линий, будто нанесенный бурой краской при помощи тонкого пера.

Руднев склонился, пытаясь проследить причудливый ход рисунка. Он изо всех сил гнал от себя мысль о том, что перед ним.

– В этом есть какой-то смысл, – сипло проговорил он. – Мне понадобятся фотографии всего тела. – Руднева совершенно парализовало зрелище нетающего на мертвой руке снега, – раны точно прижизненные…

Заметив, что взгляд молодого человека стекленеет, Терентьев оправил простыню и кивком велел уносить носилки.

– Вы хорошо себя чувствуете? – Он тронул Руднева за плечо.

– Да… – Дмитрий Николаевич несколько раз так глубоко вдохнул, что морозный воздух обжег ему горло и легкие. – Вы позволите мне посмотреть фотографии? – спросил он, окончательно приходя в себя.

– Что вы надеетесь на них увидеть?

– Не знаю, но мне кажется, эти линии неслучайны.

– Вы же понимаете, что это абсолютно против правил?

– Понимаю. Но вы позволите?

Терентьев потер рукой подбородок.

– Давайте так, Дмитрий Николаевич, – сказал он после недолгой паузы. – Услуга за услугу. Я, на свой страх и риск, даю вам возможность частным порядком поучаствовать в расследовании, а вы, со своей стороны, в полной мере сотрудничаете со мной по этому делу, ничего не утаивая, даже если это коснется ваших друзей.

Руднев задумался.

– Я буду полностью откровенен с вами, Анатолий Витальевич, в тех пределах, в которых мне позволит честь. Быть информатором я ни на каких условиях не соглашусь, – наконец ответил он.

– Хотя бы пообещайте не мешать мне и сообщить, когда в своей откровенности дойдете до вашего этического предела.

– Это я вам обещаю.

– Что же, в таком случае договорились. – Терентьев протянул Рудневу руку, и тот пожал ее, против общепринятых правил не снимая перчатки.

– Я должен опросить девицу Лисицыну. Садитесь в мой экипаж, Дмитрий Николаевич, проедемся вместе, – предложил Терентьев. – Заодно еще раз расскажете мне все.

Садясь в казенную карету сыскного отделения, Руднев попросил:

– Разрешите мне самому сообщить Екатерине Афанасьевне о трагедии и присутствовать при вашем разговоре. Ей так будет легче, мы, некоторым образом, друзья.

Анатолий Витальевич бросил на Руднева быстрый проницательный взгляд и без обиняков высказал предположение:

– Вы в нее влюблены, не так ли?.. Вам приходилось сообщать подобные новости человеку, к которому вы неравнодушны?

– Нет, – признался Дмитрий Николаевич, – но я обязан это сделать в сложившихся обстоятельствах.

– Как вам будет угодно, – согласился сыскной надзиратель и перевел разговор на другой предмет. – Расскажите-ка мне, Дмитрий Николаевич, что вам известно об этом вашем Рагозине и как он связан с жертвой?

Руднев рассказал, что знал, естественно, упоминая кружок, в котором состояли его друзья, исключительно в контексте римского права. Поведал он Терентьеву и о трагической дуэли, где Рагозин убил безоружного противника.

– Я начинаю жалеть, что допустил вас к этому делу, Дмитрий Николаевич, – хмуро признался сыщик. – Слишком уж вы во все это вовлечены. Рагозина вы уже однозначно в душегубы записали, да и про друзей своих темните, хотя абсолютно напрасно. Неужели вы думаете, будто я ничего не знаю про их студенческую организацию?

Руднев счел за лучшее в прения не вступать.

– Анатолий Витальевич, – в свою очередь спросил он, – если вы все про студенческие организации знаете, вы должны знать и причину арестов накануне Татьяниного дня. Что произошло? Откуда у полиции появилась информация о членах кружка и почему нельзя было подождать с такими радикальными мерами?

– Продолжаете настаивать на том, что кто-то из наших служб специально спровоцировал демонстрацию?

– Я этого не говорил!

– Но думали! Ладно, не отнекивайтесь! Возможно, в своих предположениях о провокации вы не так уж далеки от истины. То, что я вам скажу, должно остаться между нами. В рамках нашего с вами, так сказать, договора. Накануне Татьяниного дня от одного из информаторов пришли сведения, что двадцать пятого готовятся несколько террористических актов, были предоставлены списки возможных организаторов и исполнителей. Естественно, полиция приняла меры. Вы ведь согласитесь, что так и надлежало поступить?

Рудневу пришлось согласиться.

– А кто был информатором? – спросил он.

Тереньтев воззрился на него с нескрываемым изумлением.

– Дмитрий Николаевич, вы неподражаемы! По-вашему, я бы назвал вам имя информатора, если бы даже знал его? А я, к слову сказать, не знаю. Меня вообще к этому делу подключили только после того, как оно вышло за рамки политических шалостей и стало делом о пятнадцати погибших в давке студентах. Я, как вы ранее изволили заметить, политическим сыском не занимаюсь, я убийц ловлю. Если уж вы от меня такой откровенности ожидаете, может, поведаете мне, кто заказал панихиду по погибшим?

– Не знаю, – пожал плечами Руднев и рассказал про церковную записку и листовку, полученные от отца Алексия.

Ему совсем не хотелось делиться этой информацией, но он прекрасно понимал, что Терентьев непременно узнает обо всем от настоятеля, а подрывать хрупкое доверие, которое начало расти между ним и сыскным надзирателем, Руднев не хотел.

Терентьев внимательно осмотрел записку и листовку.

– Надеюсь, вы понимаете, что это улики? – спросил он, возвращая их Рудневу. – Оставьте пока у себя. У вас больше шансов извлечь из этого что-то полезное, но после я их заберу и приобщу к делу.

– Анатолий Витальевич, у меня к вам еще одна просьба, – обратился Руднев к сыщику, когда они уже подъезжали к дому, где жили Лисицыны. – Среди арестованных накануне демонстрации был Петр Семенович Кормушин. Он… В общем, они с Зинаидой Яковлевной после Великого поста собирались о помолвке объявить… Похлопочите, пожалуйста, о его освобождении! Я готов вам поклясться, даже если что-то страшное и замышлялось на Татьянин день, он к этому непричастен! Он честный и благородный человек, который никогда бы не взял такого греха на душу и другим бы не позволил!

Терентьев помрачнел.

– Сделаю, что смогу, – сухо и коротко пообещал он.

Появление Руднева и Терентьева в доме Лисицыных вызвало сумятицу и переполох.

Коллежский асессор Лисицын и особенно мадам Лисицына сперва крайне обрадовались, что Катеньку спрашивает такой обходительный и изысканно одетый красавец, но когда его спутник представился сыскным надзирателем, мнение свое о незваных визитерах почтенные родители враз переменили и ни в какую не хотели допускать их к дочери. Тереньтев жестко пресек препирательства, сказав, что дело у них к Катерине Афанасьевне совсем не шуточное, а связанное со смертоубийством. От этой новости с мадам Лисицыной приключился истерический припадок, и супруг кинулся вокруг нее хлопотать. Воспользовавшись возникшей суетой, Руднев прошел к Катерине и, сперва велев ей присесть, рассказал о случившемся, с трудом подбирая слова и тщательно избегая страшных подробностей.

В тот момент, когда захлебывающаяся рыданиями Катерина кинулась в объятия абсолютно растерянного Дмитрия Николаевича, в комнату к ним вошел Терентьев, предусмотрительно неся с собой стакан воды.

Прошло немало времени, прежде чем Катерина оказалась в состоянии выговорить хоть слово, но многого рассказать она не смогла. Барышня не знала, зачем Зинаида позвала ее и Руднева на встречу и почему выбрала для этого Воскресенскую церковь. Не ведала Катерина и про отношения подруги с Рагозиным, и про терзающие Зинаиду страхи. По всему получалось, что было у девицы Линд множество секретов, которые она не доверяла даже самой близкой своей подруге.

– Я ожидал от этого разговора большего, – признался Терентьев, когда они с Дмитрием Николаевичем покинули квартиру Лисицыных. – Пока что у меня нет никаких зацепок, кроме ваших подозрений, которые очевидно грешат предвзятостью… Я должен посетить родителей жертвы, только вы, Дмитрий Николаевич, со мной не поедете. Хватит с вас и остального, – и, взглянув на усталого и расстроенного Руднева, добавил: – Давайте-ка я вас до дома довезу. Мне, пожалуй, так спокойней будет.

Дома Рудневу снова пришлось рассказывать о трагическом происшествии сперва Белецкому, после – Никитину, а вечером его ждало еще одно испытание.

Около десяти в дверь особняка на Пречистенке постучали, и Руднев, которому уже было невмоготу сносить хмурое молчание Белецкого и истеричную суету Никитина, вопреки обыкновению, сам вышел встретить посетителя.

На пороге стоял Кормушин, осунувшийся, словно после тяжелой болезни. Взгляд его, обычно живой и веселый, сделался тусклым и блуждающим, под глазами залегли черные тени.

– Дмитрий… Меня отпустили… Мне рассказали… Я не мог один… – бессвязно пробормотал он.

– Петр! – потрясенно воскликнул Руднев и, обняв товарища за плечи, ввел его в прихожую.

Казалось, Петр Семенович не до конца осознавал происходящее. Он безропотно позволил снять с себя заснеженную шинель и безвольно опустился на обитую бархатом банкетку.

– Дмитрий, – произнес он, с видимым усилием фокусируя взгляд на друге, – скажи, что все это неправда.

У Руднева мучительно сжалось сердце.

Давно в особняке на Пречистенке не случалось таких тяжелых вечеров.

Трое друзей и Белецкий сидели в полутемной гостиной. Впервые так близко столкнувшиеся с чужим горем, Руднев и Никитин были абсолютно растеряны и подавлены. Они не знали, чем тут можно помочь, и просто не мешали Кормушину изливать свою боль, а тот, заботливо укутанный Белецким в плед, сидел в глубоком кресле, уронив огненно-рыжую голову на руки, и безутешно рыдал. Непоседа Никитин метался по гостиной из угла в угол и тоже время от времени шмыгал носом и утирал рукой глаза. Белецкий, безмолвный и неподвижный, словно статуя, скрестив руки на груди, стоял, прислонясь к подоконнику. Руднев забился в угол дивана с альбомом и карандашом, пытаясь, по своему обыкновению, выплеснуть переживания в рисунке. Под его умелой рукой рождался образ прекрасной Зинаиды в обрамлении орнамента из белых лилий.

В доме было тихо. Слуги давно уже спали.

Внезапно в парадную дверь постучали. Белецкий, беззвучный словно тень, выскользнул в прихожую, вернулся через несколько минут и знаком позвал Руднева за собой.

– Вам передали пакет от господина Терентьева. Принес полицейский, – объявил Белецкий, когда они оказались за дверью гостиной. – Думаю, это никому из ваших друзей видеть не стоит, особенно Петру Семеновичу.

Дмитрий Николаевич взял из рук Белецкого толстый бумажный конверт и раскрыл.

– Присмотри за ними, – попросил он и направился в свой кабинет.

В конверте были обещанные сыскным надзирателем фотографии и копия медицинского заключения.

– Белецкий, проснись! – Дмитрий Николаевич тряхнул бывшего наставника за плечо.

Тот мгновенно открыл глаза и сел.

Белецкий имел привычку вставать в пять утра, и обычно именно ему приходилось будить Руднева, но никак не наоборот. Он зажег свечу на прикроватном столике и взглянул на лежавшие тут же карманные часы. Те показывали начало четвертого.

Дмитрий Николаевич был одет так же, как накануне вечером, и Белецкий понял, что этой ночью Руднев не ложился.

– Собирайся. Поедешь в следственный морг, – возбужденно объявил Дмитрий Николаевич.

– И что я там буду делать в четыре утра?

– Сначала ты заедешь к Терентьеву.

– Это в корне меняет дело…

Руднев не обратил внимания на сарказм Белецкого.

– Тело должно было разморозиться и, возможно, трупное окоченение уже спало…

– Mein Gott! [40] – Фридрих Карлович Белецкий, сын германского инженера, испытывая сильные эмоции, имел привычку переходить на немецкий.

– Вот что нужно сделать. – Руднев выложил на одеяло альбом с крайне натуралистичным изображением человеческого тела, свернувшегося словно младенец: руки скрещены и прижаты к груди, колени подтянуты к животу.

Белецкого передернуло.

– Darf ich aufstehen und mich anziehen? [41] – нервно спросил он и, не дожидаясь разрешения, вскочил с постели. – Я выслушаю вас и сделаю, как вы скажете, но… Könnten wir das nicht woanders besprechen, als in meinem Schlafzimmer? [42]

Через минуту Белецкий был собран с той тщательностью и аккуратностью, на которую любому другому потребовалось бы не меньше четверти часа.

– Если позволите, мы могли бы пройти на кухню. Слуги еще спят, а мне бы не помешал кофе, да и вам тоже.

Руднев встретил предложение Белецкого с энтузиазмом.

– Так что вы хотели мне поручить? – спросил Белецкий, ставя кофейник на керосиновую горелку.

Руднев тем временем разложил на столе несколько своих рисунков и детальные фотографии тела погибшей.

– Entsetzlich! [43] – потрясенно проговорил Белецкий, рассматривая фотографии. – Убийца изуродовал тело?

– Нет, раны прижизненные.

– Ее?.. – У Белецкого язык не поворачивался задать следующий вопрос. – Над ней надругались?

– Нет, следов соития доктор не обнаружил. На теле только эти раны и тонкий след от струны на шее. Ядов доктор тоже не нашел, но я думаю, что ее все-таки чем-то усыпили перед тем, как нанесли раны. Хлороформом, например. Впрочем, многие вещества быстро распадаются, не оставляя следов, а с учетом того, что тело заморозили, а потом разморозили, это еще более вероятно.

Руднев снова подсунул Белецкому рисунок скрюченного тела.

– Белецкий, тело нужно сложить вот таким образом и сфотографировать.

– Зачем?

– Я думаю, что при такой позе линии сложатся в единый рисунок. Смотри, я пытался восстановить его по фотографиям. Видишь?.. Если скрестить руки и прижать к груди, линии как бы продолжают друг друга. На ней что-то нарисовано. Поэтому я и предполагаю, что ее каким-то образом обездвижили. Ушиба на голове нет, синяка на сонной артерии – тоже. Значит, вероятнее всего, с помощью какого-то вещества.

Белецкий некоторое время рассматривал наброски Дмитрия Николаевича, сопоставляя их с фотографиями.

– Возможно, вы, конечно, и правы, но я никакого рисунка разобрать не могу, – признался он наконец. – И почему вы думаете, что тело нужно сложить именно так?

– Чистое предположение, – признался Руднев. – Это защитная поза. Так спят дети или сворачиваются взрослые, когда им холодно или больно. Может, я ошибаюсь, но при каком-то положении тела линии сойдутся. Нужно его найти.

– А почему вы все-таки думаете, что получится рисунок?

– Линии слишком сложные. Если бы убийца просто резал ее, на близких участках кожи раны шли бы под одним углом. – Руднев взял со стола нож и провел им по оставшемуся с вечера пирогу. – Представь, что ты просто хочешь сделать несколько надрезов на объемной поверхности. Видишь, что получается? Я провожу так, как мне с руки, а здесь линии имеют изгибы. Чтобы их прорисовать, нужно поворачивать нож.

– Довольно! Я понял. – Белецкий забрал у Руднева нож и отодвинул пирог. – Вы напрочь отбили у меня аппетит своими демонстрациями… Я постараюсь убедить господина Терентьева, но, с вашего позволения, все-таки в более приемлемое время. Надеюсь, он не сочтет вашу идею совсем уж безумной. А чем собираетесь заняться вы?

Белецкий разлил кофе по чашкам и передал одну из них Дмитрию Николаевичу. Тот жадно глотнул ароматный обжигающий напиток.

– Я вернусь на Семеновское кладбище и осмотрю склеп купцов Виноградовых.

Белецкий поперхнулся.

– Осмотрите склеп? Вы?! – переспросил он, откашлявшись. – Was für eine schlechte Idee! [44]

– Обещаю, что сам я в него не полезу. Попрошу сторожа или могильщиков проверить, нет ли следов вандализма или еще какого-нибудь вмешательства. Если нам с тобой повезет, к середине дня в деле появятся новые факты.

Идею Руднева с рисунком на теле Анатолий Витальевич воспринял скептически, а вот судебный врач – с интересом. Он долго разглядывал наброски в альбоме, а после, бубня себе что-то под нос и не обращая внимания на застывших на почтительном расстоянии Терентьева и Белецкого, с помощью прозектора принялся укладывать тело, как было изображено. Несколько раз он переложил руки и ноги, меняя углы их сгиба и взаимное расположение. Наконец, отойдя на несколько шагов от стола, восхищенно произнес:

– Гениально! Я такого еще никогда не видел! Подойдите, господа!

Взгляду зрителей предстало зрелище одновременно жуткое и поразительное. Порезы на теле несчастной действительно сложились в рисунок: изображение свернутого замысловатым узлом змея с рогатой козлиной головой. Тело мистической рептилии обвивало руки и ноги жертвы, а чудовищную голову убитая, казалось, баюкала у груди, словно младенца.

– Что за чертовщина? – не сдержался сыскной надзиратель. – Только ритуального убийства мне не хватало!

– На ритуальное убийство не похоже, – заметил доктор. – Они обычно кровавые, а тут удушение.

– Это вообще ни на что не похоже, – мрачно согласился Анатолий Витальевич. – Сделайте фотографии и зарисуйте для господина Руднева.

Прозектор начал возиться с фотоаппаратом, а доктор взялся за карандаш.

– Я, конечно, рисую не так хорошо, но для общего представления вашему эксперту хватит, – сказал он, передавая Белецкому альбом с зарисовкой инфернального чудища. – К вечеру будут готовы фотографии.

До дома Белецкий решил дойти пешком, чтобы избавиться от нестерпимого запаха формалина и разложения, которым он, казалось, пропитался насквозь.

Пройдя половину пути, он вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Излишней впечатлительностью Белецкий не отличался, но в первый момент списал все на недосып и натянутые из-за событий последних дней нервы. Однако смутное, но навязчивое ощущение слежки не проходило.

Не сбавляя шаг и не оборачиваясь, Белецкий резко перешел на другую сторону улицы и краем глаза заметил, что следом за ним метнулся человек, одетый в невзрачное пальто. Лицо неизвестного наполовину скрывал шарф, на глаза была надвинута шляпа. Незнакомец выглядел уж слишком гротескно для соглядатая, и потому Белецкий все еще сомневался в своих предположениях. Он остановился напротив витрины магазина, будто бы разглядывая ее. Таинственный субъект тоже замер, сперва наклонился, словно завязывая шнурок, а после пристроился к афишной тумбе и скрылся за ней.

– Das ist Blödsinn! [45] – пробормотал Белецкий и снова зашагал по улице, осторожно следя за соглядатаем через отражения в окнах.

Неизвестный следовал за ним, сохраняя дистанцию в пару десятков шагов.

Поравнявшись с узкой подворотней, Белецкий резко свернул в нее, вжался в стену и замер в полумраке. Он едва успел досчитать до десяти, как следом за ним вбежал неизвестный. Молниеносным движением Белецкий сбил его с ног.

– Кто вы? Что вам от меня нужно? – рявкнул он, рывком переворачивая соглядатая на спину.

Лежавший перед ним человек был Белецкому незнаком.

Оглушенный падением, он несколько секунд ошарашенно таращился на нависшего над ним Белецкого, а потом стремительно сунул руку в карман. Не дожидаясь развития событий, Белецкий ударил незнакомца по руке, предположив, что тот хочет вынуть оружие.

В этот момент из двора выбежал дюжий детина в фартуке с метлой и дворницкой бляхой на груди. Отборно матерясь, он кинулся к месту происшествия, а после отчаянно засвистел в свисток так, что у Белецкого заложило уши.

Белецкий выпустил соглядатая. Тот с невероятным проворством вскочил на ноги и бросился вон из подворотни. Прежде чем последовать за ним, Белецкий заметил лежавший на снегу блокнот, видимо, потерянный незнакомцем. Сунув находку в карман, он выскочил на улицу и увидел, что соглядатай на ходу запрыгивает в извозчичьи сани, которые через пару секунд скрылись в переулке.

Отец Алексий встретил Руднева приветливо, словно давнего знакомого. Узнав о цели визита молодого человека, он проводил того к сторожке, вросшей от старости в землю. Кладбищенский сторож Прохор выглядел таким же древним, как его жилище, а кроме того, был тугим на ухо, отчего говорил гортанно и громко.

Прихватив огромную связку ключей, сторож повел Руднева в старую часть кладбища.

Метель, бушевавшая всю ночь, милосердно скрыла следы вчерашнего происшествия, но образ искаженного мертвого лица Зинаиды Яковлевны под покровом из заснеженных белых лилий навязчиво стоял перед внутренним взором Дмитрия Николаевича.

Отводя глаза от могилы, где было найдено тело, Руднев вслед за сторожем пробрался через кусты к склепу Виноградовых. Строение было старым и оттого еще более мрачным.

– Дык они все тама… Крепкие мертвяки, я вам скажу, – бубнил Прохор, указывая на каменную дверь. – Оно ж ведь как, ваше благородь. Покойник, он всяк особенный. Эти вот, Виноградовы, стало быть… При жизни основательные были, так и преставившись, долго держались, не гнили. А иной хилый-то мертвяк за месяц стухнет.

Дмитрия Николаевича, которому и так было не по себе, замутило. Он поспешно перебил философствования сторожа:

– Как вы поняли, что склеп пытались вскрыть?

– Так ведь, эвона… На двери-то царапины да выбоины. Да и снег был затоптан. Сами-то они, мертвяки, натоптать не могли, рассыпались бы.

– Вы проверяли склеп после происшествия?

– А чего, ваше благородь, проверять-то? Покойники не жалуются, а в живых Виноградовых не осталось. Все уж сюда переселились. Всем семейством, стало быть, второго пришествия дожидаются.

– Откройте дверь, – приказал Руднев. – Я хочу, чтобы вы посмотрели, все ли там в порядке.

Ворча что-то насчет чудно́го барина и крепких мертвяков, сторож загромыхал ключами.

– Смотри-ка, не заперто! – удивился Прохор.

Дмитрий Николаевич отошел так, чтобы не увидеть содержимого склепа. Раздался скрип ржавых петель, на Руднева пахнуло смрадом тлена и гнили. Он прикрыл нос и рот платком.

– Батюшки-светы! – раздался из склепа глухой голос Прохора. – Вот ведь ироды! Это ж какое безобразие учинили безбожники!

– Что там у вас? – крикнул Руднев.

Возмущенный сторож вышел из усыпальницы.

– Там, ваше благородь, басурмане, видать, какие-то куражились! – заявил он. – Все гробы пооткрывали, с покойников покрывалы стянули да и унесли! А покрывалы-то – чистое роскошество! С золотым шитьем! Рублев десять каждому цена, не меньше!

– Ясно-ясно, – прервал излияния сторожа Руднев. – Раньше у вас что-нибудь подобное случалось?

– Так ведь это… После Рождества с могилы анжанера Кошкина венок сперли. Ему за хорошую службу сам заводовладелец венок прислал. Аж за три целковых!

Оставив сторожа приводить в порядок последний приют семьи Виноградовых, Руднев поспешно вернулся в церковь и рассказал отцу Алексию о своем открытии.

– Господи! Грех-то какой! – воскликнул тот. – Нужно проверить другие склепы. Вдруг и они подверглись осквернению. Пойдемте!

– Проверьте без меня! – взмолился Руднев. – Я подожду вас здесь, если позволите.

Однако полностью манкировать кладбищенской ревизией Дмитрию Николаевичу не удалось. Спустя полчаса после ухода отца Алексия в церковь прибежал мальчишка-служка с горящими от возбуждения глазами.

– Барин! – звонко воскликнул он. – Там такое! – вспомнив о благопристойности, пацаненок торопливо перекрестился. – Отец Алексий просит вас прийти и посмотреть. Вы такого не видывали!

Отец настоятель ждал Руднева на дорожке.

– Идемте, Дмитрий Николаевич, это что-то несусветное! – взволнованно проговорил он, увлекая Руднева за собой.

– Еще оскверненные склепы?

– Да, еще три, все в старой части кладбища. Из них также пропала погребальная утварь. Но я не за этим вас позвал.

По протоптанной в снегу тропинке они прошли через лабиринт могил и оказались у противоположной стены кладбища. Там среди густых зарослей высилась серая громада.

– Это усыпальница доктора Яна Ван-Берзеньша, ей около ста лет, – пояснил отец Алексий.

– Доктора медицины? Как-то уж слишком роскошно для врача, – заметил Руднев.

– Вы ничего не слышали про Яна Ван-Берзеньша?

– Нет. А кто он?

– Личность весьма занимательная. Прости Господь его грешную душу! Он действительно был врачом, но также слыл чернокнижником и колдуном.

– Отчего же он в таком случае похоронен в освященной земле?

– Перед смертью грешник раскаялся и получил отпущение грехов. Он отрекся от своих безбожных убеждений, сжег свои богомерзкие труды, и тогдашний настоятель дал разрешение на его похороны здесь, на Семеновском кладбище. Сперва это была простая скромная могила, но через несколько лет неизвестный благотворитель испросил разрешение выстроить для упокоения Яна Ван-Берзеньша склеп. Когда разрешение давали, никто проект, конечно, не смотрел, а потом уж поздно было переделывать. Так вот он здесь и стоит с тех пор, умы неокрепшие смущает, – отец Алексий с чувством осенил себя крестным знамением.

К тому времени они подошли к склепу чернокнижника, и Руднев понял, почему настоятель помянул неокрепшие умы. Все сооружение было сплошь покрыто барельефами по сюжетам откровений Иоанна Богослова.

– Невероятно! – ахнул пораженный Дмитрий Николаевич. – Какая тонкая работа!

– Идемте внутрь. Мы там никого не потревожим, не беспокойтесь. Хозяина в нем нет, – позвал его настоятель, обходя склеп.

