Особо серьёзного отношения к себе я и не ждала. Но и чтобы меня чуть ли не ежедневно отговаривали, тоже! Когда я поступила в балетную Академию, то не ожидала, что меня будет поддерживать весь мир. Но родители могли бы, ведь для меня их мнение было самым важным. Вот у одноклассницы Лизы Савушкиной, родители – главные помощники, друзья, фанаты… Они даже продали красивый частный дом в Московской области и перебрались в Петербург, где купили квартиру в десяти минутах от нашей Академии, чтобы Лиза шла к мечте. Хотя чего ей в Москве не училось, этой принцессе, не знаю.

А я еду на автобусе, потом полчаса на метро, потом снова на автобусе… Ну и ладно, движение – жизнь. Мне даже полезно ходить чуть больше, чем той же Лизе. Наверное, поэтому родители не особенно меня и поддерживали. Всё ждали, когда перерасту и увлекусь, например, химией. А я всем докажу – им, преподавателям, себе самой! – и лишние четыре кило триста граммов сброшу. Хотя дело-то не в весе, я от природы какая-то рослая, крепкая… Мне бы, наверное, в плавание. Но я выбрала балет.

Собираю сумку:

– трико,

– гетры,

– купальник,

– кофта для разогрева…

Из кухни запахло кашей. Хоть бы не на молоке! Мама уверена, что мне нужен кальций, я же – растущий организм. Только вот мне от молока растётся вширь.

«Глупости! – отмахивалась мама всякий раз, когда я вступала с ней в схватку. – Тебе нужно и молоко, и творог кушать, и сметанку…»

«Да не нужно мне кушать сметанку, мама! Мне нужно четыре килограмма как-то сбросить, понимаешь ты это или нет? Пожалуйста, не добавляй мне в кашу молока».

«Что это за спорт такой, что ребёнку молока нельзя выпить?!»

Балет – не спорт, а искусство. А оно, как и красота, требует жертв. И если я смогу легко парить над сценой, не стесняясь своего веса и не боясь, что меня однажды ни одному парню над головой будет не поднять, то в гробу я видала это молоко в белых тапках!

– Кать, ну хоть кусочек сыра-то тебе съесть можно? – спросил папа и придвинул ко мне тарелку с сыром, нарезанным на ломтики.

– Кусочек можно, – я выбрала самый тонкий, едва ли ни прозрачный. – Я что, первый год балетом занимаюсь? Вы разве не знаете, что мне можно, а что нельзя?

– Ты не кипятись. Мы с мамой рады, что ты занимаешься любимым делом, но понимаешь, котёнок, нужно учиться оценивать ситуацию правильно, – сказал папа, хмурясь и глядя в чашку с кофе. – Ведь ты выбрала очень серьёзный вид танцев, и все эти годы он требует от тебя каких-то сумасшедших нагрузок и постоянных жертв! Мы с мамой не думаем, что это правильно.

Папа поджал губы и покосился на маму. Та одобряюще кивнула.

– Пап, а вот, когда ты после армии выбрал стать инженером, но слово «математика» без ошибок написать не мог, ты, чтобы таки добиться цели и поступить в технический вуз, разве не жертвовал своим временем, сном, развлечениями?

– Ну… Не так, как ты. Мне хотя бы молоко пить не запрещали.

– Да что вы с этим молоком ко мне привязались! – вспылила я, вскакивая с места. – Давайте представим, что у меня непереносимость лактозы. Кстати, в кунжуте кальция в разы больше, чем в молоке!

– Дело-то не в молоке, Кать, – подхватила мама и помахала рукой, чтобы я снова села за стол. – А в том, что ты с ранних лет заставляешь себя добиваться цели через силу, через «не могу».

Мама моя – творческая натура. Она уверена, что всё в жизни должно быть плавно, спокойно и в удовольствие. У неё своя кро-о-ошечная гончарная мастерская, в которой она лепит тарелки, вазы, чашки, какие-то таблички для горшков с растениями… Иногда проводит мастер-классы. Маленькая, я постоянно приходила в мастерскую с мамой и перепачканными в глине руками лепила какие-то фигурки и мисочки для кукольного домика. Потом мы их разрисовывали, обжигали… Но мне больше не три года. Мне тринадцать!

– Не всем удаётся идти к цели легко и без усилий Я вот, к примеру, изнурительно работаю над собой, и мне это нравится, – сказала я и отпила чая.

– Ну если нравится… – пожал плечами папа.

В автобусе тесно, как в театральном буфете во время антракта. Того и гляди ноги оттопчут. Надо было бы заставить себя думать о чём-то полезном: например, о том, как выполнить арабеск, которая давалась мне весьма посредственно. Но я всё никак не могла перестать думать о словах родителей. Вот умеют же они завести с самого утра! Думают, мне в Академии стресса не хватает? Там все эти точёные Лизы только и ждут момента, чтобы укусить побольнее. И хотя преподаватель по хореографии, Капитолина Семёновна, за дисциплиной следила не хуже Цербера, что охранял выход из Аидова царства, косые взгляды я ловила на себе ежедневно. Да и ладно, пусть косятся. Окосеют и больше не смогут пируэты крутить.

Я не злорадная, просто надоело до чёртиков ежедневно доказывать всему свету, что я тоже имею право на мечту. Тем более перевес у меня не в сорок килограммов, а всего в четыре. Всего?! В целых четыре тяжеленных килограмма! Боже мой, помоги мне сбросить их, иначе меня отчислят ещё до экзаменов! Я ведь уже почти ничего, кроме воздуха, не ем! В голову пришла безумная идея. Читала где-то, что можно удалить ребра с десятого по двенадцатое для стройности талии. А ведь, если будет меньше костей, вес тоже уменьшится! Достала телефон и вбила в поисковик «вес человеческого ребра». Информации не много. Какой-то пользователь написал, что одно ребро весит всего пятнадцать – двадцать граммов. Если это правда, то несколько рёбер меня не спасут. Да и что за бред лезет мне в голову! Какие ещё рёбра!

Протиснулась в двери автобуса, перешла дорогу и прогулялась минут пять по липовой аллее. Люблю апрель! А в этом году ещё и весна такая ранняя. И вот на улице только десятое число, а уже сухо, тепло, чисто, почки на деревьях вот-вот лопнут, и хочется улыбаться. Спасибо эволюции за зеркальные нейроны в моей голове! Они тут же уловили позицию лицевых мышц и послали сигнал «У нас всё отлично!».

Кивнула продавщице булочек и газировки, и она улыбнулась мне в ответ. Когда на полпути к мечте находится такой соблазн, как тележка со свежими пышками-плюшками, в воздухе пахнет жареным орехом, нугой и ванилью, а разноцветные стеклянные бутылочки по триста тридцать миллилитров на прилавке переливаются в солнечном свете, как гирлянда на ёлке, пройти мимо очень трудно. Идёшь и невольно читаешь этикетки:

– Байкал, тархун, барбарис, дюшес, буратино, крем-сода…

Но за годы непростых регулярных тренировок я научилась относиться к запрещённым продуктам так же, как к чужому парню, – тоже хотелось бы, но нельзя. Не моё. Значит, проходим мимо.

Про парня, кстати, даже и не спрашивайте. У меня его нет и не было никогда. Наверное, это и к лучшему, ведь времени свободного всё равно ни на прогулки, ни на свидания толком нет. Единственные парни, с которыми я общаюсь, это одноклассники. Но тут я пролетаю мимо. С моими лишними четырьмя триста я на фоне других балерин – бегемот в балетной пачке. Ну и какому парню это надо?..

Академия находилась в конце липовой аллеи. Идёшь, идёшь и упираешься лбом в здание цвета крем-брюле. Я вздохнула и потянула на себя дверь – тяжёлую, как и мой выбор стать вопреки всему настоящей балериной.

Капитолина Семёновна, которую ученики из года в год шёпотом называли то Капитошкой, то бабой Капой, никому спуску не давала. И, хотя говорили, будто Лизу Савушкину она сама из Москвы к себе в класс позвала, даже с ней Капитошка обращалась очень строго.

– Почему в классе пахнет ванилью? – раздался вдруг голос Капитолины Семёновны и эхом срикошетил о стены танцевального зала. – От кого? А?!

Мы молча переглянулись, пожали плечами и замотали головами. Но преподавателя классического танца это не убедило, и она пошла по станкам, щурясь и принюхиваясь к каждой из нас.

– Узнаю, кто из вас булки жр-рёт, выгоню к чер-ртям собачьим! – воскликнула она грассируя, и задержала взгляд на мне: – Некотор-рым тут вообще бы есть пер-рестать, на пользу б пошло.

Я исступлённо глядела перед собой. Смотреть в глаза учителю, если тот не обратился к тебе лично, – страшная дерзость. За такое и с урока выгнать могли. Вообще-то, не имели права, но Капитолина Семёновна сама себе указ.

– Ну ладно, начнём! – скомандовала она, хлопнула в ладоши и кивнула концертмейстеру: – Р-разминка!

Мы облегчённо выдохнули и заняли исходные позиции у станка[1]. Раздалась музыка, и мы встрепенулись.

Если вы полагаете, что балет – это что-то про нежность, цветочную воздушность капроновых юбочек и девочек грациозных, как лебеди, позвольте развенчать вашу наивность. Балерины тренируются так же тяжело, как фигуристы, гимнасты, атлеты и бог знает кто ещё. Каждое движение, взмах руки, положение пальцев выверено до миллиметров. Дисциплина покруче, чем в армии. Я знаю, о чём говорю, у меня папа служил. Даже он бы присел, когда Капитолина Семёновна на весь зал кричала: «Сели!»

Грациозность и лёгкость – не что иное как обман зрения. Зрителю кажется, будто балерина разве что не взлетает – такая она невесомая и прыгучая. На самом же деле это результат долгих изнуряющих тренировок, умение пользоваться мышцами тела так, чтобы каждое движение казалось неземным. И если после полуторачасовой тренировки классического балета ты не промок до трусов, значит, и не тренировался вовсе.

– Смотреть на меня! – то ли говорила, то ли кричала Капитолина Семёновна. – На меня смотреть! Зачем вам глаза? Или вы, может, сами всё знаете? Тогда чего сюда пришли?

И мы, как одна, застыли взглядом на Капитошке. Она, как обычно собрав поседевшие волосы в тугой пучок, размахивала рукой в такт музыке, кивала и прохаживалась по залу, раздавая замечания:

– Не стучи по пятке! Анлер-р! По пятке не стучи! Плохая у тебя стопа, Юля. Что же мне с тобой делать?

И Юля приземляла туго охваченную лентами ногу осторожнее, рисуя мыском никому не видимые окружности.

– Р-ронд де жамб! – рычала Капитолина Семёновна. – Анлер-р! Тяните ноги!

Ей повезло с картавостью, благодаря которой все балетные термины на французском получались у неё особенно атмосферно.

– Считать умеете? Так считайте! И р-раз, и два, и три и четыре! – И рука бабы Капы взлетала и падала. – Что у вас по общеобразовательным предметам? Двойки? Нет? Так если ж вы считать не умеете!

…У меня, между прочим, по всем предметам «отлично».

Спустя полчаса Капитолина Семёновна скомандовала «По местам!», и мы разошлись по залу.

– Это адажио, Катя! Куда ты гонишь? – А это уже ко мне обратились. – Спокойнее, спокойнее, Катюша.

О, меня Катюшей назвали! Сегодня снег пойдёт.

– Настя, тебе колени зачем, чтобы их тут повсюду выпячивать?! Сорок пять градусов! Не надо их на девяносто! Вот же медведица, ей-богу! Села! Сядь! А теперь подтянись!

Капитолина Семёновна театрально приложила ладонь ко лбу, а Настька закусила губу.

– Стоп, стоп, стоп! – замахала руками баба Капа. – Мне непонятно, почему вы делаете так, будто вас только сегодня в школу приняли.

В зал заглянули малявки с первого года обучения – в гимнастических купальниках и балетках.

– Брысь отсюда! – рявкнула Капитолина Семёновна. – До вас я тоже доберусь.

«Бегите!» – подумала я и улыбнулась.

– Лебедева, Катя! Тебе что-то слишком весело. Наверное, потому, что деми плие у тебя безобразное! А ну-ка, выходи на центр и покажи, как лишние четыре килограмма не дают тебе присесть с ровной спиной.

Мне словно пощёчину дали. Я сделала шаг вперёд и ещё один, ощущая на себе взгляды девочек и одновременно боль в каждой клеточке тела. Я приступила к выполнению элемента, стараясь не смотреть на Капитолину Семёновну, чтобы не расплакаться. Хоть она не стеснялась в выражениях, получить такой удар под дых за едва заметную улыбку оказалось для меня слишком обидно. Тем более что деми плие у меня отличное!

– М-да… Это, дорогая моя, что угодно, только не плие. Гусыня! А будешь реветь, выгоню с урока, поняла? – прошипела она.

Я кивнула, краем глаза считая солнечные лучи, что чертили на паркете белые полоски. Вдох-выдох, раз полоска, два, три… Апрельский вечер уже светлый. То ли дело январский. Вдох-выдох. Спокойно! Поплачу дома.

– Работать надо. Вы выбрали элитарное искусство. В театр служить придёте, с вами, думаете, нянькаться станут? Нет! Вышвырнут и забудут как звали. Встань на место, – бросила мне Капитолина Семёновна.

Я пулей метнулась на свою позицию между Юлькой и Лизой.

– Держим спины! И-и-и… – Капитолина Семёновна взмахнула рукой и кивнула концертмейстеру: – Начали! И р-раз, и два, и три, и четыре! И р-раз, и два…

Нет ничего приятнее, чем вытащить уставшие стопы из пуантов и размять покрасневшие от напряжения пальцы. А потом надеть спортивные брюки, уютную мягкую водолазку и разношенные кроссовки. Даже не знаю, что мне нравится больше – тренировки, где чувствуешь, как напрягается каждая мышца тела, или эти волшебные двадцать минут в раздевалке, когда ощущаешь такое расслабление, что готов заснуть.

– Не спим! – раздалось вдруг в опасной близости от моего правого уха.

Капитолина Семёновна хлопала в ладоши, будто мы грачи на вишнёвом дереве.

– Чего расселись? Переоделись и кыш отсюда! И не дай вам бог остановиться у той палатки с газировкой! Головы поотворачиваю, если узнаю, что там отовариваетесь!

Со всего курса только нас пятеро не жили в интернате при Академии. Лиза Савушкина ходила домой с Юлей. У них было много общего: жили в соседних кварталах, отмечали дни рождения в мае и задавались так, что смотреть на это было противно.

А я шла с Настей и Аней. Они – миниатюрные, как фарфоровые балеринки из какой-нибудь старинной шкатулки. И я – на голову выше их, гренадёр несчастный. Каждый раз мы демонстративно игнорировали тележку с булочками и лимонадом, где добрая продавщица поливала сахарным сиропом плюшки с корицей. Но что-то внутри меня шептало, что однажды я сломаюсь и слопаю всю эту телегу вместе с продавщицей.

У автобусной остановки Аню каждый день встречала мама с младшим братом, они уезжали в противоположную сторону. Мы с Настей ехали из центра до метро. А дальше наши пути расходились. Она шла несколько минут до клиники, где её отец работал психотерапевтом. Потом они вместе возвращались домой на огромном белом лексусе.

– Ну пока, – Настя приобняла меня за плечи.

– До завтра! – Я чмокнула её в щёку, достала из кармана наушники и спустилась в метро.

Сегодня меня прилюдно опозорили. Подумаешь какое дело! Не впервой же. Да Капитолина Семёновна ежедневно кого-нибудь грязью поливала. Она – человек настроения. То «девочки мои прекрасные», то «дылды безмозглые», «гусыни» и «медведицы косолапые». Всем доставалось. Даже Юльке. Только вот мне в последнее время будто бы чаще остальных. И, стоя между Юлькой и Лизой, я до конца занятия ощущала на себе их взгляды.

– Катя, ужинать! – позвала мама, и мой желудок радостно отозвался на клич.

– Спасибо, я не голодна, – соврала я.

Вдох-выдох. Ну что страшного – не поужинать? У меня прабабушка блокадница. Я хорошо помню, как она, уже совсем старенькая, хлебные крошки со стола пальцем собирала и на язык. «Вот и поели, – говорила. – В блокаду люди, бывало, и того не видели».

Нет, Катя, никакого тебе ужина, раз уж ты – пончик. Я подошла к шкафу и принялась разглядывать себя в зеркало, которое папа сам вмонтировал в дверь, когда я начала заниматься балетом.

Вот она я, снизу доверху несуразная. И вроде бы не толстая. Наоборот, костлявая. А будто бы всё во мне какое-то чересчур большое. Волосы, руки, ноги – длиннющие, стопы великанские, рост – каланча пожарная! И хотя в балете такое, наоборот, очень ценится, я словно бы не знала, как этим всем пользоваться. Глаза огромные, как у рыбы, даже нос, кажется, длиннее, чем нужно.

«Кому нужно? Носу?» – раздалось в моей голове. Это голос разума. Он иногда пытался раскидать мои загоны, но сегодня ему это сделать не удалось. Посмотрела на себя, и всё во мне закричало: «Не такая! Не подходишь! Пошла прочь!» И эти четыре проклятые килограмма будто повсюду, по всему телу расползлись. Вспомнила слова Капитолины Семёновны:

«Толстеть нельзя, девочки! Жир ведь не в одном месте собирается. Он распределяется по всему организму. И в ногах, и на спине, и даже в мочках ушей».

Выходит, у меня и мочки ушей толще, чем надо!

– Да сколько можно тебя звать? – Дверь открыла мама в фартуке. – Перед зеркалом всё крутишься? Пойдём, надо поесть.

– Мам, как ты не понимаешь, нельзя мне.

Мама вздохнула, вошла в комнату и присела на край кровати.

– Что, совсем-совсем нельзя? – Она нахмурилась.

Я отрицательно покачала головой, глядя на помпоны, пришитые к её тапочкам.

– Кать, ну ты пойми, нельзя в твоём возрасте голодать. Желудок испортишь. С балетом, может, получится, а может, и нет, как знать. Жизнь долгая… А с гастритом намучаешься ещё, по врачам бегать будешь, таблетки глотать… Ты вон на отца посмотри.

– У него гастрит?

Как так вышло, что я впервые об этом услышала?! Совсем ничего, кроме себя и балетного станка, не замечаю.

– Угу, и очень нехороший. В молодости себе желудок посадил и всю жизнь вон мыкается.

Я теперь тоже вздохнула и присела рядом с мамой.

– Кефиру-то тебе хоть можно выпить с ложкой гречки?

– Мам…

– Без соли, без масла, без вообще чего-нибудь. Идём, голодать не разрешаю, – поставила в разговоре точку мама и встала с места.

Папа сидел за столом и наворачивал гречневую кашу с мясной подливкой, периодически отвлекаясь на сканворд.

– Ты чего это, пап? – Я кивнула на газету рядом с тарелкой и приобняла его.

– А, Катюха, привет! Это я решил себя от телефона отучить, – объяснил он, чмокнув меня в плечо. – А то, чуть что, сразу за телефон хватаюсь. Уже как зависимый, вообще без него не могу. Ну куда это годиться, а!

Папа у меня презабавный. То по выходным отучал себя от телевизора, пытался на турник ходить. То после работы отучался на автобусе ездить. Кто-то ему сказал, что в его возрасте надо больше ходить. Так-то оно так. Но он сразу три автобусные остановки прошёл под дождём, вымок до нитки, простудился и махнул на это рукой. От соли, тоже было дело, отучал себя. Ел всё несолёное. Теперь вот от телефона…

– «Жижа ухи», – сказал он и с надеждой посмотрел на нас с мамой.

– Понятия не имею, – пожала мама плечами.

– Эх… Придётся в ответы лезть. Не люблю я так угадывать, но что делать…

Мама налила мне нежирного кефира и положила ложечку гречневой каши в креманку.

– Это что ж за еда такая? – Папа забыл о сканворде и упёрся взглядом в мой ужин.

– Так, Паша, не начинай. Катя сама всё знает, ей сейчас нельзя по-другому, – замахала руками мама. Да мне даже этого нельзя, когда ж они уже поймут?!

– Свет, а я и не начинаю. Я вообще молчу, – папа поджал губы.

Родители напряжённо переглянулись, и мама покачала головой. А я принялась жевать пресную гречку.

– Юшка! – воскликнул папа. – Ну и словечко, представляете?

– Какая юшка?

– Ну «жижа ухи», юшка.

Вот же папа счастливый человек. Ест что хочет, делает что нравится. Надоел телефон, убрал вон его и звук выключил. Захотел есть – ешь себе хоть гречку с подливкой, хоть юшку. А мне, может, вообще всё это надоело! Голодной до обмороков ходить, ноги себе отдавливать, по полтора часа в полуприседе стоять…

«Тогда брось, тебя ж никто силой не тащит», – робко прошептал кто-то в моей голове, и я испугалась.

– «Дон…» – прочитал папа.

– Река, – отозвалась мама и села рядом с ним.

– Неа, «Кихот». «Дон Кихот» подходит, – и папа записал слово в клетки по горизонтали.

Вот бы они поняли, как мне важно сбросить вес! Мама перестала бы готовить эти подливки, печь пироги под названием «постные, вообще без всего, Катюша!», которые мне НЕЛЬ-ЗЯ. А папа не приносил бы с работы коробки зефира своим «дорогим девочкам» и не приглашал бы меня в кино с попкорном.

«Бестолковая ты! Родители у тебя замечательные», – опять сказал кто-то в моей голове.

– «Цитадель клерков – офис», – бормотал себе под нос папа, пока мама ела пустую кашу.

Мне стало стыдно. Маме-то худеть не надо! Она у нас и так тоненькая, как Барби. Но разве могла бы она сесть напротив меня, полив гречку мясной подливкой!

– Вот, Катюх, это по твоей части. «В театре…»? – сказал папа и посмотрел на меня.

– Тихо. Красиво. Что ещё… Сидят, смотрят, молчат…

Папа покрутил слова так и эдак:

– Нет, другое что-то. «Молчат» по буквам подошло, но вместо «м» уже «с» стоит. Там египетский священный бык на пересечении. Апис.

Я задумалась. Что ещё делают в театре? Стоят в очереди – в кассы, в туалеты, в буфет… Танцуют, пытаются попасть хоть на крошечную роль, особенно, если театр именитый. Фотографируются, служат… Точно! Служат! Капитолина Семёновна нам по сто раз на дню говорила, что мы не сможем служить в театре, если не будем выкладываться на тренировках. «В театре не работают – ему служат! Как Родине, осознаёте вы это или нет?!»

– Служат. В театре. – сказала я вслух.

– Во-о-от, это подошло! Хотя никогда не понимал, почему в театре служат. Вот в армии – это да. Там тебе и дисциплина, и лишения, и подготовка. А здесь…

– Ты на Катькину тарелку посмотри, – сказала мама и хихикнула с таким лицом, будто вот-вот расплачется. – Тебе такие лишения и не снились.

– Это верно, в армии хоть кормили нормально, – сказал папа и тоже засмеялся в кулак. – А это что за еда! Как будто у воробьёв отняла.

И мы все расхохотались. До слёз, до боли в моём пустом животе.

А после ужина мне вдруг позвонила Марина Александровна, завуч старшей школы, в которой я училась бы и дальше, если бы не поступила в балетную Академию. В той школе остались мои бывшие одноклассники и даже лучшая подруга, видеться с которой получалось только по выходным.

Хорошо зная, зачем звонит Марина Александровна, я не спешила отвечать. Но, если не возьму трубку я, она будет дозваниваться маме, это уж точно.

– Алло, – говорю нарочно сонным голосом.

Можно подумать это могло бы остановить Марину Александровну!

– Катюша, здравствуй! Ну как ты поживаешь?

Вкратце рассказываю, что сильно устаю в академии, мало сплю и много занимаюсь общеобразовательными предметами… Завуч в ответ мычит, участливо, но неопределённо. Всё ясно. Сейчас начнёт просить выступить на какой-нибудь линейке или ещё чего доброго на выпускном.

– Катюша, я к тебе вот с какой просьбой. Нужно выступить на выпускном для девятых и одиннадцатых классов. Номер уже одобрили.

Вот вам, пожалуйста!

– Ты только не отказывайся!

– Марина Александровна, я же зимой выступала… – Хватит мне того, что на Новый год я была Снегурочкой для малявок из начальной школы. И в прошлом году, и в позапрошлом… – Может, теперь кто-нибудь другой?

– А кто, Кать? Балетом-то только ты занимаешься. Во-первых, это празднично и роскошно. А во-вторых, нам нужно показывать подрастающим девочкам, как это красиво – быть утончённой и нежной, как ты. Посмотри вон в каком виде они ходят! – И я представила себе, как Марина Александровна помотала головой в поисках тех самых девчонок. – В каких-то балахонах, выражаются, губы мажут… Это же ужас как неженственно, понимаешь?

– Понимаю, – кивнула я. – Но балет-то здесь как поможет?

– Положительный пример, Катюша.

– А может, бальные танцы? У нас же есть бальники, э-э-э… то есть танцевальная пара в каком-то девятом…

– Да-да, они тоже будут! Мы решили собраться в субботу, часа в два дня, чтобы тебе не бежать на неделе после занятий.

Да? Спасибо! Как любезно, что мне не придётся бежать после занятий и стучать в закрытую дверь школы, – ведь я иногда до девяти вечера в академии. Даже по субботам! Сама не знала, почему так злилась на Марину Александровну. Или не на неё вовсе?

– Марина Александровна, по субботам я тоже учусь. Допоздна. Иногда даже по воскресеньям дополнительные репетиции бывают…

– Ой, Катюша! Что же делать?

Отстать от меня со своим выпускным, как вариант.

– Хорошо, золотко, давай в воскресенье. В двенадцать тебе удобно? Как раз поспишь, отдохнёшь… Возьми, пожалуйста, пуанточки, хорошо?

Пуанточки… Серьёзно?! Она что, думает, это – волшебные туфли? Стукнул пяткой о пятку и взлетел?

– Ну так договорились, Катюш?

Я вздохнула, кивнула и пробормотала что-то невнятное. Не умею отказывать. Буду демонстрировать девочкам пример женственности. Я ведь и дома хожу в балетном трико, и в магазин! Или как уважаемая Марина Александровна себе это представляет?

На самом деле я понимала девчонок. Когда ты растёшь и меняешься внешне, не так уж и приятно ловить на себе любопытные взгляды. Хочется спрятаться в каком-нибудь бесформенном мешке вроде худи, пошире и побезобразнее. И балерины – не исключение. Одно дело в танцевальном классе стоять полуголой и в обтяжку. Мы там с детства все такие, и девчонки, и парни… И совсем другое – так распахиваться при чужих людях. Зачем это, чтобы они туда-сюда взглядами ездили!?

С утра настроение было ужасным. Ни душ, ни цельнозерновой тост с яйцом и авокадо, ни даже чашечка кофе, которую я выпила тайком от родителей, не добавили бодрости. Всю ночь мне снилось, как я стучала в закрытую дверь школы, за стенами которой весь наш балетный класс скакал на сцене на радость Марине Александровне.

На занятиях я, как смартфон с разряженной батарейкой, туго соображала и уже предвкушала полный разнос от бабы Капы. Но то ли мне удалось взять себя в руки, то ли Капитошка была поглощена своими мыслями сильнее обычного, но все мы танцевали…

– Прекрасно!

По дороге домой позвонила Мару, лучшей подруге из общеобразовательной школы. Она ответила сразу, будто ждала моего звонка сильнее всего на свете.

– Мариинский театр? Слушаю вас!

– Да брось, – прыснула я. – Тут до театра ещё как до луны.

– Ну рассказывай, как дела.

– Блестяще. Марина Александровна звонила, опять пристала со своим «выступи, выступи», – насупилась я. – В воскресенье репетиция.

– И ты, конечно, согласилась?

– Можно подумать, у меня был выбор. Она – завуч.

– Тебе-то какая разница! Ты ж больше здесь не учишься.

– Ну, кто знает, как жизнь сложится…

– В смысле?

– Неважно… Давай в воскресенье встретимся пораньше? Не хочу одна туда тащиться. Ты же придёшь?

– Приду, куда ж я денусь?

– Ой, автобус! Мне пора, пока!

Воскресенье. Единственный день, когда можно было бы перевести дух, сделать уроки, погулять… Но я выбрала репетировать для выпускного и теперь расплачивалась за свой выбор.

