«История не повторяется, но рифмуется». Американские политики часто цитируют это меткое наблюдение Марка Твена – «первого по-настоящему американского писателя»[6], проницательного наблюдателя за национальным характером соотечественников и ироничного рассказчика историй из жизни американского Юга второй половины XIX века. Собственная история жизни писателя получилась не такой ироничной: он тяжело пережил смерть жены и троих из четверых своих детей и эволюционировал в своем мировоззрении от солдата армии Конфедерации[7] до критика рабовладения. На закате дней Марк Твен перестал скрывать, что все меньше любил и понимал «эту жалкую жизнь, бессмысленную вселенную» и все больше критиковал соотечественников за их отношение к себе, к другим и к собственной истории.

Отношение американцев к истории и правда, скорее, утилитарное. Она нужна, например, чтобы сравнивать действующего президента с предшественником: в каком состоянии один принял страну и в каком передает ее другому. Или когда требуется оценить политического деятеля на каком-то историческом отрезке: тогда говорят, к примеру, о «самом непопулярном президенте со времен Трумэна» или о «первом президенте за столько-то лет, который не начал войн». Или чтобы сравнивать, насколько современное поколение политиков отступило или, наоборот, соблюдает заветы отцов-основателей. А еще когда страна сталкивается с острым кризисом и важно вспомнить, что она делала в похожей ситуации много десятилетий назад.

Возможно, подобное отношение к истории объясняется тем, что США – государство по историческим меркам молодое и способность к «историческому мышлению» там еще не успела вызреть. А может, потому что Америка создавалась «с чистого листа» как экспериментальный проект: отцы-основатели были уверены, что рождают нечто ранее невиданное, уникальное, исключительное. Уроки истории и трагический опыт предыдущих республик, особенно Рима, усвоенные ими из трудов классиков, формировали осознание того, что «Америке отпущен испытательный срок», в течение которого она должна найти способы избежать аналогичной судьбы. Свою же миссию они видели следующим образом: сконструировать Америку таким образом, чтобы она как можно дольше держалась на плаву, пока потомки будут продолжать собственные экспериментальные поиски[8]. Российский историк-американист Иван Курилла[9] замечает, что Америка создавалась как «страна без прошлого», сразу устремленная в будущее: с претензией на универсальное наследие предыдущего опыта европейских государств, но на совершенно новых принципах[10].

История Соединенных Штатов как единого государства ведет начало с провозглашения независимости от Британии в 1776 году, однако история Америки как социально-культурного и политического явления началась гораздо раньше[11]. Но даже эти 250 лет, на протяжении которых Америка по-разному примерялась к вовлечению в дела мира и продвижению своих интересов, позволяют увидеть ключевые закономерности и движущие силы этого явления. Одна их часть может быть дистиллирована из анализа циклов американской истории. Вторая – из идейных школ американской политики.

Цикличность – важный атрибут исторического процесса. Она характеризуется сменой длинных волн в экономической и общественной жизни государства. Одни исследователи в основе смены этих волн видели экономические факторы – способы производства, динамику цен на товары и сырье, торговую политику и смену технологического уклада[12]. Другие – смену массовых настроений между приверженностью общезначимым ценностям и частным интересам. Третьи – переключения настроений от интровертных к экстравертным и связанной с этим переменчивости приоритетов[13]. Четвертые считают, что в основе длинных циклов американской политики лежат высокие периоды развития демократии, когда происходит расширение политических прав граждан и усиление их участия в государственном управлении[14]. Наконец, есть мнение, что подобная цикличность определяется ротацией жестких и мягких способов миссионерствования Америки во внешней политике, когда друг друга сменяют насильственное насаждение американских идеалов и культивирование определенного набора ценностей, закрепление норм и формирование институтов[15]. Все эти аналитические призмы не исключают друг друга. Напротив, каждая предлагает собственную объяснительную конструкцию происходящих в политике и обществе процессов, а все вместе они обеспечивают эффект полного погружения в явление под названием Америка.

В 1831 году Алексис де Токвиль, наследник известной аристократической семьи и будущий министр иностранных дел Франции, отправился в Новый Свет. Он стремился составить собственное представление об «идеальном демократическом устройстве», первым и полным воплощением которого ему виделись Соединенные Штаты. Французский интеллектуал прожил в Америке почти год, много ездил по стране и общался с местными жителями. Результатом этого опыта стал его двухтомник «Демократия в Америке» – настольная книга для всех, кто изучает историю и социологию США. В многообразии высказанных де Токвилем идей и наблюдений о жизни молодой Америки обращают на себя внимание те изменения в американском обществе, о которых автор пишет в первом и втором томах[16]. В первом он восхищенно рассуждает о гражданском активизме американцев и их ориентации на служение общественным интересам: «[Если бы американцы] были вынуждены заниматься лишь своими собственными делами, их жизнь наполовину потеряла бы смысл, казалась бы им пустой, и они чувствовали бы себя очень несчастными»[17]. Однако во втором томе французский мыслитель делает акцент на другом образе дамериканца – захваченного собственными, личными интересами: «[Американца] трудно заставить бросить свои дела и действовать в интересах будущего всего государства»[18].

Отмеченные де Токвилем векторы устремлений американцев побудили известного историка Артура Шлезингера – младшего сформулировать собственное видение, как он их назвал, «приливов» и «отливов» американской истории. Разделяя идею о маятниковом движении Америки от общественных интересов к частным и наоборот, природу такого движения Шлезингер видел в том, что долгие усилия по обслуживанию общественных интересов утомляют индивидов и общество: «Способность нации к выполнению политических обязательств, требующих от нее высокого напряжения, ограничена. Природа требует передышки. Люди неспособны более заставлять себя продолжать героические усилия. Они жаждут погрузиться в свои личные житейские дела. Издерганные постоянными боевыми призывами, истощенные непрерывной общенациональной активностью, разочарованные полученными результатами, они стремятся к освобождению от взятых обетов, передышке для отдыха и восстановления сил. Так сходят на нет публичные акции, страсти, идеализм и реформы. Общественные реформы передаются на попечение невидимой руки рынка»[19].

По мнению Шлезингера, ключевые вехи американской истории знаменовали окончание одного цикла и начало другого: политика Теодора Рузвельта и Вудро Вильсона в начале XX века, «Новый курс» Франклина Д. Рузвельта в 1930-х годах и «Справедливый курс» Гарри Трумэна, «Новые горизонты» Джона Кеннеди в 1960-х и «Великое общество» Линдона Джонсона сменялись Великой депрессией и президентством Дуайта Эйзенхауэра, а социальный подъем в 1960-х привел в конце 1970-х к неоконсервативной революции Рональда Рейгана[20].

Аналогичным образом Шлезингер выявлял циклы идеализма и прагматизма, [гражданского] активизма и консерватизма[21]. Каждый такой цикл формировал вектор и характер политического развития Америки на десятилетия вперед. В основе же всех циклов, по мнению историка, находился конфликт двух импульсов: прагматично-консервативного и идеалистско-реформистского. Эти импульсы сменяют друг друга, в результате чего периоды социальных и политических изменений в Америке чередуются с периодами консолидации и политической реакции[22].

Отечественные историки-американисты Владимир Печатнов и Владимир Согрин имеют похожее видение цикличности истории Америки. Они акцентируют внимание на важности «прорывных» периодов развития американской демократии, как правило, сопровождающихся массовыми движениями социального протеста, понуждающими политическую элиту к уступкам в проведении назревших реформ. Этот процесс обычно сопровождается значительной перегруппировкой электората и всей политической элиты в ходе «критических выборов». В результате возникает новая устойчивая коалиция большинства, которая определяет вектор социально-экономического и политического развития страны на годы вперед. Таким образом, имеющиеся противоречия между новой повесткой и отжившей политикой снимаются не посредством радикальных насильственных потрясений, а через процесс выборов и проведение реформ – процесс, который некоторые американские политологи даже называют «функциональным эквивалентом революций»[23].

Еще один историк и политолог, американец Франк Клингберг, впервые представил в 1952 году свою теорию «реалистического идеализма» (realistic idealism). Он назвал ее «теоретической ориентацией» поведения США в мире и на ее основе выдвинул гипотезу трех больших циклов американской политики[24].

Первый – Клингберг называл его «циклом активности» – рассматривает внешнюю политику США через диаду «ритмов настроений» (интроверсия и экстраверсия). Анализируя события американской истории и решения конкретных администраций, историк приходит к выводу, что у Америки периодически случается ритм «интровертного настроения», когда страна отчуждается от участия в международной жизни. Этот период длится в среднем 21 год, затем его сменяет ритм «экстравертного настроения», когда Америка, напротив, чрезвычайно увлечена происходящим за пределами ее границ. Он длится чуть дольше, 27 лет.

Клингберг также подсчитал, что к середине 1990-х годов США в своей истории столкнулись с пятью ключевыми вызовами своей свободе и процветанию: «британская тирания и европейское вмешательство» (конец XVIII – начало XIX века), индустриализация и экономическая модернизация (конец XIX – начало XX века), угрозы со стороны фашизма и коммунизма (первая половина XX века), запущенная войной во Вьетнаме социальная нестабильность в самой Америке (вторая половина XX века). Каждый из этих вызовов, по его мнению, зарождался при начале «интровертной» фазы, а его разрешение приходилось уже на «экстравертную»: доктрина Монро, Гражданская война, Первая мировая война, разрядка с Советским Союзом и исчезновение главного противника с политической карты мира.

Второй цикл – «культурно-политическое развитие»[25]. На этом уровне ритмы более продолжительные, и пока в истории Америки их было всего два: первый длился с 1729 по 1871 год, второй, по мнению автора, начался с 1871-го и должен был окончиться где-то в 2014 году. Этот второй цикл включает три периода, соответствующих гегелевской интерпретации мировой истории[26]. Первый – рационалистический «период Просвещения», когда Америка развивала новые идеи: «демократический национализм» в 1729–1776 годах и сочетание «демократического интернационализма, индустриализации и социального обеспечения» в 1871–1918 годах. Второй период – реалистическая борьба между конкурирующими идеологиями: революционеры против «старого режима» в 1776–1824 годах и демократии против фашизма/коммунизма в 1917–1967 годах. Третий период – идеалистическая консолидация победившей идеологии: образование демократических национальных государств в 1824–1871 годах и «мировой интернационализм» с растущей зависимостью от международных институтов в 1967–2014 годах.

Третью орбиту циклов, по которой американская история вращается одновременно с двумя предыдущими, Клингберг назвал «внутренним политическим циклом». Он состоит из двух компонентов. Первый – цикл сменяемости либерализма – консерватизма. Как и у Шлезингера, этот цикл повторялся в американской истории каждые 30 лет в период с 1765 до 1900 года и каждые 15 лет в XX веке. По этой логике, начавшаяся в конце 1980-х – начале 1990-х либеральная фаза уступила консервативной. Второй компонент – цикл «свобода – союз», совпадающий, по логике Клингберга, с циклом «интроверсия – экстраверсия». Так, в период «интроверсии» приоритетом становится обеспечение индивидуальной безопасности и прав, что является отличительной чертой цикла «свобода». В «экстравертный» же период акцент смещается на более тесное сотрудничество и формирование международных организаций, что укладывается в принципы цикла «союз».

В начале 1990-х еще один свежий взгляд на цикличность американской истории предложили популяризаторы истории Уильям Штраус и Нейл Хоув[27]. Изучая различные поколения американцев, которых они определяли как «людей определенной возрастной группы, выросших в одинаковых исторических условиях и имеющих схожий набор ценностей и убеждений», Штраус и Хоув пришли к выводу о повторяющихся моделях поведения в истории США (и вообще всей человеческой цивилизации) при смене поколений[28]. Согласно их теории, история состоит из циклов продолжительностью в 80–100 лет, каждый из которых, в свою очередь, состоит из четырех периодов («превращений») по 20–22 года: подъем, пробуждение, спад, кризис.

Период подъема наступает после очередного кризиса: институты укрепляются, общество в основной массе переходит от индивидуализма к достижению целей совместными усилиями. Хуже всего в этом периоде тем, кто не включился в это общественное движение, но вынужден мириться с установленными для всех правилами. Примером подъема в США, по мнению Штрауса и Хоува, можно считать временной отрезок после Второй мировой войны, который закончился убийством Джона Ф. Кеннеди в ноябре 1963 года.

Второе «превращение» – пробуждение – период, когда индивидуальные свободы берут реванш у общественных институтов. Достигнув сытости в период подъема, граждане начинают тяготиться дисциплиной и государственным контролем и стремятся вернуть себе индивидуальность. Очевидным примером этого периода является т. н. революция сознания в США со второй половины 1960-х до начала второго президентского срока Рональда Рейгана в 1984-м.

За пробуждением, согласно теории Штрауса – Хоува, следует спад. Общество разобщено и не демонстрирует настроя на совместное спасение нации, повсюду наблюдается триумф индивидуализма. На момент изложения своей теории в середине 1990-х авторы полагали, что Америка пребывает именно в таком состоянии с конца 1980-х и что оно продлится до конца 2000-х.

Наконец, четвертый период – кризис. Бедственное состояние институтов приводит к их окончательной деградации, но одновременно дает шанс на их обновление «для выживания нации»[29]. Власти тоже получают необходимую встряску, граждане начинают воспринимать себя как членов более крупной группы, а культура меняется (и ее меняют) в интересах служения обществу – начинается новый подъем. Так, период кризиса, начавшийся в Америке с краха биржи в 1929 году, завершился успешным для США окончанием Второй мировой войны.

Каждое из четырех «превращений» задает новое настроение и тип поведения, которые Штраус и Хоув назвали «сезонами истории» и уподобляли временам года. Всего по этой методе они выявили 26 «превращений» за семь циклов англо-американской истории с 1435 года до второй половины 1990-х.

Конструкт Штрауса – Хоува был скорее творческой, чем научной теорией, хотя сами авторы вдохновлялись идеями цикличности истории – длинными циклами войны Арнольда Тойнби и Куинси Райта и экономики Николая Кондратьева, двухчастными циклами политики Артура Шлезингера – младшего и (геополитическими) циклами лидерства в мировой политике Джорджа Модельски.

Теория Штрауса – Хоува, в свою очередь, подвигла современного футуролога Питера Лейдена на разработку собственного креативного подхода к американской истории. Он опирается на анализ все тех же длинных – в среднем около 80 лет – циклов, в основе которых видит технологические сдвиги. Политические потрясения важны, но они выступают скорее одновременно фоном и «ставкой в игре». По мнению Лейдена, происходящее в Америке сегодня по своей значимости и «преобразующему эффекту» напоминает события Войны за независимость (1775–1783), Гражданской войны (1861–1865), а также периода Великой депрессии и окончания Второй мировой войны (1929–1945) – между этими вехами проходило как раз по восемь десятилетий. В каждом из этих периодов старые системы, долгое время служившие Америке, начинали деградировать и требовали «реновации», а в обществе обострялись дискуссии о моделях будущего развития страны. Все это могло длиться до четверти века. Но одновременно с этим зарождались основы нового роста, вызванного прежде всего появлением новых технологий. А эти технологии, по цепочке, стимулировали преобразования в экономике и общественном устройстве.

Благодаря этой объяснительной конструкции происходящее сегодня в США не представляется Лейдену чем-то катастрофическим. Он считает, что несмотря на отсутствие у Дональда Трампа «внятного плана по строительству чего-то нового» страна находится в начале 25-летнего цикла подъема, обещающего экономический рост и новую эпоху изобилия. Три предыдущих «перерождения» Америки были во многом стимулированы тремя крупными технологическими прорывами: промышленная революция на основе механизации и использования водной энергии при Джордже Вашингтоне; эпоха паровых двигателей и железных дорог во времена Авраама Линкольна[30]; развитие нефтяной промышленности, автомобилей и массового производства при Франклине Д. Рузвельте. Теперь, считает Лейден, сохранить мировое доминирование (и даже больше – «переизобрести американскую цивилизацию») позволят три ключевые технологии: искусственный интеллект («открывает эпоху разумных машин» и позволяет людям делать то, что раньше бы казалось «чистой магией»), технологии чистой энергии (переход от энергетики на ископаемом топливе к энергетике, производимой «технологическими средствами») и биоинженерия (революционные способы создания и модификации живых существ).

Оптимизм футуролога, возможно, не лишен смысла. Однако он признает, что развитие «американской цивилизации» в ее нынешнем виде стало возможным благодаря шести системным изобретениям эпохи Просвещения (1680–1800): механические машины, энергия угля, индустриальное производство, финансовый капитализм, национальные государства и представительная демократия. Иными словами, лишь часть из основ Америки была связана с технологиями, в то время как другие части – с устройством экономики и политического управления. Фокусируясь на технологиях как спасательном круге для «американской цивилизации», Лейден, кажется, упускает из виду, насколько сами американцы отошли от веры в собственные идеалы и своих же стандартов в государственном управлении.

Схематизация циклов американской истории помогает понять, из чего сложена американская действительность и что с ней будет дальше. Но есть и другой способ вывести «теорию Америки». Яркий интеллектуал современности и ярый сторонник трансатлантизма Уолтер Рассел Мид полагает, что для этого нужно выделить идейные школы американской политики. По этой части он предложил, пожалуй, самую обсуждаемую классификацию таких «школ-традиций»: гамильтонианцы, джефферсонианцы, джексонианцы и вильсонианцы[31].

Гамильтонианцы, говорит У. Р. Мид, рассматривают мир как один большой рынок и главной целью международной политики Америки видят укрепление ее позиций на этом рынке. Они со скепсисом смотрят на способности человека к совершенствованию и не сильно верят в то, что можно хоть как-то улучшить его природу. Но когда речь заходит о развитии торговли, поддерживающих ее институтов, правил и выгодах, которые можно из этого извлечь, гамильтонианцы становятся оптимистами. Для них бизнес – это одновременно и смысл внешней политики государства, и источник таких «сопутствующих выгод», как мир и стабильность.

Вторая школа-традиция, джефферсонианская, появилась примерно в одно время с гамильтоновской школой – как оппозиция ей. Джефферсонианцы убеждены: сердце американской политики – демократия как самостоятельное явление, а не как побочный продукт торговых отношений между странами. В отличие от гамильтонианцев, сторонники джефферсонианской школы верят в совершенствование личности и не верят в институты (особенно торговые), полагая их «развратителями человеческих добродетелей». Из-за этого убеждения джефферсонианцы не питают энтузиазма к развитию отношений с другими, считают, что важнее возделывать собственный «демократический сад», да и вообще ставят внутренние интересы страны выше международных. Сам Мид называет их «националистами», но в свое время такой подход джефферсонианцев прозвали «изоляционистским».

Джексонианцы также ориентированы на внутреннее развитие. При этом именно они стали идейными вдохновителями некоторых наиболее жестких позиций Америки по внешнеполитическим сюжетам. Джефферсонианцы склонялись к элитарности, верили, что демократия «передается сверху». Джексонианцы же – популисты и считают, что демократия «исходит от самого народа»[32]. В отличие от «робкого национализма» джефферсонианцев джексонианцы демонстрируют национализм воинственный, «легко возмущающийся». Они щепетильны в вопросах чести, мало беспокоятся об ущемлении прав иностранцев и «других низших сословий», не подпадающих под действие закона. Джексонианцы самые боевитые из всех четырех школ: они последовательно поддерживали расходы на оборону и не уклонялись от применения военной силы. Их цель в политике – победа Америки, защита ее чести и интересов, а не спасение мира.

Наконец, четвертая школа – вильсонианская. Подобно джефферсонианцам, высшей ценностью вильсонианцы полагали демократию. Но, в отличие от первых, считали, что именно дефицит контактов с внешним миром, а не их развитие, ослабит демократию внутри страны. Они не разделяли «националистического эгоизма» джексонианцев и верили, что создание мирового либерального порядка будет в интересах Америки. Однако, в отличие от гамильтонианцев, вильсонианцы считали, что такой порядок должен строиться не с позиций торговли и экономики, а с позиций ценностей. Таким образом, чтобы сделать самой себе хорошо, Америка должна была «спасать мир» – в этом и заключается вильсонианское представление миссии страны.

Резюмируя эти идейно-политические хитросплетения: гамильтонианцы и вильсонианцы – это, соответственно, консервативные и либеральные интернационалисты, а джексонианцы и джефферсонианцы – консервативные и либеральные националисты. Если посмотреть на эту схему под другим углом, то получится, что гамильтонианцы и джексонианцы – это «ястребы»-интернационалисты и националисты соответственно, а вильсонианцы и джефферсонианцы – «голуби»-интернационалисты и националисты[33][34].

Сам автор этой оригинальной «таксономии» считает, что политика Трампа ближе всего к джексонианской школе[35]. Однако любой, даже не очень внимательно отслеживающий события в США, может обнаружить в ней и признаки трех других. Подобно гамильтонианцам, Трамп видит торговлю едва ли не главным смыслом внешней политики страны, хотя и понимает формулу успеха торговой политики немного иначе, чем представители этой школы. Демократия не является главным предметом беспокойства Трампа, как это водилось у джефферсонианцев, но в его попытках сфокусироваться на «собственном доме» и отстраниться от токсичных международных сюжетов просматриваются нотки изоляционизма. Спасение остального мира тоже вряд ли входит в планы республиканской администрации, стремящейся из всего извлечь своекорыстие. Однако попытки представить Америку лидером и защитником нового правоконсервативного движения имеют целью мобилизовать аналогичные идейные течения в политике других стран для борьбы с леволиберальной идеологией.

Предложенная У. Р. Мидом классификация неидеальна. Она излишне упрощает некоторые сюжеты и не лишена идеологической заданности: Мид очень не любит Трампа, поэтому республиканцы для него – «ястребы», а демократы – «голуби». Но такая схематизация полезна для понимания системы координат Америки политической. Обращает на себя внимание и тот факт, что три из четырех указанных У. Р. Мидом традиции сформировались в США до XX века. По этой логике, все, что происходит с Америкой сегодня и может происходить завтра, страна уже переживала, а мир уже видел. Просто сегодня новое поколение землян смотрит ремейки американской истории в исполнении нового поколения американцев – отсюда первые удивляются «беспрецедентности» происходящего, а вторые «изобретают велосипед», с которого уже падали. И все же «история не повторяется, но рифмуется». А значит, то, что мы наблюдаем, – пока только эскиз портрета будущего Америки, завершить который предстоит современникам.

8 ноября 2016 года в редакции газеты «Нью-Йорк таймс» царила странная атмосфера. Привычная для цитадели американской прессы шумная суета начала затихать около 11 часов вечера. Лица сотрудников издания выражали сперва недоумение, а потом шок: кандидат от республиканцев Дональд Трамп неожиданно выиграл у своего оппонента из стана демократов Хиллари Клинтон два ключевых «колеблющихся» штата[36] – Огайо и Флориду. Спустя еще полтора часа посчитали результаты выборов в двух других ключевых штатах, Северной Каролине и Пенсильвании, – там тоже победил Трамп. Масштабы происходящего первым осознал один из ведущих колумнистов газеты, лауреат Нобелевской премии по экономике Пол Кругман: «Мы пока не знаем, кто выиграет всех выборщиков, хотя, пока я пишу эти строки, кажется – кошмарно и невероятно, – что все шансы на стороне Дональда Трампа. Но что мы точно знаем, так это то, что люди вроде меня, а также большинство читателей „Нью-Йорк таймс“ на самом деле не понимают страну, в которой они живут»[37].

За 33 года до этого аналогичную фразу произнес генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Андропов. 15 июня 1983 года, выступая на Пленуме ЦК, посвященном проекту новой программы партии и идеологическим вопросам, он проницательно заметил: «Мы еще не изучили в должной степени то общество, в котором живем и трудимся».

Удивительное совпадение рефлексий американского экономиста и советского руководителя о (не)понимании собственной страны и населяющих ее граждан показательно. Империи начинают угасать, как только их жители теряют веру в силу движущих этими империями идей, а их правители перестают это замечать и адекватно реагировать. Возможно, в том числе по этой причине многие сегодня сравнивают Соединенные Штаты с поздним СССР: доминирующая идеология утрачивает былую привлекательность, сила империи подвергается испытанию, правители конвульсивно пытаются перезагрузить систему.

В 2016 году правящие элиты недооценивали то, насколько население разочаровано кризисом идеи «обещания Америки»[38]. Они предпочитали убеждать себя в неминуемой победе Хиллари Клинтон, якобы лидировавшей по всем соцопросам. За несколько дней до дня голосования Клинтон с характерным для истеблишмента высокомерием назвала сторонников Трампа «горсткой ничтожеств» (basket of deplorables). В день выборов «обанкротившееся, депрессивное и выживающее население» штатов Среднего Запада наказало политический Вашингтон за подобное пренебрежение – этот феномен назовут «Брекзитом ржавого пояса»[39] и восстанием «стесняющихся трампистов»[40].

Трамп уловил эмоцию гнева, которая управляла умонастроениями миллионов американцев, и сумел конвертировать ее сперва в собственные избирательные возможности, затем в политическую власть, а потом и вовсе «наградил» собственным именем движение, которое зрело в недрах американского общества еще раньше, чем сам он появился на авансцене. Сегодня критики трампизма говорят, что это движение рушит все устои, на которых строилась Америка. Убеждают, что оно несет угрозу конституционному порядку, поскольку стремится превратить Америку, «исключительную и великую демократию», в худшем случае в рядовую автократию, в лучшем – в «обычную» державу. Трамписты парируют: новый «правый бунт» в американской политике появился как реакция на прогрессистов времен Обамы, подорвавших политико-правовые устои Америки и расшатавших ее морально-ценностные скрепы. Прогрессисты на это ответят, что их собственное появление стало реакцией на восемь лет чудовищного правления неоконов Дж. Буша – младшего, втянувшего Америку в две крупные войны и приведшего страну к финансовому кризису. Даже если так, сегодняшние правые пытаются переиграть «длинные последствия» политики своих предшественников – и республиканца Буша, и демократов Обамы и Байдена.

Но это сейчас. К моменту же, когда в большой американской политике появился Трамп, недовольство национальными элитами закипало во многих странах. Причин тому было несколько: переход на новый технологический уклад создавал запрос на новую модель распределения общественных благ, предложить которую большинство правительств не могли (или не знали как); рост количества «лишних людей» укреплял разочарование в глобализации и традиционных идеологиях и стимулировал подъем одновременно крайне левых и крайне правых сил. Все вместе это формировало запрос на подлинность, аутентичность. Простые слагаемые привлекательности Трампа – акцент на недоверии элитам, опора на народную мудрость и житейский опыт, отказ от политкорректности, оперирование образом врага – работали. Нью-йоркский плейбой и миллионер Трамп был далек от простого народа, но народу нравился: «Как можно заявлять, что он распространяет дезинформацию, если он говорит именно то, что я думаю?» – до сих пор говорят его сторонники.

Став президентом, Дональд Трамп решительно взялся за отделение зерен «старой доброй Америки» от плевел «глубинного государства»[41]. Представителям последнего это не понравилось, и в итоге весь первый президентский срок Трампа стал периодом неустанной борьбы с тем, что сам он назвал «вашингтонским болотом». Постоянные утечки информации из администрации провоцировали скандалы и отставки, а бурная молодость Трампа позволяла оппозиционным журналистам все время извлекать из шкафов его прошлого какие-то скелеты, увлекая президента в утомительные судебные тяжбы. Через все это красной нитью проходила эпопея с «российским вмешательством» и расследованием спецпрокурора Роберта Мюллера. В конечном счете весь этот бедлам вылился в импичмент. К отставке президента это не привело, но «индустрия впечатлений», в которую превратилась внутренняя политика США, держала страну в постоянной нервотрепке.

Даже на этом фоне Трамп смотрелся неплохо: за год до выборов 2020 года агрегатор соцопросов показывал его отрыв от нового демократического соперника, Джо Байдена, на уровне 2,3 %[42]. Издание «Уолл-стрит джорнал» фиксировало еще больший разрыв: 47 % у Трампа против 43 % у Байдена[43]. Команда демократа не унывала. Один из предвыборных лозунгов демократов – «Наши лучшие дни еще впереди» – был призван вселять в избирателя оптимизм. Трамп над этим насмехался: повестка обновления и светлого будущего из уст 77-летнего профессионального политика с признаками когнитивных расстройств – это оксюморон. Его собственный лозунг того времени: «Покупай американское, нанимай американцев и так поддержишь величие страны». Незамысловатый, но одинаково понятный и рабочий как для крупных промышленников, так и для синих воротничков. Демократы парировали: при Трампе Америка становится не более великой, а более разделенной.

Весной и летом 2020 года все резко изменилось. Сперва США столкнулись с коронакризисом, а затем по всей стране прокатились протесты движения Black Lives Matter (BLM) – дословно «Жизни черных важны». Оба явления сильно ударили по перспективам Трампа на переизбрание. Изможденный американский избиратель уже не скрывал в опросах накопившегося раздражения обеими партиями, и в ноябре эксперимент с Трампом во главе государства был признан неудачным – выборы 2020 года он проиграл.

В январе 2021 года во главе изрядно деградировавшей к тому моменту политической системы встал Джо Байден – человек опытный, но к моменту своего избрания физически слабый и политически утомленный. История знает немало примеров того, как человек приходил к успеху, оказавшись в нужное время в нужном месте. У Байдена ситуация была скорее противоположная: он стал президентом не в то время в Америке и не в том месте своей биографии. До победы над Трампом Байден дважды баллотировался в президенты – в кампаниях 1988 и 2008 годов. Оба раза получить партийную номинацию ему не позволили свои же.

В первый раз – тогда Байдену было 46 – конкуренты раскрутили «дело о плагиате»: Байден действительно заимствовал речь одного британского лейбориста для своего заключительного выступления на партийных дебатах. Во второй раз шансов победить Барака Обаму и Хиллари Клинтон у 66-летнего классического политика не было вовсе: в Америке конца нулевых уже был запрос на лидера другой формации. Но за годы правления Обамы и Трампа демократы так и не сумели найти в своих рядах нового яркого политика, а позволить взбалмошному республиканцу переизбраться было никак нельзя. Пришлось раскручивать то, что было под рукой. Так в 2020 году Джо Байден, наконец, добрался до желанного политического олимпа.

Почти сразу заговорили о том, что Байден – всего лишь временщик и будет греть кресло для вице-президента Камалы Харрис. Сама Харрис, протеже клана Клинтонов, должна была за это время поднатореть в большой политике и в 2024 году стать первой чернокожей женщиной – кандидатом в президенты. Впрочем, тогда, в 2020-м, для демократов важнее было другое: четырехлетнее правление Трампа, казавшееся им сбоем системы, закончилось, а избрание Байдена символизировало возвращение к базовым настройкам.

В отличие от Трампа Байден не хотел ломать систему. Напротив, будучи одним из ее творцов, он желал дальнейшего развития США и остального мира в той парадигме однополярного доминирования, которую он сам помогал прокладывать с тех пор, как пришел в сенат в 1970-х. Однако к моменту прихода Байдена в Белый дом в США сложились предпосылки системного кризиса, которые было невозможно игнорировать.

В первый же месяц президентства Байдена американская государственность испытала сразу три шока. Во-первых, не смирившись с поражением Трампа и будучи уверенными в том, что выборы у них попросту украли[44], сторонники республиканского президента собрались у стен конгресса. Стихийный митинг был сперва мирным, хоть и бурным, но затем некоторые протестующие решили проникнуть внутрь здания. В ходе этого события 5 человек погибли, многие, включая 174 полицейских, получили ранения разной степени тяжести. Причиненный ущерб, согласно официальным данным, составил 2,7 млн долл. Итоги «январского похода» сторонников Трампа на конгресс заставили политиков и интеллектуальное сообщество всерьез заговорить о кризисе свободы политической системы.

Во-вторых, последовавшие за этим чистки социальных сетей и техноплатформ от «бунтовщиков», включая самого Трампа, спровоцировали острую полемику вокруг кризиса свободы слова. В-третьих, внезапно разгорелось противостояние хедж-фондов Уолл-стрит с инвесторами – пользователями форума Reddit. На протяжении нескольких недель этот конфликт сотрясал американский фондовый рынок и обанкротил немало компаний на миллиарды долларов. Это событие запустило широкую дискуссию о кризисе свободы рынка.

В 2023 году к трем кризисам свободы добавился четвертый – кризис легитимности судебной системы. Оказываясь в Белом доме, демократические и республиканские президенты не упускают возможности изменить расклад сил в Верховном суде в свою пользу, продвигая на пожизненные должности идеологически близких для каждой партии судей. Такое случается нечасто и в остальное время не влияет на (уважительное) отношение граждан к главному судебному органу государства. Но опрос, проведенный осенью 2023 года Институтом Гэллапа[45], показал, что за 30 лет доверие к одному из главных институтов Америки снизилось почти в два раза – с 80 % при Билле Клинтоне до 41 % при Джо Байдене[46]. Главная причина: многие американцы начали думать, что и этот институт все больше политизируется и не является беспристрастным[47].

Все эти обстоятельства ударили по фундаментальным принципам, на которых базируется американское государство и продвигаемые США модели развития[48]. Это важно, учитывая, что в мире мало кто так верит в силу своих институтов и эффективность собственной политической системы, как американцы.

При Байдене конфликт и поляризация продолжили развиваться в четырех измерениях – между партиями, внутри партий, внутри общества (по социальным, экономическим и расово-этническим линиям) и между обществом и властью. В каждом из этих измерений успели сложиться собственные особенности.

Первая такая особенность касалась изменившегося характера противостояния демократов и республиканцев. В самом отличии политических приоритетов «слонов» и «ослов»[49] нет ничего необычного. Исторически представители обеих партий опираются на разные группы интересов в бизнесе и промышленности и ориентированы на разные группы электората[50]. Эти различия связаны также с идеологическим разномыслием внутри Америки. Но с начала 1970-х годов обе партии стали все больше смещаться от своего идеологического центра к краям и тем самым все больше отдаляться друг от друга. При этом республиканцы отодвинулись вправо больше, чем демократы влево. Усиление этой тенденции началось в 1990-х при Б. Клинтоне, закрепилось при Дж. Буше – младшем, обострилось в президентство Б. Обамы и дошло до крайних форм в период первого правления Д. Трампа[51].

В этом смысле справедливо говорить даже не о двух Америках, а о четырех: крайне правые, правоцентристы, левоцентристы и крайне левые. Ослабление центра в обеих партиях спровоцировало большую идеологическую сплоченность краев и дальнейшую эрозию общепартийной повестки. Партийный центр традиционно был пространством, где конфликт взглядов и политик разных течений внутри партии хоть как-то сглаживался. Теперь готовность договариваться с однопартийцами по сложным вопросам сменилась стремлением краев продавить собственное видение и варианты решения проблемы. Тем более что делать это стало проще, так как сторонников крайних взглядов стало численно больше, чем умеренных[52].

Помимо внутриполитических сюжетов, внутрипартийная поляризация затронула и ключевые вопросы внешней политики, например роль Америки в мире и отношения с Израилем и Украиной. В частности, поддержка Палестины прогрессистским крылом демократов[53] больше не позволяет Демократической партии солидаризироваться с Израилем, как в былые годы. Это, в свою очередь, размывает общую идею преемственности двухпартийной поддержки Государства Израиль – один из ключевых принципов политики США на Ближнем Востоке. Со своей стороны, новые правые у республиканцев выступают за более сдержанную внешнюю политику и резко высказываются против продолжения содействия Украине в объемах, заданных администрацией Дж. Байдена. Меж тем остальные республиканцы склонны придерживаться более традиционного подхода и готовы помогать противникам Москвы всеми доступными средствами.

Вторая особенность «Америки разделенной» связана с тем, что избиратели стали еще крепче держаться за взгляды, которые традиционно отстаивает их партия. Например, демократы укрепились в поддержке абортов с 68 % в 2008 году до 89 % в 2023-м[54] и изменили свое мнение по вопросам миграции. В 1998 году 58 % демократов признавали массовую иммиграцию «важной угрозой национальной безопасности США», а в 2022-м их было лишь 18 %. Республиканцы в том же опросе показывают обратную динамику: от 56 % в 1998 году до 70 % в 2022-м[55]. С другой стороны, консерваторы довольны тем, как защищаются их права на владение оружием: если в середине 1990-х претензии к эффективности оружейного законодательства были у 48 % сторонников консерваторов, то в настоящий момент недовольны только 22 %.

Третье – меняется облик партий в конгрессе. В нынешнем составе палаты представителей половина конгрессменов-республиканцев – выходцы из южных штатов (раньше доминировали северяне), а почти половина демократов – чернокожие, латиноамериканцы или азиаты. Десять лет назад 48 % республиканцев идентифицировали себя как «белые без высшего образования», сегодня их доля в партии выросла до 62 %[56]. За этот же период выросло и число сторонников демократов, обозначающих свои взгляды как либеральные и крайне либеральные: соответственно с 43 и 19 % в 2012 году до 55 и 29 % в 2022 году. В целом за последние 50 лет конгресс, как и Верховный суд, стал более консервативным[57]. В обществе за это же время сложилась противоположная тенденция. Исследование Нью-Йоркского университета в декабре 2021 года[58] пришло к выводу, что отношения и поведение американцев за последние пять десятилетий стали «более либеральными», а с 1990-х годов они приобрели «ярко выраженный либеральный уклон»[59].

Четвертое важное обстоятельство – помимо поляризации в ее традиционном понимании как несогласия политических элит по политическим вопросам (ее можно назвать идеологической поляризацией), в политике и обществе нарастает аффективная, или эмоциональная, поляризация[60]. Проще говоря, это ситуация, когда ваш идеологический оппонент вас просто бесит. Чем выше уровень такой поляризации, тем менее легитимным выглядит представитель другой партии. В середине президентства Байдена опросы фиксировали среди республиканцев и демократов взаимное враждебное восприятие. Причем 62 % республиканцев и 54 % демократов придерживаются «крайне негативного» мнения в отношении друг друга.

Другая сторона т. н. аффективной поляризации – уровень поддержки президента партией в оппозиции. Если деятельность Барака Обамы одобряли 14 % республиканцев, то за время работы двух последних администраций уровень одобрения деятельности президента оппонентами опустился до 6 % для Трампа и 7 % для Байдена[61]. В эту борьбу активно включаются и простые избиратели, и крупные партийные спонсоры. В частности, иски против Трампа не только не вывели его из игры, но даже повысили его рейтинг среди остальных республиканцев[62] и стимулировали приток пожертвований на его кампанию[63]. Причина простая: его сторонники рассматривали эти средства как собственный вклад в борьбу против демократов.

Аффективная поляризация напрямую влияет на то, как люди общаются между собой в повседневной жизни, на работе и в социальных сетях: проще вовсе не взаимодействовать или забанить коллегу или соседа, который разделяет отличное от твоего мнение, чем кому-то что-то доказывать. Таким образом, формируется все больше «идеологических пузырей», которые, в свою очередь, усиливают политический и социальный разрыв[64]. Круг замыкается[65].

Наконец, пятая особенность внутриполитического раскола Америки заключается в том, что партии и отдельные кандидаты перестали предлагать что-то новое и позитивное. Достаточно – хотя это тоже нужно уметь – правильно продать себя избирателю в качестве антитезы оппонентов. Поэтому в электоральном плане значительную роль стала играть негативная повестка и антирейтинги. Так, в ответе на вопрос «почему вы голосуете за Байдена?» 56 % респондентов отвечали просто: потому что он «не Трамп»[66].

Эта нарастающая тенденция отрицательно сказывается на традиционно сильном для Америки институте преемственности. Первичной задачей другой партии или президента становится отмена ключевых политических решений предшественника. Сами же президенты, стараясь добиться максимально быстрого результата в сжатые сроки и уклониться от затяжных баталий в конгрессе, полагаются на исполнительные указы, которые не требуют одобрения конгрессменов. Тот факт, что большинство таких указов отменяются следующим президентом в первые же 48 часов, мало заботят руководителей. Адаптация всей политической жизни под избирательный цикл настраивает на то, что важнее здесь и сейчас.

Таким образом, к 2024 году политический процесс в Америке стал еще более неуклюжим, общество – разделенным, а решения администрации Дж. Байдена – не просто односторонними, а намеренно исключающими точки пересечения с идеологическими оппонентами как внутри Америки, так и на международной арене. В этих условиях случилось, казалось бы, невероятное: президентом Америки снова стал Дональд Трамп.

«Вот как это заканчивается. Финалом президентства Дональда Трампа, с самого начала основанного на гневе, распрях и конспирологических измышлениях, стал штурм Капитолия разъяренной толпой, которую науськал проигравший лидер, цепляющийся за власть. Будто Америка – это всего лишь еще одна авторитарная страна»[67].

Этими словами передовица «Нью-Йорк таймс» от 7 января 2021 года подводила, как тогда казалось, итог правления первого президентства Трампа на следующий день после «похода на конгресс» его сторонников. Вашингтонский истеблишмент был встревожен, но смотрел в будущее с оптимизмом: после того как Трамп четыре года «квартировал» в Белом доме, предстоял капитальный ремонт всей страны.

Если бы тогда, в январе 2021 года, кто-то рискнул предположить, что Трамп триумфально вернется, этого человека в лучшем случае засмеяли бы. Трампизм казался яркой, но короткой главой американской истории. Альянс демократов, центристов-республиканцев, мейнстримных медиа и соцсетей рассчитывал быстро вымарать имя Дональда Трампа из этой летописи и поскорее перевернуть страницу. Но вышло все совершенно иначе.

За видимой неловкостью, которую демократы испытывали за Байдена (то скажет что-то не то, то упадет не там, то полезет кого-то нюхать или жать руку воображаемому другу), скрывалось умеренное удовлетворение элиты восстановленным статус-кво. Джо Байден был фигурой, удобной для большинства игроков американской большой политики: военно-промышленный комплекс, считающийся оплотом республиканцев, богател на украинском конфликте; IT-корпорации прекрасно встраивались в техно-геополитическое противостояние с Китаем; производители углеводородов, опасавшиеся, что «зеленая повестка» Байдена создаст им проблемы, на фоне переориентации энергорынка Европы чувствовали себя вполне уверенно. Возможно, не в полной мере были удовлетворены Джо Байденом однопартийцы с левого края политического спектра, но в целом и у них при нем дела шли неплохо и по части экономических инициатив, и с точки зрения социальной инженерии. Однако стать президентом для всей Америки, а не только для своих, Байден так и не сумел.

«Возьмите пять худших президентов в американской истории, сложите их вместе, и суммарный ущерб от их президентства все равно будет меньше того, что причинил нашей стране Джо Байден», – так Дональд Трамп отреагировал на новость о выдвижении Байдена и Харрис кандидатами от Демократической партии на президентских выборах в 2024 году.

По мере приближения к главному событию, дню выборов 5 ноября, скрывать состояние своего президента становилось для окружения Байдена все сложнее. Тащить этот чемодан без ручки было вдвойне тяжело на фоне того, что Трамп все быстрее разгонял свою избирательную кампанию. Последней каплей стали провальные для Байдена дебаты с Трампом. Неловкие попытки администрации сделать вид, что так и должно быть, вскоре сменились заявлениями даже самых лояльных Байдену людей: «Джо надо убирать». Дистанция от «президент в порядке, рукопожатие крепкое» до «я устал, я ухожу» оказалась короче, чем можно было ожидать. Слишком много было поставлено на кон, и соблюдать политес было просто некогда. Демократам снова не хватило четырех лет, чтобы отобрать более конкурентную альтернативу. Пришедшая на замену Джо Байдену Камала Харрис не сумела в короткие сроки предложить избирателю более убедительную, чем у Трампа, повестку. Выбранная ее политтехнологами «кампания радости» с каждым днем все больше удручала. В итоге разгром 312 на 226 голосов выборщиков, и Трамп добавил к 45-му «титул» 47-го президента США.

«Победителя от неудачника отличает лишь то, как человек реагирует на новые повороты судьбы», – сказал как-то Трамп. Умение справляться с кризисами – одна из сильных черт его характера. Она не раз выручала его, учитывая, что вся личная жизнь Трампа, как и профессиональная биография, – путешествие от одного кризиса к другому: три брака, шесть банкротств, десятки обвинений в домогательствах и спекуляций о внебрачных связях, сотни эпатажных выходок и судебных разбирательств. И это не считая большого расследования ФБР, двух импичментов, нескольких крупных международных кризисов и бесчисленных нападок со стороны СМИ и конгресса. Но все три брака по-своему оказались удачными, каждый принес ему детей – их у Трампа пятеро, все при деле, и все – гордость родителя; ни один судебный иск так и не обернулся тюремным сроком; эпатаж способствовал повышению узнаваемости бренда Trump – в ноябре 2024 года агентство «Блумберг» оценивало состояние Трампа в 6,32 млрд долл.; а импичменты и давление не помешали ему переизбраться с лучшим для республиканского кандидата со времен Рональда Рейгана результатом.

«Успех приходит от переживания поражений, а не от запоминания правильных ответов», – писал Трамп в книге «Дар Мидаса», одной из более чем десятка работ за его авторством. Некоторые полагают, что подобной стойкости Трампа способствует его запредельная самоуверенность, граничащая с нарциссизмом. Сам же Трамп считает это качество важной слагаемой его успеха: «Покажите мне человека без эго, и я покажу вам, как выглядит неудачник».

Говорят ли эти особенности характера в пользу Трампа или против него, но за четыре года после поражения от Джо Байдена Трамп сумел удержаться на плаву, и даже заметно усилить свои позиции. Для миллионов простых американцев его судьба – это столь любимая ими история успеха, повесть об упорстве, борьбе и заслуженной победе. Трамп не просто совершил убедительный камбэк, но и разгромил своих оппонентов с крупным счетом. И пусть в этой схватке сокрушить противника раз и навсегда невозможно – вышеупомянутый альянс демократов, медиа и истеблишмента чрезвычайно живуч, – но в Белый дом Трамп въехал человеком, отреагировавшим на поворот своей судьбы вполне по-победительски.

С тех пор как Трамп впервые победил на выборах первый раз, Америка сильно изменилась. Но реакции на его победу в 2024 году вызывали стойкие реминисценции именно с 2016 годом. Как и тогда, пораженные результатами голосования демократы на некоторое время впали в ступор, а окрыленные победой республиканцы ликовали: «Мы остановили нашествие леваков и глобалистов, Америка получила шанс на спасение!»

Шоковое состояние одних и радость других усиливались еще и тем, что Трамп не просто одержал победу во всех ключевых «колеблющихся» штатах – он стал первым за 20 лет республиканским кандидатом, победившим и по выборщикам, и по всеобщему голосованию. То есть победил не просто в борьбе антирейтингов, как в 2016-м, а вчистую. Стало быть, дело не только в том, что Харрис была уж очень плоха, а в том, что сам Трамп провел кампанию почти идеально. Слагаемых этого успеха много, но основных, пожалуй, пять.

Во-первых, обжегшись в 2020 году на досрочном и дистанционном (почтовом) голосовании, на сей раз республиканцы сумели относительно быстро наладить эти процессы для своих сторонников. Первые же предварительные результаты голосования показали большую дисциплинированность консервативного электората – один из потенциальных каналов манипуляции демократов был, таким образом, своевременно перекрыт.

Во-вторых, в традиционном противостоянии т. н. партийных коалиций политтехнологам Трампа удалось не только сохранить голоса своего электората (белые, возрастные, преимущественно мужчины), но и «откусить» некоторое число «чужих» (цветные, молодые, преимущественно женщины). Винить за это демократы могут лично Харрис. В 2020 году Байден отобрал у Трампа значительное число избирателей в каждой из трех категорий: «белый», «мужчина», «возрастной» – он ассоциировался со старой школой. В кризисный для Америки и мира 2020 год эксцентричный и часто непоследовательный Трамп не выглядел человеком, способным навести порядок, – тогда победил запрос на классику. Четыре года спустя классиком выглядел уже сам Трамп. А вот кем была Харрис, избиратель, похоже, так и не понял – целостного образа Камалы за все время ее вице-президентства не сложилось. Попытки стратегов кампании в короткие сроки слепить из Харрис универсального, нравящегося всем кандидата ни к чему хорошему не привели. Принцип «не важно быть, сумей прослыть» не сработал: далеко не идеальный, но зато настоящий Трамп избирателям снова оказался ближе, чем постоянно меняющая свои взгляды Харрис[68].

Приросту молодого электората способствовало инкорпорирование республиканцами популярных у молодежи тем: криптовалюта, киберигры, бойцовские промоушены UFC, инновационные технологии, социальные медиа. Голливуд в основном был против Трампа, но и это Харрис не помогло. Республиканцы ответили вовлечением в свою кампанию популярных лидеров общественного мнения, стримеров и народных блогеров.

В-третьих, впервые за долгое время именно республиканцы, а не демократы сумели привлечь на свою сторону третьи силы. Обычно независимые кандидаты играют роль спойлеров, отбирая голоса у республиканцев. В этот раз набравший колоссальную для своего уровня узнаваемость независимый кандидат Роберт Ф. Кеннеди – младший и кандидат без партии Илон Маск, олицетворявший на выборах-2024 запрос избирателя на что-то концептуально новое, чем вечная схватка «синих» и «красных», вовремя положили свою популярность на чашу весов Трампа. И не прогадали.

В-четвертых, случавшиеся с завидной регулярностью форс-мажорные обстоятельства в этой кампании – ураганы, покушение на Трампа, резко негативное изображение его сторонников в мейнстримных СМИ – также сыграли на руку республиканцам. Эти эпизоды были важны не столько сами по себе, сколько потому, что каждый раз Трамп и его политтехнологи умудрялись их использовать с максимальной для себя пользой.