Дмитрий Николаевич проследовал за отцом Алексием.

На распахнутой тяжелой каменной двери склепа были изображены семь ангелов с семью трубами. У двери громко и бессвязно сокрушался сторож Прохор.

Немного замешкавшись, Руднев перешагнул порог усыпальницы. Несколько секунд глаза его привыкали к сумраку, и наконец он смог различить окружавшую его обстановку.

Склеп, очевидно, давно уже не использовали по назначению, даже запаха тлена Руднев не почувствовал. Все стены были покрыты текстами, написанными чем-то красным, и утыканы оплывшими свечами. Посреди помещения на каменном возвышении, предназначавшемся, по всей видимости, для саркофага, стоял затянутый в черный креп алтарь с перевернутым крестом и несколькими алтарными чашами.

– Господи, что это? – потрясенно оглядываясь, спросил Руднев.

– Сатанинское святилище, – почему-то шепотом ответил отец Алексий.

Руднев попытался разобрать надписи на стенах:

– Какой это язык? Похоже на латынь.

– Это и есть латынь. Только с преставлением букв, – пояснил настоятель. – Так составлена сатанинская библия… Прости и сохрани нас, Господи!.. Как вы думаете, чем это написано?

Руднев потер пальцем по буквам.

– Не беспокойтесь, отец Алексий, это не кровь. Просто краска на основе киновари или красного кадмия.

Подняв голову, Руднев увидел на потолке, ровно над алтарем, изображение свернутого кольцами змея с козлиной головой. Из пасти рогатого чудища торчал раздвоенный змеиный язык, из ноздрей вырывалось пламя, на лбу красовалась перевернутая пентаграмма.

Такая же пентаграмма была начертана белой краской на черной ткани алтаря. Руднев увидел, что кое-где на светлых полосах виднеются бурые пятна, и, присмотревшись, понял, что пятнами покрыт весь алтарь.

– А вот это уже, похоже, не краска, – прошептал он и потер платком одно из пятен. На белом батисте проступило бурое пятно. – Кровь. И относительно свежая.

– Вы думаете, здесь убили ту несчастную барышню?

– Не знаю. Может быть. А может, здесь всего лишь принесли в жертву курицу. Трудно сказать. В любом случае, вам снова придется вызывать полицию.

На этот раз Руднев дожидаться сыщиков не стал, а лишь оставил записку для Терентьева и поспешил домой. Там его уже дожидался Белецкий.

– Вы оказались правы, Дмитрий Николаевич, – с этими словами Белецкий показал изображение рогатого змея и, заметив изумление на лице Руднева, спросил: – Вам это что-то говорит?

– Я только что видел его двойника!

Руднев рассказал про открытия, сделанные на кладбище.

– Получается, вы нашли место ее гибели? – спросил Белецкий.

– Не знаю. В любом случае, я бы предпочел найти того, кто это с ней сделал, – покачал головой Дмитрий Николаевич.

– Возможно, это тот, кто за мной следил.

– Следил?!

Белецкий рассказал о своих приключениях.

– Я его упустил, но нашел вот это. – Белецкий передал Рудневу блокнот. – Он обронил перед тем, как сбежать.

Блокнот этот Рудневу хорошо знаком.

– Белецкий, ты уверен, что его потерял твой преследователь?

– Абсолютно, а что?

Не ответив, Руднев взял альбом и принялся в нем что-то быстро рисовать.

– Это был он? – спросил Дмитрий Николаевич, продемонстрировав Белецкому результат своего творчества.

– Да, очень похож. Только он был без пенсне. Кто это?

– Это наш факультетский инспектор. Филимон Антипович Коровьев.

Руднев пролистнул блокнот, а после вынул из ящика стола церковную записку, полученную от отца Алексия.

Список для поминания и записи в блокноте были сделаны одной и той же рукой.

Руднев и Терентьев неспешно фланировали по Пречистенскому бульвару, еще восхитительно чистому после давешней метели. Для обмена новостями и мнениями эти двое предпочли выбрать нейтральную территорию.

– Найти каких-либо прямых улик, подтверждающих, что склеп Ван-Берзеньша действительно является местом убийства девицы Линд, не удалось, – рассказывал Анатолий Витальевич. – Следов крови там много, но мы даже не сможем понять, человеческая она или нет. Никаких личных вещей не обнаружилось, ни ее, ни кого-либо еще. Даже волоска не нашли! Такое впечатление, что там все тщательно вычистили. Однако совпадение рисунков в склепе и на теле жертвы вряд ли случайно.

– Получается, Зинаида Яковлевна скорее всего умерла в том самом склепе, и это действительно было ритуальное убийство, – предположил Руднев.

– Скорее всего, да. Ее появление на кладбище тоже вполне объяснимо: она могла быть тем, кто заказал панихиду.

– Вряд ли… – ответил Дмитрий Николаевич и запнулся.

Сыскной надзиратель бросил на молодого человека пытливый взгляд.

– Та-ак, господин Руднев, – раздраженно протянул он. – Извольте объяснить. Что вам известно?

– Анатолий Витальевич, мы договаривались, что моя откровенность будет иметь свои пределы.

– Как-то быстро вы их достигли!

– Пока не достиг, но близок к этому, – вздохнул Руднев.

Он вынул из кармана блокнот Коровьева, показал Терентьеву, но в руки не передал.

– Что это?

– Это блокнот факультетского инспектора Филимона Антиповича Коровьева, который сегодня следил за Белецким от самого следственного морга. Почерк Коровьева совпадает с почерком, которым написана церковная записка.

Терентьев присвистнул.

– Интересный поворот!

Руднев рассказал подробности.

– Блокнот, я так понимаю, вы мне отдавать не хотите? – уточнил Терентьев. – Что же в нем такого запретного для моих глаз?

– Коровьев записывал в него всех, кто по той или иной причине попадал под определение «неблагонадежного».

– И чьи же фамилии в нем можно найти?

– Мою. Кормушина. Никитина. А еще фамилии практически всех студентов нашего факультета. Но дело не в этом. Он не просто записывал студентов, но и делал пометки о том, кто в чем замечен или заподозрен.

– Дмитрий Николаевич, вы же понимаете, что все эти сведения я могу получить напрямую от этого вашего… Как его?.. Коровьева.

– Так получайте. От него, но не от меня, – сухо ответил Руднев.

– Что мне с вами делать, Дмитрий Николаевич?! – всплеснул руками Терентьев.

– Доверять. Я еще не успел просмотреть все записи. Обещаю, что, если найду что-нибудь, связанное с демонстрацией или убийством, скрывать от вас не стану.

– Вы думаете, что эти два дела как-то связаны? – Анатолий Витальевич решил оставить тему блокнота.

– Уверен! Слишком много пересечений. Во-первых, сама Зинаида Яковлевна. Она входила в число подвергнутых обыску в ночь на двадцать пятое. – Терентьев хмыкнул, но комментировать формулировку не стал. – Во-вторых, Семеновское кладбище при Воскресенской церкви, где панихида проходила. В-третьих, на кладбище были найдены листовки… Вам удалось что-нибудь выяснить про опасность, на которую намекала Зинаида Яковлевна?

– Ее родители ничего не знают. Но они также подтвердили, что с некоторых пор она стала скрытной и тревожной.

– С каких пор? С тех, как с Рагозиным начала общаться?

– Опять вы за свое, Дмитрий Николаевич!

– Но это же факт! Вы его уже опросили?

– Нет никакого иного факта, кроме факта вашей личной неприязни к этому человеку!

– Вы сами мне однажды сказали, что, если человек один раз перешагнул черту, второй раз не остановится. Рагозину уже доводилось убивать! – Руднев ни в какую не хотел отступаться, но Терентьев оборвал его резко, будто ударом хлыста.

– А вы?! Вы сами, Дмитрий Николаевич? Вы тоже убили человека! И с вами девица Линд познакомилась в то же время, что и с Рагозиным. И накануне убийства вы с ней разговаривали. И встречу у Воскресенской церкви она вам назначила. Прикажете арестовать вас?

Ответа у Руднева не нашлось.

– Вы правы, – наконец хмуро признал он, – ничто причастности Рагозина к убийству не подтверждает… Но демонстрация! Возможно, Рагозин и есть информатор. Ведь кто-кто, а он как один из лидеров кружка в первую очередь должен был попасть под подозрение, но его почему-то не арестовали. Почему? И с Коровьевым он на короткой ноге… Все-таки, вам удалось его опросить?

– Не удалось, – сердито буркнул Терентьев, – и скорее всего не удастся. За него вступились на самом верху. Он – сын одного из первых лиц при генерал-губернаторе. У меня связаны руки.

– Да как так?! – задохнулся от возмущения молодой человек. – Что значит «вступились»?!

– Прекратите, Руднев! – снова рявкнул на молодого человека сыщик. – А как вы думаете, почему ваш Никитин до сих пор пользуется вашим гостеприимством, а не в тюрьме сидит? Только не говорите, что вам все это невдомек! Вы меня тогда очень убедительно за порог выставили. Попробовал бы я произвести арест в доме Рудневых! В околоточные бы разжаловали за учиненный скандал.

Лицо у Дмитрия Николаевича окаменело, чеканя каждое слово, он спросил:

– Вы, господин сыскной надзиратель, изволите намекать, что я пользуюсь своим положением и своим именем, чтобы препятствовать правосудию?

– Руднев, остыньте! Ни на что я не намекаю! Я просто объясняю ограниченность своих возможностей. И уж если на то пошло, вы ведь и впрямь мне Никитина не выдали.

– Не выдал, потому что знаю: вся его вина заключается в романтических бреднях о всеобщей справедливости! За это в тюрьму не сажают!

– Не втягивайте меня в эту дискуссию, мы с вами в ней компромисса не найдем, – отмахнулся Терентьев, – и передайте своим друзьям, что пока им лучше побыть вашими гостями… Да не смотрите вы на меня так, Дмитрий Николаевич!.. Их счастье, что за ними и впрямь особых грехов нет, иначе бы и вы для них защитой не стали. В отношении Рагозина я могу то же сказать. Нет у меня пока никаких оснований на рожон лезть. Лучше скажите, что вы думаете дальше предпринять?

– Вернусь в университет. Попробую там поискать ниточку. А вы?

– Я, пожалуй, про вашего Коровьева разузнаю поподробнее, что за птица такая. – Терентьев немного помолчал, а потом, очень серьезно глядя Рудневу в глаза, произнес: – Знаете, Дмитрий Николаевич, я давеча вспомнил, что вы человека убили. Хочу, чтобы вы знали: я бы никогда не позволил вам участвовать в дознании, если бы не был уверен, что под дулом пистолета вы не растеряетесь и у вас хватит духу и умения выстрелить первым.

– Это вы к чему?

– К тому, что дело мне кажется опасным, и я хочу, чтобы вы это тоже понимали.

Поздно вечером Руднев сидел на полу в своей мастерской, вход в которую без особого дозволения был заказан как гостям, так и обитателям дома. Нарисовав портреты всех действующих лиц разыгравшейся трагедии, он задумчиво перетасовывал их, раскладывая перед собой. Пасьянс у Дмитрия Николаевича не складывался.

В дверь постучали. Вопреки заведенному правилу, не дожидаясь ответа, в мастерскую вошел Кормушин. Выглядел он живее, чем накануне, но все равно отчаянно походил на привидение.

– Извини, – пробормотал он, садясь рядом с другом. – Я тебе помешал?

Руднев торопливо сгреб портреты, но Петр Семенович успел выхватить из расклада изображение Зинаиды Яковлевны.

– Я все думаю… Если бы не арест, я бы смог ее защитить, – тихо проговорил Кормушин. – Вот скажи мне, Дмитрий, стоит ли что-нибудь ее жизни?

– Не смог бы ты ничего, – одернул друга Руднев. – Не смей казнить себя!

Он выдернул портрет из рук Кормушина и, перевернув, отложил подальше.

– Ведь того, кто сделал это с ней, найдут? Правда?.. Я бы… Мне бы пять минут с ним… – Руки Петра Семеновича сжались в кулаки.

Руднев решил воспользоваться тем, что жажда мести вывела товарища из скорбной апатии.

– Тебе Зинаида Яковлевна последнее время не казалась подавленной?

Кормушин встрепенулся.

– Да! Знаешь, в ней что-то переменилось с некоторых пор. Как будто огонек погас. Я выспросить пытался, но она не отвечала.

– И когда это началось?

Кормушин задумался, а потом мрачно ответил:

– Мне кажется, с тех пор, как она к нашему кружку присоединилась.

Вопрос про отношения Зинаиды Яковлевны с Рагозиным Дмитрий Николаевич задать не решился.

– Когда мы последний раз с ней виделись, она мне что-то сказала про ангела и седьмую печать. Как думаешь, что она имела в виду?

– Наверное, что-то из декадентской поэзии. Она в последнее время декадентством сильно увлеклась. Всякие там Гюисманс, Верлен и прочие. – Кормушин продекламировал: – «…В тумане пустоты безбрежной моих стихов судьба проста. Я буду с ангелами нежной, войдя в последние врата…» По мне так глупые бредни, но ей нравилось. Она даже письма стала подписывать: «LL». От Lily Lady.

– Как ты сказал? – переспросил Руднев.

– Lily Lady. Что-то из куртуазного века, наверное. Прекрасная дама. Флер-де-лис. – Кормушин нарисовал в воздухе геральдическую лилию. – Ты в этом лучше меня разбираешься.

Боясь выдать волнение, Руднев решил свернуть беседу. Он плохо умел врать, а рассказывать другу о том, как была найдена Зинаида Яковлевна, вовсе не хотел.

– Поздно уже, – сказал он. – Пойдем спать, Петр.

Осененный новой идеей, Руднев поспешил к Белецкому.

– Где ты розы покупал? Ну, те, что для Королевы мая? – спросил он без предисловий.

Белецкий поднял голову от гроссбуха, в котором делал какие-то записи.

– В оранжерее Колесникова, – ответил он. – А что?

– Сколько в Москве магазинов или оранжерей, где сейчас можно купить живые цветы?

– Всего таких четыре места… Может, все-таки изволите объяснить ваш интерес? Вы же не собираетесь меня сейчас за цветами посылать? После давешнего я ничему не удивлюсь.

– Нет, не собираюсь. Но завтра тебе будет нужно посетить все эти четыре магазина и узнать, кто недавно покупал белые лилии и на какие адреса их доставляли. Много лилий.

На следующее утро Руднев встал поздно, поскольку Белецкий, проявив редкое человеколюбие, не разбудил его спозаранку. В результате в университет Дмитрий Николаевич явился лишь к середине учебного дня, но, как выяснилось, ничего не пропустил.

Беспорядки в университете не стихали, невзирая на все усилия ректора и вмешательство обер-полицмейстера. Студенты бойкотировали лекции и освистывали преподавателей. Выявить зачинщиков не удавалось, а выборочные задержания и аресты лишь подливали масла в огонь. Занятия срывались. Половина преподавателей и вовсе отказывались являться на службу. Лишь горстка признанных авторитетов хоть как-то могла призвать бунтующих студентов к порядку.

Руднев вошел в аудиторию, где стоял невероятный шум. Без пяти минут юристы свистели и стучали книгами по столам, изгоняя с кафедры преподавателя общегражданских законов. Тот какое-то время пытался образумить молодых людей, но, убедившись в тщетности своих усилий, раздраженно покинул аудиторию.

Студенты еще немного пошумели и тоже потянулись к выходу, но внезапно в ту самую дверь, куда ретировался преподаватель общегражданских законов, величавой поступью вошел профессор Строгонов и, ни на кого не оглядываясь, стремительно прошел к кафедре. Михаил Петрович была облачен в развевающуюся, словно плащ крестоносца, профессорскую мантию, которую обычно надевали лишь по торжественным случаям. Студенты повскакивали с мест и бурно зааплодировали своему кумиру.

Театральность всего этого действия Дмитрия Николаевича покоробила. После давешнего разговора мнение о профессоре у него переменилось не в лучшую сторону, приобретя оттенок брезгливости.

Строгонов дождался окончания оваций и, выдержав драматическую паузу, раскатисто объявил:

– Господа студенты, я буду замещать моего коллегу. Всех не желающих слушать прошу немедля покинуть аудиторию.

Все остались на местах, включая Руднева, которому, говоря по чести, страшно хотелось уйти.

Михаил Петрович начал с подробного объяснения полномочий земств, но как-то очень быстро перешел к перспективам развития органов провинциального самоуправления в более прогрессивные формы, смело излагая идеи едва ли не крамольные. Студенты то слушали, затаив дыхание, то начинали аплодировать. По окончании лекции аудитория снова взорвалась овациями, куда более продолжительными и бурными, чем при появлении Строгонова.

Когда наконец ажиотаж спал, Руднев в числе первых протолкался к выходу. Лекцию он счел для себя бессмысленной, и не столько по содержанию, сколько из-за отсутствия на ней Коровьева, за которым ему хотелось проследить. Поспрашивав у факультетских товарищей, он выяснил, что Коровьев с самого утра сидит в кабинете декана и что вместе с ним там дознаватель и еще какой-то тип в гражданском платье, но с военной выправкой.

Не имея никакого иного плана действий, Руднев направился к деканату. Однако на полдороге его остановил знакомый уже окрик:

– Руднев!

Скрипнув зубами, Дмитрий Николаевич остановился и повернулся.

– Здравствуйте, господин профессор!

– Как вам лекция, молодой человек? Я видел вас среди слушателей, – сверкая самодовольной улыбкой, Дмитрия Николаевича догонял Строгонов.

– Было очень познавательно, господин профессор.

– И это все? Какая скупая оценка! Ваши товарищи аплодировали мне стоя, – поравнявшись с Рудневым, Михаил Петрович сделал приглашающий жест. – Не хотите ли продолжить нашу беседу? В прошлый раз вы столь внезапно и эффектно удалились, что я не успел задать вам всех вопросов.

При воспоминании о своем постыдном бегстве из анатомического корпуса Дмитрий Николаевич вспыхнул.

– Зато я успел дать вам все ответы, господин профессор, – резко ответил он.

Лицо Строгонова в один миг стало жестким и злым.

– Не дерзите мне, господин Руднев! Это не в ваших интересах. Следуйте за мной в мой кабинет.

Кабинет у профессора Строгонова оказался помпезным. На монументальном столе из красного дерева красовались золоченые писчие принадлежности, огромное малахитовое пресс-папье, мраморный бюст Вольтера и бронзовая лампа с хрустальным абажуром. Книжные шкафы высились от пола до потолка и сверкали стеклами в ажурных переплетах. Среди книг было немало редких и дорогих изданий, все в исключительно прекрасном состоянии, насколько можно было судить по корешкам. На стене висел огромный портрет императора в массивной золоченой раме.

Михаил Петрович расположился за столом в монументальном кресле и испытующе воззрился на стоящего перед ним Руднева. Сдержанное спокойствие на лице молодого человека и его слегка рассеянный взгляд профессора раздражали.

– Руднев, вы напрасно испытываете мое терпение, – сердито проговорил он. – Вы выдали себя с головой. Вопрос только в степени вашей осведомленности и в вашей готовности быть мне полезным.

Руднев молчал, и Строгонов был вынужден продолжить:

– С нашей прошлой встречи ситуация изменилась. Тогда я предлагал вам покровительство, а теперь же намерен ограничить свою щедрость. Если станете поступать, как я вам велю, я не испорчу вам жизнь. Как вам такое предложение?

Дмитрий Николаевич пожал плечами.

– Господин профессор, ваши угрозы не заставят меня пойти против совести. Я не стану сотрудничать с вами.

– Однако вы готовы сотрудничать с кем-то еще? Не так ли?

Руднев вздрогнул, будто почувствовав на себе взгляд соглядатая. «Вот, значит, для кого шпионит Коровьев», – мелькнуло у него в голове.

– Господин профессор, почему вас так интересует этот вопрос?

– Потому что вы умнее других, а значит, способны понять, как применить знания в своих интересах.

– Боюсь, господин профессор, ваше представление о моем интересе ошибочно. Как бы то ни было, он вряд ли совпадает с вашим. Подозреваю, что он вообще идет с ним вразрез.

– У вас хватает дерзости и глупости бросать мне вызов? – Взгляд Михаила Петровича сделался таким холодным и жестоким, что по спине молодого человека пробежал неприятный холодок. – Хотите затеять собственную игру? Вам следует понимать, Руднев, вы либо со мной, либо против меня.

– Вы не оставляете мне выбора, господин профессор.

Строгонов откинулся в кресле, его взгляд, казалось, пытался пробуравить Дмитрия Николаевича насквозь и нащупать в его душе что-то совсем уж потаенное.

– Выбор вы уже сделали, и он выйдет вам боком, если не одумаетесь. Я слежу за вами, Руднев, и знаю о каждом вашем шаге. Можете идти.

Скупо поклонившись и не сказав ни слова, Руднев вышел из профессорского кабинета.

В голове у Дмитрия Николаевича вертелась мысль о том, что за последние несколько дней он перевидал такое огромное количество одержимых людей, которого по законам математической статистики должно хватить ему на всю жизнь.

Ратование Строгонова за честь и славу университета были Рудневу понятны и в целом даже импонировали, но то, до каких методов был готов опуститься университетский профессор ради пусть даже и великой цели, его пугало. Если признанный в обществе, убеленный сединами, отмеченный государственными наградами благородный ученый муж способен запугивать, шантажировать, толкать на бесчестие, какой спрос со студентов, молодых и в большинстве своем прозябающих в бедности, несостоявшихся еще людей? Что способно погасить их революционный порыв и остановить опасное брожение? Сколько еще прольется крови и сколько будет загублено душ из-за яростной и неутолимой по своей природе одержимости?

Вернувшись в учебное крыло, Руднев узнал, что занятия юридического факультета – как лекционные, так и практические – на сегодня отменены, библиотека и все лаборатории закрыты, а господ студентов просят покинуть здание университета.

Дмитрий Николаевич направился к выходу и, к своему удивлению, увидел, что подле неизменного университетского швейцара Кондратия Емельяновича стоит и что-то пишет на бумажке встревоженный Белецкий. Заметив Руднева, он смял незаконченную записку и призывно махнул молодому человеку рукой.

– Дмитрий Николаевич, за вами послал Терентьев, просит срочно приехать, – объяснил свое внезапное появление Белецкий. – Произошло еще одно убийство.

Присланный сыскным надзирателем крытый экипаж вез Руднева и Белецкого к Бутырской заставе. Эта окраина Москвы казалась тусклой и унылой. Прохожих на улице было мало. Неряшливые одноэтажные домики с покосившимися заборами и заснеженные палисадники казались едва ли не заброшенными. Время от времени из какой-нибудь подворотни выбирались худые, брехливые бродячие псы и с визгливым лаем бросались на лошадь.

Экипаж остановился перед воротами Бутырской тюрьмы, на его подножку поднялся молодой человек в штатском, по всей видимости чиновник сыскной полиции. Он спросил:

– Вы Дмитрий Николаевич Руднев?

– Да.

Не спускаясь с подножки, молодой человек подал знак охранникам, и те распахнули ворота. Экипаж вкатился во внутренний двор каземата, громыхая колесами по серой булыжной брусчатке, и остановился у башни Бутырского замка.

– Следуйте за мной, – велел сопровождающий. – Не отставайте.

Они прошли в кованую дверь мимо проводившего их заинтересованным взглядом часового. Студенческая шинель и фуражка Руднева выглядели тут странно и неуместно.

Узкий коридор со сводчатым потолком, где они оказались, слабо освещался тусклыми закопченными лампами. Шаги гулко отражались от потемневших стен.

– Как тихо, – проговорил Руднев, ежась не то от пробравшейся за воротник сырости, не то от навеваемой тюремными стенами жути.

– Это теперь тихо стало, когда здесь в основном политические. Уголовники – куда более шумная публика, – ответил полицейский чиновник.

Они долго петляли по лабиринту коридоров, пока не вышли во внутренний двор, заполненный принадлежащими к разным сословиям скорбно притихшими женщинами и детьми с тюками, мешками и прочим скарбом.

– Кто это? – ахнул Руднев. – Почему они здесь?

– Это жены ссыльных, которые отправляются в Сибирь вслед за мужьями, – объяснил провожатый. – Здесь в Сергиево-Елизаветинском приюте они с детьми дожидаются пересылки.

Пройдя через двор, Руднев с Белецким вслед за сопровождающим их сыщиком вошли в одноэтажную пристройку, сиротливо жавшуюся к зданию приюта. Судя по заколоченным окнам и облупившимся стенам, она давно стояла заброшенной. Царивший здесь полумрак, казалось, впитывал и растворял в себе всякий просачивающийся сюда свет. Таял в нем и свет двух переносных фонарей, установленных перед сводчатым проемом, от которого вниз, в еще больший мрак, вели влажные ступени. Что до звуков, то пустое пространство, напротив, усиливало их, делало гулкими и будто бы перекатывало из угла в угол.

– В этой пристройке раньше приютский лазарет размещался, а лет пять назад его упразднили, так как под строением начал оседать грунт, – пояснил сопровождающий. – Затеяли ремонт, но, как выяснилось, проще и дешевле построить новое здание. Поэтому тут все забросили и заколотили… Мы пришли. Подождите меня здесь.

Проводник нырнул в темный дверной проем, из которого время от времени вырывались всполохи магниевой вспышки. Через минуту оттуда вышел Терентьев.

– Спасибо, что приехали, – сказал он, поздоровавшись, и сразу перешел к делу: – Сегодня утром один из охранников заметил перед входом в пристройку утоптанный снег. Проверил, дверь оказалась взломанной. Он вошел, спустился в подклет и обнаружил труп и кое-что еще весьма интересное. Я бы хотел, чтобы вы, Дмитрий Николаевич, это увидели и высказали свое мнение. Проходите, не беспокойтесь, тело уже увезли.