До школы оставалось пройти несколько минут. Я остановилась у закрытого киоска и в ожидании подруги принялась рассматривать газеты и журналы за стеклом. Вот не лень же ей было тащиться в школу в воскресенье, чтобы повидаться со мной! А ведь она могла выбрать остаться дома. Я тоже могла бы отказать Марине Александровне и сделать выбор в свою пользу. Но почему-то не отказала. Хотя, как считала моя мама, мы и сами не знаем, что и когда случается на счастье. Словно в такт моим мыслям, на глаза попался журнал с надписью: «Большой выигрыш!»

– Ты чего зависла? – крикнул знакомый голос, и я обернулась.

Мару шла мне навстречу, и я вдруг впервые обратила внимание на безразмерную толстовку, висящую на ней, как крестьянская рубаха, и не оставляющую парням ни единой возможности для полёта фантазии.

– Зависла? Да просто стою, думаю. Привет!

– Привет! Соскучилась!

Мы обнялись и просияли. А по дороге до школы разговорились. Она рассказывала про оценки. Я ныла из-за репетиции к выпускному и моего неумения отказывать.

– Ты, Катька, счастья своего не понимаешь. Всего-то и нужно, что показать, какая ты красивая и грациозная, покрутиться, помахать ножкой… – Подруга вытянула стопу в кроссовке и потрясла ею так, словно внутри мешался камешек. – Да танцевать в балете – мечта каждой девчонки!

– Так-таки и каждой! – фыркнула я.

– Ну может, и нет, но каждой второй – точно. И пока ты будешь на сцене волчком кружиться, мы, простые смертные, будем сидеть в зале и мечтать о такой же талии, как твоя, и о наряде, кстати, тоже.

– Да брось! Уж ты-то знаешь, каково это!

– Откуда мне знать? – Подруга заглянула мне в глаза.

– Я же тебе постоянно жалуюсь на Капитошку! И ноги мои ты видела, и мой рацион…

– Услышать и испытать – не одно и то же, – пожала плечами Мару, и мы вошли в школу, на стенах которой красовались портреты поэтов и писателей, учёных, первооткрывателей, триколор и текст гимна России.

– Слушай, а почему ты носишь такие огромные вещи? Ты же стройная.

– При чём здесь это?

Я пожала плечами.

– И ты вон какая стройная, даже худая, а тоже носишь размахайки.

– Мои, как ты выразилась, размахайки всего на один-два размера больше меня. А в твои можно ещё троих человек запихнуть.

Мару задумалась, покосилась на свою плотную, как густой туман в серый день, толстовку, и прошептала:

– Не выношу, когда меня разглядывают! А так ничего не заметно.

В актовый зал народу натолкалось, как на партийном собрании. Я в фильмах такие видела. Там люди сидели, стояли, вскидывали руки вверх и выкрикивали что-то, внося предложения. Здесь происходило то же самое. Завуч, завидев меня, уже торопилась навстречу, распахнув руки для объятия:

– Как ты выросла с зимы! Красавица, ну просто красавица!

Я смутилась. Красавица, как же. Знали бы вы про мой нехилый перевес…

– Они что, все в концерте участвуют? – спросила я Марину Александровну.

– Конечно! Мы планируем такое действо, что по всему району потом будут о нас рассказывать! – ответила завуч и замахала руками на галдящих собравшихся. – Тихо, ребята, тихо! Уберите телефоны, обеспечьте мне, пожалуйста, тишину и… поприветствуем Катю Лебедеву. Она будет выступать во второй части концерта с балетным номером.

Добрые три десятка голов обернулись на меня с интересом. Кого-то я видела впервые, других же легко узнала. Бальники из девятого «Б», Аня и Саша. Курносая рыжеволосая девчонка из восьмого – школьная певица, ребята из редколлегии…

– О, Катюха, привет!

– А-а, это ты! Здорово!

– Катя, рада тебя видеть!..

Я кивала, улыбалась и понимала, что мне предстояло выйти на сцену перед этими ребятами. И вместе со мной выйдут и четыре лишних килограмма.

– Марина Александровна, мне бы переодеться где-нибудь и разогреться…

– Да-да-да, Катюша, разумеется! Вон там, – завуч махнула рукой за сцену.

Я помахала Мару, со знанием дела поднялась по ступенькам и скрылась за занавесом. Не в первый же раз, в конце-то концов. За сценой находились две небольшие комнатки, в которых можно было подготовиться к репетиции или выступлению. В одну из них ушёл семиклассник со стихами собственного сочинения. А в другой – я ещё из коридора услышала – под звуки бензопилы завывало пианино. Всё ясно. Это репетировал школьный скрипично-фортепианный дуэт. Сава и Сева, братья-близнецы из шестого класса.

– Тук-тук, можно? – Я приоткрыла дверь и просунула голову внутрь: – Парни, мне б переодеться. Можете освободить жилплощадь?

– Легко! – ответил пианист, раздражённо опустив крышку на клавиатуру. – На этом допотопном инструменте всё равно нормально играть не получается.

– А, по-моему, было неплохо, – улыбнулась я.

– Спасибо, – буркнул мальчишка, не принимая мой комплимент всерьёз, и махнул брату: – Пошли, Сев!

А, значит, пианист – это Сава. И пришло же их родителям в голову дать близнецам такие имена! Назвали бы просто Сава «один» и Сава «два», тем более что и внешне мальчишки были совершенно одинаковые.

Ребята закрыли за собой дверь, а я всё медлила и смотрела на спортивную сумку так, будто внутри лежали змеи. Ну не хотелось мне вертеться перед всей школой!

– Твоя беда в том, что ты не тщеславна, – сказала мне как-то баба Капа. – Ты любишь танец, но не любишь сцену. Как, я тебя спрашиваю, ты собираешься служить театру, если сцена для тебя – страдание?

И правда, как?

Переоделась, заклеила пальцы, натянула на них силиконовые вкладыши. Утеплилась – повязала на пояс флисовую куртку, надела на ноги гетры. Эх, придётся мне снова объяснять всем и каждому, что балерины далеко не всегда танцуют в нежных юбочках. Замёрзнуть – значит свести результаты разогрева на нет. У нас ведь жировая прослойка минимальная. И чтобы не стучать зубами и не дрыгать ногами, одеревеневшими от холода, необходимо помнить о тёплой одежде и постоянном движении. Как сейчас. Я размялась, разогрелась, потянулась и только собралась крутануть пируэт, как в дверь постучали.

– Кать, на сцену! – заглянула рыжеволосая девочка-певица и на миг задержала на мне восхищённый взгляд так, будто бы я в Мариинском танцевать собиралась.

Выхожу в коридор и упираюсь в бальных танцоров. Вместе идём к сцене. Прямо-таки не школьный выпускной, а фестиваль талантов!

– Можно подумать, у нас тут какой-нибудь принц выпускается, – сказала Аня.

– Да вообще жесть, – кивнул её партнёр. – Что-то Марина Александровна в этом году не перестаёт удивлять своим энтузиазмом.

Значит, мне не показалось. Завуч действительно будто бы президентский приём планировала. Обычно обходились только стихами и бальными танцорами или только мной и парой песен.

– Катюша, ты тут сама во всём разберись, я в этих ваших плие и арабесках ничего, к своему стыду и сожалению, не понимаю, – сказала Марина Александровна и протянула мне исписанную тетрадку.

Блеск! А впрочем, как и всегда. Завуч подробно расписала, каким, по её мнению, должен был быть танец, где мне следовало поднять руку, когда – покружиться. И я наскоро училась разбираться как в полёте её фантазии, так и в каракулях:

«…и на счёт раз-два-три поклон».

– Готова? – спросила завуч.

Её подкрученная чёлка порядком растрепалась, в глазах плясали огни.

«Нет!», – хотела ответить я, едва успев просмотреть записи. Но Марина Александровна так рьяно махала рукой, будто звала меня с отколовшейся льдины, которую вот-вот унесёт в океан.

Я шагнула на сцену и, держа в руке тетрадь с зашифрованным танцем, попыталась претворить мечты завуча в реальность. Мне казалось, я напоминала собой оленёнка, учившегося ходить. Видела бы это Капитолина Семёновна!

– Прекрасно! Катюша, прекрасно! – воскликнула Марина Александровна, перекрикивая собственные аплодисменты. – А теперь под музыку!

– Ой, нет-нет! Не надо музыки! Я же ещё движения не запомнила!

– Ничего-ничего! Мне только посмотреть, что у нас получается. Ты начинай, а ребята к тебе потом подключатся.

– Ребята? – спросила я и сразу же заметила кислые физиономии Ани и Саши. – Так мы вместе танцуем?

– Музыку! – махнула рукой Марина Александровна.

На миг я остолбенела. Не может быть! Из всех возможных композиций Марина Александровна выбрала мой любимый вальс Евгения Дога из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь». Ну тот самый, под который нельзя не разреветься. Или это только я такая сентиментальная? Нет, ещё и мама. Она тоже, чуть его услышит, сразу плачет. А как не плакать, если в нём каждая нота до костей пробирает?! Капитолина Семёновна в прошлом году ставила нам под него танец, мы потом выступали с ним в конце года, и все наши мамы сидели с мокрыми от слёз глазами. Да и некоторые папы тоже.

Музыка лилась по актовому залу, как тёплое молоко из кувшина. Эмоции переполняли. Внутри меня что-то ныло и тянуло, будто кот повис на шторе. Я вдохнула поглубже и бросила взгляд в зал. Все до одного, затаив дыхание, смотрели на меня в ожидании танца. И мне вдруг захотелось, не подглядывая в тетрадь, станцевать так, как чувствовала только я…

– Можно включить сначала? – спросила я Марину Александровну.

Она охотно закивала.

Я развязала рукава флисовой куртки и отбросила её в сторону вместе с тетрадкой. Автоматически встала в первую позицию и почувствовала, как каждая мышца моего тела напряглась от волнения.

– Готова! – кивнула я, и Марина Александровна довольно скомандовала: «Начали!»

В тот момент я меньше всего на свете думала о злосчастных лишних килограммах. Все мои мысли были о музыке, о танце и о том, как сопоставить одно с другим. Глаза всех в зале приклеились к моему силуэту. И я решила, что не подведу. Ни зрителей, ни Марину Александровну, ни даже бабу Капу. Ведь она почти целых три года учила меня стойкости! И себя я не подведу. А что, если соединить балетную хореографию и немного воображения, получится ли трогательный танец с элементами модерна? Вот такое у меня задание.

Музыка. Из пятой позиции медленно поднимаю руки вверх и, покачиваясь, немного развожу их в стороны – я словно раскрывающийся бутон. Так же медленно опускаю руки, немного раскачивая их на уровне бёдер. Отвожу левую ногу назад, прогибаю спину, вывожу руки вперёд вправо, поднимаю их, как Дюймовочка в мультике, которая прощалась с солнцем. Потом то же движение в левую сторону, отводя назад правую ногу.

Музыка течёт. Повторяются первые такты, но беспокойство нарастает, это ощущается в каждой ноте вальса, в каждом моём вдохе. Встаю на пуанты и выполняю обожаемое мной па де бурре сюиви ан турнан. Говоря человеческим языком, переступаю мелкими шажками с ноги на ногу, а руками будто бы рисую вокруг себя спираль. Кружась, снова поднимаю руки над головой, превращаясь в цветок.

Звучит самая волшебная часть вальса и заглушает собой все остальные звуки. Нет больше ни зала, ни улицы, ни той тетрадки с неумело описанными движениями. Есть только вальс и я. Внутри меня гроза, ветер гонит фиолетовые тучи через поле, а ливень хлещет по кустам цветущей сирени! Внутри меня океанские волны вздымают свои спины! Внутри меня только музыка, только танец!

Шаги вправо. Пируэт и правый арабеск. Задерживаюсь на самых кончиках пальцев правой ноги, левая же взлетает в воздух, ровно и напряжённо, как струна. Развожу руки в стороны. Двигаюсь влево. Каждый шаг – это слово, а взмах руки – восклицание. Пишу, пишу танцем историю! Пируэт и снова арабеск, теперь влево…

Вальс возвращается к трепетному началу, и вихрь внутри меня ненадолго затихает. Пока я перехожу на моё любимое танлие с перегибом корпуса, на сцене появляются Аня и Саша. И их присутствие выглядит логичнее моего – ведь вальс танцуют в паре. Одну руку Аня опускает Саше на плечо, другую кладёт ему в ладонь и прогибает спину дугой. Ребята дожидаются ровного счёта и синхронно начинают танец. Глубокими, лёгкими шагами они кружат по сцене, пока я выполняю пти батман и перехожу на тур шене. На последних секундах вальса танцоры расходятся в разные стороны, оставляя меня в центре крутить пируэт, и снова сходятся, как в слоумо. Их ладони встречаются, и Аня театрально поднимает голову вверх, а Саша кланяется ей. Я выхожу в шестое пор де бра, вальс окончен, наш неполный зал аплодирует, а Марина Александровна любуется нами сквозь слёзы.

– Бальные танцы и балет в одном флаконе! Только жонглёров не хватает, – фырчала Аня в комнате за сценой, куда мы с ней ушли, чтобы переодеться.

– Да чего там, выпустили бы сразу всех, – поддержала я и усмехнулась, представив, как Сава и Сева, рыженькая девочка-певица, школьный поэт и все остальные делят с нами сцену.

– Знаешь, как она нам это объяснила? Танцевальная экспрессия. Нежность балета и страсть бальных танцев. Всё это должно, по её мнению, выглядеть ярко и торжественно.

На самом деле такой танцевальный коктейль тоже поначалу показался мне полной глупостью, дурным вкусом Марины Александровны. Но я изменила мнение, когда нам показали видео, сделанное на смартфон, пока мы выступали.

– Ань, а неплохо, да? – растерянно сказала я, глядя на наш танцевальный союз.

– Ну вроде ничё так, – пожала плечами Аня. – Выбирать-то не приходится. Марина Александровна у нас химию ведёт, а я после девятого в хим-био иду. Угадай, кто будет моей классной.

Да уж, не откажешься. Хотя, если быть честной, мы с бальными танцорами очень дополняли друг друга. Наверное, потому, что они, как и я, тоже растворились в музыке и танце. И я вдруг почувствовала, что впервые получила удовольствие от сцены и моей танцевальной импровизации.

На следующей репетиции учителя, находившиеся по требованию Марины Александровны в школе в свой единственный выходной, при виде меня широко улыбались и называли меня Катенькой. Девчонки перешёптывались, а парни провожали взглядом и таинственно ухмылялись. Ну ладно, не то чтобы все подряд парни, но некоторые. Это было одновременно приятно и не очень. Я вся будто бы в вулкан превратилась – густая огненная лава разливалась по моим рукам и ногам, когда очередной старшеклассник посылал мне томный взгляд. Я, не зная, как на это реагировать, то улыбалась в ответ, то спотыкалась на ровном месте. Хорошо, что судьба послала мне Мару, которая хватала меня под руку каждый раз, стоило мне запнуться.

– Чего это они, а?

– Кать, ты как с Луны! Полшколы видео посмотрели с прошлой репетиции. Ты там такая хорошенькая!

– Как это посмотрели?! Где взяли?

– Кто-то слил в классный чат и понеслось из класса в класс… А что? Нельзя было?

– Ну, вообще-то, нет, это же был сюрприз для выпускников. Марина Александровна расстроится, если узнает.

– Да ладно тебе! Номер такой классный получился! Ладно, ты пока репетируй, а я буду на первом в холле.

– А что там?

– Репетиция строевой песни. Седьмые, восьмые и девятые сегодня должны отчитаться. На будущей неделе конкурс.

Ого! Строевая песня… А у нас в академии ничего подобного не было. Не то чтобы нам не хватало занятий, но строевая песня накануне Девятого мая – это же… Важно. И снова внутри меня кто-то прошептал, что если бы я не замахивалась на то, что мне не очень-то и по зубам, то ходила бы в школу, в свой прежний класс, сидела бы за партой вместе с Мару, пела б строевые песни… Хотя, конечно, Марина Александровна лишилась бы хитроумно поставленного номера и пришлось бы ей самой приседать в деми плие. Я усмехнулась сама себе.

А потом вдруг вспомнила недавние слова Мару: «Ууслышать и испытать – не одно и то же, танцевать в балете – мечта каждой девчонки!»

И мысль эта не покидала меня на протяжении всей репетиции.

Спустя полчаса мы с Мару встретились в раздевалке, и я вдруг впервые посмотрела на неё по-новому. А что, если она тоже мечтала заниматься балетом, но родители отдали её в музыкальную школу? Я ведь даже не знала, пробовала ли она поступить на курс в балетную школу. А что, если пробовала, но её не взяли? Странно, что я никогда у неë об этом не спрашивала, а она сама тоже ничего не рассказывала. Я задумалась и решила позже исправить это недоразумение. В балете ведь свои, очень необычные, чёткие параметры красоты. Там ценятся длинные руки, ноги и шея, короткое тело, не очень крупная голова. А Мару была другой. Самой обыкновенной, хорошенькой, стройной, среднего роста, с руками и ногами стандартной длины, как у большинства других девочек. А ещё ребёнка охотнее возьмут в балет, если он диспластик. Это тот, у кого пальцы, руки и ноги гнутся в обратную сторону. Как в Гарри Поттере, когда ему случайно все кости в руке растворили, помните? У нас Лиза Савушкина, москвичка, так умеет. Хотя такому не научишься – это с генами вроде как-то связано…

– Слушай, ты сейчас свободна? – спросила я Мару, снова поймав на себе взгляд старшеклассника, который держал в руке фотоаппарат.

«Наверное, будет фотографировать концерт», – проскочила мысль в моей голове.

– Да, и слава богу!

– У меня сегодня тоже, к счастью, свободный день. Пошли ко мне?

– Пошли, а что будем делать?

– Узнаешь, – ответила я, приобняв подругу. – Есть у меня идея.

От школы до моего дома минут пятнадцать. Самое то, чтобы прогуляться после уроков, подышать свежим воздухом, вовремя вернуться домой, успеть пообедать и сделать уроки, что и было бы, ходи я в обычную школу.

– Сейчас стали много задавать, и всё пугают нас восьмым классом. Мол, там, ОГЭ не за горами. Поэтому девятым тоже, на всякий случай, уже пугают, – говорила подруга, подставляя лицо солнцу.

– Притом никто из учителей даже не задумывается, что мы, может быть, помимо школы, ещё в жизни чем-то занимаемся.

– Да кого это когда волновало! – небрежно бросила я и тут же припомнила, как внимательно к нам относились учителя в академии.

– Точно! Учитель математики уверен, что его предмет важнее остальных. То же самое думают учителя русского, английского, биологии, физики и дальше по списку.

Я слушала и рассеянно кивала. Я взвешивала теперь на внутренних весах академию и общеобразовательную школу.

– Иногда на один день выпадает по две самостоятельные работы, а однажды мы писали три контрольные подряд. Макс Золотухин, помнишь же его, да, попытался докопаться до истины, даже что-то брякнул про закон и школьный устав. Вот же бестолковый! Только учителей разозлил. И писали мы себе эти контрольные как миленькие. Ещё и минус полбала от математички получили – за хамство. Хамил Макс, а огребли все. Нормально?!

– Да уж… Макса, конечно, помню. Очень в его духе, – промямлила я.

Признаться, я тоже научилась готовиться к урокам вне зависимости от обстоятельств. На ходу, пока ждала автобус и ехала в метро, на переменах, в начале урока, пока учителя раздавали «горяченькое» за какую-нибудь ужасно написанную самостоятельную…

Я считаю так: если хочешь, если на самом деле очень сильно хочешь добиться чего-то, найдёшь возможность всё успеть! А если не сильно-то и надо было, то ничего, кроме оправданий своей лени, найти не получится. Я не про те занятия, что мы бросаем, поняв вдруг, что они нам больше не по душе. С этим проблем нет. Я о тех людях, которые во всём такие, за что бы ни взялись. Жаль их, если честно. Неужели никто никогда не рассказывал им, что нужно слушать сердце, смотреть на свои способности, реально оценивать ситуацию и, раз уж выбрал дело, трудиться! Изо всех сил, каждый день, несмотря ни на что. Терпение и труд всё перетрут – старо, как мамонтовые кости. А всё же верно.

Мы вошли в квартиру и сразу поняли, что мама была дома, – из кухни пахло супом на курином бульоне и чем-то сдобным.

– Ну вот опять, – вздохнула я. – Знает же, что мне этого нельзя!

– Чего нельзя? Еды? – растерянно улыбнулась подруга, сняла плащ и пристроила его на крючке за дверью. – Есть-то надо нормально.

– Ой, вот ты прям как моя мама! А у меня четыре лишних килограмма не уходят, – вспылила я, скидывая ботинки.

– И что? Не есть теперь вообще?

– Не есть, значит.

– Ты что ж, и суп не будешь?

Я помотала головой из стороны в сторону, изо всех сил убеждая себя в том, что не голодна, а супы там всякие вообще ненавижу.

– Ты после своей академии куда собираешься – в театр или в гастроэнтерологическое отделение городской больницы?!

Я нахмурилась. Ещё не хватало, чтобы и Мару мне мозги клевала. «Промолчи – за умного сойдёшь» – так всегда говорила бабушка. И я промолчала. Но подруга приняла моё молчание за поражение и решительно продолжила наступать, нависая тучей:

– Катя, я ведь серьёзно. Килограммы эти уйдут, ты растёшь, тянешься…

– Что-то очень долго я тянусь.

– Ну уж как есть. А желудок посадить большого ума не надо. Ты знаешь, к чему приводит дефицит железа? А кальция? Магния?..

Ну начало-ось! Сейчас всю таблицу Менделеева вспомнит.

– Правильно, Мару, пожури её, – в прихожей показалась мама в переднике. – Здравствуй, моя хорошая! Давно ты к нам не заглядывала.

– Здравствуйте, тётя Света! – Подруга радостно кивнула маме. – Да ну её, дурынду! Заморит себя голодом…

– Не заморит, мы ей сейчас супчику нальём, – улыбалась мама одними губами.

Взгляд же её ясно давал мне понять, что пообедать было необходимо, иначе… Ну на самом деле всё что угодно могло бы случиться. Этот материнский говорящий взгляд знаком каждому. Мама, если хотите знать, могла даже запретить мне заниматься балетом. А оно мне зачем? Поэтому я согласилась немного поесть, но только после того, как…

– …мы должны кое-что закончить, а потом придём обедать, хорошо? – сказала я, толкая подругу к своей комнате.

– Уроки, что ли? – Мама осталась стоять в прихожей. – Ну так тем более пообедайте сначала.

– Мы быстро, мам. Полчаса.

Пока я запихивала подругу в комнату, она миллион раз успела придать лицу такое выражение, будто мы с мамой вдруг заговорили по-китайски. Вот же балда! Совсем намёков не понимает.

– Ты как маленькая, ну правда! – Я закатила глаза и даже цокнула языком.

– Я-то откуда знала, что тёте Свете рассказывать об этом нельзя! – плюхнулась она на кровать, отправив сумку в полёт до письменного стола.

– Да не в этом дело, просто после еды нельзя будет какое-то время…

– Ты о чём, вообще?

Ну что тут скажешь, подруженька моя – чистая душа, даже и подумать не могла, зачем я её к себе притащила. Я открыла шкаф, достала чистое трико, купальник и пуанты и положила на кровать перед ней:

– Переодевайся! Будем из тебя балерину делать.

– Катька, ты чего… – только и сказала она.

– Услышать и испытать – не одно и то же, – повторила я её слова и подмигнула.

– Правда, что ли? Можно надеть?

– Нет, я просто так тебе показала, сейчас обратно в шкаф всё уберу, – пошутила я. – Ну разумеется можно!

Подруга бережно взяла в руки купальник, будто он был сшит из лунного света.

– Давай по-быстрому! Нам ещё супу похлебать нужно успеть и кучу уроков сделать. Вставай сюда и переодевайся, – я распахнула дверцу шкафа на манер ширмы.

– А я, вообще, в это влезу?

– Влезешь, оно всё растягивается.

– А как…

– Сначала надеваешь трико – это такие колготки с дырками внизу.

– Прямо на трусы, что ли?

– Ну да, – я пожала плечами.

– Надела, – отчиталась подруга из-за двери шкафа.

– Теперь купальник.

– А… прямо на ли…?

– Да, прямо на него, – кивнула я сама себе. – Если бы тебе сейчас на тренировку было нужно, то, конечно, бельё б ты надевала совсем другое. Утягивающее всё, что не должно особенно выделяться. Но мы пока просто попробуем.

– А пуанты?

– Я тебе помогу их надеть. Выходи и садись, – я указала рукой на стул. – Сначала просовываем ногу вот сюда в резинку, теперь надеваем вот такую штучку силиконовую… Это называется накладка… или вкладыш. Удобно?

– Нет.

– Хорошо, так и должно быть. Тогда суём ногу в стакан.

– Чего?

– Ну вот эта часть, мыс туфельки, называется стаканчик, – улыбнулась я. – Так, теперь проверяй, как лежит стелька под стопой.

– Вроде нормально.

– Не ёрзает в сторону?

– Вроде нет.

– Тебе удобно?

– Вроде бы…

– Никаких вроде бы – должно быть удобно.

Подруга уставилась на меня перепуганными глазами и пожала плечами:

– Как вообще может быть удобно в такой обуви?!

Вот же, Мару! Я рассмеялась:

– Я ж тебе её не на сменку предлагаю и не в качестве домашних тапочек. Не трёт? Не жмёт?

– Нет, кажется.

– Ну и хорошо. Теперь завяжем ленты и начнём.

– Что начнём?

– Бег трусцой, – усмехнулась я. – Ну чего ты испугалась-то?

Подруга неловко поднялась с места, смущённо заглянула в зеркало на двери шкафа и улыбнулась.

– Я прям как настоящая балерина, Кать! – сказала она, рассматривая свой новый образ с головы до ног. – Экстравагантного вида. С каре и розовой прядью за ухом.

– Почти, мы кое-что забыли, – я метнулась к шкафу, вытащила круглый чехол на молнии и осторожно достала из него балетную пачку нежно розового цвета, в тон трико и купальнику.

– Ой! Юбочка! – обрадовалась подруга и даже в ладоши захлопала. Хотела ещё и подпрыгнуть на месте, но к пуантам надо приноровиться. – Как ты в них ходишь?

– Этому тоже нужно учиться. Тебе неудобно, потому что ты их первый раз надела. А мне уже настолько привычно, что я в обыкновенной обуви забываю, как ходить.

– Как это?

– Ну как ты, только наоборот. Тебе нужно делать усилия, чтобы тянуть ногу в пуантах, а мне – чтобы ходить, как все, не вытягивая мысок, понимаешь?

– Да ладно! Серьёзно? Почему я не знала этого о тебе раньше? Мы вообще с тобой подруги или кто?! Как же ты ходишь? – сыпала вопросами моя Мару. – Почему не говорила?

Я вдохнула поглубже и представила её в классе Капитолины Семёновны. Это было бы феерично. Интересно, кто кого взбесил бы первым?

А дальше я учила лучшую подругу самым простым балетным движениям. Мы начали с первой позиции, потом добрались до второй и даже попытались сделать деми плие. Я успела нащёлкать фотографий и отправила их подруге сообщением.

– Смотри, какая ты хорошенькая! Настоящая балерина!

– Кать, а можно встать на пуанты?

– Нет, ты что! Сломаешься!

– Не сломаюсь, обещаю! Ну пожа-алуйста! Один разо-о-очек! – Она сложила руки так, будто собралась молиться, и театрально оттопырила нижнюю губу, вот-вот захнычет. – Ну когда я ещё так смогу нарядиться… Я с самого детства об этом мечтаю! Пожалуйста-пожалуйста!

Я сдалась:

– Ладно, только уговор. Слушаться меня, не торопиться, крепко держаться за край стола, – я хлопнула ладонью по письменному столу. – Это рискованно, понимаешь? И чтобы ничего не сломать и не вывернуть, я буду держать тебя со спины. Договорились?

Подруга кивнула – нервно и радостно одновременно. Я почуяла неладное, и покрепче ухватила её за спину:

– Сконцентрируйся на стопах. Напряги мышцы ног и спины. На счёт три. Готова? Раз…

Она сделала глубокий вдох, а я сосредоточилась только на её корпусе и ногах.

– …два…

Задержала дыхание, как перед прыжком с трамплина.

– …три! И встала!

Едва веря в произошедшее, подруга, раскрыв рот, глядела на себя в зеркало и тряслась, будто по ней стадами носились мурашки.