Наконец, Трамп не ошибся с напарником. Хотя сам Джей Ди Вэнс провел не очень ровную кампанию, периодически создавая для себя и своего патрона негативные информационные поводы, именно он дал избирателю образ будущего республиканской партии и видение «старой новой Америки», в отсутствии которого убеждали избирателей демократы.

Что до них самих, то, оказавшись неспособными заблокировать сперва выдвижение, потом номинацию, а затем и победу Трампа, демократы постепенно возвращаются к обкатанному в 2017–2020 годах режиму каждодневной делигитимации Трампа-президента. Звучит все это пока малоубедительно, но со временем будут находиться новые, более серьезные поводы, чтобы если и не вывести его из игры, то хотя бы значительно ограничить политический маневр его преемнику – этого требуют правила большой игры.

Пока же республиканцы будут какое-то время жить на «стероидной инъекции» от победы Трампа, а демократы – существовать на «капельнице» остатков своего влияния в своем сегменте электората, подпитывая и избирателя, и самих себя затертыми мантрами о кризисе демократии и либерализма. Но действие «стероидов» имеет свойство заканчиваться, поэтому республиканской администрации нужно поторопиться и перевести свои предвыборные обещания «сделать Америку снова великой» в устойчивый политический курс.

Разногласия демократов и республиканцев по сути сводятся к одному главному вопросу: кто предал Америку? Кто виноват в том, что в канун 250-летнего юбилея Декларации независимости США страна и государство по многим пунктам стали антитезой всему тому, за что выступали отцы-основатели? Кто виноват в том, что идеи, которыми американцы гордились два столетия, сегодня все менее идейны и все более материальны, а идеалы, которые делали Америку особенным государством на радость одним и на зависть другим, больше не идеальны?

Внутри этого главного вопроса три ключевые темы: роль, функции и размеры правительства в управлении государством; понятие индивидуальной свободы; экономическое благосостояние и его главный двигатель – средний класс. Что можно, а что нельзя делать правительству в отношении гражданина? Что можно или нельзя делать гражданину с его свободой и где ее границы? Как и за счет чего поддерживать инфраструктуру «демократического счастья» и экономического благосостояния и кто за это отвечает? Все вопросы на повестке всех избирательных кампаний – инфляция, рабочие места, мигранты, аборты, владение оружием, медицинские страховки – производные от трех этих тем.

Республиканцы и демократы соревнуются в доказательствах того, что именно оппоненты виноваты в том, что федеральное правительство стало больше, чем того хотели отцы-основатели, и теперь оно вмешивается в личную жизнь граждан, и в том, что средний класс – становой хребет Америки, какой мы ее знаем, – сегодня усыхает, а под страну подложена (если вы республиканец, осуждающий глобалистские практики международной торговли) или подкладывается (если вы демократ, несогласный с тарифной политикой Трампа) бомба нестабильной экономической модели. Рациональное зерно присутствует в рассуждениях и тех и других. Справедливо и то, что на протяжении многих лет каждый из них вносил свою лепту в превращение Америки в пост-Америку. Но до признания кем-то одним или тем более обеими партиями своей вины далеко – эта борьба с каждым годом все больше заходит в плоскость игры с нулевой суммой. Наблюдать за исходом этого противостояния интересно не только в научных целях. От его исхода во многом зависит то, какой Америка предстанет миру, захочет ли вслед за собой в который раз перестроить и его, и если да, сможет ли остальной мир, если не весь, то хотя бы какая-то его дееспособная часть, этому противостоять.

В 1776 году эти строки знало большинство образованных жителей американских колоний[70]. Именно так начиналось самое читаемое произведение того времени – 47-страничный памфлет Томаса Пейна «Здравый смысл». Сегодня Пейна почитают как одного из отцов-основателей Америки, но его судьба сложилась непросто: начав «своим среди чужих», он закончил «чужим среди своих».

Томас Пейн родился в 1737 году в маленьком городке Тетфорде, графство Норфолк, на востоке Англии. Семья была небогатой, и едва окончив начальную школу, Пейн пошел работать в портняжную мастерскую. Став на ноги, Пейн попробовал начать собственное дело, но в его жизни началась черная полоса: бизнес прогорел, жена умерла при родах. Он устроился муниципальным служащим, но и тут что-то не заладилось: его уволили, однако он отстоял свою правоту и добился обещания вернуть его к работе. Но пока он ходил по судам, его вакансию уже заняли, и Пейн пошел подрабатывать школьным учителем. Вскоре черная полоса сменилась белой: он снова женился, получил работу сборщика налогов в небольшом городке Льюисе на юго-востоке Англии и открыл собственную табачную лавку.

Интерес Пейна к политике привел его в один из английских дискуссионных клубов, где он вскоре зарекомендовал себя ярким полемистом. На собраниях клуба будущий революционер горячо доказывал, что отношение английского правительства к простым людям несправедливо и что законы страны в действительности предназначены для подавления прав этих людей. Вскоре коллеги делегировали энергичного оратора в Лондон представлять в парламенте их дело: сборщики налогов, как и остальные, хотели для себя лучших условий труда и повышения зарплаты.

В Лондоне произошла встреча, изменившая жизнь Пейна. На одном из собраний, где он красноречиво выступал от лица своей фирмы, присутствовал Бенджамин Франклин – тот самый, чей портрет сегодня красуется на стодолларовой банкноте. Крупнейший на тот момент издатель и один из самых влиятельных людей в Новом Свете, Франклин был голосом оппозиции колоний британскому правлению. Как раз тогда он находился в Лондоне и посещал высокие кабинеты и джентльменские клубы, чтобы разъяснить тамошней аристократии, почему колонии не принимают новые монаршие законы о налогообложении. Человек многих талантов, Франклин умел различать эти таланты в других: Пейн произвел на него большое впечатление. После его выступления джентльмены разговорились[71], и Франклин дал понять, что в Америке озвученные Пейном идеи нашли бы благодатную почву и благодарного слушателя.

Пейн вернулся в Льюис, но в его жизни, по законам жанра, вновь наступила черная полоса: с работы уволили, табачная лавка прогорела, жена ушла, а вместо нее пришли долговые коллекторы. На этом фоне начать новую жизнь в Новом Свете становилось все более заманчивой идеей. Заручившись у Франклина рекомендательным письмом, 37-летний Пейн отправился на оставшиеся после развода деньги за океан. Пережив непростой трансатлантический вояж, в ходе которого погибли пятеро его попутчиков, в октябре 1774 года будущий отец-основатель оказался в Америке. За время пути он так разболелся, что по прибытии был не в состоянии сам покинуть корабль – на берег его спускали на носилках и потом еще полтора месяца лечили.

Протекция Бенджамина Франклина в среде бизнесменов его родной Филадельфии, штат Пенсильвания, помогла Пейну быстро получить работу на новом месте: известный в городе издатель Роберт Айткен искал авторов для своего «первого американского» журнала – «Пенсильвания мэгазин». Томас Пейн написал сразу две статьи в первый номер журнала, и уже через месяц, в марте 1775 года, Айткен предложил ему стать редактором издания[72].

К этому времени противоречия между английской короной и североамериканскими колониями достигли крайних форм. Второй Континентальный конгресс, собравший в Филадельфии летом 1775 года делегатов из 13 американских колоний, принял петицию к королю Георгу III и сформировал Континентальную армию – началась война с Англией.

Пейн оказался в гуще событий. Задуманный им памфлет изначально назывался «Чистая правда» (Plain Truth), но по совету друга Пейн изменил название на «Здравый смысл» (Common Sense), который впоследствии стал гимном революции. Выдержки из этого произведения декламировались патриотами[73] на городских площадях и в питейных заведениях; отдельные отрывки военные комиссары использовали для поднятия духа армии и привлечения новобранцев. Пейну удалось «нащупать нерв» молодой нации, найти новые аргументы в пользу независимости: он выставлял наследственную монархию абсурдной, а европейские дома «разлагающимися деспотиями». В то время как многие колонисты видели источником своих проблем британских министров и парламент, Пейн возлагал вину непосредственно на короля Георга III. В то время как некоторые еще надеялись на примирение с Британией, Пейн настаивал на неизбежности отделения. Он призывал американцев порвать с «историей тирании» и самим стать творцами истории нового мира. Спустя шесть месяцев, 4 июля 1776 года, колонии приняли Декларацию независимости. Но война за независимость на этом не закончилась – боевые действия против англичан продолжались еще семь лет, а идеи Пейна и замыслы отцов-основателей воплотились в конкретные политико-правовые формы.

Судьба главного публициста Америки второй половины XVIII века готовила ему новые повороты. Пейн успел поработать в американском конгрессе и быть изгнанным из него; вернулся в Европу, получил французское гражданство за участие «в деле Французской революции», но вскоре был арестован по наводке недоброжелателей; избежал смертной казни, встретился с Наполеоном и разочаровался в других отцах-основателях Америки – в Джоне Адамсе и особенно в Джордже Вашингтоне, которого Томас Пейн обвинял в «предательстве и лицемерии». Вернувшись в Америку в 1802 году, спустя почти десять лет мытарств в Старом Свете, Пейн обнаружил, что страна успела серьезно измениться. Сторонникам действующего на тот момент президента Томаса Джефферсона (т. н. джефферсоновские республиканцы) противостояли «федералисты» – так называли сторонников еще одного отца-основателя, Александра Гамильтона, бывшего министром финансов в президентство Джорджа Вашингтона. Последние продвигали идею сильного федерального правительства и во внешней политике ориентировались на Британию, т. е. выступали за то, против чего всю жизнь боролся Пейн[74].

Сам Томас Пейн уже не был тем идеологическим героем Америки, которым он когда-то уезжал из страны. Открытый конфликт с теми, кто к тому моменту считался лидерами нации, и новые критические памфлеты против религиозных учений, включая христианство, сделали его в глазах современников, как бы сейчас сказали, токсичным. Прожив в новой для себя Америке семь лет, Томас Пейн умер в возрасте 72 лет в Нью-Йорке. На его похоронах присутствовало всего шесть человек.

Об интеллектуальном наследии Пейна заговорили в 2024 году, когда свою избирательную кампанию вокруг идеи «революции здравого смысла» начал строить Дональд Трамп. «Сегодня я подпишу ряд исторических указов. Этими действиями мы начнем полное восстановление Америки и революцию здравого смысла. Все дело в здравом смысле», – с этих слов в инаугурационной речи 20 января 2025 года Трамп начал творить свою историю.

Главным источником проблем Америки он называл радикальных левых – прогрессистское крыло демократов, с которыми Трамп и его сторонники ассоциируют всю партию демократов. «Разлагающими нацию» теперь представлялись «идеология DEI»[75] и проводимый на ее основе «социальный инжиниринг» – доведенные до абсурда и демонстративно внедряемые социально-политические практики продвижения прав сексуальных, этнических и прочих меньшинств в ущерб большинству. MAGA-республиканцы убеждены[76], что именно эта идеология – они еще называют ее «воукизм» – и конкретные решения отдельных политиков и активистов несут наибольшую угрозу устойчивости Америки «внутри» и ее могуществу «снаружи». Именно они, по мнению консерваторов, довели страну до крайней степени помешательства в общественной жизни, извратили системообразующие институты и бюрократию, фактически превратив их в инструменты дискриминации белого населения (преимущественно мужчин) Америки, ослабили страну экономически и сделали посмешищем для остального мира. Если Пейн призывал порвать путы «исторически приемлемой» тирании монархий, Трамп и его соратники призывали американцев к борьбе с «тиранией левой повестки», камуфлирующей себя под либерализм.

Отцы-основатели воображали новое государство преемником Рима республиканского: они стремились создать новую модель общественных отношений и отвергали предыдущий исторический опыт, считая его негативным и мечтая стать творцами собственной истории. «В нашей власти начать все сначала», – писал тогда Пейн. Спустя 250 лет американцам опять предлагали стать творцами истории – создателями «новой Америки».

В свой первый рабочий день Трамп приказал всем департаментам и агентствам прекратить «дискриминационные и незаконные программы, нормы и требования, касающиеся политики разнообразия, равенства и инклюзивности»[77], разом отменив 78 «глупых указов» Байдена, включая указы о «третьем гендере»[78], карьерном продвижении на госслужбе представителей любых меньшинств, федеральной поддержке преподавания т. н. критической расовой теории и удаленной работы для госслужащих. В представлении республиканцев все это и было воплощением отсутствия здравого смысла. Выход в тот же день из Парижского соглашения по климату обозначил новый принцип энергетической политики Америки: она больше не будет стреножена «экологической повесточкой», снятые ограничения на добычу нефти и газа должны помочь восстановить промышленную мощь страны и сделать ее более конкурентной по отношению к другим экспортерам углеводородов.

Следующим шагом стало устранение лиц, ассоциировавшихся у Трампа и его сторонников с «глубинным государством», и их возможных единомышленников из числа республиканцев. Из общественного пространства исчез ненавистный всем консерваторам «патриарх ковидобесия» доктор Фаучи, а вчерашние обитатели Белого дома и бывшие соратники Трампа в первой администрации лишились полагавшегося им допуска к секретной информации и государственной охране.

Наконец, финальным аккордом операции по демонтажу всего «нездравого» стало уничтожение институтов и ведомств, служивших символами и ключевыми инструментами «глобалистской Америки». Главная потеря противников Трампа на этом фронте – закрытие программ, а затем и ликвидация всего Агентства США по международному развитию (USAID). Агентство не просто, как принято считать, «шатало» режимы по всему свету. Оно задавало «курс развития» – чаще, на самом деле, деградации – десяткам государств и обществ, превращая их в идейных сателлитов либералов. Как заметил по этому поводу один из идейных вдохновителей консерваторов журналист Крис Колдуэлл: «Эта организация во всех своих политиках и проявлениях была олицетворением той системы, против которой выступает Трамп. Ее нельзя было закрыть по частям или перенести одни программы и оставить другие – нужны было уничтожить всю систему так, чтобы она не имела шансов на возрождение».

Подобно тому как победа над англичанами в борьбе за независимость заложила основы новой, собственно американской идентичности, победа Трампа виделась его сторонникам шансом на отказ от культивируемой демократами идентичности глобалистов-космополитов и возвращение к «подлинно американской», как они ее видят, идентичности национал-патриотов.

Идея «революции здравого смысла» Трампа, так же как в свое время идея Пейна, удачно «попала в нерв» большей части нации на актуальном историческом этапе. Разница, пожалуй, в том, что та революция мобилизовала нацию на борьбу с идеями и принципами, носителями которых выступали британцы – «внешний враг» (хоть американские колонии и были частью Британской империи). «Революция здравого смысла» Трампа стремится избавить Америку от идей, носителями которых являются собственные сограждане – демократы и их сторонники. В идейном плане, таким образом, смешались исторические Война за независимость и Гражданская война[79].

Ситуация осложняется тем, что со времен Пейна Америка из Рима республиканского успела превратиться в Рим имперский[80], чьей идеологической основой была та самая «скверна» интервенционистского либерализма, от которой Трамп и его соратники хотели бы избавить страну. По этой причине попытки счистить с Америки ржавчину этой идеологии и представить ее миру в новом блестящем обличье происходят так болезненно. В высших эшелонах власти еще слишком много влиятельных лоялистов «Америки имперской», в стране слишком много институтов, выстроенных под сопровождение деятельности такой Америки (пресловутое «глубинное государство»), а за пределами самих Соединенных Штатов еще пока слишком много союзников (и вассалов), которые не мыслят собственного существования без той, старой Америки. Все вместе и каждый по отдельности они пытаются понять, насколько эта новая «революция здравого смысла» всерьез и надолго, стараются угадать намерения и настроения новых правых и подстроиться под направление движения трамповского «ледокола».

Эпатажная риторика и радикальные действия Трампа камуфлируют замах на исторические перемены. Даже противники Трампа, хоть и оценивают происходящее в крайне негативных терминах, вынуждены признать: происходит что-то грандиозное. За сто лет деятельного участия в международных делах Соединенные Штаты приучили мир, что внешняя политика их страны складывается по двум диалектическим линиям – «интересов и ценностей» и «преемственности и перемен». Как бы ни менялись местами демократы и республиканцы, политика Америки не может быть основана только на интересах без идеологии (и наоборот), а стратегические установки должны переходить от одной администрации к другой в герметичном состоянии. Рядовые американцы давно устали от накопившихся дисбалансов во внутренней политике и обязательств во внешней. Попытки решить проблему косметическими мерами ни к чему не приводили – становилось только хуже. Трамп предложил сбросить все до базовых настроек еще восемь лет назад. Не сумев сделать это на первом сроке, он и его сторонники стремятся все успеть прямо сейчас.

Американцы – народ прагматичный. Зарабатывать, тратить и считать деньги они умеют как никто другой. Поэтому от своих политиков они требуют конкретных решений и действий в отношении того, как улучшить их бытовой комфорт и защитить конституционные права. Отсюда можно часто слышать, что на выборах настроения избирателя определяются состоянием экономики, наличием работы и ценой на бензин и продукты питания. Однако было бы ошибкой считать, что американцев интересуют только вопросы «хлеба и масла», а все остальное – демагогия и расизм. В последние несколько лет накопившиеся внутри Америки противоречия – между демократами и республиканцами, стоящими за ними группами интересов, отдельными социальными, расовыми и политическими группами – стали называть «культурными войнами» (culture wars). Эти «войны» – не просто феномен эмоциональной реакции на происходящее. В них кроется первоисточник многих социально-экономических вопросов, волнующих граждан: все тех же состояния экономики, стоимости жизни, безработицы, миграции. Сторонники Трампа исходят из того, что решения этих и многих других вопросов коренятся не просто в принятии соответствующих законов или статей бюджета, а в мировоззренческой философии тех, кто эти решения будет вырабатывать, принимать и направлять.

С 1990-х годов деятельная защита прав всевозможных меньшинств закрепилась в качестве основы американской общественной жизни. Отсюда многим показалось удивительным то, насколько легко Трампу удалось этот фундамент демонтировать: вслед за президентским решением крупные корпорации стали отказываться от тренингов по «разнообразию» и перестали нанимать работников по принципу DEI. Для многих трамповская «революция здравого смысла» стала более привлекательной идеей, чем то, что предлагали республиканцы старой школы.

Сегодня в Вашингтоне каждый второй консерватор убежден, что глобализм и левые окончательно раздавлены и их идеи никогда не возродятся в американской политике. Но почти то же самое говорили и думали сторонники демократов, когда отменяли Трампа в начале 2021 года. В Вашингтоне ни одно поражение не бывает постоянным и ни одна победа не бывает навсегда. Трамп усвоил этот урок в первое президентство. Чтобы не допустить отката к «безрассудству», теперь он и его сторонники стараются успеть не только отодвинуть от власти главных носителей и практиков воукизма, но и пересобрать индустрию воспроизводства этих идей. Именно по этой причине они так активно занялись чистками в образовательной системе Америки, где влияние леволиберальной идеологии особенно сильно укоренено и где продвижению трамповской повестки оказывается самое активное сопротивление. Однако настойчивая политика Америки по продвижению этих идей в мир на протяжении как минимум последних лет тридцати не прошла бесследно. Теперь эти идеи живут за пределами США, и даже если администрация Трампа перестала их финансировать и поддерживать, как того ожидают после закрытия USAID, многие из этих идей живут в умах политиков и граждан других, особенно западноевропейских, стран, и отказываться от них они не спешат.

По этой причине попытки все это сломать и переделать встречают ожидаемое сопротивление. Илон Маск называет происходящее «Второй американской революцией» и сделал это словосочетание лозунгом Департамента правительственной эффективности, который он возглавлял некоторое время, пока не рассорился с Трампом. Бывший спикер палаты представителей конгресса США и видный деятель «старых консерваторов» Ньют Гингрич называет политику Трампа «великим возвращением» и попыткой «переделать Америку»[81]. Основатель сайта InfoWars.com Алекс Джонс, который у правых республиканцев пользуется популярностью за свою критику Давосского форума как организации, разрушающей планету, а у демократов имеет дурную славу распространителя конспирологических теорий, говорит о «великой перезагрузке» страны[82].

Колумнист уважаемого теми же правыми издания «Америкэн консёрватив» Ной Миллман говорит даже о перспективе четвертого в истории Америки «разрыва с Конституцией». Предыдущие «разрывы» тоже в известной степени нарушали устоявшееся к тому моменту понимание различных конституционных положений, но ни один из них не представлял собой фундаментальных нарушений «в природе и балансе конституции», которые могли бы быть принятыми путем нарушения ранее существовавших норм и процессов. Трамп, по мнению Миллмана, замахивается на изменения еще более высокого порядка: он стремится освободить исполнительную власть от ограничений, налагаемых на нее другими ветвями власти и установленным процессом административного законотворчества[83]. Если другие участники конституционного порядка согласятся с тем, чтобы президенту было позволено в одиночку осуществить изменения подобного масштаба, случится пресловутый четвертый «разрыв» с Конституцией США.

Российские исследователи также обращают внимание на важные особенности запущенного Трампом процесса. Американист-правовед Родион Белькович называет происходящее «второй буржуазной революцией», когда происходит «перезаключение социального контракта между крупной буржуазией и народными массами». По его мнению, «это новое восстание против Левиафана, с которым американцы боролись в период Войны за независимость, только тогда этот Левиафан располагался через океан – на Британских островах»[84].

Другой американист, Дмитрий Новиков, справедливо замечает, что сегодня американские политические комментаторы регулярно используют термин «революция» как метафору бескровных, но радикальных политических преобразований, периодически случающихся в Америке, постоянным спутником которых является популизм. Но вообще-то «революция» в американском общественном дискурсе имеет сакральное значение, поскольку «на американской революции зиждется все здание государственного и общественного устройства»[85]. Исследователь видит в трампизме возрождение дискуссии начала XX века между сторонниками Теодора (Тедди) Рузвельта и Вудро Вильсона об общих принципах американской внешней политики, а также намерения первого «изъять из мирового пирога свой кусок и строить свою империю». В тот период Соединенные Штаты стали выбираться из более привычного для себя изоляционизма на широкий простор международной политики, что требовало от Америки нового мышления. Победа идей Вильсона в итоге сформировала внешнеполитический канон Америки, по которому и она, и остальной мир, по крайней мере его бо́льшая часть, фактически жили весь XX век и полтора десятилетия XXI века. Избрание Трампа стало симптомом кризиса этой идеологии, а с ней и западноцентричного либерального порядка. Попытки демократов взбодрить первое и оживить второе, по мнению Новикова, побудили трампистов идейно реинкарнировать в обличье Трампа противника Вильсона – Тедди Рузвельта. Последний, как известно, стремился наращивать военный потенциал Америки, чтобы нагонять ужас на другие великие державы, особенно европейские, и контролировать ключевые морские коммуникации. Его понимание национальных интересов США было узкоутилитарным: не нужно стремиться переделать весь мир под свои ценности или стараться устранить всех конкурентов, достаточно на ограниченном участке планеты построить собственную империю, которая просто будет всех превосходить по военным и экономическим параметрам[86]. Под этим углом аналогии с Трампом действительно напрашиваются, особенно если добавить к ним восприятие Тедди Рузвельта современниками: «психически неуравновешенный расист» и «республиканский президент с огромным эго, ощущением, что ему все должны, и обидой на весь мир». Аналогичными словами критики ругают нынешнего президента.

И все же, кроме Теодора Рузвельта, Трамп вобрал в свою политическую программу идеи и политические практики еще как минимум шести своих предшественников на посту президента, отчего сложно сравнивать его с кем-то одним.

Трамп радикально изменил Республиканскую партию на волне фрустраций консервативного электората после выборов 2020 года, которые, как он до сих пор считает, у него украли? Так это же повторение ситуации 1824-го, когда точно так же нечестные политиканы «обокрали» на выборах Эндрю Джексона, но он сумел переформатировать свою партию и триумфально въехать в Белый дом четыре года спустя.

Трамп разжигает пожар новой гражданской войны? То же писали и об Аврааме Линкольне, и война действительно произошла. Но в результате миру явилась новая сильная нация.

Америке нужно вернуть растраченные в глобализации деньги и таланты? Именно это и делал один из любимых трамповских президентов Уильям Мак-Кинли, прозванный «королем пошлин» (tariff king).

«Мир посредством силы», амбиции по освоению космоса и намерения дожать главного противника, борьба с влиянием правительства при одновременном усилении этого влияния, постоянные призывы «сделать Америку снова великой» – это все Рональд Рейган. Но кто скажет, что это сюжеты 1980-х, а не каждодневная риторика Трампа?

Наконец, на первом президентском сроке Дональда Трампа также сравнивали с Миллардом Филлмором, возможно, самым малоизвестным широкой публике президентом Соединенных Штатов. В 1850-х, когда в Америку устремились голодные ирландцы и немцы, Филлмор стращал избирателей тем, что улицы Нью-Йорка станут небезопасными, зарплаты – низкими, а нация – разрозненной. В 2017 году Трамп начал с того же, только в отношении мексиканцев и мусульман: подписал президентские указы, ограничившие въезд беженцев и мигрантов из стран с мусульманским большинством, усилил депортации, запустил строительство стены вдоль американо-мексиканской границы. А когда назначил дочь Иванку своим советником, последние сомнения отпали: 45-й президент США вел себя один в один как 13-й.

Есть и еще одна историческая аналогия, которая коррелирует с логикой поведения Трампа, – президентство Уоррена Гардинга. 29-й президент США прослыл любителем богемного образа жизни: питал слабость к прекрасному полу и дорогим спиртным напиткам, был заядлым игроком в покер и вообще, как сам Трамп, любил жизнь во всех ее проявлениях (с той, пожалуй, разницей, что Трамп не пьет). Страной республиканец Гардинг правил всего два с половиной года (с января 1921-го по август 1923-го), а его смерть – официально от обширного инфаркта – породила множество спекуляций, в т. ч. на тему отравления его собственной женой. Но вся его избирательная кампания и недолгое президентство строились вокруг идеи «возвращения к нормальности»[87].

Авторство словосочетания «поставить Америку на первое место» (putting America first) принадлежит Вудро Вильсону – им он оправдывал нейтралитет США во время Первой мировой войны. Но именно Уоррен Гардинг взял слоган «Америка прежде всего» (America First) для своей избирательной кампании в 1920 году[88]. «Нормальность» Гардинга апеллировала к восстановлению изоляционистской традиции в политике США и отвергала одновременно идеализм Вудро Вильсона и чрезмерный активизм Теодора Рузвельта.

Мир того времени представлялся Гардингу слишком турбулентным местом, чтобы Америка в него излишне вовлекалась: Первая мировая война и пандемия испанки серьезно изменили социальный ландшафт и политическую карту Европы, по всему миру начинался подъем национальных движений. Вся эта неопределенность могла навредить Америке. В этих условиях Гардинг предлагал сфокусироваться на снижении государственного регулирования экономики и усилении гражданской активности внутри страны. Первоначально Гардинг не обладал большой популярностью в собственной партии. Даже когда он прибыл на партийный съезд, мало кто верил, что партия сделает своим кандидатом в президенты именно его. Сам он тоже не горел желанием принимать бразды правления страной: «Единственное, чего я действительно опасаюсь, что партия может меня номинировать. Ужасно даже думать об этом. Впрочем, я сделал этот шаг, решил сыграть в большую игру», – писал Гардинг в своих дневниках за шесть месяцев до партийного съезда[89].

Но у провидения на Гардинга были свои планы. Его идеи постепенно обретали популярность как внутри партии, так и среди широких масс избирателей – Гардинга номинировали. На президентских выборах он набрал на 7 млн голосов граждан больше, чем его оппонент из Демократической партии Джеймс Кокс, забрав 37 штатов и 404 голоса выборщиков (при необходимых для победы 270)[90].

Едва заехав в Белый дом в 1921 году, администрация Гардинга ввела иммиграционные квоты. В 1922 году, желая защитить американских фермеров и фабрикантов, Гардинг поднял пошлины на многие импортируемые товары. Скоропостижная кончина президента не остановила эту нормотворческую активность. Две последующие администрации республиканцев – Калвина Кулиджа, бывшего у Гардинга вице-президентом, и Герберта Гувера, возглавлявшего при Гардинге министерство торговли, – продолжили возвращать Америку «к нормальности» в их понимании этого феномена. В 1924-м миграционные квоты сменились масштабными ограничениями, в том числе полным запретом на въезд азиатских мигрантов. В 1930-м тарифная политика достигла своего пика: несмотря на сопротивление серьезных экономистов и предпринимателей того времени был принят Закон о пошлинах Смута – Хоули, который поднимал ставки на пошлины для 20 тыс. импортируемых товаров и спровоцировал ответные меры иностранных государств, взвинтивших пошлины на американские товары.

«Война тарифов» привела к резкому падению торгового оборота между США и европейскими государствами. К 1933 году общий импорт в США упал на 66 %, а экспорт США снизился на 61 %. Это усугубило набиравшую обороты Великую депрессию в Америке. Все три администрации придерживались изоляционистской политики, отвергая в международных делах роль Лиги Наций и уклоняясь от союзнических обязательств. Все три республиканских президента – Гардинг, Кулидж и Гувер – придерживались бизнес-ориентированного подхода к государственным делам: Кулидж прямо заявлял, что «главным делом американского народа является бизнес», а Гувер, по словам одного из его биографов, не видел «никакой явной необходимости обращать внимание на остальной мир».

«Новый курс» (the New Deal) демократа Франклина Д. Рузвельта стал ответом на 12 лет подобного правления республиканцев и обратил США к новым практикам государственного участия в экономике. Этот курс, как видно из самого его названия, был призван не просто вытащить страну из бездны экономического кризиса, а вернуть уверенность в себе, найти свежие движущие силы Америки, модернизированную систему координат ее развития.

Президентство Рузвельта заложило основы государственного управления Соединенными Штатами на последующие 50 лет, пока республиканец Рональд Рейган не предложил обновленные заветы развития Америки: меньшее вмешательство правительства, свободный рынок, «федерализм», под которым понимался примат власти штатов над властью федерального правительства по ключевым вопросам, и консервативный интернационализм[91]. Последний пункт наиболее разительно отличал новых правых образца 1980-х годов от остальных политических мировоззрений того времени. «Старые правые» 1920-х годов считали, что США не следует активно вмешиваться в дела остального мира, но до́лжно заботиться о собственном доме. «Новые правые» верили в военную силу Америки (и полезность ее применения при необходимости) и в мощь ее расширяющейся экономики. Они рассматривали мир с позиций противостояния капиталистической и коммунистической систем и полагали, что поражение последних «возложит на США ответственность» в предоставлении «свободы» и «демократии» всем желающим. «Экономические консерваторы», с их верой в силу американских корпораций, также приняли идеи интернационализма, полагая, что даже изначально сопротивляющиеся спустя какое-то время подпадут под политическое и экономическое влияние Америки. Подобная позиция «новых правых» Рейгана была отступлением не только от того, во что верили «старые правые», но и от движения «разрядки» во внешней политике, которое ориентировало Америку на мирное сосуществование с коммунизмом. Но запах победы в холодной войне уже витал в воздухе, и соратники Рейгана считали, что соглашаться на какой-то компромисс в таких условиях было бы недальновидным – победитель имел шанс получить все.

В отличие от реалистов консервативные интернационалисты ставили свободу и расширение демократии выше стабильности и идеи баланса сил. В отличие от либеральных интернационалистов консервативные выступают против международных институтов и договоров, которые ограничивают «народный суверенитет» и самоуправление.

Поскольку последующие за распадом биполярной системы четверть века так или иначе продвигали интернационализм в разных формах, многие сторонники Трампа полагают, что их президент стремится порвать одновременно с идеалами «Нового курса» Рузвельта, и с интернационалистским наследием Рейгана. При этом некоторые значимые части рейгановской политики Трамп все же сохраняет, включая главный императив своего президентства – «Сделать Америку снова великой!» (Make America Great Again!).

На самом деле тезис о «нормальности» вернулся в американскую политику еще в 2020 году. Тогда демократы обещали покончить с «разногласиями времен Трампа» и взять под контроль политику по борьбе с ковидом. «Возвращение к нормальности» стало лозунгом победной избирательной кампании Джо Байдена, но на практике его так и не произошло. Америку по-прежнему сотрясали «культурные войны», миграционный кризис не был преодолен, в цифрах экономика выглядела неплохо – демократы стабилизировали рынок труда, нарастили ВВП, производительность и благосостояние многих домохозяйств[92], – но избирателя волновали не макроэкономические показатели, а реальная жизнь, где цена на яйца за четыре года выросла на 33,1 %, на мясо – на 8,2 %, на бензин – на 59,9 %, а на авиаперелеты – на 34,1 %[93]. Не говоря уже о происходящем в мире, где за четыре года президентства Байдена стало еще беспокойнее. Таким образом, миссию по «возвращению к нормальности» второй раз за десять лет взял на себя Дональд Трамп, соединив ее, как в свое время Гардинг, с философией «Америка прежде всего».

Сегодня у обоих императивов новое наполнение и новые носители. За четыре года «подпольного» противостояния демократической машине трампоориентированные республиканцы сумели вырастить под крышами непубличных консервативных организаций собственную интеллектуальную элиту и сформировать целую экосистему «новых новых правых». Это более разнородная коалиция, чем правые Рейгана: тут и т. н. «техномонархи» Кремниевой долины, и идейные сторонники республики, и доктринеры из евангелистских и католических кругов, преподаватели элитных и не очень университетов, журналисты, блогеры, подкастеры, иногда без четкой идеологической ориентации, но уставшие от засилья леволиберальных идей в политике и головах граждан[94]. Прямо сейчас все вместе и каждый по-своему они деятельно формулируют новую идеологическую платформу республиканского правления, насыщают правый фланг американской политики идеями на среднесрочную перспективу, создают альтернативный прогрессистскому нарратив и (больше) не стесняются продвигать и отстаивать его в институциональных и публичных баталиях с идейными противниками. Они готовы менять Америку сообразно этим представлениям и делают это.

Есть и еще одна точка зрения на феномен Трампа, согласно которой стремление к «возвращению величия» и поиск «нормальности» – не симптом революционера, коим его многие почитают и кем он сам хотел бы войти в историю, а признак реакционера. Трамп не предлагает чего-то политически нового: его «программа перестройки» Америки состоит преимущественно из исправлений ошибок предшественников, а не инноваций будущего. Он не создает – по крайней мере пока – новые структуры, он стремится разрушить старые. «В то время как истинные революционеры обычно стремятся к новым общественным моделям, видение Трампа открыто обращается к прошлому, стремясь восстановить идеализированное прошлое», – возмущается видный современный теоретик политической школы реализма Стивен Уолт[95].

Споры о том, является ли Трамп революционером или реакционером, – не просто интеллектуальное упражнение в уточнении семантики терминов. Ответ на этот вопрос может определить степень точности прогнозов успеха или неудачи затеянного им дела и его последствий. Если движение Трампа реакционное, шансов на то, что оно продлится долго, будет иметь глубокие последствия и сильных продолжателей и не будет отменено следующим президентом, меньше, чем если оно действительно революционное. Впрочем, оно может быть и ни тем, и ни другим. Невозможность, с одной стороны, одномоментно сломать строившуюся две сотни лет систему, а с другой – стремление вернуться к золотому стандарту прошлого могут запустить – уже запустили – процессы в политике, экономике и общественной жизни, которые будут менять Америку и дальше. Медленно, постепенно, трудно, но неуклонно. Если так, то происходящее представляется новым этапом эволюции Америки, где очередной виток ее истории обратил американцев к переосмыслению принципов, на которых они строят свое государство, и перезагрузке идей, на которых живет их общество.

В феврале 2024 года в ведущем американском журнале о внешней политике «Форин афферс» вышло интервью Роберта Гейтса с грозным заголовком – «Боится ли еще кто-нибудь США?»[96]. 80-летний Гейтс, в разное время возглавлявший Пентагон и ЦРУ, сперва подбадривает читателя: американский флот мощнее китайского, Россия не так сильна, как хочет казаться, а союза Москвы и Пекина в истории никогда не было и не будет, мол, не бойтесь. Но дальше он начинает рассуждать о самих Соединенных Штатах, и его настроение портится. Он называет Америку «недееспособной державой», сетует на внутриполитический разлад и предупреждает о тревогах союзников.

Роберт Гейтс – знаменательная фигура во внешней политике Америки последних лет тридцати. Сын торговца автомобильными запчастями из штата Канзас, он дослужился до поста главного разведчика Америки при Буше-старшем и главного военного при Буше-младшем, а в промежутке поработал президентом одного из ведущих учебных заведений юга Америки – Техасского университета A&M. Находясь обычно в тени публичных дискуссий, Гейтс всегда оставался на острие ключевых событий. Идейный республиканец, он презирал политиков, но в трудные для страны минуты всегда вставал на стражу интересов истеблишмента. Вот и теперь, когда американская политика «сошла с колеи», Гейтс взялся внушить власть имущим главную, по его мнению, мысль: «Америку больше не боятся, значит не уважают».

Точно так же думает другой человек, которого Гейтс, возможно, презирает больше всех, – его однопартиец, президент Дональд Трамп. Трамп постоянно говорит об утрате Америкой былого уважения в мире и винит в этом своих предшественников. Как же получилось, что страж интересов «глубинного государства» глобалист Гейтс и идейный борец с этим «государством» националист Трамп сошлись в главном?

В начале 1990-х годов в Вашингтоне царило праздничное настроение: Советский Союз прекратил свое существование, США победили в холодной войне. Пока политический класс Америки размышлял об управлении постбиполярным миром, «придворные» интеллектуалы упражнялись в изящности объяснительных конструкций происходящего и прогнозах на будущее. Мир еще не успел оправиться от идеологем биполярной эпохи, как в пространство смыслов были впрыснуты идеи, на многие годы определившие дискуссии о характере международных отношений. Так Соединенные Штаты устанавливали контроль над интеллектуальной повесткой в постбиполярном мире.

Из всего ассортимента концепций того времени по степени влияния на американскую политику и популярности за пределами США выделяются, пожалуй, четыре: «конец истории» Фрэнсиса Фукуямы (1989)[97], «момент однополярности» Чарльза Краутхаммера (1990), «мягкая/жесткая силы» Джозефа Ная – младшего (1990) и «столкновение цивилизаций» Сэмюэля Хантингтона (1993).

По мнению Фукуямы, триумф США в холодной войне означал, что исторический поиск человечеством лучшей формации своего развития завершился всеобщим принятием в качестве такой формации либеральной демократии и капитализма свободного рынка. Иначе говоря, не нужно было больше искать более эффективную идеологию и модель развития – она нашлась[98].

Краутхаммер предупреждал о том, что сложившийся после окончания холодной войны дисбаланс в мировой политике, где США оказались единственной и доминирующей сверхдержавой, продлится не вечно. Главными ревизионистами американского доминирования, по мнению автора, будут Япония и Германия (а не Китай и Россия, как теперь выясняется), и Америке нужно использовать этот шанс на лидерство, чтобы сформировать международную среду в соответствии со своими интересами.

Дж. Най – младший сформулировал принципы управления другими посредством формирования их собственных желаний. Достичь этого, согласно его теории, гораздо эффективнее через убеждение и притягательность популярной культуры, институтов образования и науки – «мягкую силу» (soft power), а не через принуждение – «жесткую силу» (hard power), в арсенал которой он включал военные интервенции, экономические санкции и иные формы «мускульного» давления.

Наконец, идея «столкновения цивилизаций» Хантингтона исходила из того, что мир состоит из восьми этнокультурных формаций, а дальнейшее развитие мировой истории будет зависеть от исхода конфликтного взаимодействия между ними.

Все эти работы, которые можно назвать тетралогией американского глобализма, предлагали ответы на ключевые для американской стратегии в новом веке вопросы и задавали траектории развития для других. Фукуяма рассуждал о «концептуальной рамке» развития человечества (как бы отвечая на вопрос «Что?»); Краутхаммер предупреждал о непродолжительном характере американского доминирования («Когда?»); Най подсказывал варианты продления этого доминирования на ближайшее столетие («Как?»); а Хантингтон рисовал карту будущего мира, раздираемого цивилизационными конфликтами, отвечая сразу на все вопросы – что, где, когда и как.

О «конце истории» в Америке рассуждали уже не в первый раз. В 1967 году была опубликована работа сенатора Уильяма Фулбрайта с говорящим названием «Самонадеянность силы»[99]. Размышляя о «полных победах», которые США одержали в двух мировых войнах, Фулбрайт отмечал, что Америка вела себя так, «как будто наступил конец истории, как будто с уничтожением наших врагов наступила бы золотая эра мира и счастья человеческого на земле». Вместо этого, замечал сенатор, после 1945 года американцы «к своему ужасу и удивлению» обнаружили, что «история продолжается и что наша победа привела к возникновению стольких же проблем, сколько их разрешила». Многолетний председатель сенатского комитета по международным делам У. Фулбрайт задолго до Дж. Ная осознал возможности «мягкой силы» Америки открывать «умы и сердца» других народов[100] и предостерегал от чрезмерного упования на силу «жесткую»:

Это замечание Фулбрайта во второй половине 1960-х с той же точностью могло быть описанием состояния Америки в конце 1980-х – начале 1990-х: ощущение «конца истории» от победы над коммунизмом смешалось с убежденностью в данном свыше предназначении «идти и научить народы».

В это непростое, но интересное для Америки и всего мира время Роберт Гейтс возглавил Центральное разведывательное управление. В некоторых советских патриотических изданиях аббревиатуру ЦРУ иронично расшифровывали как «цель – Россией управлять», имея в виду ориентацию этой структуры на борьбу с «главным противником» в лице Советского Союза. Так получилось, что Гейтс как раз и был профессиональным советологом[102]: эта специализация пригодится ему на протяжении всей карьеры, но в начале 1990-х ему приходилось думать о более широкой географии американских проблем. Перед ним стояла задача помочь руководству США на практике воплотить то, о чем рассуждали в «вашингтонских гостиных»: максимально использовать ситуацию «однополярного момента» – увеличить отрыв Соединенных Штатов от возможных конкурентов, превратить вчерашних врагов в союзников, союзников – в друзей и всех вместе – в вассалов.

В этом предприятии особенно помогала американская поп-культура: она делала мир чрезвычайно проницаемым для американских идей и интересов[103]. К тому же большинство друзей и противников того времени особенно этому и не сопротивлялись, скорее наоборот, сами этого жаждали. Видеокассеты с боевиками «Рэмбо» и «Терминатор», а потом и очереди в первый московский «Макдоналдс» были лучшей иллюстрацией того, почему Америка доминирует в мире – она сумела сделать так, чтобы ее культурный продукт желали. В этих условиях задача разных структур, включая возглавляемую Гейтсом, заключалась в том, чтобы как можно больше простых людей (и политиков) по всему миру еще больше полюбили Америку, поверили в американскую мечту, приняли ее как собственную жизненную установку.

С этой целью в конце июня 2000 года госсекретарь США Мадлен Олбрайт, тоже профессиональный советолог, прилетела в Варшаву. Здесь по инициативе США собралась представительная конференция – министры иностранных дел 106 государств должны были провозгласить создание Сообщества демократий (Community of Democracies). Руководивший в то время Соединенными Штатами демократ Билл Клинтон на излете двух президентских сроков задумывался о собственном наследии и стремился зафиксировать идеологическое лидерство Америки.

Продвижение демократии было одной из главных целей клинтоновской администрации. Поэтому на конференцию позвали почти всех, кому в 1990-х Америка активно помогала встать на демократические рельсы, в том числе и Россию. В подписанном по итогам встречи документе Сообщество демократий выражало «приверженность принципам Хартии ООН и Всеобщей декларации прав человека», подтверждало «уважение международного права» и признавало «универсализм демократических ценностей».

За год до конференции в Варшаве коалиция демократических стран – членов НАТО разбомбила Югославию, и недовольство «политикой Запада» уже нарастало в отдельных странах. «Однополярность» пока еще была главной характеристикой мира, но ее «момент» постепенно улетучивался. Америка, впрочем, не обращала на это внимания, а конференция Сообщества демократий укрепляла иллюзию того, что провозглашенный Фукуямой «конец истории» действительно наступил – все «цивилизованные» игроки мировой политики сделали свой выбор. Уничтожение башен-близнецов в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года показало, однако, что «нецивилизованные» игроки свой выбор тоже сделали. По мере угасания «однополярного момента» и усложнения для США международной среды влюблять в себя становилось сложнее.

«Что стало с Америкой: она изменилась к лучшему или к худшему?» – с таким вопросом в 2021 году журналисты газеты «Вашингтон пост» и телеканала «Эй-би-си ньюс» обратились к американцам накануне 20-летней годовщины тех чудовищных терактов[104]. 8 из 10 опрошенных ответили, что те события «надолго повлияли на облик Америки», а почти половина респондентов сочли, что 11 сентября «изменило Америку к худшему». Тремя годами ранее, в сентябре 2017 года, исследователи из центра социологических исследований Pew Research Center попросили американцев назвать время или событие в их жизни, когда они больше всего испытывали чувство гордости за Америку и когда им было больше всего стыдно за свою страну. Выяснилось, что больше всего американцы гордятся именно «реакцией США на теракты 11 сентября» – тем, как Америка приняла удар в те страшные дни. Вместе с тем американцы находили постыдным то, что США вообще умудрились пропустить такой удар, а затем вторгнуться в Афганистан и Ирак, избрать ошибочную стратегию в борьбе с терроризмом и вдобавок неуважительно относиться к ветеранам боевых действий. 5 из 13 эпизодов современной истории США, за которые респондентам было неловко, также прямо или косвенно были связаны с событиями 11 сентября. Можно спорить о степени политизированности таких опросов и методологии их проведения, но представленная картина верно отражает значимость 11 сентября как рубежной во многих отношениях даты – после нее Америка и остальной мир стали другими.

Короткий период всемирного сочувствия американцам после этой трагедии сменился негодованием по поводу вторжения в Ирак. Даже ближайшие союзники по НАТО не одобрили интервенцию. На постсоветском пространстве попытки посредством «цветных революций» заменить во власти тех, кто недостаточно горячо любил Америку, на тех, кто любил бы ее страстно, давали краткосрочный эффект, но усугубляли разногласия с Москвой. Выступление-манифест российского президента Владимира Путина на Мюнхенской конференции 2007 года ознаменовало окончание периода отношений с Соединенными Штатами образца 1990-х, когда Россия стремилась Америке понравиться и для этого приучала себя, говоря словами песни группы «Наутилус Помпилиус», «любить ее запретные плоды».

Тем временем Роберта Гейтса вызвали из уютного Техаса в суетный Вашингтон. В качестве главы Пентагона ему было поручено спасать администрацию Буша-младшего от фиаско в Афганистане и Ираке. Ведомая вице-президентом Диком Чейни команда не особенно стремилась снискать любовь остального мира. Скорее она руководствовалась принципом Теодора Рузвельта: «Стоит сжать [неприятелям] бубенцы, и их умы и сердца последуют за вами»[105]. Термин «неоконы» стал нарицательным и ассоциируется сегодня в большей степени с республиканцами[106]. В действительности же это большая и влиятельная идеологически заряженная надпартийная группа в истеблишменте, для которой важнее «заставить бояться», чем «научить любить». Неоконы не просто полагались на силу в международных делах – так делали не только они и не только в США, – они сделали коренящуюся внутри Америки «культуру насилия» частью внешнеполитической культуры. Некоторые социальные антропологи считают, что в самих США истоками такой культуры являются три явления: рабовладение, уничтожение индейцев и жесткие порядки Дикого Запада, романтизация которых пропитала остальную страну[107]. Фактически неоконы считали нормальным общаться с другими странами по принципу, сформулированному устами героя популярной в 1970-х телепрограммы «Насилие в Америке»: «Зачем мне с тобой спорить, если я просто могу тебя пристрелить?»

Постепенно практики «жесткой» силы нивелировали эффекты от силы «мягкой». Правительство и окологосударственные фонды вкладывали миллиарды в программы публичной дипломатии и образовательных обменов, в развитие гражданского общества и СМИ, но силовые акции Вашингтона обнуляли усилия по завоеванию симпатий народов мира. Большинство из них по-прежнему были открыты для американского культурного и образовательного продукта, но политику Вашингтона воспринимали все более критически. В острых ситуациях недовольство Америкой как державой проецировалось на связанные с ней культурные образы – бились стекла в «Макдоналдсах», поджигались звездно-полосатые флаги.

Наблюдая за деградацией Pax Americana, другой патриарх американской политики, республиканский сенатор Джон Маккейн, во время своей президентской кампании 2007 года предложил создать Лигу демократий. Лига не претендовала на то, чтобы заменить ООН, но должна была, по задумке Маккейна, стать организацией, «где мировые демократии будут вместе обсуждать проблемы и предлагать решения на основе разделяемых всеми принципов и общего видения будущего». Тем, у кого фамилия Маккейн если и ассоциируется с демократией, то только в варианте силового насаждения, предложение представителя старой гвардии республиканцев могло показаться в лучшем случае необычным – он как будто достал диковинный инструмент не из своего ящика. Но так только казалось: клинтоновское Сообщество демократий стремилось закрепить идеологическое лидерство Соединенных Штатов, а маккейновская Лига демократий была призвана сделать американскую внешнюю политику более эффективной – сенатор видел ее институтом усиления американского влияния на интересующие Америку страны. В тот период такой подход соответствовал потребностям Соединенных Штатов и пользовался двухпартийной поддержкой.