Пройдя за Анатолием Витальевичем, Руднев и Белецкий оказались в продолговатом зале с низким потолком и кирпичными стенами, по которым расползались глубокие трещины, возникшие, вероятно, из-за просадки фундамента. Воздух здесь был сырым и затхлым, запах плесени мешался с тошнотворным запахом покойницкой, заставившим Руднева и Белецкого вынуть платки и дышать через них. Окон в помещении не было, его освещали такие же переносные фонари, как те, что стояли подле лестницы. Их тусклый свет являл взору воистину ошеломляющее зрелище.

Как и в склепе Ван-Берзеньша, стены подклета покрывали красные надписи на исковерканной латыни, на потолке красовался дьявольский змей с козлиной головой, а под ним располагался алтарь, в качестве которого здесь выступало не каменное надгробье, а большой дощатый ящик, покрытый полуистлевшим и источавшим нестерпимый могильный смрад погребальным покрывалом с богатым золотым шитьем. Рудневу вспомнились сетования кладбищенского сторожа Прохора: возможно, это покрывало было тем самым «роскошеством» ценой в десять рублей, похищенным у «крепких мертвяков» Виноградовых.

Весь алтарь был густо усыпан подмерзшими белыми гвоздиками, а посреди этой россыпи зияло пустое пространство, обведенное мелом. Контур повторял очертания свернувшегося калачиком человека.

Потрясенный Белецкий что-то прошептал по-немецки, а Руднев, опомнившись от первого впечатления, принялся рассматривать детали.

– Кто жертва? – спросил он.

– Девица, – ответил Терентьев. – На вид лет восемнадцати-двадцати. Ухоженная. Руки нежные. Ногти аккуратные. Явно не простолюдинка.

– Как и когда она умерла?

– Доктор предполагает, что смерть наступила от шести до двенадцати часов назад. Снова удушение, душили чем-то тонким, вероятно струной. Кожа прорезана до крови.

– В каком виде ее нашли?

– Она была полностью обнажена. Тело свернуто так, как вы тогда предположили.

– На ней тоже был вырезан рисунок?

– Он был едва начат.

– Вы установили ее личность?

– Пока нет. Мы нашли одежду, но меток на ней нет. Я распорядился все оставить до вас.

Терентьев указал на аккуратную стопку в углу.

– Это так и было сложено? – уточнил Руднев.

– Да.

Дмитрий Николаевич поднял и развернул добротное грогроновое [46] платье.

– Застежки не порваны, – констатировал он. – Значит, его сняли добровольно.

– Думаю, она сама раздевалась. – Подошедший Белецкий развернул корсет, избавив Дмитрия Николаевича от смущавшей его необходимости касаться нижнего белья погибшей женщины. – Ни один мужчина не смог бы с этим так аккуратно справиться.

– Верю вашему опыту, – хмыкнул Анатолий Терентьевич и уже серьезно добавил: – Я тоже так подумал. Но, черт возьми! Не могу представить себе нормальную девицу – а выглядела она, по крайней мере, вполне нормальной, – которая в таком месте и в такой холод преспокойно разделась и аккуратно сложила одежду.

– Складывать могла и не она. А от холода ее могли этим же саваном укрывать, – пожал плечами Руднев.

Обойдя алтарь кругом, он наткнулся на стоявшую на полу ритуальную чашу. Стараясь не задумываться о том, откуда появился этот артефакт, Дмитрий Николаевич поднял кубок и, подойдя ближе к фонарю, внимательно рассмотрел. На дне виднелись остатки какой-то красной жидкости. Руднев принюхался.

– Похоже, это – вино, – заметил Терентьев. – Доктор забрал пробы, чтобы сделать анализ. Возможно, жертву чем-то опоили, этим и объясняется ее покорность и нечувствительность к холоду.

– Скорее всего, – согласился Дмитрий Николаевич, – хотя в прошлый раз я предполагал хлороформ. Так или иначе, чтобы вырезать на ней рисунок, ее нужно было обездвижить и лишить возможности кричать.

– Никаких склянок мы не обнаружили, – вставил сыскной надзиратель, – бутылку из-под вина – тоже, и орудия убийства не нашли. Остается, конечно, вариант, что убили ее в другом месте. Но тогда здесь вряд ли оказалась бы одежда. А главное, как бы сюда пронесли труп? Впрочем, и то, как сюда пробрались жертва и ее убийца, пока неясно. Случайных людей на тюремной территории не бывает, – перейдя к новому вопросу, Анатолий Витальевич указал на стену и спросил Дмитрия Николаевича: – Что скажете? Писано той же рукой, что и на Семеновском кладбище?

Руднев присмотрелся, провел пальцами по буквам и ответил:

– Уверен, что нет. Эта надпись сделана значительно позже той, что в склепе Ван-Берзеньша. Видите, очертания букв совсем другие?

– Если бы я мог это увидеть, я бы вас не приглашал, – проворчал Анатолий Витальевич. – Когда, по-вашему, было это написано?

– Это писал наш с вами современник, а там написано стилем, которому около ста лет. Если бы на буквы попадал солнечный свет, можно было бы сравнить степень выцветания краски, но в темноте процесс обесцвечивания практически не происходит. Могу еще попробовать состав краски определить. Я, конечно, не химик, но хорошо знаю свойства красящих пигментов. Прикажите отскоблить образцы и прислать мне.

Терентьев утвердительно кивнул.

– То есть получается, это святилище моложе того, что на Семеновском, – резюмировал он.

– Однозначно. Как оно вообще могло здесь появиться?

– С этим сейчас разбираются, – ответил сыскной надзиратель, одновременно давая указания взять образец краски. – В принципе, пройти в пристройку можно не только со двора, но и через главное здание приюта. Однако все равно непонятно, как кто-то умудрился фланировать тут без присмотра, да еще и притащить сюда все это барахло. Скорее всего, без подкупа охраны не обошлось.

Руднев вернулся к алтарю, который в этот момент с нескрываемым отвращением разглядывал Белецкий.

– Gewächshausblumen werde ich hassen,[47] – пробормотал он.

Руднев встрепенулся, вспомнив разговор с Белецким по дороге к Бутырской тюрьме.

– Анатолий Витальевич, Белецкий выяснил, где покупали те лилии, что нашли на теле Зинаиды Яковлевны. Правда, покупателя установить не удалось. Цветы забирал уличный мальчишка.

Белецкий продиктовал сыщику адрес цветочного магазина.

– Я приставлю туда наблюдение, – заявил Терентьев. – Будем отслеживать всех подозрительных покупателей.

– А я возьму одну из этих гвоздик. – Белецкий сунул белый цветок в карман. – Покажу в магазине, возможно, в этот раз покупатель себя проявил.

– Хорошо, – согласился Терентьев. – Но меня беспокоит, что мы не можем найти никаких других зацепок, кроме цветов. У вас есть какие-нибудь мысли, Дмитрий Николаевич?

– Мне нужно подумать, – ответил Руднев. – Святилища, где найдены обе девицы, очевидно, имеют различия, хотя на первый взгляд преступления идентичны. Например, зачем здесь предметы с кладбища? Более всего мне кажется странным, что убийца не закончил рисунок, и то, что тело обнаружилось на алтаре, а не захороненным.

– А то, что жертва, судя по всему, пришла сюда добровольно и по собственной воле обнажилась, вас не удивляет?

– Это лишь говорит о том, что женщина знала того, с кем пришла, и доверяла ему. В этом нет никакой загадки.

Терентьев изумленно поднял брови.

– Ну, допустим, а что тогда вас смущает в незаконченном рисунке и в местоположении трупа?

– Меня смущает, что обстоятельства здесь не совпадают с обстоятельствами прошлого убийства. Это значит, мы не понимаем сути происходящего, – ответил Руднев.

– Это может значить, что в этот раз что-то пошло не по плану, – пожал плечами Терентьев. – Спасибо, Дмитрий Николаевич, как бы то ни было, вы мне очень помогли. Не смею вас более задерживать. Вечером направлю вам фотографии и заключение патологоанатома. Надеюсь, после у нас будет возможность обменяться мыслями.

Давешний провожатый вывел Руднева и Белецкого за ворота тюрьмы, снова проведя через скорбный Сергиево-Елизаветинский приют и лабиринт Бутырского замка.

– Едем в цветочный магазин, – велел Руднев, когда они с Белецким сели в сани, и далее всю дорогу молчал, погруженный в какие-то свои мысли.

Магазин цветов господина Буше, в котором, как выяснил Белецкий, четыре дня назад было куплено пять дюжин свежайших белых лилий, находился на пересечении Неглинки и Кузнецкого Моста. Хозяин встретил посетителей почтительно, но с откровенной подозрительностью. Во-первых, его озадачил повторный визит Белецкого, который уже приходил с расспросами утром, а во-вторых, обеспокоила студенческая форма Руднева. Москва все еще никак не могла оправиться от пережитых потрясений, и любая студенческая шинель воспринималась как потенциальная угроза спокойствию честных обывателей.

Господин Буше неохотно повторил свой рассказ про анонимный заказ на лилии и уличного мальчишку, пришедшего за заказом с запиской. Почтенный цветовод заверил, что цветы были наивысшего качества из его личной оранжереи, срезаны никак не ранее, чем за час до доставки, и аккуратно попытался выяснить, чем объясняется такой интерес молодых господ к этому заказу.

Белецкий от ответа уклонился, вместо того высказав восхищение выставленными в хрустальных вазах букетами.

– Вот этот, пожалуй, лучше остальных, – заявил он, указывая на пышный каскад из алых и белых гвоздик, смешанных с какой-то пушистой зеленью. – Гвоздики просто восхитительны.

Господин Буше ту же принялся увлеченно рассказывать про особый сорт алых гвоздик, который в позапрошлом году ему прислали из самой Голландии. Любезно поддакивая, Белецкий выждал, когда в речи цветовода появилась первая пауза, и достал из кармана смятый цветок.

– Это же тоже из вашей оранжереи? – спросил он.

Господин Буше нацепил на нос очки, покрутил цветок перед светом, понюхал, смял лепесток в пальцах, разве что не надкусил.

– Однозначно! – авторитетным тоном заявил цветовод.

– У вас кто-нибудь покупал их в последнее время в большом количестве?

Господин Буше нахмурился.

– Любезные господа, простите, но вы задаете недопустимо много вопросов. То про лилии, теперь про гвоздики! Я не намерен раскрывать тайны своих покупателей!

– Господин Буше, вы окажете мне невероятную услугу, если расскажете про эти гвоздики. – Белецкий крайне убедительно изобразил на лице страдание. – Это связано… с дамой. Мне необходимо знать!.. – Белецкий добавил в голос рыдающие нотки. – Поймите, господин Буше, я безмерно ревную!

Сыграно было мастерски. Дмитрий Николаевич закашлялся, чтобы не рассмеяться. Сердобольный же цветовод притворными переживаниями Белецкого проникся.

– Ну, если дело в этом, то я не смею вам отказать, молодой человек! Впрочем, я мало что знаю. С гвоздиками та же история, что и с лилиями: анонимный заказ, который забрал мальчишка. Сожалею, что не смог вам помочь!

Белецкий скорбно вздохнул.

– Вы очень нам помогли, – заверил цветовода Руднев, и добавил, указав на розы нежно-кремового цвета: – Отправьте букет вот по этому адресу.

Он написал на бумажке адрес девицы Лисицыной.

– Карточку изволите подписать? – Цветовод подсунул Рудневу резной картонный прямоугольник с витиеватой золоченой рамочкой.

Дмитрий Николаевич на мгновение замялся, а после решительно вписал имя и отдал карточку хозяину магазина.

Выйдя на улицу, Руднев дал волю веселью, поводов для которого у него до этого в последние дни как-то совсем не представлялось.

– Белецкий! Я и позабыл про твой актерский талант! – рассмеялся он. – Помнится, во время театральных вечеров, что матушка устраивала, ты обычно злодеев играл, но и незадачливый герой-любовник из тебя отлично получился!

– Таким образом мы гораздо быстрее ответа добились, – пожал плечами Белецкий и, хмыкнув, добавил: – Я уж точно буду лучшим героем-любовником, чем вы, Дмитрий Николаевич. Вы вот зачем на карточке Никитиным подписались?

Руднев покраснел.

– Читать чужие личные записки неблагородно! – возмутился он.

– Да я и не читал, просто предположил. А что, угадал?

Дмитрий Николаевич открыл и закрыл рот, не находя достойного ответа, но тут его отвлекла вывеска на соседнем магазине.

Рядом с цветочным царством господина Буше находилась книжная лавка, на дверях которой значилось:

– Давай-ка зайдем, – предложил Руднев. – Может, господин Вершинин сможет проконсультировать нас по истории Яна Ван-Берзеньша?

На треньканье дверного колокольчика вышел почтенный благообразный человек лет пятидесяти с пышной седой шевелюрой и аккуратной бородкой, одетый несколько старомодно, но очень импозантно.

– Чем могу быть полезным, господа? – спросил он приятным голосом, внимательно оглядывая посетителей. – Ищете что-то конкретное?

На этот раз Руднев решил взять роль переговорщика на себя.

– Я собираю материал о сектах и тайных сатанинских организациях, действующих в России за последние сто лет, – ответил он. – Есть ли у вас что-нибудь на эту тему?

– Вы пришли по адресу, господин студент! Без ложной скромности должен вам заявить, что у вашего покорного слуги лучшая коллекция книг по теме российского дьяволопоклонничества. Есть даже уникальные издания! Извольте пройти к этой полке. Здесь и записки госпожи Ниведовой-Араксиной, и монография графа Расторгуева, и многотомник Ипполита Ветрова.

Все эти имена Рудневу ничего не говорили, но магистр эзотерических искусств произносил их с таким восторгом, что Дмитрий Николаевич не посмел в этом признаться.

Пробираясь вслед за библиофилом среди читальных столов и тесно стоящих книжных стеллажей, он вдруг наткнулся взглядом на подборку книг по язычеству народов Сибири и заметил в ней несколько томов авторства Николая Львовича Руднева. Не удержавшись, он снял с полки одну из монографий отца.

– О! Это совсем по другой теме, но очень интересная работа! – тут же начал комментировать Вершинин. – Это лучшее, что на сегодняшний день было написано об истории и верованиях Алтая.

– Да, я читал.

– У меня даже есть книга, подписанная Николаем Львовичем для меня лично, – похвастался букинист. – Я имел честь быть знакомым с господином Рудневым. Великий был человек! Его экспедиции открыли новый, неизведанный мир язычества и перевернули традиционные представления о нем. Если вам это интересно, рекомендую вот эту книгу, она была издана всего лишь раз, уже после гибели Руднева по материалам его последнего дневника.

– Благодарю, но я читал сам дневник, – улыбнулся Руднев и пояснил в ответ на изумленный взгляд Вершинина: – Николай Львович – мой отец. Я – Дмитрий Николаевич Руднев, а это, – он кивнул в сторону Белецкого, – Фридрих Карлович Белецкий, личный секретарь отца и участник его последней экспедиции. Именно благодаря его стараниям последняя книга Николая Львовича увидела свет.

Вершинин всплеснул руками.

– Боже мой! Какая честь для меня! Господа, я счастлив быть полезным сыну и соратнику Николая Львовича!.. Так вы сказали, что ищете материал о сатанистах девятнадцатого века?

– Я ищу информацию про некоего Яна Ван-Берзеньша. Вы что-нибудь знаете о нем?

Магистр эзотерических искусств потеребил бороду.

– Да, я о нем слышал. Он пытался создать свое отдельное направление в сатанизме, но популярности его идеи не имели, а после того, как он покаялся и вернулся в лоно православия, даже малочисленные последователи от него отвернулись.

– Но ведь кто-то установил на его могиле склеп?

– Вы хорошо осведомлены, Дмитрий Николаевич! История со склепом Ван-Берзеньша по сей день остается загадкой. Неизвестно, кто заказал склеп и кто его изваял. По необъяснимым причинам никаких документов не сохранилось. Некоторые даже предполагали, что Ван-Берзеньш инсценировал свою смерть и сам же установил склеп.

– А какие-нибудь его работы дошли до наших дней?

– Увы! Он сжег все свои рукописи, а в печатном виде ничего из его трудов не издавалось. Но у меня есть вот что. – Вершинин ринулся вглубь магазина, подав знак следовать за собой.

За крайними стеллажами скрывалась дверь во внутреннее помещение. Букинист снял с цепочки часов небольшой ключ и открыл ее.

– Это моя святая святых! – торжественно произнес он. – Здесь хранятся самые редкие издания. Я никому не разрешаю выносить их из магазина.

Вершинин зажег масляную лампу и осветил небольшую комнату, по всем стенам которой от пола до потолка размещались застекленные книжные шкафы. Руднев с Белецким почтительно остановились в дверях, а хозяин коллекции бережно достал огромный фолиант в черном сафьяновом переплете с вытесненной золотом пентаграммой на обложке. Вершинин вынес книгу в зал магазина и аккуратно водрузил на один из читательских столов.

– Это, – начал объяснять он, – монография князя Константина Александровича Волконского. Мало кому известно, но он и его супруга Мария Павловна Волконская очень увлекались мистицизмом. Они даже тайное общество в свое время организовали.

– Вы хотите сказать, князь Волконский был сатанистом? – поразился Руднев.

– Нет, Дмитрий Николаевич, не сатанистом. Его скорее можно было назвать алхимиком. Он в своем роде искал философский камень, но не физический, а ментальный, так сказать, чтобы разгадать секрет бессмертия.

– И какое все это имеет отношение к Ван-Берзеньшу?

– Волконские были одними из ярых почитателей Ван-Берзеньша. К слову, именно они, скорее всего, и заказали склеп. В общем, если что-то из идей Ван-Берзеньша и сохранилось до наших дней, то только в этой книге.

Магистр эзотерических наук бережно погладил сафьяновый переплет.

– Я дам вам ее с собой, Дмитрий Николаевич. Вернете, когда она будет вам не нужна.

Вернувшись домой, Руднев заперся в кабинете с книгой Волконских.

Ближе к ночи посыльный в полицейской форме принес ему конверт от Терентьева с фотографиями, прозекторским отчетом и запиской, в которой сообщалось, что убитой оказалась девица Морозова Анастасия Филипповна, медичка, слушательница Высших женских курсов. Барышня входила в благотворительное общество студентов-медиков и курсисток, которые оказывали бесплатную помощь в домах призрения, ночлежках и, как выяснилось, в Сергиево-Елизаветинском приюте. Это обстоятельство вполне объясняло, каким образом она могла оказаться в скорбных чертогах Бутырского пристанища.

Имя девицы Морозовой Рудневу было незнакомо, но расспрашивать о погибшей своих друзей и уж подавно Екатерину Афанасьевну он не хотел, не желая рассказывать про второе убийство.

В два часа ночи Дмитрий Николаевич позвал к себе Белецкого, который, ожидая этого, тоже не ложился спать.

– Вам удалось что-то выяснить? – спросил Белецкий, по своему обыкновению примостившись на край подоконника и скрестив на груди руки.

Руднев долго не отвечал, меряя кабинет шагами.

Наконец он остановился перед бывшим наставником и выпалил на одном дыхании:

– Сможешь найти потайной фонарь, ломик или что-то подобное?

– Was?! [48] – потрясенно переспросил Белецкий. – Вы сказали, потайной фонарь и ломик? Was haben Sie da vor?! [49] Куда вы собираетесь вломиться?!

– В университетский анатомический корпус.

Белецкий на несколько секунд лишился дара речи.

– Sie spinne doch! Das ist unmöglich! [50] – воскликнул он наконец. – Это преступление, в конце концов!

Руднев указал рукой на разложенные на столе фотографии жертв.

– Нет, Белецкий, вот это – преступления, и они будут продолжаться, пока злодея не остановят.

– Нет-нет-нет! – Белецкий протестующе поднял руки. – Если речь о раскрытии преступления, нам следует привлечь к этому Анатолия Витальевича. Это дело полиции!

– Не могу я его привлечь! – перебил Белецкого Дмитрий Николаевич. – Не могу! У меня нет на руках никаких фактов, сплошные гипотезы и догадки! Это не основание для досмотра, тем более в университетском здании! Терентьев ограничен рамками закона.

– Und Sie schlagen uns vor, über diese Grenzen hinauszugehen?! [51] – взорвался Белецкий.

Руднев промолчал.

– Позволь, я тебе все объясню, – сказал он примирительно.

– Как вам будет угодно, – с холодной почтительностью ответствовал бывший воспитатель.

Дмитрий Николаевич раскрыл перед Белецким полученную у магистра эзотерических искусств книгу:

– Узнаешь? – На странице был изображен змей с козлиной головой.

– Какое отношение это имеет к университетскому анатомическому корпусу? – скептически спросил Белецкий.

– Пока не знаю. Ответ на это вопрос я как раз и хочу найти, – признался Руднев и продолжил: – Оказывается, Волконские помешались на идеях бессмертия не случайно. Они потеряли своего единственного ребенка. Мальчик долго и безнадежно болел, что едва не свело с ума его мать, которая, кроме того, из-за тяжелых родов лишилась возможности снова иметь детей. Волконские приглашали к сыну сперва врачей, после – шарлатанов-колдунов, а после и вовсе организовали собственную секту, куда зазывали мистиков всех мастей, особенно тех, кто интересовался бессмертием. Ян Ван-Берзеньш был и врачом, и колдуном, одним из тех, кто сперва пытался лечить ребенка, а потом, когда исход болезни стал очевиден, начал искать иные способы обмануть судьбу.

Судя по запискам Волконского, Ван-Берзеньш создал культ поклонения смерти. Его идеи были дикой смесью христианства и средневекового дьяволопоклонничества. Смерть, по его мнению, была наивысшей божественной тайной, постичь которую, невзирая на инцидент с яблоком, людям не удалось. Однако тайна эта была известна змею, то есть дьяволу, и тот, возмущенный неравноправием людей и небожителей в плане бессмертия, всячески пытался намекнуть сынам Адамовым, что и как в этом вопросе. В частности, он нашептал Иоанну Богослову его Откровения. Ван-Берзеньш считал, что Апокалипсис – это не про второе пришествие и не про конец света, а своего рода пошаговое описание маршрута через смерть к бессмертию. В общем, смерть, по мнению Ван-Берзеньша, – это не что иное, как преддверие бессмертия, но не бессмертия души, а реального физического бессмертия. Вопрос только в том, как правильно преодолеть этот переход.

Белецкий слушал со скептической миной, аккуратно перелистывая страницы бесценного фолианта.

– Захватывающее, должно быть, чтение, – съязвил он.

– Когда, невзирая на все усилия, ребенок Волконских все же скончался, безутешные родители продолжили свои изыскания в вопросе бессмертия. Их поиски не ограничивались только мистическими сферами, но и распространялись в область современной науки. В частности, они покровительствовали медицинскому факультету Московского университета, и после смерти супруга княгиня Волконская передала в дар университету свой особняк и выделила огромные средства на организацию в нем самого современного по тем временам научного морга и анатомического театра. Судя по монографии, этот особняк до передачи университету служил штаб-квартирой тайного общества, организованного Волконскими. В нем располагалось нечто, называемое Волконским Ареной. Прямого объяснения, что это такое, в книге нет, но, судя по всему, это какое-то святилище, где последователи Волконских совершали свои ритуалы.

– Та-ак, – протянул Белецкий, – стало быть, вы надеетесь найти в анатомическом корпусе алтарь для черной мессы? Вы сами-то понимаете нелепость этой затеи? Особняк Волконских уже сто лет находится в ведении университета…

– Восемьдесят семь, – уточнил Руднев.

– Пусть так, восемьдесят семь. За это время в здании наверняка изучен каждый уголок и каждый камень. Это же не Шатобриан! Ничего секретного там быть не может!

– Зря ты так думаешь! В особняке Волконских целое крыло пустует, в нем планировали организовывать лаборатории, но пока средств собрать не могут.

– И вы думаете, в заброшенной части спрятано тайное святилище?

– В том-то и дело, что оно должно быть не так уж и спрятано. Каким образом идеи Ван-Берзеньша вернулись из забвения? Откуда про них узнали? Уникальная книга? Склеп? Маловероятно! На них трудно было наткнуться случайно. А вот предположить, что кто-то нашел в заброшенной части особняка Волконской какое-то культовое помещение, вполне возможно.

Белецкий минуту молчал, нервно хрустя пальцами.

– Ну, допустим, Дмитрий Николаевич, вы правы, – сказал он наконец. – В особняке Волконской сохранилось святилище смертопоклонников, и кто-то его нашел. Мы его тоже найдем. Что это даст в плане расследования?

– Это подтвердит связь университета с убийствами. Случайные люди в анатомическом корпусе оказаться не могли. Круг подозреваемых сузится.

– Ничего себе «сузится»! Студентов в университете почти четыре с половиной тысячи человек, а еще преподаватели, лаборанты, вольные слушатели, консультанты!

– Но это все-таки меньше, чем сейчас! Да и, может, нам повезет узнать что-нибудь еще.

Белецкий пытливо посмотрел на Руднева:

– Я так понимаю, Терентьева вы предупреждать не желаете? – спросил он.

– Нет, – признался Дмитрий Николаевич. – Он нам не позволит.

Белецкий сокрушенно покачал головой.

– Дмитрий Николаевич, я чувствую, что буду жалеть, коль скоро соглашаюсь на вашу авантюру! Но ведь, если я откажусь, вы все равно предпримете свою вылазку без меня, так? Этого я допустить не могу.

Руднев просиял.

– Я знал, Белецкий, что ты мне поможешь!

Белецкий, очевидно, не разделял восторга бывшего воспитанника.

– Как вы планируете все это проделать? – хмуро спросил он.

– Мы просто придем в анатомический корпус под конец учебного дня, спрячемся в нем и ночью обследуем заброшенное крыло.

– Каким же образом я смогу туда пройти? У меня нет студенческого билета.

– Ты прикинешься консультантом из Германии. Если мы будем говорить по-немецки, привратник, да и никто другой, вопросов задавать не станет, знаешь же наше российское преклонение перед иностранцами.

– Не очень-то вы меня убедили, но допустим. А где мы будем скрываться до вечера?