– Я стою! Смотри! Ты видишь? Я стою! Я всегда об этом мечтала!

– Вижу-вижу, ты молодец! Держи ноги.

– Держу! Только они дрожат.

– Это нормально. А теперь скажи, Жизель, что ты чувствуешь.

– Боль. Мне больно… – ответила она, и я поняла, что класс балета пора заканчивать.

– Тогда опускаемся на стопы. Хватит для первого раза.

– Как ты танцуешь в этих адских туфлях?! Я даже не представляла себе, насколько это трудно, Кать! Это же как надо тренироваться, чтобы так, как ты…

Развязав ленты, переодевшись, мы сидели на кухне и, отправляя в рот ложку за ложкой, поглядывали друг на друга и хитро улыбались. Нам одним было известно что-то сокрытое ото всех. У нас появилась новая тайна. И хотя, расскажи мы о ней маме или ещё кому, ничего страшного не случилось бы. Ну подумаешь, играли девчонки в балерин, переодевались, стояли на пуантах… Но мы будто бы стали ближе. Я узнала, что подруга всегда мечтала встать на пуанты, а она поняла, что балет – это больно. Красиво, волшебно, изящно! Но трудно и больно.

Я поскорее дочерпала бульон со дна тарелки, попрощалась с подругой и села за уроки.

– Ну где тебя носит! – фыркнула Аня. – Жду двадцать минут уже.

– Прости, прости! Бежала со всех ног, – запыхалась я. – Девчонки где?

– Где-где, ушли уже все, пойдём скорее! Капитолина сегодня, говорят, как собака злая с самого утра.

– Злее обычного? Кто её так взбесил?

Аня пожала плечами. Мы перешли через дорогу и быстрым шагом двинулись к академии, не тратя ни секунды даже на то, чтобы поздороваться с булочницей.

В воздухе пахло трепетным волнением, как бывает только в мае. Как же хорошо жить, когда на улице тепло и ароматно! Зацветала сирень, набирали почки липы… Пока мы с Аней неслись по аллее на тренировку, я представляла, будто весна – это такая специя, которой кто-то, не жалея, посыпал наш город. И, вдыхая этот аромат, хотелось того, о чём зимой и не думал. Гулять дотемна или даже до рассвета, слушать соловья, сложив руки на подоконнике и положив на них голову, танцевать, кружась волчком! Путешествовать! Да, ехать куда-нибудь долго-долго – так, чтобы в лобовое стекло видеть закат.

– Шевели ногами! – бросила мне Аня через плечо. – Опять в облаках витаешь. Опоздаем и нас живьём съедят.

Я прибавила скорости. И хотя никто бы нас живьём не съел, о весне можно было подумать и на обратном пути. В раздевалке мы столкнулись с мальчишками.

– Говорят, Капитолина сегодня злая! Это не вы её так раздраконили? – засмеялись они, меря нас взглядом.

– Как?! Мы только вошли! – промямлила я.

– Наверное, она вас за версту почуяла и этого оказалось достаточно!

– Отвалите, и так спешим, – рявкнула им Аня и потянула меня за рукав в кабинет русского языка.

В академии было как-то неуютно. Или всё дело было в моём внутреннем самоощущении… Впервые за три года мне захотелось бежать оттуда прочь, словно всё моё существо чувствовало приближение неладного. Начался урок русского. В кабинет вошла Капитолина Семёновна:

– Всем внимание, – она выставила впервые руку, призывая нас успокоиться. – На классике будет проходить внеплановый смотр артистов для дальнейшего осеннего отбора в балет «Щелкунчик» на сцене Мариинского театра, – торжественно, как конферансье, продекламировала она. – Возьмут не всех, а только самых-самых!

Всеобщая радость стала почти осязаемой. Моё же сердце, сделав кульбит, провалилось в желудок. Тонкий росток надежды изо всех сил пробивался сквозь грубо утоптанную почву – а вдруг меня определят на роль маленькой Маши? Нет, это уж слишком. Чудес не бывает. Но, может, я могла бы стать одной из её подружек? Ещё чего захотела! Посмотри на девчонок без лишних килограмм и успокойся. Я снова была вулканом. Но теперь лава во мне застыла, окаменела и стала чёрной.

На классике девчонки галдели, как сороки. И только мы с Юлей сидели в углу, растягиваясь в шпагате, и ни на что особенно не надеялись.

– У меня стопа плохая, – сказала Юля и пожала плечами, будто оправдываясь за свои ноги. Хотя это и так всем было известно. Ведь Капитолина Семёновна через день напоминала нам о недостатках, которые нам нужно было побороть. – Так что мне ничего не светит.

– И мне, – кивнула я.

Ни к чему было говорить о лишних килограммах – весь класс и так о них знал.

– Встали, девочки! – вошла в зал и захлопала в ладоши Капитолина Семёновна. – По местам! Как вы знаете, сегодня важный день для всех нас. Сначала мы разомнёмся, а после мне предстоит продемонстрировать, чему я вас учила, нашим дорогим гостям из Мариинского театра, которые присоединятся к нам чуть позже. А вам будет дан шанс показать, научились ли вы хоть чему-нибудь за три года в академии.

Все мы как одна навострили уши, вытянули шеи и приготовились к репетиции.

– И-и-и… – Капитолина Семёновна махнула рукой концертмейстеру.

Всё шло как обычно, и якобы раздраконенный преподаватель почти не делала нам замечаний. Скорее всего не потому, что мы танцевали блестяще, а потому, что в замечаниях больше не было смысла. Ошибки в сложнейших элементах не исправить по щелчку пальцев. Очевидно, Капитолина Семёновна делала для себя выводы просто глядя на нас. А потом вдруг понеслось…

– Лиза! Скажи, девочка, что с тобой сегодня? Ты не хочешь работать. И я не понимаю, почему. Тебе не интересна перспектива службы в Мариинском театре? – наступала Капитолина Семёновна, обезоруживая простыми вопросами и ледяным голосом. – Я что, зря тебя из Москвы выписала?

Лиза покачала головой.

«Выписала». Как какую-нибудь газету.

– Аня, с твоим кукольным личиком ты могла бы очень хорошо смотреться на сцене, если бы чаще попадала в такт.

Ну вот вам, пожалуйста. Всё как мальчишки и говорили. И страшнее кричащей Капитолины Семёновны была только эта её версия – ледяная и очень предвзятая.

– Диана, скажи, душечка, когда ты выполняешь арабеск, тебе обязательно лягаться ногами, как жеребец?!

И тут её взгляд упал на меня. Она скомандовала концертмейстеру остановиться и обратила в мой адрес весь яд, распиравший её изнутри:

– Катя, напомни, пожалуйста, какой у тебя сейчас вес.

Я – проснувшийся вулкан. Я снова горю изнутри и содрогаюсь от ярости.

– Ну?!

– Пятьдесят килограммов.

– При росте…

– Сто семьдесят два сантиметра.

– Хм, по-прежнему сильный перевес, – констатировала всем известный факт Капитолина Семёновна. – Скажи, ты следишь за питанием вне стен академии?

Слежу ли я за питанием?! Да я скоро ноги протяну от голода.

– Это ко всем относится. Девочки, которые не живут в интернате, могут питаться более вольготно. Так вот предупреждаю. Чтобы никаких пышек-плюшек, вы меня поняли? Катя, нужно что-то делать. Если так и дальше пойдёт, с балетом придётся расстаться.

Я не знала, что ещё надо было делать. Спорта было предостаточно. Еды по минимуму. Иногда мне казалось, будто земля уходила из-под ног. Тогда я медленно разжёвывала орешек или изюминку, и головокружение прекращалось.

– Ведь, когда мы принимали тебя на учёбу, такой проблемы не было. Что случилось? – спросила Капитолина Семёновна так, будто я не росла на её глазах, а три года назад отправилась в кругосветное плавание и только что вернулась.

– Я начала активно расти, – прошептала я.

– Расти начала? Ну что ж, рост – это неплохо. А вот вес… Ладно, будем смотреть, что с тобой дальше делать. Продолжим. И-и-и!

Внутри меня всё клокотало. А когда в зал вошли представители Мариинского театра, поздоровались с нами и заняли места, я просто оторопела. Как и каждый год, когда они приезжали к нам в Академию.

– Я хочу, чтобы вы знали, что все вы – замечательные балерины. Иногда косолапые и тугоухие, но всё равно замечательные. А теперь самое время пожелать друг другу удачи, – негромко произнесла Капитолина Семёновна.

Невероятно! Услышать такое от самого строгого преподавателя было чем-то вроде крыльев, слабых и надорванных, но всё же. Даже для меня. Хотя я ни на что не рассчитывала.

Мы с девочками переглянулись, улыбнулись друг другу и пожелали «merde». Это как английское «break a leg» или русское «ни пуха ни пера».

– Девочки, простите, я пожелаю удачи только себе самой, – прошептала Лиза.

Трудно было её осуждать. Выступать на сцене театра с мировой славой было мечтой каждого однажды пришедшего в академию. Мы с одиннадцати лет изучали профессию, не ели, толком не гуляли, не занимались больше ничем ради того, чтобы стать артистами наивысшего уровня. И теперь удача была нужна нам, как крепкие ноги и плотно сидящие на них пуанты.

– И-и-и!..

Весь оставшийся день урок классики не шёл у нас из головы. Результаты отбора должны были сообщить через пару дней. Почему? Почему нельзя было сразу сказать, которой из нас можно выдохнуть и не надеяться на случай? В середине занятия Капитолина Семёновна даже поставила меня в первый ряд по соседству с Лизой. Надеюсь, не для того, чтобы представители Мариинки рассмотрели мои лишние килограммы.

– Эй, Катька! Дело есть, – ткнул меня карандашом в спину Артём.

«Странно, что ему надо», – подумала я, потому что мы с ним и не общались-то особо.

– Урок идёт, вообще-то, – прошептала я в ответ и дёрнула плечом.

Но уже через минуту он снова пихал меня в спину.

– Да чего тебе! – прошипела я, едва заметно обернувшись.

Артём сунул мне в руку записку.

«После уроков в коридоре у библиотеки. Лизку тоже приведи».

Ага, конечно. После уроков мы с ней захотим одного – поскорее отправиться домой, принять душ и лечь спать, а не топтаться у закрытой библиотеки. Семь вечера! Надо же думать. Но по окончании занятий Артём подмигнул и кивнул на дверь. Вместе с Димкой они вышли в коридор. И я, сама не зная почему, сказала Лизе, что нас с ней ждут у библиотеки.

С Лизой Савушкиной мы не были близкими подругами – всего лишь одноклассницами. Поэтому я была абсолютно уверена, что просто так и безо всяких объяснений она бы со мной не пошла. Я оказалась права.

– В библиотеку? Там ведь уже никого нет? Зачем? – нахмурилась Лиза.

– Да не за книгой же.

– А зачем тогда? – Лиза смотрела так, будто это я что-то задумала, а не мальчишки. – Лебедева, рассказывай, иначе я учителям пожалуюсь. Лебедева, рассказывай уже, а иначе я иду домой.

– Да нечего рассказывать. Артём и Димка попросили нас с тобой прийти к библиотеке после уроков. Вот записка, – я сунула Лизе смятый клочок бумаги.

– Зачем прийти? – спросила она, заглянув в записку.

– Я-то откуда знаю!

– Хм… Странно.

Мимо нас проходили девчонки и ребята. Одни торопились к раздевалке, чтобы скорее оказаться дома, другие шли к лестнице, ведущей в жилые комнаты интерната.

– Пока, Лиза! Кать, до завтра! – помахали нам Аня и Юля.

– Ага, пока, девчонки! – отмахнулась Лиза. – Ну пошли, Лебедева. Посмотрим, что эти хитрые жучары задумали.

В коридоре, что вёл в библиотеку, было пусто и сумеречно. Со стен тепло светили бра, а в промежутке между ними дремали портреты композиторов, писателей и поэтов. Далёкий шум из раздевалки становился всё тише. Лиза решительно шагала первой, я торопилась за ней.

Мальчики ждали у дверей в библиотеку.

– Чего так долго-то? – зашипел Артём, оглядевшись по сторонам.

– Что здесь происходит? – Лиза вскинула бровь и скрестила на груди руки.

Парни переглянулись, и Артём зашептал:

– Короче, тут такая тема… Мы оба пробовались на Фрица и оба понравились комиссии. Результаты объявят через два дня… Но, несмотря на решение, это неважно, мы…

– Так, стоп! – Лиза выставила руки вперёд. – Кать, ты веришь, что эти два дрища смогли бы танцевать Фрица?

Ледяным тоном Капитолины Семёновны Лиза разве что не согнула мальчишек пополам. Они смутились и переглянулись.

– Да какие из вас Фрицы?! Вы ростом ниже меня.

– Ничего и не ниже! – шикнул Артём.

– Лиза, а ты тут при чём вообще, ты что, возомнила себя членом комиссии, что ли? Не ты решаешь, – осмелел Димка.

– Я надеюсь получить роль Маши. Не хочу танцевать с такими дрищами, как вы.

– Получи сначала!

– Да тихо вы, – зашипела я. – Хотите вместо ролей получить по шее, орите дальше!

Ребята притихли и снова оглянулись по сторонам.

– Короче, если мы оба получим роль, то один из нас будет в первом составе, а другой – во втором, – сказал Артём.

– Ну?

– Гну! Нам нужно решить, кто в каком, – добавил Димка.

– Только это не вам решать! И мы-то здесь при чём? – спросила я, не глядя на парней и набирая сообщение маме: надо было предупредить её, что я задержусь к ужину.

– Мы хотим сделать это с вашей помощью. И если вы заткнётесь и дадите нам объяснить, то через десять минут все мы благополучно пойдём домой.

Мы с Лизой переглянулись.

– Короче, что бы ни решила комиссия, мы с Димычем прежде всего друзья, а уже потом артисты балета.

– Да какие вы артисты!..

– Начинающие! – шикнул Димка на Лизу. – И мы хотим устроить небольшое соревнование.

– Каждый из нас выполнит по три поддержки. Кто лучше сделает, тот идёт в первый состав. Другой – во второй.

– Вы совсем идиоты, да? – вскинула брови Лиза. – Это не вам решать, а комиссии! Может, никто из вас эту роль не получит. И вообще никакой роли!

Теперь парни скрестили руки на груди, переглянулись и вскинули брови.

– Лиза, мы в курсе. Но помимо танца у человека должно быть что-то ещё.

– Что же?

– Дружба, например. И если я сделаю поддержку хуже Тёмыча, но получу роль в первом составе, я нарочно буду танцевать хуже, чтобы всё было по-честному.

Мне показалось, что Лиза готова была задохнуться от возмущения. Она выкатила глаза, глядя то на меня, то на мальчишек.

– Вы что, ненормальные?! Готовы рискнуть ролью из-за какой-то глупости?! Да у Фрица даже поддержек нет! Вы ещё и делать их толком не умеете!

– Ты либо помогай, либо иди. Мы Катю попросим с нами по очереди станцевать.

Лиза было развернулась и пошла по коридору, но я её догнала и прошептала:

– Лиз, да ладно тебе. Всё равно ж не им решать. Ну выпендриваются просто…

Первыми должны были выполнять поддержки Дима и Лиза. Артём ждал своей очереди, а я была судьёй.

– Свечка! – командовал Артём.

Лиза подпрыгнула, и Дима неумело обхватил её за бёдра. Ну, допустим. Хотя элемент был выполнен не совсем правильно и руки Димкины должны были находиться значительно ниже.

– Теперь на рыбку!

Ого! Рыбку делать сложно.

– Вы с ума сошли?! Я ему на руки прыгать не буду – ещё уронит!

– Да и не надо прыгать. Ты выйди в арабеск, а он тебя подхватит.

Так и сделали. Лиза отлично выполнила арабеск, Дима приподнял её на руках, и элемент в целом получился довольно красивым. И если бы я ставила оценки, то за свечку дала бы четыре с минусом, а за рыбку все пять баллов.

– И на плечо! – кивнул Артём.

– Ненормальные! Это как минимум не профессионально. И опасно, – отчеканила Лиза. – Я за это отвечать не буду.

– Не будешь, не будешь, Савушкина. Тебе сколько лет? Тринадцать? А нам с Димычем четырнадцать стукнуло на той неделе.

– При чём здесь это вообще!

– При том, что мы сильные. Не уроним, не бойся, – усмехнулся Артём. – Давай!

Лиза снова приготовилась прыгать, посылая мне говорящий взгляд. Мол, Лебедева, гляди в оба, если он меня уронит, ты – свидетель. Она легко подпрыгнула, Димка поймал её и осторожно посадил себе на левое плечо.

– Классно! Молодцы! – захлопал им Артём.

Настала наша очередь. Артём встал позади меня, и я приготовилась прыгать. Теперь Лиза судила, а Димка командовал.

Свечку и рыбку мы сделали хорошо, чисто и с первого раза. А вот когда настала очередь поддержки на плечо, голос внутри меня прошептал «не надо!».

Я подпрыгнула, ощутила мёртвую хватку рук на талии, а потом рухнула на пол.

– А-а-аййй! – взвыл Артём и согнулся пополам.

– Что случилось? – Я на четвереньках подползла к нему. – Ты в порядке?

– Потянул, кажется, – прошептал он, морщась от боли и подтягивая травмированное плечо к уху. – Катька, ты, блин, чего такая тяжёлая-то!..

В тот же момент я отползла от него, как от канавы, кишащей пиявками.

– То есть это не у тебя руки не из того места выросли, а она тяжёлая?! – вступилась вдруг за меня Лиза.

– Да ладно тебе, это ж не новость, что Лебедева тяжелее нормы, – подал голос Димка и сглотнул, когда я обернулась на него.

– А ничего, что она и выше нормы тоже? Она высокая! И ещё вырастет, и вес этот сам собой исчезнет. А вы так и останетесь двумя придурками-коротышками, без мозгов и без эмпатии. Пошли, Катя!

Я встала с пола, схватила рюкзак и поплелась вслед за Лизой. Мы молча переобулись, накинули ветровки и вышли из академии.

– Ты давай только не загоняйся, слышишь? – сказала Лиза и посмотрела на меня.

Я молча кивнула.

– У тебя лицо будто ты лимон лижешь! Они сами во всём виноваты. Глупые идеи ведут к глупым последствиям. Это чудо, что Димка меня удержал. Я прям чувствовала, как у него руки дрожали!

– Но уронили-то меня – не тебя. Потому что у тебя нет перевеса.

С этим аргументом было не поспорить. И Лиза промолчала. Мы прошли половину пути до метро, когда она кивнула вправо:

– Мне туда. До завтра?

– Угу, – промычала я, стараясь не разреветься.

– Я только одно тебе ещё скажу. В истории бывают невероятные случаи. Редко, но случалось, что человек, боявшийся даже кошек, становился укротителем тигров. Или парень с морской болезнью вышел в капитаны! Бетховен вон глухой был, а музыку писал. Ты паралимпийские игры посмотри, если совсем перестала счастье своё осознавать! Меня они всегда так мотивируют, что я просто не могу найти ни единого оправдания своей слабости!

Я подняла глаза на Лизу. Она всегда казалась мне другой. Холодной, отстранённой, заносчивой и высокомерной. И теперь рядом со мной не было никого, кроме неё. Казалось, меня самой у себя больше не было. А Лиза была рядом.

– Кать, кто тебе сказал, что ты не справишься? Ведь никто, кроме тебя самой, не может знать этого наверняка. Просто подумай об этом. А я пойду. Пока!

Папа ждал меня у подъезда, сунув руки в карманы спортивных брюк. Заметив его, я ускорила шаг. Нет, мне не попало бы. Не было бы ни криков, ни неприятного разговора или запрета на соцсети. Да я и не сильно задержалась. И всё же мне было не по себе. Потому что я терпеть не могла заставлять родителей волноваться. Однажды это уже привело к беде.

Я тогда была в третьем классе. Уроки закончились раньше обычно, и мы с девочками из класса придумали сыграть в «Проводи меня домой». Суть игры заключалась в том, чтобы всей толпой ходить по маршруту от одного дома, в котором жил кто-то из нас, до следующего и провожать друг друга до подъезда. И, казалось бы, что могло пойти не по плану. Тем не менее, когда все девочки, кроме нас с Мару, разошлись по домам, мы вдвоём никак не могли расстаться. Стоило мне довести её до дома, а потом оттопырить нижнюю губу, придать лицу несчастное, брошенное выражение и сказать «Проводи меня домой», как сердце её таяло, мы заливались хохотом и снова шли к моему дому. А потом Мару оттопыривала губу и складывала ладошки вместе, будто собиралась молиться. Так мы и ходили туда-сюда почти четыре часа с заходом на детскую площадку и в магазин за чипсами.

Нашли нас родители Мару, поднявшие тревогу. Вместе с участковым они прочесали весь квартал, а завидев в сгущающихся сумерках двух третьеклашек, припустили с такой скоростью, что мы остановились как вкопанные, боясь сделать шаг им навстречу.

Папа приехал за мной спустя пятнадцать минут, которые показались мне вечностью. Ещё бы! Краснеть под взглядами участкового, родителей Мару и слушать, как подруга всхлипывает, – так себе удовольствие. А если что-то не в радость, то время тянется в три раза дольше. Доказано!

– В игру они, видите ли, играли! – запричитала мама подруги.

И пустилась пересказывать папе подробности нашего путешествия. Папа слушал молча, иногда поглядывая на меня и вздыхая. Так же молча мы шли к машине, молча ехали домой. Он только написал маме сообщение, снова вздохнул, глядя на меня в зеркало заднего вида, и мотнул головой, как пёс, которому на ухо села оса. Пусть бы папа ругался и кричал! Но он не сердился. Он был разочарован. Поэтому в лифте мы поднимались тоже молча. Хотя лучше бы уж по лестнице. Вдруг бы мама уснула в ожидании нас… Но мама, разумеется, не спала. И мне пришлось заглянуть в её заплаканные и даже какие-то бесцветные глаза.

– Катя, где ты была? Как ты могла не предупредить нас?! Где твой телефон?

– Батарейка села, – ответил за меня папа, разуваясь в прихожей.

Мама присела на корточки, посмотрела на меня и сморщилась, как если бы у неё разболелся зуб.

– Ты представляешь себе, как мы волновались?! – спросила она тихо. – Мы с папой думали, ты потерялась! Нам на поводке тебя водить, что ли?

Уж лучше бы они кричали. Так нет же – отправили меня в душ, накормили ужином и поцеловали на ночь, как всегда. Сказав, правда, что вынуждены будут меня наказать. Как – не знают. Им надо было подумать.

Я понимала, что заслужила быть наказанной, и, лёжа в кровати, представляла себе, как у меня забирают телефон, запрещают смотреть телевизор или сажают под домашний арест на целый месяц. В любом случае всё это было бы лучше того, что случилось потом.

Следующим утром папа впервые провожал меня в школу сам. Он хотел сварить кашу, но не мог найти ни крупу, ни сотейник, чтобы согреть молока. Мы позавтракали бутербродами с чаем, едва ли обмолвившись парой слов. Папа лишь сказал, что у мамы разболелся живот и ночью, пока я спала, пришлось вызвать ей скорую помощь.

– Её вылечат? – пролепетала я, едва притронувшись к завтраку.

– Конечно, – кивнул папа. – Сделают небольшую операцию и отпустят домой.

Операция. Ужас моего детства. Мамина подруга, тётя Наташа, тоже легла в больницу на операцию, но не вышла из наркоза и погибла. И мой дедушка, папин папа, отошёл в мир иной как раз во время операции. А что, если и мама… Нет, нельзя было думать об этом! Но папа сидел такой несчастный, словно все радостные моменты из его жизни вмиг стёр кибервирус, оставив только печальные. Мысли о маме витали в воздухе и оседали тут и там, как пыль в давно покинутой комнате. Без мамы всё было иначе.

Спустя три дня она вернулась домой, живая-здоровая, но поникшая. И как я ни обнимала её, как ни пыталась развеселить, мама походила на восковую фигуру. А потом я случайно увидела, как она укладывала в клетчатый чемодан детские вещички, совсем ещё крошечные, и всё сразу стало понятно. Сумки той я дома больше никогда не видела, мама ещё долгое время оставалась безликой и холодной, а я на всю жизнь запомнила, чего стоил ей тот вечер, когда я не пришла домой вовремя.

Вот и теперь я со всех ног неслась от автобусной остановки к подъезду, где ждал и то и дело смотрел вдаль папа. Не хотела заставлять их волноваться, а втайне надеялась, что однажды у меня всё же появится брат или сестра. И хотя я задержалась-то всего минут на сорок и позвонила предупредить, папа всё равно не поленился спуститься во двор.

– Я же не маленькая, пап. Я всё помню, всё понимаю, – обняла я его при встрече и заглянула ему в глаза.

– Да при чём здесь это, доченька… Просто мы с мамой волнуемся за тебя. Мир не всегда такой, каким кажется, знаешь?

Уж мне-то хорошо было это известно! Взять хоть Лизу Савушкину. Задавака, вся из себя особенная, – ведь по желанию самой Капитолины Семёновны из Москвы к нам переведённая. Ей же только диадемы на голове не хватало! Толком никогда со мной не дружила. А теперь вдруг заступилась за меня перед мальчишками, да ещё и поддержать пыталась. А эти оболтусы вроде нормальными парнями казались, пока не придумали тот глупый спор. Точнее, пока один из них меня не уронил и не свалил всё на мой вес. Вот же идиоты!

За ужином кусок в горло не лез. Хотя мама и приготовила тушёную курицу с рисом и овощами! И в любой другой день я бы ни за что не смогла от неё отказаться. Но только не теперь. В голове стучало, отдавая в желудок, «я тяжёлая, меня не удержали».

– Невкусно, Катюш?

Я вздрогнула и подняла глаза на маму. Она обеспокоенно смотрела то на меня, то на мою нетронутую порцию в тарелке.

– Вкусно, мам. Правда! – Я схватила вилку (та чуть не выскочила у меня из рук), подцепила стручок тушёной фасоли и отправила в рот.

Полночи я провертелась с боку на бок и задремала лишь под утро. Мне снилось, что Артём с Димкой изо всех сил пытались оторвать меня от земли, но я была слишком тяжёлой для них и оставалась стоять на месте, точно гвоздями прибитая. А стоило им приподнять меня, как я тут же с грохотом шлёпалась на пол. Снова и снова.

Утром в Академию я не бежала, а плелась, едва передвигая ноги. Казалось, будто всё вокруг за прошедшую ночь стало на десятки, сотни килограммов тяжелее. Люди, автобусы, магазины выглядели тучными и неподъёмными.

На уроках я безучастно смотрела в одну точку. Мысли о вчерашнем моём позоре растекались в голове густой смолой. Я едва поспевала за учителем и делала редкие, рваные записи в тетради только для того, чтобы не складывалось впечатления, будто я не работала на уроке.

– Ты сегодня весь день в облаках витаешь, – догнали меня в коридоре Настя и Аня.

– Заболела, что ли? – спросила Настя.

– Или влюбилась? – продолжила донимать Аня.

Вот же привязались! Лиза прошла мимо нас, не удостоив и взглядом, и мне почему-то стало не по себе. Странно – ведь вчера мы нормально общались.

На классике оставаться безучастной было бы невозможно, и я настроилась на работу. Голос внутри меня продолжал нашёптывать, что я тяжёлая, долговязая неудачница и толку из меня не выйдет, когда Капитошка вошла в танцевальный зал, оглядела нас всех и задержала взгляд на мне:

– Лебедева, что у вас вчера произошло с Лопатиным? – спросила она, нахмурив брови.

Ясно. Ей обо всём было известно. А почему это с Лопатиным? Там ещё Димка с Лизой были… Неужели Савушкина разболтала?

– Мне повторить свой вопрос?

– Нет, Капитолина Семёновна. Я просто задумалась…

– Лучше бы ты сделала это вчера, прежде чем выполнять поддержку.

Я повесила голову. Ей обо всём известно…

– Значит, это правда? А я так надеялась, что ты расскажешь мне другую историю…

Преподаватель классического танца поджала губы, вздохнула, прошлась по залу и снова посмотрела на меня.

– Ты, вообще, в своём уме? Ты соображала, что делала? Я тебя спрашиваю! На Лопатина же теперь без боли не взглянешь – парень весь перекошенный. Конец года, а он руку поднять не может!

– Я же не специально, Капитолина Семёновна…

– Не специально она… Да как тебе вообще эта глупость в голову пришла!?

Так, стоп! Что? Какая глупость? При чём здесь я, вообще? Так, стоп! Что? Это же не я придумала!