Избрание президентом в 2008 году соперника Маккейна сенатора Барака Обамы перевело идеологический рычаг из положения «насадить страх» в режим «внушить любовь». В Белый дом вернулись администраторы времен президентства Клинтона, а сам Обама, как когда-то Клинтон, заговорил о «вовлечении» (engagement), новой глобализации и надеждах на демократическое возрождение. Республиканец Гейтс оказался единственным из министров, кто сохранил пост при президенте-демократе. Еще на этапе избирательной кампании Обама обещал покончить с войнами в Ираке и Афганистане, и министр-прагматик, устраивавший обе партии, казался лучшим решением в этой ситуации. У Теодора Рузвельта можно было найти подходящее изречение и на этот случай: «Говори мягко, но держи в руках большую дубинку»[108]. Обама отвечал за первое, Гейтс – за второе.

«Большая дубинка», впрочем, не очень-то помогала: к кон-цу 2010-х годов в раздробленном Ираке правили бал про-иранские силы, в Афганистане попытки покончить с «Талибаном» путем увеличения американского контингента и выделения астрономических сумм властям в Кабуле результата не давали. Вряд ли виноват в этом был лично Гейтс, но его уверенность в том, что мерилом успеха служит «страх противников», приносила вреда больше, чем пользы. Последний аккорд этой политики прозвучал в Ливии в 2011 году, где Гейтс командовал вторжением американских войск для помощи повстанцам в свержении Муаммара Каддафи. Спустя два месяца, в июле 2011 года, Обама вручил Гейтсу высшую награду США – президентскую медаль Свободы. Один из ярких поборников политики устрашения покинул политический олимп, однако переключения между запугиванием остального мира и попытками вернуть его любовь случались в американской политике с тех пор еще несколько раз.

Сменивший Обаму Дональд Трамп сперва не искал способов заставить всех бояться США – он сам пугал своей эксцентричностью и сумбуром. Трамп много говорил о величии Америки, стремился тем самым вернуть ей утраченное, как ему казалось, уважение и сам хотел всем понравиться. Но конвертировать такой подход во что-то стоящее он не сумел и не успел. Джо Байден также начинал с попыток вернуть если уж не любовь, то хотя бы симпатию к Соединенным Штатам: в декабре 2021 года он в онлайн-режиме созвал первый саммит демократий, куда пригласили 110 стран.

Реанимация идеи саммита демократий фактически была попыткой разлить «старое вино в новые мехи». Классический представитель американского истеблишмента пытался возродить увядающее глобальное влияние США в ситуации, когда противоборство между великими державами обострялось по всем фронтам. Для этого он обратился к, возможно, самому мощному инструменту мобилизации союзников и сторонников Америки – идеологии. Званым на пир демократии сулили статус избранных, а остальные – прежде всего Россия и Китай, которых на праздник не позвали, – автоматом попадали в категорию автократов и душителей свобод. Такой подход закреплял разделительные линии в мировой политике, сводил ее к понятной для простых американцев картине: хорошие парни против плохих.

Однако накопившийся к моменту избрания Байдена ворох международных проблем вкупе с провозглашенным им принципом «идти и одновременно жевать жвачку» (to walk and chew a gum) – то есть сотрудничать там, где это выгодно, и сдерживать противников на остальных направлениях – стал естественным ограничителем его политики. К тому же список приглашенных на саммит стран вызывал смешанные чувства – некоторые из них, как, например, Украина и Польша, критериям демократичности, строго говоря, соответствуют едва ли. Но для Байдена это было не очень-то и важно, поскольку ситуация в мире коренным образом отличалась от той, в которой предпринимались предыдущие попытки сплотить демократии. Теперь у Америки появились официально объявленные противники – Китай и Россия. А коли так, надо было стараться переманить на свою сторону как можно больше стран, сведя поддержку оппонентов к минимуму. Поэтому на саммит были приглашены как традиционные противники Москвы и Пекина, так и государства, настроенные к ним дружелюбно, пусть даже назвать их демократиями можно было с большой натяжкой.

Саммит демократий задумывался администрацией Байдена как новая структура, которая могла бы взять на себя порядкоформирующую функцию: мир переживает смену вех, и упустить инициативу, равно как и обременять себя обязательствами соблюдать Хартию ООН, американцы не могут, а Совет Безопасности все чаще отказывается одобрять действия Америки – нужны новые инструменты и институты такой легитимации. Но для «слета демократий» была и еще одна причина – положение дел в самой Америке. Предложение Байдена о саммите зазвучало громче после «похода на Капитолий» разгневанных результатами выборов трампистов. Когда на глазах всего мира американский конгресс чуть было не оказался захвачен мятежниками, изображать себя эталоном демократии стало для США значительно сложнее. Причем вера в американское моральное и политическое лидерство пошатнулась не только за пределами страны. Америке требовалась ценностная перезагрузка внутренней повестки. Саммит демократий стал способом эту перезагрузку осуществить. Участие сотни иностранных президентов, активистов и общественных деятелей в ведомом США мероприятии касательно судеб современной демократии должно было укрепить веру простых американцев в то, что их страна остается лидером свободного мира и что только она способна защитить этот мир от автократов.

Начало российской спецоперации на Украине потребовало от Соединенных Штатов быстрой мобилизации союзников и приведения к порядку сомневающихся. Времени на их «обольщение» не было, Америка вернулась в режим насаждения страха. Посыл для союзников максимально упростился: «Нет времени объяснять, враг у ворот, делайте как вам говорят». Более послушные, как Германия и Южная Корея, поспешили вопреки собственным интересам порвать связи своих крупнейших компаний с российским рынком. Более строптивые, как Турция и арабские монархии, напротив, попытались заработать на конфликте, и тогда некоторые их компании были показательно наказаны вторичными санкциями.

Вопрос о том, на чем должно основываться правление – на страхе или любви, – один из ключевых в теории и практике лидерства. В трактате XVI века «Государь» флорентийский мыслитель и политический деятель Никколо Макиавелли идеальным считал вариант, при котором правители «достигали одновременно и того и другого [любви и страха]». Но поскольку такая комбинация в политической практике – редкость, и чаще приходится выбирать одно из двух, то «в видах личной их выгоды… полезнее держать подданных в страхе». Эту максиму брали на вооружение многие правители в разных исторических эпохах. Проблемы, однако, начинались у тех, кто забывал, что далее Макиавелли предостерегал: «Заставляя бояться себя, государи должны, однако, стараться не возбудить против себя ненависти».

Американцы, как правило, не сильно беспокоятся о последнем. Результат важнее. В коротком рассказе «Мы – англосаксы» от 7 сентября 1906 года Марк Твен повествует о собрании клуба любителей путешествий «Дальние концы Земли», членами которого были свыше ста именитых британских и американских бизнесменов, политиков, журналистов и представителей творческой интеллигенции, включая самого писателя. Они регулярно встречались для джентльменских посиделок – покурить, выпить, поиграть в карты и обменяться историями о своих заморских поездках в стилистике одобрения англо-американской колонизации неевропейского мира. Твен, с одной стороны поддерживавший распространение по всему миру английского языка и культурного влияния Америки через литературу, с другой – был противником насаждения колониальных практик:

В период второй администрации Дональда Трампа подход «идти и брать» стал не просто modus operandi, а фирменным знаком американского президента. Одних он восхищает – мол, Трамп молодец, делает что хочет. В других возбуждает ту самую ненависть – дескать, совсем уже эти янки обнаглели. В отличие даже от первого срока Трамп больше не сильно беспокоится о том, будут ли Америку бояться или любить. Главное, чтобы платили. А будут ли платить, потому что боятся или любят, – дело второе. С таким отношением во многом связана философия Трампа в области политики пошлин. Одновременно с этим он взял на вооружение и озвученную Рональдом Рейганом идею «мира посредством силы» (peace through strength). Корневым идейным принципом концепции была убежденность в том, что залогом сдерживания Советского Союза и поддержания мира с идеологическими противниками была сильная армия:

«Мы слишком хорошо знаем, что война наступает не тогда, когда силы свободы сильны, а когда они слабы. Именно тогда тираны поддаются искушению», – гласит отрывок из выступления Рейгана на партийном съезде в 1980 году, который сегодня красуется на сайте его Президентской библиотеки в городке Сими-Валли, штат Калифорния. При Рейгане подобная логика подразумевала не только увеличение военных расходов на модернизацию систем вооружения и разработку передовых изделий, но и проведение более наступательной внешней политики по всему миру, которая бы отбила у противников охоту связываться с Америкой где бы то ни было.

Вторая администрация Трампа состоит из людей разных идеологических течений правого толка, от сторонников избирательного вовлечения до наследников Рейгана, выступающих за более напористый курс, до симпатизантов неоконам Буша-мл. Такая композиция настораживает в части использования «мира посредством силы». Одни опасаются, что боевитость неоконов затянет США в новую войну, другие – что миролюбие умеренных будет посылать в мир неверные сигналы и противники Америки начнут наглеть.

Дабы успокоить и тех и других, администрация в начале марта 2025 года опубликовала на сайте Белого дома детальное разъяснение того, как президент Трамп понимает рейгановскую идею. В первой части документа содержался подробный перечень проблемных ситуаций, в которых Трамп навел порядок: усадил Москву и Киев за стол для (прямых) переговоров; добился освобождения американских заложников в разных странах; заставил Панаму порвать экономические отношения с Китаем и т. д.

Во второй – перечислялся набор мер по «восстановлению» вооруженных сил США «как самых сильных и мощных в мире», в результате чего повысился престиж армейской службы и в 2025 году случился рекордный за 15 лет приток новобранцев во все рода войск[110].

Казалось бы, все должны были остаться довольными. Однако первый стресс-тест этой доктрины случился на шестом месяце правления Трампа: военное обострение между Израилем и Ираном в июне 2025 года поставило ребром вопрос о вмешательстве в конфликт США. Решение нанести удары по ядерной инфраструктуре Ирана далось Трампу нелегко и предсказуемо болезненно отразилось на прочности его коалиции MAGA: неоконы ликовали, умеренные были в растерянности, электорат Трампа – в замешательстве: неужели очередная «вечная война»?

Тогда все обошлось. Более того, взявшийся защищать решение Трампа вице-президент Джей Ди Вэнс придумал этому элегантное объяснение. Назвав удар по Ирану «хет-триком» (разрушили ядерную программу, не втянулись в крупный конфликт, проложили «путь к миру»), Вэнс увидел в этом пролог к «доктрине Трампа»: точечное, но мощное применение военной силы там, где затронуты национальные интересы; уклонение от вовлечения в затяжные вооруженные конфликты; реагирование на наиболее значимые из них[111]. Иными словами, концепция «мир посредством силы» делает ставку на страх как источник уважения. Новая военная компания США и Израиля против Ирана, начавшаяся 28 февраля 2026 года, отменила уже и эти принципы: задуманное как «точечная», операция быстро масштабировалась и затянулась дольше запланированного.

В политике Трампа есть и третий срез темы «любить – бояться – уважать». В свое время английский писатель Оскар Уайльд советовал «влюбляться в самого себя – это обеспечит роман на всю жизнь». Правда, Уайльд в свойственной ему манере иронизировал. Трамп, кажется, воспринимает эту установку вполне серьезно. Своей избирательной кампанией и последующим правлением он личным примером старается убедить американцев, что им прежде всего нужно полюбить самих себя, тогда и другие будут любить, уважать, а то и бояться. Этот подход имеет конкретный «педагогический» эффект: последние несколько лет под влиянием прогрессистских идей Америка стала оспаривать собственные идеалы, бросать вызов авторитетам прошлого, начала в себе сомневаться и перестала сама себя любить. И вот уже отцы-основатели представляются не идейными любителями свободы, а лицемерными рабовладельцами; памятник освободителю рабов Аврааму Линкольну сносят, потому что в его изображении освобожденный раб сидит у ног президента с порванными цепями, но с позиций сегодняшнего дня это выглядит оскорбительно для чернокожих; Христофор Колумб, имя которого прославляют специальным праздником во второй понедельник октября за то, что он открыл путь европейцам в Новый Свет, с каждым годом становится все более неудобным, ведь, как выясняется, европейцы принесли с собой колониальные практики, погубившие автохтонное население этого континента. Стало быть, Колумб никакой не герой, и если уж отмечать день его прибытия к американскому берегу, то чествованием не итальянцев[112], а коренных американцев, индейцев, они-то пострадали гораздо больше.

Эти споры об исторической памяти американцев неизбежны. Общество меняется, появляются новые факты истории, события прошлого обрастают новыми интерпретациями. Консерваторы винят в форсировании этих сюжетов левых либералов: мол, ничего святого по отношению к своей стране у них нет, все бы им расшатать. Либералы парируют: нельзя жить мифами, когда-то сконструированными в угоду одним группам и в ущерб другим, это слабое основание для сильной страны. Оказавшиеся в эпицентре этой дуэли смыслов рядовые граждане окончательно запутываются и начинают все больше ностальгировать по временам, когда всех этих споров не было, когда все было просто и понятно, и когда Америку, как им кажется, все и любили, и боялись.

Политические школы согласно концепции У. Р. Мида

Томас Пейн. Здравый смысл.

Портрет Томаса Пейна. Художник Джон Уэсли Джарвис.

Холст, масло. 1806–1807 гг.

Источник: Национальная галерея искусства, Вашингтон, США.

Рис. 1. Динамика роста межпартийного разрыва в конгрессе (1971–2022)

Источник: Анализ результатов голосований Pew Research Center по методу оценки идеологических позиций политиков DW-NOMINATE. Данные получены 18 февраля 2022 года.

Рис. 2. Динамика идеологического сдвига конгресса вправо (1971–2022)

Источник: анализ результатов голосований Pew Research Center по методу оценки идеологических позиций политиков DW-NOMINATE. Данные получены 18 февраля 2022 г.

Рис. 3. Динамика развития партийных антипатий (1994–2022)

Источник: Среднегодовые данные опроса Pew Research Center American Trends Panel. (2020–2022) и телефонных опросов Pew Research Center (1994–2019).

Президент Дональд Трамп во время посещения Национального мемориала «Гора Рашмор», г. Кистон, шт. Южная Дакота (США). 3 июля 2020 года.

Источник: Saul Loeb/AFP/Getty Images

40-й президент США Рональд Рейган приветствует на приеме в Белом доме нью-йоркского бизнесмена Дональда Трампа, будущего 45-го и 47-го президента США. 11 марта 1987 года.

Источник: Ronald Reagan Presidential Library

«Все начинается с идей. Именно они первичны, и именно они остаются главным двигателем человеческих решений». Это высказывание популярного в Америке 1950-х годов радиоведущего, писателя и, как сейчас бы сказали, мотивационного коуча Эрла Найтингейла могло бы стать эпиграфом ко всей истории Соединенных Штатов, где государство и общество скроены из множества чьих-то идей, убеждений и мифов. Вряд ли можно посчитать, сколько решений приняли американские руководители под влиянием идеи исключительности Америки. Но в пантеоне представлений американцев о себе эта идея совершенно точно является ключевой, если не центральной.

8 апреля 1630 года четыре судна покинули портовый городок Коуз на острове Уайт к югу от побережья Англии и отправились в Новый Свет[113]. На одном из них, «Арабелле», находился 42-летний Джон Уинтроп, за несколько месяцев до этого избранный губернатором Массачусетской колонии. Путешествие было долгим – девять недель. Несмотря на то, что апрель считается относительно спокойным месяцем для навигации через Атлантику, подобный морской вояж был сопряжен со множеством трудностей – до места назначения добрались не все. В пути пуритане укреплялись молитвами и утешались проповедями своих лидеров. В одной из таких проповедей Уинтроп впервые сформулировал идею американской исключительности (exceptionalism).

Уинтроп принадлежал к джентри – состоятельному, но нетитулованному дворянскому роду землевладельцев[114]. С ранних лет Джон, как пишут историки, «ощущал принадлежность к правящему классу в сильно стратифицированном обществе» и любил покомандовать окружающими. Первая половина жизни у него складывалась гладко: женившись в 17 лет[115], он пошел изучать право в Кембридже, а потом получил должность мирового судьи в государственном учреждении. Следующие 20 лет он жил жизнью зажиточного английского сельского дворянства и особого интереса к делам заграничных колоний своей родины не проявлял. Зато с отроческих лет интересовался изучением Писания. Уинтроп методично воспитывал в себе пуританина[116] и верил, что Господь избрал его для «святости». Подобное религиозное восприятие сформировало его убеждение в том, что мало просто верить, нужно стремиться деятельно преобразовывать мир сообразно своему представлению о праведности.

Преобразовывать мир в родной Англии, однако, становилось все сложнее. В 1625 году на британский престол взошел Карл I, настроенный к пуританам враждебно. Их взгляды на церковное управление и внешнюю политику представлялись ему политически мотивированными и угрожавшими его собственной власти монарха и главы англиканской церкви. Дела у Уинтропов, как и у других пуритан, пошли плохо: доходы от земельной собственности стали снижаться, сам Джон в 1629 году потерял должность при дворе. Неясно, что было бы с ним дальше в Англии, если бы учрежденная за несколько месяцев до этого Компания Массачусетского залива (Massachusetts Bay Company) не получила королевскую хартию на создание в Новой Англии очередной колонии. Уинтроп усмотрел в этом шанс на новую жизнь, о которой он уже некоторое время размышлял.

Роспуск королем парламента окончательно убедил пуританских учредителей компании в необходимости перенести власть по ее хартии в Америку. Поскольку первый губернатор компании, крупный предприниматель того времени Мэтью Крэдок, переезжать в Новый Свет не захотел[117], готовым эмигрировать в Америку пуританам пришлось выбирать себе нового губернатора. Из трех кандидатов на эту должность предпочтение было отдано Уинтропу. Так обедневший помещик и не самый успешный юрист – квалификационный экзамен на ведение самостоятельной адвокатской практики Уинтроп так и не сдал – волею обстоятельств возглавил группу эмигрантов, которой будет суждено сформировать основы развития американской Новой Англии и заложить один из самых известных городов Америки, Бостон.

Сегодня из этой проповеди под названием «Модель христианского милосердия» (A Model of Christian Charity) даже большинство американцев знает лишь словосочетание «сияющий град на холме» – метафора Америки особенной, исключительной. Сам Уинтроп, как видно из приведенного отрывка, связывал американскую исключительность с понятием ответственности – перед собой, другими и перед Богом – и предупреждал о последствиях уклонения от этой ответственности и преступления «нового завета», который, в его представлении, пуритане заключили с Господом.

Сложно сказать, как и когда понимание исключительности как ответственности сменилось исключительностью как правом, ощущением, что не Америка должна миру, а мир должен Америке. Возможно, это случилось почти сразу, едва пуритане стали осваивать новую землю. Прожив в Америке четыре года, в письмах своему другу Натаниэлю Ричу, крупному британскому коммерсанту и политику того времени, тот же Джон Уинтроп писал, что население, достигшее к тому моменту уже 4000 поселенцев, «обеспечено всем необходимым», но это касалось только прибывших в Америку англичан. Коренные американцы, индейцы, уже начали испытывать серьезные трудности: еще до приезда группы Уинтропа, к началу 1620-х годов, столкновения с европейскими завоевателями и завезенные европейскими рыбаками и торговцами пушниной эпидемические заболевания существенно сократили численность прибрежных племен Новой Англии. Уинтроп воспринимал эту тенденцию как благословение небес: «Что касается туземцев, то они почти все умерли от оспы, поэтому Господь узаконил наши права на то, чем мы владеем»[118]. Подобная интерпретация божественной воли может показаться, мягко говоря, специфичной. Но она быстро проникла в сознание поселенцев и на протяжении последующих столетий будет определять отношения белых американцев сначала с коренными народами, потом с африканскими рабами, затем с некоторыми группами мигрантов, а потом всех американцев и с остальным миром.

С самого ее зарождения идея божественного провидения, предначертанной свыше судьбы Америки находилась в диалектической связи с идеей Америки как эксперимента – исторического, национального, политического, культурно-цивилизационного. Артур Шлезингер – младший называл эту диалектику «теорией противоборства двух концепций нации о смысле существования Америки» и связывал ее с циклами сменяемости приоритетов общественного или частного интереса: «Уравнение „общественное – частное“ и уравнение „эксперимент – судьба“ накладываются друг на друга скорее частично, чем полностью. Экспериментаторы, такие как оба Рузвельта, и верующие в судьбу, подобно Вильсону, были в равной мере преданы идее общественной целесообразности. Практики, люди типа Эйзенхауэра, и идеологи, подобные Рейгану, в равной мере были преданы идее частного интереса. Два уравнения взаимно переплетаются, образуя сложную ткань американской истории»[119].

Если идея эксперимента внушала Америке смелость и волю к социально-политическим новациям, идея божественного предначертания, выданной свыше «лицензии на исключительность» обеспечивала в глазах американцев легитимность всей политики Соединенных Штатов, возводила их в собственном представлении на моральный пьедестал по отношению к другим. Со временем это ощущение лишь укреплялось. Когда Америка стала уходить в отрыв по экономическим, военным и технологическим показателям, все это виделось дополнительным доказательством богоизбранности. Так идея исключительности постепенно отождествлялась с идеей превосходства – еще одна отличительная черта видения Америкой себя.

Российский международник Алексей Богатуров проницательно замечает, что в Америке уверенность в собственном превосходстве – идея универсальная, разделяемая гражданами вне зависимости от социального статуса, происхождения, уровня образования и идеологических воззрений[120]. На этой идее, по его мнению, строится американский патриотизм, «явление многослойное», но в итоге сводимое к убеждению, что Америка – самая прекрасная страна на свете, а все остальные страны ей просто завидуют. Оборотная сторона американского патриотизма, считает Богатуров, – «искренняя, временами слепая и пугающая убежденность в том, что предназначение Соединенных Штатов – не только „служить примером миру“, но и действенно „помогать“ ему прий-ти в соответствие с американскими представлениями о добре и зле». Сами же эти представления отражают «превосходство американского опыта и успех благоденствующего общества США», а поэтому (должны быть) хороши для всех. Это квинтэссенция миссионерской составляющей американской идентичности. Нередко такое «миссионерствование» осуществлялось посредством силового сценария и насильственного насаждения американских идеалов. Но по большей части – через культивирование определенного набора ценностей и норм, учреждение институтов и установление контроля над глобальной повесткой. Даже когда во внешней политике это «миссионерствование» переводится в спящий режим, как это происходит при Трампе, набор самих представлений не меняется, как и вера в них: «У Америки может быть много проблем, но у других все еще хуже».

Анатоль Ливен, британский историк и политолог, многие годы живущий в США, видит явление американского мессианства несколько иначе[121], считая, что оно питается «религиозной энергией» и «несет в себе выражение национализма». Именно гражданский национализм, а не патриотизм, убежден Ливен, является ключевой составляющей американской идентичности: патриотизм берет начало «в любви к прошлому нации», национализм же проистекает из «надежды на будущее нации, ее особое величие». Он связан с приверженностью универсалистским (применимым ко всем гражданам) идеям, основанным на почитании демократических институтов, конституции, индивидуализма и верховенства закона. Некоторые исследователи видят в такой ориентации на будущее исторические корни: дескать, у прибывающих в Америку иммигрантов не было (и нет) единой национальной истории, их объединяла (и продолжает объединять) лишь общность материальной жизни. Само по себе это недостаточное основание для «спайки» прочного государства. По этой причине идейные и, если угодно, духовные узы, объединяющие американскую нацию, ориентированы на представления о будущем, постоянное проецирование себя в это будущее и веру в то, что именно там и откроется «истинная суть и предназначение Америки»[122].

В Европе отношение к американской исключительности всегда было неоднозначным. Первый канцлер Германской империи Отто фон Бисмарк как-то издевательски заметил: «У Бога есть особенное провидение для идиотов, пьяниц и Соединенных Штатов Америки». Но вообще образ Америки как райской земли сложился в Европе еще до появления нового континента на карте мира. Отечественный ученый-американист и специалист в области политической философии Эдуард Баталов отмечал, что «как состояние ума и как мечта Америка существовала задолго до того, как ее открыли. С самых ранних дней западной цивилизации люди мечтали о потерянном Рае, о Золотом веке, где было бы изобилие, не было бы войн и изнурительного труда. С первыми сведениями о Новом Свете возникло ощущение, что эти мечты и стремления становятся фактом, географической реальностью, открывающей неограниченные возможности… Национальная самоидентификация Америки была лишена напряженного драматизма, сопровождавшего этот процесс в таких странах, как Германия, Италия, Франция или Россия… Уже вскоре после своего образования США стали ощущать свою самобытность, самоценность, самодостаточность, свое величие и предназначение»[123].

Примат гражданского общества над государством существенно повлиял на характер и содержание складывавшейся в XVIII–XIX веках национальной концепции. Центральным ее элементом, делавшим США привлекательными для тех, кто стремился туда попасть, было положение личности в обществе: Америка виделась местом максимальной личной свободы, в том числе по отношению к государству. Баталов по этому поводу добавляет: «Он [американец], разумеется, не отрицает государства, но и не фетишизирует его. Не связывает с ним надежды на лучшее будущее. Кризис национальной идентичности для американца – это прежде всего кризис его индивидуальной свободы, а преодоление кризиса – это укрепление положения индивида в обществе – и как гражданина, и как человека»[124].

Возможно, именно по этой причине происходящее сегодня в США можно считать, помимо прочего, кризисом национальной идентичности. Слишком много проблем скучилось вокруг индивидуальной свободы американца, от представлений о том, что ее составляет, до правовых и социальных границ, в которых она может распространяться.

Гражданская война и убийство президента Линкольна стали для США двойным ударом. Многие американцы утратили веру в собственную избранность, а в остальном мире эталонность американской модели начала подвергаться сомнению. Довольно скоро, впрочем, американцы нашли выход из этого кризиса идентичности в переосмыслении истоков своей демократии, экономических успехах, технологическом прогрессе, территориальной экспансии и в конструировании образов «других»[125]. Периодическое напоминание себе, что именно Америка – «самая обаятельная и привлекательная», возвращало уверенность в идее собственной исключительности. Но одного аутотренинга было недостаточно, необходимо было напитывать себя неким новым содержанием. Так постепенно стали развиваться идеи о необходимости расширения своего присутствия на континенте и укрепления позиций в Западном полушарии.

Всеми этими вопросами Соединенные Штаты серьезно озаботились еще до Гражданской войны, в первой половине XIX века. К тому моменту США уже обладали и намерениями, и способностями увеличить собственное влияние в регионе и расширить торговые связи. Однако они опасались, что Франция и Испания – недавние союзники американцев против англичан, – имея собственный меркантильный интерес, захотят восстановить свои права над народами Латинской Америки, только что свергнувшими европейских колонизаторов. Беспокойство американцев вызывали и перспективы возможного расширения присутствия на юг от Аляски до территории Орегона со стороны царской России.

Ежегодное послание конгрессу пятого президента США Джеймса Монро в 1823 году предостерегало европейские державы от вмешательства в дела Западного полушария и новой колонизации. «Доктрина Монро» – так заявленные принципы назовут спустя почти 30 лет – представлялась способом защиты интересов Америки от европейских монархий того времени, но фактически преследовала как минимум две более амбициозные цели: идеологическую – зафиксировать разрыв между прогрессивным пост-колониальным Новым Светом и автократическими империями Европы, и геополитическую – превратить Центральную и Латинскую Америку в ресурсную базу для развития США[126]. В каком-то смысле озвученная в 1947 году администрацией Гарри Трумэна, а потом в 2021 году администрацией Джо Байдена идея деления мира на «демократов и авторитариев»[127] с грозными призывами вторым не сметь вмешиваться в дела первых (при этом ничего не имея против обратной ситуации) представлялась «доктриной Монро для остального мира» – те же идеологические нотки и геополитический расчет.

Параллельно с развитием идей защиты от внешних конкурентов в Америке развернулись дискуссии на тему состояния американского общества и предназначения американского государства в мире. Наиболее полемичной представлялась идея о предначертании судьбы (Manifest Destiny). Согласно этому представлению, распространение американских поселенцев по всей территории Северной Америки «было предопределено» особыми добродетелями американского народа и созданными им социальными институтами, самой миссией Америки по «искуплению и переустройству» запада своей страны по подобию аграрного востока и, наконец, сакральной неотвратимостью судьбы в выполнении этого «долга». Идея предначертания (в других вариантах – предопределения) судьбы была сформулирована в двух эссе известного в то время журналиста и редактора, сторонника Демократической партии Джона О’Салливана: «Великая нация будущего» (1839)[128] и «Аннексия» (1845)¹⁰. В первом автор воспевал добродетели американского народа и клеймил «привилегии, корпорации и слишком мощное федеральное правительство» как врагов простых людей и их права на реализацию равных возможностей. Во втором, «Аннексии», он оправдывал необходимость экспансионизма, захвата и освоения Дикого Запада. Парадоксальным образом закоренелый противник привилегий и неравенства О’Салливан стал сторонником Юга во время Гражданской войны – фактически конфликта по поводу рабства, усугубленного экспансией на Запад, которую он и поощрял. Но все это будет потом, да и подобных парадоксов в американской истории немало: многие идеи, ставшие «скрепами» Америки, придумывали и реализовывали люди, чья собственная жизнь была далека от декларируемых идеалов[129].

Однако уже тогда, в конце 1840-х годов, идея «предначертания судьбы» Америки вызвала бурную полемику. Одни представители политического класса (среди них будущие президенты Авраам Линкольн и Улисс Грант) полагали, что ключевая миссия Америки заключается в заветах Уинтропа: «сиять миру с холма», быть образцом демократии, а не захватывать территории[130]. Другим же более созвучными казались идеи О’Салливана. В частности, многие демократы охотно апеллировали к этому понятию для оправдания американо-мексиканской войны и присоединения западных территорий Мексики (Техас, Калифорния, Аризона)[131]. После Гражданской войны к нему обратились уже республиканцы: этой идеей оправдывали зарубежную экспансию США времен испано-американской войны. Так «предначертание судьбы» постепенно вливалось в общий поток идей, питавших представление американцев о собственной исключительности.

Идея территориального расширения как проявление «предопределенности судьбы» перекликается с еще одним источником веры американцев в свою исключительность – понятием «фронтир». У этого явления несколько определений. Статистические ежегодники XIX века под фронтиром понимали «область с не менее чем двумя, но не более чем шестью европейско-американскими жителями на квадратную милю» (т. е. 1–2 белых американца на 1 км²). В словаре Вебстера редакции 1890 года термин «фронтир» определялся как «та часть страны, которая обращена или граничит с другой страной или неосвоенной территорией;…крайняя часть страны». Бюро переписи населения США определяло районы с более низкой плотностью населения как «неосвоенные» и на этом основании маркировало на картах каждые десять лет новую линию фронтира. Таким образом, фронтир понимался как подвижная граница, обозначавшая заселенные европейцами земли, от первоначальных поселений на Атлантическом побережье в XVII веке (первый фронтир) до движения вглубь континента и заселения Аллеганского плато в системе гор Аппалачи в начале XIX века (второй фронтир) и до Дальнего Запада к середине XIX века (третий фронтир).

Первое комплексное осмысление этого понятия предложил в 1893 году Фредерик Дж. Тернер, тогдашний президент Американской исторической ассоциации. В своем докладе «О значении фронтира в американской истории» он подчеркивал, что американские демократия, характер и образ жизни родились и сформировались «на фронтире». Иными словами, это понятие включало не только растянутое во времени физическое продвижение в новые географические области, но и постоянную эволюцию социальных изменений от преимущественно сельского образа жизни, основанного на охоте и торговле, к городскому с его более усложненными общественными структурами. Фронтир стал метафорой способности американцев к освоению новых жизненных пространств, их перестройке и налаживанию под себя с «санкции божественного провидения».

Дискуссия между либералами и консерваторами о том, что составляет содержание американской исключительности, обострилась во время президентства Барака Обамы. Через три месяца после инаугурации, в апреле 2009 года, Обаму спросили о его «энтузиазме в отношении многосторонних институтов» – речь шла о НАТО и «Большой двадцатке». Вопрос был с подвохом: ведь если Обама верит в международные институты, он как будто сомневается в «самости» Америки, ее исключительности. Президент разглядел подвох и ответил, что «верит в американскую исключительность так же, как британцы верят в британскую, а греки – в греческую», но этим он еще больше раззадорил критиков. Они писали, что Обама не понимает сути американской исключительности, раз считает, что это явление универсальное. «Если все страны „исключительны“, то ни одна из них не является таковой, и утверждение обратного лишает само слово и идею американской исключительности всякого смысла», – досадовали оппоненты. Внутрипартийный соперник Обамы за президентское кресло Хиллари Клинтон тоже поспешила высказаться по этому вопросу в куда более определенной манере: «Американская исключительность оправдана потому, что только у нас есть исключительные способности выстроить будущее для себя и других».

Обаме припомнили тот «неправильный ответ» спустя четыре года, уже во время его второй президентской кампании. На одном из предвыборных митингов в 2012 году его республиканский оппонент Митт Ромни вернулся к тому случаю: «Наш президент не разделяет наших взглядов на исключительность Америки. И я думаю, что за последние три-четыре года некоторые люди во всем мире начали сомневаться в этом. В этот вторник (день голосования в Америке. – Прим. авт.) у нас есть возможность – у вас есть возможность – проголосовать и сделать следующий шаг к возвращению этой особой сущности американского народа». Спустя два дня на встрече со своими избирателями Обама оправдывался: «Вся моя карьера – живое свидетельство американской исключительности». Еще через два года, выступая в главном армейском учебном заведении США, Военной академии в Уэст-Пойнте, Обама сказал, что «верит в американскую исключительность всеми фибрами своего существа».

Если консерваторы антитезой исключительности считали «мультилатерализм» Обамы, то либералы были уверены, что с идеей исключительности совершенно не сочетается трамповское «Америка прежде всего». По той причине, что этот подход оставляет Америку в мире не исключительной, а одинокой – самоизолированной, без союзников. Поэтому когда в 2020 году в Белый дом заехал Байден, многие в Вашингтоне вздохнули с облегчением («либеральные интернационалисты вернулись!»), а британская «Файнэншел таймс» вышла со статьей с говорящим названием «Внешняя политика Байдена: возвращение американской исключительности»[132]. Как сами американцы оценили такое возвращение, стало понятно в ноябре 2024-го – Байден с треском проиграл. И вот уже другое издание старалось найти объяснение такому исходу: в статье «Блумберг» с не менее говорящим названием «История будет добрее к Байдену, чем социология»[133] читателя убеждали, что экономическая программа президента-демократа заложила основы для будущего развития американской исключительности, а по-настоящему это оценить избиратель сможет лишь по прошествии некоторого времени.

Все эти категории причудливым образом сплелись воедино с возвращением во власть Дональда Трампа в 2025 году. В первую неделю своего президентства он успел сказать о «предначертании судьбы» Америки, ее исключительной роли в истории человечества, необходимости присоединить Канаду и Гренландию, переименовать Мексиканский залив в Американский и поставить под более плотный контроль Панамский канал, изгнав оттуда китайские компании. Из этого набора пока не получилось разобраться только с первым пунктом. Подобная реинкарнация главных идей Америки наглядно демонстрирует их живучесть и циркуляцию в политике на протяжении всей истории Соединенных Штатов. К слову, желание Илона Маска покорить Марс, а Марка Цукерберга первым освоить метавселенные – из той же категории: это стремление к освоению фронтира (теперь в виде новых пространств), задуманное как очередной показатель американской исключительности и «провидения» – так угодно судьбе.

У новых правых собственное специфическое понимание исключительности. В ее основе – национальная гордость и примат американских интересов над всем остальным. Следующий слой их понимания исключительности – отказ от инфраструктуры глобализма: международных организаций и соглашений, которые ограничивают американский суверенитет и проекцию национальной мощи. Третий слой – продвижение «традиционных ценностей». Это понятие более широко интерпретируется в Америке, чем у нас: у них это прежде всего индивидуализм и свободный рынок, а уж потом моральные установления. Критикам правых воплощение этих принципов в политической практике кажется чудовищным ударом по американской исключительности, а не способом ее возродить.

«Трамп 2.0 – это конец американской исключительности. От Трумэна до Байдена президенты США придерживались идеи о том, что американские ценности и идеалы играют важную роль во внешней политике США. Это утверждение неоднократно оспаривалось, но содействие демократии и укрепление прав человека уже давно считается национальным интересом… Всплеск коррупционных практик в сфере внешней политики заставит Соединенные Штаты выглядеть как заурядная разновидность великой державы», – сокрушались на страницах «Форин афферс» либеральные интернационалисты[134]. «Либеральная демократия в США получила смертельный удар», – соглашались с ними единомышленники в Европе в лице бывшего министра иностранных дел ФРГ (от партии зеленых) Йошки Фишера[135].

Стенания о гибели либеральной демократии скрывают не столько опасения того, что «американская исключительность» может быть подвергнута ревизии. Дело, скорее, в страхе, что вместе с эрой либеральной демократии заканчивается и финансовое доминирование (и собственное обогащение на этом) подвижников этой идеологии в западных элитах. В действительности же идея исключительности была и остается общим знаменателем для идеологически разных сил в американской политике. Это лакмусовая бумажка схожести этих сил, несмотря на кажущиеся расхождения. Российский американист Сергей Кислицын справедливо отмечает, что «в отличие от Старого Света, консерватизм в США никогда не находился в неразрешимых противоречиях с либерализмом» и обе идеологии в Америке имеют «исконно американские основы» в виде той самой «американской исключительности». Кислицын ссылается на наблюдение американского социолога Сеймура Мартина Липсета, убежденного, что вера в исключительность «принимается как либералами, так и консерваторами и является отправной точкой для дальнейшего развития национальных американских течений». Суть веры в исключительность в том, что «основанные на принципах свободы, эгалитаризма, индивидуализма, республиканизма, демократии и экономических принципах невмешательства (laissez-faire), США являются исключительным государством». Различия же между двумя американскими идеологиями сводятся к тому, что либерализм – это «демократическая интерпретация», а консерватизм – «элитарная версия либеральных ценностей»[136].

Что касается исключительности, то, пожалуй, центральный вопрос этого феномена в том, были ли первичные устремления ранних американцев действительно благими, и только потом Америка сбилась с выстроенного маршрута и все больше стала прикрывать имперские намерения религиозной догматикой? Или, продолжая религиозные аллюзии, обольщение себя идеей «божественного промысла» как права на установление собственной власти изначально было следствием впадения молодой нации в «духовную прелесть»[137]?

Те, кто считает, что Америка свернула не туда, полагают правильным методично менять самовосприятие американцев: да, великие, но во вселенной вы не одни такие. Иными словами, никакая Америка не исключительная, а «нормальная великая держава». Те, кто уверен, что изначальная установка была замешана на гордыне, скажут, что Америке требуется покаяние. Не просто сожаление о содеянном, а глубокая перемена образа жизни.

Оба варианта в конечном счете означают отступление от системообразующей идеи. В то, что это случится, верится с трудом. О том же, что бывает, если вовремя не усмирять свои амбиции (и гордыню), повествует, возможно, главный роман американской литературы, «Моби Дик». В наполненном символизмом произведении американские литературные критики усматривали несогласие его автора, Германа Мелвилла, с идеей «предначертания судьбы»[138] и американской исключительности. Образ белого кита (Моби Дик) символизирует Природу, саму «необъятность неизведанного» (в других интерпретациях – Космос или даже Всевышнего), а образ капитана Ахава – необузданный индивидуализм и убежденность в собственном всесилии. С каждой неудачей – на протяжении всего произведения капитан и его команда безуспешно пытаются поймать кита – в героях копится тревога и гнев. В неустанной погоне Ахава за китом автор «Моби Дика» заложил метафору стремления Америки господствовать над миром, часто себе во вред. В конце вся команда, за исключением одного члена, погибает, так и не достигнув цели. Считается, что роман основан на реальных событиях: Мелвилл описал историю крупного китобойного судна, долгое время успешно промышлявшего в водах Тихого океана, пока его не протаранил огромный кит. Так случилось, что история, положенная в фабулу главного произведения Америки о критике ее нациеобразующей идеи, тоже началась в Массачусетсе – месте, где эта идея когда-то зародилась.

Эта запись из дневника итальянского иммигранта сегодня выгравирована большими буквами в Музее иммиграции на небольшом острове Эллис в бухте Нью-Йорка. До того как здесь в 1976 году появился музей, на протяжении шести десятилетий – с 1 января 1892 года по 12 ноября 1954 года – на острове располагался крупнейший в США миграционный центр. Величественные небоскребы Манхэттена и гордый вид статуи Свободы встречали тех, кто приезжал в Америку искать лучшей доли. Наблюдения итальянца наглядно иллюстрируют, как менялась картина восприятия Америки, едва прибывшие сходили на берег. Те, кому быстро удавалось найти работу, какое-то жилье или встроиться в общину – ирландскую, итальянскую, китайскую, – были счастливчиками. Но это было только началом: дальше приходилось пробираться к своей «американской звезде» сквозь тернии бытовых трудностей, дискриминации и «переизобретения» себя в новой стране.

Столкновение ожиданий и реальности – пожалуй, главный культурный опыт, который переживает каждый иммигрант. Дело не в культурном шоке – это как раз нормальное состояние при резком переходе человека в новую для себя культурную среду. Дело в несоответствии привлекательных мифов об Америке, владеющих сознанием людей, реальности жизни в этой стране. И все же образ американской мечты настолько прочно засел в сознании ищущих в Америке лучшей доли, что потенциальные трудности их как будто не останавливают: по данным за 2022 год, легально в США иммигрировали 2,6 млн человек[139]. Но как обстоит дело с верой в американскую мечту не у иммигрантов, а у граждан страны?

Считается, что словосочетание «американская мечта» впервые сформулировал в 1884 году историк Генри Адамс в своей «Истории Соединенных Штатов Америки»[140]. Но корни этого понятия – в Декларации независимости США, провозглашающей, что «все люди созданы равными» и имеют неотъемлемое право на «жизнь, свободу и стремление к счастью». Это набор идеалов, открывающий возможность для индивидуального процветания и успеха. Эти идеалы не гарантируют беспрепятственного восхождения по лестнице социальной мобильности. Но они призваны гарантировать минимальное возможное количество формальных барьеров, право на справедливое судебное решение и возможность получить желаемое прежде всего посредством собственного упорного труда.

В разные годы разные социальные группы Америки акцентировали разные аспекты этой формулы, но маятник восприятия мечты всегда качался между идейно-политическим и материально-финансовым стимулом. Метафора первого – «сияющий град на холме», метафора второго – «земля молока и меда». Например, в начале XIX века американская мечта для мигрантов из Европы ассоциировалась с политической свободой и демократией, в то время как в Старом Свете любые амбиции упирались в потолок принадлежности к определенному сословию. Золотая лихорадка на Западном побережье в середине XIX века стала шансом на быстрое материальное обогащение: для этих людей американская мечта стала синонимом калифорнийской мечты – возможностью одномоментно выбиться из грязи в князи.

В 1920-е годы в Америке начало формироваться т. н. общество потребления[141], но восходящее развитие страны прервала Великая депрессия (1929–1939). Американцы нуждались не только в экономических реформах, но и в восстановлении веры в себя и свое будущее. Реанимировать американскую мечту взялся историк и публицист Джеймс Траслоу Адамс. Выходец из состоятельной семьи биржевого брокера, Адамс окончил Йельский университет[142], стал инвестиционным банкиром, послужил военным разведчиком, поработал в составе американской делегации на Парижской мирной конференции, а потом ударился в писательство и стал лауреатом Пулитцеровской премии за книгу о социальной истории Америки колониального периода. В 1931 году Адамс представил свою «Эпическую историю Америки», популяризовавшую идею американской мечты и ставшую всемирным бестселлером[143]. «Американская мечта, – писал Адамс, – это мечта о стране, в которой жизнь должна быть лучше, богаче и полнее для всех, с возможностями для каждого в соответствии со способностями или достижениями».

Выбор Адамсом понятия «мечта» (а не, например, «национальная идея», «видение» или «кредо») для обозначения «идейного комплекса общенационального идентификационного мифа» примечателен. Отечественный американист Эдуард Баталов проницательно заметил, что «любая мечта, особенно мечта о счастье, с которой олицетворялась Америка, – в своем индивидуализированном проявлении интимна и уникальна, каждый толкует ее по-своему; мечта – синоним неограниченной, абсолютной свободы, нет ничего свободнее мечты; наконец, мечта обращена в будущее. Она являет собой мысленный проект искомого, но пока еще не существующего – здесь и теперь – бытия»[144].

Все эти характеристики довольно точно отражают триаду характера американцев: индивидуализм, свободолюбие, устремленность в будущее. Последняя черта, возможно, главная, потому как именно она определяет живучесть мечты – или мифа о ней. «[Американцу] тесно в настоящем и интересно представлять себя в будущем. Он устремлен в иные миры. Американская мечта – это мечта растущего подростка, чувствующего в себе огромный жизненный потенциал и вместе с тем не имеющего четких, конкретных представлений о том, как им распорядиться», – заключает Баталов[145].

Адамс сокрушался, что американская мечта утратила свое главное назначение – она перестала мотивировать людей: сами американцы в отношении этой идеи «устали и стали недоверчивыми», а европейцам было непросто «адекватно ее интерпретировать». Причиной этого историк видел одержимость сограждан потреблением, их увлечение «расширением материальной основы существования», которое стало благом само по себе и заменило собой «моральные добродетели». Вместе с тем он верил, что свой созидательный потенциал американская мечта не утратила: «Это не просто мечта об автомобилях и высоких зарплатах, а мечта об общественном порядке, в котором каждый мужчина и каждая женщина смогут достичь самого полного роста, к которому они врожденно способны, и будут признаны другими такими, какие они есть, независимо от случайных обстоятельств рождения или положения»[146].

Таким образом, спасение Америки Адамс видел в возрождении идейной составляющей мечты, а не в погоне за материальными благами – легко говорить, когда ты миллионер на пенсии и можешь себе позволить думать о вечном, в то время как половина страны нищенствует. Впрочем, в главном с Адамсом соглашались и историки более позднего периода: «[Американский] экономический строй оказался не в состоянии выдержать той экспансии, к которой стремились воротилы крупного бизнеса. Период расцвета не мог длиться вечно… Порочная система, основанная на безграничном потреблении, не выдержала и начала разваливаться на глазах»[147].

И все же возрождение Америки началось именно с реанимации экономики страны, частью чего стали масштабные программы господдержки рабочих, социальной мобильности и стимуляции все того же потребления. Помогла и Вторая мировая война, ставшая мощным фактором развития американской экономики. Все это создавало задел для сытых 1950-х, когда многие опять уверовали в живительную силу американской мечты.

В 1960-х годах на фоне противостояния с СССР президент США Линдон Джонсон предложил идею построения в Америке «Великого общества» (The Great Society), предполагавшую борьбу с бедностью и разными формами дискриминации. «Великое общество» Джонсона стала новой попыткой сопряжения материальной и идейной основ американской мечты. Кроме того, оно открывало эту мечту для небелых, женщин и других «менее привилегированных» групп американцев.

Для чернокожих, часть из которых долгое время оставались рабами, а часть формально свободными, но пораженными в правах, идею американской мечты публично сформулировал в 1963 году Мартин Лютер Кинг. В своем «Письме из Бирмингемской тюрьмы» он уподобил движение за гражданские права возвращению к «великим колодцам демократии, которые были глубоко вырыты отцами-основателями, сформулировавшими Конституцию и Декларацию независимости»[148]. Вообще движение за гражданские права возвращало веру большой части ранее оторванных от американской мечты граждан в идеалы ветхозаветной Америки, создавало у них чувство сопричастности к истории своей страны в качестве ее творцов – подобного чувства на предыдущих этапах они не испытывали. Американская мечта, таким образом, получила новый импульс к своему существованию через возвращение веры в «Америку идейную».

«Америка материальная», однако, никуда не делась. К 1970-м стало понятно, что ключевой ингредиент американской мечты непосредственно связан с возможностью достижения успеха[149]. Американский социолог Уильям Джеймс по этому поводу замечал, что поклонение «порочной богине по имени Успех» является «национальной болезнью Америки». Для одних, как для Мартина Лютера Кинга и других деятелей движения за гражданские права, успех ассоциировался с возможностью отстоять свои права в духе заветов отцов-основателей. Для других понятие успеха отождествлялось с возможностью обогащения. Но даже здесь материальная составляющая не была лишена идейного сопровождения.

Желание стать богатым не является в Америке чем-то постыдным. Один из зачинателей либеральной рыночной экономики шотландец Адам Смит прямо говорит о том, что стремление разбогатеть «возбуждает и поддерживает в постоянном движении человеческое трудолюбие». Немецкий социолог Макс Вебер в своей работе «Протестантская этика и дух капитализма» убедительно доказывал, что понимание протестантами своих мирских обязанностей как религиозного долга сформировало специфическую систему ценностей, где религиозное отношение к труду было способом доказать свою избранность. Эти ценности – добросовестная и упорная работа, ориентир на успех в профессии, бережливость и нерасточительность – формировали определенный тип экономических отношений. Обогащение не было самоцелью, но рациональное отношение к ведению хозяйства сперва способствовало накоплению капитала, а потом стало направляющей мотивацией. Так идея обогащения трансформировалась в культ накопления вещей и личных достижений, а потребление (консьюмеризм) стало стержневой основой культуры общества. В крайних, «антигуманных» формах это явление стали обозначать метафорой «крысиные бега» (rat race)[150].