– Найдем где, – легкомысленно отмахнулся Руднев. – В любом университетском здании множество помещений и коридоров, в которых неделями живой души не встретишь.

Белецкий всем своим видом давал понять, что затея ему нравится все меньше и меньше.

– И еще один вопрос, – уточнил он, – вы не находите, что ваша некрофобия – слабое место вашего плана?

– Белецкий, будет тебе глумиться, – поморщился Руднев. – Другого плана у меня нет.

Около пяти часов вечера следующего дня к дверям особняка Волконской подошли двое: высокий и худой немец с чопорным выражением лица, имеющий при себе новый на вид докторский саквояж, и сопровождающий иноземца молодой человек, предъявивший привратнику студенческий билет на имя Дмитрия Николаевича Руднева.

– Это доктор Беллецер из Кельнского университета, – небрежно бросил он привратнику, кивнув в сторону своего солидного спутника, и обратился к немцу: – Bitte kommen Sie herein, Dr. Bellezer. Der Professor erwartet Sie. Ich begleite Sie zu seinem Büro.[52]

– Danke, Herr Rudnev,[53] – сухо ответил немец.

Привратник застыл в почтительном поклоне.

– Ich hab’s dir doch gesagt,[54] – сказал студент.

– Das wird die Firma eines Tages Russland,[55] – проворчал в ответ немец.

Немецкий доктор и сопровождающий его студент вошли в здание.

В особняке Волконской было тихо и пустынно. Занятия в анатомичке либо уже закончились, либо по причинам студенческих беспорядков и не начинались.

– Что дальше? – полушепотом спросил Белецкий, продолжая вести разговор на немецком.

Руднев указал на боковую галерею.

– Пойдем туда. Там хозяйственные помещения.

– А если нас там увидят?

– Скажем, что заблудились. Да и кому нас тут видеть?

Они свернули в темный коридор, стараясь ступать осторожно, но в абсолютной тишине пустого здания малейший шорох производил эффект выстрела.

Коридор повернул под прямым углом и осветился тусклым светом, льющимся из полуоткрытой двери. Шедший первым Руднев предостерегающе поднял руку. В тишине отчетливо слышались голоса. Белецкий знаком предложил пойти назад, но Руднев отрицательно мотнул головой: один из голосов показался ему знакомым. Осторожно ступая вдоль самой стены, он приблизился к открытой двери и прислушался. Белецкий беззвучной тенью скользнул следом.

За дверью, по всей видимости, был кабинет администратора. В щель между дверью и косяком Рудневу была видна контора с ящиками, помеченными литерами в алфавитном порядке, и заваленный грудами пыльных папок стол. Среди этих бумажных кип терялась лампа, приглушенного света которой едва хватало, чтобы выхватить из мрака двух находящихся в комнате людей. В первом, сидящем за захламленным столом, Руднев с изумлением узнал факультетского инспектора Коровьева. Второй стоял к Дмитрию Николаевичу спиной, но по узкой сутулой спине и длинным, черным как смоль волосам Руднев понял, что видит Рагозина.

Приложив палец к губам, Дмитрий Николаевич подал Белецкому знак подойти ближе и указал на Филимона Антиповича. Белецкий заглянул бывшему воспитаннику через плечо и утвердительно кивнул, подтвердив предположение, что инспектор и потерявший блокнот соглядатай являлись одним и тем же лицом.

Между тем Коровьев и Рагозин продолжили прервавшийся на несколько секунд разговор.

– Что вы молчите? – спросил Коровьев, глаза его злобно сверкали из-под стекол пенсне.

– Вы подставляете меня под удар, – глухо ответил Рагозин.

– Несомненно, но оцените то, от чего я вас защищаю. Ситуация изменилась, сокрытие ваших грехов теперь имеет иную цену. Представьте, что произойдет, если все откроется.

Спина Рагозина ссутулилась еще больше.

– Замолчите! – прорычал он. – Если вы посмеете нарушить наш уговор, я убью вас.

– И сделаете глупость, господин Рагозин. Вы же понимаете, что в случае моей смерти тайна перестанет быть тайной?.. Так-то лучше! Будет вам скрежетать зубами!.. В конце концов, то, что я велю вам сделать, даже доставит вам удовольствие.

Руднев превратился в слух, его подозрения в отношении Рагозина, несмотря на все возражения друзей и Терентьева, кажется, вот-вот должны были найти свое подтверждение.

Внезапно где-то в глубине здания хлопнула дверь.

– Там кто-то есть? Вы сказали, нас никто не услышит! – встрепенулся Рагозин и шагнул к двери.

Руднев подался назад. Половица под его ногой предательски скрипнула. В тот же миг Белецкий обхватил Руднева одной рукой, второй зажал ему рот и беззвучно толкнул в соседнюю дверь. За ней оказалось темное помещение, наполненное призрачными белыми фигурами. Что это были за фантомы, Руднев не понял, и его неуемное воображение враз нарисовало картину столь жуткую, что он зажмурился. Белецкий вжал Дмитрия Николаевича в стену и замер.

В коридоре послышались шаги. Руднев едва различал их за бешеным стуком своего сердца. Шаги удалялись и наконец совсем стихли.

Белецкий убрал руку, которой зажимал Дмитрию Николаевичу рот.

– Можете открыть глаза, – прошептал он. – Здесь нет ничего страшного. Это кладовка, в ней халаты и простыни.

Руднев открыл глаза и с трудом перевел дыхание. Призраки и впрямь представляли собой ряд вешалок с белыми халатами.

Было тихо. Выждав еще несколько минут, разведчики выглянули в темный коридор. Соседняя дверь была закрыта, света за ней не было. Коровьев и Рагозин ушли. Дмитрию Николаевичу отчаянно хотелось проследить за ними, но он понимал, что сделать это, не выдав себя, практически невозможно. Рисковать же основным предприятием не хотелось.

К восьми вечера особняк совсем опустел. Звеня ключами, по коридорам прошелся сторож, и все наконец стихло.

Руднев с Белецким вышли из своего укрытия.

– Куда нам? – спросил Белецкий.

Он вынул из саквояжа потайной фонарь и передал Рудневу, который уверенно повел наставника через пустые коридоры.

Ведущая из основного здания в заброшенное крыло галерея оказалась заколоченной.

– Здесь точно никто не ходил уже десяток лет, – заметил Белецкий, ощупывая потемневшие доски.

– Должен быть другой проход, – упорствовал Руднев, восстанавливая в голове план здания. – Под черной лестницей наверняка есть дверь в подвал. Попробуем пройти там.

Дмитрий Николаевич не ошибся. На их удачу, подвальная дверь даже не была заперта, но сам подвал представлял собой настоящий лабиринт из узких проходов, отгороженных отсеков и каких-то захламленных закоулков.

– Мы здесь заблудимся, а наши останки найдут еще через сто лет, – мрачно ворчал Белецкий.

Однако Руднев, имевший отличное пространственное воображение, уверенно выбирал направление и спустя некоторое время вывел их к ведущей наверх лестнице.

– Это здесь. Я уверен, – сказал он.

Они поднялись и уперлись в кованую дверь, запертую на массивный навесной замок.

– И что теперь? – спросил Белецкий. – Замок нам не взломать. Тут не то что ломика, топора не хватит.

Руднев тем временем внимательно осматривал дверь.

– Белецкий, смотри, петли смазаны, – заметил он.

Белецкий провел пальцами по петлям.

– Действительно! Странно! Замок-то ржавый…

Дмитрий Николаевич отстранил Белецкого, на мгновение задумался, а потом налег на удерживающую замок скобу. Она заскрипела и вышла из стены. Вход в заброшенное крыло был открыт.

– Voilà! [56] – торжествующе произнес Руднев.

– И почему только меня это не радует? – пробормотал Белецкий, толкая дверь.

Они оказались в зале с высокими окнами. После мрака подвала лившийся через них лунный свет, отраженный от снежной белизны, казался ярче дневного. Освещенное им полутемное пространство практически пустовало, лишь в углу сиротливо жался позабытый сломанный стул с порванной обивкой, а на подоконнике одного из окон ютилась старая масляная лампа без колбы.

В торцевой стене зала имелся камин таких гигантских размеров, что, пожалуй, ему было самое место в рыцарском замке, а не в московском особняке. Массивную каменную консоль украшала затейливая резьба, с двух сторон от портала располагались аршинные изваяния в виде мускулистых брыластых собак.

Помимо той двери, через которую вошли разведчики, из зала вели еще две.

– Куда дальше? – спросил Белецкий.

Дмитрий Николаевич не ответил, он внимательно осматривал камин.

– Белецкий, иди сюда! Смотри! – воскликнул он, указывая на вырезанный в камне орнамент, украшающий высокий портал.

Белецкий присмотрелся и невольно вздрогнул. Среди завитушек, листьев и цветов он различил знакомые очертания демонического змея.

– Gottverdammt! [57] – прошептал он. Руднев тем временем ощупывал каждый дюйм пространства вокруг камина. – Что вы хотите найти, Дмитрий Николаевич?

– Этот камин никогда не топили, – ответил Руднев. – Видишь, сажи на стенках нет? Я уверен, это тайный проход.

Белецкий шагнул в топку, поднял голову и заглянул в дымоход.

– Тут рычаг, – сообщил он.

На всякий случай выйдя из портала, он ухватил металлическую ручку и с усилием надавил на нее. Раздался скрежет скрытого механизма, и задняя стенка камина откатилась, открывая проход в темноту.

– Нужно чем-нибудь подпереть, прежде чем входить, – велел Руднев.

Белецкий подтащил и задвинул в открытый проем одного из мраморных псов.

Дмитрий Николаевич первым шагнул в темноту, повел фонарем и понял, что тайный проход вывел их на верхний ярус амфитеатра, уходящего вниз на уровень подвала.

Крутая узкая лестница спускалась между рядами огороженных трибун к выделенному деревянным барьером пространству, в центре которого располагался похожий на саркофаг каменный монолит с инкрустацией пентаграммы на верхней поверхности и перевернутого креста на боковой. Стены амфитеатра украшали фрески по мотивам Апокалипсиса. Всю площадь потолка занимало изображение гигантского змея с козлиной головой. Чудовище обвивало златокудрого младенца с молитвенно сложенными руками, змея окружали какие-то фантасмагорические твари.

– Так вот что такое Арена! – Слова Руднева тихим эхом отразились от стен. Он всмотрелся в изображение змея и без тени сомнения объявил: – Та же рука, что и в склепе Ван-Берзеньша.

Белецкий тем временем спустился к алтарю.

– Пыли нет, – констатировал он, проведя рукой по гладкому камню. – Неужели его используют по назначению?

Дмитрий Николаевич, сбежав по ступеням, присоединился к бывшему воспитателю.

– Здесь какие-то надписи вырезаны, – заметил он, обходя алтарь. – Ничего такого в двух других святилищах не было.

Белецкий вгляделся в странные письмена.

– Что это за язык?

– Зашифрованная латынь, – ответил Руднев, – язык сатанистов. Нужно переписать, потом попробую расшифровать.

Вооружившись карандашами и блокнотами, оказавшимися в числе прочего в саквояже предусмотрительного Белецкого, разведчики на пару принялись перерисовывать надписи. Вдруг они услышали, как грохнул падающий камень, а потом раздался скрежет механизма и шелест встающей на место каменной плиты.

Молча переглянувшись, Белецкий и Руднев разом кинулись вверх по лестнице и уткнулись в тупик, перед которым лежало мраморное изваяние собаки. Несколько минут они обшаривали стены, но никаких рычагов или чего-то подобного им найти не удалось.

– Черт! – Руднев в сердцах стукнул по каменной плите кулаком. – Кто-то проследил за нами и запер, словно мышей в мышеловке! Какой же я дурак, что не предусмотрел такой вариант! Нельзя было вдвоем сюда заходить!

– Не факт, что и разделиться было бы хорошим решением, – невозмутимо заметил Белецкий, в третий раз ощупывая каждый дюйм стены. – Как думаете, зачем нас тут заперли?

– Хотелось бы верить, чтобы сдать полиции, а не похоронить заживо!

– Заживо нас не похоронят, – успокоил бывшего воспитанника Белецкий. – Я оставил записку, которую передадут Терентьеву, если завтра до полудня мы не вернемся. В ней сказано, куда и зачем мы отправились. Нас найдут.

– О! Ты гений!

– Главное, чтобы нашли живыми, – остудил радость молодого человека Белецкий. – Мы, похоже, разворошили осиное гнездо. Что, если тот, кто нас запер, планирует вернуться и разделаться с нами?

Дмитрий Николаевич задумался.

– Отсюда должен быть другой выход, – заявил он наконец. – По планировке Арена похожа на анатомический театр, в нем всегда есть проход, через который заносят и выносят трупы. Если на алтарь клали тело, его тоже вряд ли тащили по крутой лестнице.

Они снова спустились к алтарю. Никаких дверей видно не было. Руднев осветил пол.

– Смотри, Белецкий, здесь глубокие ровные царапины. Похоже, вот эту нижнюю трибуну многократно выдвигали и задвигали на место.

Не тратя времени на дополнительные изыскания, Белецкий ухватился за бортик нижней скамьи в том месте, где на полу виднелись следы, и потянул на себя. Заскрежетал металл, царапая камень, и скамья вместе с загородкой и спинкой одним углом выкатилась вперед, открыв в стене проем, небольшой, но достаточный, чтобы в него проезжала больничная каталка и мог пройти пригнувшийся человек. Белецкий направил в проем фонарь, и тот осветил выложенный серым, влажным от сырости камнем туннель, который, постепенно поднимаясь, уходил куда-то во тьму. Проход был вполне удобен для того, чтобы по нему привозить или приносить тела на Арену, но куда он вел, было непонятно.

– Herrgott! Lass das nur ein Traum sein! [58] – тихо взмолился Белецкий и поторопил Руднева: – Идемте, Дмитрий Николаевич, быстро! – Молодой человек в это время наскоро переписывал оставшиеся надписи с алтаря. – Nun mach schon! [59]

Руднев скопировал последний значок и нырнул в черный проход.

Сколько времени занял их путь по туннелю, сказать было сложно: иррациональность всего происходящего отбила у обоих ощущение времени. Единственное, что они точно понимали: туннель выводил их наверх, с подвального уровня на первый этаж, и это внушало надежду на то, что в конце пути их ожидает-таки выход из проклятого подземелья. Но увы, коридор уперся в заложенный кирпичом тупик, при виде которого Руднев в отчаянии застонал, а Белецкий замысловато выругался по-немецки.

– Geht’s zurück? [60] – спросил он бывшего воспитанника.

Дмитрий Николаевич задумался.

– Нет, погоди. Туннель, скорее всего, заложили, чтобы скрыть Арену. Значит, стена может быть тонкой, в один кирпич. Давай попробуем ее сломать.

Белецкий поковырял ногтем раствор между кирпичами и достал из саквояжа ломик.

– Кладка неплотная, – заметил он. – Вы, вероятно, правы, стену сложили для видимости. Отойдите-ка.

Несколькими точными ударами лома Белецкий раскрошил шов между двумя кирпичами, вставил в щель инструмент, надавил на рычаг, и верхний кирпич выпал к его ногам. Сунув руку в образовавшуюся дыру, Белецкий наткнулся на гладко отполированную деревянную поверхность. Он постучал по очередной преграде костяшками пальцев и убедился, что она тонкая, а за ней пустота.

– Может, это задняя стенка шкафа? – предположил Руднев.

– Если честно, Дмитрий Николаевич, я уже боюсь строить гипотезы о том, что нас там ждет, – признался Белецкий, энергично круша кирпичную кладку.

Когда дыра в стене достаточно увеличилась, разведчики в четыре руки уперлись в деревянную поверхность и без особого усилия сдвинули преграду, и впрямь оказавшуюся шкафом.

Руднев протиснулся в открывшуюся щель, но тут же резко подался назад и вжался в стену.

– Was ist da? [61] – спросил Белецкий и, не получив ответа, осторожно заглянул за шкаф.

В нос ему ударил запах смерти и формалина. Подземный ход вывел разведчиков в морг, холодный, темный и пустой, освещенный лишь пробивавшимся в окна тусклым светом зимней ночи.

– Можно выбраться через окно, – предложил Белецкий, но, повернувшись к Дмитрию Николаевичу, понял, что такая перспектива того совсем не прельщает.

– Мы вернемся и поищем другой ход, – хрипло возразил молодой человек, отрицательно замотав головой.

Белецкий отбросил свою обычную почтительность.

– Дмитрий Николаевич, некогда нам другой ход искать! Вы либо пойдете сами, либо я вас ударю и вынесу в бесчувствии, – холодно и жестко объявил он. – Решайте быстрее, иначе я решу за вас!

Дмитрий Николаевич смотрел на Белецкого умоляюще, но тот выглядел решительным и непреклонным.

– Идемте! – Он ухватил бывшего воспитанника за руку и потащил за собой.

Молодой человек зажмурился и задержал дыхание, словно в прорубь нырнул.

– Просто идите, куда я вас веду, – услышал он над ухом. – Не смотрите по сторонам!

Парализованный паническим страхом Руднев машинально переставлял ноги, боясь открыть глаза и не смея дышать. Когда они добрались до окна, он был буквально ни жив ни мертв. Белецкий распахнул створку и вытолкнул Дмитрия Николаевича наружу, словно гигантскую ватную куклу, а сам вернулся к раскуроченной стене и задвинул на место шкаф, спрятав потайной ход. После выбрался в окно и осторожно прикрыл его за собой.

Сидевший на земле Руднев зачерпнул пригоршню снега и умыл лицо.

– Господи! – простонал он. – Белецкий, если я когда-нибудь еще раз предложу тебе нечто подобное, разрешаю применять любые средства, чтобы меня остановить!

– Я это запомню, – исключительно серьезно отозвался Белецкий, протягивая Дмитрию Николаевичу руку и помогая ему подняться на ноги. – Нам нужно быстрее уходить. Пустая мышеловка, возможно, уже обнаружена.

Вернувшись домой, Дмитрий Николаевич засел за расшифровку надписей с черного алтаря. О шифрах он не имел практически никакого представления, но богатая библиотека Рудневых изобиловала книгами самыми разными, в том числе и по тайнописи. Перепробовав все найденные способы дешифровки, Дмитрий Николаевич был вынужден признать, что загадка ему не по зубам.

– Нам нужен специалист! – устало произнес он, перечеркивая очередной столбец букв и цифр. – Возможно, это вообще какой-то уникальный шифр или здесь нужен ключ, которого у нас нет.

Они с Белецким находились в библиотеке. Бывший наставник завис на стремянке, выискивая что-то на верхних полках.

– И где мы возьмем специалиста по сатанинской латыни? – спросил он, не отрываясь от своего занятия.

Руднев на мгновение задумался.

– Как мне сразу в голову не пришло! – воскликнул он. – Магистр эзотерических искусств!

Белецкий скептически покачал головой.

– Идея, конечно, хорошая, но нам придется объяснить, откуда у нас этот шифр.

– Скажешь как есть, что дело касается полицейского расследования и открыть информацию ты не можешь. Пообещай, что, когда все закончится, мы ему все расскажем.

– Из слов «скажешь» и «пообещай» я делаю вывод, что мне придется идти к букинисту одному. А вы что собираетесь предпринять? После давешней экспедиции я опасаюсь оставлять вас одного, – без тени улыбки заявил Белецкий.

– Мне нужно выяснить, как во всем этот замешан Рагозин. Расскажу Петру и Арсению про разговор, который мы вчера услышали. Если Рагозин информатор, им нужно знать. Надеюсь, они мне помогут его разоблачить.

Разговор с Кормушиным и Никитиным вышел сложным. Оба участника революционного кружка сперва ни в какую не хотели верить подозрениям Руднева и пытались найти иные объяснения происшедшему, но постепенно были вынуждены согласиться, что версия Дмитрия Николаевича является все-таки самой вероятной. Тайные дела с Коровьевым, избежание ареста как до демонстрации, так и после нее – все это складывалось в совсем некрасивую, но очевидную картину.

– Нужно предупредить остальных, – решительно заявил Кормушин. – Мы не можем у тебя дольше прятаться, Дмитрий. Если Григорий провокатор, все наши товарищи в опасности.

Скрепя сердце Руднев не стал возражать.

– Будьте осторожны, – не на шутку тревожась за друзей, попросил он. – Рагозин опасен! Возможно, даже еще опаснее, чем мы думаем!

Тут вошел слуга и сообщил Дмитрию Николаевичу, что к нему посетитель, представившийся Терентьевым Анатолием Витальевичем. Руднев заволновался. По негласному уговору Терентьев не должен был появляться в его доме, и уж если сыскной надзиратель решился на это, то, по всей видимости, у него были какие-то очень серьезные причины.

Увидев суровое лицо Терентьева, молодой человек понял, что не ошибся.

– Собирайтесь, Дмитрий Николаевич, – сухо велел сыщик. – Поедемте со мной. У нас третье убийство.

В этот раз местом преступления оказался заброшенный лодочный сарай на Путяевских прудах в Сокольниках. Страшную находку сделали двое мальчишек, пробравшихся туда из любопытства.

Когда сыскной надзиратель с Рудневым приехали на место, пострелята, более возбужденные, нежели напуганные, перебивая друг друга, рассказывали о случившемся околоточному, очевидно теряющему терпение от их споров и избыточных подробностей, к делу совершенно не относящихся.

Анатолий Витальевич и Дмитрий Николаевич прошли по узкой, протоптанной в глубоком снегу тропинке. Околоточный, перепоручивший болтливых свидетелей хмурому седому городовому, присоединился к ним и принялся докладывать, заглядывая в свои записи.

– Ваше благородие, тело обнаружено между десятью и одиннадцатью часами утра Фролом Семеновым и Иваном Рыловым, десяти и двенадцати лет соответственно. Никого на месте преступления они не видели, но следы от дорожки до сарая уже были. Поэтому-то они туда и полезли. Убитая – девица Ильина Марья Карповна, двадцати трех лет от роду, желтобилетница. По желтому билету, найденному при ней, собственно, личность-то и установлена. Предположительно, как и в прошлые разы, имело место удушение. Душили, по всей видимости, струной.

– Гулящая? Странно, до этого курсистки были, – пробормотал Терентьев и вошел в сарай.

Руднев прошел следом.

Помещение было холодным и полутемным. Едва глаза Дмитрия Николаевича стали привыкать к полумраку, его ослепила магниевая вспышка.

– Черт! – выругался Терентьев, тоже прикрывший глаза рукой. – Подождите вы! – сердито приказал он фотографу.

Руднев осмотрелся, увидел красные письмена на стенах, змея на потолке и сколоченный из досок алтарь посредине, на котором, раскинувшись, лежало обнаженное женское тело. Голова покойницы была повернута в сторону двери. Густо накрашенное лицо посинело так, что этого не могли скрыть ни румяна, ни пудра. Губы со смазанной помадой почернели, язык вывалился. В вылезших из орбит глазах застыл бесконечный ужас.

На несколько секунд Руднев оцепенел, после попятился и нетвердым шагом вышел за дверь. Терентьев поспешил за ним.

Бледный как полотно Дмитрий Николаевич стоял с закрытыми глазами, опираясь рукой о стену.

– Простите, ради бога! Я как-то забыл… – засуетился сыщик и подхватил молодого человека под локоть. – Вам плохо? Может, доктора позвать?

Руднев слабо отмахнулся.

– Ничего… Сейчас пройдет… Но я не смогу туда зайти, пока она там.

– Тогда подождите в экипаже.

Через полчаса тело увезли, и Дмитрий Николаевич вернулся на место преступления.

– Здесь все не так, – заявил он, оглядываясь.

– В каком смысле? – уточнил Терентьев.

– Обстановка. Личность убитой. Положение тела. Отсутствие рисунка на теле… Я ведь правильно успел рассмотреть? Рисунка не было?

– Да, не было, – подтвердил Терентьев. – А что не так с обстановкой? Такое же святилище.

– Святилище, да, но антураж незаконченный. Нет чаши, нет цветов. И вот… – Руднев указал на сваленную в углу кучу хлама, источающую отвратительный могильный запах. – Это снова похоронная утварь из разграбленных усыпальниц, но ею, очевидно, не воспользовались.

– А как, вы предполагаете, ею должны были воспользоваться?

– Как декорациями. Чтобы наполнить святилище атмосферой смерти.

– Может, злодею запаха хватило? – фыркнул Терентьев. – Ну допустим, все это для антуража, но ведь в склепе Ван-Берзеньша тоже никаких декораций не было.

– Может быть два объяснения, – предположил Руднев, – во-первых, у нас нет уверенности, что в склепе произошло убийство. Вы ведь там совсем никаких следов не нашли. Во-вторых… – Дмитрий Николаевич запнулся, вторая идея пришла ему в голову в связи с находкой в особняке Волконской, о вылазке в который он Терентьеву пока не сообщил, да и, сказать по чести, не знал, как теперь рассказать. – Во-вторых, возможно, склеп сам по себе уже достаточный атрибут смерти, а здесь и в Бутырской тюрьме прямой связи со смертью нет.

– Не считая трупов, – пробормотал Анатолий Витальевич.

Руднев покачал головой.

– С трупами совсем все непонятно, – продолжил он свои рассуждения. – В двух случаях – курсистки. Здесь – проститутка. У первой на теле полный рисунок, но она найдена не в святилище. Вторая – на алтаре, но рисунок только начат. Третья – тоже на алтаре, но без рисунка. Общее – только смерть от удушения.

– И то, что это молодые женщины, – добавил Терентьев, потер подбородок и предположил: – Может, вы чересчур усложняете, Дмитрий Николаевич? Вы считаете, что в действиях убийцы должна быть четкая закономерность, но, собственно, с чего у вас такие ожидания? Допустим, первоначально наш убийца имел определенный сценарий: девица благородного или мещанского происхождения, он каким-то образом завлекает ее в свое логово, опаивает, рисует на ней змея, душит, хоронит под цветами, убирает улики с места преступления. В первый раз все прошло по задуманному, а потом что-то помешало его планам. Допустим, в Бутырке его кто-то спугнул?