– …они ещё толком не умеют поддержки выполнять, а Лопатин на голову ниже тебя и уж точно легче! Как бы он, по-твоему, смог тебя поднять не покалечившись?! Это же ещё додуматься надо было – просить Артёма, тонкого, как эльф, поднимать такой вес!

«Такой вес» – опять зазвенело в голове. Я – проснувшийся вулкан. Лава во мне закипела и вот-вот грозилась вырваться на свободу.

– Учишь вас, учишь… Что теперь с ним будет?

– Но…

– Никаких оправданий!

Голос внутри меня, вдруг, чётко спросил: «Почему, если я не виновата?»

– Капитолина Семёновна, – произнесла я, осмелившись посмотреть ей в глаза и поймав на себе напряжённый разочарованный взгляд. – …я ни в чём не виновата! В конце концов, идея была не моя, спросите хоть…

– Кого?

Я осеклась на полуслове и покосилась на Лизу. Почему она молчит?

– Кого ещё мне спросить и сразу же вышвырнуть из академии за нарушение режима, безответственность и враньё?

Лиза Савушкина, отличница, любимица бабы Капы, обладательница идеальных для балета пропорций – даже кончик её носа был красивым, будто её по спецзаказу скульптор вылепил. Вчера мне показалось, что я всё время смотрела на неё не под тем углом, что она живая, честная, хорошая… И вот теперь Лиза безучастно глядела перед собой и молчала.

– Катя, либо этот кто-то решил не испытывать судьбу, либо ты меня обманываешь, наводя напраслину на своих одноклассниц. И знаешь, у меня всё это в голове не укладывается. – Капитолина Семёновна снова заходила по залу, разнося меня под внимательными взглядами девочек.

– Я больше не могу… – подумала я, не заметив, как произнесла это вслух.

Баба Капа обернулась, упершись в меня недоверчивым взглядом:

– Что ты сказала?

– Я больше не могу, – повторила я.

Капитолина Семёновна молчала, и я продолжила:

– Чувствовать себя тяжёлой, но при этом тени не отбрасывать и постоянно ощущать голод не могу. Бояться весов так что кажется, сознание потеряю, не могу тоже. Тут и там слышать про лишний вес, а какой он лишний, если у меня рёбра светятся! Я хочу есть! И хоть иногда гулять с друзьями!

– Ну что ж, пожалуйста. Ешь. И гуляй, – помолчав, ответила Капитолина Семёновна. – Никто не держит.

Я расправила плечи и вскинула голову.

– Это твой выбор, – ледяным тоном сказала преподаватель классического танца и отвернулась от меня.

Я была вулканом. Из меня брызгала раскалённая лава, как кипяток из чугунного чайника. Я вышла из танцевального зала, так и не объяснив, что идея с поддержками принадлежала не мне, что Лиза тоже там была… Но всё это больше не имело значения.

– Спортивная сумка.

– Рюкзак.

– Ветровка.

– Сменная обувь…

По липовой аллее прогуливались пары, обнимаясь и смеясь. «У меня даже парня не было никогда!» – почему-то подумалось мне. Да и откуда ему было взяться, когда я целыми днями торчала в академии, как Бобик на привязи!

Хватит! Начинаю новую жизнь. И в ней будет место друзьям, прогулкам, еде, десертам… и парню тоже место найдётся!

– Дайте мне, пожалуйста, вон тот пончик в фиолетовой глазури и зелёный чай с жасмином, – попросила я и протянула банковскую карту для оплаты, впервые за три года разрешив себе подойти к булочнице с тележкой в начале липовой аллеи.

У меня самый умный на свете диван. Не смейтесь только. Это ведь правда, я не шучу.

У кого-то умный дом, а у меня диван. Хотела бы я сказать, что я под стать дивану, но не могу. А жаль. В общем, он у меня обладает потрясающим свойством – он скрадывающий. Последние месяцы я только и делала, что отлёживала на нём бока, а он меня скрадывал – от родителей, от меня самой, от всего мира. Он выполнял свою миссию настолько хорошо, что в какой-то момент мне показалось, что мы с ним стали одним целым – он искусно принял форму моего тела, так что, когда я изредка с него вставала, то видела отпечаток своего туловища. Я полюбила его всем сердцем, и если раньше считала, что цветом он напоминает отвратительную болотную жижу, и просила родителей купить мне новый, то теперь он казался мне свежей шелковистой травой на лугу. Я лежала, раскинув руки в стороны. Правая упиралась в стенку дивана, а левая безвольно свешивалась, касаясь пола. Я гипнотизировала потолок снова и снова и видела, что он так же испещрён морщинами, как щёки и губы моей бабушки. Бабушка тоже лежала вот так. Лежала, а меня не пускали к ней в комнату, говорили:

– Бабушка устала, не входи. Зайдёшь потом.

А я ругалась и плакала, а однажды утром всё-таки ворвалась к ней в комнату – только вот мне сказали, что ночью бабушка умерла. Наверное, если я буду так лежать, то тоже рано или поздно умру. Сколько я уже так лежу? Месяц или, может, даже два? Месяца три – точно!

Я резко села – так резко, что голова закружилась, а диван утробно вздохнул. Я это уже давно заметила – мой скрадывающий диван ненавидел какие-либо изменения. У нас с ним, вообще, сложились странные отношения. Я ненавидела его, когда мне было хорошо, а он испытывал ко мне нежные чувства, только когда мне было плохо. В остальное время мы друг друга не замечали. Ну диван и диван. Ну девчонка и девчонка. За месяцы, что я не выходила из комнаты, диван вздыхал, почти как мама. Но я не обращала внимания на диван. Впрочем, на маму тоже. Теперь мне было за это даже стыдно. Но главный конкурент дивана вовсе не мама, как вы могли бы подумать. Нет-нет. Это даже не человек. А мой замечательный телефон. Люблю его сильно. И всегда. Так что у дивана, конечно, есть повод ревновать. Я телефону даже имя дала… Всезнайка. Он меня выручал весь последний месяц. Но тут, конечно, стоит отдать должное дивану, который выручал меня гораздо чаще. В общем, когда диван мне был уже не нужен, я залипала в телефон. Нет, вы не подумайте, я всё равно лежала, но уже не просто пялилась в потолок – я пялилась в телефон.

– Какое счастье, – говорила мама, думая, что я не слышу. – Нашей девочке лучше.

В такой момент слеза ползла по моей щеке и исчезала в уголках губ. Она была солёная, как лопнувшая на языке икринка.

– Ну не плачь, дорогая, – утешал папа дрожащим голосом маму.

Хорошие они у меня, родители. Держатся друг за друга, помогают. Только я у них порченая какая-то. Психолог Мария Львовна, правда, уверяет, что я не порченая, а травмированная.

– Ты, хоороошая моя, – говорит она, растягивая «о», – должна потихоньку проснуться, выйти из спячки. А лучшее средство – это еда.

Я Марии Львовне верю на слово, поэтому теперь всё происходящее, все чувства и явления сравниваю с едой. Вроде это должно стимулировать аппетит. Именно поэтому я постоянно рассматриваю картинки и фото с едой. Они бывают очень красивые, эти фото. Мне прям хочется протянуть руку и схватить кусок румяной булки с кунжутом, на которой возвышается белый снежок яйца-пашот, присыпанный сушёной паприкой и чёрным перцем. Я закрываю глаза, представляя, как жёлтая лава растечётся по тарелке и затопит собой хлебный мякиш. Бабушка всегда говорила, что с едой играть нельзя. А вот я играю. Правда, пока только словами. Хотя из мокрого мякиша можно было бы слепить снеговика или просто пару человечков. В интернете сейчас куча рецепто, и если бы диван не скрадывал меня так усиленно, я бы могла от него отлепиться и встать.

– Решено!

Я вскочила с дивана и пошла на кухню. Во мне столько сил и такое желание жить, что я, наверное, сейчас съела бы слона. На кухне висит телевизор и стоит уютный диван цвета варёной сёмги. У нас с ним не такие отношения, как с моим скрадывающим, но я его тоже обожаю. Мы с мамой любим этот цвет – его ещё называют само или сомон. Мама говорит, что он пробуждает аппетит. Всё самое вкусное из еды как раз такого цвета. Кроме сёмги, на ум сразу приходят варёные креветки, пучащие на тебя глаза-перчинки, спелая папайя, клешни краба, красная икра. «Губа не дура», – любит говорить мама. «Была когда-то», – подумала я и достала из оранжевого шкафа пачку быстрорастворимой лапши «Доширак». Когда горячая вода соединялась с сухой лапшой, ммм, ничего не происходило, никакой магии. Я размешала разбухших макаронных уродцев. Тоска. Их как ни фотографируй, красоты не получится. Может, поэтому я за всё время не нашла ни одной эстетичной фотографии с Дошираком. «Себя надо любить, а не пихать в себя всё подряд или морить голодом. Ну почему у тебя только две крайности, ты же…» – снова вспомнила я слова своего психолога, но прервала их. Ой, да какая уже разница, кто я. И почему люди так любят причислять всех к разным группам – социальным, возрастным, гендерным, думая, что мы должны действовать только так, как предписывают эти сообщества. А если я хоть немного не соответствую, то всё, я позор для своей группы. Однажды я стала позором для своей, поэтому завалилась на диван и стала думать. Думать на диване всегда получается гораздо лучше, чем где бы то ни было. «Это иллюзия, – говорила психолог. – Иллюзия безопасности. Встань с дивана, и она разрушится». Сегодня мне как раз надоело жить в иллюзии и волноваться из-за того, что я позорю свою группу. Я поковыряла лапшу вилкой и добавила в неё ещё кетчупа и острого соуса. Но лучше не стало. Тогда я безжалостно выкинула макаронную лепёшку в помойное ведро. Блямс! И стала шарахать полки в поисках чего-то эдакого. Нет, есть я не хотела. Я хотела совсем другого. Я решила сделать родителям сюрприз. Вообще, то, что я сидела на кухне, а не отлёживала бока на диване, уже могло бы стать для них приятным завершением дня. Я задумалась.

За окном темнело и свет фонарей на бульваре отражался в осенних лужах. Я люблю осень, мне нравится уютно устроиться дома, на подоконнике, обложившись подушками. А вот «уютиться» на моём скрадывающем диване почему-то не получалось. Наоборот. Лежать на диване было неуютно и грустно, а встать с него нереально, будто меня кто-то заколдовал. Ладно, хватит бездельничать. Скоро должны были прийти с работы родители.

Я достала сливочное масло, муку, лимоны, пару яиц. До этого я никогда ничего не пекла, но часто видела, как это делала мама. Да и рецепт, на который я залипала последние пару недель, казался мне очень простым. Сахар же ещё и сметана! Я метнулась к холодильнику, попутно стащив с полки банку с сахаром. Кажется, теперь всё. Я смешала все ингредиенты, а в самом конце добавила разрыхлитель. Тесто пахло маслом и сметаной и пузырилось, как лужи под дождём. Я опустила лицо в миску и вдохнула сливочно-лимонный аромат. А потом включила духовку и стала искать прямоугольную форму.

Дверь в коридоре хлопнула. Кажется, пришли родители.

– Пахнет лимонами, чувствуешь? – донёсся до меня мамин голос.

– Тебе показалось, – хмыкнул папа.

Тогда я решила выйти из кухни.

– Ты? – хором ахнули родители, увидев меня в дверях. Как будто я не я, а привидение какое-то или, вообще, грабитель.

– Я! – гордо ответила я.

– Не может быть! – сказала мама и опустилась на пуфик.

Мама стояла в кухонном проёме, уперев руки в бока, боясь зайти на кухню. Папа осторожно заглянул через мамино плечо и подмигнул мне.

– Ну ты как? – спросил он ободряюще.

Мы-то с ним прекрасно помнили, что мама пресекала любые эксперименты, обещавшие обернуться беспорядком на кухне. Поэтому папа, обожавший в молодости готовить, забросил это дело, а я даже не начинала.

– Как видишь! – ответила за меня мама, театральным широким жестом руки обведя кухню.

Папа проследил за маминой рукой. Я тоже. Можно подумать, что не я навела в кухне всю эту «красоту». Вся столешница была заставлена банками с отвинченными крышками, которые я в спешке не удосужилась закрыть. Плита, пол, стол и все возможные поверхности, как дорожки утром после первого снега, были присыпаны мукой. Кое-где я даже успела написать своё имя и нарисовать сердечко. Эпично, ничего не скажешь. Пустые скорлупки от двух яиц валялись в раковине. Я так спешила, чтобы успеть испечь кекс к приходу родителей, что и не подумала о порядке. А зря. Сейчас я начала сомневаться, что вообще стоило затевать готовку. Запахло жареным. Вернее, горелым.

– Ой! – вскрикнула я и метнулась к духовке, чтобы отключить.

– Судя по припорошенным снегом поверхностям, ты что-то пекла, верно? – поинтересовалась мама.

– Ну да, – промямлила я. – Может, не стоило…

– Очень даже стоило. Ты – чудо! – Мама крепко обняла меня.

– И ты не сердишься? – уточнила я.

– Я? Сержусь? Ну что ты, котёнок! – Мама всхлипнула. – Я так счастлива, что ты встала. Пусть бы ты высыпала всю муку и разбила все яйца, как какая-то пятилетка, я была бы только рада.

– Да уж! – хмыкнул папа. – Кто же в это поверит? А когда мы будем пробовать? Я дико проголодался.

– Мы ещё не знаем, готов ли он, – остановила нас мама.

Она достала из какого-то лишь ей известного секретного места зубочистку, открыла духовку и воткнула её в мой кекс. – Готов! – Оно торжественно вскинула руку с зубочисткой и пригласила всех за стол.

– Идите переоденьтесь в домашнее, а я пока поставлю чайник, – скомандовала я и подумала, что надо было, наверное, приготовить что-то вроде пиццы, омлета или несладкого пирога.

Но не переделывать же теперь! Будем довольствоваться тем, что имеем.

Я поставила белые чашки с китайскими иероглифами, обозначавшие времена года, и плюхнула в них чайные пакетики. Вообще, родители любят заварной чай и все эти ритуалы, а мне нравится зелёный чай с жасмином пакетированный.

На кухню пришёл папа. Он широко улыбнулся, обнажив из-под усов мелкие кроличьи зубки. От папы пахло клубничным мылом и мятой.

– Ну что, попробуем! – предложил он и подмигнул мне.

Я достала кекс и поставила его на стол прямо в форме. Взяла самый большой нож и воткнула его в мягкое тесто. В животе все кишки скрутились в тугой канат, и мне захотелось выкинуть кекс в помойку. Зачем, вообще, я всё это испекла? Мне же такое нельзя, я же обещала себе нормально питаться, чтобы похудеть.

Папа как будто прочёл мои мысли и, ласково улыбнувшись, предложил:

– Съешь кусочек? – А сам уже достал с полки три белоснежные тарелки, которые всегда напоминали мне балетные пачки, и забрал у меня нож.

Оказывается, всё это время я стояла в полной задумчивости и лениво водила им взад-вперёд. Как какой-то маньяк из фильма ужасов.

Я грустно посмотрела на папу. Он уже откусил хороший такой кусок от кекса, и на бороде у него повисла, наверное, дюжина крошек, и ими можно было накормить с десяток голодных голубей.

– Ат афного куфочка нифего не будет, – оправдывался папа, убеждая меня последовать его примеру.

Я посмотрела на папу и рассмеялась. Папа опешил, но тоже рассмеялся. Так мы и сидели – папа, уплетающий лимонный кекс за нас двоих, и я, боявшаяся даже понюхать его без угрозы для моей фигуры. Так мы и сидели, пока на кухню не пришла мама. Только мы заметили её не сразу, потому что она, бледная и напряжённая, прислонилась к бежевой кухонной стене и почти слилась с ней. Она молча наблюдала за нами, а когда увидела, что мы её заметили, неловко улыбнулась и тоже села за стол.

– Значит, тебе уже лучше, котёнок? – обратилась она ко мне.

– Как видишь, – ответил за меня папа и положил себе ещё кусок кекса.

Отрезал кусочек поменьше и положил маме на тарелку, а самый крошечный положил мне. Я откусила и медленно разжевала нежное тесто. На вкус оно было слегка кислым и в меру сладким, а ещё совсем чуть-чуть горьким. Я закрыла глаза и почувствовала, как шевелятся челюсти и даже уши участвуют в процессе пережёвывания пищи. Мама с папой смотрели на меня завороженно.

– Ты теперь будешь есть – ну хоть по чуть-чуть? – спросили они меня умоляюще. – И не будешь выплёвывать еду?

– Наверное, – ответила я, так и не открывая глаз.

Я собралась с силами и проглотила кусочек. По всему телу разлилось тепло и какая-то невысказанная радость жизни. Я взяла ещё кусок, а потом ещё. Я сидела, жевала и улыбалась, думая о том, что мир, в котором есть мягкие лимонные кексы, неимоверно хорош. А ещё я решила, что не буду больше лежать и пялиться попеременно в потолок и телефон, и мне будет абсолютно всё равно, сколько калорий я сегодня не съела или, наоборот, съела. Пофиг! Я начну какую-то другую жизнь, где не будет места страху и постоянной борьбе – с собой, с едой, со всеми на свете. Вдруг я ошиблась, выбрав однажды такой трудный и тернистый путь? А что, если он и не мой вовсе, а чей-то другой, навязанный? Ведь можем же мы, в конце концов, ошибиться со своей мечтой? Я думала и жевала, думала и жевала, не забывая глотать. Мне так хорошо стало, что даже захотелось спать. Мама с папой смотрели на меня, и мне показалось, они даже дышать боялись. Не хотели спугнуть удачу. Да, всё так просто. Месяц назад ты ещё мечтала о великом, о том, чтобы стать известной на весь мир, завоевать кучу поклонников и заработать много денег, а потом в тебе что-то ломается, и ты просто целый месяц лежишь и ничего не делаешь. И у тебя нет ни сил, ни желания жить дальше. И все твои великие мечты кажутся такими надуманными и наивными. И когда ты просто встаёшь с дивана, это уже удача и ты чувствуешь себя победителем. Так, может, тогда не стоило и доводить до дивана?

Папа накрыл мою руку своей, такой большой, тёплой и уютной. А мама начала собирать со стола тарелки и чашки.

– Всё будет хорошо, – сказал папа и шмыгнул носом.

Мой крутой и большой папа шмыгал носом, как школьница. Мне стало стыдно, я прямо-таки разозлилась на себя.

– Всё уже хорошо!

Я накрыла папину ладонь своей. Маленькой и холодной. А потом подошла мама и накрыла наши ладони своей, изящной и мокрой. Так мы и смотрели на эту пирамиду из рук, и никто не шевелился, чтобы не разрушить магию момента.

– Как хорошо, что тебе лучше, – прошептала мама. – Спасибо за кекс. Это твой первый кулинарный опыт, и он был потрясающим. У тебя талант.

– Я тоже так думаю. Там где убыло, всегда прибывает. Если в чём-то нет таланта или он закончился, появится что-то новое.

– Неправда! – Папа повысил голос.

Мама вздрогнула, а я посмотрела на папу:

– Что неправда? Что я как корова на льду? Это, по-твоему, неправда?

– Да! Ты слишком строга к себе. Ты талантлива, – папа понизил голос: видно, он боялся меня расстроить.

– Возможно. Но, кроме таланта, есть что-то ещё – дисциплина, самоотдача, готовность жертвовать тем, что тебе нравится, ради достижения мечты. Кажется, это не моя сильная сторона, – я потянулась за ещё одним куском кекса.

Мама не стала убирать тарелку, а, наоборот, подвинула её ко мне поближе.

– Ты справишься, мы справимся, – мама с нежностью смотрела на меня, и я знала, что она права. – Ты можешь выбирать и быть кем захочешь.

– Я снова хочу быть школьницей! – торжественно заявила я.

Родители переглянулись.

– Ты снова начнёшь ходить в школу? Ты уверена? – переспросили они хором.

– Точно!

Мама засуетилась у раковины, папа тоже помогал убирать со стола. Я накрыла остатки кекса пищевой плёнкой и убрала в холодильник.

– Нужно пораньше лечь спать, – я вышла из кухни, и до меня донёсся встревоженный шёпот мамы:

– Думаешь, она справится?

И слова папы, от которых я готова была бежать в школу прямо сейчас:

– Похоже, она уже справилась.

За окном ещё темно, но понятно, что город начал просыпаться. Мы живём на двенадцатом этаже, и окна моей комнаты выходят на проезжую часть. На окна родители, конечно, поставили звуконепроницаемые стеклопакеты, так что шумно в моей комнате не бывает. Но утром на дороге машин всë равно больше, чем по ночам. Их звуки разбавляли ночную тишину, и так я понимала, что скоро придётся вставать. Просыпалась я всегда без будильника. Но сейчас было всё ещё тихо, а значит, у меня имелось достаточно времени, чтобы пялиться в потолок. Кстати, попробуйте. Это помогает настроиться на новый день и окончательно проснуться. «Магия потолка» – так я её называю. А у моих родителей существовала «ковровая магия». Мне папа рассказывал, как он обычно перед засыпанием пялился в ковёр, рассматривая узоры на нём. У меня ковра не было, но он и не был мне нужен. Потолок просыпался вместе с шоссе, машинами и городом, и по нему начинали плыть тени, отблески и световые пятна. И если бы я не решилась сегодня пойти в школу, то могла бы наблюдать за движением света на моём потолке. Но, раз дала слово себе и родителям, надо было действовать. Я вскочила с кровати и покачнулась. Уф, слишком резко, даже голова закружилась. Что ж, надо позавтракать. Я прислушалась. Никаких признаков жизни в животе. Раньше нам всегда говорили, что завтракать полезно. Сейчас сторонники интервального голодания считают иначе, сторонники интуитивного питания тоже, а мои родители уверены, что растущий организм жить не может без завтрака. А вы что думаете? Мой желудок в отличие от мозга по утрам крепко спит и есть не хочет. Хотя, я читала, это дело привычки. Можно выработать привычку завтракать, а если не поужинать, так и вовсе можно полюбить завтраки. Не знаю. Я решила действовать по ситуации. Вот дойду до кухни и решу. Мама уже проснулась и шебуршала на кухне, что-то напевая себе под нос, попивая тёплую воду с лимоном.

– А, котёнок! Доброе утро! – поприветствовала она меня.

Вы, наверное, уже заметили, что мама с папой называют меня котёнком. Что ж, не могу сказать, что меня это раздражает. Скорее наоборот. Нравится.

– Доброе, мам!

– Завтракать будешь? Конечно будешь! – Мама сама поправилась, не дав мне ничего сказать.

Ну и ладно, буду плыть по течению. Всё равно по утрам я не очень-то общительная и жизнерадостная. Все силы уходят на выполнение базовых настроек, а чтобы как-то со вкусом жить жизнь, на это нет сил. Хотя, впрочем, на это у меня последнее время нет сил не только утром.

В кухне запахло свежесваренным кофе и яйцами. Мама приготовила яичный блин. По старой привычке, потому что он был страстно любим мною когда-то. Суперполезный, без масла. Хорош с любой начинкой. Можно с твёрдым сыром и авокадо. Мегапитательно и мегаполезно. Терпеть не могу авокадо, кстати. Он пахнет тараканами. Такими большими, усатыми, летающими. Я поморщилась от своей ассоциации. От тарелки с жёлтым свёрнутым в рулетик блинчиком поднимался уютный пар. Я откусила небольшой кусочек. Ммм, закрыла глаза от удовольствия. Даже тараканистый авокадо не смог испортить впечатления. Иногда мне кажется, что вкусная еда – это то, ради чего стоит жить на этом свете. Я даже разозлилась на себя хорошенько. Какого чёрта я провалялась на диване всë лето, обиженная на весь мир и больше всего на себя?

– Да… – вдруг сказала мама, будто отвечая на мой незаданный риторический вопрос.

Оказывается, мы с ней о чём-то беседовали. Вернее, она со мной.

– Ты меня не слушала! – догадалась мама и резко повернулась ко мне.

– Прости, мам! – Я сложила ладони в просительный домик, а губы в бантик. Ну разве можно злиться на такую очаровашку. – Кофе сегодня особенно хорош, – я решила попробовать поддержать разговор.

– Приятного! – пожелала мне мама. – Допивай, а я пойду разбужу папу. Он сможет отвезти тебя в школу.

– Зачем? – удивилась я. – Я и сама дойду.

– Кстати, – мама остановилась в дверях, – я позвонила вашему завучу Марине Александровне и договорилась, чтобы ты продолжила обучение со своим восьмым классом. А экзамены за седьмой ты сможешь сдать в ближайшее время, Марина Александровна тебе всё расскажет.

Я хотела высказать свою радость, но мама уже ушла, а я сделала ещё один глоток кофе. Многие считают, что кофе подросткам пить не стоит. Но он хорошо убирает голод и вообще полезен, если пить его правильно. А знаете, как правильно пить кофе?

Я сижу в своём тропическом саду и манерно попиваю кофе из английского фарфора. «Кофе обязательно должен быть свежим и натуральным!» – говорю я на камеру, любуясь своим идеальным нюдовым маникюром.

– Ай! – Я потрясла головой. – Привидится же такое. Чуть не пролила кофе на свою любимую белоснежную пижаму с розовыми кошачьими лапками. – Хватить мечтать! – Я быстро допила кофе и встала из-за стола.

На дворе стояли тёплые осенние дни, так что я накинула лёгкое сиреневое пальто, затянув его на талии тугим поясом. Покрутилась у зеркала и, послав себе воздушный поцелуй, чуть не выскочила за дверь. Правда, было одно «но». Родители. Они обнимали, наставляли – и так по кругу, так что мне снова пришлось на время отключиться, чтобы не растрогаться и не раскукситься. Они у меня такие – кого хочешь заставят плакать, даже самого сухаристого сухаря в мире. Слишком трогательные, слишком искренние, слишком любящие. Хотя, может, слишком и не бывает и кто-то со мной поспорит.

Я обняла по очереди маму и папу, а потом по кругу папу и снова маму. Провожали они меня как в дальнее путешествие, я еле вырвалась. Осенний пряный воздух лёг на моё лицо, как мамина корейская маска с зелёным чаем. Сразу взбодрил и расслабил. Я подняла воротник пальто, не забыв обернуться, и, помахав родителям, заспешила в школу. Я старалась не думать о том, что скажут учителя и как будут смотреть на меня одноклассники, – кто-то с сожалением, кто-то с презрением, кто-то вообще мимо. Если честно, мне было всё равно. Я набрала давно засевший в памяти номер. Номер, звонки с которого я сбрасывала всë это время.

– Мару! Это я. Увидимся на нашем месте, – прошептала я в трубку.

Мне ответил звонкий радостный голос, который уже заранее простил мне все неотвеченные звонки и эсэмэски.

Я отвела трубку подальше от уха и разулыбалась. Так и оглохнуть можно, но как же здорово услышать знакомый и любимый голос! С Мару мы стали бестис с первого класса. С первого сентября, с самого первого классного часа в школе. И это было самым лучшим нашим решением – сесть тогда вместе. Больше мы никогда и ни с кем другим не сидели, кроме как друг с другом. Сесть с кем-то другим считалось тогда предательством.

Наше место – это детская площадка в доме, который располагался недалеко от нашей школы. Я ещё издалека увидела небесно-голубое родное облако – мою Мару. «Облако» это сидело на детских качелях и раскачивалось из стороны в сторону, взлетая всё выше и выше. Такое впечатление, что Мару знала, что я позвоню ей именно сегодня, так что она уже заранее ждала меня здесь. А может, Мару и правда каждый день ждала меня на нашем месте, а сегодня её ожидание будет вознаграждено. Мару перестала раскачиваться, и качели постепенно замедлили ход. Я подскочила сзади и обняла подругу крепко-крепко, так, как может обнимать человек, который одновременно чувствует огромную любовь и раскаяние. Мару резко обернулась и чуть не грохнулась с качелей. Она вскочила и обняла меня в ответ. Так мы и стояли, не размыкая объятий и раскачиваясь на ветру, как два куста, похлопывая друг друга по спине и скалясь улыбками.

– Ну как ты? – спросила наконец Мару, разомкнув объятия.

– Ай эм файн, сенк ю, – дурашливо ответила я.

Мне всегда проще быть несерьёзной на английском.

– Дурында, – пожурила меня Мару. – Я серьёзно. Месяц ведь не отвечала на звонки и эсэмэски. Всё лето ведь не отвечала на звонки и эсэмэски. Я уж думала, думала и так ничего и не придумала. Решила просто дать тебе время. Твоя мама сказала, что ты всё лето не выходила из дома.