Этот образ акцентирует в формуле успеха идею соревновательности: чтобы быть по-настоящему успешным, мало просто упорно работать, нужно уметь быть изворотливым, а если того требуют обстоятельства, то и беспощадным. Эта же философия стимулирует прикладное отношение к жизни и окружающим: дружба, забота о близких и романтические отношения требуют эмоциональных инвестиций, а эти ресурсы нужнее (опять же, полезнее) для борьбы за успех. Атмосфера общества потребления также делает людей завистливыми и в итоге тянет за собой развитие нарциссизма и солипсизма – фокус внимания с социальных перемен переключается на увлечение собой. Корреспондент советского Агентства печати «Новости» (АПН) Геннадий Герасимов, многие годы проработавший в США, в одной из известных работ позднесоветского периода, посвященных критике американского общества потребления[151], делится важным наблюдением: «Для должного противостояния внешней мишуре нужна большая внутренняя культура. Однако „общество потребления“ заботится о том, чтобы не дать большинству ни времени, ни возможности, ни стимула приобщиться к подлинным культурным ценностям, накопленным человечеством. Оно как бы „спаивает“ людей… Парадоксально, однако, что американец порою лишает себя сна, отдыха и наслаждений, делая деньги ради… легкой жизни, как она подается рекламой, а затем настолько втягивается в целеустремленный процесс делания денег, что даже лишается способности наслаждаться „легкой жизнью“, если и когда он получает к ней доступ»[152].

Таким образом, превратившись в культ, идея успеха исказила изначально в целом правильные установки и ценности, заложенные в идее американской мечты. Тремя ориентирами рядового американца стали стремление к материальному благополучию, культура потребления и тяготение к повышению социального статуса через обладание вещами[153].

Сегодня носителями т. н. культуры «моего я» (me culture)[154] называют зумеров[155]. Однако картина того времени показывает, что тенденция к эгоцентризму в американской культуре сформировалась как минимум к середине прошлого века, а с началом глобализации во второй половине 1980-х годов беспрепятственно распространялась по всему свету. В каком-то смысле зумеры с их повышенным интересом к социальным проблемам и более осознанным потреблением, напротив, «отыгрывают» какие-то позиции предыдущих поколений. Хотя и их эгоцентризм – логичное продолжение сформированных обществом потребления правил и порядков. Разумеется, здоровая Америка тоже существовала и тогда, и сейчас. Многие понимают и открыто говорят о том, что рост потребления не ведет автоматически к благополучию и тем более не является залогом личного счастья. Но ни тогда, ни сейчас такая Америка не определяла духовного здоровья всей нации. Скорее, она оставалась у нее в заложниках.

В начале 1990-х годов американская мечта получила свой новый импульс: сотни тысяч людей из бывшего СССР и стран Восточного блока устремились в Америку в надежде найти там лучшую жизнь, хотя, казалось бы, в их родные страны пришли столь желанные свобода и демократия. Маятник привлекательности мечты снова качнулся в сторону материального фактора. Не пожелавшим или не сумевшим уехать вслед за соотечественниками оставалось лишь завидовать им под песню American boy группы «Комбинация». С экранов телевизоров образ американского рая на земле культивировался Голливудом: молодежь сходила с ума по «Беверли-Хиллз 90210», а для старшего поколения в нашей стране «Санта-Барбара» стала не просто любимым сериалом, новые серии которого обсуждали наутро всем автобусом, а настоящим культурным явлением той эпохи. В самой Америке, как водится, все обстояло сложнее.

Эти воспоминания ведущего американского русиста Фионы Хилл об Америке своей молодости, опубликованные в 2020 году, стали удивительным откровением. Дело не в том, что она написала, а в том, что это написала она. Приехав в США в возрасте 24 лет изучать советологию, к 60 годам Хилл построила образцовую для международника карьеру и воплотила свою американскую мечту: преподавала в Гарварде, работала в ведущих «мозговых центрах», состояла в Национальном разведывательном совете при Дж. Буше – младшем и Б. Обаме, а в первую администрацию Д. Трампа была назначена – всего через 15 лет после получения гражданства США – старшим директором по Европе и России в Совете национальной безопасности (СНБ).

С Трампом, однако, Хилл не сработалась. Демократы увязали его президентство с «российским вмешательством» в выборы[157], отношения с Москвой скатились к конвейерному принятию одного санкционного пакета за другим, а сам Трамп считал (и продолжает считать), что лучше всех знает, как нужно разговаривать с Путиным, и в советчиках не нуждался. Он даже пару раз спутал своего главного советника по России то ли со стенографисткой, то ли с секретаршей.

В итоге Хилл покинула Белый дом, а когда в конгрессе в 2019 году начались слушания по первому импичменту Трампу, она, к радости демократов, пошла свидетельствовать против своего бывшего начальника. Но когда вышли ее мемуары с говорящим названием «Тебе здесь не место», оказалось, что весь этот горький опыт заставил саму Хилл много всего передумать.

Обличая Трампа в конгрессе и в СМИ, на страницах своей книги Хилл обличала все то, что способствовало его появлению в американской политике. Многие ее замечания резонировали с тем, о чем за четыре года до этого, в 2016-м, написал в своей книге «Элегия Хиллбилли»[158] другой человек – на тот момент сотрудник венчурной фирмы Питера Тиля Mithril Capital Джей Ди Вэнс[159]. Хилл рассказывала печальную историю кризиса больших промышленных центров, Вэнс нарисовал мрачную картину «маленькой Америки» – портреты и жизнеописания обитателей региона Аппалачей. Но оба повествовали об Америке, которая выбрала своим президентом Трампа, и о том, почему она это сделала – Америка утратила свою мечту[160].

Сегодня Фиона Хилл – востребованный специалист по отношениям США с Европой и Россией в Брукингском институте[161], а Джей Ди Вэнс – вице-президент США, второй человек в стране и возможный преемник Трампа. В популярной культуре и кино историй успеха, подобных этим, много: человек обретает богатство и почет, начиная с самых низов. Однако в жизни переход от прозябания к процветанию, скорее, редкость: по статистике, в лучшем случае один из пяти «превосходят экономическое положение своих отцов»[162].

Падение Берлинской стены и распад СССР выглядели как однозначный триумф Запада. Рассуждать в такое время о том, что сама Америка переживает постиндустриальный упадок, никто из тамошних политиков не брался. Идея того, что Запад выиграл холодную войну, а капитализм победил коммунизм, уводила внимание от проблемы старых производственных центров Америки и уволенных там рабочих в плоскость конца истории и светлого будущего либеральной демократии. Общие экономические показатели и развитие прибрежных городов на востоке и западе с их видимым благополучием говорили в пользу устойчивого роста во всей Америке. А то, что у «ржавого пояса» были проблемы, так это так, досадная аномалия.

В части устройства промышленных центров между США, Британией и СССР было действительно много похожего. Построенные в основном в первой половине XX века под конкретные производственные задачи того времени, огромные предприятия были сердцевиной массового производства. Они сооружались вблизи залежей основных источников сырья, энергии и транспортных магистралей, таких как судоходные пути через Великие озера или вниз по течению крупных рек к океану. Эти предприятия привлекали тысячи рабочих, но также имели серьезные невозвратные издержки. По этой причине управление ими требовало частого вмешательства со стороны властей. В Америке примеры подобной ситуации являли центры сталелитейного производства и крупные фабрики в Пенсильвании, Индиане и Мичигане. Аналогично тому, как после перестройки увядали некогда цветущие предприятия в Днепропетровске, Волгограде и Магнитогорске, многие предприятия в «ржавом поясе» Америки пришли в упадок по мере возрастающей надобности в их модернизации и автоматизации. «Для большинства людей в то время это даже не было на первый взгляд очевидным на национальном уровне, если только вы не жили в разрушенном бывшем промышленном районе или городе… где произошел крах местной экономики. Остальная часть страны, казалось, двигалась дальше без тебя», – вспоминала Фиона Хилл.

Понятие «градообразующее предприятие» предполагало не только строительство вокруг такого предприятия городской инфраструктуры, но и налаживание соответствующей социальной активности. Поэтому закрытие таких предприятий означало демонтаж инфраструктуры возможностей – разрушение экономики всего города и кризис местных сообществ. В Америке на все это накладывались вопросы расовой и этнической принадлежности, статусного положения.

Пожалуй, первое «публичное покушение» на американскую мечту после холодной войны случилось в 2000 году. На 72-й церемонии вручения наград премии Американской киноакадемии «Оскар» все главные номинации выиграла драма «Красота по-американски» (The American Beauty) с Кевином Спейси в главной роли[163]. Противники этого решения считали картину недостойной такого высокого признания, поскольку она представлялась им «ожесточенным нападением на [образец американской] семьи из пригорода». «Разочарованный окружающей жизнью отец средних лет, который обретает спасение от страданий и возвращает себе вкус к жизни только когда он увольняется с работы, „западает“ на подростка-чирлидершу [подругу своей дочери], оскорбляет свою жену-мегеру, бессистемно занимается спортом и курит травку… Само название намекает на то, что все не так гладко с „американской мечтой“. Если индустрия развлечений решает поощрить среди всех именно такое кинематографическое повествование, то зрители в Кении и Куала-Лумпуре вправе предположить, что увиденное предлагает язвительно точную оценку пустоты и разложения американского общества», – писал возмущенный критик[164].

В этом пассаже автора больше беспокоит то, что об американском обществе подумают другие, чем «пустота и разложение» этого общества. Между тем идея рассказать о том, как рядовой американец в действительности устал от американской мечты и хотел бы раздавить условности и правила, соблюдение которых рисуется единственно возможным способом достичь этой мечты, появилась не на пустом месте. Если раньше Америка транслировала образ общества, частью которого хотелось быть – и своим, и иностранцам, – то теперь это был образ общества, с которым не хотелось иметь ничего общего: жестокого, помешанного на сексе и ЛГБТ[165], с высоким градусом внутреннего конфликта. Виноваты ли в этом голливудские фильмы, или они лишь отражают реальные процессы в американском обществе – дилемма «курицы и яйца». Но если о характере социальных процессов спорить еще можно, то делать это в отношении эрозии материальной базы американской мечты становится все сложнее.

По данным Федеральной резервной системы (ФРС), сегодня 10 % самых богатых домохозяйств Америки владеют 67 % совокупного богатства страны. Из них только 1 % самых богатых домохозяйств контролирует около 30,8 % национального богатства, в то время как 50 % самых бедных домохозяйств владеют 2,5 % совокупного богатства[166]. За чертой бедности сегодня живут 36,8 млн американцев – это 11,1 % населения страны[167]. В 2023 году средний доход 1 % самых богатых американцев составил свыше 1,3 млн долл., тогда как средний доход 99 % самых бедных граждан – 50 тыс. долл., соотношение 26,3:1. Этот показатель последовательно ухудшается с конца 1980-х годов[168]. Иными словами, известное утверждение, что богатые становятся богаче, а бедные беднее, в случае США – не клише, а социально-экономическая реальность[169].

Отдельная история – с т. н. средним классом[170]. Сегодня к этой категории относится 51 % американцев (в начале 1970-х средний класс составлял 61 % граждан), но их доля в суммарном благосостоянии американских домохозяйств непропорционально мала. По данным ФРС, за первый квартал 2025 года она составляет всего 8 % (12,9 трлн долл.)[171]. По сравнению с 1970-ми средний доход представителя американского среднего класса увеличился, хоть и не так существенно, как доходы самых состоятельных домохозяйств. Но доля среднего класса в общем доходе домохозяйств США снизилась с 62 % в 1970-м до 43 % в 2022 году.

У иммигрантов (в 2022 году они составляли около 14 % населения США) шансов попасть в средний класс еще меньше – они преимущественно остаются в категории домохозяйств с низким доходом[172]. Особенно это касается приезжих из Латинской Америки: численно их становится больше – в том числе потому, что уровень рождаемости у них выше, чем у других групп, – а уровень благосостояния остается невысоким.

Эти диспропорции порождают различия более высокого порядка. Уровень дохода определяет образ жизни: район проживания, качество школы и здравоохранения, круг друзей, характер интересов и, пожалуй, главное – предел личных и профессиональных амбиций. «Классовая принадлежность – это предсказание ваших шансов на выживание и на успех»[173]. В свою очередь, опасения среднего класса, что возможностей становится все меньше, выплескиваются в политическое пространство.

«Новый экономический патриотизм» Трампа – так сторонники президента именовали его идею вернуть Америке величие через наращивание собственного производства и перезагрузку промышленной и торговой политики – в теории выглядит стройно. В экономических неурядицах Америки и кризисе ее среднего класса MAGA-республиканцы винят деиндустриализацию, автоматизацию производства и его перенос в другие страны, Китай и «нечестные торговые соглашения». Соответственно, чтобы исправить ситуацию, нужно принять меры по этим четырем направлениям. На практике, однако, каждая такая мера может оказаться недостаточной для исправления ситуации, а то и аукнуться обратным эффектом.

Идея о том, что во всех невзгодах экономики американского среднего класса виноват Китай, тоже не выдерживает проверки фактами. Североамериканское соглашение о свободной торговле (НАФТА), подписанное США, Канадой и Мексикой в 1994 году, и вступление Китая в ВТО в 2001 году действительно стали серьезным катализатором самых негативных для Америки тенденций. Если в период с 1985 по 2000 год торговый дефицит США с Китаем вырос с 6 млрд до 83 млрд долл., то после вступления Китая в ВТО это значение достигло астрономических 309 млрд долл. Аналогичным образом в начале 2000-х в Китай переместились 2,4 млн рабочих мест из трудоемких производств. За два десятилетия потери рабочих мест насчитывают 3,7 млн[174]. Но рабочие места в сфере производства уже сокращались в Америке на протяжении нескольких десятилетий до этих событий (см. график)[175]. Стало быть, дело не только в Китае.

Сокращение сферы производства повлекло за собой и некоторые позитивные эффекты – расширение сферы услуг и развитие инноваций. Но новый виток инновационного развития Америки вряд ли возможен без воздействия на национальную экономику «дефибриллятором» производства. В первые месяцы президентства Трампа объемы производства действительно выросли. Но средняя зарплата рабочего остается ниже, чем у занятых в частном секторе – соответственно 35,06 против 36,14 долл.[176] В «чистых долларах» на апрель 2025 года рабочий зарабатывал больше (1402 против 1236 долл.), но именно потому, что имел больше рабочих часов, чем занятый в частном секторе. Для жизни в целом неплохо, но пока вряд ли достаточно, чтобы говорить о прорыве по части производства и всеобщего благосостояния.

Введение торговых пошлин тоже имеет свою логику – ее называют «кратковременная боль ради долгосрочной выгоды» (short-term pain for long-term gain). По задумке Трампа, эти пошлины должны выправить торговые дисбалансы и принести Америке значительные доходы – по некоторым оценкам, более 5,2 трлн долл. чистого дохода в течение 10 лет и еще 4,5 трлн долл. в виде экономических эффектов[177]. Эти деньги должны пойти на сокращение федерального долга и помочь стимулировать частные инвестиции. Но повышение пошлин должно потянуть за собой сокращение ВВП и заработной платы более чем вдвое. Вопрос только в том, когда это случится – еще во время президентского срока Трампа или уже после. В любом случае, в скором времени американская мечта снова рискует столкнуться с кризисом своей материальной составляющей.

Некоторые склонны считать, что американская мечта вообще не является чем-то статичным: она постоянно меняется вместе с тем, как меняется страна. Джон Мюррей, губернатор колонии Вирджиния, заметил в 1774 году, что американцы «всегда воображают, что земли, находящиеся за горизонтом, все еще лучше тех, на которых они уже поселились», и что «если бы они достигли рая, они бы двинулись дальше, если бы услышали, что есть место получше».

Все это как будто очень созвучно сегодняшним призывам Илона Маска активно осваивать дальний космос и искать жизненные пространства за пределами Земли – дерзость фантазии и приключенческий авантюризм тоже в известной мере часть мечты. И все это одновременно сочетается с попыткой Трампа вернуть американцам веру в то, что в мире нет горизонтов, за которыми может быть лучше, чем в Америке, и что Америка – по-прежнему «сияющий град на холме» и «земля молока и меда». И пусть она теперь сияет чуть более тусклым светом, а мед достается не всем. Главное – та самая устремленность в будущее, «в инобытие».

5 октября 1908 года в Колумбийском театре Вашингтона состоялась премьера спектакля «Плавильный котел» (The Melting Pot), поставленного по пьесе английского писателя, выходца из царской России Израэля Зангвилла[178]. Само название было связано с представлением Америки как «горнила, где переплавляются ненависть и вражда разных наций, а люди рождаются заново как американцы». Об этом же был и сюжет пьесы: молодой человек по имени Давид, чью семью убили во время кишиневского погрома в 1903 году, спасается бегством в Америку, где встречает очаровательную русскую девушку Веру. Спустя какое-то время выясняется, что отец Веры – отставной офицер, участвовавший в расправе над родителями Давида. Военный раскаивается в своем злодеянии, Давид находит в себе силы его простить и просит руки Веры. Хеппи-энд. Театральная постановка имела большой успех: лично присутствовавший на премьере президент Теодор Рузвельт по окончании представления произнес: «Прекрасная пьеса, мистер Зангвилл!»

Примеры уподобления Соединенных Штатов «плавильному котлу», в котором множество разнородных культур сливаются в одну, американскую, известны с 1780-х. Одним из родоначальников этой метафоры считается натурализованный французский аристократ Джон Кревкёр. В 20-летнем возрасте он переехал из родной Нормандии в Новую Францию (Квебек), где участвовал в войнах англичан с французами и индейцами, а спустя еще четыре года отправился в Нью-Йорк. Там Кревкёр купил большую ферму и развернул процветающее хозяйство. Судьба сложилась так, что ему пришлось на некоторое время вернуться в Европу. Опубликованный им в Лондоне в 1782 году сборник сочинений «Письма американского фермера» стал первым европейским бестселлером о жизни в Америке. В нем Кревкёр подробно описывает американское общество того периода, его идеалы и устремления, восхищается изобретательностью американцев и устройством их быта. Книга вышла в разгар Войны за независимость и помогала европейцам увидеть портрет самобытной страны, а не просто заокеанской колонии. Кревкёр первым задал вопрос: «Что такое американец?» и первым же предложил, по сути, два источника содержания этого понятия: набор принципов и устремлений и расово-культурную принадлежность. Первый демонстрировал отличия от Европы, второй – преемственность европейской цивилизации.

Читая эти строки сегодня, можно поймать себя на мысли, что спустя два с половиной столетия в Америке появилось и даже приобрело более изощренные формы, чем в Европе, все, чего Кревкёр в ней тогда не находил: аристократию составили наследники богатых семей, стоявших у истоков нации, и крупные промышленники, которым Америка обязана своим развитием; невидимая власть сегодня ассоциируется с феноменом «глубинного государства»; растущий разрыв между богатыми и бедными – один из острых социально-политических вопросов современной Америки. Но в действительности зачатки всего этого уже были в той Америке, которую Кревкёр наблюдал изнутри.

Большое, как известно, видится на расстоянии: в 1963 году другой французский историк, Фернан Бродель, описывал устройство ранней Америки иначе[180]. Изучив выступления и письма отцов-основателей, он пришел к мысли, что «уже при рождении Америки существовали богачи, которых их богатство, пусть даже умеренное, ставило во главе других», а Декларация независимости гарантировала не столько равенство перед законом, сколько защиту благосостояния и социальных привилегий ее авторов – «этих собственников, этих деловых людей, этих плантаторов, спекулянтов и финансистов, этих „аристократов“»[181].

Например, владелец крупных плантаций, кандидат в президенты США от федералистской партии на выборах 1796 года Чарльз Пинкни считал, что президентом страны может быть только тот, кто имеет состояние не меньше 100 тыс. долл.[182] Дочь другого крупного предпринимателя и государственного деятеля, Томаса Хатчинсона, Пегги, называла простой народ «грязной толпой» (dirty mob). Александр Гамильтон, один из отцов-основателей и первый министр финансов Америки, в своих сочинениях писал о необходимости положить конец «наглости демократии». Пожалуй, наиболее откровенно высказывался другой отец-основатель, соавтор американской Конституции Говернер Моррис: «Толпа начинает думать и размышлять. Бедные рептилии! Они мирно греются на солнце, но тут же способны укусить… Джентри[183] начинает их опасаться».

Как с этим справляться, советовал ранний историк Америки, автор «Истории Нью-Гэмпшира» Джереми Белнап. В письме своему другу он писал: «Будьте верны тому принципу, что правительство происходит из народа, но заставьте народ думать, что он не способен самостоятельно собой управлять».

Фернан Бродель заключает, что зарождавшийся на таком восприятии порядок под вывеской свободы и равенства был в действительности «порядком зарождавшегося капитализма», где власть и ответственность изначально принадлежали богатым, а Конституция стала «механизмом просчитанных противовесов»[184]. Ликвидировать привилегии никто не собирался – даже если кто-то на это надеялся, – но всем гражданам была предоставлена возможность «выбрать для себя путь приобретения привилегий – т. е. возможность заработать деньги».

Принято считать, что США формировались как общество иммигрантов, без общего прошлого и глубинной исторической памяти. Но есть и другой разрез: становление Америки происходило как общества, изначально разделенного на рабовладельцев и рабов. Эти социальные границы совпадали с границами расовыми. К моменту, когда Кревкёр записывал свои наблюдения об Америке, страна уже была четко разделена по этому признаку. В этом смысле не все однозначно и по части «смешанной породы» американцев. Кревкёр представлял американца улучшенной версией европейца, но при этом признавал «английскость» доминирующей и определяющей характеристикой этого «нового человека». Фернан Бродель говорит об этом еще более настойчиво: с самого начала Америка в большей степени была англо-саксонской, чем европейской цивилизацией. В отличие от последней, способной перемешивать средиземноморские и нордические традиции, англо-саксонская стремилась в лучшем случае поглощать остальные, в худшем – ставить заслоны от проникновения других. Именно этим и занимались белые поселенцы, едва они прибыли в Новый Свет, населенный к тому моменту индейцами и заселяемый первыми группами африканцев[185]. Но даже среди представителей европейских государств была своеобразная иерархия, на вершине которой были англичане и шотландцы[186]. При всех прокламациях о демократии и свободе отцы-основатели Америки довольно узко обозначили пределы формирующейся национальной общности как фактически англосаксонской диаспоры в Северной Америке.

Впрочем, сами британцы смотрели на ранних американцев снисходительно. Английский писатель Гораций Уол-пол, основатель жанра «романов ужаса и тайн» (т. н. готического романа), довел до гротеска и без того сомнительные с научной точки зрения наблюдения французского натуралиста Жоржа Бюффона о том, что привезенные из Европы в Америку домашние животные проявляют «биологическую неполноценность»: «Европейские животные вырождаются на той стороне Атлантики, – издевательски писал Уолпол, – возможно, та же беда случается с тамошними обитателями-мигрантами»[187]. Эту же идею смаковали и другие авторы. Королевский историограф Шотландии Уильям Робертсон, автор популярной в свое время «Истории Америки»[188], писал: «Те же свойства климата, что мешали росту… мелких животных, оказались пагубными для тех, кто эмигрировал туда добровольно»[189].

Прибытие все большего числа жителей средиземноморских, центрально- и восточноевропейских государств (преимущественно в промежутке 1880–1914 годов), безусловно, меняло «лицо Америки». Однако в своей основе она оставалась страной англо-протестантской культуры и сумела «переварить» католицизм, встроив его в местную жизнь. Американский социолог и политолог Сэмюэль Хантингтон, автор концепции этнокультурного разделения цивилизаций, в своей работе «Кто мы?» тоже считает, что национальная идентичность Америки коренится не только в ее политических идеалах («американском кредо»), но и в особом типе культуры – «англо-протестантских ценностях». Именно они, по его мнению, сформировали ключевые институты Америки – демократию, капитализм, индивидуализм и религиозную свободу. Это обстоятельство, убежден Хантингтон, лежит в основе американской идентичности, которая складывалась в противостоянии тех, кто считал себя местными (т. е. внесшими больший вклад в становление страны и потому обладающими бо́льшим (моральным) правом на нее), и приезжими (теми, кто в восприятии местных только приехал потреблять и потому правами на «их» страну обладать не должен)[190].

Возможно, в том числе в этом сокрыты и истоки современного культурного конфликта американцев, в частности, с латиноамериканскими мигрантами. История колониальных завоеваний европейцев сложилась таким образом, что Западное полушарие стало фактически поделенным пополам между англосаксонской и латинской (преимущественно испано-португальской) цивилизациями с небольшой примесью французской (в Канаде и на юге США). У этих двух Америк неодинаковая картина мира и набор ценностных установок[191]. Даже сегодня приезжающие в США жители стран Латинской Америки ассимилируются не так «бесшовно», как когда-то европейцы.

Российский историк-американист Иван Курилла[192] отмечает, что «иммигранты хотели видеть в США улучшенный вариант оставленной ими родины, развивая в американском обществе черты, противоположные тем, что они считали социальными язвами родины». Из-за этого, по его мнению, в Америке никогда не прекращаются споры о содержании американской идентичности, сама идентичность не является жестко заданной и окончательной, а ответ на вопрос «кто мы?» постоянно меняется[193]. При этом историк признает, что с самого начала белые элиты отсекали от американской нации «не вписавшихся» и стремились защитить себя от внешних угроз: «Само дальнейшее конструирование американской нации шло через установление белыми колониальными элитами жесткой социальной иерархии на основе их собственных (расистских) представлений о „своих“ и „чужих“ и постоянного моделирования образа врага»[194].

И все же одновременно с сохранением «английскости» росла потребность в создании объединяющей нации. Этому способствовали два обстоятельства. Первое – повседневно-насущное: нужно было противостоять внешним врагам (европейским империям и их союзникам) и обустраивать жизнь на новом континенте. Второе – идейно-стратегическое: без большой объединяющей идеи вряд ли было можно создать сильное государство, а такая амбиция у отцов-основателей, разумеется, была. Сплав этих идей возник из собственных религиозных воззрений колонистов, локальных войн с индейцами и европейскими монархиями и идеями Просвещения.

Концепция «плавильного котла» выглядела прогрессивной и была поддержана в работах видных мыслителей и общественных деятелей своего времени. Пьеса Израэля Зангвилла в этом смысле появилась очень вовремя. В начале XX века окрепшая Америка стала постепенно выбираться из самоизоляции в Западном полушарии и все громче заявлять о себе на международной арене. В этих условиях стране были нужны полезные идеологемы, которые бы работали на укрепление ее имиджа, особенно в условиях набиравшего обороты военно-политического кризиса в Европе, и привлекали в США квалифицированные «мозги» и рабочую силу. Идея равенства и изобилия возможностей дополнялась перспективой начать новую жизнь в обществе, где твоя этническая принадлежность была вторична по отношению к американским ценностям.

Так постепенно начинался переход от первого этапа иммиграции, где прибывавшие «ассимилировались англосаксонским ядром»,[195] ко второму – этапу «плавильного котла». Американский исследователь Филип Глисон по этому поводу замечает, что «индивид, для того чтобы стать американцем, не должен [был] обладать какой-то особой национальной, лингвистической или религиозной исключительностью. Все, что от него требуется, – принять политическую идеологию, выстроенную на абстрактных идеалах свободы, равенства и республиканизма. Таким образом, универсальный характер американской идеологии позволил каждому, кто имел желание, стать американцем»[196]. Урбанизация и использование английского языка ускоряли этот процесс по принципу E pluribus unum (лат. «Из многих – единое»): если первое поколение иммигрантов испытывало трудности адаптации, то уже их дети старались вытравить следы своего национального происхождения.

В действительности же даже в «переплавку» попадали не все. Например, чернокожие довольно рано стали ощущать себя американцами или хотели ими стать. Но для белых они всегда были «черными американцами»: цвет кожи был и во многом остается серьезным барьером на пути к полной ассимиляции. Каждая новая волна иммигрантов также вызывала беспокойство местных и сопротивление властей: Закон об исключении китайцев в 1882-м[197], дискриминационное отношение к мигрантам из Южной Европы в начале XX века, массовая депортация мексиканцев (и даже мексиканских американцев) во время Великой депрессии, еврейские квоты накануне Второй мировой войны[198].

Наблюдающий за антимексиканскими эскападами Дональда Трампа может подумать, что Америка перестала быть толерантной и больше не хочет видеть мигрантов, если только они не из тех, кто создает в Кремниевой долине технологические стартапы и разрабатывает прорывные технологии. Но подобное двойственное восприятие мигрантов было характерно для Америки с самого начала. Сам главный символ приглашения мигрантов в Америку – статуя Свободы – не считался бесспорным в этом качестве. Размышляя над тем, что значит для его страны приток мигрантов, влившихся в Америку во второй половине XIX века[199], поэт Томас Бейли Олдрич написал стихотворение с говорящим названием «Неохраняемые врата» (именно через них, по его мнению, «ломится дикая, пестрая толпа»). Олдрич переживал, что Америка все меньше напоминает саму себя, а «на улицах и аллеях… громко звучат чужие языки, угрожающие акценты, чуждые нашему воздуху». Статуя Свободы виделась Олдричу «пограничником, охраняющим белую англосаксонскую Америку», а не «матерью-кормилицей чужеземных пришельцев». Другая известная американская поэтесса, Эмма Лазарус, стихи которой выгравированы на табличке, прикрепленной к постаменту статуи Свободы, видела в иммигрантах одновременно угнетенного мечтателя, «жаждущего дышать свободно», и «жалкий сор», отвергнутый в других обществах. Ее собственная жизнь тоже являла примеры такого двойственного отношения. Потомок евреев-сефардов, американка в четвертом поколении, Лазарус стала частью культурной элиты Америки. Она остро реагировала на известия о еврейских погромах в царской России и стремилась деятельно участвовать в устройстве жизни беженцев. Однако она опасалась чрезмерного притока в ее родные Соединенные Штаты «столь непохожих на нее людей еврейской национальности», и «чтобы спасти их и в то же время отвести угрозу, которую они представляли для ее положения», Эмма Лазарус считала, что беженцев из Российской империи следует перенаправить… в Техас или Палестину[200].

Конечно, с течением времени круг «изначально не вписавшихся» сужался, а «параметры национальной общности» расширялись. Статус полноправных (но не обязательно равноправных) граждан получали и чернокожие, и члены других расовых и этнических групп. Но все это происходило преимущественно во второй половине XX века. К этому времени культурная идентичность Америки уже была сформирована со всеми сопутствующими ей мифами, представлениями о себе и о других и заключала в себе код культурного неравенства[201]. Таким образом, сформировались две силы, тянущие сегодня американский социум в разные стороны: в культурном пространстве укоренено неравенство и элитизм, а в правовом пространстве продвигается равенство и эгалитаризм.

Однако США – это не только страна-эксперимент, но и страна-миф: давать надежду здесь куда важнее, чем говорить правду. Возможно, по этой причине наиболее популярные идейные мифы Америки появляются в переломные моменты ее истории: так было сперва с «плавильным котлом», так же было и с американской мечтой. В 1960-х на фоне разнообразных движений за расширение гражданских прав в Америке появился третий вариант ассимиляции – новая концепция получила название «салатница» (salad bowl). Автором этой идеи считается Карл Деглер, бывший на момент изобретения самого термина профессором истории в Вассарском колледже, небольшом частном учебном заведении в штате Нью-Йорк[202].

«Салатница» стала метафорой мультикультурализма – третьего этапа иммигрантской адаптации Америки[203]. В отличие от «плавильного котла» она предполагала, что приезжающие в Америку мигранты могут сохранять культурную самобытность, сочетать ее с американской идентичностью, а не растворяться в ней. Соединенные Штаты, согласно этой концепции, подобны чаше с разными овощами, которые, хотя и составляют единое целое («салат»), тем не менее сохраняют каждый свой вкус и цвет. У этой концепции почти сразу появились свои критики, убежденные в том, что политика мультикультурализма акцентирует развитие разнообразия и идентичностей отдельных групп в ущерб единству нации. Они выступали за продолжение усилий по ассимиляции и повышению уровня владения английским языком.

В этот же период стала подвергаться критическому осмыслению и концепция американской мечты. Борцы за права чернокожих и женщин все громче заявляли: равные возможности – миф. Афроамериканцы пеняли на привилегии белых, женщины – на привилегии мужчин, и те и другие – на то, что фактически у бедняков прав меньше, чем у богатых. Представление об Америке как о расистской стране, где социальные лифты работают не для всех, а доступ к общественному благу имеет лишь малая часть граждан, побуждало к пересмотру движущих сил общественного развития. Реализация этих задумок шла со скрипом, но это не останавливало ни потока мигрантов – Америка по-прежнему притягивала ищущих лучшей доли со всего света, – ни попыток политиков сделать тему миграции важным инструментом борьбы за власть.

Пожалуй, наиболее смелые инициативы по этой части выдвинул в период своего президентства Барак Обама. Принятая его администрацией программа DACA (Deferred Action for Childhood Arrivals) предоставляла возобновляемую двухлетнюю отсрочку депортации нелегалам, въехавшим в страну несовершеннолетними (их стали называть dreamers – «мечтатели»), позволяя им жить и легально работать в США, не опасаясь немедленной высылки в страну, которую они, возможно, уже и не помнят. По состоянию на март 2025 года в программе зарегистрировано чуть более 525 тыс. человек.

Дональд Трамп пытался свернуть эту программу и внедрить собственные идеи: построить стену на границе с Мексикой, ужесточить меры по выдворению нелегалов, запретить или серьезно ограничить въезд в США мигрантам из, как он выразился, «стран-гадюшников» (shithole countries) – Гаити, Сальвадора и некоторых государств Африки и Ближнего Востока. Логика простая: мигранты в худшем случае насильники, хулиганы и наркоторговцы, в лучшем – конкуренты американских трудяг за рабочие места; демократам нет дела до рядовых граждан, они лишь разыгрывают эту карту для укрепления собственных позиций на выборах, ведь каждый натурализованный мигрант – потенциальный избиратель Демократической партии. Демократы парировали: Соединенные Штаты созданы мигрантами; переселенцы из других стран – это источник талантов и двигатель экономики, а странноприимство – укорененная в национальном сознании добродетель, отрицая которую республиканцы показывают, что не понимают дух Америки.

Когда в Белый дом въехал Джо Байден, ситуация с мигрантами выглядела тревожной, но управляемой. В 2021 году почти 40 % иммигрантов (около 600 тыс. человек) приезжали в США из Азии, 35 % – из Северной Америки, 12 % – из Европы, по 6 % – из Африки и Южной Америки. Больше всего мигрантов прибывало из Мексики (около 423 тыс. человек), Индии (свыше 202 тыс.) и Китая (около 114 тыс.). По статистике, четверть всех мигрантов остаются на нелегальном положении, остальные ищут какие-то варианты законного пребывания. Кроме того, ежегодно выдается около миллиона грин-карт (видов на жительство), в основном близким родственникам граждан США.

42 % от общего числа мигрантов в Штаты – это гастарбайтеры. Социология рабочей миграции отличается от общей миграционной картины, и именно эта категория сильнее всего раздражает республиканских политиков и электорат. Начиная с 2017-го больше всего рабочих мигрантов в Америку прибывает именно из Северной Америки – около 60 % от общего числа. Из них 90,4 % – выходцы из Мексики, остальные – из малых государств Центральной Америки. Далее следуют гастарбайтеры из Азии (22 %), Европы (9 %), Африки (4 %) и Южной Америки (3 %). Больше всего таких мигрантов оседает в Калифорнии (24 %), Техасе (11 %) и Флориде (10 %), а из крупных городов – в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Майами, Хьюстоне и Чикаго. Миграционные эксперты считают, что по сумме факторов, прежде всего мягкости законов, наиболее подходящими для устроения жизни мигрантов являются малонаселенные штаты Нью-Хэмпшир, Вайоминг и Род-Айленд. Однако едут туда неохотно – мигранты предпочитают селиться там, где уже сложилась значительная община их соотечественников. В поп-культуре и обывательском восприятии иммигранты представлены двумя крайностями – либо жуликами, либо счастливчиками с фантастическими историями успеха в стиле «работал в „Макдоналдсе“ с 13 лет и доедал что оставалось на кухне, но делал зарядку, читал по ночам книги, накопил капитал и стал главой компании»[204]. Подобное представление отражает риски интеграции в американское общество для вновь прибывающих – пан или пропал, третьего как будто не дано.

В 2020-м желание победить Трампа в каждой из ключевых избирательных групп, включая латинос (выходцев из испаноговорящих стран Америки), понуждало демократов взвинчивать ставки в игре на «миграционном поле». Во время избирательной гонки Байден обещал ограничить рейды иммиграционной и таможенной полиции, закрыть частные иммиграционные тюрьмы и инвестировать в систему предоставления убежища. Вскоре после его избрания президентом к южным границам США устремились сотни тысяч обнадеженных переселенцев. Всего, по оценкам администрации демократов, с момента вступления Байдена в должность в январе 2021-го около 3 млн мигрантов, встреченных погранично-таможенными службами на южной границе, остались в США. Столь массовый приток «просителей убежища» истощил иммиграционные ресурсы Америки и создал кризис, справиться с которым администрация Байдена не сумела до конца его президентства. Все это плохо сказывалось на его рейтингах в избирательной кампании 2024 года. Отсутствие у демократов внятной альтернативы «трамповскому порядку» в миграционной политике, увлеченность прогрессистского крыла партии продвижением либеральной повестки и снижение уровня благосостояния американских граждан усиливали дрейф все большего числа избирателей-латинос в стан республиканцев.

Попытки представителей двух партий найти в этой области компромиссные решения зашли в тупик. Согласно опросу Чикагского совета по глобальным делам за 2024 год, большинство американцев (54 %) считали, что «контроль и сокращение нелегальной иммиграции» должны быть «очень важной целью внешней политики США» (в 2018-м так считали 42 %). Что характерно, этого мнения придерживались 86 % республиканцев и только 34 % демократов. В то же время республиканцы поддерживали усиление депортаций (89 %), возведение стены (в действительности высокого забора) на границе с Мексикой (87 %) и ужесточение штрафов для предприятий за наем нелегалов (85 %). Демократы же в целом одобряли политику, облегчающую иммигрантам легальный въезд и пребывание в США. Правда, умеренные демократы, в отличие от левого крыла партии, также поддерживают введение более строгих наказаний для предприятий, нанимающих людей без легального разрешения на работу (в группе умеренных за эту политику выступают 68 %, в группе либералов – 40 %), усиление депортаций (64 против 37 %) и продолжение строительства стены-забора вдоль границы с Мексикой (56 против 15 %).

Сегодня Трамп снова гоняется за латиноамериканскими нелегалами – по разным оценкам, сейчас их в стране от 11 до 14 млн. Наведение порядка в этой сфере – дело национальной безопасности. То, что эти рейды вызывают возмущение правительств и жителей Центральной и Южной Америки, тоже объяснимо. Однако в общей дискуссии о латиноамериканских нелегалах теряется тема того, откуда они вообще взялись. Возможно, дело в том, что многолетняя политика самих США на своем «заднем дворике», как иногда американцы именуют Латинскую Америку, немало поспособствовала тому, что миллионы людей сегодня ищут своей доли вдали от родины. Поддержка Соединенными Штатами госпереворота в Гватемале в 1954 году, блокада Кубы с 1960-х, а позже навязанная «эвтаназия экономики» Мексики в результате Соглашения о североамериканской торговле (НАФТА), фактическая колонизация транснациональными корпорациями США стран Центральной и Южной Америки, создавших серьезное социальное расслоение и сделавших экономики этих стран зависимыми от американского капитала, создали условия, при которых жителям этих регионов оставили немного альтернатив поиску счастья у богатого северного соседа. Это не снимает ответственности с местных правителей за коррупцию и качество государственного управления, а с местных жителей – за страсть к легкой наживе. Но и игнорировать роль США в доведении жителей этих стран до отчаянного состояния означало бы рассказать только одну часть этой истории.

Связанные с миграционными вопросами вызовы накладываются на происходящий в США подъем расово-этнического самосознания, попытки ревизии истории, желание меньшинств разными способами обособиться от белого большинства. Примета времени – изменившиеся политико-культурные смыслы: в США последний раз пьесу «Плавильный котел» ставили на Бродвее в 2006 году, а в лондонском театре Финборо – в 2017-м. Теперь в моде либо постановки, предлагающие радикальный пересмотр бытовавших доселе представлений об американской истории и ее отдельных эпизодах, в том числе в части гармоничного сосуществования разных рас и этнических групп, либо классические сюжеты, переиначенные на леволиберальный манер[205].

Впрочем, кто-то именно в миграции усматривает возможность общества вернуться к духу «старой доброй Америки». Неофиты, как известно, с гораздо большим рвением отстаивают те идеалы и правила, которые местным кажутся уже приевшимися или неработающими. Важно только, чтобы вновь прибывающие действительно верили в эти идеалы и правила, ведь только так и можно поддерживать любимые мифы.

Глядя на массовые акции протестов, охватившие США летом 2020 года, многие американцы вспоминали этот монолог популярного стендап-комика Луи Си Кея (Louis CK), произнесенный за десять лет до этих событий. Католик, потомок венгерских евреев, мексиканцев и ирландцев – т. е. всех групп, которые в разное время в Америке подвергались дискриминации как элементы не «государствообразующей» англосаксонской культуры, – Луи Си Кей рос в Америке[206], где доказывать свою «неинородность» американскому обществу приходилось чернокожим. К пятидесяти годам он с присущей людям его ремесла социальной прозорливостью призадумался: в Америке будущего есть ненулевая вероятность того, что «инородными» будут считать уже белых.

Майским утром в один из продуктовых магазинов в Миннеаполисе, штат Миннесота, вошел чернокожий мужчина средних лет. За несколько недель до этого из-за разразившегося коронакризиса он потерял работу охранника и находился в подавленном состоянии. Мужчина купил пачку сигарет и собирался уходить, как вдруг продавец заподозрил, что 20-долларовая купюра, которой тот расплатился, была фальшивой. Продавец потребовал вернуть купленные сигареты, но покупатель отказался. На место быстро прибыл наряд полиции. Служители закона не стали церемониться с габаритным – сто килограммов и под два метра ростом – покупателем: надели наручники и собирались отвезти в участок для дальнейшего разбирательства. Задержанный, однако, не собирался безропотно подчиняться такому, как ему казалось, произволу. В завязавшемся споре стражи порядка повалили мужчину на тротуар возле магазина. Один из полицейских прижал колено к шее задержанного, двое других удерживали его за руки, четвертый разгонял собиравшихся зевак.

Подобные сцены в Америке не редкость: полицейские частенько аналогичным образом утихомиривают тех, кто оказывает сопротивление. Но тогда в Миннеаполисе случилась трагедия: задержанный – спустя несколько часов вся страна узнает, что его звали Джордж Флойд – скончался. Вскрытие показало, что смерть наступила от сердечно-легочной недостаточности. Ее, в свою очередь, вызвала механическая асфиксия[207], наступившая оттого, что полицейский Дерек Шовин удерживал колено на шее Флойда в течение почти восьми минут, хотя еще до применения этого приема Флойд говорил, что не может дышать. В суде очевидцы инцидента свидетельствовали, что Шовин не убирал колено с шеи Флойда даже после приезда бригады скорой помощи. Со своей стороны адвокаты полицейского напирали на два обстоятельства. Первое – криминальное прошлое самого пострадавшего. Выяснилось, что к моменту происшествия возле магазина Флойд пять раз был приговорен к тюремным заключениям по делам о кражах, сбыте наркотиков и посягательствах на чужую собственность. Второе – вскрытие обнаружило в организме Флойда несколько психоактивных веществ, и врач заключил, что интоксикация фентанилом и употребление метамфетамина незадолго до происшествия «в значительной степени способствовали летальному исходу, хотя и не явились его причиной»[208]. Сторона обвинения парировала: при задержании полиция не знала о криминальном прошлом потерпевшего (как и о том, что он отец пятерых детей), поэтому вне зависимости от того состояния, в котором находился Флойд, Шовин не имел формальных оснований к столь жесткой форме задержания. Адвокаты погибшего настаивали: все действия полиции были отмечены «стереотипным расистским поведением, бытующим в этой организации в отношении афроамериканцев». То обстоятельство, что потерпевший всей своей биографией эти стереотипы только подтверждал, потонуло в развернувшихся к тому моменту в большинстве крупных городов США массовых протестах гражданского населения: в них, по разным данным, приняло участие от 15 до 26 млн человек.

Главной организационной силой протестов было мало кому до того момента известное социально-политическое движение за права чернокожих Black Lives Matter (BLM) – оно же и дало одноименный лозунг всему протестному движению[209]. Основной движущей силой протестов были возмущенные черные и примкнувшие к ним белые преимущественно левых взглядов. В толпы протестующих затесались и представители радикальных движений типа Antifa[210], которые в своих методах были более решительны – громили здания, атаковали полицию. Во многих городах власти упустили контроль над протестами, и они переросли в откровенные акты хулиганства и мародерства.

Похожие погромы случались в Америке и раньше. Но инцидент с Флойдом наложился на усталость и раздражение американцев, вызванные карантинными ограничениями, и пришелся на пик избирательной кампании Трампа и Байдена. Поскольку наиболее крупные «беспорядки BLM» возникли в городах и штатах, где мэрами и губернаторами были демократы, сторонники Трампа углядели в этом намеренное бездействие: массовые протесты по всей стране на фоне тысяч умирающих от пандемии[211] создавали крайне неприглядную картину для тогдашнего президента.

У противников BLM особенный шок вызывали картины того, как белые американцы коленопреклоненно просили у чернокожих сограждан прощения за «грехи отцов» и собственные «социальные привилегии». Все это вызывало ощущение тревожного наступления того самого будущего, о котором прозорливо предупреждал юморист Луи Си Кей. Гневные комментарии под видеосюжетами о коленопреклонениях белых наглядно демонстрировали, что далеко не всем был по нраву такой способ выражения солидарности с жертвами полицейского произвола и расизма.

Выбор стоять прямо (Трамп) или преклонять колено (Байден) был тогда ответом каждого из политиков на запрос своего электората. Для сторонников Джо Байдена солидаризоваться с афроамериканцами в коленопреклоненном жесте с лозунгом «Жизни черных важны!» – это прогрессивно, вызвано ли это искренним убеждением, желанием выглядеть «правильным» или страхом быть осужденным за иную позицию. Для избирателя Трампа это синдром «дяди Тома» для белых.

Феномен «дяди Тома» в современной американской культуре сильно отличается от книжного образа главного героя из известного романа середины XIX века «Хижина дяди Тома»[212]. Автор произведения, Гарриет Бичер-Стоу, задумывала дядю Тома как новый собирательный образ чернокожего раба, доброго и сострадательного. Он должен был стать антиподом расхожего в то время типажа Джима Кроу – глуповатого, лукавого и ленивого негра. Отчасти ей удалось переломить негативный культурный стереотип, бытовавший в северных штатах, но впоследствии радикальное крыло чернокожих аболиционистов отвергло этот образ. Смирение дяди Тома они сочли холопством, а показное дружелюбие в отношении белых не годилось в качестве опорного принципа движения за расширение прав.

Для тех, кто хотел выжить и унижению со стороны предпочитал самоуничижение, принятие образа дяди Тома имело смысл. Однако сам термин приобрел устоявшуюся негативную коннотацию: сегодня так называют афроамериканцев, либо угнетающих чернокожих братьев ради одобрения белых, либо просто желающих понравиться белым. В этом смысле для афроамериканских сторонников демократов чернокожие сторонники Трампа – сплошь дяди Томы. Однако образы условных Джимов Кроу и дядей Томов актуализировались и у белых. Так, для белых демократов их республиканские визави – недалекие расисты. А для белых сторонников Трампа белые либералы и есть те самые белые дяди Томы или, точнее, дяди Джо (по имени Джо Байдена): они становятся на одно колено – иные на оба – и считают, что «полностью этого заслуживают». При такой картине идейный раскол по вопросу, «какому из типов белых должна принадлежать Америка?», таил – и продолжает таить – не менее опасный социальный конфликт, чем межрасовые отношения.

Демократы выжали максимум из протестов BLM, и спустя пять месяцев Байден стал президентом. Еще через шесть месяцев, в апреле 2021-го, суд присяжных признал Дерека Шовина виновным в непреднамеренном убийстве и приговорил к 22,5 года тюрьмы[213]. Покойный Джордж Флойд к тому моменту превратился для прогрессистов в икону протеста против «системного расизма» и «институтов насилия государства». Сами же протесты в очередной раз обнажили историческую проблему американского общества – отношения белых и черных закрепились в качестве одной из разделительных линий нации. Несмотря на очевидный прогресс в наделении афроамериканцев гражданскими правами, приобщении их к «привилегиям» и избрание в 2008 году первого чернокожего президента, Барака Обамы, расовый вопрос по-прежнему остается в Америке одним из самых острых и «заполиткорректированных».

Движение за отмену рабства и работорговли (аболиционизм), начавшееся в XVIII–XIX веках, и Гражданская война, одним из итогов которой стало принятие 13-й поправки к Конституции США, постепенно выводили американское общество на переосмысление культурных практик и символов дискриминации по расовому признаку. Однако афроамериканцы еще долго находились в угнетенном положении: некоторые штаты просто саботировали решение федеральных властей[214], другие обставляли эти решения такими установлениями, что реализовать права, данные черным, фактически было невозможно. Справедливости ради стоит отметить, что вплоть до 1914 года большинство чернокожих проживали преимущественно на юге и были низкоквалифицированными рабочими – для экономики нового типа они были просто неподготовленными. Встраиваться в процесс индустриализации Америки они начали только после Первой мировой войны. Тогда все больше чернокожих перебирались в крупные промышленные центры (Нью-Йорк, Чикаго, Детройт) и сбивались в гетто (самым известным из которых является, пожалуй, нью-йоркский Гарлем).