– Тогда бы он вряд ли стал душить жертву, – заметил Руднев. – Это слишком долгий способ убийства для такой ситуации. Стукнул бы чем-нибудь в висок посильнее, и конец.

– Так может, у него ничего подходящего под рукой не оказалось, – возразил Терентьев и продолжил: – Есть и еще одно объяснение. Душегуб мог войти во вкус, так сказать. Все эти мистические прелюдии ему стали не нужны. Это и выбор последней жертвы вполне объясняет. Гулящую куда как проще найти и завлечь, чем порядочную и образованную девицу.

Руднев снова подумал про особняк Волконской.

– А если убийца выбирал курсисток, потому что был с ними знаком? Может, все это как-то связано с университетом?

Терентьев заметил на лице молодого человека замешательство.

– Чего вы недоговариваете, Руднев? – спросил он, нахмурившись. – Вы совершенно не умеете врать! Выкладывайте!

Дмитрий Николаевич уже собрался покаяться в ночном предприятии, но тут в сарай вошел давешний седовласый городовой и, отдав честь, обратился к Анатолию Витальевичу:

– Прошу простить, ваше благородие! Вам велено срочно передать в связи с делом о студенческой демонстрации. Только что на Пречистенском бульваре стреляли в одного из зачинщиков. Из тех, что до сих пор скрывались.

Руднева будто ледяной водой обдало.

– В кого стреляли? – спросил он, холодея от дурного предчувствия.

Полицейский сверился с записью.

– В Арсения Акимовича Никитина.

– Он жив?! – воскликнул Руднев. – Где он?!

Городовой недоуменно перевел взгляд с Терентьева на молодого человека, столь дерзко смевшего прерывать его доклад сыскному чиновнику.

– Отвечайте же! – рявкнул Терентьев.

– Пока жив. Его увезли в университетский госпиталь.

– Доставьте господина Руднева туда без промедления, – приказал Терентьев и добавил, обращаясь уже к молодому человеку: – Поезжайте, Дмитрий Николаевич, я приеду, когда здесь все закончу.

В госпитале Руднева встретил потрясенный Кормушин. Петра Семеновича била дрожь, губы у него дрожали, руки тряслись. Студенческая шинель его была вся в бурых пятнах.

– Как он? – задыхаясь от волнения, спросил Руднев.

– Плохо, – едва не плача, ответил Кормушин. – Чуть кровью не истек. Доктор сказал, легкое пробито. Его сейчас оперируют.

– Ты сам-то почему весь в крови?

– Это не моя, Арсения.

– Как все произошло? Кто стрелял?

– Я толком ничего не понял. – Петр Семенович сделал над собой невероятное усилие, чтобы голос его перестал дрожать. – Мы как на бульвар вышли, решили на всякий случай разойтись. Я пошел к набережной, а Арсений – по Пречистенскому. Тут слышу выстрел, а затем крики. У меня аж сердце захолонуло, как почувствовал! Я – на бульвар, а там Арсений, – голос у Кормушина снова сорвался.

– То есть ты не видел, кто стрелял?

– Да говорю же, нет! Прохожие сказали, выстрелили из экипажа, но кто именно, никто толком увидеть не смог. Со мной-то вообще из-за формы говорить боялись… Что же это происходит, Дмитрий?!

В приемную стремительно вошел Белецкий.

– Мне слуги сообщили, – лаконично объяснил он свое появление. – Как Арсений Акимович?

– Плохо, – покачал головой Руднев. – Нужно Екатерину Афанасьевну предупредить… Съезди за ней, Белецкий, привези. Ей следует быть здесь, если… – закончить он не решился.

Катерина сидела перед зеркалом, возле которого красовалась ваза с охапкой присланных Арсением Акимовичем роз, и рассуждала о том, что за последние несколько дней жизнь ее стала похожа на роман, правда какой-то уж слишком страшный и печальный. Аресты, демонстрация, гибель подруги – все это в одночасье жуткой чередой прошло через в общем-то вполне себе мирную и прозаическую жизнь прогрессивной девицы Лисицыной.

То, что роман оказался таким трагическим, Катерину, конечно, расстраивало – особенно нестерпимо было жалко Зиночку, – но, отлично зная жизнь по книгам, Катерина понимала, чем страшнее начало, тем счастливее будет финал. И, в принципе, она уже даже представляла себе, каким он будет. Жуть какой красивый и очень даже смелый: она в объятиях – вот только она пока еще не решила кого, Арсения Акимовича или Дмитрия Николаевича, – и он жарко шепчет ей: «Вы – моя судьба!» и целует в губы, а может даже в шею.

Катерина так увлеклась своими фантазиями, что не заметила, как в горницу к ней вошла встревоженная маменька.

– Катенька, тебя там какой-то важный господин спрашивает. Говорит, это касается Арсения Акимовича.

Важным господином оказался рудневский Дракула, имени которого Катерина не запомнила.

Дракула сухо и коротко поведал страшную новость про Никитина, даже не попытавшись смягчить удар, и вызвался отвезти Катерину в госпиталь. Барышня было кинулась в слезы, но бездушный Дракула ее бесцеремонно одернул, заявив, что у нее будет предостаточно времени для рыданий по дороге, и велел поторапливаться.

В университетском госпитале ее встретили Кормушин и Руднев. Эти, в отличие от черствого Дракулы, лить слезы Катерине не мешали, а лишь неуклюже пытались утешать. В самый разгар утешений к друзьям вышел суровый и очень уставший доктор и объявил, что операция закончена, раненый жив, но крайне слаб, и что какие-либо прогнозы делать пока рано. Доктор наотрез отказал друзьям в просьбе увидеть Никитина, а Катерину спросил:

– Вы кем ему будете, барышня?

Катерина набралась смелости и выпалила:

– Я его невеста!

– Тогда можете пройти.

Краем глаза Катерина заметила, что при этих ее словах лицо Дмитрия Николаевича сделалось еще более грустным. Конечно, ей стало его очень жалко, но несчастного раненого Арсения Акимовича было куда как жальче. Да и, в конце концов, она еще ничего не решила, а назвалась невестой лишь для того, чтобы ее пропустили к Никитину.

Катерину провели в палату к пребывавшему в глубоком беспамятстве, бледному до прозрачности, едва дышавшему Никитину, и барышня просидела с ним до самого вечера, покуда дежурный санитар не велел ей идти домой и приходить завтра утром.

Катерина вышла за университетские ворота и поспешила в сторону Китай-города. Внезапно ее окликнули:

– Госпожа Лисицына!

Катерина обернулась. Перед ней стоял худой сутулый молодой человек с длинными черными волосами, узким бледным лицом и завораживающим демоническим взглядом. Это был, как вспомнилось Катерине, один из товарищей Арсения Акимовича по революционному кружку.

– Вы помните меня? Я Рагозин. Григорий Алексеевич. Можете просто Григорием называть. Я узнал про несчастье с Никитиным. Как он?

Взгляд Рагозина прожигал Катерину насквозь. Трепетное волнение поднялось у нее в душе.

– Он очень плох, – печально потупив взгляд, ответила она. – Доктор сказал, можно только ждать да уповать на милость Божью.

И тут произошло такое, что Катерина враз поняла: финал ее романа может оказаться еще более захватывающим, чем она себе представляла.

Демонический Рагозин протянул к ней руку, взял за подбородок и заглянул ей в глаза.

– Не печальтесь, Екатерина Афанасьевна, с ним все хорошо будет, – сказал он.

Лицо его и сияющие просто-таки инфернальным светом глаза оказались совсем рядом, а еще ближе оказались его губы, они потянулись к ее губам и коснулись их в едва ощутимом поцелуе.

Катерина замерла и онемела. Ее сердце трепетало, словно неразумная птаха.

– Ах! – только и смогла выговорить обомлевшая девица Лисицына.

Рагозин же уже опустил руку и отступил на шаг, лицо его было невозмутимым, будто бы ничего между ними только что и вовсе не произошло.

– Я хотел пригласить вас к нам на собрание, если вы желаете, любезная Екатерина Афанасьевна, – ровным и крайне любезным тоном произнес он.

– Да! Конечно! С радостью! – Катерина едва не захлопала в ладоши от счастья. За Рагозиным она была готова пойти куда угодно.

– Хорошо, в таком случае я найду способ сообщить вам о времени встречи, а потом заеду за вами. До свидания, Екатерина Афанасьевна.

С этими словами таинственный и дьявольски прекрасный Рагозин пошел прочь, оставив Катерину одну наслаждаться волнительным моментом начала конца ее волшебного романа.

Оставив девицу Лисицыну в госпитале при раненом Никитине и распрощавшись с Кормушиным, Дмитрий Николаевич вернулся домой в обществе Белецкого, которому поведал о третьем убийстве.

– Вы рассказали Анатолию Витальевичу о святилище в университете?

– Не успел. А что тебе сказал букинист?

Белецкий пожал плечами.

– Пока ничего конкретного, лишь то, что шифр, по его мнению, относится к какому-то там семейству шифров Фоскари́ и что он поработает над ним. Велел зайти ближе к вечеру.

Дома Дмитрия Николаевича ждала записка от Терентьева, где говорилось, что сыщик хотел бы встретиться с ним завтра утром и закончить прерванный разговор. Руднев предполагал, что их беседа получится неприятной: Анатолий Витальевич не только не одобрит безрассудную вылазку, но и скрытностью Руднева будет крайне недоволен. Дмитрий Николаевич и сам уже корил себя за то, что вовремя все не рассказал сыскному надзирателю. Во-первых, получалось, что он обманул доверие сыщика, чего совсем не хотел, а во-вторых, и это тяготило его куда больше, он подозревал, что ранение друга было продолжением истории с каменной мышеловкой. Вероятно, расскажи Руднев о ней Терентьеву раньше, тот смог бы предотвратить несчастье.

Впрочем, в чем заключалась предполагаемая им связь между событиями минувшей ночи и ранением друга, Руднев понять не мог. Чем дольше он пытался в этом разобраться, перебирая в голове все относящиеся к делу факты, тем более спутанной виделась общая картина преступлений. Логика событий ускользала от его понимания. Дмитрий Николаевич чувствовал, что упускает нечто важное, одним махом объяснившее бы суть и внутренние причины цепочки трагических событий последних дней. Он словно рассматривал художественное полотно со слишком близкого расстояния и не мог различить изображение среди отдельных мазков краски.

Вечером Руднев с Белецким пешком отправились к магистру эзотерических наук. По дороге Дмитрий Николаевич в который раз прокручивал в голове обстоятельства трех убийств, пытаясь ухватить какую-то не дающую ему покоя мысль.

– Почему все три убийства такие разные? – высказал он вслух вопрос, беспокоящий его сильнее остальных.

– Вы думаете, что убийств было всего три? – спросил Белецкий.

– Что ты имеешь в виду?

– Я просто подумал, что их могло быть и больше, просто о прочих нам неизвестно. Все святилища обнаружились в скрытых местах. Возможно, где-то есть и другие, на которые пока никто не наткнулся и не нашел трупы.

Руднев остановился, рассеянно глядя сквозь Белецкого.

– Вот оно! – воскликнул он, поймав наконец ускользающую до этого момента идею. – Ты прав! И я, кажется, знаю, как проверить твое предположение!

Не вдаваясь в объяснения, Дмитрий Николаевич свернул к цветочному магазину господина Буше.

– Снова вы, господа? – изумился цветовод.

– Скажите, были ли у вас до лилий и гвоздик похожие анонимные заказы? Так, чтобы много цветов и чтобы мальчишка забирал, – без предисловий спросил Дмитрий Николаевич и для убедительности добавил: – Господин Буше, речь идет об убийствах. Извольте ответить.

Оторопевший владелец магазина растерянно уставился на странных посетителей.

– Вы дадите ответ нам или пригласить полицию? – подбодрил его Белецкий, на этот раз к лицедейству не расположенный.

– Подождите, господа! – засуетился господин Буше и принялся торопливо листать свои записи в гроссбухе. – Кажется, что-то такое было… Ах, ну вот же!.. Заказ на гортензии. Я отлично помню, это были бесподобные розовые гортензии! Во всей Москве этот сорт можно приобрести только у меня…

– Когда это было? – перебил цветовода Руднев.

– Аккурат двадцатого января…

– Были ли еще подобные заказы?

– Нет, ничего такого… А что вы там про убийство говорили, молодой человек?..

– Спасибо, господин Буше! – Дмитрий Николаевич удовлетворять любопытство цветовода был не намерен.

Когда они вышли на улицу, Белецкий спросил:

– Вы думаете, эти цветы тоже заказывал убийца? Значит, где-то лежит тело еще одной несчастной?

– Заказывал наверняка тот же человек, но в первый раз убийства могло и не произойти. Похоже, Терентьев был прав, когда предположил, что безумец сорвался с цепи и от ритуала перешел к убийствам.

– Но почему вы думаете, что ритуал изначально не включал в себя убийство?

– В монографии князя Волконского были всякие намеки на ритуалы, но жертвоприношения нигде не упоминались.

– Последователь мог развить учение своего учителя!

– Мог, но человек, поклоняющийся смерти, не стал бы душить жертву, это слишком некрасивая смерть.

– Только не говорите мне, что вы способны увидеть во всем этом какую-то эстетику!

– Я не способен, а вот убийца – возможно.

С этими словами Руднев вошел в магазин Ираклия Семеновича Вершинина.

Магистр эзотерических наук встретил их как старых друзей.

– О! Господин Руднев! Господин Белецкий! Проходите! Мне есть что вам рассказать! – возбужденно приветствовал он вошедших, запирая дверь на ключ и вешая на нее табличку «Закрыто».

– Вам удалось разгадать шифр? – спросил Руднев.

– Да, – самодовольно заявил библиофил, – но, скорее всего, полученный мною результат не совсем отвечает вашим ожиданиям.

– То есть?

– Полученный в результате расшифровки текст – сам по себе загадка, – пояснил Ираклий Семенович.

Они прошли к одному из читательских столов, Руднев и Белецкий сели в предложенные кресла, и почтенный магистр эзотерических искусств, приосанившись и приняв лекторскую позу, принялся за объяснения.

– Как я и предполагал, это оказался один из классических средневековых шифров, широко используемый эзотериками семнадцатого века. Так называемый шифр Фоскари́. Он не так сложен, если знать его принцип, а главное, не требует ключа. Простота шифра компенсировалась иносказательностью зашифрованных им документов. Не зная контекста, практически невозможно разгадать заложенную в них суть.

– Так что там написано? – нетерпеливо спросил Дмитрий Николаевич.

– Извольте! – Вершинин нацепил очки и прочел свои записи, сделанные в изрядно потрепанной тетради:

Во главу угла узримши тремя ликами, возвестившими трех из четырех, и во их славу принявши покой. Сокровенную тайну, четвертым ликом возвещенную, ликующую и властвующую, почитай во втором углу, уготовившись к вечности, принявши ее одежды как свои, в третьем углу. Свитком станет храм, и отрекшись от сияния его и дав через страх, боль и гнев запечатлеть великий знак владыки на нем, открытый, но сокрытый для чуждых, в четвертом углу не устрашись. И в пятом углу войдешь в тишину будто на время, но воистину, войдя во врата, сохранив свой храм, подобно исходную силу дарящим, ожидавшим за седьмой печатью.

Руднев с Белецким растерянно переглянулись.

– И что, по-вашему, все это может значить? – разочарованно спросил Дмитрий Николаевич, в глубине души он очень надеялся, что расшифровка текста с алтаря приблизит их к разгадке убийств.

– Вы сильны в богословии, молодой человек? – Библиофил величественно снял очки, протер и снова водрузил на нос.

Руднев пожал плечами.

– По крайней мере, я учил Закон Божий в гимназии и церковное законоведение в университете.

– Отлично! Значит, об Откровении Иоанна Богослова представление имеете. Помните, с чего там все начинается?

– С послания семи церквям.

Вершинин замахал руками.

– Не до таких подробностей, Дмитрий Николаевич! Так сказать, в более обывательском представлении все начинается с семи печатей. Первые четыре из них – появление четырех всадников Апокалипсиса, про которых знают даже невежды. После этого страдальцы за веру облачаются в белые одежды – это пятая печать. Далее, после снятия шестой печати происходят всевозможные природные катаклизмы, а по ходу дела ангелы отмечают праведников, чтобы отделить их от грешников. Ну и, наконец, седьмая печать – «как бы на полчаса» наступает затишье перед последующими событиями. Так вот, мне кажется, что в вашем документе изложены те же самые события, но в какой-то странной интерпретации.

Руднев взялся перечитывать расшифрованный текст, комментируя по ходу:

– Во главу угла узримши тремя ликами, возвестившими трех из четырех, и во их славу принявши покой… «Трех из четырех» – это первые три всадника, о которых возвещает Тетраморф тремя своими ликами. Дальше, …Сокровенную тайну, четвертым ликом возвещенную, ликующую и властвующую, почитай во втором углу, уготовившись к вечности… – «сокровенная тайна», возвещенная четвертым ликом, – это, по всей видимости, смерть, то есть четвертый всадник. …Принявши ее одежды, как свои, в третьем углу… – это про пятую печать. После, …Свитком станет храм, и отрекшись от сияния его и дав через страх, боль и гнев запечатлеть великий знак владыки на нем, открытый, но сокрытый для чуждых, в четвертом углу не устрашись… – ну, тут разве что про гнев, свиток и запечатленный знак подходит под шестую печать, зато в конце снова очень похоже: …И в пятом углу войдешь в тишину будто на время, но воистину, войдя во врата, сохранив свой храм, подобно исходную силу дарящим. И прямая отсылка – …ожидавшим за седьмой печатью.

– Вот! – Магистр эзотерических искусств торжествующе потер руки. – Не правда ли, это замечательный ребус!

– Несомненно, – скептически отозвался Белецкий и спросил: – И больше там ничего не было?.. Более понятного в практическом плане.

– Увы, Фридрих Карлович! Подобные тексты никогда и не бывают, как вы выразились, «понятными в практическом плане». Они для посвященных.

Тем временем Руднев вновь и вновь перечитывал текст.

– Вы нам очень помогли, Ираклий Семенович. Спасибо! – несколько отстраненно сказал он, будто его занимали какие-то совсем иные мысли.

– Что ж, был рад помочь! Не забудьте, что вы обещали мне все рассказать, когда дело будет окончено, – напомнил магистр эзотерических искусств.

Домой Руднев решил вернуться на извозчике. Когда они сели в сани, Белецкий спросил:

– У меня сложилось впечатление, что вы что-то поняли из всей этой тарабарщины по мотивам Апокалипсиса?

– Не то чтобы понял, – признался Руднев, – скорее утвердился в предположении… Видишь ли, Зинаида Яковлевна говорила мне про седьмую печать. Петр еще предположил, что это что-то из декадентства… Теперь я думаю, что она упоминала печать из этого текста, то есть в какой-то мере оказалась посвящена в тайны Волконских и Ван-Берзеньша. Посвятить в них ее мог только убийца, значит, она была с ним знакома. И я склоняюсь к версии, что это кто-то из университета. Слишком уж многое в этой истории с альма-матер связано… Понимаешь, Белецкий, что это значит? Убийца совсем рядом. И это меня беспокоит.

Утром следующего дня в особняк Руднева примчался Кормушин с двумя новостями: одной обнадеживающей, а второй тревожной. Первая заключалась в том, что Никитин пережил ночь, и состояние его доктор назвал хоть и тяжелым, но стабильным. Вторая – о том, что Павла Алексеевича Некрасова отстранили от должности ректора, и на следующую неделю назначен совет университета для формирования списка кандидатов на должность нового главы университета.

Руднева известие о Некрасове не порадовало. Он считал его хорошим ректором и, кроме того, подозревал, что грядущие перемены, какими бы они ни были, лишь подстегнут университетскую смуту. Однако долго обсуждать все это у него времени не было, ему предстояла встреча с Терентьевым.

По заведенному правилу Дмитрий Николаевич и Анатолий Витальевич встретились на Пречистенском бульваре.

Первым делом Руднев как на духу рассказал про их с Белецким вылазку в особняк Волконской. Терентьев отреагировал еще жестче, чем предполагал Дмитрий Николаевич.

– Я ошибся, дозволив вам принимать участие в этом деле, – сухо и холодно заявил сыщик. – Вы, господин Руднев, хоть и почти дипломированный юрист, но по сути – избалованный мальчишка. Вам все это игра, забава для вашего, признаться, незаурядного ума, на обаяние которого я, дурак, поддался. У вас в голове Вальтер Скотт, а у меня на руках три убитых женщины, одна из которых – невеста вашего друга, пятнадцать погибших демонстрантов и ваш подстреленный Никитин, который того гляди преставится. Не о чем нам более говорить! Если мне потребуются ваши показания, я обращусь к вам, а засим честь имею откланяться.

– Анатолий Витальевич, простите! Я не должен был скрытничать! Это было и глупо, и нечестно! Обещаю, что более подобного не сделаю! Прошу вас, позвольте мне участвовать в расследовании и далее! – взмолился Руднев. – Даже если вы окончательно решили меня отстранить, хотя бы выслушайте! Мне удалось еще кое-что узнать.

И Руднев рассказал про расшифрованный текст и про заказ цветов за несколько дней до смерти Зинаиды Яковлевны. Последняя информация Терентьева особенно заинтересовала.

– Получается, он начал не с девицы Линд, а раньше, и сколько всего на его совести трупов, нам не известно.

– Если бы пропали курсистки, вы бы о них знали, – осторожно высказал предположение Дмитрий Николаевич, который подозревал, что хотя Терентьев и продолжил с ним беседу, намерения отстранить его от дела пока не изменил.

– Этот ненормальный, как нам известно, и гулящими не брезгует, – огрызнулся Терентьев. – Вы себе и представить не можете, сколько их бесследно пропадает, и никто не спохватывается.

– Может, он сперва не убивал, а только рисовал змея на их теле? Если это так и если верно, что жертвы были с ним знакомы, кто-то из курсисток наверняка знает, кто он.

– Допустим. И что вы мне предлагаете сделать? Всех слушательниц высших курсов раздеть донага и ту, у которой обнаружатся шрамы, допросить на предмет ее личных знакомств?.. Это только у вас, Дмитрий Николаевич, все так легко и просто! Хочешь – в университетский корпус вламывайся, а хочешь – девиц раздевай!

Руднев вспыхнул.

– Анатолий Витальевич! Я раскаялся и извинился! Чего вы еще от меня ожидаете?! Я не могу поменять уже содеянного!

Терентьев промолчал.

– У меня тоже есть новости, – наконец заговорил он. – Во-первых, о Коровьеве. Ваш факультетский инспектор – настоящий фантом. Человек из ниоткуда, без прошлого, без семьи, без связей. Где родился, где учился – ничего неизвестно.

– Как такое может быть?

– Невелика хитрость! Назвался человек другим именем, переехал на новое место, все былые знакомства оборвал, документики фальшивые справил, очки нацепил, куафюру на другой бок зачесал, усы с бородой отпустил, ну, или, наоборот, сбрил. Поди узнай его после этого! Наша контора подобных ловкачей иной раз годами отыскать не может.

– Вы думаете, должность факультетского инспектора занимает скрывающийся от закона преступник или беглый каторжник?

– Это вряд ли. Скорее, ее занимает преступник или каторжник, завербованный специальными службами. Так сказать, негодяй отрабатывает свои грехи доносительством.

Руднев обалдело уставился на сыскного чиновника.

– Коровьев – информатор? – наконец смог выговорить он.

– Вероятнее всего.

– И у Рагозина с ним какой-то уговор…

– Судя по вашему рассказу, Коровьев его шантажирует. Если все так, это объясняет, откуда у охранного отделения список студентов-активистов. Похоже, Дмитрий Николаевич, вы не ошиблись, записав Рагозина в предатели.

Признание его правоты Руднева не порадовало, поскольку в этот момент до него дошло, что сотрудничество с властями – не преступление, а значит, никакого законного наказания Рагозин за свою подлость не понесет. От осознания такой вопиющей несправедливости у Дмитрия Николаевича кровь застучала в висках, а рот наполнился горечью.

Анатолий Витальевич догадался о буре, бушующей в душе молодого человека.

– Дмитрий Николаевич, будет вам, – участливо проговорил он. – Мы с вами живем в непростое время. У нас нынче все не так, как на ваших картинах, где герой – он герой, а злодей – злодей, и никаких разночтений. Ни вам, ни мне этого не поменять, как бы нам этого ни хотелось. Единственное, что вы можете и должны сделать, это удержать ваших друзей от опрометчивых поступков.

– Вы давеча сказали «во-первых», – голос Руднева прозвучал натянуто, он силился избавиться от мерзостного ощущения, которое вызывала в нем необходимость принятия безнаказанности действий Рагозина. Этот человек второй раз на его памяти уходил от заслуженной кары. – Что во-вторых?

– Во-вторых, выяснилось, что в чаше из Сергиево-Елизаветинского приюта действительно было вино, а в нем – сок белладонны. Доза в объеме кубка не смертельная, но достаточная для того, чтобы обездвижить и даже лишить сознания взрослого человека.

Руднев воскресил в памяти отчет патологоанатома.

– Странно, – заметил он, – ни в желудке жертвы, ни в ее крови следов яда не обнаружилось.

– Мне тоже это показалось странным, – согласился сыскной надзиратель. – Я попросил перепроверить. Доктор утверждает, что жертва белладонну не принимала. Я вижу только одно объяснение…

Анатолий Витальевич не договорил. Его внимание привлек экипаж, поравнявшийся с ними и сбавивший ход. Выработанный годами службы инстинкт предупредил сыщика об опасности за мгновение до того, как она воплотилась в реальность. Терентьев с силой толкнул Руднева, сбивая с ног. В тот же миг прогремел выстрел. Экипаж сорвался с места и понесся вдоль бульвара. Раздались испуганные крики прохожих. Сыщик выхватил револьвер и дважды выстрелил вслед удаляющейся коляске, но она, не сбавляя хода, мчалась вперед. Стрелять далее было бессмысленно и небезопасно для людей, в панике мечущихся по бульвару.