– Ну, один раз я всё-таки вышла в наше кафе. Это теперь неважно. Сейчас всё отлично, так что не волнуйся! Прости, что не отвечала тебе. Идём же в школу, а то опоздаем.

Мы взялись за руки и направились к школьному зданию. И мне было удивительно хорошо и спокойно. Как будто я покинула его только вчера.

Мы вошли в такое знакомое и привычно откликающееся звоном детских голосов здание. Я глубоко вдохнула запах школьной столовой – тёплой выпечки и крепкого сладкого чая. Как же я скучала! Пройти по школе незамеченной или побыть какое-то время наедине с собой – это тот ещё квест. Даже если ты далеко не самая популярная девочка в классе. Мы с Мару сразу скользнули к вешалкам и повесили рядом нашу верхнюю одежду. Дни для середины осени стояли довольно сухие и тёплые, но мы всё равно надели сменную обувь. А потом Мару сразу же ломанулась к зеркалу, чтобы расчесать волосы и подкрасить губы. А я зависла рядом со своим пальто, делая вид, что ищу что-то в карманах. Я чувствовала себя начинающей актрисой, которая из тени мгновенно оказывалась на свету, не успев подготовиться к выходу морально. Я думала, что само по себе решение пойти в школу разрушит все страхи, но я, конечно, была слишком самонадеянна. Сейчас мне было до жути страшно – страшно увидеть своих одноклассников, которых я уже очень давно не видела, лояльных ко мне и не очень. Страшно столкнуться с учителями. А страшнее всего было почувствовать в их приветствии ноты сочувствия, а в глазах увидеть сожаление. Нет, пусть лучше они насмехаются или делают вид, что ничего не случилось, но только не жалеют меня. Меня жалость всегда превращала в никчёмное создание.

– Ау, ну ты идёшь? Заблудилась, что ли? – вывела меня из раздумий Мару.

– Ага, вроде того, – сказала я и зачем-то ободряюще похлопала своё пальто.

Я вышла из-за курточно-пальтовой ширмы и наткнулась на звонкую тройку закадычных подружек нашего класса. Милана, она же Мила, Ася, она же Настя, и Саша, она же Саша, и шесть густо накрашенных глаз уставились на меня, не моргая.

– Какие люди! – весело поприветствовала меня Саша, самая спокойная из сплочённой тройки. – А мы думали, ты дорогу в школу забыла за столько лет.

– Ага, – глупо улыбнулась я.

А что ещё я могла ответить? Что впала в депрессию и провалялась на диване всё лето и пару осенних недель, жалея себя, поэтому решила снова вернуться в школу?

– Ты болела? – с сочувствием уточнила Милана и вперилась в меня пристально и насмешливо.

– Вроде того, – я неуверенно пожала плечами.

К горлу подступил мерзкий ком. Я прокашлялась.

– А выглядишь хорошо, кстати! – бросила острая на язык Ася.

Я была уверена, что она не ограничится этим приветливым замечанием, и, как всегда, угадала.

– Пышешь прям здоровьем! Как будто даже поправилась, – вынесла она заключительный приговор.

Я вздохнула. А моя Мару уже спешила мне на помощь:

– Девы, спасибо за внимание и добрые слова, но нам всем уже пора подниматься на урок литературы. Марианна вряд ли обрадуется, если мы опоздаем.

Я благодарно подалась вперёд и, не оборачиваясь, пошла к лестнице. Марианна – наша молодая преподавательница литературы. Или преподаватель? Сейчас многие помешаны на том, чтобы обозначать профессию в женском роде. Меня, если честно, эта тема мало волнует. Главное, чтобы препод был хороший. И неважно, какого пола. Наша Марианна – настоящий мужик. Не сюсюкает и не закатывает глаза, восхищаясь любовной лирикой Пушкина, а декламирует монотонно, глядя в окно. Мне нравится такая манера исполнения.

Мы всей толпой ввалились в кабинет литературы, успев до звонка.

Марианна сидела за столом, что-то проверяя в телефоне. Класс лениво переговаривался, но все одновременно подняли головы, как сурикаты, учуявшие добычу, и принялись разглядывать меня с интересом. Я постаралась пройти незамеченной, спрятавшись за спиной Мару, но очкастый и одновременно глазастый Макс Золотухин загундосил на весь класс:

– Опа, какие люди нас посетили! Сколько лет, сколько зим!

Мне, вообще, иногда кажется, что у Макса вечные сопли. И фамилия ещё Золотухин. Его в школе дразнят «не сопли, так золотуха», но он никогда не обижается. В общем-то, неплохой он парень, весёлый, но сейчас он меня прям взбесил. Плакала моя незамеченность. Я приосанилась и выплыла из-за спины Мару. Лучшая защита – это нападение. Поэтому самым удачным для меня вариантом было не прятаться, а, наоборот, привлечь к себе внимание. Некоторые блогеры называют это правилом «дырявого носка». Если ты чего-то стесняешься или хочешь скрыть, выпяти эту свою черту характера или особенность внешности вперёд, чтобы уже ничего не пришлось скрывать и прятать. Ну то есть, если ты пришел в гости в дырявом носке, то лучше сообщи об этом сразу, преврати в шутку, а не пытайся спрятать вылезший в дырку палец. Сейчас этим дырявым носком была я – вся, целиком, от кончика большого пальца до растрёпанной русой косы.

– Всем привет! – нарочито энергично поздоровалась я и обнаружила, что стою одна посреди класса, рядом с учительским столом.

– Как же я рада тебя видеть! – Марианна привстала из-за стола и раскинула руки для объятий.

Такая она невзрослая совсем, что ли. Будто наша ровесница, хотя и бывает строгой, если кто-то без должного уважения отзывается о классической литературе.

– Надолго к нам?! – фыркнула в потолок главная душнила нашего класса Олеся Истомина.

Вся из себя безупречная, любящая замечать упречности других. Хотя, кажется, нет такого слово, верно? Надо будет после урока спросить у Марианны.

– Проходи, садись, не стесняйся, – стала чуть ли не сюсюкать Марианна, будто я первоклашка, которую в середине года перевели в новую школу.

– Да я и не стесняюсь, спасибо, – буркнула я и пошла на наше с Мару постоянное место – третья парта у стены, самый ближний к входной двери ряд.

Мне не хотелось встречаться глазами с одноклассниками – ведь я не хотела знать их реакцию на своё появление. Одни наверняка смотрели на меня с сочувствием, другие, однозначно, – с усмешкой. А третьим – и они были мне больше всего неприятны – просто было безразлично. Какая-то незначительная, ничего не стоящая пустая жизнь. Может, конечно, они правы. И моя жизнь пустая. А я полная. Хотя лучше бы было наоборот. Я зевнула. И мне нестерпимо захотелось броситься в объятия моего скрадывающего дивана. Когда зазвенел звонок с урока, я вздрогнула и огляделась. Уфф, на меня никто не смотрел, все увлечённо слушали Марианну. А вот я, мне кажется, всё проспала. В прямом и переносном смысле. Вереница шумных подростков потянулась к выходу, а меня окликнула Марианна:

– Я рада, что ты справилась с депрессией и снова вернулась в школу! – сказала она мне, тревожно вглядываясь мне в самую душу. – Тебе правда лучше? Может, нужна помощь?

– Спасибо, Марианна… – Я осеклась. Всё-таки Марианной мы называли учительницу за глаза, а в лицо звали по отчеству – Марианна Евгеньевна. – Спасибо, Марианна Евгеньевна. Всё хорошо! А есть такое слово «упречность»? – выпалила я с придурковатой улыбкой.

– Что? – опешила учительница.

– Есть такое слово «упречность»? – повторила я вопрос.

– Не думаю, – поспешно ответила Марианна и стала собирать сумку. – Знаешь, а ты всё-таки зайди к Лидии Андреевне. Думаю, вам стоит возобновить ваши встречи, – робко предложила она.

Нам, конечно, очень повезло, что у нас есть такая молодая и заботливая классная руководительница. Мне захотелось её обнять, что я и сделала, не раздумывая. А потом, почувствовав неловкость, отшатнулась от учительницы и, дружелюбно улыбнувшись, вышла из класса.

По школьным коридорам плыл дурманящий запах сдобных ванильных булочек, какао и сладкого крепкого чая, от которого моментально просыпаешься. Мару, как обычно, заняла мне место в очереди и помахала мне рукой, завидев меня ещё в дверях. От двери до витрины с подносами и чайниками я шла чувствуя себя актрисой на красной дорожке. Видимо, моё длительное отсутствие сделало меня из малоизвестной и непопулярной девочки почти что известную на всю школу. Уж не знаю, какие слухи про меня ходили, но я ловила на себе заинтересованные взгляды не только своих одноклассников, но и учеников младших классов, чуть ли не первоклашек! Вот уж точно английское notoriously known[2] в действии. Я хмыкнула и попыталась обойти стайку третьеклассниц, которые почему-то решили обсудить свои насущные дела прямо в центре столовой.

– Малышня, а ну посторонитесь, не пройти же, – пожурила я их и устроилась в очереди рядом с Мару.

– Ну ты прям местная знаменитость теперь, – пошутила Мару.

– Не очень-то и хотелось, – насупилась я, вжав голову в плечи и снова спрятавшись за спину Мару – моё любимое место на сегодня.

– Ты что? – удивилась она.

– Лидия Андреевна, – прошипела я и снова вспомнила про правило «дырявого носка», поэтому вытянула шею, как гусь, и громко поздоровалась, привлекая к себе внимание школьного психолога: – Здравствуйте, Лидия Андреевна!

– Хорошая моя, – просияла та, отходя от кассы и направляясь к столу у окна. – Выпьешь чаю вместе со мной? – предложила она.

Я нерешительно покосилась на Мару и закатила глаза.

– Иди, я принесу тебе булочку и чай.

– Лучше две, – смутилась я.

Мару открыла было рот, чтобы пошутить, но передумала.

А я поплелась к столу. Что ж, мой первый день в школе уже был довольно странным. И чаепитие с психологом не сделало бы его ещё более запоминающимся.

Прозвенел звонок на урок, и столовая опустела. А вот нам повезло, потому что у нас был свободный урок из-за внезапной болезни математички.

Мару поставила поднос с чаем и булочками передо мной и вежливо отошла за соседний стол, подмигнув мне. А я испугалась. И совсем не того, что сидела напротив психолога, которая сканировала меня зелёными глазами через толстые стёкла старомодных очков. А двух булок, которые я так легкомысленно попросила купить. Булки же лежали на белой скучной тарелке, нагло выставив на меня свои пухлые бока. Я сглотнула и прокашлялась. Угораздило же меня, куда я теперь их дену? Влажными от волнения руками я обняла с двух сторон пузатую стеклянную кружку-стакан и поднесла его к губам. В нос мне ударил терпкий сладкий запах. Обожаю горячий чай. Причём с самого детства. Когда мои подружки на дне рождения вяло сидели над своими чашками, дожидаясь, когда чай остынет, я дула пару раз на жидкость и принималась взахлёб пить. Если думаете, что это просто, попробуйте так сделать. Это годы тренировок, между прочим.

«Девчонки, а вы что ждёте? Запивайте тортик чаем. Пока горячий. Зачем поросячью мочу-то пить?» – вопрошала бабушка. Подружки прыскали, прикрыв рот руками, и, обжигаясь, пытались справиться с чаем. А я просто пила и наслаждалась.

И сейчас я тоже пила, с опаской поглядывая на булки.

Лидия Андреевна подвинула ко мне тарелку, поймав мой полный растерянности взгляд.

– Приятного аппетита, – пожелала она мне, откусив хороший такой кусок от своей булки и крякнув от удовольствия. – Хорошие булочки пекут в нашей столовой, правда ведь? – Не дожидаясь ответа, она добавила: – А я всегда ещё и домой покупаю. Мужу и дочке.

Надо же, не думала, что у неё есть дети. Мне наш психолог всегда казалась такой занятой, сосредоточенной и почему-то одинокой.

Я улыбнулась и кивнула, но к булкам не притронулась. Зато подвинула тарелку на середину стола:

– Лидия Андреевна, возьмите, пожалуйста, мою булочку! Я не рассчитала и купила себе слишком много.

– Слишком много! – расхохоталась она. – Я уже три съела и чувствую себя превосходно. А ты?

– Нормально, – призналась я.

– Знаешь, я рада, что ты взяла себя в руки и вернулась в школу. Ты боец и большая молодец! – добавила она и снова откусила кусок от своей булки.

«Да уж, боец, – подумала я. – „Боец сумо, лежащий не на татами, а на диване?”». Я ухмыльнулась.

– Не считаешь себя бойцом? – отозвалась Лидия Андреевна на мою ухмылку.

– Не особо… – призналась я.

– А зря, – покачала она головой. – Ведь боец – это не тот, кто никогда не падает, а тот, кто, падая, находит в себе силы встать. Ты согласна с этим?

– Наверное, – сказала я вслух, но из головы не шёл образ борца сумо – гладкого, розового и блестящего? как лысина маминого брата дяди Саши или как мой шестимесячный щекастый племянник Егорка, младший сын этого самого дяди Саши.

Я вздохнула.

– Поговори со мной, – попросила Лидия Андреевна. – Мы не можем допустить отката.

Не знаю, что она имела в виду под откатом, – скорее всего, моё психологическое состояние, но у меня со словом «откат» совсем другие ассоциации, и он нужен мне был как воздух.

– Я боюсь есть, – призналась я и вздохнула. – Я отвыкла есть как нормальные люди. Не получаю удовольствия, мне страшно, – прошептала я так тихо, как только могла, боясь осознать весь ужас своих слов.

О таком и подумать ведь страшно. Не то что делиться со школьным психологом в школьной столовой, когда в свидетелях у тебя две наглые булки. Мне показалось, что они ещё больше надулись от моих слов.

– Я всё это знаю, – призналась Лидия Андреевна. – Ведь я звонила твоей маме пару раз в неделю, пока ты была дома. Она говорила, что ты ничего не ела или же, наоборот, жевала чипсы и всякую ерунду целый день, чтобы снова ничего не есть на следующий.

Я ничего не сказала – только кивнула, как преступник, которому вынесли приговор, и что-либо отрицать или оправдываться уже не было смысла.

– А что делать? – робко спросила я. – Я ведь даже не похудела, наоборот, поправилась.

– Что делать? Для начала признаем твой страх. Вернее, ты это только что сделала. Это уже половина успеха. А после признания – попробуем пойти в него.

– В кого? – не поняла я.

– В твой страх! – бодро произнесла Лидия Андреевна.

Я снова молчала, не понимая, что от меня хочет психолог. Ей-то легко говорить: вся такая стройная, утончённая, хоть и ест булки, – я даже надулась от обиды.

Выдержав театральную паузу, Лидия Андреевна продолжила:

– И сделаем это прямо сейчас, вот за этим столом!

Она настойчиво подвинула ко мне белую тарелку с булками. Те как будто даже уменьшились в размерах, все съёжились, словно почерствели от времени. «Ха», – мстительно подумала я и взяла одну булку.

Когда я её откусила, она вся сдулась, как день-рожденный шарик через неделю после праздника. Я разжевала мягкое тесто, уловив сливочный вкус тёплого молока и нотки корицы. А потом закрыла глаза и, глубоко вдохнув, проглотила кусочек.

– Ну? – Лидия Андреевна смотрела на меня вопросительно, но молчала.

«Ну» отображалось немым вопросом в её глазах.

– Вкусно! – призналась я и вытерла губы тыльной стороной ладони.

– Молодец! – снова похвалила Лидия Андреевна.

Сладкая нега тут же испарилась. «Лучше бы она молчала», – досадовала я. Хвалит меня, как малыша, съевшего свой суп. Какая же я дура! И правда возомнила себя бойцом. А на деле просто размазня и мямля, которая не может справиться с парой лишних килограммов. А ещё и бесталанная матрёшка. Матрёшкой называла меня мама в детстве, нежно и ласково. Но сейчас это слово было для меня ругательством. «Матрёшка», – выплюнула я, забыв, что не лежу на скрадывающем диване и жалею себя, а сижу в столовой, поедая булки на пару со школьным психологом.

– Что, прости? – переспросила Лидия Андреевна, оторопев.

– Ничего, – буркнула я и откусила второй кусок булки.

– Вот и славно! Итак, мы признали страх и пошли в него. А теперь мы закрепим результат. Ты перестанешь демонизировать еду.

– Как? – тупо переспросила я.

– Еда – твой друг, а не враг. Посмотри, это же произведение искусства, – она указала на обкусанную булку, лежавшую в моей руке.

– Угу, – промычала я недоверчиво.

– Любое убеждение нужно подкреплять активными действиями! – торжественно произнесла психолог.

«Фу-ты ну-ты», – подумала я. Действовать мне не очень-то хотелось. Я и так слишком много действовала сегодня – пришла в школу, мило со всеми общалась, натянуто улыбалась, делала вид, что рада… Сижу тут, ем булку, наконец. Это слишком много, это запредельно много. Каких ещё действий она от меня ждёт?

Будто отвечая на мой незаданный, немой вопрос, Лидия Андреевна сказала:

– Ты заведёшь свой блог и будешь рассказывать в нём о еде! Ну как? Здорово?

«Да уж, очень здорово. Она что, предлагает мне стать блогером?»

– Будешь вести мукбанги! – гордо добавила Лидия Андреевна, кажется сильно довольная собой за то, что идёт в ногу со временем.

В отличие, кстати, от меня:

– Мук что?

– Мукбанги. Не слышала про такие?

– Нет, – призналась я.

– Это такие блоги, в которых люди едят на камеру. Часто они делают это некрасиво, а ты, наоборот, будешь делать это эстетично и красиво и есть полезную еду. Готова?

– Давиться овсянкой и варёной брокколи я могу и так, без камеры, – мрачно парировала я.

– Это стереотипное мышление в тебе говорит, – защитила свою идею психолог. – Полезная еда может быть вкусной, сытной и разнообразной.

«Ага, рассказывайте сказки, не маленькая уже», – вслух я это говорить, конечно, не стала, но спросила:

– Лидия Андреевна, а вы это откуда знаете?

– А я ведь отучилась на онлайн-курсах на нутрициолога, – покраснев, отозвалась та. – Я ведь не всегда сама была такой стройной, – призналась психолог, окончательно сразив меня этим откровением.

Я смотрела на неё, такую безупречную и весёлую, и не верила своим глазам. А ей почему-то верила.

– Значит, она предложила тебе чавкать на камеру? – брезгливо переспросила Мару, рассматривая свой новый френч, будто видела его впервые.

Мы шли домой после школы, как делали это все четыре года подряд. Но сегодняшняя дорога казалась мне особенно уютной. Я готова была идти так, держа Мару за руку, долго-долго. И молчать в полуулыбке, иногда отвечая на её колкие реплики и замечания.

– Типа того…

– И что ты думаешь?

– Пока не знаю.

– А кто будет знать-то, кроме тебя?

Вот она всегда такая, Мару. Вечно обвиняет меня в нерешительности и сомнениях. Сама-то она всегда точно знает, чего хочет. И так же хорошо знает, чего точно не хочет. Может твёрдо сказать «нет» без всякого заискивания, извинений и оправданий. Собирается поступать в девятом классе в творческий колледж и стать дизайнером. «Не хочу тратить время на теорию, – поясняет она. Мне всегда и во всём важна практика».

– Так если не знаешь, ты попробуй! – продолжила Мару. – И узнаешь. Не понравится – бросишь.

Вот так у неё всегда всё чётко и понятно.

– Попробую, – пообещала я и, будто в подтверждение своих слов, крепко сжала руку подруги.

Она посмотрела на меня и широко улыбнулась. А я подумала: ну как я могла так долго страдать и не отвечать на её звонки и сообщения. Ведь это же было глупо, хотя она ни разу не упрекнула меня за это.

Мы расстались у подъезда моего дома. Обычно после школы, когда я ещё училась в общеобразовательной, мы ходили друг к другу в гости и вместе делали уроки. Но сегодня я еще не до конца перестроилась на нормальную жизнь, поэтому Мару не задавала мне лишних вопросов, а просто обняла:

– Я рада, что ты вернулась, – сказала она и помахала мне на прощание. – И какая разница, почему так случилось. Главное, что мы снова вместе.

Дома я сразу же решила проверить свои соцсети. Я не очень активный их пользователь, и, если честно, меня всегда больше привлекала настоящая жизнь, чем виртуальная. Но я всё равно завела себе странички где только можно было. Я включила ноут и зашла в один из аккаунтов. Он был мёртвый и унылый. С двумя подписчиками – мной и Мару. Тоска. Я зашла в следующий. Ситуация повторилась. Я загрустила. Да какой из меня блогер, что там пробовать?! В этом нет никакого смысла. Я машинально зашла в ещё одну соцсеть и резко вышла из неё. Бывает же такое! Попала в какой-то чужой аккаунт. Разве такое возможно? Снова ввела пароль и зашла на свою страничку. Да что за ерунда! Компьютер показывал, что в этой соцсети у меня аж триста подписчиков. Быть такого не может! Я вздохнула. Эх, мечты, мечты! Я отключила интернет и захлопнула крышку компьютера.

На улице уже совсем потемнело, а я и не заметила. Окна соседних домов весело подмигивали моим тёмным окнам. Я вспомнила, что не обедала. Вот тебе и фудблогер, забывающий поесть. Конечно, вся эта ерунда совсем не для меня. Я закрыла шторы и включила свет. В коридоре скрипнула открывающаяся дверь. Родители пришли с работы. Они всегда вместе приходят. Папа, как подросток, ждёт маму с работы, чтобы вместе ехать домой.

– Привет! – Я вышла из мрака комнаты в радостный и приветливый свет коридора.

– Привет, котёнок! – разулыбались родители. – Как дела в школе?

– Всё хорошо! – улыбнулась я. – Угадай, с кем я общалась за завтраком?

– С Джастином, – папа подмигнул и, явно довольный собой, зашагал на кухню.

– С каким ещё Джастином? – Мы с мамой переглянулись, и она непонимающе пожала плечами.

Я пошла на кухню за папой.

– Как с каким? – Папа был обескуражен. – Ну Джастин. Бивер.

– Пап, бивер – это порода собак. У Мару такой, и его зовут Арчибальд. Не знаю я никакого Джастина, – серьёзно ответила я папе и посмотрела ему в глаза.

Очень-очень серьёзно. На самом-то деле я уже готова была сложиться пополам, как тоненькая ива во время сильного урагана, и расхохотаться. Зря я, кстати, про тоненькую иву подумала. У кого что болит. Да ладно, моего настроения такое сравнение, как ни странно, не испортило.

Я-то сразу поняла, кого имел в виду папа. И решила отомстить ему за то, что он решил в очередной раз выпендриться и убедить меня в том, что идёт в ногу со временем. Уж я-то точно знала, что это совсем не так. И даже почти с этим смирилась. Мне нравились старые песни, которые слушал папа. Я не помнила ни имён артистов, ни названий песен, но всегда могла подпеть, когда папа включал свой старенький кассетник. У него была коллекция кассет и даже магнитофон, который эти самые кассеты проигрывал. Олдскульный такой, громоздкий, занимавший больше места, чем плазменный телевизор и компьютер вместе взятые. Мама ругалась и просила папу если и не выкинуть этого крокодила, то хотя бы отвезти на дачу, потому что:

– Сейчас всё твоё старьё можно найти и послушать на телефоне, скачав из интернета, – говорила она. – Ну ты же не такой древний, а ведёшь себя как динозавр.

Мама всегда шла в ногу со временем и слушала современную музыку. Ей нравилась Адель. Но и Джастина Бибера она тоже прекрасно знала.

Мама поставила на стол пакет из японского ресторана.

– Суси купили, – извиняющимся тоном констатировала она очевидное. – Ты же, наверное, забыла пообедать, я права? – строго спросила она. – А готовку разводить сейчас совсем не хочется.

Моя мама любит обескуражить этим своим «суси», тогда как нормальный человек сразу поймёт, что речь о старых добрых суши. Просто в универе она учила японский и, хотя сейчас уже мало что помнила из того времени, иногда пугала нас странными словами.

– Ну мам! – взмолилась я.

– А что, мам? Ты же любишь суси. Тебе надо хотя бы начать есть. Ввести это в привычку, как все нормальные люди. А потом уже похудеешь.

– Это параллельные процессы, – вздохнула я. – Рис вечером я есть не буду.

–,Вот я разиня, – мама хлопнула себя по голове. – Я же всё понимаю, поэтому купила тебе салат из краба.

– Спасибо, мам. Извини…

– Не Бивер, а Бибер, точно! – заорал папа, и мы с мамой даже вздрогнули от неожиданности и некоторое время молчали.

– Ну ты как всегда! – сказала мама наконец, и мы расхохотались одновременно втроём.

И моё визгливое «хихихи» слилось с маминым интеллигентным «хахаха» и папиным громким и праздничным «хохохо» – в звуки счастливой семьи.

А потом, когда родители переоделись после работы и пришли ужинать, я делилась новостями.

И папа наконец понял, что моя компания за завтраком в школьной столовой была ещё круче, чем он предполагал.

– Ого! – сказал папа.

– О-го-го! – добавила мама. – Да ты крутышка. И психолог твой тоже.

Я вылавливала из одноразового пластикового контейнера бело-розовые ниточки краба, тонкие макаронины капусты и зелёные блестящие верёвочки водорослей чука. Ммм, мягко-хрустящий салат со сладким свежим вкусом подарил мне первые, такие забытые и желанные минуты удовольствия. Удовольствия от еды. Нормального человеческого удовольствия, не имеющего ничего общего с обжорством и последующей виной. Guilty pleasure[3], как я надеялась, было в прошлом. А я вступала на дорогу здоровых отношений с едой.

– Да, – согласилась я, проглотив салат.

Мама доедала суси-маки с угрём. Папа намазывал на свой маки толстый слой васаби. Как масло на бутерброд.

– Говову ховофо профифает! – пояснил он, указывая на зелёную горчицу.

Как будто нам с мамой нужны были объяснения. Мама с осуждением посмотрела на папу: «Куда столько горчицы с твоим-то желудком». Но папа не обратил внимания и продолжил трапезу.

– Психолог предложила мне вести блог о еде. Она считает, что это поможет мне установить нормальные отношения с едой и своим телом.

– Здорово! – восхитились одновременно мама с папой.

Как будто это была заранее отрепетированная реакция на любой мой рассказ о школе.

– Вы так считаете? – Я даже обрадовалась, потому что, если честно, уже начинала подумывать о том, что попробовать стоит и терять мне нечего.

– Конечно! – снова хором отозвались родители.

– Спасибо, – сказала я и встала из-за стола. – Всё очень вкусно! – Я обняла маму, потом папу. – Я к себе.

Они кивнули. Снова синхронно.

В комнате я села за стол и снова включила ноут. Решила проверить пароль. Он точно был правильный, мой. У меня он везде один, поэтому забыть или перепутать его я не могла. Lebedinoe_ozero – ввела я латиницей. Страница открылась, и, кроме оглушительного количества подписчиков, я увидела свои фотографии и посты. И даже лайки и комментарии под постами. Сомнений не было. Это моя страница, и я её вела какое-то время, а потом забросила и забыла за ненадобностью. Но теперь я её точно не брошу!

Наутро было воскресенье. Я не заметила, как оказалась за компьютером, проверяя свою волшебную страничку. В квартире было по-выходному спокойно, и я сидела тихо, чтобы никого не разбудить. Мне как раз нужно было это спокойное, расслабленное время, чтобы со всем наконец разобраться. В десять мы с Мару договорились пойти на завтрак в кафе, поэтому времени у меня было предостаточно. Имелась у нас такая с ней привычка – завтракать вместе в выходные. Жили мы в нескольких домах друг от друга. Мои родители отсыпались за всю неделю, у неё был младший брат, который в это время как раз снова ложился спать, так что сначала завтракать вне дома было вынужденной мерой, а потом традицией, которую мы старались сохранить.

Я пролистала стену сверху вниз и обратно. Последний пост я написала ещё в середине лета, а начала вести блог в конце прошлого учебного года. Всё это, в общем, было неважно, а главным оставалось лишь то, что страничка у меня была, и мне не надо было сейчас начинать всё с нуля, что больше всего пугало. А нужно было всего лишь продолжить. Я провалилась в чтение своего блога.