Одних белых американцев меняющиеся реалии привели к раскаянию за позорный период в истории их страны, сопереживанию проблемам чернокожих и поддержке продвигаемой с 1960-х политики «позитивной дискриминации» (affirmative action policy), когда наиболее угнетаемые меньшинства (в основном афроамериканцы) стали получать права, ранее им недоступные. Другие, осознав изменившийся статус-кво, стали еще крепче держаться идеи собственного превосходства («белый супремасизм») и продолжали демонстрировать его в быту, кто открыто, кто латентно.

Самым известным критиком системного расизма в Америке стал баптистский проповедник Мартин Лютер Кинг-младший. Вдохновленный христианскими принципами ненасилия и восхищенный политикой невооруженного гражданского сопротивления Махатмы Ганди, Кинг начал свою большую политическую активность с т. н. бойкота автобусных линий в Монтгомери, штат Алабама, в 1955 году[215] и продолжал ее вплоть до своего убийства в возрасте 39 лет в 1968-м. В 1983 году Рональд Рейган сделал День Мартина Лютера Кинга общенациональным праздником, но отмечать его в третий понедельник января стали лишь с 1986-го – слишком много было несогласных с таким решением руководства страны. Еще больше было несогласных с глорификацией Кинга при его жизни. Это сегодня Кинга почитают как ведущего активиста XX века за гражданские права в Америке, а в центре столицы, городе Вашингтоне, Обама в 2011 году открыл мемориал его имени – такой чести обычно удостаиваются лишь выдающиеся президенты. Но в то время, когда Кинг за эти права боролся, трое из четырех американцев – притом не только белых, но и черных – эту его деятельность не одобряли, а сам Кинг был им несимпатичен[216]. Это неприятная правда для инженеров социальной реальности Америки, избравших его фигуру в качестве общего знаменателя демократии для американцев разных рас. Еще один ключевой объединительный сюжет для американской нации – сохранение памяти о Гражданской войне, – в отличие от большинства белых, многими черными не воспринимается как «событие, создавшее нацию». Просто потому, что в период той войны небелые частью американской нации не считались[217].

«Что означает для американского раба ваше Четвертое июля?» – задавался вопросом один из лидеров борьбы за отмену рабства Фредерик Дуглас в обращении к Рочестерскому женскому антирабовладельческому обществу швей в 1852 году. – Я отвечу: это день, который открывает ему – больше, чем любые другие дни в году – огромную несправедливость и жестокость, жертвой которых он постоянно является. Для него ваше празднование – притворство… нет на Земле нации, виновной в деяниях более ужасающих и кровавых, чем жители наших Соединенных Штатов в этот самый час»[218].

Последствия политики «позитивной дискриминации», воспитание культуры политкорректности под угрозой социального осуждения – часто с конкретными последствиями для профессионального или социального статуса – уже к середине 1970-х привели к феномену «обратной дискриминации» (reverse discrimination). Теперь уже представители белого большинства все чаще жаловались на социально-экономическое и культурное притеснение. В итоге некоторые инициативы, изначально призванные помочь чернокожим выразить их протест или заполнить культурную лакуну, стали восприниматься как символы «расизма наоборот»[219].

Несмотря на такие побочные эффекты, неприятие дискриминации в отношении темнокожих постепенно укоренялось в качестве нормы «хорошести» рядового американца. Этот феномен получил название «демонстрация добродетели» (virtue signaling). Он предполагает нарочитое осуждение любой формы дискриминации, но не просто потому, что она сама по себе неприемлема. Показное проявление толерантности стало инструментом укрепления репутации, маркером «своего», пропуском в мир «прогрессивных людей». Особенно это распространено у либеральной интеллигенции, в академической среде и в сфере искусств.

Примерно в это же время, в конце 1970-х – начале 1980-х годов, стала формироваться новая комплексная академическая дисциплина – критическая расовая теория, КРТ (critical race theory, CRT). Своими интеллектуальными корнями она уходит в направление, основанное на марксистских трактовках права, провозглашавших, что правовые системы закрепляют угнетенное положение отдельных групп населения в интересах правящей элиты. Сторонники КРТ перенесли марксистскую теорию классовых противоречий на расы – для них угнетенной группой стали афроамериканцы. Постепенно процессы наделения чернокожих все большими правами стали оформляться в отдельную концепцию, основные принципы которой разрабатывались теоретиками права Дерриком Беллом, Кимберли Криншоу и Ричардом Дельгадо. Первый ежегодный семинар по КРТ прошел в 1989 году в Университете Висконсина в Мэдисоне. Из юриспруденции в сферу образования КРТ перекочевала в середине 1990-х годов, а преподавать полноценные курсы по критической расовой теории стали в нескольких ведущих школах права в начале нулевых.

Критическая расовая теория исходит из убеждения, что раса – это социальный конструкт, а не биологическая реальность, и расизм – не просто продукт личных предрассудков, а феномен, встроенный в правовую систему и политику страны, из-за чего распределение общественных благ для разных групп получается несправедливым. У юристов КРТ стала методом анализа таких категорий, как «социальные стандарты», «заслуги» и «привилегии», которыми, по мнению сторонников этой теории, пользуются белые (зачастую бессознательно) и которых не имеют черные. Поэтому для искоренения проблемы необходимо, во-первых, бороться с самой «белизной» (whiteness) не только на уровне законодательных практик и госуправления, но и на уровне сознания граждан; во-вторых, наделять черных теми самыми привилегиями, которых они не имели, – компенсация за прошлые угнетения.

Помимо очевидных случаев проявления расизма – политики расовой сегрегации, когда черным нельзя было садиться рядом с белыми в один автобус или ходить в одни и те же кафе и школы, – юристов интересовали более сложные дела. Например, городские власти могли очерчивать районы «с финансовыми рисками», жителям которых банки потом отказывали в ипотечных кредитах. Теоретики КРТ считают, что такие решения принимались из-за преобладания в этих районах чернокожих, которые в силу своего социального положения были априори менее платежеспособными. Или т. н. политика зонирования одной семьи (single-family zoning), которая делает невозможным строительство доступного жилья для цветных в благополучных районах с преимущественно белым населением. Это, в свою очередь, препятствует реализации политики расовой десегрегации американских городов.

По мере того как КРТ проникала в другие дисциплины, на нее, как на катящийся снежный ком, «налипали» ее производные – теория критических латиноамериканских исследований, критических гендерных исследований, критических квир-культур (сексуальные меньшинства) и т. п. Набор левых теорий о социальном неравенстве в отношении разных меньшинств и связанной с этим «политики идентичности» (identity politics) стали называть зонтичным термином «прогрессистские теории» (woke theories). Изначально нейтральный и даже позитивный смысл этого сочетания сегодня носит ярко выраженную негативную коннотацию.

Российский политолог и востоковед Александр Лукин обращает внимание на то, что все современные «прогрессистские» системы взглядов, от феминизма и «ЛГБТизма»[220] до постколониальных исследований и критической расовой теории, помимо того, что они имеют общие интеллектуальные корни в марксизме и частично во фрейдизме, в своей практике противоположны традиционной либеральной идее верховенства закона и всеобщего равенства перед ним, независимо от социальной, расовой или иной принадлежности: «Если Карл Маркс считал, что истинное, объективное сознание установится на определенном этапе экономического и социального развития, а Зигмунд Фрейд – что для этого нужна психологическая терапия, то сегодняшние сторонники критических теорий полагают возможным просто поменять мышление человека на то, которое считают правильным, путем законодательных изменений, запрета несправедливых и распространения справедливых мнений либо с помощью хирургического вмешательства»[221].

Олицетворением этой идеи стало распространение в современном языке термина equity вместо equality. Первый можно перевести как «справедливость, выраженная в равенстве конечного результата», второй – как «справедливость формального права», выраженная в равенстве возможностей.

В Америке противники «воук-культуры» едины во мнении, что это не просто антинаучная, а социально опасная ересь, которую влиятельные либеральные круги ловко используют в политических интересах. Действительно, в последние годы границы между «прогрессистскими теориями» как академическими дисциплинами и как политической повесткой размылись. Одним из следствий этого стало появление культуры отмены (cancel culture), когда любой человек, не разделяющий «прогрессистские теории», сталкивается с порицанием (в Интернете), а то и вовсе может потерять работу и положение в обществе. Если «демонстрация добродетели» – это способ получить пропуск в жизнь в «цивилизованном демократическом обществе», то культура отмены – способ этот пропуск аннулировать. Первое – пряник, второе – кнут.

«Прогрессистские теории» стали основой для разных программ в государственных учреждениях и частных компаниях, например, курсов по «расовому и культурному разнообразию» (diversity training course). За короткое время вокруг этой темы разросся целый бизнес: до прихода Трампа в 2025 году объем рынка «тренингов по разнообразию» в США, по данным консалтинговой фирмы McKinsey, составлял до 8 млрд долл. в год.

Сторонники Трампа сравнивали эти настойчивые попытки левых изменить социальный ландшафт Америки с «сектантской индоктринацией». Курсы, которые должны устранять предрассудки именно как продукт системы, вместо этого рассматривают предвзятость в отношении расовых и иных меньшинств как моральный изъян отдельных людей и вместо реформы институтов фактически призывают – в основном белых – к личному покаянию.

Ретивость левых кругов в борьбе за равноправие меньшинств – традиционный раздражитель для консерваторов и источник беспокойства для «старых» либералов. В мае 1991-го в Мичиганском университете президент Дж. Буш – старший произнес знаменитую речь о пагубности политической корректности, в которой емко сформулировал проблему: «То, что начиналось как повод для вежливости, превратилось в причину конфликта и даже цензуры»[222]. В другой известной речи на тему расового неравенства, в марте 2008 года, тогда еще кандидат в президенты Барак Обама сказал, что некоторые ярые защитники прав чернокожих «ставят недостатки Америки выше ее достижений»[223].

В свое первое президентство Трамп тоже уже пытался специальным президентским меморандумом отвадить руководителей федеральных учреждений от «раскольнических» попыток вводить преподавание КРТ в своих ведомствах. Послушались не все, и тогда Трамп издал исполнительный указ[224], запрещавший любые «образовательные курсы», на которые бы распространялись теории о том, что США «в своей основе расистское государство».

В действительности вся полемика вокруг расовой темы проходит бороздой по идеям американской мечты и исключительности. Ведь если Америка в действительности страна системного расизма, значит, не все имеют равные возможности преуспеть, как о том говорит главная идеологема Соединенных Штатов? А если так, то уникальность Америки потерта современными реалиями настолько, что не позволяет ей претендовать на моральное превосходство в международных делах? Не то чтобы у других не было таких проблем, но никто другой и не заявляет собственную исключительность как определяющую черту национальной идентичности, отличающую их страну от остальных.

Едва заехав в Белый дом, Джо Байден отменил все директивы Трампа в этой сфере. К этому времени полем яростной битвы вокруг «прогрессистских теорий» стала младшая и средняя школа. Одно дело, когда власти квотируют прием в университет или на работу определенного числа чернокожих, азиатов или геев, и совсем другое, когда они в директивном порядке закладывают «новые коды восприятия» в раннем возрасте. Так расовая тема стала частью более широкого явления: то, что начиналось как полемика о правах одной группы обитателей Нового Света, перекинулось на другие. Теперь цена вопроса – ни много ни мало умы и сердца детей и подростков.

В 2021 году это обращение анонимного родителя на страницах издания «Атлантик» к руководителям леволиберальной организации «Учителя из Нью-Йорка» вызвало широкий общественный резонанс. Противники КРТ увидели в нем созвучный своим настроениям призыв остановить политику изменения учебных программ «учреждений К-12»[226] в угоду «большей осведомленности о проблемах расовых и иных меньшинств». В начале 2020-х эта политика набирала в США обороты, и все больше родителей переживали из-за того, к чему это может привести[227].

«Леваки хотят научить наших детей ненавидеть друг друга, вместо того чтобы учить их читать. Критическая расовая теория – это и есть санкционированный государством расизм», – раздувал пожар возмущения на встрече с советом по образованию во Флориде губернатор штата Рон Десантис, которого тогда прочили в преемники Трампа. К тому моменту критика «прогрессистских теорий» стала одним из главных сюжетов политической программы республиканцев на всех уровнях. Над интеллектуальным наполнением этой критики трудились ведущие консервативные «мозговые центры» Америки[228]. Но в открытом бою информационная машина либеральных кругов оказывалась мощнее (практически все крупные СМИ – за демократов), и тогда единственным действенным способом остановить эту политику были прямые запреты отдельных губернаторов-республиканцев.

«Обучение детей критической расовой теории – это приобщение их к тем идеалам [свободы, равенства и социальной справедливости], которые воплощает в себе Америка и которые она отстаивает на международной арене», – возражали консерваторам современные теоретики КРТ[229].

Сращивание новой идеологии с государством и настойчивая политика ее навязывания другим обществам и странам не заставила себя долго ждать: на международную арену дискуссии о расизме переместились примерно в то же время, когда они обострились внутри Соединенных Штатов. Идею коленопреклонения спортсменов перед началом соревнований как символ солидарности в борьбе за права чернокожих подхватили международные спортивные организации, от «Формулы-1» до УЕФА. К запросу времени быстро адаптировались и крупные научные издания по международным отношениям[230]. Авторы популярного журнала «Форин полиси» пошли еще дальше и фактически назвали все классические школы теории международных отношений «продуктом европоцентричного расизма»[231]. Призыв пересмотреть всю науку о международных отношениях и поставить во главу угла категорию «раса» поддержали многие видные западные теоретики, но большая ревизия в этой сфере еще, похоже, ждет своего часа.

Не остались в стороне и естественно-научные дисциплины. В журнале Cell (англ. – «[биологическая] клетка»), посвященном вопросам биохимии, генетики и молекулярной биологии, вышла статья, в которой редколлегия издания каялась за то, что состоит сплошь из белых, а среди авторов и рецензентов журнала мало чернокожих[232]. А далее шло совершенно неожиданное для профиля журнала, но зато соответствующее нормам политкорректности утверждение: «Раса не определяется генетически».

Пример журнала Cell не единичен. Чтобы не про-слыть расистами, редакционные советы научных изданий все чаще старались – а некоторые стараются до сих пор – приглашать в свой состав побольше «небелых немужчин», даже если их наукометрические показатели далеки от изначально высоких требований таких изданий.

Конечно, есть и те, кто считает, что «новая этика», требующая делать акцент не на профессиональных качествах, а на цвете кожи ученых, приведет к деградации науки и образования в США. Более того, некоторые обращают внимание на то, что ничего общего с истинной заботой о «расовой справедливости» это поветрие не имеет, а главные его бенефициары – не африканцы и афроамериканцы, а «белые леваки». Но до 2024 года эти разговоры велись в основном в частном порядке или анонимно в блогах и чатах. Называть публично вещи своими именами мало кто решался.

Сторонники «новой инклюзивности» убеждали остальную Америку, что эта политика направлена на обогащение и расширение кругозора учеников и приведение профессиональных сообществ в соответствие с реалиями современного – все более небелого – мира. А значит, теперь в школах, проходя, например, «Приключения Гекльберри Финна», нужно акцентировать внимание не только на главном герое, но и в равной степени на беглом негре Джиме. И, конечно же, заранее обговаривать с учениками неприемлемость использования «Н-слова» – этим эвфемизмом в Америке заменяют слово «ниггер», часто встречающееся в книге.

Именно в таком духе был выдержан ответ редакции «Атлантик» взволнованному будущим своего ребенка родителю: «У многих родителей, которые нам пишут, попытки школ стать более инклюзивными вызывают такое же неприятие… Но цель [приглашенных внешних консультантов] – именно в том, чтобы обогатить и расширить кругозор каждого ученика… Что касается учебной программы, то во многих школах она действительно слишком „белая“, европоцентричная и поэтому должна быть изменена ради большего разнообразия… Ваш ребенок обязательно должен читать про Гека Финна… Но если в школе не преподают такие книги, как „Повесть о жизни Фредерика Дугласа“[233], то можно считать, что школа вообще ничего не рассказывает вашему ребенку о периоде рабства… А то, что общество считает „классикой“, со временем меняется – и должно меняться, – и подобная политика школ является частью этого процесса».

Тематика защиты прав меньшинств действительно волнует рядовых американцев, и вряд ли эта тема совсем исчезнет с повестки, будь у власти республиканцы или демократы. Но скорость, с которой в стране стали происходить важные нормативные и культурные перемены (особенно в период с 2020 по 2024 год), гротескные формы и демонстративное вторжение в сферы жизни, где ее не были готовы терпеть, вызвало отторжение многих американцев[234]. Трамп и его сторонники показали «молчаливому большинству», что свобода важнее политкорректности и быть отмененным за несоблюдение «новых правил поведения» – менее страшное наказание от общества, чем потерять здравомыслие в угоду обществу. Это не значит, что современные консерваторы выступают против меньшинств – среди них хватает всяческого разнообразия. Но если демократы на первое место ставят разнообразие и инклюзивность, то республиканцы Трампа – меритократию и индивидуальный талант.

Парадоксальным образом этот подход оказывается ближе к мечте Мартина Лютера Кинга, желавшего, чтобы однажды четверо его детей проснулись в стране, «где о людях будут судить не по цвету кожи, а в соответствии с их морально-личностными качествами»[235], чем «квотирование по цвету кожи», предлагаемое самопровозглашенными наследниками его идей.

Сами новые правые не просто выработали иммунитет к воукизму, но и придумали целую систему аргументации против «новой этики». Теперь во всех публичных дебатах на расовые темы они отвечают, что проблема не в неравенстве рас, а в самой культуре чернокожих. Иначе чем объяснить, что, по статистике, афроамериканские дети имеют более низкие показатели окончания средней школы, стреляют друг в друга существенно больше, чем белые, чаще совершают преступления и попадают в тюрьмы по криминальным статьям (из 13 % населения Америки, которое составляют афроамериканцы, на них приходится 50 % убийств), чаще растут в неполных семьях. Дескать, если вы задаетесь вопросом, почему Америка сегодня более расистская страна, чем это было при Мартине Лютере Кинге, ищите ответы в себе.

Нужно сказать, что многие чернокожие так и делают: было бы ошибкой считать, что современные афроамериканцы сплошь сторонники BLM, жаждущие «подсесть на социалку» и жить за счет налогов богатых белых. Многие в действительности живут не критической расовой теорией, а критическим взглядом на свое сообщество. Сегодня появляются т. н. инфлюэнсеры, лидеры мнения, которые открыто рассуждают о проблемах чернокожих и приходят к выводам, которые еще лет десять назад можно было бы назвать неудобными. Постоянным рефреном в их выступлениях проходят пять тем: 1) перестать поддерживать рэп-музыку, поскольку популярные исполнители этого жанра продвигают негативные стереотипы о черных, пропагандируют ценности, формирующие у молодежи пагубные привычки, ошибочные жизненные установки, и, в конце концов, просто наживаются на невзгодах рядовых афроамериканцев – «чем нам хуже, тем больше возможностей для рэперов „качать“ темы бедности, наркозависимости и „полицейского беспредела“»; 2) перестать поддерживать демократов, на протяжении последних 60 лет использующих важные для чернокожих избирателей темы только для того, чтобы получить их голоса; 3) сплотиться в борьбе с «нерадивыми папашами», оставившими своих подруг или жен с детьми на руках и не поддерживающими их материально, – такие отцы стали символом социальных проблем, с которым сталкиваются афроамериканские сообщества[236]; 4) перестать поддерживать «сутенеров расовых тем» (race hustlers), которые больше всех наживаются на темах разделения «белых и черных», – это касается и пресловутого BLM; и наконец, 5) перестать ожидать, «что белые решат проблемы черных» – призыв к более активному гражданскому и политическому участию в решении проблем афроамериканских сообществ.

Пока эти рассуждения носят характер скорее единичных и разрозненных. Однако новые правые стараются придать этому развороту от «новой этики» некую системность. Для этого требуется время, ресурсы и талантливые молодые люди. Такие юные интеллектуалы в Америке начали появляться в начале 2010-х, но еще больше их стало в конце первого срока Трампа (в том числе благодаря спонсорству либертарианских «техномонархов» Илона Маска и Питера Тиля). С тех пор молодые правые активисты набирали популярность и вышли на авансцену во время новой избирательной кампании Трампа в 2024-м. В окружении 47-го президента понимали: «перепрошить» нацию удастся, только если принимаемые в Белом доме решения станут доходчиво объяснять и обосновывать согражданам те самые молодые правые интеллектуалы. Крупные фигуры в президентской администрации, включая самого Трампа, этих активистов всячески привечали. Среди них был и Чарли Кирк.

Выходец из Чикаго, поклонник Рейгана, он еще в 2012 году в возрасте 19 лет создал свою консервативную организацию Turning Point USA (TPUSA) и с тех пор обрастал связями в соответствующих кругах. Для правых Кирк стал символом того, что Америка еще может сделаться снова великой. 31-летний набожный евангелист, примерный отец двоих детей и любящий муж красавицы жены, «мисс Аризона», он не имел университетского образования, чем еще больше нравился простому народу: оказывается, можно быть умным и добиться успеха, не залезая в огромный образовательный кредит. Идеализировать Кирка не стоит – многие его убеждения были небесспорными, а аргументы натянутыми. Но чего у него точно было не отнять, так это того, что он умел говорить о важных и неудобных вещах простым языком. Это раздражало его оппонентов. Еще больше их раздражало, что Кирк «нарывался» – устраивал туры по университетским кампусам, вызывал оппонентов на полемику по самым неудобным темам – права чернокожих и геев, отношение к мигрантам, мусульманам и Израилю. Его позицию по украинскому конфликту сторонники Киева клеймили как «распространяющую российскую дезинформацию» за то, что он рассказывал, как ВСУ бомбили Донбасс в 2014–2022 годах.

10 сентября 2025 года во время одного такого выступления в прямом эфире в университете в штате Юта Чарли Кирк был убит выстрелом в шею. Предполагаемый киллер, 22-летний Тайлер Робинсон, воплощал в себе весь набор стереотипного воукизма – сожительствовал с чернокожим трансгендером, симпатизировал леворадикальной организации Antifa и ненавидел трампистов, за которых, к слову, голосовала вся его семья.

Убийство Чарли Кирка стало для республиканцев их собственным «моментом Джорджа Флойда», с той, однако, разницей, что герой правых не был преступником-рецидивистом[237]. Торжественными похоронами убитого руководил его товарищ, вице-президент страны Джей Ди Вэнс; президент Трамп посмертно наградил Кирка высшей государственной наградой – медалью Свободы – и внес Antifa в список террористических организаций. Одним словом, ответили левым той же самой культурой отмены, которой они пытались выжечь правых во время «дела Флойда». Кирк олицетворял собой идею того, что трампизм перерос имя своего отца-основателя и имеет шансы на развитие после ухода Трампа из политики. Замыслившие это убийство дают понять, что у них другие планы на посттрамповскую Америку, да и на остальной мир тоже. Стало быть, в схватке и по этому вопросу еще ничего не предопределено.

Портрет Джона Уинтропа. Фрагмент картины маслом школы Антониса Ван Дайка. 1625–1649.

Источник: Американское антикварное общество, Вустер, США.

Современный Бостон, популярный район для шоппинга.

Источник: Shutterstock

Рис. 4. Динамика снижения доли рабочих мест в производстве по отношению к числу занятых в несельскохозяйственном секторе (1940–2025)

Источник: Бюро статистики труда США через FREDO. fred.stlouisfed.org

Обложка театральной программы пьесы Израэля Зангвилла «Плавильный котел» (1916).

Источник: University of Iowa Libraries Special Collections Department

Карикатура «Испортить бульон» (1920).

Источник: 3 Quarks Daily.

Политическая карикатура «Боссы Сената». Автор – Дж. Кепплер. 23 января 1879 год.

Источник: HystoryNet

Политическая карикатура «Американцы “через дефис”». Автор – Дж. Пью. 9 августа 1899 год.

Источник: Wikimedia

Литография Нью-Йорк, 1873 г. Джордж Деген.

Источник: Библиотека Конгресса

Панорама Манхэттена с холма Паулус-Хук, 2019 г. Фред Хсю

Ряд расписных домов на открытках – классический фотомотив Сан-Франциско, США.

Источник: Shutterstock

Вид на Нью-Йорк с вертолета, 1956 г. Кессель Дмитрий.

Источник: Журнал Life

Агитационный постер, наглядно демонстрирующий разницу между понятиями equality и equity. Худ. Ангус МакГуайр.

Источник: Interaction Institute for Social Change.

Июнь 2010 года. Пригород Вашингтона. Президенты США и России вместе подъезжают к популярной бургерной Ray’s Hell Burger. Барак Обама на правах хозяина руководит процессом: советует Дмитрию Медведеву оставить пиджак в машине, фотографируется с персоналом кафе и военными, представляет им российского коллегу, а потом заказывает ему и себе по бургеру с сыром чеддер, дижонской горчицей и острым перцем халапеньо. Для тогдашнего лидера России подобный формат «общения с электоратом» непривычен. Обама же, напротив, в комфортной для себя среде: он расслаблен, рукава закатаны, рассчитывается мелкими купюрами и оставляет часть сдачи кассирше на чай.

Январь 2019 года. Президент Трамп принимает в Белом доме новоиспеченных чемпионов студенческой лиги американского футбола – команду из Южной Калифорнии The Clemson Tigers. К тому моменту американское правительство уже несколько дней находится в «шатдауне» – ситуации, когда финансируемые федеральным правительством организации находятся без денежного содержания. Обслуживающий персонал президентской резиденции, включая работников кухни, отправлен по домам. Трамп принимает смелое для миллиардера решение: за свой счет купить еды в ближайших забегаловках. Он назовет это «патриотическим ужином». Через пару часов на дорогое столовое серебро Белого дома уже выкладывали 300 бургеров из Wendy’s, Burger King и McDonald’s, а также несколько десятков пицц из Domino’s.

Либеральные медиа были в ярости. Одни возмущались тем, что Трамп «насаждает свой ужасный вкус». Другие издевательски называли Белый дом «углеводным домиком» (House of Carbs) – по аналогии с «карточным домиком» (House of Cards)[238]. Протрамповские СМИ ликовали: президент показывает, как нужно поддерживать американского производителя. Сами футболисты тоже не жаловались: во время сезона им приходилось соблюдать спортивный режим и диету, а тут наконец-то можно было вдоволь наесться любимой, хотя и вредной еды.

Март 2020-го. Кандидат в президенты США от Демократической партии Джозеф Байден и бывший конгрессмен от 16-го округа штата Техас Бето О’Рурк приезжают на ужин в популярную на американском юге бургерную Whataburger. За несколько часов до этого на большом митинге сторонников Демократической партии О’Рурк публично поддержал кандидатуру Байдена. У партийного истеблишмента политика О’Рурка порой вызывала нарекания, но зато она помогала демократам улучшить позиции в штате, считающемся вотчиной республиканцев. В Техасе у Байдена был неплохой рейтинг, но людям было важно увидеть в нем своего парня, а не очередного вашингтонского «гастролера». Байден и О’Рурк заехали в любимое местными жителями заведение не просто поесть бургеров, а сделать это в типичной для многих американцев, особенно на юге, манере – не запивая их колой, а заедая густым молочным коктейлем. Это не выглядело постановкой, все было естественно. Спустя восемь месяцев Байден все же проиграет Трампу в Техасе, но с беспрецедентно минимальным для демократов разрывом – 46,5 на 52,1 %.

Как и церкви, рестораны быстрого питания в Америке давно стали местом рутинной социализации. Первые сплачивают членов религиозных общин, вторые – членов семьи и друзей. Для политика поход в бургерную – попытка на какое-то время попасть в этот «круг близких людей» избирателя. В книге «Нация фастфуда» журналист Эрик Шлоссер справедливо замечает, что «наряду с голливудскими фильмами, голубыми джинсами и поп-музыкой фастфуд – один из главных продуктов культурного экспорта Америки»[239]. Для миллионов людей по всему миру фастфуд столь привлекателен в том числе и потому, что он позволяет прильнуть к американскому образу жизни.

Развитие индустрии фастфуда изменило и саму Америку. Строительство по всей стране ресторанов быстрого питания меняло облик городов и особенно автострад. Архитектура таких заведений не могла себе позволить быть скромной, она должна была привлекать внимание автомобилистов, едущих на большой скорости. Поэтому разные бургерные конкурировали за внимание, изощряясь в визуальных приманках: украшали свои здания яркими цветами – преимущественно красными и желтыми – и одевали официанток в колоритную униформу.

Первым популяризатором фастфуда среди президентов стал Билл Клинтон. Его страсть к маффинам с яйцом и энчиладам[240] с курицей серьезно беспокоила диетологов Белого дома. Но в этот же период глобализация ассоциировалась с американизацией, а американский фастфуд активно осваивал зарубежные рынки. Личные пристрастия президента работали на продвижение имиджа США и интересы американского бизнеса. На старости лет Клинтон стал веганом, перешел на овощную лазанью и пропагандирует здоровое питание. Теперь он поддерживает уже другой глобальный тренд, у которого свои бенефициары в США.

При Джордже Буше – младшем в политический лексикон вошло выражение «чизбургерная дипломатия» (cheeseburger diplomacy). Бушу нравилось принимать иностранных гостей на своем ранчо в Техасе, а его маститый повар Мэтью Вендел одинаково виртуозно готовил техасские стейки и экспериментировал с типично американскими блюдами. Свой способ приготовления бургеров сам Вендел называл «святотатством для бургерных пуристов» – вместо того чтобы поливать уже готовую котлету соусом барбекю, он добавлял этот соус прямо в фарш. Но для большинства рядовых американцев все эти изыски оставались кулинарными извращениями богатеев.

Обама стал первым «народным бургерным президентом». Публичные походы в фастфуды стали для него источником психологической подпитки и одновременно способом поднять рейтинг, продвинуть важную политическую инициативу, поддержать однопартийцев. В июле 2018-го Обама и Байден вместе сходили в Washington Bakery – известную в столице США кафе-пекарню, которая берет на работу ветеранов боевых действий, ставших инвалидами, и поддерживает их семьи. А в начинавшейся в ту пору президентской гонке Байдену была нужна поддержка военных.

На пике продвижения своей реформы медицинского обслуживания Обама посещал один из университетов на Среднем Западе и зашел в студенческую столовую в кампусе. Пока готовился заказ, он успел рассказать студентам об инициативе Obamacare. Сетевые рестораны быстрого питания Обама не жаловал, но популярные в Вашингтоне и пригородах малые заведения типа Ray’s Hell Burger в Арлингтоне (закрылось в 2017 году), Good Stuff Eatery в районе Капитолия и Ben’s Chilli Bowl в Джорджтауне посещал нередко.

Неуемная страсть Дональда Трампа к McDonald’s стала предметом постоянных насмешек журналистов и пародий комиков. Но обойти Обаму в «бургерной популярности» Трампу помешала его патологическая гермофобия (боязнь микробов) – он просто не мог обедать в общественном месте, да еще под камерами и в чьей-то компании, и всегда заказывал доставку. К тому же скаредность Трампа породила вокруг его кулинарных пристрастий разные легенды. Например, злые языки утверждали, что Трамп экономит на соусах, а потому ест дорогие нью-йоркские стейки с обычным кетчупом Heinz. Были и курьезные случаи. Накануне того самого визита футбольной команды в Белый дом Трамп долго не хотел платить за бургеры из своего кармана. На пресс-конференции накануне прибытия футболистов он полушутя спросил журналистов, стоит ли ему вместо этого попросить Меланию «нарубить пацанам салатов». Журналисты шутку не оценили, сочтя ее сексистской.

Джо Байден к бургерам был равнодушен. Его страсть – паста и мороженое. В бытность вице-президентом он нередко посещал с Обамой разные фастфуды, но став кандидатом в президенты, решил, что путь к сердцу избирателя лежит через кафетерии. За один месяц на покупку мороженого для президента из избирательного фонда было потрачено целых 10 тыс. долл. Избиратель, впрочем, нашел эту слабость пожилого президента весьма милой, и теперь вся страна знает, что больше всего Байден любит мороженое с шоколадной крошкой. На этом фоне забавным совпадением выглядел факт четырехкратного увеличения поставок российского мороженого в США в первые три месяца 2021 года.

Советские писатели-сатирики Илья Ильф и Евгений Петров, посетившие Соединенные Штаты в середине 1930-х годов, были поражены сервисом в американских «кафетериях» и многообразием предлагаемых там блюд. Особенно их поразил феномен «американского сервиса»: «Процесс еды был так же превосходно рационализирован, как производство автомобилей или пишущих машинок». Оборотной стороной американской индустрии питания авторы «Одноэтажной Америки» считали ее стоимость («за все это надо платить доллары. А мы хотим говорить о подавляющем большинстве американцев, которые могут платить только центы») и качество продуктов.

С тех пор прошло без малого сто лет. Ассортимент блюд в заведениях общепита по большому счету не изменился, как и ключевой принцип «народного питания». Но ориентация на выгоду сказалась и на качестве еды, и на ее стоимости.

Национальная кухня – неотъемлемая часть культуры народа. Способы приготовления, подачи и потребления пищи – зеркало его социальных обычаев и этикета. Кухня помогает наиболее выразительно рассказать о культурных истоках и об истории страны. Это особенно справедливо для Америки, где все многообразие человеческого опыта, создавшего эту нацию, встречается порой на одной улице даже не самого большого города. Волны миграции, одна за другой, привносили в страну новые культурные традиции, через какое-то время становившиеся американскими. Спроси любого американца, что он считает своей, американской кухней, и он наверняка назовет блюда, которые в разное время пришли в Америку из немецкой, итальянской, китайской, еврейской или мексиканской кухни – бургеры, хот-доги, пицца, лапша и рис с курицей, бейглы, кесадилья и такос…

И все же если есть что-то еще более американское, чем бургеры, то это традиционный американский завтрак: яичница, тост, хэшбраун (натертый картофель, обжаренный до золотистой хрустящей корочки), бекон или сосиска, а к ним апельсиновый сок или кофе. В отличие от английского завтрака, где к упомянутым ингредиентам подают еще жареные грибы или бобы, американский может включать что-то из сладкого – вафли или блинчики (панкейки) с кленовым сиропом. Для иностранца такое сочетание жарено-соленого с приторно-сладким может быть непривычным, но у американцев свои причуды.

Этот кошмар для диетологов, именуемый американской классикой, возник во второй половине XIX века. Страна расширяла свои границы на запад, и первопроходцы активно заселяли фронтир, приграничную территорию – Великие равнины, Скалистые горы и тихоокеанское побережье. Эпоха новых исследований и технологической модернизации повлекла за собой и эволюцию рациона утреннего питания американцев. Индустриализация и маркетинг способствовали тому, что все больше людей – из тех, кто имел такую возможность – переходили от простых, легкодоступных продуктов к более разнообразным и сытным блюдам. Завтраки ориентировались на практичность, питательность и доступность. В 1930-м американский завтрак уже был в меню всех общепитов, а с наступлением эры благополучия и сытости после окончания Второй мировой большинство американцев и забыли, что может быть как-то иначе, будто завтрак появился в Америке вместе с отцами-основателями.

В последние пару десятков лет мода на здоровое питание диктовала необходимость более бережного отношения к своему организму. Некоторые американцы, особенно жители мегаполисов на побережьях страны, стали переходить на хлопья с молоком, йогурты с ягодами и запеченными злаками (гранола) и тосты с маслом (а самые модные – с авокадо). Позиции утренней классики этот тренд пошатнул, но не сильно: многим все равно хочется, дома или в кафе, закусить с утра посытнее. Но вот что эти позиции действительно пошатнуло, так это инфляция и подорожание продуктов. Постоянные вспышки птичьего гриппа провоцируют рост цен на яйца. Апельсиновые плантации в штате Флорида, поставлявшие эти фрукты во все уголки страны, в последние годы столкнулись с проблемой позеленения цитрусовых – бактериального заболевания, распространяемого насекомыми. А в сочетании с ущербом от ураганов и необычных для этого региона заморозков производство апельсинов упало настолько, что теперь завозить их Америке приходится из Бразилии и Мексики. Наконец, больше всего подорожал кофе: тут и пресловутые климатические сбои в Бразилии и во Вьетнаме, откуда поступает больше половины мирового объема кофейных зерен, и сбои с поставками из-за нарушения устоявшихся цепочек этих самых поставок – как следствие, удорожание производства любимого американцами напитка. Аналогичных проблем с картофелем пока нет – ведущие внутренние производители этого продукта, штаты Айдахо и Вашингтон, и внешние импортеры, Канада и Нидерланды, справляются с запросами американцев. Нет их и с мясом – бо́льшую часть американцы производят сами (в Техасе, Оклахоме и Миссури), а меньшую импортируют из-за рубежа (Бразилия, Австралия и Канада). Однако и эта стабильность, вероятнее всего, долго не продлится: тарифная политика Трампа уже делает некоторые позиции по импорту более затратными. Журналист столичного издания «Атлантик» обращает внимание на то, что за пять лет стоимость завтрака в соседнем с ее домом ресторанчике выросла с 11,50 долл. в 2020 году до 14 долл. в мае 2025-го: «Когда-то завтрак был историей американских инноваций и изобилия, но теперь это нечто иное»[242].

Еда в Америке – часть социального ритуала. Ни одно мероприятие, будь то конференция в университете или уик-энд с соседями на лужайке, не обходится без хоть какой-то еды. Злые языки говорят, что это обусловлено американским обжорством, мол, иначе народ на мероприятия не заманить. Сами же американцы считают, что совместный прием пищи, еда вообще – лучший (т. е. самый простой и быстрый) способ объединить людей, создать «чувство связности» (sense of connectivity). Еще и поэтому какие-либо серьезные изменения в этой области воспринимаются особенно болезненно, в них тоже видится кризис системы.

Понятно, что стоимость продуктов питания за это время выросла везде в мире, а не только в Америке. Но для американцев, многие из которых привыкли питаться вне дома, подобная динамика воспринимается чуть больше, чем просто «проблема инфляции» – это покушение на социальный ритуал[243]. Ведь с этим ритуалом связана и сама идея того, что среднему классу доступны почти все те же радости жизни, что и богатым. И если такой, казалось бы, базовый элемент ощущения достатка, как завтрак в кафе, начинает стоить как поход в ресторан, т. е. перестает быть доступным каждый день, ощущение этого достатка пропадает, как и ощущение принадлежности к среднему классу.

Указанная проблема возникла не вчера. Состояние дел в сельском хозяйстве Америки – предмет отдельного рассмотрения. Прежде всего потому, что пищевая промышленность в Америке крупнее автомобильной и военной, парой зарисовок тут не обойтись. Но сама социология питания американцев последовательно меняется с 1970-х годов. Считается, что история превращения Америки в «самую грузную нацию на земле» началась именно тогда. Стремление правительства преодолеть существовавшие в этот период экономические проблемы открыло двери в индустрию питания крупнейшим пищевым корпорациям и рекламным агентствам. Этот альянс привел к тому, что в рационе американцев стало появляться все больше продуктов с высокой степенью переработки.

Пожалуй, лучше всех ощущения соотечественников того времени передал американский писатель Джозеф Хеллер, широко известный своим романом «Уловка-22». В другом своем произведении с говорящим названием «Что-то случилось», изданном в 1978 году, Хеллер сокрушался:

С тех пор ситуация лучше не стала. В 2016 году исследователи из ведущей социологической организации Pew Research Center посчитали, что среднестатистический американец потребляет 16 кг кулинарного жира в год – это в три раза больше, чем в начале 1970-х годов. За этот же промежуток времени потребление сахара американцами снизилось, зато выросло потребление подсластителей, полученных из кукурузы. Это же исследование фиксировало увеличение потребления килокалорий – на 23 % больше, чем в 1970-х[245].

Более актуальные опросы общественного мнения показывают противоречивую картину: свыше 60 % американцев говорят, что из-за подорожания им стало сложнее придерживаться здорового питания; при этом 80 % утверждают, что у них все же получается это делать; еще 65 % утверждают, что более здоровое питание стало территориально более доступным – «рядом с домом»[246].

Казалось бы, стоит порадоваться за американцев. Однако увлечение американцев спортом и здоровым питанием каким-то образом уживается с другим типично американским явлением – ожирением. По данным на 2024 год, за 20 лет – с 2000 по 2020 год – уровень ожирения среди взрослого населения Америки вырос с 30,5 до 42 %. Таким образом, ожирением сегодня страдают свыше 100 млн американцев, из которых 22 млн – тяжелой формой[247]. Ежегодно расходы на лечение ожирения составляют свыше 170 млрд долл., а каждый четвертый американец признается, что ведет «неактивный» образ жизни. При этом американцы считаются одной из самых спортивных наций в мире. Впрочем, это звание высчитывается преимущественно из двух слагаемых – популярность спортивных лиг и победы страны в крупных международных соревнованиях. Проще говоря, статус «спортивной нации» парадоксальным образом со здоровьем нации напрямую не связан (если не считать спортом популярные в США соревнования по скоростному поеданию фастфуда). Наверное, по этой же причине у иностранцев Америка в равной степени ассоциируется как с Леброном Джеймсом[248] и другими звездами спорта, так и с тучными людьми.

Роликовые коньки придумали в Британии, запатентовали во Франции, а представили миру в Америке. В 1863 году изобретатель из штата Массачусетс Джеймс Плимптон предложил устройство на четырех колесиках с амортизаторами, которое, в отличие от того, что изобретали до этого, могло еще поворачивать и тормозить. «Квады» (quad skates) быстро стали популярными: на них передвигались по улицам и устраивали танцы, и спустя три года Плимптон открыл в Нью-Йорке первый роллердром. Жители «Большого яблока», как называют город на Гудзоне, привыкли к этому изделию настолько, что газеты называли ролики «типичным американским сочетанием физической активности, изобретательности и веселья». Сегодня ролики в Америке не так популярны, как тогда. Но три эти характеристики лучше всего отражают отношения американцев со спортом.

Национальные виды спорта всегда были чем-то бо́льшим, чем просто соревнованием физической силы и крепости характера. Регби в Новой Зеландии, крикет в Индии, футбол в Бразилии, бейсбол в Японии – это «окна», в которые можно разглядеть специфические черты, традиции и коллективную идентичность этих обществ. В полной мере это относится и к Америке, где спорт – это большое социокультурное явление.

Если верить опросам[249], спортивными играми в большей мере интересуются граждане, голосующие за республиканцев, в то время как избирателям демократов ближе кино и музыка. Соответственно, у первых в почете кумиры из мира спорта, у вторых – актеры и звезды телевидения. Похожая ситуация в сфере видеоигр: консерваторы предпочитают спортивные, либералы – стелс-игры и ролевые[250]. Примечательно, что стрелялки типа Call of Duty или Assassin’s Creed одинаково популярны вне зависимости от политических предпочтений[251].

Но, пожалуй, лучший способ понять душу американца – посетить матч по американскому футболу. Этот вид спорта лидирует в списке самых любимых – так говорят 53 % американцев. За ним с большим отставанием следуют бейсбол (27 %), баскетбол (8 %), европейский футбол (соккер) и автогонки (по 3 %) и – к большому огорчению канадских соседей – хоккей (1 %)[252]. Есть и другие виды спортивных игр, которые пользуются популярностью у отдельных групп американцев: у студентов – лякросс, у представителей элиты – гольф. В последние годы возрастает интерес к теннису и смешанным боевым искусствам (MMA). Но именно футбол в его американском варианте лучше всего отражает (и одновременно с этим формирует) идентичность американцев: контактная игра с акцентом на силовую состязательность, требующая терпения, высокой скорости принятия решений, индивидуальной ответственности за эти решения, слаженного командного взаимодействия и грамотной стратегии тренера.

Днем рождения американского футбола считается 6 ноября 1869 года. В этот день на поле встретились команды Принстонского и Рутгерского университетов. Ничего общего с американским футболом в его нынешнем виде та игра не имела – играли по правилам европейского футбола, правда, по 25 человек с каждой стороны. Но к тому времени отдельные элементы регби все больше внедрялись в игру, и уже спустя пять лет, в 1874 году, в серии игр между Принстоном и канадским Университетом Макгилла играли уже по правилам, более близким к тем, которые используют сегодня. Американский футбол так быстро набирал популярность, что уже на Олимпиаде 1932 года в Лос-Анджелесе был представлен в рамках программы показательных видов спорта[253]. Создание единой Национальной футбольной лиги (NFL) в 1960-х годах не просто зафиксировало американский футбол в качестве национального развлечения. Футбол стал объединяющей идеей для людей из разных слоев общества и уровня достатка, формировал межклассовую (кто-то скажет «надклассовую») идентичность. В свое время автомобиль был атрибутом достижения американской мечты, маркером принадлежности к «нормальным» американцам. Но футбол давал возможность почувствовать себя настоящим американцем, стал подлинным воплощением равенства. В нем твое «я» определялось не уровнем дохода или цветом кожи, а только тем, к сообществу какой команды ты принадлежишь: «Сталевары» (из Питтсбурга), «Патриоты» (из Новой Англии), «Упаковщики [Грин Бэй]» (из Висконсина), «Ковбои [Далласа]» (из Техаса).

Фактически с начала XX века футбол служил одной из немногих площадок для социального и культурного единения американцев[254]. От зажигательных исполнений национального гимна перед матчами до проникновенных речей в перерывах между таймами – футбольная лига использовала разные способы, чтобы не только развлечь зрителей, но и установить, как сейчас бы сказали, эмоциональную связь между болельщиками, даже теми, кто болел за разные команды. Но футбол служил также и источником вдохновения для начинающих спортсменов. Для одних он был маяком надежды, для других – компасом амбиций, для третьих – их собственным источником американской мечты. Для представителей малообеспеченных афроамериканских семей спорт вообще стал важным социальным лифтом. Сегодня в НФЛ 69,4 % игроков – чернокожие (в 2020 году доля афроамериканцев среди игроков составляла 57,5 %). Почти столько же в НБА – 70,4 %[255].

Но именно потому, что спорт, особенно футбол, был настолько тесно связан с американским социумом, его не могли не затронуть и напасти, накапливавшиеся в этом социуме, в частности, избыточная коммерциализация и политизация.

Проведение первого Суперкубка (Super Bowl) в 1967 году сделало его главным событием в мире американского спорта и предметом особой гордости американцев. Это грандиозное шоу, где само спортивное соревнование – лишь часть спектакля: на поле играет оркестр, танцуют чирлидерши, поют артисты, на скамейках за всем этим действом, смакуя попкорн, хот-доги и «френч фрайз»[256], наблюдают восхищенные зрители, а на стадионе в это время идет бойкая торговля майками и прочей сувенирной продукцией с логотипами команд. Футбол в Америке – это колоссальный бизнес, подлинные масштабы которого вряд ли кому-то известны. Звезды этого спорта только за выступление в регулярном сезоне получают 55–60 млн долл.[257], годовой доход самой лиги НФЛ в 2024 году составил 23 трлн долл., а рекламные контракты бьют все рекорды: например, 30-секундный рекламный ролик во время трансляции финала Суперкубка 2025 года стоил около 8 млн долл. Похожая атмосфера и аналогичная коммерциализация происходят и в других лигах – НХЛ, НБА, МЛБ[258], – но в американском футболе у этого всего есть свой особый гротеск. В этом оборотная сторона популярности игровых видов спорта. Стремление заработать больше денег понуждает из всего делать монументальное шоу, а погоня за зрелищностью обедняет собственно спорт.

В том числе по этой причине студенческие спортивные лиги не менее популярны, чем «взрослые»: хотя коммерциализация поглотила уже и их, большинство юных талантов там все еще играют ради любви к спорту и за мечту стать профессиональным спортсменом, а не за рекламные контракты. По этой же причине болельщики некоторых команд европейского футбола выступают против покупок их клубов американскими спонсорами. Они опасаются, что реклама, которую непременно начнут продавать новые владельцы, торгуя брендом клуба, испортит саму игру. Впрочем, вряд ли этот процесс можно остановить: церемонии открытия и закрытия крупных спортивных соревнований последних лет – Олимпийских игр и чемпионатов мира по (европейскому) футболу – по шоу-постановкам все больше напоминают американский Суперкубок.

Возможно, еще бо́льшая проблема, чем избыточная коммерциализация, – участие спортивных лиг и отдельных звезд спорта в политических кампаниях. Говорят, спорт объединяет народы там, где политика их разобщает. В реальности все не так. Скорее даже, перефразируя известное выражение, спорт высоких достижений – это продолжение политики (и войны) другими средствами. Это характерно не только для международного спорта, но и для внутренних чемпионатов. В Америке это явление тоже не ново и носит циклический характер.

Первые организованные попытки опротестовать названия футбольных команд предпринимались организациями индейцев в 1960-х. В частности, они считали названия футбольной команды из Вашингтона «Краснокожие» (The Redskins) и бейсбольной команды из Кливленда «Индейцы» (The Indians) унизительными и оскорбляющими память сотен тысяч убитых и ныне живущих коренных американцев[259]. Чтобы убедительно показать согражданам абсурдность самой ситуации, симпатизировавшие индейцам социологи и политические активисты использовали простой, но эмоционально доходчивый довод: «Вряд ли вы можете себе представить название баскетбольной команды «Негры из Нью-Йорка» или футбольной «Евреи из Мюнхена». Так почему же истории угнетения одних – это социальное табу, а других – социальная забава?»[260]

Тогда никаких изменений добиться так и не удалось. Но тема вернулась в повестку в 2020 году на волне протестов BLM. К тому времени общественное мнение стало более податливым к аргументам активистов, а руководства спортивных команд – более восприимчивыми к настроениям публики. В итоге обе команды пошли на то, чтобы свои исторические названия изменить: Кливленд стал «Стражами» (The Guardians), а Вашингтон сперва просто переименовался в Вашингтонскую футбольную команду (Washington Football Team), а когда болельщики возмутились такому незамысловатому выбору, принял в 2022 году более респектабельное название – «Командиры» (The Commanders). Впрочем, в декабре 2024 года, после победы Трампа, руководство команды стало рассматривать возвращение к предыдущему названию – «Краснокожие», – больше не опасаясь социального порицания и иных негативных последствий такого решения.