Терентьев повернулся к Дмитрию Николаевичу. Тот, ошалело озираясь, сидел в сугробе и зажимал левую руку выше локтя.

– Вы ранены?

Анатолий Витальевич насильно разжал пальцы пребывавшего в ступоре молодого человека. Пробитый в двух местах рукав пропитался кровью.

– Что это было? – заикаясь на каждом слове, спросил Дмитрий Николаевич.

– Да черт вас знает, Руднев! – в сердцах воскликнул Терентьев. – Сами мне объясните, в какую историю вы со своими друзьями умудрились влипнуть!

Открывшая дверь рудневского особняка горничная испуганно взвизгнула. На пороге стоял молодой барин, помертвелый, с окровавленным рукавом. Его поддерживал под руку хмурый полицейский чиновник, вломившийся в честный благородный дом несколько дней назад.

– Замолчи! – прикрикнул на нее Терентьев, помогая Дмитрию Николаевичу войти. – Белецкого зови!

Звать Белецкого необходимости, впрочем, не было, он вышел на шум и, увидев раненого Дмитрия Николаевича, кинулся к нему.

– Вели Кондратию немедленно ехать за доктором, – приказал он горничной, усаживая Руднева на банкетку.

– Не нужен мне доктор, – кривясь от боли, возразил Руднев. – Брось суетиться, Белецкий! Царапина же…

Оставленные Дмитрием Николаевичем на полу кровавые пятна лишали последнее утверждение значительной доли убедительности.

Белецкий с Терентьевым принялись стягивать с молодого человека пальто.

– Что произошло? – спросил бывший воспитатель.

– В него стреляли на бульваре из экипажа, – объяснил Терентьев.

– А может, это в вас стреляли, – шипя и морщась, возразил Руднев. – У вас врагов должно быть куда как больше моего…

Белецкий после этого вопроса неожиданно замер и посмотрел на брошенное на пол пальто.

– Дмитрий Николаевич, – тоном, не терпящим возражений, объявил он, – стреляли в вас, и уже дважды!

– Ты о чем?

– Вчера на Никитине ваше старое пальто было. Я велел его ему выдать, потому что шинель Арсения Акимовича после Тверской в негодность пришла, – объяснил Белецкий. – Никитин такой же щуплый, как вы, и почти одного с вами роста. Его за вас немудрено принять, тем более что вышел он из вашего дома…

Руднев растерянно переводил взгляд с Белецкого на Терентьева.

– Так это из-за меня Арсения подстрелили? – потрясенно спросил он.

– Вы не о том думаете, Руднев! – рявкнул на него Анатолий Витальевич. – Вопрос в том, кто и почему пытается вас убить. Вы уверены, что все мне рассказали?

Дмитрий Николаевич кивнул:

– Клянусь вам! Я ничего от вас не скрываю!

– А про кружок и все эти революционные бредни ваших друзей?

– Я сам практически ничего не знаю. Они мне не рассказывают!

– Значит, расскажут мне, – отрезал Терентьев.

Он достал записную книжку, выдрал из нее листок и протянул Рудневу вместе с карандашом.

– Сможете написать записку для Кормушина? Его нужно немедленно вызвать сюда к вам. Знаете, где он может быть? Я отправлю за ним.

– Он должен быть в университете или в госпитале у Никитина.

Руднев потянулся за карандашом, но, заметив, что перчатка перепачкана в крови, прежде чем взять его, сдернул ее зубами, обнажив уродливые шрамы на руке.

– Извините, – буркнул он, заметив, как Терентьев, невольно поморщившись, отвел взгляд, и добавил уже встревоженно: – Только передайте эту записку как-то так, чтобы у Кормушина не возникло никаких подозрений. Он после ареста шарахается полиции, и неизвестно, что вытворит, если испугается.

Кормушин действительно находился в госпитале, когда какой-то незнакомый молодой человек в штатском передал ему записку от Руднева. Петр Семенович узнал почерк друга и его манеру письма, хотя и подивился неровности строк. Однако тон записки был таким тревожным – Дмитрий Николаевич просил немедленно, отложив любые дела, явиться к нему на Пречистенку, – что молодой человек списал сбивчивость почерка на волнение автора.

При прочтении записки присутствовала Екатерина Афанасьевна, пребывающая в свете всех последних происшествий в состоянии крайнего душевного возбуждения и готовая к новым невероятным событиям, кои, по ее разумению, были страшно интересными и захватывающими. Она тут же вызвалась ехать вместе с Петром Семеновичем, причем в такой решительной манере, что тот не смог ей отказать.

Руднев же девицы Лисицыной в своем доме не ожидал, потому встретил ее, вопреки приличиям, без сюртука и галстука. Его бледность, распахнутый ворот рубашки, неизменная перчатка и висевшая на перевязи рука сложились для барышни в образ, по своему романтическому флеру не уступающий Чайльд-Гарольду [62].

Дмитрию Николаевичу же, по чести сказать, было не до романтики. Простреленная рука у него остро болела, а от любого резкого движения накатывала слабость и кружилась голова, но пуще всего его мучило беспокойство о том, что где-то совсем рядом с ним и его друзьями ходит безжалостный убийца и, возможно, прямо сейчас готовит очередной удар.

– Петр, это сыскной надзиратель Анатолий Витальевич Терентьев. Я прошу тебя ответить на все его вопросы с полной откровенностью, – без обиняков обратился он к Кормушину.

При упоминании должности Терентьева Петр Семенович переменился в лице и вскочил.

– Дмитрий! Да как ты мог?! – воскликнул он.

– Сядьте, господин Кормушин! – прикрикнул на него Анатолий Витальевич. – Сядьте и выслушайте меня! Если вы еще не поняли, вся студенческая революционная деятельность давно раскрыта и секретом для охранного отделения не является. Что до меня, так мне эти ваши игры в политику и вовсе были бы неинтересны, если бы не имели касательства к трем убийствам и двум покушениям. Думаю, вы хотите, чтобы убивший вашу невесту злодей был пойман, как и тот, кто второй день подряд вполне успешно палит по вашим друзьям? В таком случае проявите благоразумие и расскажите все, что вам известно. Предупреждаю, у меня нет ни времени, ни желания терпеть ваше ребячество. Если откажетесь отвечать здесь и сейчас, я арестую вас за препятствование дознанию, и мы будем разговаривать с вами в конторе сыскного управления. Кстати, мадмуазель Лисицына, вас это тоже в полной мере касается.

Слова сыщика и его резкий тон, а также хмурое лицо Руднева произвели на Кормушина отрезвляющее действие. Екатерина Афанасьевна же испуганно приложила ладонь ко рту, да так и замерла с распахнутыми от волнения глазами.

– Что вы хотите знать, господин сыскной надзиратель? – спросил Кормушин.

Вместо Терентьева вопрос задал Руднев:

– Петр, накануне Татьяниного дня ты говорил мне, что у вас там в кружке какие-то перемены. Арсений тоже намекал на какого-то нового человека. О чем была речь? Что за новый человек?

– Это началось четыре месяца назад, – начал рассказывать Петр Семенович. – Однажды после собрания все мы нашли у себя в карманах листовки с подписью «Малахия» [63]. И после еще несколько раз находили. Кто их подбрасывал, мы так и не выяснили. В этих листовках сперва зло и сатирично высмеивалась наша деятельность, как абсолютно бессмысленная и ни к чему не ведущая, а потом стали появляться указания на то, как и что делать правильно. Послания были написаны очень интересно. Мысли в них высказывались смелые и прогрессивные…

– Ваш Малахия, возможно, провокатор! Вы хоть сейчас это понимаете? – Терентьев счел необходимым остудить пылкую восторженность, в которую начал скатываться Кормушин.

– На самом деле, – возразил тот, – ни к чему такому Малахия не призывал. Ни к насилию, ни к террору. Он говорил лишь про необходимость объединения усилий разрозненных политических ячеек и системных акций гражданского неповиновения.

– Вы это тем расскажите, кто с Тверской не вернулся! – сухо оборвал Терентьев. – Так что там дальше с вашим Малахией? Вы узнали, кто это?

– Нет.

– Петр, скажи, а те листовки, что на лекции Дашкевича оказались, тоже дело рук Малахии? – спросил Руднев.

– Да, – признался Кормушин, – но мы тебе, Дмитрий, тогда не соврали, что не знаем, откуда листовки! Это уже позже выяснилось, когда Малахия в своем следующем послании про них упомянул.

Руднев кратко рассказал Анатолию Витальевичу о происшествии с прокламациями на лекции по международному праву.

– Про панихиду в Воскресенской церкви тоже все от Малахии узнали? – в свою очередь спросил Терентьев.

– Да. Мне так рассказывали. Сам-то я был в тюрьме, а Никитин у тебя, Дмитрий, отлеживался. Думаю, Малахия панихиду и заказал.

Руднев с Терентьевым переглянулись, и сыщик утвердительно кивнул в ответ на немой вопрос Дмитрия Николаевича.

– Петр, панихиду заказывал Коровьев. Церковная записка написана его рукой.

– Коровьев?!

– Да. И если здраво рассудить, то и прокламации Дашкевичу он мог подбросить. Он, в отличие от студентов, имел доступ к эссе и возможность их подменить. И на галерке, откуда вторую пачку скинули, он сидел.

– Да неужто этот… – присутствие Екатерины Афанасьевны удержало Кормушина от бранного слова, – этот негодяй устроил такое… Но зачем?!

– Затем, молодой человек, что он провокатор и доноситель на службе у охранного отделения, – объяснил Анатолий Витальевич. – Коровьев заморочил вам голову, вскрыл всю вашу организацию и сдал.

Кормушин переводил потерянный взгляд с сыщика на друга и обратно, потом неожиданно встрепенулся.

– Если Коровьев на службе у охранки, он точно не может быть Малахией. После разоблачения нашей организации провокатору незачем продолжать распространять листовки. А Малахия продолжает.

– Продолжает?! – в один голос переспросили Руднев и Терентьев.

Петр Семенович вынул из кармана сложенный вчетверо листок и отдал сыщику. Тот развернул и прочел многословное, пламенное воззвание к прогрессивной части студенчества продолжить борьбу. Внизу стояла подпись: «Малахия».

– Откуда это у вас? – задал вопрос сыщик, передавая листовку Рудневу.

– Вчера в университете от товарищей получил.

Дмитрий Николаевич пробежал листовку глазами.

– Белецкий, – обратился он к бывшему наставнику, в течение всего разговора безмолвно подпиравшему подоконник, – в моем столе лежит листовка с Семеновского кладбища, пожалуйста, принеси.

Белецкий все так же молча удалился и вернулся, неся бумагу.

Дмитрий Николаевич разложил обе прокламации на столе и несколько секунд внимательно разглядывал.

– Печатали в одной типографии, – наконец уверенно объявил он. – Заголовок не набранный, а отпечатанный линотипом. Видите, дефекты на буквах повторяются здесь и здесь? И наборщик один и тот же работал, характерное размещение абзацев и заглавных букв.

– Это подтверждает связь Малахии с листовками на лекции и дает зыбкий намек на его связь с кладбищем и убийством женщин, – заключил Терентьев. – Однако пока все это за уши притянуто! А с покушениями на бульваре и вовсе никакой ясности, – покачал головой сыщик. – Остается надеяться, что ваш друг Никитин видел того, кто в него стрелял, и расскажет нам, когда очнется.

– Арсений точно не разглядел убийцу, – возразил Руднев. – Он очень близорук. Очки потерял во время давки на Тверской, так что был без них, когда в него стреляли.

– Выходит, и тут пустышка, – помрачнел Терентьев. – Петр Семенович, вам есть что еще нам рассказать?

Кормушин отрицательно мотнул головой.

Сыскной надзиратель повернулся к притихшей Екатерине Афанасьевне.

– Госпожа Лисицына, не желаете ли вы нам что-нибудь поведать? Вы были подругой покойной Зинаиды Яковлевны. Может быть, по прошествии времени, успокоившись, вы что-нибудь вспомнили? Так часто бывает. В первый момент под воздействием сильных переживаний люди многое забывают, а потом память проясняется.

– Я ничего не знаю, – дрожащим голосом проговорила Екатерина Афанасьевна, – Зиночка мне ничего не говорила, только то, что ничего не может рассказать.

– Не может рассказать о чем? – осторожно продолжал выспрашивать Анатолий Витальевич.

– Ах! Ну откуда же я могу знать! Она чего-то боялась! Однажды даже расплакалась, когда мы с ней про библейских цариц заговорили. Право же, я ничего не скрываю!

Девица Лисицына едва не плакала, и Руднев в рыцарском порыве кинулся ей на защиту:

– Анатолий Витальевич, я прошу вас, оставьте Екатерину Афанасьевну! Разве вы не видите, как сильно она расстроена!

Сыщик хотел было ответить, но передумал.

– Ладно, – сказал он. – Екатерина Афанасьевна, Петр Семенович, я прошу вас немедля вернуться домой и носа оттуда не высовывать без моего разрешения. Вас сопроводят сыскные агенты… Имейте в виду, господа, – вас, Дмитрий Николаевич, это тоже в полной мере касается, – если я только узнаю, что кто-нибудь посмел меня ослушаться, я запру бунтаря в камере для его же безопасности.

Проводив гостей, Белецкий обнаружил, что Руднев ушел к себе в мастерскую. Нарушив обычные правила, бывший воспитатель вошел в нее, не испросив дозволения.

Дмитрий Николаевич сидел на полу среди разложенных рисунков и фотографий убитых женщин, здесь же лежала монография князя Волконского и расшифровка надписи с алтаря.

– Я что-то упускаю, Белецкий. Что-то очень важное… – пробормотал он, не отрывая взгляда от документов.

Белецкий озабоченно нахмурился.

– Может, если вы дадите себе отдохнуть, вам скорее придут в голову светлые мысли? Вы выглядите совершенно больным и измученным, Дмитрий Николаевич.

Руднев пропустил замечание Белецкого мимо ушей.

– Что тебе кажется самым странным в этих убийствах? – спросил он, подталкивая фотографии Белецкому.

Белецкий опустился на пол рядом с Рудневым.

– По мне, так в них все странно. Странно и жутко, – ответил он.

– И все же?

Белецкий пожал плечами.

– Ну, странное место… Сатанинское святилище. Склеп. Тюрьма. Заброшенный сарай.

– Что же в этом странного? Культовая обстановка. Скрытность, чтобы никто не помешал…

– Хорошо. – Белецкий отложил в сторону фотографии. – Тогда этот рисунок на теле. Оторопь берет при мысли, как он это делает!

Руднев попытался пожать плечами и тут же скривился от боли в простреленной руке.

– Странным является лишь то, что он наносит рисунок при таком положении тела. Сам по себе факт нанесения прижизненных или посмертных увечий жертвам не уникален, – сказал он, баюкая раненую руку.

– Вам виднее, – согласился Белецкий. – Тогда… Что?.. Цветы?.. Погребальные принадлежности?

– Нет, это тоже просто фетиш.

– У меня закончились варианты, – признался Белецкий. – Вы ведь что-то конкретное от меня хотите услышать?

– Странным является само убийство, – задумчиво проговорил Руднев.

– Я вас не понимаю. Вы в философском смысле?

– Нет, в прикладном. Представь себя на месте преступника…

– Не уверен, что хочу этого!

– Представь!.. Ты каким-то образом открываешь для себя тайное знание, магическую мудрость, которая способна даровать тебе бессмертие или что-то в этом духе. Ты находишь святилище и, возможно, создаешь новые. Ты выбираешь жертву для своего тайного ритуала, знакомишься с ней, выясняешь, какие цветы она любит, заказываешь их и, наконец, заманиваешь жертву в святилище для совершения таинства… Ты приступаешь к ритуалу… Красавица обнажается… Ты укладываешь ее на алтарь, украшаешь цветами и начинаешь наносить сложный рисунок. Это долгая и кропотливая работа, требующая от тебя полной сосредоточенности… А потом ты берешь и просто душишь ее. Вот так грубо и вульгарно уродуешь прекрасное тело, которое только что старался довести до совершенства! Это как будто ты писал на холсте что-то восхитительное и сложное, а потом просто выплеснул на рисунок краску и размазал! Тебе не кажется странным такой поступок?

Белецкий смотрел на бывшего воспитанника с нескрываемой тревогой.

– Если честно, мне кажется, что вы бредите! Вам нужно лечь в постель…

– Белецкий! Ну включи же ты воображение!

– Я таким буйным воображением, как вы, не наделен, – возразил Белецкий и добавил после непродолжительной паузы: – Если рассудить, то вы, пожалуй, правы. Странно завершать все эти изысканные па такой грубостью, как удушение… Но какой из этого вывод?

– Пока не знаю, – сказал Руднев. – Мне нужно подумать еще.

Катерина вернулась домой и сразу заперлась у себя в комнате. Сердце ее колотилось так, что, казалось, было готово разорваться. Ах, слава богу, Дмитрий Николаевич защитил ее от этого ужасного полицейского чиновника! И почему он только знается с такими чудовищными людьми, как Терентьев и Дракула! Наверное, подумала Катерина, это так положено, чтобы рыцаря в белых одеждах сопровождали злые демоны, ну, чтобы там всячески его искушать и пытаться увести с праведного пути великих подвигов. А все потому, что белый рыцарь недостаточно крепок духом, не то что черный! Хотя до чего же он хорош, этот белый рыцарь, особенно без сюртука!

Впрочем, к чему было думать о белом рыцаре, когда в кармане у нее лежала записка от черного, переданная ей утром глумливо ухмылявшейся кухаркой! Значилось в этой записке нечто такое, от чего у Катерины захватывало дух и сладко сосало под ложечкой.

Барышня вынула заветный листок и в сотый раз перечитала волнительные строки:

Прекрасная Катрин! Позвольте мне без мещанской пошлости и старомодного снобизма просто называть вас этим именем! Вы дали согласие отправиться со мной, и, если в вас еще не угас интерес и вы готовы довериться мне, я буду ждать вас в семь вечера на углу улицы Солянка и Большого Спасоглинищевского переулка. Вам должно понимать, что, если вы хотя бы намеком сообщите кому-нибудь о нашей встрече и тем более о ее цели, то подвергнете мою жизнь серьезной опасности. Я не смею настаивать на соблюдении вами тайны, поскольку понимаю, что вы можете опасаться за себя, но доверяюсь вам и надеюсь на конфиденциальность нашей встречи. Если вы станете опаздывать более чем на четверть часа, я буду знать, что вы изменили свое решение, в чем ни в какой мере не посмею вас упрекнуть. Однако надеюсь, что наша встреча состоится. Ваш Григорий.

Катерина и не могла представить, что революция – это такое романтическое дело и делают ее такие восхитительно учтивые и благородные люди! Никто и никогда, кроме Григория – конечно же, она будет называть его только так! – не вручал ей в руки свою безопасность и даже саму жизнь, и при этом столь великодушно заранее прощал ей женскую слабость, толкающую на предательство! Ее даже немного покоробило это его предположение, что она из робости откроет кому-нибудь их тайну. Никогда! Одно уж понимание того, что тайна эта объединяла их крепче, чем любая иная известная Катерине связь, заставила бы ее скорее умереть, чем кому-нибудь проговориться.

Да, собственно, и кому ей было проговариваться? Маменьке и батюшке? Так это в любом случае делать было никак нельзя, поскольку они бы просто заперли прогрессивную девицу Лисицыну, а то и отправили бы в деревню к маменькиным родственникам.

Дмитрию Николаевичу или Петру Семеновичу? Это тоже ни за что! Тем более после того, как эти двое так трусливо вели доверительную беседу с полицейским. Нет! Пусть они уж после узнают, насколько Катерина оказалась смелее их, мужчин!

До семи вечера оставался час. Катерина выбрала свое любимое серое платье, слегка поношенное, но очень уж выгодно подчеркивающее ее голубые глаза. Приколола к нему свой самый изящный воротничок, не вязаный, а взаправду купленный в галантерее – подарок покойной Зинаиды, и скрепила его агатовой бабушкиной камеей. После уложила так и сяк свои пышные волосы, решив в конце концов, что уместнее и благороднее всего будет просто заплести их в косу. Затем выскользнула в прихожую, ухватила шубку, платок и тихо, будто мышка, выбежала на улицу.

На перекрестке Солянки и Большого Спасоглинищевского переулка в стороне от фонаря стоял одинокий крытый экипаж. Катерина робко поравнялась с ним и услышала знакомый голос:

– Катрин, я был уверен, что вы придете.

Рагозин вышел из коляски и, вместо того чтобы предложить ей руку и помочь подняться на подножку, легко, словно пушинку, подхватил на руки и внес в экипаж.

Их губы снова оказались совсем близко, и снова он легко, едва касаясь, поцеловал ее.

– Григорий! – прошептала она, трепеща.

Рагозин приказал вознице трогать. На этот раз он не стал отстраняться, тем более что и сделать это в двухместной коляске было затруднительно, и даже не убрал рук с ее плеч.

– Я волновался, что ты не придешь!

От этого внезапного перехода на «ты» у Катерины и вовсе закружилась голова.

– Как я могла не прийти после твоего письма! Куда мы едем?

– Тебе уже надоело мое общество?

– Нет, что ты! Наоборот! Я бы так и ехала с тобой целую вечность!

– Правда? Ты готова провести со мной вечность, Катрин? – Глаза его демонически сверкнули в свете промелькнувшего фонаря. – Ты понимаешь, как это долго – вечность?

– Да! Да! – исступленно прошептала Катерина, ее охватил жар и трепет, который она никогда ранее не испытывала. – И я хочу быть с тобой!

– Да будет так! – торжественно проговорил он. – Я подарю тебе вечность! Ты веришь мне?

Он сжал ее в своих объятьях, невероятно сильных и жарких, и припал к ее губам теперь уже страстно и одержимо. Их поцелуй был таким долгим, что Катерине едва хватило дыхания.

– Да! – не помня себя от вожделения, прошептала Катерина. – Я верю тебе! Верю, как никому и никогда не верила!

– Тогда ничего не бойся! – прошептал ей на ухо Рагозин и снова жадно впился в ее губы.

Крытая коляска мчалась по темным улицам вечерней Москвы. Куда она увозила девицу Лисицыну, та не знала. Да и зачем ей было это знать! Лишь одно она понимала с абсолютной для себя ясностью: прекрасный, словно взбунтовавшийся ангел, Рагозин похищал ее из скучной, нудной жизни, в которой она до сего дня пребывала, и увлекал в свой непостижимый и неизведанный прекрасный мир.

Около половины восьмого вечера Руднев вызвал Белецкого к себе в мастерскую.

– Я понял, что означает шифр! – воскликнул он при появлении бывшего воспитателя.

– Мы же вроде и без того знали, что это вольное изложение Откровения Иоанна Богослова, – скептически проговорил Белецкий.

– Да, но мы не понимали, какое это имеет отношение к ритуалу!

– А оно имеет?

– Помнишь, как письмена были расположены на алтаре?

– Ну, в общем… Я не умею так детально запоминать абстрактные изображения, как вы… А как они были расположены?

– Смотри. – Руднев пододвинул Белецкому рисунок, на котором была изображена пентаграмма в окружении сатанинской латыни.

– Вы что, все это вот так запомнили? – изумился Белецкий. – Зачем мы в таком случае переписывали?

– Нет, конечно! Я просто запомнил основные элементы: заглавные буквы, расположение строк и их количество, остальное восстановил по нашим записям. Это было несложно, потому что мы записывали по фрагментам. Обрати внимание, что подле каждой вершины пентаграммы стоит свой блок текста.

– И?

– Букинист передал нам перевод с исходным подстрочником, и по нему я соотнес пентаграмму и русскоязычный текст. Вот что получилось… Ничего не замечаешь?

Дмитрий Николаевич передал Белецкому изображение алтаря, аналогичное предыдущему, но с русскими словами, и подчеркнул в каждом из пяти фрагментов слово «угол».

– Думаете, это про углы пентаграммы?

– Да, в тексте говорится про пять углов, и у пентаграммы пять вершин. Маловероятно, что это совпадение, к тому же блоки текста с упоминаниями углов строго соотнесены с вершинами.

– Пусть так. Что это означает?

– Думаю, это описание пяти этапов ритуала. На мысль меня навел фрагмент про шестую печать, которая соответствует четвертому по счету углу: Свитком станет храм, и отрекшись от сияния его и дав через страх, боль и гнев запечатлеть великий знак владыки на нем, открытый, но сокрытый для чуждых, в четвертом углу не устрашись…

– Признаться, я не понимаю.

Руднев подчеркнул слова «свитком станет храм», «знак владыки» и «открытый, но скрытый для чуждых».

– Белецкий, что такое «храм»?

– Церковь или какое-то иное святилище.

– А какое еще есть значение?

Белецкий задумался.

– Тело! Так называют тело!

– Правильно! Тело как свиток, на который наносят знак владыки, который вроде как и открыт, но в то же время скрыт от непосвященных. Это же изображение змея, которое, с одной стороны, полностью на виду, но, с другой, чтобы его рассмотреть, нужно знать, как сложить тело.

– Если все так, то что означают другие фрагменты?

– Трудно сказать, – ответил Руднев. – Здесь больше нет очевидностей. В конце концов, что-то из этих указаний может относиться не к физическому воплощению, а духовному опыту. Здесь встречаются слова «принявши» и «почитай», они могут использоваться в прямом значении, без иносказаний.

– А что про пятый угол? – спросил Белецкий. – Если все это про смерть, то получается, в пятом углу нужно все-таки войти в тишину, то есть умереть, по крайней мере на время.

– Меня больше занимает, что и здесь речь про храм, то есть тело, которое будет сохранено. Это снова не вяжется с удушением.

– Вы выдаете желаемое за действительное, Дмитрий Николаевич, – возразил Белецкий. – Если бы тело было сожжено, например, я бы с вами согласился. А так вон они, тела, – он кивнул на фотографии.

– Нет. Автор называет тело храмом, это значит, он воспринимает его как святыню. Обезобразить тело – значит осквернить храм, а никак не «сохранить».