«Родители считают, что их основная обязанность – накормить меня посытнее и пожирнее. Можно подумать, если я съем меньше, то сразу же ослабею и умру. Хотя это не так. Мне всего хватает. Но овсяную кашу мама упорно варит не на воде, а на молоке. Ребят, что делать-то?» – писала я, будучи моложе себя теперешней на шесть-восемь месяцев. И поэтому я сразу поняла, насколько эти жалобы в блоге выглядели глупо. После этого шёл рилс, в котором я снимала эту самую тарелку с кашей, непочатую, и себя с недовольной физиономией. Это всё мне показалось каким-то тусклым и некрасивым, и я даже удивилась, что под постом стояло восемьдесят лайков и больше ста комментариев под рилс. Я решила почитать, что там народ обсуждает, и зашла в комментарии:

Потом у них там ещё была переписка комментариев на двадцать, мне её читать совсем не хотелось. Тем более я даже не знала, кто стоял за этими безликими цифрами и именами. Забавно было только то, что и у одной, и у другой в именах была цифра «9». «Если бы я интересовалась нумерологией…» – подумала я и тут же закончила фразу, не дав ей развития: «…то это была бы уже не я». Я пролистала бессмысленную стычку двух уверенных в своей правоте оппонентов и наткнулась на очередной свой пост. Очередное нытьё. Я скривилась – мне вдруг стало за себя очень стыдно.

В рилс я стояла напротив зеркала и оттягивала кожу на животе и боках.

«Я толстаяяяяяя», – тихонечко скулила та я, и глаза у меня и правда были опухшие и зарёванные. «Что думаете?» – обращалась я к подписчикам. Этот рилс набрал аж 137 лайков и того больше комментариев. Я брезгливо открыла надпись «посмотреть ещё 55 ответов». Ой, ну и понаписали же. Меня это как будто не очень-то и радовало.

В конце её или его поста стояла куча смеющихся смайлов. Хотя какое там «его». Я уверена, моими подписчицами были одни девчонки. Какой парень станет смотреть весь этот треш.

Я невольно улыбнулась и зашла посмотреть на автора сообщения. С аватарки на меня улыбался пушистый корги, а на странице не было никаких личных фото и записей.

«Ну и ладно, ну и хорошо, – подумала я почему-то с досадой. – Мне завидует корги». Конечно, я надеялась, что со страницы на меня глянет утончённая красавица, а не длинномордая псина с высунутой розовой лентой языка.

«Бред какой-то!» – посетовала я вслух, уже не очень заботясь о тишине и благости воскресного утра. «Бред»! – снова повторила раздражённо.

Я искренне не могла понять, зачем постить такую муть в интернете, зачем жаловаться незнакомым, совершенно посторонним людям? Но ещё трешовее было то, что какие-то незнакомые посторонние люди смотрели и комментировали всю эту чушь. А я даже иногда их благодарила или ставила сердечки их постам. И меня вдруг осенило желание сделать что-то абсолютно противоположное тому, что я делала ранее. Что-то красивое, интересное и полезное. И я, пожалуй, даже согласилась с психологом и решила попробовать вести блог. «А почему бы и да!» – я радостно хлопнула ладонью по деревянному письменному столу, сделав это как человек, принявший окончательное и бесповоротное решение и очень им довольный. Ладонь покраснела и болела. Как у человека, который не рассчитал свои силы. И я надеялась, что не рассчитала свои силы именно сейчас, слишком сильно хлопнув по столу, а не в целом приняв решение вести блог.

Я встала из-за стола и аккуратно приоткрыла дверь. Родители, кажется, ещё не вставали. Я решила выпить тёплой воды с лимоном. Чем именно полезна такая привычка, я плохо помнила, но меня она пробуждала к жизни и давала сил.

Записку для родителей я оставила на столе. Хотя она была, в общем-то, не нужна. Они и так прекрасно знали, где я.

Кафе находилось в соседнем с моим доме и проглядывалось из окна спальни родителей. У него было уютное и ароматное название «Буханка», и работало оно исправно без малого лет семь точно. Туда пускали с собаками, поэтому Мару совершала утренний моцион со своим бивером Арчибальдом.

На улице было свежо и солнечно. А солнце ещё даже как будто грело, поэтому, выйдя из подъезда, я просто подставила лицо под его лучи и закрыла глаза. Не знаю, как долго я так простояла с благостной улыбкой, но очнулась я только тогда, когда рядом весело залаял Арчи, а Мару попыталась подойти сзади и закрыть мне двумя руками глаза.

– Тьфу, Арчи! Если бы не твой лай, мы бы её испугали! – выругалась Мару на пса.

Кафе было маленьким и уютным. Нам нравилось ходить в него, потому что вероятность встретить там кого-то из школы или нашего класса была нулевой. Все в основном ходили в сетевые кафе или в те, что находились в торговых центрах. Хотя, конечно, вероятность такая всё равно сохранялась, потому что многие одноклассники и учителя жили в этом районе, а кафе в нём было не так уж и много. Некоторые заходили в него, просто чтобы купить свежего хлеба.

Колокольчик на двери возликовал, отметив наше прибытие. Да-да, Мару без меня в кафе не ходила, конечно.

– О, девочки, приветствую! – заулыбалась, увидев нас, хозяйка кафе Галочка Сергеевна.

Вообще, она молодая. Ей, наверное, лет 35–40, как моей маме. Но она раньше работала в школе, преподавала труд и привыкла, что к ней обращались по имени-отчеству. Имя Галя, Галина, ей категорически не нравилось, поэтому она и просила называть себя Галочкой. В общем, для непривычных звучало это комично, а для нас, завсегдатаев, нормально, потому что привычно.

– Давненько вас не было!

Мы с Мару понимающе кивнули, но вдаваться в подробности не стали.

– Арчи! Иди-ка сюда, у меня для тебя овсяное печенье без сахара припасено, – Галочка Сергеевна забрала у Мару поводок и повела Арчи за собой. – Как знала, испекла ваши обожаемые синабоны с корицей, налетайте.

Мы заняли наш любимый столик у окна, сняли верхнюю одежду, повесив её на вешалку, стоявшую в углу, и направились в соседнюю комнату с прилавком. Там пленительно пахло горячим шоколадом, корицей и ещё какими-то специями, которые ударяли в нос, от чего в нём начинало зудеть.

– Нам, пожалуйста, два горячих шоколада, – заказала Мару.

– Мне без сахара! – пискнула я.

– Может, с мёдом, финиковым сиропом или заменителем сахара? – предложила Галочка Сергеевна.

Из всех зол мне нужно было выбрать наименее калорийное. Ну нет же, еда – это не зло. Я мысленно отругала себя за дурацкие мысли.

– С заменителем, пожалуйста!

– А я буду один синабон с корицей и круассан с тунцом и скремблом, – сделала заказ Мару.

– А мне… Мне… – я судорожно бегала глазами по витрине.

Туда-обратно, туда-обратно. Чернично-йогуртовый торт, радужный, наполеон, лимонный, клубничный тарт, макаруны разных цветов, круассаны, маффины… Меня охватила паника. Может, заказать ржаную буханку и грызть её вприкуску с шоколадом? Но это сплошные углеводы, хоть и сложные, а мне ведь нужно было питаться сбалансированно. Я закрыла глаза, чтобы успокоиться, и, стремительно открыв их, увидела его. Восхитительный ржаной киш с авокадо, моцареллой и яйцом.

– Вот этот киш! – Я с энтузиазмом показала на пухлого красавца.

– Новиночка наша, – ласково отрекомендовала красавца Галочка Сергеевна. – Идите, заказ принесу за стол.

Довольный и объевшийся Арчи, свернувшись клубком, уже похрапывал под нашим столом.

Через несколько минут нам принесли заказ.

– Спасибо, Галочка Сергеевна, – машинально пробубнили мы, предвкушая вкусную еду, и, не поднимая головы, впились каждый в свой горячий шоколад.

– Пожалуйста, – хмыкнула «Галочка Сергеевна» басом, а Мару, подняв голову, неистово и резко пихнула меня в бок.

А мама мне, между прочим, всегда говорила, что я лунатик. В голове у меня постоянно что-то происходит – то внутренний диалог, то построение планов, но чаще я о чём-то мечтаю. Да, прям так, с открытыми глазами. Я подняла их наверх и вместо Галочки Сергеевны увидела парня. Высокого, кажется даже симпатичного.

– Ой, – только и сказала я. – А мы думали… – но осеклась и не договорила.

– Да всё окей, я тут первую неделю всего работаю, – дружелюбно ответил парень и подмигнул.

И всё стало сразу как-то легко и понятно. А мы с Мару расслабились и принялись за еду, болтая обо всём на свете и – в сущности – ни о чём.

Я взяла свой киш и попробовала его как-то красиво сфотографировать. Сначала я повернула его к себе ровным боком и сняла сверху. Потом повернула киш откусанной стороной и поставила телефон на одном уровне с тарелкой. Так мне понравилось больше. Взяла вилку и отломила кусочек. И сфотографировала. Разница была ощутимая. Последнее фото получилось более объёмное, была видна текстура киша, и в целом фото казалось живым. Мои наблюдения меня вдохновили, и я решила снять короткое видео.

Мару же заметила только то, что я кручу тарелку в разные стороны, и отругала меня:

– Хватит уже мусолиться! Ешь давай! А я пойду себе ещё шоколада закажу. Ты будешь?

– Ага, можно, – согласилась я.

«Новенький» официант пришёл убрать со стола пустые кружки и тарелки.

– Нет-нет, я ещё не всё! – еле успела я спасти свой киш.

– А что, не понравился? – заволновался парень.

– Нет-нет, всё хорошо. Я просто… Я просто фотографировала долго. Никак не могла найти хороший ракурс.

– Вот как. Фотографируешь, значит? – Парень радостно вскинул голову и уставился на меня, не глядя собирая тарелки и чашки со стола.

«Ой-ой, – подумала я, – сейчас ещё всё уронит» Но он ничего не уронил, а поставил всё аккуратно на поднос, но уходить почему-то не спешил. Аа, точно, он ждал моего ответа.

– Ага, – ответила я и замолчала.

Парень улыбнулся и ушёл, забрав поднос. И тут как раз вернулась Мару. А я с досадой подумала, что мне так и не удалось посидеть одной и проверить, какие фото у меня получились.

– Хорошо сидим, – то ли констатировала факт, то ли уточнила Мару. – Я скучала по этим нашим посиделкам, – призналась она. Пару раз приходила сюда одна, но кусок в горло не лез. Ненавижу сидеть одна в кафе.

– Прости, – виновато сказала я. – Мне тоже тебя не хватало.

– Ну и супер! – хихикнула Мару.

Драматизировать ситуацию она никогда не любила, от неё всегда веяло позитивом.

– Смотри, – вдруг указала она в окно. – Это же наша неразлучная троица, да? Никогда их тут раньше не видела.

За окном потемнело и даже вроде собирался дождь. Как будто мы в кафе просидели не час, а полдня. Я проследила за взглядом Мару и тоже увидела «наших» девчонок. И поморщилась, на автомате отсев от окна подальше. Я хотела позвать Мару, чтобы она тоже отодвинулась от окна, спряталась, но та, наоборот, придвинулась и уставилась на девчонок. А они подходили всё ближе и уже должны были пройти мимо окон кафе и тогда точно рассмотрели бы прильнувшую к окну Мару.

Милана, Ася и Саша приближались. Они, как трёхглавый дракон, таращились в разные стороны и размахивали руками, что-то бурно обсуждая, а из их ртов валил пар. На улице стало прохладнее, и солнце уже не грело, да и вообще не было никакого солнца.

– Мару, – пискнула я, но было уже поздно.

«Трёхглавый» заметил нас и уставился хищно, а потом одна из голов, кажется это была Ася, подмигнула нам и потащила других ко входу в кафе. Тоскливо звякнул колокольчик, а Галочка Сергеевна весело поприветствовала девчонок.

Они протопали сначала к витрине, потом, спросив, где можно сесть, направились в комнату, где сидели мы с Мару. У меня закружилась голова и испортилось настроение. Откуда они вообще тут взялись? Зачем пришли сюда и испортили нам всё? Я готова была разреветься. Наше милое уютное укрытие сейчас сожжёт своим горячим смрадным дыханием этот жуткий монстр.

– Всё хорошо, не паникуй, – одними губами сказала мне Мару, поймав мой полный ужаса взгляд.

– Ух ты, вот это встреча! – проскрипела Ася.

Какой у неё был отвратительный неестественный голос! Милана и Саша белозубо скалились за спиной Аси.

– Привет, девчонки! – весело сказала Мару.

И как у неё это получается? Быть одинаково приветливой со всеми. Я так не умею. У меня прям на лице сразу написано, если мне кто-то не нравится. Эти девчонки мне вроде ничего плохого не сделали, но всегда смотрели на меня с осуждением и как будто даже с завистью. Мне это никогда не нравилось. Особенно сейчас, когда я сама себе не особо-то нравилась и была поэтому ещё больше уязвима.

– Привет! Секретничаете? – спросила Ася, и две её другие головы повернулись одна влево, а другая вправо.

– Нет, просто завтракаем в выходной! – беспечно ответила Мару. – Здесь всё безумно вкусное.

– И безумно калорийное, – Ася бесстыдно уставилась на наш стол.

– А тебе-то что? – вдруг резко ответила Мару.

И совсем это было на неё не похоже. Я вжала голову в плечи. Сейчас эта змея, вернее, дракон вцепится в Мару – ей ведь только это и надо было.

Но стычки не случилось. Ася только хмыкнула с отвращением и призвала две свои головы пойти и выбрать себе что-нибудь вкусненькое.

Мы с Мару смотрели друг на друга и молчали. Глаза у подруги потемнели и в них плясали зловещие огоньки, как если бы она сидела не в кафе, а в лесу у костра. Я даже обернулась, ожидая увидеть огонь за своей спиной. Или, может, этот огонь начинал разгораться в моей душе, и именно его отражение я видела в глазах Мару. Я быстро отпила из кружки горячего шоколада. Он уже остыл. Остывшим он тоже был вкусным и лучше мог потушить мой пожар. Я успокоилась и подмигнула Мару, а она, увидев, что я расслабилась, тоже как-то вся обмякла и полезла под стол проверить Арчи.

– Нам что-нибудь менее жирное и менее калорийное, пожалуйста! – попросила Ася. – Да, девочки? – обратилась она к своим «безмолвным» головам.

– Да-да, Аська, и нам тоже! – закивали они так сильно, что их головы вполне могли бы оторваться.

Мне с моего места было их хорошо слышно и даже видно.

– Вот как… – озадаченно вздохнула Галочка Сергеевна. – А вы, значит, тоже… – Она не договорила, но я знала, что глазами она указывает на наш столик.

– Мы не «тоже», – возмутилась Аська, и головы зашипели ей в унисон. Хотя я не уверена, что девчонки правильно поняли Гал-Сергеевно «тоже».

– Ну хорошо, возьмите, может, киш с яйцом и шпинатом и мятный чай с мёдом, – предложила Галочка Сергеевна. – Располагайтесь, я принесу.

Девчонки вернулись в «нашу» комнату и уселись за соседний стол. Кафе, как я уже говорила, было маленькое, поэтому непонятно было, что нам делать, – продолжать полушёпотом общаться между собой, молчать или уйти? Но с девчонками вести беседы точно не хотелось. Нам и в школе говорить с ними было не о чем. Ася, Милана и Саша разделись и уютно расположились напротив. Было понятно, что они здесь надолго. Галочка Сергеевна принесла еду и напитки и, не задерживаясь, удалилась.

Троица ела, хихикала и косилась на нас. Мару упрямо смотрела в окно, а я под стол, на Арчи.

– А вы всегда такие скучные, я смотрю, даже вне школы! – громко сказала Ася, ни к кому конкретно не обращаясь.

Её свита захихикала.

– А мы клоуны, что ли, чтобы вас развлекать? – вскинулась Мару, оторвавшись от окна.

– Ну, твоя подружка всегда всех развлекает, так-то, разве нет? – покладисто спросила Ася. – У неё же дело всей жизни такое, разве я не права? Ты бы не налегала на булки, а? – предостерегла она меня, указывая на остатки еды на нашем столе.

– За собой следи, дура! – не выдержала Мару.

– Мару, ну зачем?

Слова застряли у меня где-то внутри, а наружу вышел только свистящий вздох. В этот момент я ненавидела себя, жалкую мямлю с лишними килограммами на животе и боках.

– Сама дура, – Ася надула губы, как рыба, и как-то вся нахохлилась. – И подружка твоя беспонтовая, – вынесла она окончательный приговор.

– Точно, беспонтовая! – поддакнула Милана. – Ходячее недоразумение.

– Да что мы вам сделали? – пропищала я. – Что вам нужно от нас?

– Они тебе завидуют, неужели ты ещё не поняла?! – крикнула Мару. – Пока тебя не было, они даже не смотрели в мою сторону, а сейчас разошлись.

– За-ви-ду-ем, ага! – протянула Ася. – Чему? Бесформенным мешкам из-под картошки, которые она на себя напяливает? – фыркнула Ася и застегнула пуговицу на своей коротенькой, подвязанной на талии изумрудной рубашке.

– Как хочу, так и одеваюсь, не твоё дело! – отрезала я и удивилась сама себе.

«Я так могу, что ли?» Она думает, что ходить всё время в коротком в обтяжку это прям большая радость! Да знала бы она, как мне надоело всё это.

– А что это ты такая дерзкая? – оскалилась Ася, глядя мне прямо в глаза.

Милана и Саша заёрзали на своих стульях, а Мару собралась встать из-за стола.

– А ты не лезь куда не надо, тогда и дерзить никто тебе не будет! А если влезешь, знай, кто-нибудь обязательно прищемит твой любопытный нос, которым ты затыкаешь все дырки.

Мару прыснула, а я даже испугалась своей такой длинной речи. Может, на меня два стакана какао так повлияли?

– Ах ты, бесформенная булка! – обозлилась на меня Ася и кинула в меня грязной салфеткой.

– Ну это уже слишком! – Мару вскочила из-за стола и пошла на девчонок с кулаками.

Я потянула её за плечо:

– Мару, не надо, пойдём! Мы всё равно уже собирались уходить.

В комнату на шум и возню заглянул тот парень, новый официант.

– Всё хорошо? – уточнил он почему-то у меня.

– Да-да, всё нормально, – ответила я, направляясь к выходу, и чуть не расплакалась.

– Слушай, здорово ты уделала этих выскочек, – ликовала Мару по пути домой. Настроение у неё было приподнятое. – Про нос прям хо-ро-шо, – довольно добавила она.

– Угу, – согласилась я, чувствуя себя паршиво.

– Расстроилась, да? – спросила Мару понимающе.

– Что я им сделала? Что мы им сделали? – всхлипнула я и топнула ногой по асфальту, как делает загнанная лошадь.

– Просто зависть, не обращай внимания, – Мару приобняла меня за плечо.

– Тебе легко говорить… Я толстая, никчёмная, бездарная.

– Слушай… – Мару резко остановилась: – Зачем ты всё это говоришь? Чтобы что? Чтобы тебя пожалели, поплакали вместе с тобой? Чтобы снова впасть в депрессию и завалиться на диван?

– Ну… – Я попыталась защититься.

Это что, Мару на меня нападает, что ли?

– Что «ну»? Столько людей пытаются тебе помочь, волнуются за тебя! Но что мы можем сделать, если ты сама не хочешь себе помочь? Если ты боишься и тебе спокойнее валяться на диване, чем что-то делать! – отчитала меня Мару.

– Вот, значит, что ты думала обо мне всё это время? – скорбно спросила я, не глядя в глаза Мару. – Вот кто я, по-твоему? Лентяйка?! – Я зачем-то сжала кулаки, хотя драться точно не собиралась.

– Я не это имела в виду, ну что ты сразу злишься, – попыталась оправдаться Мару, но сказанного было не изменить.

– Я всё поняла, – промямлила я бесцветно и пошла быстрым шагом мимо своего подъезда, дома – куда-то в никуда.

Но Мару догнала меня и властно дёрнула за плечо.

– Стой! – приказала она. – Вот сейчас ты снова строишь из себя обиженку. Но надо же что-то делать! Похудей наконец. Сядь на диету, голодай и ничего не ешь. У других же девчонок работает. И у тебя тоже сработает! – крикнула она.

Шедшая мимо парочка пенсионеров с рюкзаками даже вздрогнула и остановилась, разглядывая нас с интересом.

– Дамы? – обратился к нам мужчина.

– Извините, пожалуйста, – скорбно произнесла Мару. – У нас конструктивный диалог, – и улыбнулась: мило так, по-детски.

– Ну смотрите, – мужчина погрозил нам пальцем. – Живите дружно.

И они пошли дальше, эти двое незнакомых и чужих нам пенсионеров, держась за руки. «Чьи-то бабушка с дедушкой», – почему-то подумала я в тот момент, и в груди потеплело. Мару стояла, не шевелясь, и смотрела на меня устало.

Эта короткая передышка сработала отрезвляюще для нас обеих. Как ушат холодной воды, которым вдруг потушили разгоревшийся костёр. Было неприятно и неловко, но как будто всё вдруг стало понятным.

Я повернулась и пошла обратно к своему дому. Даже не заметила, как на эмоциях пробежала пару кварталов. Мару послушно плелась за мной.

У подъезда я остановилась. Нужно было что-то сказать – не могла же я просто молча уйти.

– Спасибо, Мару. Я знаю, что ты лучшая в мире подруга. И я больше не буду ныть, обещаю тебе. Голодать и сидеть на жёстких диетах я тоже не буду, потому что всё это плохо влияет на моё настроение, а я ведь только пытаюсь выкарабкаться из депрессии. Но я попробую пересмотреть свои отношения с едой, – пообещала я.

– Прости меня, но я за тебя переживаю. Ты очень талантливая, просто знай это!

Она обняла меня и поцеловала в щёку, а потом взяла Арчи под мышку, потому что сам идти он не хотел, вынюхивая что-то у очередного куста, и быстро направилась в сторону своего дома.

Я стояла, чувствуя себя растерянной. Сразу идти домой не хотелось. Тогда я решила снова зайти в «Буханку», чтобы купить родителям свежего хлеба к завтраку. Они больше всего любили ржаной с семечками. Я надеялась, что моих обидчиц там больше нет, а даже если бы они и были там, мне вдруг стало всё равно. Плевать.

Колокольчик на двери звякнул весело. Я зашла внутрь и прислушалась. В кафе было тихо и спокойно. Кажется, даже пусто. Нет, небольшая компания всё же сидела за «нашим» столом, но они были заняты своими напитками, уткнувшись в телефоны. Я чуть не налетела на нового официанта, когда тот резко выскочил с подносом.

– Ой, – сказала я.

– Извини, не заметил тебя, – признался парень.

– Я хочу купить хлеба к завтраку, – сказала я, будто ему нужны были мои пояснения.

– Да, сейчас, – засуетился он. – Галина Сергеевна разговаривает по телефону, я тебе сам продам. Думаю, справлюсь, – парень улыбнулся.

Он пошёл за прилавок, а я на секундочку даже задумалась, кто эта дама, Галина Сергеевна, и внутренне посмеялась над собой. «Вот я тормоз».

Парень протянул мне буханку в бумажном пакете. Она грела руки, как маленький котёнок. И пахло от неё так же – сладко и ванильно.

– Сто рублей, – озвучил цену «новенький».

Я дала ему хрустящую купюру, и, пока ждала сдачу, мне показалось, что он хочет сказать что-то ещё. И не ошиблась. А парень, собравшись с духом, затараторил:

– Я слышал ваш разговор с теми девчонками. Всё это ерунда, ты очень красивая, и на тебе здорово смотрится оверсайз.

«Ого», – подумала я. Такого я точно не ожидала.

– Э-э-э… Спасибо, – ответила я и бросилась к двери.

Я вдруг почувствовала, что мне срочно нужно на улицу, на воздух.

«И что это он ко мне привязался», – думала я с раздражением. Мне нужно было какое-то безопасное уютное место, зона комфорта, и таковым после моего дивана являлось это кафе. А он всё разрушил, этот дурацкий парень. Я злилась на него, на себя, крепко сжимая в руках пакет с хлебом, как если бы хотела его придушить.

Родители, проснувшиеся позднее обычного и лениво решавшие, что съесть на завтрак, затратив при этом минимум усилий, несказанно обрадовались принесённому мною хлебу.

– Богиня! Фея домашнего очага! – воскликнул папа, расцеловав меня поочерёдно в обе щёки.

– Как прошла твоя встреча с Мару? Как Арчибальдушка? – Мама тоже явно взбодрилась.

– Всё отлично! – то ли соврала, то ли сказала правду я. – Передавали тебе привет.

– Посидишь с нами? – предложила мама.

Мы уютно устроились на кухне. Пока я переодевалась в домашнее, мама сварила всем кофе: мне капучино, а себе и папе крепкий чёрный американо. Я сидела на диване по-турецки, положив локти на стол, смакуя горячий напиток.

– Я решила вести блог! – сказала я. – Что-то есть в том, чтобы показывать и смотреть, как люди едят, – добавила я. – Это завораживает в некотором смысле.

– Хмм, – громко ухмыльнулся папа. – И какой в этом прикол?

– А мне кажется, я знаю, – сказала мама, густо намазав свежий хлеб домашним сыром с прованскими травами.

– Поделись же с нами! – потребовал папа.

– Это как посидеть с бабушкой на кухне. Или с любимой подругой. И вместе выпить по чашке чая с баранками, – мечтательно сказала мама. – Снимает стресс и помогает тебе справиться с одиночеством.

– Кому «тебе»? – уточнил папа.

– Я думаю, обеим сторонам, – задумчиво ответила мама. – И тому, кто снимает мукбанг – так это называется? И тому, кто его смотрит.

– Интересная версия, – медленно произнёс папа.

– И я так чувствовала, но не могла объяснить! Здорово! – похвалила я маму и, чмокнув её, убежала в свою комнату.

Я полдня просидела за компьютером, изучая различные мукбанги, и в итоге решила, что буду снимать материал в школьной столовой и дома. Снимать в кафе теперь не было никакой возможности.

Я переименовала свой блог в «Ем без страха». И начала его вести. Дни складывались в недели, недели в месяцы, а я, приученная к дисциплине, методично выкладывала рилсы и записывала сториз. Я пообещала себе, что не буду обращать внимание на количество подписчиков, а буду делать это исключительно ради себя. Для того, чтобы перестать видеть в еде угрозу, врага, а научиться видеть в ней что-то новое – игру, новое хобби, способ самовыражения и самопознания. Я не проверяла лайки и комментарии, перестала обсуждать блог с Мару или родителями.

Я просто садилась, ставила напротив себя телефон и начинала есть, не глядя в камеру, делая вид, что этой камеры вообще нет.

– Замечательно! – хвалила меня Лидия Андреевна, когда мы встречались один раз в неделю в психологическом кабинете. – Благодаря блогу еда стала для тебя регулярной привычкой, а не разовым действом.

И вот однажды вечером, после школы, вдохновлённая радостными дифирамбами психолога, я решила наконец проверить свой блог.

Я лежала на кровати, на животе, скрестив ноги в русалочий хвост, и проверяла статистику блога. Что ж, я неплохо поработала. Не зря просмотрела бесплатный марафон одного блогера, который говорил, что посты нужно делать с интригующими подписями. Я интриговала всех припиской «Хочу стать балериной, худею на 10 кг». Урок я усвоила хорошо. Необязательно писать правду – можно усугублять проблему и преувеличивать свои достижения. Количество подписчиков выросло аж до тысячи человек. Это было более чем крутым достижением. Правда, кажется, хейтеров у меня появилось в несколько раз больше, чем поклонников. Я начала читать комментарии, и мне стало ясно, что люди заходят в мой блог, просто чтобы написать какую-то гадость, а мне-то казалось, что им нравился мой контент, что я сама им нравилась.

«Какая глупость!» – чертыхнулась я и резко села на кровати, распустив «русалочий хвост». Зачем мне, вообще, кому-то нравиться? У меня было любимое занятие, которое я поставила на паузу; любимые родители, которые всегда меня во всём поддерживали; лучшая подруга, а я сама занималась делом, о котором многие девчонки в детстве только мечтали. Я же каждый день претворяла свою мечту в жизнь. Ну конечно, кто из девчонок не мечтал быть принцессой, например? А я могла в неё перевоплощаться довольно часто, но почему-то не наслаждалась больше этим волшебством, а пыталась найти поддержку у каких-то чужих, далёких мне людей, которые считали в порядке вещей обозвать или оскорбить совершенно незнакомого человека. Представляете, идёте вы как-то утром по дороге на учëбу, работу или по ещё каким-то делам, а мимо вас проходит какая-то девушка, причём вы даже не разглядели её, да и не собирались разглядывать, потому что даже не смотрели на неё, а она вам: «Ну и нос у тебя, страшила!»