Социально-политические акции чернокожих спортсменов носят еще более резонансный характер. После победы на чемпионате мира в 1964 году звезда бокса Кассиус Клей в знак протеста против расизма и дискриминации в Америке стал мусульманином и вступил в «Нацию ислама» – основанное в 1930 году в Детройте, штат Мичиган, политико-религиозное движение афроамериканских националистов. Сегодня весь мир знает его под именем Мухаммеда Али. Настолько громких акций в современной спортивной Америке нет, однако участие нынешних звезд НБА в кампании «Жизни черных важны» или, шире, в антитрамповском движении тоже имеет мощный эффект. Миллионы людей, особенно молодых, восхищаются спортсменами как ролевой моделью успеха, силы воли и профессиональных достижений. Биографии большинства из них – хрестоматийные истории успеха, не существующие в отрыве от жизненных взглядов этих селебрити. Поэтому когда они транслируют определенную позицию по острым социально-политическим вопросам, это моментально распространяется на широкую аудиторию и даже становится на какое-то время предметом обсуждения на общенациональном уровне.

Эти обстоятельства имеют особенное значение для маркетологов и политтехнологов. Если какой-то бренд или политик хотят в своих целях задействовать какую-то знаменитость, нужно иметь в виду, из какой она сферы деятельности и насколько эта сфера и сама селебрити резонируют с целевой аудиторией. В противном случае можно столкнуться с т. н. эффектом «Бад лайта». Весной 2023 года популярная марка пива Bud Light запустила рекламный ролик, в котором любимый напиток продвигал «инфлюенсер»-трансгендер. Мужчины, составлявшие основную аудиторию продукции компании, не оценили подобного «юмора» и призвали к бойкоту пива Bud Light. В результате компания, некогда бывшая титульным спонсором популярных спортивных мероприятий и партнером многих клубов, оказалась чуть ли не в аутсайдерах. Менее чем за год ее продажи упали на 1,4 млрд долл., а сама история стала грозным предупреждением остальным: игра в социальную повестку может обернуться не прибылью, а банкротством.

В мае 1787 года в Филадельфии, штат Пенсильвания, собрался Конституционный конвент. Изначально делегаты съехались, чтобы пересмотреть Статьи Конфедерации – на тот момент основной документ Америки. По нему, после Войны за независимость с Британией, ключевые полномочия были у штатов. Собравшиеся на конвент хотели несколько усилить федеральное правительство. Но обсуждение будущего устройства Америки получились настолько бурными, что участники прозаседались до середины сентября и в итоге написали совершенно новый и первый в своем роде документ – Конституцию США.

В тот год лето в городе выдалось не очень жарким, но очень влажным, с неимоверным количеством мух и комаров. Все это время делегаты сидели в традиционных для того исторического периода одеяниях – фраки, камзолы, шелковые рубашки, кюлоты и чулки – и работали в помещении с плотно закрытыми окнами, как того требовал конфиденциальный характер их заседаний. В сочетании с высокой влажностью и докучавшими насекомыми условия для такой важной миссии были, мягко говоря, неидеальными. Но делегаты не сдавались: как водится, когда в одной комнате собирается группа рассуждающих о политике мужчин, полемика почти по каждому пункту выходит острой. Спорили о роли правительства, полномочиях штатов, рабовладении и много о чем еще – и так три месяца. Обсуждался и вопрос английского языка.

Многие отцы-основатели высказались против занесения в Конституцию пункта об английском как единственном государственном и официальном языке Соединенных Штатов. Одни верили, что американская идентичность не должна быть подвязана к какому-либо одному языку. Другие опасались, что подобный шаг мог осложнить процедуру ратификации будущей Конституции, поскольку значительная часть населения колоний все еще не говорила на английском или знала английский, но предпочитала говорить на языках тех стран, откуда они прибыли в Америку. В штате Пенсильвания, например, повсеместно звучала немецкая речь (тот же Бенджамин Франклин издавал там газету на немецком). В Нью-Йорке и Нью-Джерси проживало много носителей нидерландского. Французский имел широкое распространение в Луизиане и в регионе Великих озер, а испанский – во Флориде и некоторых частях южных штатов. Кроме европейских, в разных колониях были еще живы языки индейских племен и африканцев, завезенных из разных частей Африки. Да и некоторые отцы-основатели, такие как Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин, были полиглотами, поэтому не считали многоязычие первостепенной проблемой нового государства. В конце концов, с чего бы опасаться за сохранность английского, чьи позиции и без того год от года укреплялись естественным образом: языковому «Вавилону» в тогдашней Америке был нужен lingua franca – общий язык для повседневной и деловой коммуникации. Так спокойно, однако, рассуждали не все. Джон Адамс[261], ставший через десять лет после того заседания вторым президентом США, считал, что единый язык был крайне важен для новой нации. Однако тогда его мнение было в меньшинстве, и в Конституции официальный статус английского так и не был закреплен.

К тому моменту американский вариант английского языка уже заметно отличался от своего британского «прародителя». Подобно пресловутому «плавильному котлу» это была густая смесь «этнических» терминов и идиом, успевших проникнуть в американский английский и закрепиться в нем. Дело в том, что прибывавшие в Новый Свет иммигранты не всегда находили в английском слова для описания новых для себя явлений и толковали их в более привычных для себя терминах. С другой стороны, неважное знание английского у первых переселенцев не с туманного Альбиона способствовало наименованию объектов самыми простыми словами на основе первичных ассоциаций, аналогий или звукоподражания. Так в американском английском стала появляться лексика и нормы произношения, отличные от британского[262],[263].

К этой первой характеристике, положившей начало сепарации американского варианта от британского, вскоре добавилась вторая: встречаясь с представителями других народов, американские колонисты не только обучали их своему языку, но и активно заимствовали слова из языков этих народов. Голландцы в Новом Амстердаме (переименованном в сентябре 1664 года в Нью-Йорк) подарили английскому языку слова yacht (речное судно), brief (короткое письменное сообщение) и spook (страшилка, призрак). Испанцы во Флориде дали колонистам el lagarto (ящерица), которое со временем трансформировалось в alligator (аллигатор). Они же первыми использовали negro (черный) применительно к африканским рабам.

Начало торговли с индейцами открыло еще один кладезь новых слов – так в американском английском прижились некоторые виды овощей, животных, географические названия, а потом и целые штаты. Произношение индейских наименований давалось поселенцам нелегко, и тогда они их упрощали. Так индейское isqoutersuash стало squash (кабачок), arathkone было преобразовано в raccoon (енот), jonakin превратилось в johnny cakes (тонкие лепешки из кукурузной муки), а Muhsachuweesut стало Massachusetts – штат Массачусетс. Контакты с инородцами способствовали не только все большему превращению британского английского в американский, но и формированию самой американской нации с замешанной на британской, но все же самобытной идентичности.

Новый слой американского английского сформировался под влиянием контактов с африканскими рабами. В отличие от других этнических групп, массово прибывавших в Америку, африканцы не могли выбирать место своего поселения. Однако компактное проживание в закрытых пространствах представителей разных африканских племен сформировало в их среде уникальную субкультуру, которая касалась и языка. Считается, что такие типично американские слова, как jazz и okay, произошли как раз из языков Западной Африки[264]. Забегая вперед, нужно отметить, что афроамериканцы, пожалуй, как никто другой по сей день оказывают огромное влияние на американский английский, прежде всего благодаря доминированию в популярной культуре и в музыке. Они же стали законодателями мод в т. н. культуре крутости (swag culture), популярной во второй половине 2000-х – начале 2010-х годов, связанной с хип-хопом и уличной модой[265].

Все эти тенденции не могли не беспокоить блюстителей чистоты английского языка в Лондоне. Англичан раздражала не только растущая экономическая самостоятельность американских колонистов и их политические амбиции, но и то влияние, которое американский диалект мог оказывать – и уже оказывал – на их родной язык. Сперва они относились к этому явлению скорее снисходительно: мол, американский вариант – это «нелепое искажение королевского английского». Негодование британцев росло, и спустя какое-то время они отзывались об американском английском уже как о «варварском» языке. Автор знаменитых «Путешествий Гулливера» Джонатан Свифт в 1712 году не скрывал своего возмущения, утверждая, что «произведения, написанные американскими колонистами, едва ли будут понятны без переводчика через век или два». Британские литературные авторитеты того времени даже бойкотировали американские идиомы в своих произведениях, считая их «грубыми и недостойными» по той причине, что речь и письмо жителей американских колоний изобиловали разговорной лексикой, которую британские аристократы считали уделом простолюдинов. Это при том, что в самой Британии полно своих малопонятных диалектов и акцентов, в том числе весьма «простолюдных».

Американцев такое отношение «старших братьев» лишь раззадоривало. Самобытное самосознание в колониях росло, и язык был важным атрибутом этого процесса. Эти тенденции усилились после Американской революции, когда колонии обрели независимость. Отказ от британских стандартов в государственном управлении дополнялся стремлением отцов-основателей подкрепить единство новой нации и культурным суверенитетом. Тут-то и пригодился Джон Адамс со своими идеями спасения «великого и могучего» американского английского. Он выступил с законодательной инициативой по созданию специального учреждения (он называл это «академией»), которое должно было заняться «исправлением, улучшением и установлением английского языка». Адамс был уверен, что торговля и рост населения Соединенных Штатов быстро сделают «новый английский» общеупотребительным. План такого учреждения – «федерального университета» – представил в 1788 году другой видный деятель, стоявший у истоков создания американского государства, д-р Бенджамин Раш. В документе, помимо прочего, высказывалась поддержка развития американского диалекта и содержался призыв к тому, что «современные английские книги должны перестать быть образцами стиля в Соединенных Штатах». В это же время активным участником общественных дискуссий на тему дальнейшего развития «самости» американского английского стал молодой лингвист и публицист Ной Вебстер – будущий «отец американской науки и образования».

Выходец из состоятельной и уважаемой семьи, Вебстер получил хорошее образование и сдал экзамен, позволявший ему заниматься частной юридической практикой. Но в стране в это время шла революция, и найти работу по специальности молодому выпускнику не удавалось, а первая попытка открыть свой бизнес провалилась. Горячий сторонник революции, Вебстер начал писать короткие патриотические эссе, которые вдруг стали популярными в народе. Одновременно с этим он открыл собственную частную школу для детей состоятельных родителей и подготовил методические пособия для занятий – книги по грамматике и правописанию. Они тоже имели коммерческий успех. Так Вебстер обнаружил свою нишу в создаваемом с чистого листа государстве: отказываясь от британского культурного наследия, Америка должна была начать создавать собственный интеллектуальный фундамент – он был готов его сформулировать. Работа по стандартизации новых норм американского английского стала главным направлением его деятельности, лингвистической и политической. В частности, Вебстер считал, что если при произношении смысл слова не меняется, из него можно смело выкидывать буквы. По этому принципу в американском английском за ненадобностью убрали букву u в слове colour («цвет»)[266], сочетания ugh в слове doughnut («пончик») и me из programme («программа») – ничего лишнего.

Чем больше Вебстер всем этим увлекался, тем крепче становилась его вера в превосходство американского национального самосознания над европейским в силу, как ему казалось, «превосходства американских ценностей над европейскими». В 1783 году, в возрасте 35 лет, Вебстер опубликовал первую книгу трехтомника, заложившего правила правописания, произношения и грамматики в американском английском. Она имела колоссальный успех и в какой-то период стала второй после Библии самой покупаемой книгой в Америке. Такая популярность не могла остаться незамеченной: Вебстер попал в поле зрения Александра Гамильтона – важной личности в пантеоне все тех же отцов-основателей. Гамильтон предложил плодовитому автору стать редактором ведущей на тот момент политической газеты партии федералистов и одолжил ему на переезд в Нью-Йорк немалую сумму денег в 1500 долл. (сегодня эта сумма равнозначна 35 тыс. долл.).

В 1806 году Вебстер опубликовал краткий словарь английского языка, а спустя 22 года – его расширенную версию: всемирно известный словарь Webster’s American Dictionary of the English Language[267]. К тому моменту в попытках отыг-рать утерянные позиции в борьбе за чистоту языка британские издатели выпустили целый ряд собственных словарей. Но остановить триумфальное шествие американского английского как самостоятельного варианта они уже не могли – американцы зафиксировали собственную норму. Этнический ирландец, писатель и драматург Джордж Бернард Шоу по этому поводу проницательно шутил: «Британцы и американцы – два великих народа, разделенных общим языком». Сам Ной Вебстер главным достижением своей жизни считал «спасение нашего родного языка» от «навязчивой педантичности, которая окружала английскую грамматику и произношение».

В изданной в 1955 году книге «Английская аристократия» британская писательница Нэнси Митфорд замечает, что грань, отделяющая средний класс от «пролетариев», проходит по линии грамматики, а от высшего сословия – по линии произношения и словарного запаса. В Америке определить принадлежность незнакомого человека к определенному социальному классу тоже можно по его речи, пусть это и не так заметно, как в Британии. Современный специалист по истории культуры и литературы Пол Фассел замечает, что средний класс в Америке тяготеет в речи «к величию и изысканности». В силу своей «склонности к ложной риторической элегантности» его «душу ловко цепляет рекламная манера изъясняться», а стремление подчеркнуть свое англофильство выражается в постановке ударения на первый слог в словах, где допускается ударение и на другие слоги. «Тяга – поистине роковая страсть – среднего класса к элегантности отличает его речь от прямолинейных выражений как высшего класса, так и пролетариев», – заключает Фассел[268].

В период между двумя мировыми войнами и особенно после Второй мировой американский английский благодаря кино и музыке сам стал мировым экспортером слов и выражений. Этот процесс продолжался с 1960-х по 1990-е, когда с легкой руки популярных рок-музыкантов возникали новые понятия и разные сленговые словечки, спустя несколько лет ставшие нормой: cool, groovy, awesome[269], right on, totally tubular, whatever[270], eat my shorts[271], gag me with a spoon[272], take a chill pill[273]. Язык знает много способов нового словообразования, и американский английский с удовольствием пользуется ими всеми. Но в это же время участилось использование фразовых глаголов и сокращений. Американцы все чаще стали разговаривать акронимами – это тип аббревиатур, образованных начальными звуками, которые можно произносить слитно, в одно слово: aka (also known as – «также известный как»), np (no problem – «без проблем»), asap (as soon as possible – «как можно раньше») и т. п.

В сегодняшней 333-миллионной Америке говорят на 350 языках[274]. Английский является родным для 80 % населения страны, но Конституция США по-прежнему не закрепляет за каким-либо языком статуса официального – право самостоятельно решать вопросы языковой политики по-прежнему находится у штатов. И лишь в марте 2025 года Дональд Трамп издал исполнительный указ, по которому английский стал официальным языком Америки. Впрочем, никакой специальной языковой политики на общегосударственном уровне за этим решением не последовало. Английский в Америке имеет закрепленный в образовательной системе и СМИ ряд свойств в области орфографии, грамматики, лексики, но единого общепринятого «американского акцента» не сложилось. Специалисты выделяют от 7 до 15 региональных диалектов, – понятие «стандартный американский английский» (Standard American English, SAE) используется для описания относительно нейтрального акцента в СМИ. Хотя этот акцент не привязан к определенному региону в Америке, жители Среднего Запада (штаты Огайо, Индиана, Мичиган, Висконсин, Миннесота и др.) с гордостью говорят, что именно их акцент взят за образец «общеамериканского английского»[275].

Пожалуй, главной современной особенностью языка можно назвать помешательство американцев на использовании акронимов в повседневной речи, политике и бизнес-среде. При этом они стараются, чтобы эти акронимы были благозвучными а не просто набором рядом стоящих букв: CAATSA[276], POTUS[277], MAGA, DEI… Быть может, американцы вовсе не используют акронимы больше остальных, но из-за доминирования в интернет-пространстве англоязычного контента, генерируемого в подавляющем большинстве именно американцами, они обладают бо́льшим, чем остальные, влиянием в развитии культуры общения акронимами. При этом отношение к засилью акронимов в американском английском тоже неоднозначное и является популярной темой интернет-пабликов[278].

«За исключением обычных интернет-акронимов (lol, tbh, idk[279]), когда их используют в определенной обстановке, меня их использование сильно раздражает. Особенно когда собеседник не способен сформулировать более-менее сложное предложение с реальными словами вмес-то этих аббревиатур. Не знаю, является ли это личной болью неносителя английского языка, но мой интерес пропадает, если аббревиатуры составляют больше 40 % общения с другим человеком», – сетует пользователь из Эквадора.

«Да они просто ленивые», – подхватывает другой анонимный пользователь.

«Мы не изобрели английский, но [благодаря акронимам] сделали его лучше. Акронимы – это круто!» – защищаются в чате американцы.

«Tbh, idk», – троллит иностранцев еще один пользователь из США.

Существует версия, что у американской одержимости сокращать слова имеется экономическая подоплека. Исторически печать книг и газет была более дорогостоящим предприятием в американских колониях, чем в Англии. Сказывалась стоимость доставки из Британии материалов и оборудования для печати, более ограниченные масштабы колониальной экономики и дефицит квалифицированных кадров для работы в этой сфере[280]. Поскольку каждый печатный знак прибавлял к стоимости продукции дополнительный цент, издатели и авторы старались по возможности писать емко, сокращать слова. Впрочем, исторических доказательств тому, что страсть к акронимам вызвана именно экономией, нет, поэтому изложенная версия – из разряда народных преданий.

В действительности природа этой странной увлеченности американцев акронимами многогранна. Возможно, самое простое объяснение касается использования акронимов молодежью. Это и стремление выразить себя через формирование «своего» языка, и маркер индивидуальной крутости, и желание показать в кругу сверстников, что ты «в теме». Сложнее с использованием акронимов другими группами населения.

«Прилив» акронимов в американский английский традиционно случается в послевоенные периоды: военные используют много сокращений в профессиональной среде, и эти сокращения имеют тенденцию со временем закрепляться на гражданке. Помимо того, что для военных акронимы – часть профессионального арго, сокращать слова требует сама специфика их работы: нужно экономить время (в том числе за счет экономии языковых средств) и сохранять секретность передаваемой информации. И то и другое находит отклик у рядовых американцев.

Кто-то считает, что дело вовсе не в тяге американцев к эффективности, а в том, что двигателем изобретательности всегда была человеческая лень. В этой версии чем больше американцы сокращают язык, тем больше это показатель растущей лени и стремления довести свою любовь к бытовому комфорту до новых высот – или, в этом случае, низин.

Еще один катализатор распространения акронимов – тяга ко всему секретному, стремление быть частью некой закрытой системы. Использование акронимов, особенно в профессиональной сфере, создает ощущение причастности к такому «эксклюзивному сообществу».

Выпускник одной из престижных американских бизнес-школ так вспоминает свой опыт трудоустройства в престижную компанию, куда он пришел на собеседование вместе с еще тремя кандидатами: «Специалист по работе с персоналом задал нам какой-то вопрос про развитие бизнеса, и на него взялся отвечать один из тех, кто пришел с нами. Этот зануда буквально сразу выпалил аббревиатур двенадцать: B2B, B2C, H2H, B2F… Слушать его было сплошным наслаждением, особенно потому, что сами работодатели, я в этом уверен, поняли только четыре из этих двенадцати, но парень продолжал. В итоге его и взяли. Теперь он один из них. Надеюсь, теперь он быстро усвоит именно те акронимы, которые они там сами используют, а не те, что он им называл»[281].

Справедливости ради, в самой бизнес-среде использование акронимов – это не только атрибут закрытого профессионального сообщества, но и практичный способ систематизировать информацию и запоминать основные положения. Этот третий драйвер распространения акронимов в американском английском дает еще одну подсказку о современных американцах: они действительно весьма изобретательны в том, как организовать работу с информацией, разложить ее по полочкам и при необходимости сделать хорошо продаваемой. Поскольку индустрия американской бизнес-этики доминирует в мире, огромное количество английских акронимов проникают в другие культуры, входят в нашу жизнь через книги, бизнес-тренинги и онлайн-курсы. Возможно, еще более важно то, что вместе с самими акронимами – их может «переварить» любой язык – проникает культура (и привычка) сокращать слова и создавать собственные акронимы, это как будто модно. Вряд ли стоит оценивать эту тенденцию в языке в терминах «хорошо» или «плохо». Но экономия на языке – это то, к чему нужно быть готовым в общении с американцами, особенно в профессиональной среде. Дело, разумеется, не только в сокращениях. Современный социальный контекст Америки предполагает умение излагать любую мысль в сжатом формате. Взять хотя бы пресловутый elevator pitch – короткий убедительный рассказ об идее или бизнес-продукте, который, выпади тебе шанс прокатиться в лифте с президентом, ты должен успеть произнести за 30–60 секунд, пока вы едете.

В Америке, где время – деньги и все делать нужно быстро, акронимы стали удобным способом сэкономить время – или хотя бы создать у себя иллюзию такой экономии. Эта особенность коммуникации в американском обществе активно проникает сегодня и в остальной мир, и вот уже не только в английском используют thx вместо thanks, но и в русском, случается, пишут не «спасибо», а «спс». Да и вообще сокращать слова стало мировым трендом на экономию языковых средств в пользу знаков, символов. Отсюда слова в мессенджерах все чаще замещаются эмодзи и мемами. Человечество начинало с наскальной живописи и эволюционировало к письменности. Не хотелось бы думать, что начался обратный процесс.

Кабинет географии в любой американской школе, на первый взгляд, мало чем отличается от такового в школе российской: те же карты, глобусы, иногда какие-то артефакты и портреты выдающихся путешественников и мореплавателей. Но если присмотреться, становится заметно, что географические карты американцев отличаются от наших: Северная и Южная Америки расположены по центру, а остальные материки – по краям.

Сами американцы считают, что такое расположение необходимо для лучшей иллюстрации связей Западного полушария с Европой, Азией и Океанией. Но жителям других государств и регионов в этом видится и политический посыл: центральность географического местоположения указывает на самоощущение американцев – дескать, именно их родина и их континент находятся в центре мироздания. Это ощущение работает и на убежденность американцев, что их страна – лучшее, что есть в этом мире.

Ощущение себя лидерами мира диалектически сходится с другим явлением – американцы в массе своей совершенно не интересуются остальным миром. Для большинства простых граждан гораздо важнее и интереснее любого международного события воскресная церковная служба в местном приходе, после которой можно обсудить новости комьюнити, игра местной футбольной команды, поездка в выходные к детям в колледж. Словом, простые человеческие радости. Политику обсуждают много и активно, но тоже преимущественно в приложении к местным реалиям – рост цен, работа, социальные вопросы. В этом смысле ментально Соединенные Штаты – никакая не глобальная, а глубоко провинциальная держава. Отсюда склонность американцев для простоты восприятия начинать описания заморских земель с их сравнения с американскими штатами (Вьетнам по своей территории сравним со штатом Нью-Мексико, ВВП Калифорнии равен ВВП Италии и т. п.). Отсюда же и многочисленные анекдоты о неспособности американцев найти что-либо на карте мира, включая США. Впрочем, сами американцы над этим всегда искренне иронизируют.

В пользу такого отношения к окружающему миру говорит и статистика: к середине 1990-х лишь у 10 % граждан США были загранпаспорта. Иными словами, когда во время холодной войны американские президенты представляли свободу передвижения как одну из базовых ценностей, недоступных гражданам СССР, простые американцы пользоваться этой свободой не очень-то и хотели. Сегодня загранпаспорта есть почти у 40 % граждан США. Но это скорее необходимость: наличие загранпаспорта стало с некоторых пор обязательным условием для всех, кто путешествует в Канаду и Мексику на самолете.

В последние годы американцы стали путешествовать за рубеж чаще. По сводным данным американских туроператоров за март 2024 года, больше всего они стали ездить в Азию (по сравнению с прошлым годом рост на 33 %), Центральную Америку и Океанию (рост на 30 %), в то время как число поездок на Ближний Восток сократилось на 9 %. В Европе самыми популярными направлениями для американцев остаются Италия, Греция и Португалия. Для тех, кто ищет чего-то новенького, хит сезона на европейском направлении – Албания.

И все же, согласно социологическому опросу, проведенному в октябре 2023-го, 87 % американцев предпочитают внутренний туризм. Даже молодые не сильно стремятся за рубеж: только один из четырех опрошенных в возрастной группе младше 30 лет хотел бы провести отпуск за границей.

Причин, почему так происходит, несколько. Во-первых, дело в характере самих поездок. Журнал «Форбс» когда-то выяснил, что цель 46 % всех поездок американцев – посещение семьи или друзей, 36 % – вояж к морю. Иначе говоря, цель более чем половины всех поездок не обязательно предполагает выезд за рубеж, достаточно выбраться в другой штат. Косвенным подтверждением этого служит другая цифра из того же исследования: в 34 % случаев поездок американцы предпочитают road trip – популярный в США жанр дорожного путешествия. Благо последнему способствует хорошо развитая дорожная инфраструктура, связывающая штаты между собой. Хоть американцы справедливо критикуют своих политиков за отсутствие должных инвестиций в модернизацию этой инфраструктуры, густая сеть скоростных межштатных автомагистралей, предложенная президентом США Дуайтом Эйзенхауэром во второй половине 1950-х, остается ярким наследием индустриальной Америки и серьезным конкурентным преимуществом США по части экономического развития. Автомобиль в Америке вообще больше чем средство передвижения. По меткому замечанию автора популярных в 1980-х фельетонов Рассела Бейкера, автомобиль в Америке служит не для перевозки людей, а для предотвращения краха американской экономики.

Во-вторых, дело в самом отпуске и отношении к нему американцев. Динамичная и конкурентная рабочая среда не позволяет ни работодателю отпустить работника на длительный срок, ни самим работникам отгулять все положенные им дни отпуска. Согласно опросу исследовательской службы Pew Research Center, только 48 % занятых принимают решение отгулять отпуск полностью, в то время как 46 % предпочитают вернуться на работу пораньше. Одни считают, что им просто не нужно столько отпускного времени (52 % опрошенных); другие – что, пока они отдыхают, работы накопится еще больше, поэтому перегуливать не стоит (49 %); третьим некомфортно оттого, что коллеги будут трудиться за них, пока они расслабляются (43 %); наконец, есть и те, кто считает, что уход в отпуск снижает шансы получить повышение (19 %), а то и вовсе обернется увольнением (16 %). Подобные фобии мешают людям даже просто расслабиться, не то что планировать заморские поездки.

В-третьих, популярность внутреннего туризма в США по сравнению с зарубежным объясняется богатым климатическим, географическим и культурным разнообразием Америки. Нужны пляжи? Отправляйтесь во Флориду. Мечтаете о тропиках? Пожалуйте на Гавайи. Хотите в пустыню? К вашим услугам Аризона. Надоело солнце и потянуло в снега? Есть Аляска. Дети просятся на озера и водопады? В Висконсине, Огайо и Нью-Йорке этого добра полно. Соскучились по лесам и горам? Выбирайте любой из национальных парков. В сознании типичного американца зафиксирована мысль: в США есть все что душе угодно, и незачем лететь в какой-то Таиланд, если можно получить то же самое, не пересекая государственной границы.

С этим связан и четвертый фактор – банальный страх. Отсутствие интереса к остальному миру вкупе с культурными стереотипами рисует в сознании рядового американца специфические картины этого мира. Возможно, наиболее ярко высмеяли этот феномен создатели популярной в середине нулевых комедии «Евротур»: компания молодых людей отправляется в Европу в поисках друга по переписке одного из них и проходит все круги культурного ада, коим «обычный Джо» (average Joe), как сами американцы именуют среднестатистического гражданина своей страны, видит Европу.

Еще страшнее с Ближним Востоком. Шутки про перепутанные Иран и Ирак уже набили оскомину, в моде некоторое время назад был троллинг на тему «-станов». Наблюдая за приветственным проходом национальных сборных во время открытия Олимпийских игр, один американец искренне поинтересовался у аудитории в социальных сетях, почему в мире так много стран, заканчивающихся на «-стан», и есть ли между ними какая-то разница.

Распространению невежества и фобий способствуют как СМИ, так и рекомендации Госдепартамента в отношении посещения отдельных стран. Первые рисуют заграницу местом, полным опасностей, где террористы поджидают у дверей отеля, чтобы похитить доверчивых американских туристов. Вторые давно формулируют свои предупреждения на основе политической конъюнктуры, а не реальной ситуации в той или иной стране. Например, в период обострения российско-американских отношений в 2022–2024 годах Россия была маркирована Государственным департаментом США четвертым, крайним уровнем угрозы: «Не путешествуйте в Россию из-за непредсказуемых последствий… риска преследования и задержания граждан США сотрудниками российских органов безопасности…» Китаю в этот же период повезло чуть больше – он в третьей категории. Американские власти рекомендовали гражданам «пересмотреть возможность поездок в КНР из-за произвольного применения местных законов, в том числе в отношении запретов на выезд, а также риска неправомерного задержания».

«Путешествия гибельны для предрассудков, фанатизма и ограниченности. Поэтому многим людям они так остро необходимы», – писал в 1869 году Марк Твен, неутомимый борец со стереотипным отношением соотечественников к остальному миру. Сегодня, спустя полтора века эта простая мудрость могла бы стать привлекательным туристическим слоганом.

Президент Дональд Трамп принимает в Белом доме чемпионов студенческой лиги американского футбола – команду из Южной Калифорнии «Клемсон Тайгерз» (2019).

Источник: Фото из официального аккаунта Белого дома в Twitter.

Портрет Ноя Вебстера из рекламного проспекта первого издания одноименных словарей, опубликованных в 1847–1848 гг.

Источник: G. and C. Merriam Company Papers/Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University (признан Генпрокуратурой нежелательной организацией на территории России)

В полдень 22 июня 1969 года в крупнейшем промышленном центре США того времени – Кливленде, штат Огайо, – загорелась река Кайахога. Десятилетиями она засорялась промышленным мусором, на ее поверхности образовывались маслянистые разливы. Возгорание вызвала искра от поезда, проезжавшего через мост над рекой. Через полчаса языки пламени достигали уже высоты пятиэтажного дома. В итоге пожар уничтожил два железнодорожных моста, нанеся ущерб на без малого полмиллиона долларов в пересчете на сегодняшние деньги. Еще несколько дней округу отравляли пары едкого дыма, тянувшегося от реки.

Подобные возгорания, в том числе на Кайахоге, случались и раньше. Но общественный резонанс, вызванный именно этим пожаром, был столь значительным, что этот инцидент стал вехой в американской истории: с него началось вхождение экологической повестки в политику. Во-первых, пожар запустил общественную дискуссию о переходе от индустриального производства к технологичному и от хранения отходов к их переработке. Во-вторых, он заставил американских законодателей вплотную заняться проблемами взаимодействия предприятий с окружающей средой, а профильные надзорные ведомства – внедрять новые санитарные нормы.

В популярной в 1970-х советской книге о Соединенных Штатах «Земля за океаном» верно изложена суть проблем экологического состояния континента, тревоживших американцев в ту пору. Не без издевки, характерной для великодержавного противостояния того времени, советские журналисты замечали: «Дымок пожара дальновидные люди разглядели еще у верстового юбилейного столбика. Среди них был сам президент Теодор Рузвельт… Пером Рузвельта скреплены государственные акты, спасавшие от дальнейших „побед“ некоторые островки природы, защищавшие диких животных. Но эта „тревога о птичках“ для многих была не колоколом, а всего лишь звоном бубенчика.

Тяжело груженный состав индустрии, без тормозов, не признаваемых частным предпринимательством, набирая скорость, двигался под уклон… Все, что питало Америку и было фундаментом ее процветания, „вдруг начало расползаться, как изношенная одежда“. Колокол о пожаре зазвонил еще при Кеннеди. Тревога не утихала при Джонсоне. Президент Никсон, поначалу „не слишком внимательно слушавший крики опасности“, сам взялся раскачивать колокол… „У нас есть еще одно десятилетие, чтобы найти средство спасения, если мы хотим выжить“, – так думает Барри Коммонер, авторитетный ученый-эколог, „знающий всю проблему до дна“»[282].

Первые дискуссии о комплексе вопросов, сведенных в емкое выражение «проблемы окружающей среды», начались в Соединенных Штатах еще в начале XX века. Довольно быстро сформировались три «школы мысли».

Приверженцы подхода «надо самоустраниться» настаивали, что частные предприятия вольны поступать с побочными продуктами своего производства как им вздумается, и ни государство, ни общество не вправе их за это осуждать или тем более наказывать.

Сторонники сохранения окружающей среды (environmentalists) с характерным обожествляющим подходом к природе предлагали ряд конкретных ограничительных мер по природопользованию. Их философия оставляла американцам мало шансов на развитие неосвоенной в хозяйственных нуждах территории и продолжение бурной деятельности там, где уже были вложены средства (в том числе правительственные).

Третий подход, главными адвокатами которого были тогдашний президент Теодор Рузвельт и его сотоварищи, предполагал консервирование (conservationism) природных зон и недр, чтобы максимально эффективно и подконтрольно использовать их в целях экономического развития Америки.

После мировых войн, вопросы экологии не входили в число наиболее заметных в политической повестке США. Лидеров и большинство населения гораздо больше волновало противостояние с СССР, гонка космических и ядерных технологий, угроза распространения коммунизма в Западное полушарие, корейская и вьетнамская войны. На внутреннем фронте программы политических партий фокусировались на развитии экономики, десегрегации цветного населения и борьбе за гражданские права. Лишь природные катаклизмы периодически заставляли активистов – реже политиков – обращаться к теме защиты окружающей среды.

Постепенно эта тема аккумулировала в себе как минимум десяток крупных проблем – загрязнение, перенаселение, вырубку лесов, разработку полезных ископаемых, изменение климата, использование пестицидов и т. п., – вокруг которых формировались свои группы интересов и начали крутиться большие деньги. Информационные кампании против конкурентов и прорывные научные исследования вызывали серьезные сдвиги в регулировании отдельных отраслей промышленности. Одним из таких исследований, наделавших много шума, стала изданная в 1962-м работа Рейчел Карсон «Безмолвная весна». Она положила начало крестовому походу против пагубного влияния ядохимикатов и фактически способствовала запрету на использование инсектицидов в сельском хозяйстве, а также учреждению в 1970-м Агентства по охране окружающей среды (EPA)[283]. Качество воздуха, масштабы нефтяных разливов у побережья Калифорнии и общий уровень загрязнений в Америке к тому времени действительно были катастрофическими.

В то же самое время американцы окончательно стали «нацией на колесах»: междугородное железнодорожное сообщение и городской общественный транспорт окончательно проиграли битву автомобилю. Притом что к началу 1980-х годов один автобус по объему пассажирских перевозок заменял 35 автомобилей, а один трамвай или вагон метро – 50. Но и их, как до этого трамваи с троллейбусами, задушили лоббисты автомобильных и нефтяных монополий. Главным тараном выступала автомобильная корпорация «Дженерал моторс».

В 1930-х годах компания скупила трамвайные компании в 45 городах, включая мегаполисы Нью-Йорк и Филадельфию[284]. Вскоре трамваи отправились на свалку, рельсы по улицам городов были демонтированы, а по новым дорогам поехали автобусы. Спустя какое-то время та же участь постигла большинство автобусов. Критики такого подхода называли автомобиль «троянским конем» общества потребления Америки. Сегодня выбросы углекислого газа от автомобилей являются одной из главных проблем в системе борьбы с изменением климата.

В 1971 году убыточные пассажирские железнодорожные перевозчики были объединены в государственную компанию «Эмтрэк» (Amtrack). Со дня своего основания финансирование компании было предметом многочисленных споров в конгрессе, стоимость билетов вызывала возмущение пассажиров, а вопросы ее рентабельности всегда держали судьбу «Эмтрэк» в подвешенном состоянии. Даже в то время по качеству инфраструктуры и сервиса американские поезда называли «машиной времени, уносящей в прошлое». С тех пор мало что изменилось. Американцы с завистью смотрят на высокоскоростные поезда в Китае и Японии, но построить у себя такие же железные дороги и пустить по ним такие же поезда кажется чем-то недостижимым.

Меньше чем за десять лет экополитика стала важным вопросом американской внутриполитической жизни, и в 1970-х годах по этой теме демократы и республиканцы работали сообща. В это время благодаря двухпартийному подходу в конгрессе было принято рекордное по тем временам количество законов об охране окружающей среды – 30. В частности, сенат единогласно принял исторический Закон о чистом воздухе. Ставший правовой основой для всех инициатив демократов в области защиты окружающей среды, тогда он прочно опирался на поддержку обеих партий. Принятие в 1972 году Закона о чистой воде также прошло в условиях двухпартийного единения. После того как президент-республиканец Ричард Никсон наложил на законопроект вето, сочтя его слишком затратным, конгрессмены в обеих палатах проголосовали за преодоление президентского вето (в сенате 12 голосов против и 53 голоса за, 17 из которых были однопартийцами Никсона).

Вся эта совместная работа имела целью укрепить мировое лидерство США, как тогда писали, «в борьбе за чистый воздух и чистую воду». Конгресс установил порядок принятия профильных решений в федеральном правительстве: это означало, что выработка и принятие экономических решений теперь должны были включать оценку краткосрочных и долгосрочных последствий воздействия на окружающую среду, а альтернативы предлагаемым правительством действиям в этой сфере требовали всестороннего рассмотрения и оценки. Многие другие страны смотрели на США как на законодателя мод и в области экологической политики и энергетики и поспешили адаптировать ряд американских законов под собственные реалии.

Американские политики быстро поняли, что экологическая тема становится новым способом мобилизации электората. От двухпартийного сотрудничества демократы и республиканцы перешли к межпартийному противостоянию за «апроприацию» этой темы в качестве «своей». Никсон подписал основополагающий для Америки Закон о национальной политике в области охраны окружающей среды (NEPA) и назначил главами Агентства по охране окружающей среды (EPA) двух авторитетных республиканцев – сперва Уильяма Рукелсхауса, а потом Рассела Трейна[285].

В 1973 году Америка пережила нефтяной кризис, запомнившийся гражданам длинными очередями за бензином. В результате этого опыта американцы по всей стране стали предлагать смелые инновационные решения по экономии энергии и развитию технологий возобновляемой энергии. Демократы попытались сыграть на этом в период второй избирательной кампании Джимми Картера. К тому моменту Картер подписал важный Закон о контроле за открытыми горными работами и рекультивации земель, регулировавший разработку месторождений открытым способом. Это представляло демократов прогрессивными нормотворцами в деле охраны окружающей среды. В 1979 году Картер пошел еще дальше и разместил на крыше Белого дома 32 солнечные панели. Их энергии хватало лишь на то, чтобы подогревать воду на кухне резиденции главы государства, но сама задумка добавила демократам популярности среди «прогрессивных избирателей» – для того времени это действительно выглядело стильно, модно, молодежно. Впрочем, все эти новомодные инициативы не помогли Картеру переизбраться: захват американских заложников в Иране под занавес президентства привел его к разгромному поражению на выборах 1980 года. Республиканец Рональд Рейган победил с впечатляющим результатом в 489 голосов выборщиков против 49.

Первым делом новый республиканский президент распорядился убрать те самые солнечные панели, считая их «неудачной шуткой» предшественника, и дал зеленый свет тотальной эксплуатации ископаемого топлива. Критики экополитики Рейгана язвительно шутили, что вся политика республиканцев в отношении охраны окружающей среды заключалась «в расчистке кустарников и сборе опавших веток». Рейгана все эти шумы не сильно отвлекали, ему нужно было побеждать в холодной войне, и делать это можно было только развязав себе руки в деле добычи ископаемого топлива.

Руководить Агентством по охране окружающей среды была назначена Энн Горсач, которую демократы прозвали «фанатиком антиэкологической повестки». Горсач начала делать в Агентстве примерно то же, что делал Илон Маск во второй администрации Трампа: за 22 месяца своего пребывания на посту главы Агентства она сократила общее количество сотрудников, урезала его бюджет более чем на 20 %, уменьшила количество дел, возбужденных против предприятий, загрязняющих окружающую среду, смягчила положения Закона о чистом воздухе и одобрила распыление пестицидов ограниченного использования (по официальной версии – в целях борьбы с вредителями и повышения производительности сельского хозяйства). Однако даже тогда, в середине 1980-х, когда расхождения между республиканцами и демократами по экополитике начали усиливаться, представители обеих партий настаивали на создании нормативных регуляторов для системы управления экополитикой.

Спустя 22 года другой республиканский президент, Дж. Буш – младший, частично реабилитировал однопартийцев в глазах экоактивистов. При нем в корпусе техобслуживания Белого дома даже были установлены две системы, работавшие на солнечных батареях. Символический эффект от них был меньше, чем в свое время от панелей Картера, зато практической пользы больше – батареи позволяли обогревать бассейн и спа-комплекс Белого дома. Другой республиканец, Джон Маккейн, кандидат в президенты на выборах 2008 года, тоже хотел заработать политические очки на этой теме и выступил спонсором нескольких крупных двухпартийных законопроектов.

И все же в этой гонке «солнцепоклонников» последнее слово пока за демократами. Барак Обама, для которого экологическая повестка стала одной из центральных тем его президентства, вернул на крышу Белого дома солнечные панели – в шесть раз мощнее картеровских – и установил по периметру прилегающей территории энергосистемы, перерабатывающие солнечный свет в электричество. В результате сегодня около 43 % потребляемой Белым домом электроэнергии – продукт солнечного света.

Придя в Белый дом, администрация Байдена поставила новую национальную цель – сократить выбросы на 50–52 % по сравнению с уровнем 2005 года к 2030 году и официально закрепить ее в Обновленном национальном вкладе (ОНВ) в рамках Парижского соглашения. Такие высокие обязательства ужаснули даже некоторых сторонников Байдена, однако вслух возмущаться никто не решался – это означало бы подыгрывать в целом скептическому настрою республиканцев в отношении экополитики.

Нынешний хозяин Белого дома, Дональд Трамп, считает глобальное потепление выдумкой либеральных активистов. Но его пренебрежение к экологическим проблемам обусловлено не просто «неверием в науку и исследования», как утверждают оппоненты действующего президента. На самом деле такое отношение – часть все той же политической философии Трампа по превращению Америки в «снова великую». Для этого, полагает Трамп, необходимо «деконструировать административное государство» и высвободить ресурсы для интенсивного промышленного роста. В этой схеме ограничения экологов – помеха.

Став президентом, Трамп вывел США из Парижского соглашения по климату, сократил финансирование Агентства по охране окружающей среды на 31 % и отменил фактически все основные экоинициативы Обамы – нормативы выбросов для электростанций, ограничения на выброс метана, федеральный мораторий на добычу угля и программу минимизации социальных издержек от углеродных выбросов. По всем этим направлениям республиканцы предложили собственные политики. Правда, пройдет несколько лет, прежде чем они серьезно повлияют как на экономику, так и на окружающую среду. Последние годы в бюджете страны статья расходов на экологию (обычно она идет в связке с энергетикой, хоть и не заявлена в таком виде) получает около 3 % средств.

В целом в национальных опросах климатическая повестка представляется одним из ключевых сюжетов, разделяющих американцев. Исследование Чикагского совета по международным делам выявило, что наиболее спорных вопросов в этой области три: вера граждан в климатические перемены как угрозу национальной безопасности; необходимость для США брать на себя лидирующую роль в теме экоповестки; и внимание, которое должно уделяться этой проблеме руководством страны во внутренней политике. Хотя 75 % опрошенных считают, что «в какой-то мере» или «очень» важно, чтобы США играли первую скрипку в деле борьбы с изменением климата, ровно половина – 52 % опрошенных – рассматривают угрозу изменения климата как «критически значимую» для интересов Америки на горизонте 10 лет[286]. Особенный скепсис демонстрирует именно республиканский электорат. Если в 2008 году глобальное потепление беспокоило 41 % республиканских избирателей, то в 2017-м – только 29 %. У демократов тенденция обратная: в 2008-м значимой эту проблему считали 77 % избирателей, а спустя девять лет – уже 88 %.

Впрочем, не стоит думать, что республиканцев защита окружающей среды вообще не волнует. Громким разговорам о вселенских бедствиях и неминуемом апокалипсисе они, скорее, предпочитают более конкретную, целевую политику в этой области с понятными бюджетными приоритетами и осязаемым конечным результатом, который должен обеспечить Америке глобальное доминирование. Острее всего разногласия республиканцев и демократов по поводу того, кто именно должен играть главную роль в борьбе с глобальным потеплением. Больше половины республиканцев (56 %) убеждены, что основные усилия должны предпринимать крупные корпорации и промышленные предприятия, и лишь четверть сторонников партии «слонов» считают, что это должно быть приоритетом для президента или конгресса. Но, как и демократы – только в меньшем количестве, – республиканцы поддерживают ограничения на выбросы CO₂ угольными электростанциями, разработку альтернативных источников энергии и производство электромобилей.

Двоякое отношение американцев к проблемам климата стало темой самого нашумевшего фильма Голливуда 2022 года «Не смотрите наверх» (Don’t Look Up). Звездный актерский состав[287], четыре номинации на «Оскар» и динамичный сюжет с интригой – по сценарию, группа ученых пытается убедить мировые правительства как-то спасти планету от столкновения со стремительно приближающейся к ней кометой размером с Эверест, а начальства, в свою очередь, твердят гражданам, что никакой кометы не существует и смотреть в небо не нужно – не помогли киноленте получить ни одну заветную статуэтку. Среди тех, кто такое решение киноакадемии поддержал, громко звучала критика нарочитой политизированности и «остросоциальности» экологической повестки. Как и с правами чернокожих и политикой в отношении мигрантов, многие рядовые американцы чувствуют пресыщенность этой темой и подозревают власти в попытках сыграть на ней не в пользу граждан.

У темы экологии и энергетики есть и ярко выраженный внешнеполитический аспект. Когда США в 2003 году вторглись в Ирак, многие посчитали, что затеять авантюру администрацию Джорджа Буша – младшего подвигло желание заполучить черное золото этой страны, нефть. На самом деле основные мотивы интервенции лежали скорее в сфере геополитики, а не экономики. Но и «нефтяная» трактовка событий была не лишена оснований: в начале 2000-х Министерство энергетики США оценивало нефтяные запасы Ирака как пятые в мире, на уровне 112 млрд баррелей нефти (по оценкам на 2024 год, – 145 млрд), а команда печально известных неоконов Буша была тесным образом связана с главными американскими нефтяниками, которые впоследствии и получили концессии на разработку иракских месторождений. В 2021-м Багдад даже безуспешно попытался инициировать расследование по делу о «краже у страны» 150 млрд долл. – дескать, именно столько она потеряла из-за незаконной продажи ее нефти.

Со времен иракской кампании мысль о тесной увязке внешнеполитических интересов США и коммерческих интересов крупнейших энергетических ТНК прочно засела в голове обывателя. Популярным стал мем «геологи нашли в Антарктиде нефть, а значит, кровавому режиму пингвинов недолго осталось мучить свой народ». В самой Америке к теме взаимосвязи политики и нефти относятся серьезно: в ведущих университетах студентам-международникам преподают среди прочего «теорию проклятия нефти», которая гласит: главные нефтяные державы (кроме, разумеется, США) сплошь авторитарны, потому что нефть развращает экономику и коррумпирует правящие режимы. Будущим американским дипломатам в этой связи придется нелегко: ценностные установки будут требовать от них бороться с этими режимами, а прагматизм – налаживать с ними отношения. Стало быть, исходить придется из соображений наибольшей полезности для собственных интересов в конкретный момент.

Вехой в нефтяной истории стала «сланцевая революция», начавшаяся в 2010-х в США. Благодаря ей, по словам советника Обамы по национальной безопасности Томаса Донилона, Америка смогла «чувствовать себя намного увереннее в достижении целей». А Майк Помпео, занимавший пост госсекретаря при Дональде Трампе, выразился еще откровеннее: «„Сланцевая революция“ дала возможность США действовать в международных делах с гибкостью, которой у нас прежде не было».

Статус главного нефтедобытчика США вернули себе в 2019 году – аккурат в первый президентский срок Трампа[288]. За два года, с 2017 по 2019, среднесуточная добыча нефти в Америке выросла на 2,95 млн баррелей, до 12,3 млн баррелей. Такому рывку способствовало снятие в 2016 году 40-летнего эмбарго на экспорт нефти из США и рост цен на мировом рынке за счет сделки ОПЕК+ в 2017 году. В 2020 году из-за коронакризиса эти показатели снизились до 11,3 млн баррелей, но в 2025 году США вернулись к высокому уровню добычи: Министерство энергетики США обещает пик добычи нефти Америкой в 2027 году – не ниже 14 млн баррелей.

У технологий добычи сланцевого газа и нефти есть убежденные противники. Да и влияние на мировой рынок энергоресурсов не обеспечивается лишь запасами нефти и объемами ее добычи и экспорта. Важны также резервные мощности, главные из которых сконцентрированы в Саудовской Аравии, ОАЭ и Кувейте. По сумме всех факторов Саудовская Аравия, которую профессионалы отрасли называют «центральным банком» мировой нефтяной промышленности, остается первейшим стабилизатором мирового рынка черного золота. Как бы Вашингтону ни хотелось «повоспитывать» Эр-Рияд, портить с ним отношения нельзя, полностью оторваться от сложившегося за многие годы взаимодействия – пока тоже.