– Я не силен в теологии, – отказался от дальнейшего спора Белецкий и снова взял рисунок пентаграммы из рук Дмитрия Николаевича.

– О чем ты думаешь? – спросил тот.

– Этот текст был только в святилище Волконских. Оно, наверняка, возникло самым первым, – ответил Белецкий. – Святилище в склепе Ван-Берзеньша устроили вторым, но приблизительно в те же времена. Вы говорили, что там письмена сделаны одной рукой. Два других святилища – в Бутырской тюрьме и в Сокольниках – появились по образу и подобию старых, однако уже в наше время, если верить вашей экспертизе в отношении шрифтов. Вот я и думаю, зачем были созданы эти два новых святилища, если существовали старые?

Руднев задумался. Взгляд его сделался туманным и отстраненным. Внезапно он вскочил, лицо его стало напряженным.

– Белецкий, – спросил он. – у нас есть карта Москвы?

– Конечно. В библиотеке. Принести?

– Нет, пойдем вместе.

Руднев сорвался с места едва не бегом.

Не успели они дойти до библиотеки, как их окликнул старик-дворецкий:

– Барин, Дмитрий Николаевич, там к вам молодой господин, что у нас давеча жили… Чуть дверь не выломали и снегу нанесли!..

Сетования старика прервало появление Кормушина, не ставшего дожидаться приглашения. Лицо его было искажено, взгляд метался от волнения.

– Что?! Арсений? – в ужасе спросил Руднев.

– Екатерина Афанасьевна пропала, – хрипло выговорил Петр Семенович.

– Что значит «пропала»?! До дома не доехала?

– Нет. Домой она вернулась, а потом пропала. Родители кинулись искать. В университетском госпитале им мой адрес дали.

У Дмитрия Николаевича упало сердце. Самые страшные подозрения захлестнули его душу и разум.

– Дмитрий, ты думаешь, это… Это он ее похитил? – прошептал Кормушин. – Он ее тоже убьет, Дмитрий?!

– Не убьет! – тихо, но уверенно ответил Руднев. – Белецкий, мне нужна карта!

Втроем они кинулись в библиотеку.

Белецкий вынул из картонного тубуса карту Москвы большого масштаба. Руднев смел все на пол со стола и расстелил ее. Он был так сосредоточен и решителен, что никто не посмел задавать ему вопросов.

Отметив на карте четыре точки, Руднев наконец объяснил свою догадку:

– Здесь находятся обнаруженные святилища. Должно быть еще одно – пятое. Затем новые и построили, чтобы их стало пять.

– И вы знаете, где оно, Дмитрий Николаевич? – спросил Белецкий.

Руднев соединил четыре точки так, чтобы они оказались вершинами пентаграммы.

– Где-то здесь, – он ткнул в пятую вершину, – в пятом углу.

– Да как же понять, где «здесь»?! – воскликнул Кормушин, лихорадочно водя карандашом по линиям улиц и переулков.

– Вот! – Дмитрий Николаевич указал на заштрихованный участок к северо-западу от границы города. – Ваганьковское кладбище! Самое подходящее место! Там полно укромных уголков и соответствующая атмосфера. Если Екатерину Афанасьевну похитил наш убийца, он увез ее туда! Едем! Немедля! Белецкий, добудь экипаж, а я напишу записку Терентьеву.

– Дмитрий, а если ты ошибаешься? – засомневался Кормушин.

– У тебя есть лучшая идея?

– Нет, но вдруг ты ошибаешься и он увез ее в другое место?!

Лицо Дмитрия Николаевича закаменело.

– Если я ошибаюсь, мы ее не спасем, – ледяным тоном отчеканил он. – Но раз имеется хотя бы один шанс из тысячи, нужно пробовать.

Пока Руднев писал записку, вернулся Белецкий и сказал, что экипаж ждет их у подъезда. Помогая Дмитрию Николаевичу просунуть раненую руку в рукав пальто, он украдкой от Кормушина сунул ему в руки револьвер.

– Я его проверил и зарядил, – коротко сообщил он.

Катерина, опьяненная бесконечным счастьем, прижималась к плечу черного рыцаря.

– Куда ты везешь меня, Григорий? – спросила она, заглянув в его сияющие глаза.

– Я везу тебя туда, где открою тебе самую великую тайну бытия.

– Про равенство и братство?

Рагозин рассмеялся и поцеловал ее в лоб, словно ребенка.

– Нет, Катрин! Разве ж в этом есть тайна? Это все суета! Праздные метания ограниченных умов. Я открою тебе тайну, которая куда как выше.

– Что же может быть выше всеобщей справедливости?

Рагозин сделался серьезным.

– Божественная справедливость, Катрин! – ответил он. – Та справедливость, что равняет человека с Богом!

– Как же такое возможно?

Рагозин заговорил пылко, не отрывая от нее своих демонических глаз:

– Возможно, Катрин! Возможно! Если люди уподобятся Богу, не будет более несправедливости, не будет ни зла, ни добра, ни сомнений! Будет лишь великое всеобъемлющее знание и сила!

– А любовь? – робко спросила Катерина.

– И любовь! Божественная вечная любовь! И мы с тобой в этой любви уподобимся древним богам, Катрин! Ты хочешь этого?

Она хотела. Милая романтичная девица Лисицына восемнадцати лет от роду, конечно же, очень хотела огромной божественной любви.

– Что это за тайна, Григорий?

– Я сделаю тебя бессмертной, Катрин! Ты станешь подобна ангелу, вечно прекрасной и вечно живой, – пообещал Рагозин.

И она поверила ему, потому что не могла не верить этому пылкому завораживающему голосу, этим сияющим адовым пламенем глазам.

Экипаж наконец остановился. Рагозин вновь подхватил Катерину на руки, не дав ей ступить на землю.

– Где мы?

– Это не важно! Все не важно, Катрин, кроме того, что ты со мной! Закрой глаза! Я отнесу тебя в храм! Там мы соединимся в вечности!

Храм!.. Соединимся!.. «Как же так, без батюшкиного благословения!» – мелькнуло в голове у Катерины, но мысль эта, несомненно пустая на фоне вечности, тут же рассыпалась в ликующем калейдоскопе других: «Он любит меня! Я буду с ним! Мы всегда-всегда будем вместе, прекрасные словно ангелы!» Она послушно закрыла глаза.

Рагозин пронес Катерину сперва по улице, она услышала, как отъехал экипаж, а после вошел в какое-то пропахшее сыростью помещение, под ногами его скрипели половицы.

– Ничего не бойся, Катрин! – прошептал он ей. – Доверься мне!

Катерина почувствовала, что они спускаются по лестнице. Воздух сделался спертым. Шаги стали отдаваться гулким эхом.

– Ничего не бойся!

Она не боялась. Она была счастлива.

Наконец он остановился и поставил ее на ноги.

– Не открывай глаз, пока не скажу! – Он поцеловал ее в шею и провел рукой по волосам, с которых еще в экипаже сполз платок.

Она послушно ждала с закрытыми глазами, слыша его шаги и движения. Сквозь сомкнутые веки она почувствовала свет, который становился все ярче и ярче.

– Иди и смотри! – прозвучал голос Рагозина, эхом отразившийся со всех сторон.

Катерина открыла глаза.

Она стояла посреди огромного помещения с низким потолком и кирпичными колоннами, границы которого терялись где-то в темноте. Все пространство вокруг нее освещалось множеством расставленных на полу свечей. Ближайшие к ней колонны были сплошь в красных письменах на каком-то непонятном языке. Прямо перед ней стоял алтарь под черным бархатным покрывалом, покрытый россыпью белых роз. Под ним находилось перевернутое распятие. На потолке над алтарем был нарисован свернутый замысловатым узлом змей с козлиной головой.

Это было похоже на сон. Немного жуткий сказочный сон.

– Ничего не бойся, – снова повторил Рагозин.

В неровном свете свечей он казался Катерине прекрасным демоном, представшим из самой преисподней.

– Я не боюсь, – прошептала она. – С тобой я ничего не боюсь…

– Иди и смотри, Катрин! Я открою тебе тайну! – голос его звучал завораживающе ровно. – Все тлен в этом мире, Катрин! Болезни, голод, войны! Бог придумал их, чтобы держать людей в страхе. Чтобы лишить их покоя. Это его мрачные слуги, Катрин! Забудь их! Пусть в душе твоей наступит покой… Ты понимаешь меня, Катрин?

– Да, – прошептала она, хотя даже не могла разобрать его слов.

– Иди и смотри, Катрин! Узри сокровенную тайну! Ее лик прекрасен! Ты готова, Катрин! Готова принять и почитать сокровенную тайну!

– Да…

Он снял с ее плеч платок, а после – шубку.

– Распусти волосы, Катрин, – велел он. Она повиновалась. – А теперь сними свои одежды.

Она подняла руку к воротнику. Булавка бабушкиной камеи кольнула ей палец. Катерина на мгновение будто пришла в себя. Сладостный морок отступил. Она испугалась, но Рагозин снова произнес свое заклинание:

– Ничего не бойся, Катрин! – Он шагнул к ней, взял ее дрожащую руку в свою и слизнул капельку крови с уколотого пальца. – Доверься мне, Катрин! Сними свою одежду. Отныне она тебе не нужна. Я обряжу тебя в плащаницу сокровенной тайны. Ты не будешь ведать ни холода, ни стыда.

Завороженная Катерина стала медленно раздеваться, сбрасывая одежду на пол. Полностью обнажившись, она замерла перед своим мятежным ангелом, дрожа от холода, которого даже не чувствовала.

– Ты совсем замерзла, Катрин, – прошептал он и накинул на нее какое-то истлевшее покрывало. – Но ты так прекрасна! Прими ее одежды!

Он подхватил обернутую в покрывало Катерину на руки и уложил на алтарь среди цветов.

– Спи, Катрин! – проговорил он, гладя ее волосы. – Когда ты проснешься, все навсегда изменится. Мы встретимся с тобой за седьмой печатью, любовь моя!

Рагозин накинул ей на лицо тонкую серую вуаль, пахнувшую тленом и чем-то еще, резким, приторным и душным. Отблески свечей закружились вокруг Катерины, а после растворились в сером тумане, поглотившем и весь остальной мир.

Высадив трех чрезвычайно странных господ у ворот Ваганьковского кладбища, возница поспешил поскорее убраться подобру-поздорову. Виданное ли дело, чтобы порядочные люди ездили на кладбище на ночь глядя!

– Куда теперь? – спросил Кормушин, оглядываясь.

– Не знаю. Дай подумать! – ответил Руднев.

Вокруг было тихо и темно, хоть глаз коли. Белецкий зажег потайной фонарь, оставшийся у него после вылазки в особняк Волконской.

– Смотрите, Дмитрий Николаевич, тут свежие следы на снегу. Ведут куда-то в сторону от основной дорожки, – указал он.

– Это следы одного человека, – сдавленно прошептал Кормушин. – Почему нет ее следов?

– Потому, что он нес ее на руках, – предположил Руднев.

Они кинулись по следу, который повел их мимо въездных ворот, сторожки и часовни.

– Я слышал, тут уже который год богадельню перестраивают, – заметил Белецкий. – Похоже, мы к ней идем.

Следы уперлись в покосившийся деревянный забор, за которым темнела какая-то полуразобранная постройка.

– Здесь не хватает двух досок, – сообщил Кормушин и первым нырнул в лаз.

Руднев догнал его и придержал за плечо.

– Теперь тихо, Петр! Ни звука! Белецкий, погаси фонарь. Держимся вместе.

Дмитрий Николаевич выждал, пока глаза привыкли к темноте и смогли различать темнеющий на снегу след, ведущий к пустому дверному проему.

– Туда!

Сотоварищи вошли в забранный строительными лесами флигель.

– Ищите лестницу вниз, – шепнул Дмитрий Николаевич. – Святилище наверняка в подвале, чтобы окон не было.

Осторожно пробираясь по флигелю, они наконец наткнулись на лестницу. Руднев вступил на нее первым, к великому изумлению Кормушина, вынув из-за пояса револьвер. Обернувшись на шедшего последним Белецкого, Петр Семенович обнаружил, что тот тоже вооружен.

В кромешной темноте они спустились по лестнице и оказались в подвале со сводчатым потолком и множеством кирпичных колонн. Где-то внутри этой каменной утробы призрачно мерцал теплый свет. Руднев сделал еще один предупреждающий знак, призывая спутников к тишине.

Стараясь не выходить из тени, все трое стали осторожно пробираться к источнику света. Наконец они смогли различить заставленное множеством свечей пространство между несколькими колоннами, посреди которого высился черный алтарь, над которым склонилась темная, сутулая мужская фигура. Неизвестный изменил свое положение, и стало видно, что на алтаре, среди цветов, свернувшись калачиком, лежит женщина, прикрытая погребальным покрывалом. Мужчина снова шевельнулся, и в руке его что-то блеснуло.

Кормушин издал яростный рык и, раньше чем Руднев или Белецкий успели его удержать, кинулся на освещенное пространство. Стоящий у алтаря человек резко выпрямился и обернулся на звук. Петр Семенович на мгновение замер, узнав в нем Рагозина. Этой секунды хватило Рудневу и Белецкому, чтобы тоже выйти на свет, а Рагозину – чтобы выкинуть скальпель и выхватить оказавшийся у него револьвер.

– Стойте, где стоите! – резко приказал он и навел оружие на бесчувственную Екатерину Афанасьевну. – Одно движение, и я убью ее!

Все трое замерли, при этом Белецкий и Руднев целились в Рагозина.

– Бросьте оружие! – приказал Григорий Алексеевич.

Руднев с Белецким не шевельнулись.

Рагозин встретился взглядом с Дмитрием Николаевичем.

– Впрочем, ты, Руднев, можешь оставить. У нас вроде как дуэль, – растягивая губы в злорадной улыбке, свеликодушничал он. – За тобой выстрел остался. Ты такой везунчик, Руднев! Я тебя даже с двух попыток не смог убить… А он пусть бросит! Я сказал, пусть бросит! Иначе я ее застрелю! Не сомневайся!

– Брось револьвер, Белецкий! – приказал Руднев, голос его сделался стальным и пугающе спокойным.

Белецкий бросил оружие на пол.

– Дальше откинь! – приказал Рагозин.

Белецкий ногой оттолкнул револьвер за границу света.

Краем глаза Дмитрий Николаевич заметил, что белый от ярости Кормушин, сжав кулаки, сделал едва заметное движение вперед. Рука Рагозина напряглась.

– Белецкий, угомони Петра! – резко приказал Руднев, не отводя глаз от противника.

Белецкий молниеносно одной рукой ухватил Кормушина со спины за горло, а другой заломил ему правую руку. Хватка у бывшего воспитателя была мертвая. Молодой человек дернулся, но, несмотря на свою недюжинную силу и богатырское телосложение, вырваться не смог.

– Петр Семенович, замрите, или я сожму руку сильнее, – тихо, но очень внятно предупредил Белецкий и для убедительности придушил Кормушина так, что у того на мгновение помутилось в глазах.

Опамятовавшийся Кормушин замер.

Руднев меж тем продолжал целиться в Рагозина, а тот держал пистолет у головы Катерины Афанасьевны, стоя при этом к Дмитрию Николаевичу левым боком и закрывая телом правую руку.

– Что, Руднев, патовая у тебя ситуация? – глумливо спросил Рагозин. – Если ранишь меня, я ее застрелю. В правую руку тебе не попасть. Выстрелишь в голову, сам знаешь, что будет. У меня палец на курке, убьешь и меня, и ее. Что делать будешь?

– Ждать, – с ледяным спокойствием ответил Дмитрий Николаевич.

– Похвальное терпение! Что ж, подождем и посмотрим, у кого из нас рука раньше дрогнет. Скучно только ждать будет.

– Так чтобы было не скучно, расскажи нам все, – совершенно ровным голосом предложил Руднев.

– Что же ты хочешь знать?

– Расскажи про погибших женщин.

По лицу Рагозина пробежала судорога, взгляд заметался, но он по-прежнему целился в голову Екатерины Афанасьевны.

– Расскажи, Григорий! – повторил вопрос Дмитрий Николаевич. – Ты ведь не хотел, чтобы они умерли, правда?

– Замолчи, Руднев! Ты ничего не понимаешь! – хрипло ответил Рагозин.

– Так объясни, – Дмитрий Николаевич говорил так непринужденно, словно вел светскую беседу у себя в гостиной. – Хочешь, я начну? А ты станешь меня поправлять и дополнять?.. Ты нашел тайный ход из мертвецкой, так? Как ты на него наткнулся?

– У меня скальпель упал и отлетел под шкаф. Пришлось сдвигать. За шкафом оказалась облупленная до кирпичной кладки стена с заложенным проемом, непонятно куда ведущим. Мне стало любопытно. Я нашел старые планы особняка и вычислил местоположение Арены.

– Ты знаешь ее название? Значит, читал монографию князя Волконского… Или нашел записки самого Ван-Берзеньша?.. Он их не уничтожил, так, Григорий? Волконские их сохранили. Спрятали в особняке или в склепе.

– Тайник с бумагами под алтарем на Арене.

– Ну конечно! Жаль, у меня не было времени его найти. Я знаю одного букиниста, который был бы счастлив обладать записками Ван-Берзеньша… Кстати, Григорий, с твоей стороны было крайне недальновидно запереть нас с Белецким. Неужели ты думал, мы не догадаемся про второй выход?

– Это была ошибка, согласен. Слишком велико было искушение заставить тебя помучиться перед смертью.

– Ладно, Григорий, не будем отвлекаться от главной темы. Итак, ты прочел бумаги, нашел второе святилище в склепе и решил победить смерть, открыв седьмую печать. Так? Ты сам придумал ритуал с нанесением рисунка на женское тело или почерпнул идею из записок Ван-Берзеньша?

– Я доработал открытия своего учителя…

Голос Рагозина внезапно опустился на октаву и утратил всякую эмоциональность, лицо закаменело, взгляд остекленел. Похоже, при упоминании ритуала его рассудок заволокло туманом. Однако рука, сжимавшая пистолет, не дрогнула и палец продолжал уверенно лежать на курке.

– Ты доработал не только ритуал, – продолжал тянуть время Дмитрий Николаевич, – но и понял, что для него нужны пять святилищ, то есть пять углов, как пять вершин пентаграммы. Тогда ты создал еще три святилища. Здесь и в Сокольниках это было несложно. Места пустые и заброшенные. А как ты пробрался в Бутырку? Подрядился медбратом в университетском благотворительном обществе?

Рагозин молча кивнул. Во взгляде у него снова вспыхнуло сознание, он заметно напрягся, и Руднев поспешил вернуть разговор к ритуалу.

– Кто была первой, Григорий?

– Зинаида.

Кормушин дернулся и застонал. Белецкий крепче сжал его горло.

– Разве она была не второй? – Руднев изо всех сил старался удерживать внимание Рагозина на себе. – Для кого ты заказывал гортензии, Григорий?

– Для Зинаиды. Я привел ее в первый угол, но она испугалась. – Взгляд Рагозина сосредоточился на чем-то за гранью этого мира, но и теперь он не отводил оружия от головы Катерины. – Потом Зинаида вернулась ко мне и сказала, что готова еще раз попробовать открыть седьмую печать. Мы пошли во второй угол.

– На Семеновском кладбище?

– Да. – Глаза Григория лихорадочно блестели экстатическим восторгом. – Я отметил ее знаком.

Дмитрий Николаевич услышал, как за спиной всхлипнул Кормушин. Боясь, как бы этот звук не вывел Рагозина из транса, он торопливо спросил:

– Что произошло потом?

Прежде чем ответить, безумец с полминуты молчал.

– Я оставил ее, – заговорил он наконец. – Вышел под звезды… Они были такими огромными… А когда вернулся, понял, что владыка не захотел даровать ей вечность.

– Ты убил ее?

– Нет. Она уже была мертва. – Рагозин снова надолго прервал свой рассказ. – Я хотел похоронить ее в склепе. Там есть такой большой незапертый склеп, но дверь завалило снегом. Я не смог пробраться внутрь и похоронил Зинаиду рядом, а потом очистил угол, чтобы владыка не гневался.

– Дальше ты нашел еще одну девушку и повел ее в третий угол, – ни на миг не сводя взгляда с Рагозина, продолжал Руднев. – Но и там владыка отказал тебе?

– Да, ее звали Анастасией… У нее были красивые глаза… Я начал наносить знак…

– Ты пил вино, Григорий. Перед ритуалом ты пил вино, так?

– Да, владыка оставил чашу на алтаре для меня. Он был милостив, он верил в меня, но я опять оплошал. Она умерла.

– Что произошло в четвертом углу?

– Владыка гневался, – мрачным, замогильным голосом дал невнятный ответ Рагозин. – Он явил мне свое презрение. Он проклял четвертый угол.

– Кто была та мертвая женщина, Григорий?

– Она была гневом владыки.

Тут в тишине подвала раздался шелест торопливых шагов и чей-то крик: «Сюда, ваше благородие!»

Все вздрогнули, за исключением Руднева, терпеливо ожидавшего этого момента.

Враз опомнившийся Рагозин обернулся, открыв на мгновение правую руку. Дмитрий Николаевич воспользовался шансом и выстрелил. Рагозин взвыл, выронил револьвер и кинулся прочь во мрак, в сторону, противоположную той, откуда доносились приближающиеся голоса.

Руднев бросился следом. За пределами островка света, окружавшего алтарь, темнота казалась непроглядной. Не в силах различить в ней беглеца, Дмитрий Николаевич ориентировался лишь на звук прерывистого дыхания и удаляющегося топота. Впрочем, уже через несколько секунд зрение начало приспосабливаться, и он увидел в десятке шагов впереди себя очертания строительных лесов и силуэт человека, неловко карабкающегося по ним вверх. Дмитрий Николаевич успел сделать еще пару шагов, и тут конструкция затрещала, одна из ее опор подломилась. Леса покосились, с верхнего яруса посыпались кирпичи. За гулким грохотом Руднев отчетливо расслышал краткий, надрывный вопль. В воздух взметнулось облако пыли. Дмитрий Николаевич машинально пригнулся, прикрывая голову руками.

Гул и треск стихли. Воцарившаяся на несколько мгновений тишина почему-то показалась Рудневу противоестественной. Он выпрямился. Из-за его спины метнулся свет фонаря и раздался взволнованный голос Белецкого:

– Sind Sie heil? [64]

– Да, – как-то почти механически ответил Дмитрий Николаевич.

Он забрал у подбежавшего Белецкого фонарь и направил луч на груду деревянных обломков и битого кирпича. Из-под завала торчала рука Рагозина. Несколько раз она судорожно дернулась и замерла, обращенная к Дмитрию Николаевичу словно в просьбе о подаянии.

Из темноты вынырнул Терентьев и по-русски повторил вопрос Белецкого:

– Вы целы?

– Цел. – Руднев по-прежнему держался с хладнокровным, почти безучастным спокойствием.

Сыскной надзиратель бесстрастным профессиональным взглядом окинул место происшествия и приказал:

– Пойдемте отсюда.

Они вернулись в святилище, освещенное теперь уже не только свечами, но светом полицейских фонарей.

Подле алтаря стоял Кормушин и укрывал Екатерину Афанасьевну своей шинелью, ему помогал почему-то одетый во фрак строгий, солидный господин. Руднев узнал в нем доктора, состоящего при сыскном управлении, уже знакомого ему по прошлым местам преступлений.

– Анатолий Витальевич, вы выдернули меня с оперы ради девицы, усыпленной хлороформом? – брюзгливо спросил врач. – Мои услуги ей точно пока не нужны, как, впрочем, и услуги любого из моих коллег. Через полчаса она полностью придет в себя. Максимум, помучается головной болью и тошнотой. Более ничего опасного для жизни. Я вам еще нужен?

– Нужны, Филипп Иванович, – отозвался Терентьев. – Там под завалом вас ожидает другой пациент с диагнозом: множественные травмы, несовместимые с жизнью… Сожалею, что испортил вам вечер, – он подал знак одному из полицейских: – Сопроводите!

– Доктор! – окликнул раздраженного эскулапа Руднев. – Проверьте его ладони!

– Что, молодой человек?

– Проверьте ладони погибшего, нет ли следов, как если бы он душил кого-то струной.

Доктор недовольно фыркнул, кивнул и растворился в темноте.

Терентьев продолжал деловито раздавать указания.

– Принесите одеяла для девицы… Петр Семенович, вы сможете сопроводить госпожу Лисицыну домой? Я отправлю с вами двоих полицейских… Зовите фотографа…

Руднев наконец осознал, что все они в безопасности и что теперь уже не он, а другой человек принимает решения и несет за всех ответ. Почему-то от этого понимания его самообладание и выдержка начали катастрофически быстро таять. Навалилась невыносимая усталость, рана в руке напомнила о себе жгучей пульсирующей болью.

К нему подошел Анатолий Витальевич.

– Мне будут нужны показания вас и ваших друзей, – объявил он, – а потом вам придется еще раз рассказать все судебному следователю. С самого начала и во всех подробностях, как вы вычислили и остановили убийцу.

– Рагозин – не убийца, – слабым, бесцветным голосом откликнулся Дмитрий Николаевич.

– В смысле? Кто же тогда?

– Не знаю…

Рудневу показалось, что пол кренится, а стены подвала плывут. Его шатнуло.

– Руднев! – Терентьев подхватил едва державшегося на ногах молодого человека, Белецкий поспешил к нему на помощь. – Эй, кто-нибудь! Позовите сюда нашего любителя оперы!

– Анатолий Витальевич, – слабо попросил Руднев, тяжело опираясь о руку Белецкого, – можно мне сейчас домой? Мы после поговорим.

В экипаже Дмитрий Николаевич уснул и не проснулся, даже когда коляска остановилась у подъезда Пречистенского особняка, и Белецкий на руках занес его в дом.

Мучимый кошмарами, Руднев проспал почти сутки. Снились ему разверзнутые склепы, задушенные женщины, мертвец под грудой кирпича и пожар в деревянном флигеле, всплывший из потаенных глубин памяти, коих в обычное время Дмитрий Николаевич касаться не смел.