Уверена, что такое просто невозможно. Мой блог – такая же дорога. Моя личная дорога. Но на ней, в отличие от реальной жизни, к сожалению, возможно всё. Мне казалось, что я сильная, что я привыкла к разного рода унижениям, идя по этой своей дороге к своей мечте, но к такому я точно не была готова.

Телефон на кровати завибрировал. У меня всегда отключён звук – не люблю дополнительных шумов, потому что в моей голове и так всегда шумно от разного рода мыслей. Звонила Мару:

– Привет, ты что так долго не отвечаешь? Ты уже написала сочинение по заданию Марианны?

– Нет, кажется, я про него забыла.

– Ну ты даёшь! Завтра же сдавать. Так что делаешь-то? – нетерпеливо поинтересовалась Мару.

– Да блог свой проверяла… Ну тот, который завела по совету психолога, – ответила я обречённо.

– Ой, – только и ответила Мару. – А почему голос такой грустный?

– Да так, – только и ответила я.

– Нет уж, рассказывай.

И я переслала ей часть комментариев под моим последним мукбангом, в котором я ела запечённую куриную грудку, гречку и салат из авокадо с помидорами и красным луком. Ела в обед, на своей кухне, придя из школы и переодевшись в обычный домашний спортивный костюм и забрав волосы в высокий пучок:

y_u_l_i_a_000:

Чисто свинина.

Я ответила на этот безобидный и странный комментарий:

Это курица.

y_u_l_i_a_000:

Я не про еду.

Мне пришлось держать удар, хотя я поняла, что комментарий был не безобидный, а оскорбительный:

И я.

Какая-то okssanna11 писала:

Не видно, что похудела.

И её комментарий лайкнуло ещё три человека.

Даже под рилс, в котором я не просто молчала и жевала, а сделала болталку, все комментарии были в том же духе. Я, поедая сэндвич с тунцом и сыром, зажатыми среди булочек из многозернового хлеба, рассуждала о мечтах, выводя свою аудиторию на разговор. Так тоже советовали некоторые коучи блогеров.

«Если бы я танцевала, я бы делала это так, как будто на завтрак у меня любимое шоколадное мороженое. И никакой овсянки на воде! Мороженое холодное, но по краям немного подтаяло. Так и я была бы всегда разная. В каких-то движениях как подтаявшее мороженое, а где-то холодная и неприступная».

Но моя аудитория ещё больше сердилась. Мне советовали отойти от компьютера и больше не позориться, не снимать мукбанги, потому что ем я некрасиво и неаппетитно; чтобы перестала мечтать, потому что «ну какие танцы, ты же только о еде думаешь». Мои подписчики были похожи на недовольную наглую родную дочку из сказки, которой было никак не угодить.

«Что за кухонная философия!» – жаловался подписчик с ником victoria_iva. «Ты, кроме как чавкать на камеру, ничего не умеешь. Подтаявшее мороженое, хаха. Где ты и где танцы?! Это, поверь, не твоё».

Мару, конечно, всегда могла меня поддержать, даже по телефону.

– Забей, – заорала она, так что мне даже пришлось отстранить телефон от уха. – Да кто они, вообще, такие, чтобы давать тебе советы! Что это, вообще, за дурацкий совет был от психолога? У тебя уже всё хорошо, ты ешь регулярно и не боишься еды, поэтому, я считаю, тебе надо бросить заниматься этой ерундой! – праведно гневалась подруга.

– Да, наверное, ты права, – говорила я. – А может, я всё же продолжу вести блог, но буду в нём собой. Знаешь, там ведь не только придурки собираются в комментариях. Есть и хорошие, добрые, поддерживающие слова.

– Вот! – снова завопила Мару. – Тогда тебе надо на них фокусироваться!

– Так и буду делать, – мечтательно сказала я и задумалась.

Рассказать или нет? Этот вопрос мучил меня уже пару недель. У меня появился подписчик с ником photo_star, и я почему-то была уверена, что это был парень. Он ставил лайки на все мои посты, и я однажды зашла на его страницу, с удивлением обнаружив, что ему нравится фотографировать еду и что делает он это красиво. А ещё он написал мне, что у меня естественная красота и я – мечта любого фотографа. Правда, он потом удалил свой комментарий, и с каждым днём я всё меньше была уверена, что поняла всё правильно и что этот комментарий вообще существовал. Именно поэтому я всё-таки решила ничего не рассказывать Мару. Но эти сомнения были, пожалуй, главной причиной, почему мне хотелось продолжать вести блог. Я хотела знать точно, не ошиблась ли я.

– Ты все летние каникулы в интернете просидишь? Иди хоть с собакой погуляй! – нахмурилась НЕмама и взлохматила мне волосы. Ну да, так я называю свою мачеху. Потому что я же не Золушка какая-нибудь, чтобы звать её мачехой. Хотя папа говорит, что сейчас самое время, чтобы научиться звать её мамой. Раз уж пока у нас есть это самое время. НеМама не обижается. Не знаю, как ей это удаётся.

– Нечёсаный, заросший, как бродячий пёс!

Я видел, что сердится она понарошку, как всегда любила делать, когда я был ещё совсем маленьким. Морщинка между бровей у неё быстро разгладилась, и она весело мне подмигнула: – Иди уже, а то Гарик описается.

Гарик – мой пёсель породы йоркширский терьер. Невероятно улыбчивый и весёлый парень, но его основной минус – это желание пи́сать только на улице, как большая серьёзная собака. А мог бы, как кошка, дома. Но он высокого о себе мнения, видимо, просто не видел себя в зеркале. Я ему даже завидую в этом смысле.

Я надел бейсболку, чтобы спрятать отросшие волосы, пристегнул Гарика на поводок и выскочил в подъезд. Гарик и его выгул – моя ежедневная обязанность. Мы выскочили во двор, и Гарик утянул меня в утренний туман. В тумане мне нравилось. Потому что в нём можно потеряться. А это именно то, что мне всегда хотелось больше всего.

– Ну что, Гарик, куда пойдём? – спросил я у пса, и сразу две старушки обернулись на мой голос.

Они что, откликаются на имя «Гарик»?! Я хмыкнул, и старушки обиженно отвернулись. Я снова повернулся к Гарику. Интересно, какого именно ответа я от него ждал?

– Зайдём в кафе, куда пускают с такими как ты, и возьмём кофе с собой? – снова обратился я к Гарику.

«Супер, бро! И сэндвич с тунцом для меня», – согласился тот.

Я со знанием дела завернул в кафе. И если все дороги ведут в Рим – так вроде говорится, то в нашем районе все дороги вели в «Хлеб». Так, кажется, это кафе называлось. У меня с названиями и именами, вообще, не очень – путаница какая-то.

Колокольчик на входе звякнул, а Гарик его облаял. Всё как обычно и по плану.

– Привет! – сказал я тётеньке, которая всегда маячила за прилавком.

Да, кажется, она одна тут всегда работала. НЕмама говорила, что имена людей, с которыми часто пересекаешься, хорошо бы знать, а мне лень было запоминать, как зовут какую-то тётю. Она же мне не подружка. По-моему, достаточно просто поздороваться и сказать «спасибо».

– Мне, пожалуйста, американо, сладкий. Два круассана с шоколадом и орехами и один сэндвич с тунцом, – заказал я.

– Хороший аппетит, – улыбнулась тётя. – Дай угадаю – с тунцом это для Гарика, верно?

Я открыл рот и забыл его закрыть. Не могу сказать, что мне стало стыдно от того, что тётя знает, как зовут мою собаку, а мы с Гариком не знаем, как зовут тётю, но то, что я удивился, это точно. Если она ещё и моё имя знает! Нет, исключено.

– Ну да, для него. Спасибо! – Я протянул деньги и тупо уставился в окно.

Папа говорит, что я социально неадекватный. Ну там не могу поддержать разговор о погоде. Молчу, не смотрю в глаза. Он меня даже к врачу отвёл, но я оказался полностью здоров, и папа от меня отстал. Как будто его внимание всегда было направлено только на мои минусы, а плюсы ему совсем были не интересны. Взрослые, они такие. Непонятные. Особенно если они тебе самые близкие. Самые близкие и самые непонятные.

По окну крупными слезами катились капли. Ну и погода для середины июля! А мы с Гариком, шурша крафтовыми пакетами с едой навынос, уже высунули носы на улицу. Гарик залаял, получив каплей по лбу. Дождь припустил с новой силой, и тётенька из глубины кафе прокричала:

– Лучше переждите, промокнете же.

Я устроился у стола рядом с вешалкой. Хоть вешалка и была пустая, но за ней можно было спрятаться. Как за деревьями в безлистовом осеннем лесу. Знаете, это такое мерзкое чувство – сидеть посреди кафе. Как дурак, чтобы тебя все рассматривали. Ну, может, девчонки такое любят, а я точно нет. Кстати, о девчонках. Я даже не заметил, что у плачущего дождём окна сидела девчонка. Неудивительно. Была она вся какая-то серая, похожая на тень. Мне кажется, получилось бы классное фото. Если вот как раз с моего места сфокусировать камеру прямо на окно. Девочка вышла бы как тень, силуэт. Она показалась мне знакомой, но на лица, как и на имена, память у меня ни к чëрту. В общем, я пил свой американо и пялился на девчонку. Просто воспользовался моментом, потому что девчонка смотрела в окно. Гарику я раскрошил сэндвич на одноразовую тарелку, поэтому он просто наслаждался едой. Девчонка сидела за пустым столом, почти не двигаясь. Чтобы вы не приняли меня за маньяка, оговорюсь, что я увлекаюсь фотографией. Люди сейчас любят, когда к ним подходит крутой чел и предлагает их сфотографировать. Но таким гуманоидам вроде меня чаще приходится работать втихую. Правда, если человек заметит, что ты его снимаешь, реакция может быть очень разной – кто-то потребует объяснений, кто-то просто резко уйдет, кто-то может и обругать. Девчонке явно было пофиг, а её худой сероватый силуэт на фоне дождливого окна смотрелся очень круто. Я сделал пару снимков на телефон и собирался уже сменить ракурс, как девчонка дёрнулась, будто проснулась. Потом встала и подошла к прилавку. Я думал, что она закажет своих девчоночьих радостей вроде разноцветных макарунсов и какао с шапкой сливок, но она вернулась за стол с полным стаканом воды со льдом. Интересный выбор. Я решил пощёлкать её ещё, тем более что внимания на окружающую действительность девчонка не обращала. Она смотрела в этот свой стакан со льдом, как будто хотела в нём утопиться, а потом сделала такой резкий и жадный глоток, будто это была волшебная живая вода, которая могла спасти от всех проблем и горестей.

Я выронил свой телефон и позвал её – не очень-то вежливо, конечно:

– Эй, ты чего?

Девчонка резко бухнула стакан на стол. Куски льда выпрыгнули из стакана и покатились по мокрому столу с таким звуком, будто это река вскрылась и лёд тронулся. Тётенька заохала, запричитала:

– Не волнуйся, не волнуйся, я всё уберу! – затараторила она, протирая стол.

Девица, кстати, и не думала волноваться, а просто перекладывала лёд из одной ладони в другую, пока он совсем не исчез, растаяв.

В общем, я так и не понял тогда, что случилось с девицей и что у неё было в стакане. Да и не моё это дело. Своих приколов в жизни достаточно. Но девчонка мне как-то запала. Отец говорит, что я потому и стал фотографом, чтобы за девчонками наблюдать. Хотя он, как всегда, слишком упрощает.

– Ты нормально? – спросил я девчонку.

– Нормально, – ответила она.

– Хорошо, – сказал я.

– Да, – кивнула девчонка.

«М-да, неразговорчивая», – понял я. А жаль. Девчонка бы мне не помешала. Потому что и у Фила, и у Тоныча девчонки были, а я что, какой-то не такой, что ли? Хотя я вообще не представлял, что с девчонками делают. Мне бы хотелось с ней дружить, чтобы она была своим таким парнем и, конечно, не набитой дурой. Та, что сидела сейчас напротив, мне показалась именно такой. Только как с ней познакомиться, как её окликнуть и не оттолкнуть от себя, я не знал. Папа на эти темы со мной не разговаривал, а зря. Я бы хотел с ним поговорить по-мужски, по-дружески. Просто сел бы и сказал:

– Пап, а давай мы с тобой поговорим.

Вот выздоровеет, обязательно так сделаю.

– Чёрт! – выругался я на пустующее напротив меня место.

Девчонка испарилась. Ну и где мне её теперь искать?

Я вяло поплёлся на кассу, чтобы оплатить наш с Гариком хавчик. И тут девчонка вышла из туалета и направилась к двери.

– Постой! – крикнул я.

Обернулись все. Даже «кофейная» тётя.

На улицу мы вышли вместе.

– Ты как?

– Да хорошо я, спасибо, – девчонка точно хотела от меня отвязаться, хоть и не грубила явно.

– Ты домой? Можно тебя проводить? Знаешь, я тебя сфотографировал пару раз и…

– На результат лучше не смотреть, да? – огорошила она меня своим вопросом.

– Ну почему же… Ты очень фотогеничная.

– Ага, медведь тоже фотогеничный. Или стол, например. Стул.

Я не нашёлся что сказать, а просто плёлся за ней и думал, что ни за что не отвяжусь от неё не выяснив, где она живёт.

Она дала мне от ворот поворот. Эта девчонка. Ну ясен день. Она точно учится в школе моделей, и уж, наверное, нехватки в фотографах у неё нет. А тут какой-то сопляк в моём лице. В общем, её можно понять.

– Мы пришли, – сказала она, остановившись у подъезда. – Спасибо. Пока.

– Пока, – сказал я как недоразвитый, а сам подумал: «Зато я знаю, где она живёт, и это, по чудесному стечению обстоятельств, мой район». Я порадовался тому, что летние каникулы заканчиваются и скоро начнутся занятия. Значит, девчонка будет регулярно ходить в школу и из школы, а я буду регулярно попадаться ей на глаза.

– Ты что, влюбился, что ли? – спросил отец за ужином, придирчиво меня рассматривая. – Неудивительно, что она на тебя даже не посмотрела, – он закашлялся и неприятно заскрипел.

Как старая табуретка в бабушкиной квартире. Отец всегда предполагал обо мне самое худшее, даже когда я ничего ему не рассказывал. Раз влюбился, значит, без взаимности.

– Ну зачем ты так? – спросила НЕмама. – Ник чудесный мальчик. Просто он не такой, как ты. Но почему ты считаешь, что это плохо?

– Почему? Да ты посмотри на него. Серая моль, а не парень. Его даже самые обычные девчонки отфутболивают.

– Это неправда, – сказала НЕмама и улыбнулась.

Я был ей благодарен. Папа всегда был жёстким и считал моей единственной возможной добродетелью – во всём походить на него. Он смелый, решительный и грубый. В бизнесе такие качества очень помогают. А я… Я просто мямля. А фотоаппарат мне нужен лишь потому, что я без него не умею общаться с людьми. Без него я ненормальный, а с ним вроде как обычный парень.

«Это не так!» – сказала мне однажды НЕмама. Она всегда старалась быть лучше папы – более понимающей, внимательной, терпеливой. Но меня было не провести. Она просто хотела, чтобы я чувствовал, что меня любят. Отец меня не любил, а у меня была только одна мама, которую я убил. Поэтому, по мнению отца, я не заслужил второго шанса. Моя родная мама умерла от остановки сердца во время родов. Оно у неё было слабое, и ей нельзя было рожать самой. Когда ей об этом сообщил врач, она ответила, погладив живот, в котором сидел я: «Любовь не убивает.

«И ты ни в чём не виноват!» – успокаивала меня бабушка, часами рассказывая о маме.

«Но технически ты её убил! – бросил мне однажды отец во время очередной нашей с ним стычки. – И не имеешь права разбрасываться словами!»

В общем, кто из нас был неразумным ребёнком, это ещё неизвестно. На помощь мне пришла она, папина новая жена, которую отец запретил звать мамой. Она сама предложила звать её НЕмамой, и это была наша с ней тайна. Отец думал, что победил меня, но я-то знал, как всё было на самом деле. Я мог бы не любить отца и злиться на него, но я просто жил и терпел, а за советом шёл к ней. И я всегда знал, что я богаче и счастливее всех остальных, потому что мамы у меня было две – одна была моим ангелом на небе, а вторая на земле.

Вот и сейчас, убирая тарелки со стола, она сказала, подмигнув:

– Эта девочка обязательно обратит на тебя внимание, просто она ещё не поняла, какой ты.

– А какой? – заинтересовался я.

– Настоящий, – не задумываясь, ответила она.

– Большое дело, – хмыкнул я и помог убрать остатки еды в холодильник.

Я планировал следить за девчонкой, караулить, фотографировать и потом бросить фотографии в почтовый ящик. Не знаю, зачем мне это было нужно. Даже если бы потом ничего не произошло, я бы остался доволен собой. Но что-то пошло не так, и осень пролетела стремительно. Отец попал в больницу с запущенной пневмонией, и мне некогда было тратить время на слежку. Я утешал НЕмаму и ездил с ней в больницу к отцу. Он был капризный и постоянно ко мне придирался, поэтому я тоже ходил измотанный и нервный. А потом он как старая бабка сказал:

– А вот, если я умру, на что жить будете?! И я понял, что денег на карманные расходы он мне больше не даст. И тогда я решил устроиться осенью официантом в то кафе. «Буханка» оно называлось правильно. Я стал ходить туда каждый день после школы на работу. И всё ждал, что однажды встречу её. И вот, когда я уже совсем отчаялся, отработав там неделю, и добавив клиенту вместо финикового сиропа миндальный, за что получил взбучку от «кофейной тёти», имя которой я, наконец, запомнил, но у себя в голове по-прежнему звал её именно так, она появилась. И, разумеется, меня не узнала. Поэтому посмотрела на меня как на дикаря, когда я сказал ей, что она красивая. Девчонки всё-таки странные, я заметил. Всё что-то из себя строят, стараются быть лучше, хотят нравиться и привлекать внимание, а когда ты искренне делаешь им комплимент, видят в тебе маньяка-извращенца. Но главное, что я снова её встретил, а значит, мы не потерялись. Только вот познакомиться нормально снова не получилось, хотя мне показалось, что она тоже пыталась фотографировать еду.

– А может, у неё в интернете есть свой блог или страничка? – предположила НЕмама, когда мы вечером в пятницу в очередной раз пересматривали «Властелина колец» – Ты же говоришь, что она похожа на модель? – подсказала она.

– А это мысль!

Я уткнулся в свой телефон и стал лазить по разным соцсетям в поисках незнакомки. Но как можно было найти то, не знаю что? Ведь я не представлял, как её зовут, кто она, где учится и чем занимается. И тогда я решился на отчаянный шаг – поговорить с «кофейной тётей» и выяснить всё про девочку.

– Не робей! Плохого ты ничего не делаешь! – поддержала меня НЕмама.

– Впрочем, как и хорошего! – буркнул отец из спальни, где он ещё соблюдал постельный режим после больницы.

Их пререканий я уже не слышал и выскочил с Гариком в коридор. Сразу двух зайцев убью – и с собакой погуляю, и выведаю нужную мне информацию.

«Кофейная тётя», конечно, удивилась мне.

– Сегодня же у тебя выходной, Ник, – сказала она вместо приветствия.

– А мы с Гариком соскучились по американо и сэндвичам с тунцом, – соврал я, чтобы расположить к себе женщину. – Я хотел узнать, – начал я, пока она наливала мне кофе. – У вас часто бывает девушка, похожая на модель. Грустная такая…

– Грустная модель? – оживилась хозяйка кафе.

– Так мне показалось, – смутился я.

– А ты тонко чувствуешь людей, – прокомментировала она.

– Ну… Наверное…

– Да, заходит такая девочка. Она в пятьдесят третьем доме живет, в сто сорок шестой квартире. Я запомнила, так как мы им как-то на Новый год делали доставку пирожных и круассанов. Не благодари, – подмигнула она и вручила мне пакет с едой.

– Здорово! Огромное спасибо!

Я так резко выскочил на улицу, что чуть не прищемил дверью замешкавшегося Гарика, от чего он взвизгнул, как резиновая уточка, и бросил на меня недовольный взгляд. Теперь, когда я знал номер квартиры, пришло время действовать.

– Прости, Гарик! Ты сейчас сделаешь все свои дела, и мы с тобой сходим в гости. Идёт?

– Гав! – сказал Гарик с чувством, и я понял, что заполучил себе компаньона для дела.

Дверь открыла женщина, и я даже вздрогнул – так она была похожа на девочку-модель.

– Здравствуйте, а вы к кому? – приветливо спросила она.

– Я… Я не знаю, – сморозил я.

– Вот как? – На лице женщины тенью скользнула улыбка.

– Ну то есть я фотографировал вашу… Дочь. В кафе. Случайно. И принёс фотографии, – я протянул конверт с распечатанными фотографиями.

Лифт скрипнул, и мы как по команде обернулись на этот спасительный звук.

– А вот и она! – радостно воскликнула женщина. – Котёнок, к тебе гости!

– Ты? – не особо приветливо обратился ко мне «котёнок».

– А вы оба заходите, что в дверях стоять, – пригласила мама, и я подождал, пока они обе зайдут.

– Пойдём, Гарик! – позвал я.

Гарик весело заскочил в коридор и гавкнул. С ним такое, вообще, редко бывает в новых незнакомых местах. Я потрепал его за ухом и прошёл на кухню, куда пригласила меня женщина.

– Чай будешь? – спросила она и поставила на стол три чашки, не дожидаясь ответа.

В общем, я время зря тоже не терял и не просто вздыхал о незнакомой девчонке. Не хочу быть типичным героем-любовником. Ромео типа, ну нет, это не про меня. Фотографии меня настолько вдохновили, что я кое-что придумал, поэтому мне позарез нужно было договориться с девчонкой и её мамой. Правда, переговорщик из меня был никакой, поэтому я просто решил… Да ничего я не решил на самом деле. Просто плыл по течению.

Я отпил горячего терпкого чая и чуть не выронил чашку. Руки были скользкие и влажные. Признак волнения. Чай выплеснулся на блюдце, и пара капель тоскливо упала на скатерть. Я нервно накрыл их локтями. Тишина длилась уже неприлично долго, а две особи женского пола смотрели на меня с большим интересом, никак мне не помогая начать диалог, не задавая наводящих вопросов – вообще ничего не делая. Я прокашлялся и снова сделал глоток. Ну а с чего они должны мне помогать, верно?

– Так что ты хотел? Отдать фото? Так давай! – нетерпеливо выпалила «модель».

Она ещё забыла сказать «и вали». Такой, собственно, был у неё тон и посыл фразы.

– Котёнок, ну не будь такой нетерпеливой. Дай гостю допить чай, – едва заметно улыбаясь, попросила мама «модели»: её вся эта ситуация явно забавляла.

Я достал из рюкзака конверт с фото и молча подвинул на середину стола. «Модель» даже не пошевелилась и не моргнула, зато её мама мгновенно потянулась за конвертом и лишь ради приличия поспешно бросила:

– Можно?

– Конечно. Это вам, – улыбнулся я.

В кухне зазвенела тишина. А у меня заурчало в животе.

– Ой, ну что же мы за хозяйки с тобой, котёнок?! – спохватилась женщина и, отложив конверт, бросилась к деревянному шкафу над раковиной.

Достала из него стеклянную банку с печеньем. Печенье было неровной формы, больше похожее на деревенскую картошку, которая покрылась чёрными «глазками», пролежав забытой несколько месяцев в чулане.

Уловив, видимо, эту нелестную ассоциацию по моему взгляду, женщина сказала, прищурившись:

– Домашнее. Сама пекла. Выглядит, конечно, не очень, но ты попробуй… – И она придвинула банку ко мне.

Звенящая тишина сменилась диким хрустом, который могли бы издавать с десяток голодных мышей, а по факту издавал один я.

– Укусное тафое! – откомментировал я с набитым ртом.

Женщина улыбнулась. И я не понял – это на неё так подействовал мой комментарий или то, что она начала рассматривать фотографии.

Фотографий было немного – всего пять. А она всё перекладывала их и перекладывала, пойдя уже, кажется, по пятому кругу. Я глянул на «модель». Она с интересом смотрела на мать. Та, поймав взгляд дочери, оторвалась от фото и снова улыбнулась.

– Потрясающе! – произнесла наконец она. – Ты невероятная! – обратилась она к дочери. – Посмотри же! – И она передала ей фотографии.

Дочь скривилась, но фотографии взяла и принялась медленно их рассматривать.

– Вы – талант! Очень красивые фотографии.

– Спасибо! – Я взял из банки, наверное, пятое печенье.

– И что ты хочешь? – спросила девчонка, помешав мне сделать очередной укус.

Я недовольно отложил печенье и сам себе удивился. «Вот идиот – за печеньем почти забыл, зачем пришёл».

– Эти фото я сделал случайно… Ещë летом. Без разрешения вашей дочери… – начал я, глядя на маму и не глядя на дочь.

– Мы это уже поняли, – нервно ответила «модель».

– Котёнок, дай молодому человеку договорить, не перебивай, – аристократично сложив руки на груди, попросила мама. – Продолжайте.

– Так вот… – Я замялся и начал мямлить. Как обычно. – Сейчас проходит конкурс фотографий на одном крупном сайте для фотографов. Тема там свободная, и я… Раньше я даже не думал, потому что не был уверен, что мне есть с чем участвовать. Но после того, как снял… Как сделал эти фото, я подумал, что…

– Нет! – выкрикнула девчонка и резко встала из-за стола.

– Продолжай, – бесстрастно попросила мама девочки.

– Я… я подумал, что мог бы сделать ещё несколько фото… Но, в любом случае, можно и не делать… Можно взять то, что уже есть… Но если попробовать ещё, можно сделать ещё более удачные фото… И…

– И что? – опять перебила девчонка. Интересно, что встать-то из-за стола она встала, но никуда не ушла. Значит, в целом, тема её заинтересовала. А я ведь ещё не выложил свои козыри. Я приосанился и на радостях запихнул в рот ещё одно печенье.

– И? – с нажимом поторопила меня девчонка.

– И фанс фыиграть будет боль… Кхе-кхе-кхе, – я судорожно закашлялся, отплёвываясь и отфыркиваясь.

– Ну ты даёшь! – Женщина осуждающе посмотрела на девчонку и стала выдвигать ящики с витыми ручками.

Потом она бросилась ко мне с пачкой салфеток и стаканом воды. Я всё ещё кашлял и хрипел. Вот ведь неудачник. Крошка попала не в то горло, и я, ведя важные переговоры – пожалуй, самые важные на сегодняшний день и за всю мою никчёмную жизнь, – выставил себя в очередной раз полным идиотом. Всё пропало. Я бросил растерянный взгляд на девчонку. Она стояла, прислонясь к стене, и снисходительно наблюдала за суетящейся передо мной мамой и за моими неловкими попытками не потерять окончательно лицо. А я вдруг отметил, что черты лица девчонки смягчились, что она вся как-то расслабилась и углы её губ даже поползли вверх. Да! Она сдерживала себя, чтобы не расхохотаться.

– И? – повторила она ещё более требовательно, но уже не безразлично, а с интересом.

– И мы сможем выиграть! Тобой могут заинтересоваться как моделью. А мной – как фотографом.

Там, на самом деле, ещё был денежный приз, но про него я решил пока не говорить, потому что ну с какого перепугу я буду призами разбрасываться? Если она откажется, я возьму те фото, что у меня есть, и тем более делить деньги в случае моей победы не будет никакого смысла. А если не откажется… Тогда и будем думать.

– Мне это неинтересно. Я не модель, – девчонка была непреклонна, скрестила руки на груди и всем своим видом давала понять, что разговор окончен.

– Котёнок, а почему бы не попробовать? Ты же ничего не теряешь.

– А что приобретаю? – Девчонка уставилась на маму не моргая, и мне даже показалось, что в глазах у неё стояли слёзы.

Я решил, что мне пора сматываться. Опустевшая банка с печеньем напоминала мне о моём позоре. Но, как говорится, мне не привыкать. Отряхнуться и забыть. Я встал из-за стола. Теперь мы все трое стояли, как будто ожидая прихода именинника, чтобы сказать в его честь пафосный тост.

– Молодой человек, простите, я не спросила, как вас зовут?!

– Ник.