Тем не менее «сланцевая революция» позволила США взять курс на снижение объемов поставок с Ближнего Востока: в 2008 году, т. е. еще до того, как эта «революция» началась, американцы импортировали около 20 % нефти из Персидского залива. На начало 2020-го – 7 %. В 2022-м эта цифра выросла до 12 %, но укрепились две другие тенденции: снижение в общем объеме импорта доли ближневосточной нефти и увеличение поставок из Канады вкупе с развитием внутреннего производства. Все это позволяет американцам чувствовать себя одинаково уверенно в отношениях со строптивыми арабскими союзниками и с главными геополитическими противниками – Китаем, Россией и Ираном.

В случае Тегерана и Москвы введение санкций против предприятий и активов нефте- и газодобывающих отраслей стало привычной практикой Вашингтона. Иранцев таким образом пытались принудить к участию в переговорах по их ядерной программе – на определенном отрезке времени даже небезуспешно. Что касается России, то работа по ослаблению ее позиций на европейском рынке началась задолго до 2022 года, когда американцы только открыли возможности добычи и экспорта сланцевого газа. Конфликт на Украине лишь окончательно развязал США руки по части перераспределения европейского рынка в пользу своих компаний – стесняться было больше нечего.

Внутри Америки с началом СВО с новой силой разгорелись споры о том, должны ли США увеличить производство нефти для укрепления собственной энергетической независимости и внешнего могущества или сократить его, повысить энергоэффективность и перейти на возобновляемые источники энергии. Сланцевая добыча вновь вывела на передний план вопросы загрязнения окружающей среды. Дело, разумеется, не в упертости каких-то экологов: на кону большие деньги и передел энергорынка в пользу новых игроков, рассчитывающих обогатиться благодаря «зеленой повестке». Производители традиционной энергии чутко реагируют на происходящее: в конце 1990-х предприятия угольной промышленности давали до 40 % денежных пожертвований демократам, сегодня – только 5 %. Нефтяники тоже не собираются сдаваться и задействуют как личные связи в высших эшелонах власти, так и институт лоббизма.

Нефтяное лобби – одно из самых могущественных и богатых в Америке. По данным специализирующегося на журналистских расследованиях издания Open Secrets, в 2023 году в США объем лоббистских услуг в нефтегазовом секторе составлял около 133 млн долл. С этих денег «кормились» 754 зарегистрированных лоббиста, отрабатывая заказы 201 клиента. Из них 480 лоббистов (63,66 %) – это «обращенцы» (revolvers): те, кто когда-то работал в нефтегазовой отрасли, потом перешел в сферу профильного лоббизма, но спустя какое-то время может снова вернуться к «полевой работе». Иначе говоря, сообщество любителей нефти и денег вполне себе герметичное – все друг друга знают. Это справедливо и для уровня высших руководителей: крупнейшими заказчиками лоббистских услуг выступают пять компаний: техасская Occidental Petroleum (12,2 млн долл.), канзасская Koch Industries (7,9 млн долл.), техасская ConocoPhillips (7,8 млн долл.), калифорнийская Chevron Corp (7,8 млн долл.) и британская Shell plc (7,7 млн долл.).

Партийные симпатии большинства представителей лоббистских групп на стороне республиканцев: из десяти т. н. мейджоров лоббистского бизнеса только две фирмы жертвуют бо́льшую часть своих средств на кампании демократов. Все они не жалеют денег и усилий на продвижение выгодных их компаниям-заказчикам законопроектов и периодически объединяют усилия для противодействия климатическим активистам. Формы такого противодействия могут ранжироваться от мягких (кампании в СМИ, доказывающие, что климатическая повестка – искусственно раздутая тема) до более жестких, включая судебные иски, привлекающие к ответственности за введение общественности в заблуждение относительно изменений климата.

Чуть сложнее динамика взносов со стороны крупных IT-предприятий. Комитеты политического действия (PACs) техногигантов – «Амазон», «Майкрософт», «Твиттер»[289] – выделяют Республиканской партии чуть больше средств, чем демократам, но вот их сотрудники – в основном молодые либеральные айтишники – предпочитают жертвовать деньги Демократической партии. И если последние исходят из идеологических побуждений (экоповестка – это прогрессивно), то для руководителей компаний есть как минимум две вполне материальные причины поддерживать республиканцев. Подобно тому как промышленным предприятиям не нравятся экологические регуляторы, IT-гиганты не в восторге от регуляторов, касающихся т. н. сетевого нейтралитета. Поэтому руководство техкомпаний на стороне республиканцев, выступающих за минимальное вмешательство государства, в т. ч. в этой области.

Вторая причина – как и любой бизнес, технокомпании хотят, чтобы налоги были низкими. По этому вопросу им также проще найти общий язык с республиканцами. Хотя сам Трамп в Кремниевой долине мало кому нравится, а его меры по снижению налогов грозят через несколько лет обернуться для Америки финансовыми проблемами, руководители IT-гигантов все же ценят, что он стремится облегчить их налоговое бремя.

Наконец, построить великую техноимперию, о которой мечтают Дональд Трамп, Джей Ди Вэнс, и еще больше – поддерживающие их «техномонархи», без должной обеспеченности энергетикой невозможно. Времени на раскачку нет – Китай наступает на пятки, – а значит, гораздо проще немедленно вернуться к политике «Бури́, детка, бури́!». Она снимает установленный Байденом запрет на аренду новых зон континентального шельфа для бурения и поощряет разведку и добычу энергоресурсов на федеральных землях. Развивать экологически чистую энергетику тоже можно, и это тоже прибыльно. Но ни в коем случае нельзя заменять нефтедобычу ветряками.

К тому же, несмотря на предупреждения климатологов и международные соглашения, рекомендующие, а порой и требующие немедленного «зеленого перехода», еще до возвращения Трампа в Белый дом Управление энергетической информации США прогнозировало, что даже без серьезных изменений в политике добыча углеводородов в Америке останется на высоком уровне вплоть до 2050 года.

Может статься, что решающее слово в этих межпартийных баталиях будет принадлежать социальному институту, на который традиционно опираются республиканцы и которому Трамп отдает львиную долю государственного бюджета, – армии. Сокращение ресурсов расценивается военными как фактор, чреватый развязыванием новых или обострением старых конфликтов. При этом Пентагон не раз заявлял отличное от Белого дома мнение о значимости вопросов изменения климата в деле военного планирования и обеспечения боеспособности американской армии в конфликтах будущего. Военное ведомство США также проводит регулярный мониторинг изменения окружающей среды вблизи военных объектов во всех 50 американских штатах и 40 зарубежных государствах с целью их возможного переустройства или перемещения. Уже сегодня Пентагон рапортует о связанных с повышением уровня воды угрозах для 30 военных баз Америки.

Если сегодня зайти в книжные магазины Америки, даже беглого взгляда на разделы о современных международных отношениях достаточно, чтобы убедиться, насколько серьезно там воспринимают смысл приведенной цитаты из древнего китайского трактата Сунь-цзы «Искусство войны»: полки полны книг о Китае, его лидере, великодержавных замыслах, стратегическом коварстве и технологических прорывах. Обычно красные, с драконами или желтыми коммунистическими звездами на обложке – знакомые культурные стереотипы быстрее ухватывают внимание посетителя и проникают в его подсознание тревогой по поводу очередной схватки Америки. Рядом обычно стоят книжки в похожей стилистике: тоже, как правило, красные (или черные), с медведем или президентом на обложке и тоже с яркими названиями про коварство и боль, которую, как привык думать американский обыватель, это государство несет. Это про Россию. Но интерес к Китаю несравнимо выше. Американцы хотят знать о своем новом главном противнике. Вернее, американцам уже долгое время растолковывают, кто их главный противник, почему он таковым является и чем так опасен. Спрос рождает предложение, а предложение формирует спрос: в результате сегодня свыше 81 % американцев говорят, что у них «негативное отношение к Китаю», а у 43 % из этого числа «крайне негативное».

Отношение американцев к китайцам исторически было непростым. В середине XIX века Китай был не лучшим местом для жизни: частые засухи, голод, нищета, пресловутые «опиумные войны», клановые стычки за землю и ресурсы. Все это заставляло тысячи молодых китайцев искать лучшей доли: люди собирали деньги по родственникам или брали в долг у транспортных компаний, чтобы купить билет на пароход и отправиться в Калифорнию, где в 1848 году были обнаружены месторождения золота.

В том же году группа предприимчивых бизнесменов из Нью-Йорка учредила компанию Pacific Mail Steamship Company. Первоначальная идея была проста: пользуясь нужными связями в государственных структурах США, получить подряд на перевозку почты по тихоокеанскому участку трансконтинентального маршрута через Панаму (железная дорога через всю страну только начинала строиться). Американское правительство в то время щедро субсидировало такой бизнес: нужно было развивать западное побережье страны, к тому же гражданские пароходы, плавающие в водах Мексиканского залива, в случае чего могли быть переделаны в военные корабли. Когда компания получила в свое распоряжение три крупных парохода, предполагалось, что, помимо почты, она будет заниматься и перевозкой сельскохозяйственной продукции. Но тут в Калифорнии нашли золото. Владельцы Pacific Mail Steamship Company в одночасье получили гораздо больше того, о чем могли мечтать: компания стала центральным звеном всей логистики вокруг золотой лихорадки и мотором социально-экономического развития городов Сан-Франциско и Сакраменто. Вскоре компания стала организовывать нерегулярные рейсы в Китай, откуда привозила на золотые прииски и на строительство трансконтинентальной железной дороги рабочих, которым можно было платить в разы меньше, чем американцам.

Поначалу местные не обращали на приезжих большого внимания: казалось, что золота в тех края так много, что хватит на всех. Но по мере того, как находить новые месторождения становилось труднее, а объемы добычи больше не обещали несметных богатств, конкуренция за работу в этой сфере обострялась. В 1858 году законодатели Калифорнии запретили въезд любому человеку «китайской и монгольской рас» – спустя четыре года Верховный суд Калифорнии этот закон отменил. И все же бурно развивающемуся штату были нужны рабочие руки. Тем более что, в отличие от других групп мигрантов, китайцы практически не оказывали нагрузку на социальную инфраструктуру – школы и больницы. В основной массе это были молодые и здоровые мужчины, не навязывавшие местным свои культурные ценности и правила поведения и не имевшие планов оставаться в Америке надолго. Таким образом, власти США продолжали открывать все больше возможностей для приезда китайских рабочих, а калифорнийцы все больше упорствовали – приезжим тут не рады[292].

Новых гастарбайтеров такое негостеприимство не сильно смущало. К этому времени в самом Китае, точнее, в южной провинции Гуандун, откуда в Америку приезжало больше всего китайских рабочих, ситуация стала критической. Это сегодня Гуандун – одна из самых богатых и самая населенная провинция Китая. Но тогда, во второй половине 1850-х, ее сотрясал нешуточный клановый конфликт (т. н. войны пунти и хакка), и многие молодые люди искали возможность уехать хоть куда-то.

Такая возможность появилась в 1867 году: Pacific Mail Steamship Company запустила первую регулярную транстихоокеанскую пароходную службу по маршруту Сан-Франциско – Гонконг – Йокогама (позже она расширила маршрут до Шанхая). Увеличение количества иностранных рабочих усилило и антикитайские настроения. В местных газетах объявления о работе теперь уже открыто указывали: «Только для белых»[293].

Многолетние препирательства, массовые протесты местных жителей против трудовых мигрантов и вынос вопроса на федеральный уровень в конечном счете дали результат. В 1882 году был принят Закон об исключении китайцев (Chinese Exclusion Act), предусматривавший полный запрет на иммиграцию китайских рабочих в США сроком на 10 лет. Впоследствии документ продлевали в разных формах и отменили лишь в 1943 году, когда Китай стал союзником в борьбе с японским милитаризмом. Но разрешенная конгрессом квота на китайских рабочих все равно была мизерной – 105 человек. Зато право на натурализацию получили китайцы, рожденные за пределами США. В 2011–2012 годах конгресс осудил Закон об исключении китайцев и подтвердил «приверженность сохранению гражданских прав и конституционной защиты для всех людей». Так формально была завершена история дискриминации китайцев в Америке. Впрочем, ненадолго.

Через восемь лет эта тема снова стала актуальной: теперь она шла не из народа, а из Белого дома. Неизвестная ранее респираторная инфекция COVID-19 сильно повлияла на многие процессы в мире и на политику в Америке. Трамп связал ее распространение с намеренной попыткой правительства КНР угробить полпланеты и в своем стиле приклеил к ней яркое клеймо – «китайский вирус». Количество т. н. преступлений на почве ненависти к азиатам увеличилось – что-то похожее уже происходило после атаки японцев на Перл-Харбор, когда американцы громили азиатские кварталы своих городов, – но каких-то более серьезных политико-правовых мер против китайцев из-за ковида американские власти не принимали. Зато такие меры принимали в отношении китайских образовательных учреждений[294], технологических компаний и онлайн-платформ, включая популярную в Америке соцсеть для создания и просмотра коротких видеороликов TikTok. Кроме того, власти США обязали некоторые университеты ограничить прием иностранных студентов и стали менее охотно выдавать визы, в том числе студентам из Китая. Кумулятивный эффект от такой политики не заставил себя ждать: за пять лет, с 2019 по 2024, количество китайских студентов в США снизилось на 26 %: в 2023/2024 учебном году в США учились свыше 277 тыс. студентов из Китая (44 % которых обучаются по программам магистратуры и аспирантуры[295]).

К середине 2025 года администрация республиканцев осознала пагубные последствия такой политики: Трамп заявил, что Америка готова принять 600 тыс. китайских студентов и что вообще без иностранных студентов многие колледжи страны «пропадут»[296].

Начиная с 1980-х годов число китайских иммигрантов в Америке увеличилось в три раза и в 2019-м вышла на рекордный для себя уровень в 2,5 млн человек. Сегодня численность всей китайской диаспоры в США составляет примерно 5,6 млн человек. Они компактно проживают не в одной только Калифорнии, а почти равномерно расселились по обоим побережьям: 271 тыс. в агломерации Лос-Анджелеса, 266 тыс. – в Сан-Франциско и 114 тыс. – в Сан-Хосе против 493 тыс. в Нью-Йорке, 102 тыс. в Бостоне и 64 тыс. в столице, Вашингтоне.

Находить объективные основания не доверять китайцам, желающим стать американцами, правительству США непросто, хоть Трамп периодически строго напоминает: «Мы внимательно следим за всеми, кто к нам приехал». Современные китайские иммигранты в Америке – это, как и раньше, преимущественно молодые и трудоспособные (74 % от общего количества китайских иммигрантов), и они, как и раньше, не оказывают большого, по сравнению с другими группами мигрантов, давления на социальную инфраструктуру. Но причина этого теперь в том, что они неплохо зарабатывают и сами способны о себе позаботиться: 68 % китайских иммигрантов пользуются частной страховкой и лишь 33 % полагаются на услуги, предоставляемые государством. 80 % китайцев, приезжающих в США в статусе мигранта, имеют среднее образование, а 53 % – диплом бакалавра. Как результат – 58 % китайских иммигрантов в Америке заняты в предпринимательстве, науке и искусстве, 19 % – в сфере услуг и лишь 2 % работают на стройках. Важно и то, каким образом эти иммигранты становятся гражданами: 44 % получают американское гражданство через работодателя, т. е. это ценные кадры, за которые американский налогоплательщик (обычно из сферы бизнеса) просит у государства помочь тем стать американцами; 37 % получают его по программам воссоединения семьи, через родственников с американским паспортом; еще 10 % – как политические беженцы. Количество китайских иммигрантов, претендующих на гражданство по программам «дайверсити», расово-культурного разнообразия – доступна и такая возможность «натурализоваться», – …0 %[297]. Кто-то ищет американскую мечту, а кто-то ее находит. И все же когда дело доходит до внешней политики, Америка беспринципна: Китай – главный противник, а то, что из китайцев получаются хорошие американские граждане, дела не меняет.

Президентство Ричарда Никсона – период, к которому чаще всего обращаются, когда размышляют о стратегии США в новом великодержавном противостоянии. Тогда республиканцы хотели уклониться от двойного сдерживания СССР и Китая, и президент Никсон благословил Генри Киссинджера на сближение со вторым ради ослабления первого и усугубления уже существовавших противоречий между Москвой и Пекином. Сегодня первый номер – Китай, ослаблять нужно именно его, а отторгать, соответственно, Россию. Поскольку это кажется рациональным и соответствует имеющемуся у Вашингтона опыту, многие полагают, что в такой парадигме и будет выстраиваться политика США в ближайшие годы. Но это в теории. На практике же со времен Обамы, а может, и с конца 1990-х годов, когда НАТО перешла от политического к военному сценарию развала Югославии, американская политика делала все, чтобы способствовать сближению России и Китая. Впрочем, как говорится, это уже другая история.

Страсть Америки к позиционированию себя в качестве «нового Рима» – известный феномен. Тут и конкретные практики, и институты республиканского правления, и заимствования римских топонимов и влияние на архитектуру американской столицы (особенно правительственных зданий), и, наконец, сам супердержавный статус Америки. Если продолжать оперировать «римскими» метафорами, то противостояние США и Китая можно передать в виде поединка двух типов римских гладиаторов – секутора и ретиария. Первый был оснащен шлемом, латами, прямоугольным щитом и мечом. Второй – трезубцем, кинжалом и сетью и выступал без доспехов. Их поединки были соревнованием разных школ ведения боя. Хорошо защищенный секутор чувствовал себя увереннее в ближнем бою: он стремился подойти к противнику на близкое расстояние и нанести разящий удар. Ретиарий делал ставку на бо́льшую мобильность, изматывание противника через набросы сетки и выжидание, пока тот устанет под тяжестью своего снаряжения.

Китай в этой картине представляется американцам современным ретиарием. Авторитарная политическая система, директивное управление со стороны партийных органов и исполнительная дисциплина делают его более мобильным в скорости принятия решений по сравнению с запаянной в латы процедур, согласований и законов американской (демократической) бюрократии. Китай умеет выжидать и не торопиться. Его расчет в том, что груз внутренних проблем США, усталость американцев от большого числа обязательств и желания везде доминировать будут снижать конкурентные преимущества Америки и постепенно умерять ее глобальные аппетиты.

Позволить такому случиться Соединенные Штаты, естественно, не могут. Нынешнее поколение американских элит не представляет себе иной ипостаси существования в мире, кроме супердержавы – на меньшее Америка не согласна. Тем более что, несмотря на разговоры об упадке США, они сохраняют высокий конкурентный потенциал в информационно-идеологической и военной сферах, экономике и финансах, технологиях и контроле за глобальными институтами. Именно по этим пяти направлениям США и будут противостоять Китаю. Сами американцы обычно к этому добавляют эпитет «восходящему», хотя в действительности по многим пунктам Китай Америку уже превзошел.

Современная Америка видит мир как арену борьбы великих держав. Но в силу молодости своего государства, в отличие от большинства держав на Западе или на Востоке, у Америки нет иного опыта участия в великодержавном противостоянии, кроме противостояния с Советским Союзом. Поскольку тот опыт оказался для американцев успешным, вся философия нынешнего противостояния с Китаем содержательно и эстетически вращается вокруг идеи холодной войны 2.0. В чем это выражается?

На протяжении большей части XX века основные усилия американской стратегии были направлены на передел Европы: после Второй мировой войны – ее западной части, а после падения Берлинской стены и распада СССР – восточной. Для достижения этой цели была сформулирована «большая идея» – развитие «трансатлантического сообщества» – и создан институт, призванный эту идею продвигать и защищать, НАТО. В целом в этом проекте у американцев получилось почти все: СССР исчез с карты мира – теперь уже неважно, чего именно хотел Горбачев, его страна проиграла, – а страны бывшего соцлагеря вступили в ряды бывших противников. «Это не НАТО расширялось на Восток, это Восток хотел стать частью Запада», – любят повторять американские трансатлантисты.

На рубеже XX и XXI веков аналогичным образом США принялись переделывать Ближний Восток. Теракты 11 сентября 2001 года послужили формальным катализатором продвижения идеи «Большого Ближнего Востока» от Марокко до Афганистана. В обоих случаях официальная мотивация Вашингтона заключалась в стремлении трансформировать часть мира, откуда для Америки шла угроза – будь то СССР или «международный терроризм», – и устранить сами источники этой угрозы. В этом проекте у американцев тоже все получилось, но не так, как надо. Военные кампании США в Афганистане и Ираке регион действительно сильно изменили, но вряд ли в лучшую сторону. То, что американцы не сумели поломать в первой половине 2000-х, сами «регионалы» доломали, при активном содействии западных НПО, во время т. н. арабской весны.

Пока Америка создавала себе (и другим) проблемы в Европе и на Ближнем Востоке, Китай не терял времени даром: накапливал капитал, развивал производство, заимствовал (и воровал) чужие и придумывал собственные технологии. Пока американские позиции в мире ослабевали, китайские усиливались. Пока американские лидеры один за другим усугубляли внутренние расколы, китайские занимались консолидацией общества и укреплением собственной власти. В начале 2010-х американцы осознали масштаб надвигающейся катастрофы и начали свой «поворот на Восток» (pivot to Asia). Считается, что такой поворот впервые анонсировал президент Барак Обама в своем выступлении 17 ноября 2011 года в парламенте Австралии – за это он и получил лестное прозвище «первого тихоокеанского президента Америки». Однако сам термин «поворот» в этой речи не прозвучал ни разу. Зато он появился за месяц до этого в статье «Тихоокеанский век Америки» госсекретаря Хиллари Клинтон в журнале «Форин полиси». В ней Клинтон написала все то, что Обама произнесет потом в Канберре: «Благодаря нашему уникальному географическому положению Соединенные Штаты являются одновременно атлантической и тихоокеанской державой. Мы гордимся нашими партнерскими отношениями с Европой и всем, что они дают. Наша задача сейчас – создать сеть партнерств и институтов по всему Тихоокеанскому региону, которая будет столь же прочной и будет соответствовать американским интересам и ценностям, как и сеть, созданная нами по ту сторону Атлантики»[298].

Подход к Китаю был демонстративно доброжелательным, однако в нем уже тогда читались тревоги американцев и их ожидания от китайцев:

«Одним из наиболее заметных из этих новых партнеров, безусловно, является Китай. Как и многие другие страны до него, Китай процветал в рамках открытой и основанной на правилах системы, которую США помогли построить и поддерживают… Мы все знаем, что по обе стороны Тихого океана сохраняются страхи и заблуждения. Некоторые в нашей стране видят в прогрессе Китая угрозу Соединенным Штатам; некоторые в Китае обеспокоены тем, что Америка стремится сдерживать рост Китая. Мы отвергаем обе эти точки зрения. Дело в том, что процветающая Америка выгодна Китаю, а процветающий Китай выгоден Америке. Обе страны могут получить гораздо больше от сотрудничества, чем от конфликта. Но невозможно строить отношения только на ожиданиях… Мы также должны честно говорить о наших разногласиях. Мы будем решительно и твердо преодолевать их… При этом нам следует избегать нереалистичных ожиданий».

Термин «поворот», пожалуй, был не совсем удачным выбором. США – глобальная держава, поэтому и политический «кругозор» Америки, и ее амбиции не могут «поворачиваться» от одного региона к другому, они априори распространяются на весь мир. Вопрос в управлении ресурсами и степенью вовлеченности. То обстоятельство, что значение происходящего и в Европе, и на Ближнем Востоке с тех пор стало для Америки еще более, а не менее важным, – яркое тому доказательство.

Повелось думать, что в более конфронтационный режим с Китаем Америку перевел Трамп. Это верно лишь отчасти. Политическая практика демократической администрации говорит о том, что, едва осознав масштабы «китайского вызова», они первыми стали действовать в рамках устоявшейся для Америки схемы: разработали «большую идею» (конструирование ведомой США «новой Тихоокеанской Азии»), указали на главного противника – Китай, заложили основы для институтов, которые должны были продвигать первое и сдерживать второе. Трамп лишь усилил эти тенденции: вывел на уровень официальной доктрины в 2017-м существовавший до него термин «Индо-Тихоокеанский регион» (Indo-Pacific region)[299] и выделил в качестве главного института находившийся к тому моменту в забвении Четырехсторонний диалог по безопасности (QUAD)[300]. Республиканцы также успели разработать план по созданию австралийско-британско-американского пакта AUKUS, но «докрутили» и формально учредили эту институцию уже демократы Байдена.

«Хрестоматией» противодействия Китаю для Америки также стали тактики сдерживания СССР. Как и тогда, среди массы союзников США выделяют ключевые страны, чей экономический и технологический потенциал, а также политический вес и лояльное отношении к Вашингтону делают их одновременно точками опоры американского присутствия в соответствующих регионах и «агентами передового сдерживания» главного противника. Во время холодной войны такими странами были Германия на западе, Япония на востоке и Турция (скорее в силу геополитических, чем экономических и технологических характеристик) на юге. Сегодня критически значимыми для США в их противостоянии с Китаем являются Россия, ЕС, Индия, Япония и Австралия (отчасти и Южная Корея). Если Япония и Австралия выступают давними и, при всех оговорках, надежными союзниками, то лояльность Индии в нужных Вашингтону масштабах предстоит еще методично нарабатывать, а в отношении Евросоюза требуется приложить усилия для разворота китайской политики европейцев от «сдержанной вовлеченности» к «вовлеченному сдерживанию» Пекина под американским флагом.

Аналогия становится еще более яркой, если вспомнить крылатое выражение первого генсека НАТО британца Гастингса Исмея о назначении Альянса в понимании англосаксов: «Не допускать подъема СССР в [Европе], обеспечивать в ней американское присутствие и сдерживать Германию» (keep the Russians out, the Americans in, and the Germans down). Если спроецировать подобное видение на ИТР, то стратегическая задача QUAD заключается в том, чтобы «не допускать подъем Китая в ИТР, обеспечить региональное присутствие США и „держать в узде“ Индию и Японию».

В период первой каденции Трампа становиться «азиатским НАТО» члены QUAD не хотели. Слишком сильны еще были хозяйственные связи каждого члена с Поднебесной, да и эпатажная манера американского президента скорее пугала региональных союзников: идти на откровенный конфликт с Китаем, не будучи уверенными в гарантиях Америки, они побаивались. Администрация Байдена старалась общаться с союзниками помягче – демократы действительно любят союзы больше республиканцев. Но сами намерения от этого не изменились, да и действовали демократы не менее напористо, пытаясь насытить разные союзные структуры деятельным содержанием.

Все это подчеркивает системность, с которой США подходят к сдерживанию Китая. В частности, задача «разработать единые высокие стандарты в области телекоммуникаций и укрепить производственные цепочки технологических товаров», о которых говорилось в коммюнике по итогам еще первой при Байдене встречи представителей QUAD, актуальна и теперь, когда между США и Китаем обострилась конкуренция за редкоземельные металлы и кремний. Первые необходимы для производства магнитов (для электромобилей, ветряных турбин и прочей электроники). Вторые – для производства микросхем (chips), ключевого компонента многих высокотехнологичных изделий[301]. Крупнейшие разведанные залежи редкоземельных металлов находятся в Китае, Вьетнаме, Бразилии, Индии, России и ЮАР, чуть меньше у англосаксов – Австралия, США и Канада. В пятерке стран по залежам кремния почти все те же – первые Китай, вторые – Россия, потом, в порядке убывания, Бразилия, США и Норвегия. География производства микросхем иная, но от этого для Америки не менее важная: 25 % производства приходится на Южную Корею, по 22 % – на Китай и Тайвань, еще 13 % – на Японию и всего 8 % – на обе Америки[302].

«Проблема Тайваня» в отношениях США и Китая имеет давнюю историю. Сегодня она считается центральной, но именно потому, что связана со всеми остальными аспектами – геополитикой, технологиями, логистикой. Тайвань, занимающий важное стратегическое положение в т. н. первой островной цепи[303] и играющий важную роль в поддержании технологического лидерства Америки, считает себя независимым. Так же думают еще 13 (в основном мелких островных) государств. Большинство же не признают суверенитет Тайваня и придерживаются политики «одного Китая». Де-юре не признают его и США, однако де-факто поддерживают с островом динамичные отношения: продают оружие, летают туда представительными делегациями, посылают двусмысленные сигналы по поводу своего участия в защите острова «в случае чего». В общем, всячески «дергают китайского дракона за усы».

Внимание к теме Тайваня усилилось с началом спецоперации России на Украине. Рассуждать о происходящем в этом конфликте американские политики и эксперты стали в проекции именно будущего Тайваня. При том, что не похожи ни исторический контекст этих сюжетов, ни стратегические культуры России и КНР, обусловливающие разные реакции этих стран на схожие вызовы, американцы проводят параллели между Украиной и Тайванем по другим основаниям.

США рассматривают действия России на украинском направлении, а Китая – на тайваньском как проявления ревизионизма Москвы и Пекина. А те, в свою очередь, резонно полагают, что Вашингтон использует Украину и Тайвань как инструмент давления на них. Россия первой решила, что пора положить конец доминированию американцев и их союзников на международной арене в целом и военно-политическому освоению Украины в частности. Глядя на это, в Вашингтоне опасаются, что у Китая также может возникнуть соблазн раз и навсегда закрыть тайваньский вопрос. Серьезные синологи (специалисты по Китаю), однако, уверены, что ничего такого Пекин прямо сейчас не замышляет. Реакция Запада на российскую СВО навела КНР на мысль, что лобовой атакой этот вопрос не решить. Впрочем, все же, случись такая атака, «наказать» Китай так же, как попытались «наказать» Россию, американцам стало бы себе дороже. Учитывая включенность Китая в мировую экономику, попытка «выдернуть» его оттуда обернулась бы всеобщей катастрофой и неприемлемым ущербом для самого Запада. Вот и получается, что сидеть и ждать, пока Китай придумает что-то оригинальное, США не хотят, а придумать собственный оригинальный вариант ослабления Поднебесной через Тайвань пока не могут. Но в перспективе этот сюжет выглядит, скорее, мрачно. Примеры поддержки Америкой правительств в Афганистане и на Украине заставляют сомневаться в ее способности к созидательной повестке: можно долго имитировать процесс демократического строительства или просто накачивать страну оружием и готовить местные вооруженные силы. Но если конечная цель – втянуть этих игроков в противостояние с великими державами, то рано или поздно эта политика достигнет своего потолка. Или дна.

Борьба с Китаем в техносфере, помимо мотивов великодержавного свойства – кто будет определять судьбы человечества в XXI веке? – вопрос национального престижа и дальнейшего развития самой Америки. Исторически все крупные научно-технологические проекты и достижения американцев, от освоения континента посредством строительства дорог до изобретения телефона, создания первого самолета, атомной бомбы, Интернета и айфона, – это не просто возможность заработать много денег. Это способ доказать прежде всего себе, а потом и остальным, на что ты способен и чего достоин. Это неиссякаемый источник веры в свои возможности, в «обещание Америки». Пресловутая исключительность американцев выражалась в том числе в способности США создавать и использовать передовые технологии, а сами эти технологии становились живым свидетельством, почему именно американцы исключительные. Союзников это подкупало, противники это признавали, даже боялись. К слову, некоторые советские ученые, посещавшие США в годы холодной войны, замечали, что «американцы по своему духу и устройству ума – инженеры».

Перехват Китаем инициативы в этой области – это одновременно стратегический вызов, угроза национальной безопасности, утрата конкурентных преимуществ и рынков сбыта, потеря самой инициативы. Но это еще и глубокое эмоциональное возмущение американцев, для простого человека сравнимое с тем, как когда его любимую песню вдруг начинает петь какой-то незнакомец или, того хуже, знакомый, который вам не нравится, – внутри уязвленно звучит: «Эй, перестань, это моя песня!»

«Китай уже лидирует в мировом производстве сразу в нескольких отраслях промышленности: сталь, алюминий, судостроение, аккумуляторы, солнечная энергия, электромобили, ветряные турбины, беспилотники, оборудование 5G, потребительская электроника, активные фармацевтические ингредиенты и высокоскоростные поезда. [По данным ООН] к 2030 году доля Китая в мировом производстве предположительно составит около 45 % – почти половину. Пекин также сосредоточен на завоевании будущего: в марте было объявлено о создании национального венчурного фонда объемом 138 млрд долл., предназначенного для долгосрочных инвестиций в передовые технологии, такие как квантовые вычисления и робототехника. [Пекин] также увеличил бюджет на государственные исследования и разработки»[304], – сокрушается американский эксперт по Китаю вэссе для «Нью-Йорк таймс» с тревожным заголовком «В будущем Китай будет доминировать, а Америка утратит свое значение». Критик Трампа, он считает, что республиканская администрация распыляется на разные мелкие сюжеты, в то время как Китай продолжает увеличивать отрыв.

Другие оппоненты пеняют Трампу на то, что в погоне за длинным долларом он сдает американское технологическое будущее арабам: иначе чем еще объяснить, почему американское правительство всячески способствует превращению монархий Персидского залива, этих «неофитов техноиндустрии, не имеющих собственных передовых математических и инженерных школ», в мировых лидеров в развитии технологий искусственного интеллекта (ИИ)[305].

Несмотря на попытки трех последних администраций форсировать размежевание США и Китая, оптимистов успеха этой политики в самой Америке немного. С 2017 года по настоящее время доля американских импортных товаров, поступающих из Китая, снизилась всего на 5 %, а подавляющая часть главного американского технопродукта современности – айфонов – продолжает производиться в КНР. На этом фоне все чаще звучат разговоры о том, что США необходима «разрядка» с Китаем именно как способ «зализать раны», выиграть время и перегруппироваться[306].

Растущие возможности Китая и нарастающая асимметрия потенциалов КНР и США – пожалуй, наиболее популярный сюжет всей литературы о международных отношениях в Америке, в академическом сообществе и тем более среди экспертов «мозговых центров». Однако все эти работы можно было считать сухой теорией, пока 20 января 2025 года не случился «момент спутника»[307], как в Америке называют феномен ощущения отставания на фоне научно-технологических прорывов государства-конкурента. В этот день китайский стартап DeepSeek запустил собственный чат-бот с искусственным интеллектом, который вскоре потеснил на рынке считавшийся до этого передовым ноу-хау ChatGPT. Дата анонсирования китайцами нового изобретения была выбрана неслучайно – в этот же день в США проходила инаугурация Дональда Трампа на второй президентский срок. Своей символичностью данное событие напоминало то, как во время Потсдамской конференции в июле 1945 года президент США Гарри Трумэн сообщил лидеру СССР Иосифу Сталину о том, что у Америки появилось «новое оружие необычной разрушительной силы». Теперь новая глава истории великодержавного противостояния разворачивается в сфере ИИ. Но если «эпоха ядерного оружия» затрагивала лишь некоторые страны, то уклониться от «эпохи ИИ» просто не получится, нравится это кому-то или нет.

Не все в Америке разделяют боевитый настрой своих элит на противостояние с Китаем. При Байдене сторонники более умеренного сдерживания КНР опасались, что излишняя идеологизация противостояния («демократии против автократий») будет сужать свободу выбора и пространство для маневра тем, кто или сильно зависим от Китая, или хотел бы видеть его в качестве ресурса собственного развития. Одним словом, даже американские союзники в регионе т. н. Индо-Пацифики от такой перспективы не в восторге. Европейцы скорее хотели бы, чтобы США сфокусировались на реновации собственного демократического дома, тогда и демократическая система будет выглядеть более конкурентной даже без откровенного противопоставления ее системе «авторитарной».

Но сторонников более жесткого подхода к Китаю в Вашингтоне становится все больше по обе стороны «партийных баррикад». Пресловутые прогрессисты, леволиберальное крыло Демократической партии, хоть и отождествляются с подачи республиканскими оппонентами с «коммунистам», довольно суровы в критике состояния прав человека в Китае и масштабов коррупции в рядах Коммунистической партии КНР. Одновременно они обвиняют истеблишмент собственной партии, демократов, в том, что он разделяет трамповский подход к Китаю, который «смешивает народ и страну». По мнению прогрессистов, это дает толчок к развитию в самой Америке «антиазиатского расизма»[308].

Республиканцы менее чувствительны к этим темам и критикуют демократов за якобы излишнюю мягкость в отношении Пекина. При этом именно среди республиканцев старой закалки китайская политика во время президентства Дж. Байдена находила понимание в части необходимости укрепления союзов, поддержки правозащитной тематики и широкого международного политического фронта давления на Китай, лишь бы все работало на одну цель.

«Самая лучшая война – разбить замыслы противника; на следующем месте – разбить его союзы; дальше – разбить его войска», – пишет Сунь-цзы. Сегодня и США, и Китай однозначно дают понять, что хотели бы избежать третьей ступени конфликта, поэтому противостояние сконцентрировано на первых двух. Однако уверенности в том, что этим все и ограничится, нет ни в Вашингтоне, ни в Пекине. Гонка вооружений в области искусственного интеллекта находится только в самом начале, однако скорости, которые она набирает, уже колоссальные. Как и те возможности, которые появляются у сторон.

«Когда „поднимающаяся“ держава угрожает сместить „правящую“, наиболее вероятным исходом является война. Так было в 12 из 16 случаев, произошедших за последние 500 лет, – все они закончились вооруженным насилием», – считает Грэм Аллисон, профессор Гарвардского университета, один из ведущих специалистов по американо-китайскому противостоянию. В своей книге «Обреченные на войну: смогут ли Америка и Китай избежать ловушки Фукидида?» Аллисон пессимистично заключает, что исход противостояний, подобных тому, которое развивается между США и КНР, был впервые сформулирован в «Истории Пелопоннесской войны» великого древнегреческого историка Фукидида: «Именно возвышение Афин и страх, который оно вселяло в Спарту, сделали войну неизбежной». Эту аналогию принимают не все: слишком непохожи такие далекие друг от друга эпохи – 2020-е годы и период 431–404 годов до н. э.

И все же шанс на мир, пусть статистически и скромный, по мнению Аллисона, сохраняется: ведь в оставшихся 4 случаях из 16 добиться этого как-то удавалось: в XV веке Португалии пришлось смириться с ростом влияния Испании, потому что она вовремя оценила для себя возможные негативные последствия ведения войны; в XX веке Британия уступила Соединенным Штатам мировое лидерство тоже бескровно и вместо этого предпочла стать правой рукой Америки в глобальном соуправлении; холодная война также не привела к прямому военному столкновению между США и СССР, хотя на протяжении 40 лет «восходящая» держава (по мнению Аллисона, это был Советский Союз) всячески оспаривала статус «правящей»; наконец, в 1990-е «поднимающаяся» Германия вполне комфортно сумела ужиться в одном «европейском доме» с «доминирующими» Британией и Францией.

Чтобы и Америка с Китаем могли «пройти меж струек», Аллисон предлагает набор с виду незатейливых, но рабочих мер: ни на минуту не прерывать плотные дипломатические контакты (чтобы снимать раздражение, избегать просчетов в восприятии намерений друг друга и понимать, что именно, как теперь говорят, триггерит оппонента); постоянно искать возможности к «снижению рисков» и повышению «управляемости конфронтацией»; продолжать выстраивать сильные альянсы. Третья рекомендация как будто выбивается из общего ряда, ведь в первых двух политолог призывает к деловому разговору серьезных людей. Но она тем и показательна, что отражает политический характер американцев. Философию Тедди Рузвельта про сладость речей и большую дубинку никто не отменял.

Но даже это наблюдение не должно отвлекать от осознания того, что противостояние США с Китаем – это не рядовой конфликт великих держав. В центре «холодной войны 2.0» – торгово-технологическая повестка, определяющая жизни людей не просто здесь и сейчас, а на десятилетия вперед. Это конфликт с отложенным эффектом, в ходе которого сформируется новая торговая архитектура мира, новая карта конфликтов и, главное, новые модальности идейно-этического развития человечества. Заглядывать за этот горизонт особенно тревожно. Пока же стороны будут упражняться в том, кто внимательнее читал и лучше понял заветы Сунь-цзы:

Имя Генри Киссинджера известно даже тем, кто далек от мира политики. Родившись еще в Веймарской республике и вовремя покинув гитлеровскую Германию, Хайнц Альфред Киссинджер[310] прошел путь от иммигранта до госсекретаря и советника нескольких президентов США, архитектора Pax Americana и фактически политконсультанта всего мира. Он как-то вспоминал, что, будучи профессором в Гарварде, приходил на вечеринки, забивался в угол и утомлял своими рассуждениями о внешней политике тех немногих, кто подходил его послушать. Спустя годы его спросили, сделал ли его опыт работы на посту госсекретаря более интересным оратором. «Не совсем, – ответил Киссинджер, – но сейчас, когда я хожу на вечеринки, люди стоят в очереди, чтобы только поскучать в моей компании».

Генри Киссинджер прожил сразу несколько эпох и сам в итоге стал человеком-эпохой. Говорить о нем всегда сложно как минимум по двум причинам. Во-первых, потому что нерассказанных историй о его жизни почти не осталось. Во-вторых, потому что Киссинджер – это не просто мыслитель, историк или политический деятель. Это одновременно феномен, бренд и миф. Но, пожалуй, главное, что о нем можно сказать: Киссинджер всегда тонко чувствовал конъюнктуру международной жизни и умел оставаться актуальным во все времена. Когда только появилось ядерное оружие, он был в авангарде исследователей темы ядерного сдерживания; когда все думали, что история закончилась, он взялся резюмировать эволюцию международных отношений в ставшей уже эпической «Дипломатии»[311]; когда США в очередной раз задумались о своей роли в мире, Киссинджер вслух задался вопросом: «Нужна ли Америке внешняя политика?»; когда руководство в Белом доме осознало, кто будет главным противником Америки в XXI веке, бывший госсекретарь рассказал о Китае в одноименной книге, поместив туда весь предыдущий опыт работы с этой страной-цивилизацией; когда в Вашингтоне забеспокоились о миропорядке, Киссинджер нашел что сказать и по этому поводу. И вот когда все принялись писать про искусственный интеллект, 90-летний Киссинджер поехал в Кремниевую долину изучать, что это такое. Впрочем, история его интереса к связи технологий, геополитики и идеологии началась задолго до этого.

27 декабря 1958 года состоялось совместное заседание Американской ассоциации политических наук (APSA) и Американской ассоциации содействия развитию науки (AAAS). В тот день профессор Йельского университета Карл Дойч – впоследствии всемирно известный социолог – представил свое видение того, как технологии влияют на международную политику. Интерес к теме в ту пору набирал обороты по обе стороны океана: советско-американская гонка вооружений и борьба за освоение космоса плотно увязывали научный потенциал государства с его великодержавным статусом.

Мероприятия, подобные совместному заседанию двух ассоциаций, по понятным причинам привлекали не только ученых, но и сотрудников американских госведомств. В это время популярность в академических кругах набирал другой исследователь – молодой (ему тогда было немного за 30) доктор наук Гарвардского университета Генри Киссинджер. В профессиональном сообществе его авторитет вырос в том же году после публикации книги о влиянии ядерного оружия на внешнюю политику.

Доклад Дойча стал заочной полемикой с тезисами Киссинджера. Дойч оспаривал идею «решающего влияния» технологий на исход войн и доказывал, что чрезмерная вера в технологии играет с государствами злую шутку: они начинают переоценивать собственные успехи, недооценивать достижения противников и делают ставку на «быстрые победы с помощью чудо-оружия», что зачастую оборачивается болезненным поражением. Эти предостережения Дойча часто вспоминают, как только США увязнут в очередном конфликте, будь то Вьетнам, Афганистан или Ирак. Но тогда, в конце 1950-х, сообщество разделилось на апологетов и скептиков влияния технологий на стратегию государства: одним казался ближе подход Киссинджера, другим – Дойча.

Новая волна экспертно-академических дискуссий о роли технологий в политике пришлась на 2000-е. Профессор Джорджтаунского университета Чарльз Вайс придумал метод «шести образов». По его мнению, технологии – это одновременно и «вылетевший из бутылки джинн», чье влияние быстро расходится по международной системе, и способ изменить правила игры; источник проблем и двигатель развития международных макроявлений; инструмент внешней политики и субъект, управление которым обеспечивает «подачу воды на мельницу» мировой политики. Вайс считал, что технологические новации не способствуют демократизации политических режимов, скорее даже наоборот.

Для госструктур этот подход оказался полезным – разведсообщество США «учло» предложенную аналитическую призму, – но недостаточным. Поскольку в недрах американской разведки традиционно немало поклонников геополитики, предложенная аналитиками консалтинговой группы «Стратфор» примерно в то же время теория взаимосвязи технологических и геополитических революций имела едва ли не большую популярность. Ее суть в том, что международные отношения в их нынешнем виде – это продукт трех промышленных революций, каждая из которых по-своему меняла то, как люди живут, работают, думают и сосуществуют. За каждой промышленной революцией почти сразу же следовала «геополитическая революция». Чтобы понять, как будет выглядеть геополитика будущего, нужно в каждой из предыдущих промышленных революций найти реперные точки, систематизировать их и спроецировать на нынешнюю, т. н. четвертую промышленную революцию. Эта теория выглядела более приземленной, чем предыдущие, что повышало ее шансы быть положенной в основу внешнеполитического планирования. Тем не менее поиск формулы успеха в великодержавном противостоянии продолжился. И вот тут в который раз пригодились новые наблюдения Киссинджера.

Проведя несколько месяцев в Кремниевой долине, Генри Киссинджер поделился увиденным и осмысленным на страницах журнала «Атлантик» в июне 2018 года. Для профессионалов в области технологий тема искусственного интеллекта (ИИ) не была чем-то новым, но в повестке международных отношений она появилась всего за несколько лет до этого. На тот момент мало кто высказывался о характере представляемых этим явлением угроз так доходчиво, как это сделал патриарх американской политики.

В этом эссе Киссинджер сумел сформулировать, возможно, главную проблему ИИ: он меняет само сознание человека. На протяжении человеческой истории философы, религиозные лидеры, государственные деятели и ученые выдвигали идеи, которые потом претворялись в жизнь. Искусственный интеллект делает все наоборот: он создает некоторые «реальности», которые в дальнейшем развиваются по его собственному «внутреннему импульсу» (на основе анализа собранных и обработанных данных), и эти «реальности» усваиваются человеческим сознанием. Именно по этой причине, по мнению Киссинджера, ИИ бросает вызов традиционному взгляду на само человеческое сознание. Современные государства, усматривающие в развитии технологий ИИ ключ к неоспоримому лидерству в международных отношениях, напоминают древних алхимиков, изыскивающих заветный философский камень. Считалось, что этот камень способен исцелять от всех болезней, превращать неблагородные металлы в драгоценные и дать человеку вечную жизнь. Вполне вероятно, что возможности искусственного интеллекта в недалеком будущем позволят делать все то же – главное, теперь в руках ученых есть конкретные знания и технологии, как такой «камень» изобрести.

Рассуждения Киссинджера подвели политиков и экспертов к мысли: сам источник силы в великодержавном противостоянии XXI века меняется. Одни таким источником видят технологии искусственного интеллекта (ИИ), другие – 5G, третьи – квантовый компьютер, четвертые – биоинженерию. Кто-то считает, что раз почти все технологии создаются на основе т. н. больших данных, именно данные – главный источник силы и инструмент управления свободой в современном мире. Для четвертой промышленной революции они – то же, что паровой двигатель, электрический ток и атомная энергия для предыдущих революций. Стало быть, залог победы в технологическом противостоянии великих держав – контроль над большими данными и установление своего права на регулирование техноплатформ.

Все это накладывается и на новое издание межгосударственного соперничества, где главным противником выступает Китай. Торговые споры, давление на главных китайских производителей технологий 5G, перекраивание рынков и управление цепочками поставок полупроводников – те «пространства» нового противоборства, за которые будет вестись борьба в XXI веке. Освоив технологии геополитики в прошлом веке, государства переходят к соперничеству в сфере геополитики технологий. Сумевший навязать свой цифровой стандарт наибольшему количеству юрисдикций получит безусловное конкурентное преимущество, будет располагать невиданными ранее ресурсами силы и контроля. Звучит как сценарий голливудского фильма о звездных войнах, но в реальности это небольшое преувеличение. Борьба США и Китая – это больше чем очередная технологическая гонка, это прежде всего кибернетическое соревнование, конкуренция моделей управления.

По этой причине значимая, если не ключевая, роль принадлежит новым, по сравнению с холодной войной, участникам этой схватки – гигантским технологическим корпорациям, Big Tech. Многие процессы сегодня связаны с попытками правительств ограничить власть техногигантов и подчинить их ресурсы интересам государства, в том числе в сфере внешней политики. Техногиганты, однако, уступать не собираются: большинство руководителей этих компаний убеждены, что задавать нормы и правила поведения в различных сферах (к слову, не только в «цифре») должны не коррумпированные окуклившиеся политики, а именно они – носители нового знания и свежих подходов. Хотя большинство из них предпочитают сотрудничать с правительственными структурами, чем враждовать с ними, параллельно они продолжают наращивать собственный потенциал: инвестируют и скупают по всему миру разнообразные стартапы, связанные с ИИ, даже обзаводятся частными наемными армиями[313].

Впрочем, более вероятным кажется не сценарий «или эти, или другие», а именно слияние мощи государства и технокорпораций. Возрастающая вовлеченность техногигантов в процесс создания и контроля (не только через программное обеспечение и сервисное обслуживание, но и культивирование самой философии) ключевых для безопасности и всего будущего США проектов едва ли оставляет шансы на то, что американское правительство сумеет (даже если бы хотело) сепарироваться от их влияния на политику страны. В том числе по внутриполитическим сюжетам.