Вернувшийся к жизни Дмитрий Николаевич первым делом отправился проведать Никитина.

Арсений Акимович хотя был еще слаб, уверенно шел на поправку. Подле него неотступно дежурила Екатерина Афанасьевна, в голове и душе которой после всего пережитого наступила невероятная ясность и уверенность в своих чувствах к Никитину.

Наблюдая за ее трепетной заботой о женихе, Дмитрий Николаевич испытал мучительный укол ревности и подумал, что и сам был бы готов валяться чуть живым на больничной койке, лишь бы эти огромные голубые глаза смотрели на него с такой же тревогой и нежностью. Впрочем, он тут же устыдился теперь уж вовсе непозволительных чувств и велел себе более о Екатерине Николаевне даже и не помышлять.

Рассказать Арсению Акимовичу все о происшествии на Ваганьковском кладбище друзья не решились, опасаясь, что для беспокойного и легко возбудимого Никитина такая история окажется слишком уж волнительной, что было бы недопустимо при его теперешнем состоянии. Они лишь поведали, что стрелял в него, а позже и в Руднева, Рагозин, по подлости своей решивший таким низким способом отомстить Дмитрию Николаевичу за оскорбление и сперва перепутавший друзей. Уклончиво и несколько скомканно они также рассказали, что при случайном стечении обстоятельств Григорий Алексеевич погиб в результате несчастного случая.

Впрочем, товарищи могли бы и не так усердствовать в своей деликатности, поскольку все внимание Арсения Акимовича было сосредоточено исключительно на Екатерине Николаевне и рассказ друзей он слушал откровенно вполуха.

Поняв наконец, что они тут абсолютно лишние, Руднев и Кормушин откланялись, оставив влюбленных наедине.

– Что нового в университете? – спросил Дмитрий Николаевич товарища, когда они вышли из госпиталя.

Петр Семенович рассказал, что беспорядки в университете не только не стихают, но и на волне предстоящих выборов ректора вышли на новый круг.

– Завтра собирается университетский совет, – добавил он. – Поговаривают, что его могут провести при закрытых дверях. Наши петицию пишут с требованием допустить студентов к голосованию.

– Господи, Петр! – воскликнул Руднев. – Я тебя умоляю! Не ввязывайся ты больше ни во что! Будет уже с тебя!

– Да я вообще ничего, – поспешно открестился Петр Семенович. – Просто говорю, что слышал… Вот, кстати, держи!

Кормушин вынул из-за пазухи пачку типографских листков и протянул Рудневу.

– С ума сошел! – ужаснулся Дмитрий Николаевич.

– Тут ничего запрещенного, Дмитрий, – успокоил его Кормушин. – Неужто ты подумал, что я бы тебя с прокламациями подставил? Это предвыборные обращения кандидатов в ректоры. Почитай и приходи завтра на совет.

На том они и расстались.

Дома Руднева ожидал Терентьев. Теперь, когда Кормушин с Никитиным уже не прятались на Пречистенке, негласный запрет на визиты сыскного надзирателя в дом Руднева был снят.

– Поведайте-ка мне, Дмитрий Николаевич, что вы там думаете про Рагозина и убийства, – попросил Анатолий Витальевич после дежурного обмена приветствиями. – Белецкий с Кормушиным передали мне весь ваш разговор с Рагозиным. Выходит, он признался в проведении ритуалов, но брать на себя ответственность за убийства отказался. Вы, как я понял, верите в его невиновность, не так ли?

– Да, Анатолий Витальевич, абсолютно так.

– Почему же? Ваш Рагозин не то злодеем отпетым был, не то – сумасшедшим, в любом случае нет никаких оснований доверять его словам.

– Я, собственно, и не доверяю, – ответил Руднев. – Я уверен, что убийцей является третье лицо, по нескольким вполне себе объективным причинам. Одну я вам уже несколько раз называл, и в принципе вы со мной соглашались. Я про то, что способ убийства, да и сам его факт, не вяжется с ритуалом. Вторая причина в том, что Рагозину не было никакого резона упирать на свою невиновность в свете всех остальных признаний. В частности, он признался, что неоднократно пытался меня убить.

– Покушение и убийство – преступления несопоставимые, – возразил сыщик. – При хорошем поверенном наказание за одно – арестный дом, а за второе, как ни изворачивайся, – двадцать лет каторги.

– Пусть так. Тогда есть третья причина. Рагозин сказал, что в Бутырской тюрьме перед ритуалом выпил вино, которое «владыка», то есть, по сути, неизвестно кто, оставил для него на алтаре. Мы знаем, что в вине содержался сок белладонны и что жертва этого вина не пила. Выходит, отравленное вино выпил Рагозин. После этого он точно уж не смог бы никого убить. Версия объясняет и незаконченность рисунка. Он начал ритуал и потерял сознание, а в это время кто-то задушил усыпленную хлороформом женщину.

– Что же, по вашему мнению, произошло в двух других случаях?

– На Семеновском кладбище случилось то же самое, только без белладонны. Рагозина то ли оглушили, то ли усыпили хлороформом. Когда он очнулся, Зинаида была мертва, а он в своем воспаленном воображении списал ее смерть на гнев владыки, не пытаясь искать каких-либо иных разумных объяснений. К убийству же в Сокольниках Рагозин вообще не имеет никакого касательства. Скорее всего, он явился в святилище, скажем, чтобы подготовиться к новому ритуалу, и обнаружил там тело, подброшенное убийцей. Такая гипотеза объясняет и то, почему в тот раз жертва оказалась проституткой, а не курсисткой и почему на ней не было рисунка. Кстати, забыл вас спросить: на ладонях Рагозина были следы от струны?

– Нет. Никаких следов.

– Вот вам и еще один аргумент в пользу его невиновности. Даже если бы он орудовал в перчатках, струна бы оставила на руках синяки, а если без перчаток – и вовсе порезы.

– Струна могла быть с рукоятками, чтобы проще было душить, – заметил сыщик, – в этом случае ни синяков, ни порезов на руках убийцы не остается. Уголовные частенько такое приспособление используют.

– Но Рагозин-то не уголовник, – рассеянно возразил Дмитрий Николаевич, в голове у него мелькала какая-то неуловимая мысль.

Анатолий Витальевич обдумал рудневские доводы.

– Все это очень скверно, – произнес он после продолжительного молчания. – Если вы правы, Дмитрий Николаевич, а очень похоже на то, значит, где-то по Москве разгуливает душегуб, а у нас с вами нет ни малейшего представления о том, кто он.

Смутная идея Руднева наконец приняла отчетливые очертания. Он торопливо спросил:

– Анатолий Витальевич, помните, вы предполагали, что Коровьев на службе у охранки старые грехи отрабатывает и что в прошлом он мог быть преступником или каторжником? Если это так, значит, его можно вычислить по старым делам. Имя он, вероятно, сменил, но возраст, бертильонаж…

Терентьев безошибочно уловил ход мысли собеседника.

– Вы предполагаете, что Коровьев и есть душитель? Да еще, так сказать, со стажем?

– Именно! Он связан с университетом и точно знает про какую-то тайну Рагозина. Если в прошлом Коровьев был убийцей с соответствующим мodus operandi [65], он идеальный подозреваемый!

– Да-а, – протянул Терентьев. – Университету только не хватает, чтобы факультетский инспектор оказался душителем. Мало там и без этого скандалов!.. Что ж, я пороюсь в архивах, и еще, пожалуй, прямо завтра переговорю с ректором. Глядишь, и он мне что-нибудь про Коровьева поведает.

– Завтра Павел Алексеевич не сможет вас принять, – заметил Руднев. – Он будет на университетском совете, где кандидаты в ректоры станут защищать свои программы. Вон их сколько.

Дмитрий Николаевич машинально пролистнул полученные от Кормушина бумаги, брошенные на столе. Его взгляд выхватил одну из них. Отложив остальные, он впился в нее глазами. Это был пафосный и убедительный манифест профессора Михаила Петровича Строгонова.

– Не может быть! – потрясенно прошептал Руднев.

Он вынул из ящика стола две листовки – одну, найденную на Семеновском кладбище, вторую, подписанную Малахией. Разложил перед собой и всмотрелся.

– Что вы увидели? – Терентьев был похож на охотничьего пса, делающего стойку.

– Я увидел невероятную низость и чудовищную жестокость, – хмуро ответил Дмитрий Николаевич, в голове которого враз сложились все части головоломки. – Анатолий Витальевич, я понял, как все было.

Руднев с Терентьевым поднимались по университетской лестнице.

– К господину профессору никак нельзя! – причитал швейцар Кондратий Емельянович, суетясь вокруг них в напрасной попытке остановить. – Не велено, говорю вам!.. Господа!.. Господин студент, я буду на вас жаловаться!

Смирившись с тщетностью своих усилий, старик отстал.

– Анатолий Витальевич, у нас же нет доказательств, – беспокоился Руднев. – Если он начнет отпираться, вы не сможете предъявить ему никаких обвинений.

– Не начнет, – решительно ответил сыскной надзиратель. – Скажем ему, что Коровьев в допросной соловьем поет. В конце концов, арест факультетского инспектора – дело предрешенное.

Терентьев постучал в дверь строгоновского кабинета, и они вошли, не дожидаясь приглашения.

Сидевший за своим монументальным столом Михаил Петрович поднял благородную седую голову и строго воззрился на непрошеных посетителей.

– Чем обязан, господа? – спросил он с легким оттенком раздражения. – Господин Руднев?.. А вас, простите, милостивый государь, не имею чести знать.

– Сыскной надзиратель Анатолий Витальевич Терентьев.

Строгонов откинулся в кресле и изумленно поднял брови.

– О! Полиция? Неужели этот молодой человек натворил что-то такое, что им сыскное управление интересуется?

– Натворил он, пожалуй, немало, – согласился Анатолий Витальевич.

– Хм-м! Господа, однако же будьте столь любезны и объясните цель своего визита. Я, видите ли, чрезвычайно занят. – Строгонов нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.

– К совету готовитесь, Михаил Петрович? – спросил вступивший в разговор Руднев.

– Что, простите, молодой человек?

– Я спросил вас, господин профессор, вы готовитесь к выступлению на университетском совете? Это ведь так значимо для вас, Михаил Петрович. Или вас следует называть Малахией?

Строгонов гневно взглянул на Дмитрия Николаевича.

– Господин Руднев, что за комедию вы тут ломаете? При чем тут Малахия?

– Мы думали, вы нам объясните, – невозмутимо откликнулся Терентьев.

Профессор величественно поднялся.

– Подите вон! – сухо приказал он. – Я не намерен далее сносить эти идиотские шутки.

– Восемнадцать загубленных жизней и сотни покалеченных судеб – совсем не шутки, господин профессор, – тихо проговорил Дмитрий Николаевич. – Неужели должность ректора Московского университета этого стоит?

Лицо Строгонова окаменело.

– Что вы несете, Руднев? Я требую, господа, чтобы вы покинули мой кабинет!

– Сядьте на место, господин Строгонов! – Приказ Терентьева прозвучал резко, словно выстрел. – Хочу, чтобы вы знали: я пришел сюда как лицо официальное с намерением произвести ваш арест и лишь из уважения к университету даю вам возможность чистосердечно признаться в злодействах и тем смягчить свою участь. Однако терпение мое не безгранично. Учитывайте это. Итак, я слушаю вас.

Михаил Петрович опустился в кресло.

– Я не понимаю, о чем вы ведете речь, господин сыщик, – заявил он, четко выговаривая каждое слово.

– Я готов объяснить, господин профессор. – Руднев шагнул вперед. – Вы позволите?.. Стоит начать с вашего давнишнего и страстного желания возглавить университет. Уверен, вы бы стали прекрасным ректором, принесшим славу и величие нашей альма-матер. Но в высших сферах вашу кандидатуру по достоинству не оценили, и тогда вы решили добиться своего иначе. – Строгонов напряженно переводил взгляд со студента на полицейского. – Вы сочли, что лучший способ перехватить власть – явиться спасителем университета в час неуправляемой смуты, с которой нынешнее руководство справиться не сможет, и начали раздувать костер. Как и большинству преподавателей, вам было известно про студенческие политические организации. Под анонимной личиной Малахии вы принялись разжигать в студентах бунтарские настроения, постепенно доводя дело до крайности. Вы не только вели пропаганду, но и выявляли наиболее радикальных участников движения. Вашими глазами и ушами, а также и грязными руками стал Филимон Антипович Коровьев – душегуб, осужденный на двадцать пять лет каторги за то, что задушил жену и любовницу, но избежавший наказания благодаря охранке, которая завербовала его для своих грязных делишек. Уверен, послужной список Коровьева был вам известен, хотя понятия не имею откуда. Даже господину сыскному надзирателю с трудом удалось откопать в архивах личное дело этого изувера.

Следя за одним из лидеров революционного кружка, Рагозиным, Коровьев узнал про черные мессы, совершаемые этим полубезумным человеком. Открытие вас обрадовало. Вы не сомневались, что вскрывшееся в стенах университета дьяволопоклонничество окончательно дискредитирует нынешнего ректора. Кроме того, Коровьев шантажом превратил Рагозина в агента Малахии, и таким образом вы еще глубже запустили свои ядовитые щупальца в студенческую организацию.

В канун Татьяниного дня Коровьев передал охранному отделению ложные сведения о террористическом заговоре и списки мнимых заговорщиков, составленные таким образом, чтобы наиболее рьяные остались на свободе, а колеблющиеся попали за решетку. В результате произошла демонстрация, жертвой которой стали пятнадцать человек. Но вас это не смутило. Вы делали все, чтобы студенческие выступления не затихали. Свою же козырную карту – сатаниста Рагозина – вы оставили для финала игры и велели Коровьеву неотступно следить за каждым, кто оказывался причастным к этой тайне, в частности за Зинаидой Яковлевной Линд.

Так Коровьев стал свидетелем ее разговора со мной. Он не слышал, о чем мы говорили, но предположил, что она раскрыла мне секрет. Вы решили самолично выяснить степень моей осведомленности. Не имея возможности спросить напрямую, вы повели меня в анатомический корпус, где скрыто сатанинское святилище, и стали намекать на мою посвященность в какие-то там тайны. Вы резонно рассудили, что, если все действительно так, я испугаюсь, запаникую и тем себя выдам. И я в самом деле запаниковал, да только по другой причине: у меня некрофобия и я морга боюсь до оторопи. Вы этого, конечно, не знали и, на беду, поняли все по-своему. Испугавшись, как бы мы с Зинаидой Яковлевной не разоблачили Рагозина раньше времени, вы поручили Коровьеву избавиться от нас.

Коровьев превзошел ваши ожидания. Он не просто убил Зинаиду Яковлевну, но и обставил все так, будто ее убийство – дело рук Рагозина. Идея вам понравилась: душащий женщин сатанист куда страшнее, чем просто сатанист! И вы велели Коровьеву добавить красок в картину университетского апокалипсиса, убив еще двух женщин.

Что же касается меня, то тут все складывалось не совсем гладко. Для начала Коровьев узнал о моем сотрудничестве с полицией. Вы снова вызвали меня на разговор, в ходе которого каждый из нас говорил о своем и понимал свое. В результате вы предположили, что я веду какую-то собственную игру и, на всякий случай, решили разделаться со мной руками Рагозина. О нашей с ним вражде в университете знали многие, поэтому, если бы дело вскрылось, сомнений в виновности Григория не возникло бы и разбирательства бы не было.

Вот, собственно, и весь рассказ о том, как вы, господин профессор, бросили на алтарь своего честолюбия чужие жизни и судьбы. Да, вам, наверное, интересно, что вас выдало? Пустяк! Маленькая нелепая ошибка! Ваш манифест для университетского совета напечатан в той же типографии, что и послания Малахии, прокламации с лекции Дашкевича и листовки, обнаруженные на Семеновском кладбище, где, вероятно, Коровьев передавал их бунтовщикам. Я определил это на глаз, но не сомневаюсь, что полицая без труда добудет более веские доказательства.

Дмитрий Николаевич замолчал. Повисло напряженное молчание, которое прервал сыскной надзиратель.

– Михаил Петрович, вы признаете, что спровоцировали студенческие беспорядки, в частности шествие двадцать пятого января сего года; что по вашему наущению господином Коровьевым Филимоном Антиповичем были убиты три женщины; а также господином Рагозиным Григорием Алексеевичем было совершено два покушения на убийства, в результате чего был тяжко ранен один человек? Признаете?

Строгонов молчал, упершись лбом в сжатые кулаки.

– Я так полагаю, господин сыскной надзиратель, Филимона Антиповича вы пока не арестовали? – наконец спросил он ровным голосом, поднимая глаза на Терентьева. – Иначе триумфального выступления господина Руднева не было бы.

– Это вопрос времени, господин профессор. Думаю, вы понимаете, что как только Коровьев окажется у нас, он начнет говорить и расскажет куда больше красочных подробностей, чем поведал господин Руднев.

– Да, разумеется, я это понимаю, – спокойно ответил Строгонов, сложив руки домиком.

– Так вы признаете, что совершили все эти преступления? – повторил свой вопрос Анатолий Витальевич.

Строгонов потер виски.

– Это тоже вопрос времени, господин сыщик. Вы же не можете обвинить меня сейчас, пока у вас нет доказательств? Так дайте мне время.

К великому изумлению Руднева, Терентьев кивнул и ответил:

– Хорошо. Идемте, Дмитрий Николаевич.

Совершенно обескураженный Руднев вышел из кабинета вслед за сыщиком, устремившимся прочь по коридору.

– Анатолий Витальевич, стойте! – Руднев ухватил его за руку. – Что все это значит?!

– Пойдемте, Руднев! – Терентьев попытался выдернуть руку, но Дмитрий Николаевич держал крепко.

– Я вас не понимаю! Вы говорили, что арестуете его! Он же сейчас уйдет! Исчезнет!

– Вы много чего не понимаете, Руднев. Пойдемте!

– Да как вы так можете?! – гневно воскликнул Дмитрий Николаевич. – Я считал вас честным, порядочным человеком! А вы отпускаете убийцу?! Вы его имени и чина испугались?

– Руднев, не бросайтесь словами, о которых потом пожалеете! Идемте же!

– Анатолий Витальевич, вы после демонстрации обещали, что накажете преступника, кем бы он ни оказался! Что же вы!..

И тут в кабинете Строгонова прогремел выстрел.

Терентьев опустил голову и посмотрел на Руднева исподлобья. Дмитрий Николаевич на несколько секунд застыл в растерянности, а потом разом понял, что произошло. Глаза его расширились от ужаса.

– Он застрелился?.. Вы знали?.. – упавшим голосом спросил он.

– Дмитрий Николаевич, так в конечном итоге лучше и для него, и для университета.

– Вы знали и позволили?..

– Я не позволял. Я просто дал ему возможность сделать выбор.

– Вы знали, какой выбор он сделает!

– Знал. И полагаю, это легче каторги и позора. Однако я за него не решал и на курок не жал. Ясно вам?

Руднев потрясенно молчал.

– Я не уверен, что вы поступили правильно, – выговорил он наконец.

– Это очень хорошо, Дмитрий Николаевич, что вы не уверены. Те, кто в подобной ситуации может быть уверен, у тех уже с душой что-то неправильно и с совестью, – устало ответил Анатолий Витальевич. – Пойдемте, Руднев. Мне все это еще завершить надо.

В университетском здании стояла странная тишина, которая, как понимал Дмитрий Николаевич, буквально вот-вот должна была смениться шумом голосов, звуком шагов и хлопаньем дверей.

– И когда Он снял седьмую печать, сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса, – прошептал Руднев.

Был один из тех ярких теплых дней начала лета, когда Москва совершенно преображается, становится будто бы светлее и моложе, перестает походить на добрую сонную тетушку в кружевном капоре и уподобляется юной восторженной девице в цветастом платье.

Поезд на Нижний уже стоял под парами, и проводники, проходя вдоль вагонов, просили пассажиров занимать свои места.

– Ну, все, Дмитрий, прощай! – Никитин порывисто обнял Руднева. – Не забудь, что мы с Екатериной Афанасьевной ждем тебя на свадьбу.

– Я постараюсь, – уклончиво пообещал Дмитрий Николаевич, склоняясь над протянутой ему рукой девицы Лисицыной, ныне помолвленной с Арсением Акимовичем.

Получивший диплом Никитин возвращался в родной Арзамас с невестой, чтобы занять там младшую должность по судебному ведомству, и, выслужив в ней пять лет, реализовать свою мечту о карьере присяжного поверенного. За пару недель до этого дня покинул Москву и молодой юрист Кормушин, младший из семи сыновей тульского заводовладельца, чтобы по воле отца присоединиться к семейному делу в части налаживания торговли с Европой.

– Дмитрий Николаевич, обещайте, что будете писать! – взволнованно проговорила Екатерина Афанасьевна, целуя Руднева в щеку.

– У меня почерк плохой, – смущенно отшутился тот и протянул Екатерине Афанасьевне картонный тубус. – Это мой вам подарок.

– Что это?

– Ваш портрет, Екатерина Афанасьевна. Королева мая. – Дмитрий Николаевич с улыбкой посмотрел на Никитина, и тот, хохотнув, хлопнул друга по плечу.

Поезд дал свисток. Арсений Акимович подсадил невесту на подножку и сам заскочил следом.

– Прощай, Дмитрий! Непременно приезжай! – крикнул он, когда поезд уже тронулся.

Дмитрий Николаевич махнул ему рукой.

У выхода с вокзала Руднева ожидал Белецкий.

– Ну что, Дмитрий Николаевич, вот все ваши друзья и разъехались, – сказал он.

– Отчего же все? Ты же остался, – пожал плечами Руднев.

Белецкий посмотрел на него как-то странно. По его обычно бесстрастно каменному лицу пробежала тень улыбки.

– Что? – спросил Руднев, не поняв выражения лица бывшего воспитателя.

– Вы раньше никогда не называли меня своим другом, Дмитрий Николаевич, – ответил тот.

– Так к слову не приходилось… А что?.. Ты, Белецкий, считаешь себя исключительно моей нянькой?

– Отчего же «исключительно»? Одно другому не мешает. Быть вашим другом, Дмитрий Николаевич, я почитаю за честь, а быть вашей нянькой считаю своим долгом.

Произнесено это было абсолютно серьезным тоном.

– Белецкий! Ты иногда невыносим!

– Вы мне это уже говорили, Дмитрий Николаевич, – все так же серьезно отозвался Белецкий.

На следующий день после отъезда Никитина и девицы Лисицыной к Рудневу зашел Терентьев.

– Я не успел вас поздравить, Дмитрий Николаевич, – сказал он. – Диплом с отличием, как я слышал?.. Что намерены делать дальше?

– Картины писать, – пожал плечами Руднев. – Это у меня лучше всего остального получается.

– Хм-м! – Анатолий Витальевич потер подбородок. – Тут бы я с вами поспорил… Нет! Картины вы, несомненно, пишете замечательные! Но это не единственный ваш талант! Да и неужто, став дипломированным юристом после четырех лет в университете, вы для себя иных путей не видите?

– Вы о чем-то конкретном говорите, Анатолий Витальевич?

– Да! Не хотите ли вы, Дмитрий Николаевич, пойти в сыск служить? У вас же в этом деле редкий дар. Вы прирожденный сыщик!

– Да какой из меня сыщик? – отмахнулся Руднев. – Сыщиком должен быть человек вроде вас, смелый и хладнокровный!

– И по какому из этих двух пунктов вы не проходите?

– Полноте, Анатолий Витальевич! Я же, как барышня кисейная, при виде мертвецов в обморок падаю. Или вы мне предлагаете карманников на базаре ловить?

Терентьев посмотрел на Руднева пристально, и тот под этим проницательным взглядом отвел глаза.

– Дмитрий Николаевич, я вам уже говорил, что вы абсолютно не умеете врать. Вас что-то другое останавливает. Скажите же – что?

Руднев не ответил. Терентьев понял его молчание по-своему.

– Ясно, – сухо сказал он. – Не про вас эта служба. Слишком уж грязная. Перчатки не желаете пачкать, – опомнившись, Терентьев смущенно посмотрел на затянутую в перчатку правую руку Руднева. – Извините! Не хотел… Я вас понимаю, Дмитрий Николаевич, с вашим происхождением было бы странным выбрать службу в сыскной полиции.

– Анатолий Витальевич, ничего вы не поняли! – перебил сыщика Руднев. – Не в том дело!

– Тогда в чем? Объясните.

Руднев несколько раз прошелся по гостиной и наконец, остановившись перед терпеливо ожидавшим ответа Терентьевым, заговорил.

– Анатолий Витальевич, чтобы нести службу в полиции, нужно быть уверенным, что никогда и ни при каких условиях не отступишься от буквы закона. А я в себе не уверен.

– Вы от своих друзей нигилизмом заразились, что ли? В законе разуверились?

– Нигилизм здесь ни при чем, и в законе я не сомневаюсь. Да только знаю, что есть закон иного рода, нежели уголовный или гражданский. Закон, по которому зло есть зло, а добро есть добро, пусть даже в соответствии с параграфами иначе выходит. Я на этот закон всегда оглядываться буду.

– А я, по-вашему, не оглядываюсь?

– Наверное, оглядываетесь, но вы, Анатолий Витальевич, долг свой и клятву превыше ставите. Я же такой твердости убеждений не имею. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Понимаю, – помолчав, ответил сыщик. – Да только я думаю, что вы слишком уж строги в суждениях. Для того, чтобы службу нести, довольно элементарной порядочности.

– Для чего довольно?

– Для общественного блага.

– Возможно, хотя и не уверен. Но этого точно мало для моей совести.

Терентьев вздохнул.

– Я не стану дальше с вами спорить, Дмитрий Николаевич. Об одном лишь прошу, подумайте над моим предложением… И вот что еще, посмотрите-ка это дело, – он протянул Рудневу папку, которую до того держал при себе. – Хочу знать, что вы об этом думаете. У меня будет время после пяти. Я заеду к вам. Обсудим.