Государства опасаются техногигантов, но (пока) сохраняют правовые и силовые инструменты воздействия на них. Более того, правительство поощряет существование и развитие сразу нескольких таких корпораций и ведомых ими проектов. Во-первых, так можно оставаться «над схваткой» и выступать арбитром стимулирующей конкуренции. Во-вторых, сохраняется больше шансов, что в результате работы сразу нескольких «манхэттенских проектов» можно будет получить разные модели ИИ, а то и разработать наиболее мощный, супер-ИИ.

Техногигантам же государства нужны для получения доступа к гражданам – и их данным – для разработки еще более совершенных технологий, продвижения продуктов и правовой легитимации своих технорешений. Разница будет только в том, на какой «проект» будут ориентироваться правящие элиты – глобалистский, как было при Обаме и Байдене, или национально-ориентированный, как стало при Трампе.

К слову, возвращение к власти самого Трампа стало возможно в том числе потому, что его поддержали некоторые из т. н. техномонархов – убежденных сторонников централизованного (где-то даже авторитарного) правления и интеграции технологических новаций в госуправление, систему принятия решений и осуществление «наблюдения» за обществом. Яркими представителями этого движения, из наиболее известных широкой публике, можно считать Илона Маска и Питера Тиля. Возможно, потому, что они еще и самые идейные. Руководители других компаний, как, например, Джеф Безос («Амазон») или Марк Цукерберг («Мета»[314]), тоже идейные, но как будто более гибкие. Еще год назад они сотрудничали с администрацией Байдена в деле продвижения леволиберальной повестки и помогали дознавателям засадить Трампа за решетку, а сегодня активно выступают в роли защитников страны от противников Америки и продолжают при этом получать жирные государственные контракты.

Возможно, погоня только за долларом была бы меньшей проблемой, если бы ключевые игроки Кремниевой долины не стали предлагать, как они это делают в последние годы, еще и некую философию управления американским государством, а то и всем человечеством. Сегодня ключевые проекты в техносфере сфокусированы преимущественно на биомедицине, (военной) безопасности, освоении космоса и «цифре». Но фактически все они в той или иной мере работают именно на изучение и создание новых форм контроля над человеком, изменение его природы и сознания. В новой борьбе за власть человек – одновременно главная уязвимость, главный ресурс и главный приз. Но все люди вместе – это управляемые различными алгоритмами «сгустки данных». Такой вот парадокс. Пока непохоже, чтобы кого-то всерьез заботило, что человек стремительно (и незаметно для себя) утрачивает свободу в результате утраты контроля над личными данными – ведь на кону победа в соревновании века.

Вместе с тем масштаб происходящего и того, что еще грядет, потрясает. Например, инициатива Stargate – крупномасштабный совместный проект правительства США и компании OpenAI[315], ориентированный на разработку физической и цифровой инфраструктуры, «необходимой для разработки и поддержки искусственного интеллекта (ИИ) следующего поколения». По сути, это гигантский проект объемом свыше 500 млрд долл. на пять лет, представляющий собой сеть из двух десятков дата-центров, задача которых – сбор данных и накопление вычислительных мощностей. Ядро программы – проекты в области биотеха и медицины, изучающие в том числе возможности продления жизни человека и генетических модификаций.

Или программа Mega Starlink – масштабный проект компании SpaceX Илона Маска, направленный на создание спутникового интернета. Изначальные планы Маска включали вывод на орбиту 12 тыс. низкоорбитальных спутников, однако теперь компания планирует «загустить» эту сеть до 42 тыс. Официальная задача – обеспечить более быстрое и стабильное соединение, особенно в регионах, где доступ к Интернету по разным причинам затруднен. В случае если проект удастся реализовать, мир фактически станет для Америки «прозрачным» и, соответственно, более проницаемым. Какие возможности для военного и гражданского использования несет такая «прозрачность» (и проницаемость), можно сколько угодно долго фантазировать.

Есть еще проект «Золотой купол» (Golden Dome) – инспирированная Стратегической оборонной инициативой (СОИ) Рональда Рейгана программа создания эшелонированной системы противоракетной обороны, включающая в себя группировку спутников, оснащенных датчиками и космическими перехватчиками. «Золотой купол» призван обнаруживать и уничтожать баллистические, гиперзвуковые и крылатые ракеты до их запуска или во время полета. Учитывая серьезный настрой руководства США на создание такой системы, все ведущие технологические компании – SpaceX, Palantir и Lockheed Martin – хотели бы получить в ней свою долю участия и, вероятно, ее получат. Тот же SpaceX уже разрабатывает один из главных компонентов этой программы – тяжелую многоразовую ракету Starship. По замыслу ее создателей, она должна быть способной выводить на орбиту около 200 т груза, совершать дальние полеты вплоть до Луны и даже Марса и нести одновременно до ста космонавтов. Амбиция распространяется и на частоту предполагаемых полетов – ежегодно до сотни запусков уже к 2035 году.

Наконец, проект Orbion калифорнийской компании Aechelon Technology, специализирующейся на «визуальной симуляции синтетической реальности». Он предполагает создание первого цифрового двойника Земли. Фактически это платформа, где спутниковые снимки, данные радаров, видеофотограмметрия и искусственный интеллект интегрируются в динамическую 3D-модель планеты, обновляемую в режиме реального времени. Платформа разрабатывается для моделирования разных процессов в окружающей среде, управления экосистемами, транспортными, логистическими и инфраструктурными проектами. Сама компания ранее проводила аналогичные моделирования для испытания американских истребителей F18 и F35, но широкой публике о ней известно немного: у компании даже нет страницы в «Википедии», как и у ее руководителя, человека с именем, подходящим для игры в стиле киберпанк, – Игнасио Санс-Пастор.

Интегратором же всей системы национальной безопасности Америки становится компания Palantir, тесно связанная с разведсообществом государства[316]. На ноябрь 2025 года ее рыночная капитализация составляла свыше 455 млрд долл. – 13-е место в рейтинге крупнейших техногигантов по этому показателю. Однако в том, что касается именно безопасности современной Америки, Palantir – технологическое ядро и «мозговой центр», а его создатели, Питер Тиль и Александр (Алекс) Карп, продвигают не просто технологические продукты и решения, но и конкретные философии того, как «защитить Запад» и изменить человека. Впрочем, эти философии едины только в своем конечном желании помочь Америке. Но как это сделать, они видят по-разному[317]. Подобно тому как представители американской элиты спорят между собой о том, кто предал «идею Америки», вовлеченные в политику «техномонархи» добавляют к этому свой вопрос: кто торпедирует прогресс – левые (как считает, например, Тиль) или правые (как думает Карп).

Рожденный в Германии и проведший детские годы в Южной Африке сын инженера химической промышленности Питер Тиль – сторонник философии Карла Шмитта[318]. У Алекса Карпа еще более интересный бэкграунд. Сын педиатра и художницы, уроженец Нью-Йорка, Карп с ранних лет был вовлечен в правозащитную тематику, которая так волновала его родителей, что логично, учитывая, что отец Карпа – еврей, а мать – афроамериканка. Окончив бакалавриат по философии в небольшом колледже в штате Пенсильвания, Карп поступил в 1989 году на юридический факультет Стэнфорда, где он и познакомился с Тилем, изучавшим там философию. Вспоминая те годы, Тиль рассказывал, что обоих юношей учеба в университете тяготила, и единственной отдушиной стали их с Карпом ночные дискуссии в студенческом общежитии на разные политические темы: «Он был больше социалистом. Я – больше капиталистом. Мы спорили друг с другом, как дикие животные»[319].

Сложно сказать, кто на кого больше повлиял, но по окончании Стэнфорда Карп отправился в родной город Тиля Франкфурт-на-Майне и поступил в докторантуру по неоклассической социальной теории местного университета имени И. Гёте. Там, под руководством специалиста по фрейдистской психоаналитической теории, он погрузился в мир идей Франкфуртской школы – объединения неомарксистских теоретиков и культурных критиков. По возвращении из Германии бывшие однокашники Тиль и Карп основали в 2004 году Palantir – по названию легендарного «видящего камня» из «Властелина колец», эльфийского артефакта, используемого и как инструмент связи и наблюдения за событиями в других местах или прошлом, и как инструмент манипуляций[320].

Оба товарища, Тиль и Карп, разделяют философию Рене Жирара[321]. Представление Жирара о человеке как существе, ориентированном на подражание и неспособном к самостоятельному творческому процессу, приводит обоих к мысли, что человек склонен копировать, скорее, что-то плохое, а значит, и в обществе будет сохраняться насилие. Однако шанс «идти по правильному пути» у человека есть – для этого нужно помогать его «взрослению», задавать правильные установки, направлять – и да, контролировать. В этом смысле сооснователи Palantir считают развитие и повсеместное внедрение технологий способом сохранить самостоятельность человека (от зловредных влияний других), а не лишить его таковой.

Для доказательства своей правоты Тиль оперирует христианскими образами. Его центральный тезис в том, что современные международные отношения слишком сфокусированы на политике безопасности, а политики – на мнимой заботе о том, как избежать апокалипсиса, по причине чего они во всем видят угрозу, от ядерного оружия до ИИ. По его мнению, сопутствующие страхи приводят к навязчивому стремлению установить «порядок и глобальную безопасность», а под этой маркой подавляют свободу, тормозят прогресс и создают условия для тоталитарного правления. Тиль заключает, что как раз такое отношение открывает путь к приходу Антихриста как фигуры или, точнее, системы, возникающей не из хаоса, а из стремления к контролю и безопасности: «Эта сила будет править, обещая „мир и безопасность“, используя страх общества перед катастрофами (ИИ, изменение климата, биологическое оружие) для оправдания собственной все возрастающей власти»[322].

Одних такие параллели пугают: кто-то даже говорит, что Тиль все ловко переворачивает с ног на голову и под рассказы об Антихристе хочет убедить людей, что ничего страшного в том, чтобы их жизни контролировали техногиганты, нет – как будто техногигантам до́лжно верить больше, чем правительству. Мол, это и есть добровольное принятие на себя «числа зверя». Другие не видят большой проблемы в его рассуждениях, полагая их кто досужими «размышлизмами» запутавшегося в себе миллиардера[323], кто логичным продолжением протестантской традиции из всего придумывать себе религии[324].

У Карпа с виду более приземленная философия. В книге «Технологическая республика» он сперва говорит о том, что и так всем понятно: страны без мощного научно-технологического потенциала («ИИ и кибербезопасность») не могут претендовать на что-то серьезное в международных делах, а будут только постоянно страдать от действий более дееспособных игроков. Соответственно, прорывные технологии и цифровая инфраструктура представляются новыми двигателями мощи и влияния – они превосходят традиционную военную силу и способны преобразовать системы управления, безопасности и развития экономики. Однако за всем этим стоит более сложная система взглядов. По мнению Карпа, компании Кремниевой долины не должны ориентироваться только на потребительские товары («супер, теперь есть новое приложение, где людям можно подставлять мордочки котиков!»), но должны предлагать решения более важных и сложных общественных задач – национальная оборона, здравоохранение, образование. Он ратует за культивирование в обществе «инженерного мышления», развитие государственно-частных партнерств. Все это, в его философии, должно быть направлено на то, чтобы сохранять «конкурентоспособность западного мира» и защищать демократические общества от «авторитарных технологических достижений». Если Тиль озабочен «приходом Антихриста», как он его понимает, Карпа больше волнует «упадок демократии» и утрата глобального лидерства Америки по причине «отсутствия амбиций» и «этической вовлеченности» в развитие технологий[325].

Эти где-то внутренне противоречивые воззрения и неоднородные философии прекрасно уживаются в практической деятельности компании: Palantir собирает большие объемы самых разных данных, от записей телефонных разговоров и просмотра интернет-сайтов до переписки в социальных сетях, заказов доставки и оплаты коммунальных услуг, и на их основе предлагает правительству США необходимые «кастомизированные» решения, в основном связанные с вопросами общественной безопасности.

Одни обвиняют компанию в разработке алгоритмов слежки за нелегальными мигрантами, другие хвалят за то, что якобы их разработки помогли вычислить нахождение террориста Бен Ладена и тем самым помогли его ликвидации в мае 2011 года. Если продвигаемые создателями Palantir идеи представляются им «программным обеспечением», на котором может (и должна) заработать новая Америка («пост-Америка»?), то их личные отношения – продуктивное деловое партнерство при несовпадении взглядов на жизнь[326] – могло бы стать ролевой моделью отношений консерваторов и либералов.

Еще более суровая и менее терпимая к союзу с либералами философия некоторых представителей правых от Вашингтона до Калифорнии развивается в лоне идеи «темного просвещения» (Dark Enlightenment), возникшей в конце 2000-х. Ее идейный вдохновитель, Куртис Ярвин, некоторое время в 1990-х поработал в Кремниевой долине и проникся идеями популярного в тех краях либертарианства. Затем он основал собственную компанию – компьютерную платформу Urbit как децентрализованную сеть персональных серверов – и стал автором нескольких популярных блогов, где писал под разными псевдонимами. Выпускник Брауновского университета, одного из учебных заведений престижной Лиги плюща, корнем всех зол он видит либеральную демократию, прогрессистскую идеологию и продвигаемое ими всеобщее равенство. Все это, по его мнению, безобразие поддерживает инфраструктура в виде союза академического сообщества, главных СМИ и неправительственных организаций – «могущественная, но безответственная олигархия, формирующая общественный дискурс и подрывающая традиционный общественный порядок». Он называет этот альянс «Собором» (the Cathedral), а его идеологическую систему сравнивает с религиозным институтом, сектой, обращающей граждан в свою «веру». На демократию он особо не надеется и считает, что текущая ситуация свидетельствует о провале «эксперимента американской демократии». Стало быть, и созданные ею институты не могут эту ситуацию исправить. Взамен Ярвин предлагает принять модель неокамерализма (neocameralism), где госуправление перестраивается на манер сети корпораций во главе с «суверенным генеральным директором (CEO), обладающим абсолютной властью». Свобода граждан в такой системе должна обеспечиваться конкуренцией между «правительственными корпусами» – граждане смогут выбирать более эффективную, с их точки зрения, корпорацию управления. По задумке, такая система будет более элитарной, авторитарной, но и одновременно распределенной, децентрализованной. Чтобы создать такую «прекрасную Америку будущего», нужно решиться на «внутренний переворот»: прежде всего уничтожить политическую бюрократию и заменить всех госслужащих лоялистами, ограничить влияние судов и прессы и зачистить от левацких идей университеты[327].

Если все это звучит очень знакомо, то можно вернуться к началу книги и перечитать, с чего хотел начать Дональд Трамп, обещав в 2016-м «осушить болото», и с чего он начал в 2024-м, создав под Илона Маска Департамент эффективности правительства. Что из этого вышло на практике, известно – немного. Но интересно другое: неудачи администрации принципиально не изменили отношения правоконсервативных республиканцев к идеям «темного просвещения». Самого Ярвина по-прежнему считают фигурой, оказывающей влияние на многих значимых политиков в окружении Трампа (включая вице-президента Джей Ди Вэнса и главного политсоветника Трампа в его первое президентство Стива Бэннона), а критики из стана демократов не перестают клеймить его философию «антидемократической», «неомонархистской», «неофеодальной», «неореакционной» и, любимое, – «фашистской».

Наблюдающие за всеми этими «прожектами» со стороны резонно возражают, что все это делу не поможет, поскольку ни одна из моделей не меняет главного – ориентацию на общественное потребление. Просто одни «архитекторы новой реальности» считают, что залогом нового роста может стать какой-то новый (желательно неисчерпаемый) источник энергии – будь он естественным, искусственным или космическим, – и в этом смысле возлагают особые надежды на науку и технологии. Другие прикрывают те же намерения заботой об общественном благе. В действительности же всех «техномонархов», вне зависимости от идеологических полутонов, интересует сегодня вопрос накопления энергетической мощи, данных и талантов[328]. Без этого разрабатывать, создавать и продвигать новые технологии (включая пресловутый искусственный интеллект) невозможно, какие бы искрометные идеи и философии их не подпирали. Стало быть, это и есть «контурная карта» мировой политики на ближайшие десятилетия, где государства, не видящие иного способа возродить собственную мощь, кроме как через «технологическое обновление», будут все больше вкладываться в технологии военного назначения и мешать конкурентам получать аналогичные мощности – энергетические, цифровые, демографические.

«Может пройти много времени, и технологии уже будут влиять на мир, прежде чем человек обратится к какому-то новому философскому осмыслению нового мира, если это вообще произойдет», – заметил как-то Киссинджер после посещения штаб-квартиры Google. Спустя 60 лет он все же примирился с Дойчем в главном: чрезмерная вера в технологии играет с государствами и людьми злую шутку. Но как от этого спастись, пока никто не придумал.

В 1976 году в театре Зигфельда на нью-йоркском Брод-вее состоялась премьера фильма «Таксист» (Taxi Driver) режиссера Мартина Скорсезе. Главный герой фильма, Трэвис Бикл (Роберт Де Ниро) – ветеран вьетнамской войны с параноидальным психозом и обостренным чувством справедливости. Найти себя в новой жизни ему сложно, бессонница и одиночество приводят его на работу в ночное такси. Поездки по мрачным улицам Нью-Йорка открывают Биклу – а вместе с ним и зрителю – безобразную картину большого города: преступность, наркотики, проституция… Скорсезе решился показать американцам изнаночную сторону их страны и заставить грустить об ушедшем величии в год, когда Америка широко праздновала 200-летие независимости. «То, что я узнал об Америке из разговоров в такси, не увидишь из окна лимузина», – признается Трэвису Биклу другой герой картины, сенатор Чарльз Палантайн, по сюжету фильма баллотирующийся на пост президента США. Несмотря на обвинения в пропаганде насилия, кинолента Скорсезе имела большой успех: при бюджете в 1,9 млн долл. за первый год показа она собрала 28,3 млн долл., получила «Золотую пальмовую ветвь» Каннского фестиваля и четыре номинации на «Оскар». Заветная золотая статуэтка «Таксисту», впрочем, так и не досталась, ее присудили другому культовому фильму того времени, «Рокки» (Rocky) с Сильвестром Сталлоне в главной роли. Но картина вошла в пантеон кинолент Голливуда, оказавших значительное культурное и эстетическое влияние на американское общество.

Работа Скорсезе хорошо передавала настроения того времени: «эпоха без героев» второй половины 1970-х сочетала горестное ощущение от происходящих в США общественно-политических потрясений с ностальгией по «старой доброй Америке» двадцатилетней давности. В кафе, куда Трэвис Бикл обычно заходил выпить с другими таксистами чашку кофе, на стене красовался постер избирательной кампании второго кандидата в президенты, соперника Палантайна, – A Return to Greatness (досл. «Возвращение к величию»). В одном из эпизодов камера ненадолго задерживается на сидящем в задумчивости возле этого плаката таксисте: полусумасшедший Трэвис Бикл как олицетворение Америки, потерявшей рассудок в результате утраты ощущения собственного величия. Скорсезе удалось показать взаимосвязь этих явлений: в сознании американцев – политиков и рядовых граждан – «нормальная Америка» не может не быть великой. «Возвращение к нормальности» – один из вечных сюжетов в американской политике, а поиск (якобы) утраченного величия – его постоянный спутник.

В 2018 году сценарист «Таксиста» Пол Шредер уже в качестве режиссера выпустил собственный фильм – «Дневник пастыря» (First Reformed). Это рассказ о кризисе веры в Америке конца 2010-х, побуждавший зрителя задуматься о вопросах, разделяющих общество. Публика и кинокритики высоко оценили «Пастыря», хоть и называли фильм «мрачным и суровым». То же самое в свое время говорили о «Таксисте».

«Оба фильма – это истории… о хронически одиноких американских мужчинах, доведенных до края из-за своего презрения к тому, что им видится быстро деградирующим современным обществом… „Дневник пастыря“ – это „Таксист“ для поколения миллениалов, это „Таксист“ эпохи Трампа», – писали кинокритики.

Обе картины обращают зрителя к поиску некой идеальной Америки – страны, которой, как многие утверждают, в действительности никогда не существовало, но образ которой прочно засел в головах ее граждан. Откуда же взялся этот образ и какой период истории можно считать золотым веком Америки?

В мире «настоящая Америка» у многих ассоциируется с периодом конца 1980-х – начала 2000-х. Победа в холодной войне, расцвет глобализации: американские товары и культура наводнили рынки развивающихся стран и заполнили идеологический вакуум в сознании их граждан. Не случайно в перестроечные времена с легкой руки народных шутников лозунг прошедшего в СССР в 1957 году VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов «Мир, дружба, фестиваль» был преобразован в «Мир, дружба, жвачка» как символ новых отношений с Западом. «Жвачка» стала собирательным понятием для всепроникающего культурного влияния, символом «Америки привлекательной».

Но в самих Соединенных Штатах популярный стереотип о «настоящей Америке» относится, скорее, к 1950-м. Тогда в стране закладывались нормы и практики, надолго изменившие ее внутреннее содержание. Это время послевоенного экономического бума, всплеска рождаемости и бурного развития пригородов. По всей стране строились скоростные автомагистрали, а в дома американцев пришло телевидение: на экранах пели и играли те, кого сегодня называют классиками американской культуры, – Элвис Пресли, Мэрилин Монро, Джеймс Дин, Одри Хепбёрн… Это время, когда Америка почувствовала себя супердержавой. Время, которое в Америке до сих пор романтизируют, идеализируют и вспоминают с особой теплотой.

Восприятие 1950-х как золотого стандарта американской мечты особенно заметно на контрасте с современными реалиями. В 2024 году большинство американцев сказали, что ностальгируют по «более гомогенному миру 1950-х», противопоставляя его «сегодняшнему политическому разделению по расовому и политическому признакам»[329]. Впрочем, не все так однозначно. Например, по вопросу «изменилась ли Америка в лучшую сторону» по сравнению с 1950-ми, респонденты разделились поровну: 48 % сказали, что стало лучше, а 49 % убеждены в обратном. Если посмотреть, какие именно люди стоят за этими цифрами, становится понятно, в чем тут дело. То, что «образ жизни» Америки стал хуже, считают 68 % республиканцев, 48 % независимых и 31 % демократов (соответственно, 69 % демократов так не думают). Иначе говоря, представление о 1950-х как «ролевой модели» гораздо сильнее распространено в среде «разгневанных белых мужчин»[330], сторонников Трампа. Главные же критики этого периода – левое крыло демократов, прогрессисты. Такое разное отношение просматривается и в тематических дискуссиях в интернет-пабликах.

«Кругом было процветание, многие покупали дома в пригородах, было чувство статуса сверхдержавы. СССР был единственной недружественной державой, заставлявшей нас беспокоиться, пока китайцы не получили ядерное оружие в 1964 году. Не говоря уже о том, как на самом деле началось наше культурное господство в это время – состоятельные люди покупали журналы, билеты в кино, телевизоры, автомобили, дизайн которых стал культовым. Классное было время», – пишет на популярном в Америке социальном форуме Reddit сторонник Трампа.

«Это был период послевоенного экономического бума, поскольку в отличие от всех остальных, у кого он пришелся на 1939 год, наша промышленная инфраструктура не была разбомблена, захвачена, перемещена или украдена. Мы ее запустили – и что оставалось делать всем остальным, чьи заводы не были в такой мощной форме? Да, они должны были покупать у нас!» – соглашается другой, явно намекая на разительный контраст с сегодняшним днем.

«Это было довольно паршивое время для черных (законы Джима Кроу еще оставались в силе), женщин (мужчины вернулись с войны – бросайте работу и марш на кухню!), ЛГБТК+ (ответом на преследование этих групп стали Стоунволлские бунты в 1969 году[331]), мексиканцев (операция „мокрые спины” началась в 1954 году)[332]…» – пишет на Reddit пользователь, придерживающийся либеральных взглядов.

«Эпоха террора сенатора Джозефа Маккарти – вот что ударило по этому десятилетию, как и паранойя по поводу советского ядерного оружия. Они перечеркнули многое из того, что происходило в то время», – вторит ему еще один сторонник демократов.

Приведенные аргументы за и против важны для понимания «феномена 1950-х»: это было хорошее время, но точно не для всех. Действительно, расовая сегрегация не позволяла афроамериканцам и латинос претендовать на высокооплачиваемую работу и иметь возможность переехать в новые пригороды. Именно в это время, в 1955 году, произошли события, ставшие вехой в истории гражданского движения. Убийство 14-летнего Эммета Тилла в штате Миссисипи и арест Розы Паркс в штате Алабама спровоцировали протесты по всей стране и придали новый импульс борьбе за права чернокожих. Вероятно, по этой причине, отвечая на вопрос «хотели ли бы вы вернуться в 1950-е?», лишь единицы афроамериканских респондентов отвечают утвердительно[333]. Левых активистов гоняли за предполагаемые связи с коммунистами (маккартизм). Тогда же прижилась привычка делать внешнюю угрозу частью борьбы против внутриполитических оппонентов. Все эти обстоятельства дают критикам 1950-х основания утверждать, что золотым веком это время было, в основном, для «белых христиан, которым не приходилось делить богатство, культуру и политическую власть с цветными»[334].

С той поры расово-этническая композиция Соединенных Штатов значительно изменилась. В 1950 году, по данным переписи населения, в Америке было около 89,5 % белых и 10 % чернокожих. В 2023 году белых было уже 58,4 %, чернокожих – 13,7 %, еще 19,5 % – латиноамериканцев и 6,4 % – азиатов. Естественно, что вслед за такими переменами последовали требования «перераспределить» права и привилегии. Но ностальгия по 1950-м не исчерпывается лишь желанием белых вернуть себе утраченные блага. Даже те из них, кто отзывается об этом периоде как «лучшем в истории Америки», все же не хотят вернуться именно в это время: такое желание высказывают лишь 38 % из опрошенных граждан, в то время как 27 % хотели бы вернуться в 1960-е или 1970-е годы. Бо́льшая часть тех, кто хотел бы вернуться в 1950-е, – люди старше 65 лет, те, чьи воспоминания об этом периоде связаны скорее с эмоциональным восприятием их собственного детства, а не с объективной оценкой 1950-х как исторического периода[335]. Но если все было так неоднозначно, почему же миф о 1950-х настолько живуч?

Первое и, наверное, главное обстоятельство, с которым связана ностальгия по 1950-м: это было время, когда американцы, даже те, кто находился «в менее привилегированном положении», снова поверили в Америку и в собственное будущее. Ведь всего несколькими годами ранее это будущее представлялось американцам мрачным и неопределенным: два десятилетия до 1950-х были для страны непростым периодом.

Фактически до начала XX века у большинства домохозяйств в Америке не было надежных гарантий стабильного дохода. Полагаться приходилось только на себя, а начинать работать – с ранних лет. Только в начале 1920-х начала складываться «идеальная семья», как она тогда представлялась: папа – «добытчик», мама – домохозяйка, а дети имеют шанс поступить в колледж. Но в 1929 году фондовый рынок рухнул, а вместе с ним пошли прахом едва зародившиеся надежды начать жить хорошо – началась Великая депрессия. В 1930-х стало еще хуже: резко вырос уровень убийств и домашнего насилия; ощутимо снизилась рождаемость; тысячи молодых людей съезжали с насиженных мест в поисках лучшей доли в других частях страны. Роман Джона Стейнбека «Гроздья гнева»[336] наглядно иллюстрирует, через что в то время пришлось пройти миллионам рядовых американцев.

Желанная стабильность не пришла в Америку и сразу после войны. Большинство семей все еще не имели уверенности в завтрашнем дне, в обществе царила расовая напряженность, на производствах рабочие конфликтовали с работодателями, а правые боролись с остатками радикального профсоюзного движения 1930-х. Государству нужно было куда-то пристроить ветеранов – и многие женщины стали терять работу, к которой успели привыкнуть за годы войны. Самим ветеранам адаптация к мирной жизни давалась непросто. Одиноким нужно было обзаводиться семьей. Семейным – восстановить авторитет у домочадцев, успевших привыкнуть к другим порядкам. Проведенное в начале 2000-х социологическое исследование выяснило, что лишь каждое четвертое воссоединение семьи в послевоенный период было «счастливым», а остальные были «болезненными» и даже «травмирующими».

Но были и хорошие новости: Вторая мировая положила начало экономическому восстановлению Америки. Послевоенный экономический бум дарил надежду миллионам американцев, мечтавшим о создании «оазиса стабильности». Все быстро налаживалось, нужно было немного потерпеть.

Центральным институтом и символом благополучия 1950-х стала семья, как «шанс на новое начало». Во-первых, домашний очаг стал местом, где молодые люди могли, как тогда говорили, «сосредоточить свой эмоциональный и финансовый капитал», шансом на «новое начало». Популярными темами шуток, ТВ-шоу и бульварной литературы послевоенного времени стали истории о «побеге» от родителей и родственников, незамужних тетушек, занудных братьев и сестер, которые непременно старались дать полезные советы по тому, как управлять своей жизнью и воспитывать детей[337].

Во-вторых, семья и дом стали «безопасной гаванью», где можно было укрыться от политики – постоянных страшилок о ядерной войне с Советским Союзом и «охоты на ведьм» сенатора Маккарти. Наличие «неблагонадежных» друзей или принадлежность к «подозрительной» организации могли разрушить карьеру и репутацию. Безопаснее было перестать водиться с прежними компаниями и полностью посвятить себя семье.

В-третьих, создание семьи предполагает рождение детей. После Второй мировой войны пик рождаемости наблюдался во многих развитых странах Запада, но именно в Америке беби-бум (от англ. baby boom – «взрыв рождаемости») стал социально-культурным явлением[338]. В период с 1946 по 1964 год – именно этот отрезок времени принято именовать беби-бумом – в США родилось 76 млн человек.[339] Рожать детей тогда было еще и экономически выгодно: цены и инфляция были низкими (от 1,25 % в 1954 году до 4 % в 1959 году), а реальные зарплаты в течение одного года росли быстрее, чем при «рейганомике» 1980-х[340].

Даже те, кто родился в семьях с невысоким достатком, отзываются об этом периоде как о времени, «когда детям и родителям приходилось сталкиваться с меньшим количеством сложных выборов, когда было больше предсказуемости и когда в их сообществе существовал „моральный порядок“, служивший базой для семейных норм»[341]. В итоге семейная жизнь и гендерные роли в 1950-х стали гораздо более упорядоченными и устоявшимися, чем за два десятилетия до и после этого периода: только один из четырех браков заканчивался разводом. Все меньше молодых людей проводили жизнь вне семейной обстановки: едва съехав от родителей, они довольно быстро находили вторую половину, а после вступления в брак довольно быстро рожали детей.

Все эти тенденции контрастируют с современной действительностью, хотя Америке и удалось выправить многие еще более негативные тенденции по этой части, возникшие в 1980-х. Сегодня уровень разводов в стране составляет 41–50 %[342], а доля незамужних девушек в возрасте 18–29 лет – 32 % (в 1950-х она составляла 28 %). Еще более серьезной ситуация выглядит в группе белых мужчин: если в 1950-е неженатых мужчин в возрасте 18–29 лет было 19 %, то в 2020-м – 51 %[343]. Неудивительно, что именно они составляют костяк республиканского электората и наиболее восприимчивы к идее возвращения «старой доброй Америки».

С этим связано второе важное обстоятельство ностальгии по 1950-м: это время было «законопослушным» – минимум социального протеста. Современники вспоминают 1950-е как эпоху, «где все было спокойно и размеренно». Это восприятие обострится на контрасте со второй половиной «буйных 1960-х»[344] и разгулом разных безобразий в современных американских городах. Молодежь 1950-х в основной массе принимала как должное бытовавшие социальные порядки и по большей части разделяла консервативные взгляды. Популярная музыка была медленно-лирической, где-то даже слащавой. После тягот Великой депрессии и тревог Второй мировой войны «американская мечта» проявляла себя не в манифестациях личностной или политической свободы, а в стремлении стать продуктивным членом общества. Для молодых выпускников университетов, в том числе тех, кто, придя с фронта, успел отучиться по государственным программам и стипендиям, безопасность и стабильность были синонимом беловоротничковой работы (желательно в крупной компании), женитьбы, рождения детей и покупки дома в развивающихся пригородах – формула успеха для среднего класса.

Это ощущение «повсеместных добрых намерений и растущего изобилия» активно подпитывалось книгами и журналами, а также набравшими популярность ситкомами[345]. Страна подсела на телевидение – эту, как потом писали, «жевательную резинку для глаз», – а ситкомы и телевизионная реклама активно формировали вкусы и ожидания аудитории.

Этот подъем общеамериканского благосостояния был бы невозможен без масштабной государственной поддержки социальных программ – третье слагаемое успеха 1950-х. Граждане отвечали благодарностью: уровень уверенности в ключевых институтах страны – правительстве, бизнесе, сфере образования – был запредельным. Это тоже естественным образом определяло отношение рядовых американцев к своей повседневности.

Ветераны войны не были обделены и получали соответствующие выплаты (veteran benefits), достаточные, чтобы начать жить заново. «Ветеранские» финансировались в основном из средств федерального подоходного налога для богатых, который в то время достигал немыслимых сегодня 87 %[346], и налога на прибыль корпораций по ставке 52 %. Тем, кто хотел получить образование, эти выплаты покрывали бо́льшую часть расходов на оплату колледжа. Как результат, по сравнению с довоенным периодом число учащихся в университетах выросло почти в два раза.

В 1950 году расходы на общественные работы[347] на всех уровнях правительства составили почти 20 % от общих расходов. Для сравнения: в 1984 году этот показатель упал до 7 %, а в 2024-м и вовсе до 1,4 %[348]. В период с 1950 по 1960 год расходы на невоенное и нежилое общественное строительство выросли на рекордные 58 %; расходы на строительство новых школ – на 72 %; на строительство и модернизацию объектов водоснабжения и канализации – на 42 %. Наконец, правительство США оплатило 90 % стоимости строительства любимого детища тогдашнего президента Дуайта Эйзенхауэра – новой межштатной автомагистрали (Interstate Highway System)[349]. Эти программы позволили создать стабильные, хорошо оплачиваемые рабочие места и сформировали феномен пригородов как пространства комфортной семейной жизни для представителей растущего среднего класса. В отличие от современных программ социальной поддержки, программы 1950-х были не только ориентированы на поддержку здесь и сейчас, но и стимулировали граждан вкладываться в «долгосрочные активы» – идти в университеты, покупать жилье. Субсидии на обучение были тем больше, чем выше была плата за университет и чем дольше человек учился. А вычеты по ипотеке увеличивались по мере того, как люди покупали более качественное жилье. Была пересмотрена вся система жилищного финансирования: правительство поощряло выдачу кредитов с низким первоначальным взносом и долгосрочную ипотеку – все то, от чего отказался бизнес, которому такие практики были невыгодны[350]. Как правило, семьи, получавшие такую поддержку, уже не скатывались в бедность, даже если что-то не ладилось.

Чтобы понять, насколько далеко отошла Америка от той ситуации, два пулитцеровских лауреата, Дональд Бартлетт и Джеймс Стил, приводят пример с покупкой жилья в небольшом городке Левитаун в пригороде Филадельфии, штат Пенсильвания – крупнейшем спланированном поселении (planned community) страны. В 1952 году, когда Левитаун только строился, фабричному рабочему требовался всего один день, чтобы заработать достаточную сумму для покрытия расходов на оформление покупки нового дома, которые тогда продавались в среднем по 10 тыс. долл. К 1991 году такой дом продавался уже за 100 тыс. долл. и рабочему требовалось 18 недель, чтобы заработать достаточно денег только на оплату его оформления[351]. Сегодня такие подсчеты уже никто не ведет, потому что дома в Левитауне (по данным на 2024 год) стоят в среднем по 400 тыс. долл. Зарплата рядового рабочего на одном из местных производственных предприятий в среднем же – 16,20 долл. в час. Это делает покупку собственного дома практически недостижимой мечтой. К слову, многие экономисты считают, что корень всех современных проблем – социальных, политических, демографических и культурных – именно проблема доступности жилья. То, что все меньше молодых людей могут себе позволить его покупку, приводит к выхолащиванию всего, что ассоциируется с американским благосостоянием. Вливание в экономику наличных денег и предоставление сертификатов и льготных процентов на колоссальные суммы – слабая компенсация, когда нет возможности купить собственный угол.

В 1950-х иной была и государственная политика в отношении крупных корпораций. Налоговая ставка для них была существенно выше, чем сейчас, и от них еще требовали распределять до 70 % излишков доходов (rents) в виде премий для сотрудников на всех уровнях, а не только среди руководства компании. Многие фирмы считали важным сохранять лояльность тем городам и регионам, где они начинали свое дело: они продолжали нанимать сотрудников из числа местных жителей, платить налоги в местный бюджет, а рост производительности труда обычно приводил к росту заработной платы. Сегодня компании более мобильны: они ищут более дешевую рабочую силу, низкие налоги и меньшие затраты на ведение бизнеса. Конечно, и сегодня есть те, кто думает об ответственности перед комьюнити, но их стало гораздо меньше.

Сами руководители политического класса Америки того времени, большинство из которых были рождены в XIX веке, в основной массе внушали избирателям доверие. Казалось, что они строят сильное общество, где благосостояние нации распределяется «достаточно равномерно, чтобы каждый имел возможность получить свою долю процветания Америки». Периодически некоторые группы граждан чувствовали себя обделенными, но были возможности организоваться и потребовать от властей большего – в целом система работала ладно. И даже мелькавшие на политическом горизонте призраки коммунизма и противостояния с Советским Союзом не сильно пугали рядовых граждан. Они верили, что руководство в Вашингтоне принимает грамотные решения и убережет страну от новой войны.

Однако у идиллии, которая сопровождает образ 1950-х, была и обратная сторона – она обнажилась в следующем десятилетии. Сегодня некоторые американские историки смотрят на те практики инжиниринга американской семьи, скорее, как на эксперимент, а не на выражение устойчивой традиции. Организация семейной жизни в 1950-х продвигала ценности, которые прежде были для американцев не совсем привычными: особенно идея того, что нужно вкладывать «душу и деньги» только в т. н. нуклеарную семью[352]. Вплоть до 1940-х друзья, работа, соседи, этническая принадлежность и другие социальные институты и организации были не менее важной – а для кого-то даже более важной – «экосистемой жизни». Послевоенная эпоха это изменила: рост пригородов и распространение автомобилей меняли не только облик городов, но и вели к упадку феномена «социальных клубов по принципу соседства» (neighborhood social clubs).

Целым комплексом проблем 1950-е были омрачены для женщин. Во многих штатах они не обладали всей полнотой гражданских прав: им не разрешалось входить в состав жюри присяжных или брать банковские займы на собственное имя. Социальный инжиниринг 1950-х ориентировал женщину на скорое замужество в том числе и по этой причине – жизнь без мужа представлялась гораздо более сложной. Но от замужних женщин требовалось полностью «вливать энергию» в семью. Популярная тогда настольная игра «Барби» – не путать с одноименной куклой[353] – настраивала девочек на принятие патриархата: «Он критикует твою прическу – отправляйся в салон красоты»; «Он позвонил, а ты еще не готова – пропускаешь ход». То, что тогда представлялось нормой женского поведения, сегодня бы назвали продуктом токсичной маскулинности.

С расширением возможностей образования, трудоустройства и потребительских привычек становилось сложнее поддерживать четкие гендерные роли «мужчина – добытчик, женщина – домохозяйка». Вот тут-то и пригождались ситкомы: эти шоу смотрели не для того, чтобы увидеть отражение собственной жизни, но, чтобы увидеть, как должны жить семьи. А еще чтобы подпитаться уверенностью в том, что ты и твоя семья двигаетесь «в правильном направлении»[354].

Сегодня некоторые либеральные социологи пишут, что стабильность 1950-х с ее пряниками в виде экономических возможностей была сконструирована, чтобы сбалансировать кнут расовой сегрегации и иных форм репрессий против женщин, небелых и прочих меньшинств, а граждане того периода были политически пассивны и ориентированы на консьюмеризм. Критики такого положения вещей иногда называют поколение 1950-х «тихушниками» (silent generation). В следующем десятилетии кому-то из этих «тихушников» стало неуютно от собственного благополучия: им казалось, будто уровень жизни представителя среднего класса требовал от них слепого принятия политического статуса-кво. Добровольно соглашаясь на хлеб и зрелища, они переставали чувствовать себя гражданами. Размякнув в материальных благах, эти граждане (и особенно их дети) начали задумываться о характере происходящих в стране политических процессов, собственном предназначении в жизни и ответственности за судьбы Америки. Пресыщенность стала немодной, она уступила место нарочитой аскезе и гражданскому неповиновению. Так на смену сытым 1950-м пришли протестные 1960-е. Американцы потребовали нового набора ценностей, и они их получили: расширение гражданских прав чернокожих, феминизм, отказ от «права собственности» мужа на жену, а родителей – на детей. В 1960-х бунтующие американцы отказывались, как они считали, от «расточительного материализма 1950-х» (wasteful materialism), но на смену ему пришел «я-центричный индивидуализм» (me-first individualism).

Ностальгирующие по 1950-м винят в последующем разгуле этого феномена поколение 1960-х. Те, в свою очередь, считают, что корни обоих явлений уходят как раз в 1950-е. Но конец эпохе 1950-х положила не смена ценностей, как можно подумать, глядя на то, что было в Америке потом, – ценности были производной от настроений граждан, когда стал рассыпаться послевоенный социальный договор между правительством, корпорациями и рабочими. Первое стало все меньше инвестировать в рабочие места и образование, вторые – меньше платить, третьи – меньше верить первым и вторым. Последующие попытки вернуть американцам ощущение величия, в том числе идея «Великого общества» президента Линдона Джонсона, реализуемая в середине 1960-х – начале 1970-х, желаемого эффекта не произвели. Напротив, кто-то до сих пор считает, что многие проблемы Америки коренятся как раз в подобных этой идеях и социальных программах по искоренению бедности и расовой сегрегации, которые породили иждивенцев, а не ответственных граждан. Как водится, дорога в ад оказалась вымощенной благими намерениями. В итоге новые экономические тенденции в 1970-х начали вступать в противоречие со всеми социальными ожиданиями, на которые семьи 1950-х ориентировали своих детей. Винить в этом сами ожидания 1950-х или реалии последующих лет – дело вкуса. Отсюда такой статистический разброс отношений к этому золотому веку.

Американцы ностальгируют о своей стране образца 1950-х по меньшей мере с начала 2000-х. Тоска по временам, когда все было «как надо», возникла из-за войн в Ираке и Афганистане и нарастающих системных проблем в экономике. Государственная политика, включая изменившиеся приоритеты в финансировании, программы занятости населения и субсидирование поддержки молодых семей и студентов, тоже заметно изменилась не в лучшую по сравнению с 1950-ми сторону[355].

Ностальгия современных консерваторов по «вчерашнему миру»[356] – это попытка не столько вернуться в прошлое через обновление экономики и перезагрузку системы ценностей, сколько отыскать в этом прошлом источник вдохновения для создания привлекательного будущего. Это их шанс на это будущее. Но внедрение новой модели устойчивого развития требует политических усилий и продолжительного времени, а американским политикам, живущим в логике избирательных циклов, этого времени никто не даст – результаты нужны уже сейчас. Поэтому параллельно с попыткой заложить основы долгосрочного развития Трамп и сотоварищи пытаются возродить саму моду на консерватизм, осуществить ребрендинг этого течения и его носителей. Показать, что «человек консервативный» сегодня – это не стереотипный реднек[357], а образованный, состоятельный, верующий в Бога гражданин с адекватным взглядом на жизнь. Этим объясняются частые появления на публике ключевых членов администрации с супругами и детьми, их посты в социальных сетях цитат из Библии, записи мотивационных рилсов с «базированными»[358] жизненными установками. Одним словом, сегодня новые правые Америки пытаются доказать согражданам и остальному миру, что консерватизм может быть еще и стильным. И судя по общественной реакции на все эти поступки, спрос на эту повестку внутри Америки и по всему миру есть. Людям просто нужно демонстрировать позитивный пример «сверху», изгнать нагнетаемое поп-культурой стеснение выглядеть немодным, потому что традиционные ценности – это не про моду, а про силу государства, устойчивость общества и подлинную, а не навязываемую индивидуальную свободу.

Профессор политологии из Университета Джорджа Вашингтона Сэмуэль Голдман обращается к другому культурному феномену – он называет его «национализмом Ральфа Лорена»[359]. Любимый модельер первых леди США – Лорен одевал Бетти Форд, Нэнси Рейган, Хиллари Клинтон, Мишель Обаму и Меланию Трамп[360] – одновременно считается создателем американского стиля в одежде – расслабленного, комфортного, при этом нарядного и недешевого. Такое сочетание важно: Лорен сумел создать бренд, который нравится элите, но одновременно представляет как будто аутентичный стиль глубинной Америки. Американская практичность перемешивается у него с яркими цветами, а пуританская аскетичность – со склонностью пускать пыль в глаза. Пожалуй, еще важнее то ощущение, которое он хочет создать, – «наряды для абсолютно счастливых и довольных жизнью людей». Девиз Лорена: «Я занимаюсь не тканями, я занимаюсь мечтами». Сохранение американской мечты через создание «великого американского стиля» – эта его миссия как модельера-предпринимателя резонирует с тем, о чем ностальгируют сами американцы. Кто-то назвал это жанром «оплакивания мира, который мы потеряли». Даже если все это – просто рекламные трюки маркетологов его компании, и «мир Ральфа Лорена» никогда не был реальным отражением Америки, он выражал некий ее нарисованный идеал – богатство, традиции и красоту. В последние лет десять, как выразился один культурный критик, этот идеал «потерялся среди людей в толстовках-худи и легинсах».

Рассуждая о возможности укрепить в сознании американцев феномен «национализма Ральфа Лорена», Голдман формулирует суть происходящего: «[Созданный Лореном] мир – это не моментальный снимок лучшего прошлого. Это подражание всему, чем он восхищается, разграбленное и собранное заново по заказу. Его детство и жизненный опыт помогли ему выбрать для своих коллекций элементы, которые он находил красивыми, и отбросить обременительные, иногда трагические истории, которые их породили. Вместо ностальгии и всяческих ограничений определяющими чертами Америки Ральфа Лорена являются оптимизм и свобода… [Но] Как бы прекрасна она [воссозданная Лореном Америка] ни была, мы не можем ее вернуть, просто надев старое твидовое пальто»[361].

У «национализма Ральфа Лорена» есть и обратная сторона: излишнее «опоп-культуривание» этого движения может все свести к внешним атрибутам, форме, выхолостив содержание. Но в среде консервативных американцев действительно есть спрос на возрождение величия через прокачку граждан оптимизмом и возвращение им свободы – две вещи, которых, как им кажется, демократы народ лишили. Но оптимизм – это ощущение, требующее постоянной поддержки, а свобода – это состояние, требующее постоянной защиты и гарантий. Если этого не происходит, вместо золотого века Америка продолжает жить в иллюзии века «позолоченного»[362].

Сегодняшние попытки реконструировать уют прошлого для величия будущего происходят в отсутствие ключевых условий, при которых такой уют создавался три четверти века назад. Крепкая семья, хорошее образование, грамотный язык, тонкий вкус к вещам – безусловно, то, к чему американцы (и не только они) хотели бы и имеют моральное право стремиться. Достаточно ли индивидуального или даже группового стремления для воссоздания ушедшей эпохи, когда сегодня вся система функционирует иначе, чем тогда? Или нужно смириться с тем, что тот период был исторической аномалией, не воспроизводимой в нынешних условиях, и постараться вернуть не привлекательную стилистику того периода, а главное – условия развития государства и общества. Впрочем, сам Лорен считал иначе: «Сначала вы покупаете одежду, а потом создаете жизнь, в которую она вписывается». Если так, возможно, в этом и есть замысел воссоздания вокруг себя эстетики золотого века: она сама по себе должна стимулировать к работе над системными переменами по возвращению себе потерянного рая 1950-х.

Президент Джимми Картер представляет журналистам солнечные панели на крыше Белого Дома. 20 июня, 1970 г.

Источник: Bill Fitz-Patrick/Jimmy Carter Presidential Library and Museum/NARA

Руководители и владельцы крупных технокорпораций на инаугурации президента Дональда Трампа 20 января 2025 года.

Источник: Julia Demaree Nikhinson/Pool via AP

Коммерческая реклама стиральных машин George Dee Magic Washer с антикитайским политическим подтекстом (1886).

Подпись под плакатом гласит: «Китайцы должны убраться. Теперь, когда есть такая ЧУДЕСНАЯ СТИРАЛЬНАЯ МАШИНА, они здесь не нужны…».

Источник: Wikimedia

Питер Тиль и Тим Кук (Главный исполнительный директор компании Apple) на встрече с Дональдом Трампом через три недели после его первой победы на президентских выборах. 14 декабря 2016 год.

Источник: Getty Images

Эпизод фильма «Таксист» (1976).

Фото 1950-х гг., изображающее «образцовую» американскую семью.

Источник: Shutterstock

Яппи.

Источник: Piesman M., Hartley M., Johnson L.S. The Yuppie Handbook: The State-of-the Art Manual for Young Urban Professionals Paperback. Long Shadow Books, 1984.

Дональд Трамп и Джей Ди Вэнс.

Источник: Shutterstock

Рис. 5. Количество граждан Китая, обучающихся в США, по учебным годам

Источник: OpenDoorsData.org