– Да, Ник, а что получает победитель конкурса? Кроме того, что выигрывать неимоверно приятно, там, наверное, и призы предусмотрены?

Вот взрослые! Всегда такие. Всё у них чётко и по делу. Раскусили меня. Придётся все карты раскрыть перед девчонкой и её мамой. Я даже разозлился на себя за своë такое коварство. Они ещё и не согласились даже, а я пытался скрыть от них информацию о денежном призе.

– Да, в конкурсе будет денежный приз за первые три места. А фотографию напечатают в специализированном журнале.

– Здорово! – вырвалось у девчонки.

«Ага, ещё бы не здорово», – вырвалось у меня. Хорошо, что только в мыслях.

– То есть ты согласна? – Я вперился в неё строгим взглядом.

Теперь мы партнёры, раз уж на то пошло. А отец говорит, что с бизнес-партнёрами надо общаться строго, не сюсюкаясь. А то на шею сядут.

– Пожалуй, да. Согласна, – кивнула она и наконец-то улыбнулась открыто и широко.

И, блин, она была офигенно красивой. Я от волнения даже взял ещё одно печенье и, когда мама «модели» хихикнула, пояснил:

– Гарику – за то, что тихо меня ждал.

Гарик и правда спокойно сидел у двери, на коричневом коврике с надписью home, sweet home, вывалив пупырчатый язык себе на лапы.

Я радостно размахивал руками, катя впереди себя тележку с продуктами. Нужно было помочь НЕмаме, потому что отец всё ещё был неваляшкой, вернее, наоборот, отлёживал бока в обнимку с телефоном и ноутбуком. Работу он не откладывал до лучших времён, а семью, то есть нас можно было поставить на паузу.

– И тогда, «бинго», она согласилась, узнав про денежный приз! – закончил я свой рассказ.

– Что ж, это здорово, ты молодец! – похвалила НЕмама, а я, чтобы не расплываться в улыбке от похвалы взрослого, как какой-то первоклашка, криво ухмыльнулся.

– О, чёрт! – выругался я и подтолкнул тележку в сторону НЕмамы.

Она закатила глаза к потолку, но всё сразу поняла и одними губами прошептала: «Иди, всё хорошо!»

Я послал ей воздушный поцелуй, ощущая себя свободным и крутым, взъерошил волосы и направился к шумной компании, которая толпилась у прилавка с чипсами. Своих парней я узнал ещё издалека.

– Давай попробуем с трюфелем! – орал на весь магазин Фил, убеждая Тоныча попробовать чипсы с новым вкусом.

– Извращенец! – сопротивлялся Тоныч, хватая с полок классические чипсы с беконом и вырывая из рук Фила упаковку с новым вкусом.

– Вы что тут устроили «кококо», как голодные курицы? – вместо приветствия, я похлопал друзей по спинам.

– Оо, Ник! Сам ты «кококо», а мы чипсы выбираем! – хохотнул Фил. – Убеждаю этого динозавра попробовать новый вкус! – Он потряс передо мной пухлой и шуршащей пачкой.

– Да я же не девчонка какая-то, чтобы закидываться трюфелями, – презрительно хмыкнул Тоныч.

– Развели базар, вы двое! Берите и то и то! Завтра на большой перемене всё смолотим! Вы, кстати, сделали инглиш? – уточнил я.

– «И то и то!» Не жирно ли? Мы криптой не торгуем! – скривился Фил. – А по инглишу разве что-то задали?

– А кто тут торгует? – удивился Тоныч. – Отец сказал, чтобы я шёл работать. Ника вот в пример даже привёл.

– Твой отец прям как моя бабушка, которая ухитрилась настроить всех против меня, потому что каждый раз приводила всем меня в пример, – сказал Фил.

– Ладно! Берём и то и другое и по две пачки! – скомандовал я. – По инглишу надо написать сочинение на тему сортировки мусора.

– Треш! Это треш! – Вот всё, что я знаю про мусор. А ты чё, миллионер?! «И то и другое, и по две пачки», – Фил с Тонычем присвистнули и передразнили меня.

– Дело одно намечается! – Мне не терпелось рассказать друзьям про конкурс.

У меня никогда не было родных брата или сестры, но эти двое заменили мне всех родственников, которых у меня не имелось. Мы дружили с первого класса и никогда не ссорились – ни из-за девчонок, ни из-за оценок или зависти. Никто из нас не хотел казаться круче, красивее или успешнее. Я был уверен, что наша дружба могла бы продлиться всю жизнь и я бы пригласил их на своё пятидесятилетие, а сейчас с этими парнями делил все свои тайны и секреты. Не то чтобы у меня было их много, тайн и секретов, но так же обычно говорят, когда рассказывают о закадычных друзьях.

Мы сидели на лавке у моего дома и кривились от чипсов с трюфелями.

– Пять фотографий, случайно снятых в кафе, у меня уже есть. Теперь она согласилась на новую фотосессию, и я думаю, что, кроме кафе, нужно ещё две локации.

– Ну окей, ты лучше нас знаешь, ты же фотограф, – задумчиво произнёс Тоныч.

– Ага, думаю, может, сделать несколько фото в школе?! Будет естественно и…

– А она, что ли, у нас учится? – Брови Фила поползли вверх. Две жирные чёрные гусеницы. – Даже не представляю, что это за красавица. У нас в школе и нет таких, ты что-то путаешь!

– Фил, ты трюфелей, что ли, объелся? А как же Настя nasty из параллельного? Богиня! – Тоныч хохотнул, чтобы скрыть свои чувства.

Ему и правда нравилась Настя Васильева из десятого «Б».

– Ну это твой краш – не наш! – Фил засунул свою клешню в пакет и отправил полную пригоршню чипсов в рот.

– Да, у нас, – подал я голос. – В восьмом классе вроде. Я вспомнил, что видел её раньше у нас в школе. Лицо знакомое.

– А что не в третьем? – сморщился Фил.

– Ага, или в детском саду, – поддержал друга Тоныч.

– Да какая разница, – разозлился я. – Поможете мне, в общем? Надо узнать, когда у них заканчиваются уроки. Или, может, есть окно между уроками.

– Ты предлагаешь нам прогулять, чтобы помочь тебе закадрить девчонку? Мы только «за»! Правда, Тоныч?

– А то!

Пустой пакет от чипсов, скрученный в тугой «снежок» угодил точно в керамическую урну в виде лягушки, стоящую напротив лавки, на которой мы устроились.

– Тугодумы! – выругался я, усмехнувшись. – Какие же вы идиоты, оба!

– Ну не всем же быть и умным, и красивым, – парировал Тоныч, вставая с лавки.

– Кароч, с тебя завтра чипсы, а я спрошу у матери какие-нибудь аксессуары для съемки. Ты же об этом хотел попросить, но мнёшься до последнего, да? – как всегда, раскрыл меня Тоныч.

Ненавижу просить, даже у самых близких. Особенно у самых близких. Но на то они и близкие, что сами обо всём догадываются. Мама Тоныча – театральный костюмер, и иногда она, зная, что я занимаюсь фотографией, отдаёт мне разные прикольные штуки из театра – шляпы, очки, бусы, галстуки, броши, цветы. Я складирую всё это в картонной коробке из-под кроссовок у себя в шкафу. А отец давно угрожает мне выбросить весь этот хлам, хотя НЕмама относится к нему спокойно. Странно, ведь обычно же бывает наоборот. Но отца волнует всё что угодно, кроме людей. Живых людей.

На следующий день я пришёл в школу, вооружившись пакетом с чипсами и сухариками для моей креативной команды. Нужно было дождаться большой перемены, чтобы найти девчонку и договориться о съемке. НЕмама сказала, что настоящие профессионалы своего дела о таких вещах договариваются заранее, но она же не суперизвестная модель, чтобы заморачиваться загодя.

– Ты до этого не знал, на какой козе к ней подъехать, а, как только она согласилась, сразу обнаглел! – отчитала меня НЕмама. – Все вы такие!

Я не стал уточнять, кто «все» и какие «такие».

Фил узнал у своей двоюродной сестры, которая училась в восьмом, имя и фамилию «модели». Конечно, я дурак, что сам раньше это не выяснил, когда приходил к ней домой. Я заранее, ещё до звонка на большую перемену, стал караулить её у кабинета биологии, чтобы мне потом не пришлось бегать искать её по всей школе. Я надеялся, что она не решила сегодня прогулять школу. Прозвенел звонок, и восьмиклассники, как горох из рваного мешка, начали высыпаться из класса. «Модель» вышла чуть ли не последняя. Как всегда, в нелепой балахонистой одежде, как какой-то американский рэпер. Я всегда удивляюсь, почему безупречные девчонки так любят засовывать себя в бесформенные картофельные мешки вместо нормальной одежды, в то время как девчонки с какими-то изъянами в фигуре обожают выставить их напоказ.

– Это потому, что дело не во внешнем, а во внутреннем! – сказала как-то НЕмама, а я ничего не понял и разговор решил дальше не развивать.

– Привет! – Я почти преградил «модели» дорогу из кабинета в коридор. – Можно с тобой поговорить? – спросил я.

– О-ля-ля, – подмигнула девчонка с каштановым каре и розовой прядью у левого уха. Видимо, подруга. – Жду тебя в столовой, – сказала она «модели», смерив меня оценивающим взглядом.

– Хорошо, – ответила «модель» бесцветным голосом.

Я отступил немного, давая девчонке выйти.

– В общем, я подумал… Мы могли бы пофотографироваться в школе. Будет прикольно. Ты можешь прогулять следующий урок, например?

– Вообще, надо заранее предупреждать! – надулась «модель». – Следующий урок у нас английский. Я бы не хотела его пропускать.

– Хочешь, мы подойдем к англичанке и отпросимся у нее вместе?

– Ты, что ли, меня будешь отпрашивать? – ухмыльнулась она. – Как кто? Типа старший брат?

– Зачем же? – Я почему-то даже обиделся. – Как старший товарищ, – сказал я и тут же осёкся, потому что понял, что запахло нафталином.

– Ха-ха-ха, – рассмеялась она. – Ну пошли тогда, что ли, старший товарищ.

Я смотрел на неё и краснел как дурак. Ну надо же было такое сморозить. Ведь эта кликуха теперь разлетится по всей школе и приклеится ко мне до скончания века.

С учительницей по английскому проблем не возникло. Она была (хотя, почему «была», и сейчас есть) лучшая подруга НЕмамы ещё со времён института. Они вместе окончили иняз, но Антонина Сергеевна осталась работать в школе, а НЕмама занялась репетиторством и частными переводами. «Модель» всего этого не знала, поэтому одобрительно хмыкнула, когда англичанка отпустила нас, не задавая лишних вопросов. А ещё «модель» не заметила, как учительница мне подмигнула.

Я расправил плечи, самодовольно улыбнулся и откашлялся. В горле застрял противный ком размером со стеклянный шарик для игры в келеренг[4]. Когда мы были в Индонезии, отец купил мешок таких, сказав, что «это для интерьера». Потом они пылились в стеклянных вазах вперемешку с ракушками и пластмассовыми жуками, очень похожими на настоящих. НЕмама ругалась и шарахалась от ваз, думая, что там и правда завелись тараканы. Кстати, а откашливаются ведь обычно от неуверенности или волнения, так ведь? «Модель» теперь смотрела на меня с усмешкой.

– Ну? – поторопила она. – Урок английского не резиновый. Или с химии ты меня тоже отпросишь?

– Да, конечно, – спохватился я. – Ты очень фотогеничная… – Я замялся и покраснел.

Девчонка смотрела выжидательно, слегка прищурившись.

– Вот… – тупо начал, вернее, продолжил я. – Поэтому тебя можно фотографировать без лишних аксессуаров и не нужно искать крутые локации. Главное – язык тела и эмоции. А я ещё в кафе понял, что с этим у тебя всё супер.

– Вот как? И какой же у меня в кафе был «язык тела»? Я же просто сидела.

– Твоё тело кричало, – выпалил я и сам себя испугался: что я несу?

– Кричало? – с сомнением переспросила она.

– Ну да… Так говорят.

– А ты всегда повторяешь то, что кто-то говорит?!

Я не обратил внимания на её издёвку и продолжил:

– Да! Кричало об одиночестве и несправедливости. Ты была недовольна собой и хотела ото всех спрятаться.

Девчонка нервно заправила несуществующую выбившуюся прядь русых волос за ухо и нахмурилась.

– Я поняла! Ты прикалываешься? – тихо спросила она и громко шмыгнула носом.

Вся её показная бравада и воинственность улетучились.

– Нет, – сказал я.

– Ты фотограф или чёртов психолог?

– Знаешь, я читал статью одного известного фотографа… Я ни фига не запоминаю имена, особенно иностранные, поэтому не помню, как его звали. В интернете точно можно найти. В общем, он писал, что фотограф в каждом кадре должен рассказывать историю. А если ты хочешь, чтобы зритель хотел познать эту историю, нужно, чтобы она цепляла. А зацепить можно только её психологичностью, чувствами, которые понятны и знакомы.

– Это как? Объясни, пожалуйста, для тупеньких моделей. Так ведь ты меня называешь, да? Моделью или даже моделькой?

Кровь прилила к лицу. Я покачал головой: – Моделью. Моделькой я не называл тебя даже про себя. – Я попытался успокоиться и объяснить: – Каждый жест, каждое движение должно раскрывать модель как личность, говорить об эмоциях, о чувствах.

– Вот как? Это трудно, наверное?.. – Она больше не язвила и не смеялась надо мной.

– Ну, мне нравится. Пойдём в спортивный зал. Там много света и воздуха.

Она не знала, что я немного лукавил. Пару дней назад Тоныч и Фил раскопали интернет-блог, который вела «моя модель». Я поёжился. Её пугало, что я мог называть её «моделькой», но, что бы она сказала, если бы узнала, что я зову её «моя модель». Уши у меня запылали, как угли в костре. Осталось, только чтобы они заискрились, и повалил пар. В общем, из этого блога я многое для себя узнал. Про неё. Понятно, что она была поражена и стала воспринимать меня всерьёз. Но эту маленькую тайну я решил сохранить навсегда. Ей не надо было знать, что я копался в её интернет-жизни. Хотя ведь её блог был открытым и общедоступным. Я никогда не понимал, почему блогеры жалуются, что их жизнь обсуждают. Они же сами к этому стремились, заводя блог, разве нет?

Мы спустились на первый этаж в спортивный зал. Он не был закры, и, к моей радости, там было пусто.

Я достал камеру. Новенькую беззеркалку. Отец подарил на прошлый день рождения. Лучший подарок на пятнадцатилетие. Даже круче щенка, которого я с замиранием сердца ждал на десятилетие. Я не использую штатив и прочую профессиональную приблуду. У меня крепкие руки, поэтому это просто не нужно. Свет я тоже предпочитаю естественный. Иногда, правда, беру разноцветные стёкла для прикольных эффектов, но это под настроение. «Модель» я хотел показать лёгкой и летящей. С мячами и скакалками, которые не утяжеляли бы и приземляли, а поднимали в воздух, как лёгкое перо. И глаза! Они должны были подчеркнуть красоту молодого здорового тела в движении. Эти фото я выставил бы на контрасте с теми, из кафе. С потухшими глазами и тяжестью, которая ощущалась даже от прозрачного стакана с водой в руке.

– Просто будь собой и ни о чëм не беспокойся! – Я улыбнулся девчонке и кивнул одобрительно.

Так делала НЕмама, когда я был маленьким и боялся сделать первый шаг в каком-то новом деле, будь то плавание, катание на велосипеде, роликах или скейте.

Планы у меня были, как всегда, многообещающие, и я приступил к работе.

Фотоаппарат клацал и щёлкал, как голодный клёст клювом. Я отдавал команды, просил «свою модель» подкинуть мяч, пробежаться, попрыгать на скакалке, покружиться. За окном светило щедрое осеннее солнце, оставляя на полу расплывчатые светотени, которые я тоже пару раз щёлкнул. К моему удивлению, она не сопротивлялась и не спорила, а спокойно делала всё, что я просил. Мой голос звучал требовательно и жёстко, и мне показалось, что он включил в ней какой-то скрытый потенциал.

Тишину пустого зала нарушили шаги и голоса за дверью. Близился звонок и конец урока, поэтому первые ученики потянулись из классов на перемену. В зал заглянул растрёпанный лопоухий Тоныч. Его оттеснил Фил, и они сцепились в дверях, как дикие коты. «Модель» расхохоталась, и тонкая эстетика нашей съёмки испарилась. Но я был даже рад, что ребята так бесцеремонно к нам ввалились. Мне неловко было оставаться с девчонкой наедине, не хотелось заранее хвалить свои фото и говорить какие-то громкие слова. Я не из тех фотографов, которые, смотря в окошко видоискателя, нахваливают себя направо и налево, тыча фотоаппаратом в клиента или модель.

– Спасибо тебе! – сказал я. – Покажу фотографии через пару дней.

– То есть мы уже закончили? – Она положила мяч и скакалку на лавку у стены. – И как всё прошло? Получилось что-то? – Она явно нервничала и хотела быть уверенной, что я доволен результатом.

– Да, думаю, мы проделали хорошую работу, – улыбнулся я.

И подумал, как такая безупречная девчонка может быть настолько неуверенной и недовольной собой. Эти разрушающие чувства, казалось, были в каждом её извиняющемся движении. Ей хотелось занимать меньше места в пространстве, быть невидимкой. Я знал, что мои фотографии заставят её взглянуть на себя по-другому. В этом была моя миссия. Как бы пафосно это ни звучало.

– Проводить тебя? – спросил я.

– Куда? – Она расхохоталась, но мне показалось, что она стала относиться ко мне с большим доверием.

– В кабинет химии, – я зачем-то пожал плечами.

– Ну проводи! – неожиданно сказала она и направилась к выходу.

Два клоуна, стоявшие в дверях, мои друзья, расступились, картинно выставив руки вперёд, указывая нам дорогу.

– Просим! – заржали они, как ослы.

Но я не обращал на них внимания, а просто шёл следом за самой красивой в мире девчонкой.

Я сидел за компом и рассматривал фотографии. Мне нужно было отобрать штук пять самых лучших, которые я планировал отправить на конкурс. Дело это оказалось непростым, потому что, честно говоря, на всех фотографиях моя модель была обворожительной. И я зависал на каждой, рассматривая и восхищаясь то ли своим мастерством фотографа, то ли её очарованием. Но, учитывая тот факт, что собой я восхищался редко, в этот раз я тоже, скорее всего, восхищался не собою. Что уж кривить душой, я не мог глаз отвести от неë. Сначала я хотел пригласить этих двух макак, Фила с Тонычем, но потом решил, что не вынесу их очередных ужимок и подначивания меня на предмет влюблëнности и потери головы. Знаем – проходили. Но совет мне всё же был нужен, поэтому я вышел из комнаты и направился на кухню, где в это время обычно пила чай НЕмама. Ноутбук я припëр с собой.

Она с недоумением воззрилась на меня, подняв голову от чашки с дымящимся чаем, который распространял умопомрачительный аромат апельсина и корицы.

– Привет! Решил тут поработать? – удивилась она. – Кстати, как успехи с фотографированием той девушки, о которой ты говорил?

– Вот! – обрадовался я.

Здорово, что она всё всегда помнила и буквально растворялась в моей жизни!

– Я как раз пришёл посоветоваться, – признался я.

– Отлично! Садись. Чай будешь?

– Ага. Спасибо!

Она встала из-за стола, чтобы достать мне чашку, а я пока устроился за столом с ноутбуком.

– Вот, листай мышкой влево, – проинструктировал я.

И отпил чая. Он сразу обжëг мне горло, и я закашлялся, но НЕмама не обратила на это никакого внимания, увлечëнно рассматривая фотографии. Я отметил про себя, что это был хороший знак.

– Фантастика! – наконец сказала она, откинувшись на спинку стула и отведя глаза от ноутбука. – Это лучшая твоя работа на сегодня!

– Вот как? – опешил я.

Не то чтобы я жаждал похвалы, но это было чертовски приятно.

– Девушка. Она чудесная. Как будто создана для того, чтобы её фотографировали.

А-а-а, ну конечно. Стоило этого ожидать. Этот комплимент был сделан не в мой адрес, а я всего лишь запечатлел эту неземную красоту. Она увидела моё обескураженное лицо и добавила:

– Ты молодец. Нашëл нужные ракурсы, создал объëм в кадре, кое-где поиграл со светом. Классно! – Она одобрительно кивнула.

– Ну супер! – сказал я. – Я рад, что тебе нравится. А я как раз хотел посоветоваться, какие отправить на конкурс. Нужно выбрать пять.

НЕмама ткнула на первые пять. Просто так, что ли?

– Ты уверена? – спросил я и отхлебнул уже изрядно остывший, но всё ещё такой ароматный чай.

– Уверена! – ответила она.

Сам-то я сомневался по поводу одной и планировал выбрать те же четыре фото, что и НЕмама.

– Ладно, спасибо. Пойду отправлять на конкурс.

– А ты не хочешь посоветоваться с твоей моделью? – уточнила НЕмама.

– Думаю, что нет. Там дедлайн буквально сегодня-завтра, не хочу тратить время. К тому же я предупредил, что выберу фото на свой вкус. Она согласилась.

– Аа, ну тогда хорошо. Я даже не думала, что ты так потрясающе фотографируешь людей, – призналась, наконец, она. – Может, именно это и есть твоё призвание. А не фото еды.

– Может быть, – кивнул я. – Это отец посоветовал снимать еду, помнишь? Он ещё сказал, что такой дикарь, как я, не способен общаться с живыми людьми. А вот супы и каши моя тема, – я усмехнулся: ведь и правда беспрекословно верил отцу, и если бы…

– Если бы не эта девочка, ты бы никогда не открыл в себе новый талант! – продолжила мою мысль НЕмама. – Это же потрясающе. Может, пригласишь её как-нибудь в гости?

– Не думаю, что она согласится, – пробурчал я и пошëл отправлять фото.

Она ответила мне практически сразу, после того как я написал ей СМС с просьбой проверить почту. Решил всë-таки спросить совета. Вернее, не совсем совета. Просто решил, что будет правильно поставить её в известность.

«Привет! Ну…» – написала она. А потом три точки появлялись и снова исчезали. Появлялись и исчезали. Я уже начал нервничать, но потом решил, что мне не нужно её одобрение, бросил телефон и пошёл отправлять фото. Нажав на кнопку «отправить», я вскочил со стула и ударил себя три раза в грудь. Как бешеная горилла. Мой танец победителя. Не то чтобы я был уверен в своей победе, вовсе нет, но радовался, что не слился, не испугался и довел дело до конца. Теперь оставалось только ждать. Результаты должны были объявить через пару недель.

«Круто», – наконец написала она. «Только это будто не я, а кто-то другой. Я не такая».

«Красота в глазах смотрящего», – ответил я. «Не хочешь выпить что-нибудь в кафе внизу?» – предложил я. Покраснел и тут же добавил: «А то скучно одному гулять с Гариком».

«Ок», – написала она, чем меня сильно удивила.

Когда запыхавшийся и всклокоченный, я выбежал на улицу с ничего не подозревающим Гариком, я увидел её спину. Она направлялась к «Буханке».

– Подожди! – окликнул я. И эхо моего голоса прокатилось по всему двору, от чего даже Гарик вздрогнул и поджал от страха хвост. Потом, правда, вовремя пришёл в себя, заозирался, боясь увидеть, что кто-то стал свидетелем его трусости, но, не найдя таковых, снова задрал хвост морковкой. Похожи мы с Гариком, не первый раз уже замечаю это.

Она потянула дверь, но замерла на входе, обернулась. Мы с Гариком припустили, чтобы не заставлять её ждать. Я чувствовал, что готов к какому-то важному разговору. Что я к нему не просто готов, но что он мне был нужен. Не ради неё, не ради конкурса, а ради меня самого. Но я ещё не очень понимал, что происходит. Одно было точно – я стал смелее. Никогда ещё я не приглашал вот просто так девушку. На свидание. Ну почти. Я, конечно, как обычно, прикрылся Гариком, так что она не могла заподозрить неладное и сбежать.

– Привет! Извини, что заставил ждать, – сказал я, почти задохнувшись.

Дыхание от такого лëгкого бега сбилось, и я пожалел, что уделял недостаточно внимания физической подготовке.

– Да ничего, нормально, – сказала она.

Я почему-то вдруг почувствовал какое-то единение.

– Сядем у окна? – спросил я, когда мы зашли в кафе.

– Ну окей.

Мы разделись и повесили куртки на вешалку. Потом сделали заказ у кофейной тëти. Я, как всегда этой осенью, тыквенный латте со взбитыми сливками, а она…

Я с недоумением уставился на стакан воды со льдом:

– Э-э-э, ты ничего не будешь, правда?

– Я не голодная, – неуверенно сказала она.

– Но так мы же не голод утоляем, – ухмыльнулся я. – Мы просто пьём чертовски вкусные напитки в этот холодный осенний день. И да, отмечаем отправку плодов нашего совместного творчества на конкурс. Ну ты чего, не кисни. Мы празднуем и притягиваем успех, – я сам не понимал, что за чушь несу. Может, и не чушь, но это точно было не в моëм стиле.

– Э-э-э… – Она замялась. – Но в этих напитках калорий как в полноценном ужине.

– Вот как, – я нахмурился и пораскинул мозгами. Звучит ужасно, но на самом деле я просто вспомнил, какие напитки подавал, когда здесь работал. – Тут есть хороший веганский горячий шоколад на миндальном молоке с мëдом. Не знаю, сколько там калорий, но звучит вроде неплохо. Ты великолепно выглядишь, зачем тебе заморачиваться по поводу калорий, – сказал, набравшись храбрости.

– Ты не понимаешь, – пробурчала она.

– Я хочу понять, – ответил я, глядя ей прямо в глаза. И накрыл её руку своей.

«Смело, Ник, очень смело», – похвалил я себя.

В моей голове вдруг переключился какой-то тумбле, и я перестал звать еë моделью, девчонкой или другими ничего не значащими словами. Теперь я звал её Катей, и это для меня было совершенно новым этапом в жизни и в отношениях.

– Знаешь, – продолжила Катя, – мне кажется, что встреча с тобой это знак. Сначала ты меня жутко бесил, а потом мне даже понравилось фотографироваться. И я сама себе на фотографиях понравилась. А я-то представляла себя убогим бегемотом. Может, для балета я толстая, но ведь есть столько всего прекрасного, кроме него. Может, не всё ещё потеряно для меня? – Она посмотрела на меня с надеждой. – Всё-таки, я права была тогда. Ты чëртов психолог.

– Конечно не всё! – я был рад, что Катя растаяла и готова была откровенничать. – А за психолога спасибо.

Она рассмеялась:

– А ты умеешь подбадривать.

– Я хотел сказать, что для тебя ничего не потеряно. У тебя всё впереди. Просто ты не видишь себя. Вернее, видишь, но как будто под каким-то другим ракурсом или в кривом зеркале. Будто ты не видишь того, что вижу я. Ты видишь только то, какой не являешься, и поэтому расстраиваешься.

– А ты увидел меня такой, какая я есть… В любом случае, я рада, что попробовала.

Я впервые чувствовал себя с Катей спокойно. Я больше не боролся за еë внимание. Мне кажется, она меня приняла. Я достал телефон и сфотографировал еë руки, лежащие на чашке с горячим шоколадом, который она всë-таки решилась заказать вместо воды. Она аккуратно отпила глоток, я снова сделал пару фото и даже снял короткое видео.

– Ты и еду снимаешь? Не только людей? – спросила она.

– Ну да. Я всё снимаю. Вообще, людей реже, – я замялся. – На самом деле ты первая. Просто я почувствовал, что тебе нужно показать настоящую тебя. Но я, кажется, уже это говорил.

Катя смотрела на меня внимательно, будто гипнотизируя, а потом вдруг покачала головой:

– Как я сразу не догадалась?

– О чëм ты?

– Это был ты.

Я молчал, дав ей возможность закончить мысль.

– photo_star – это ведь ты. И именно ты оставлял комментарии в моëм блоге. Ты что, шпионил за мной?

– Вовсе нет, – ответил я. – Просто так получилось.

– Я рада, что так получилось, – Катя посмотрела мне прямо в глаза.

А я их не отвëл, хотя это было трудно. И мы сидели и смотрели друг на друга, а потом я моргнул. Всегда проигрывал в «гляделки». Надо было больше тренироваться в детстве. Но ничего не исчезло. Ни она, ни я, ни что-то, что витало в воздухе. Что-то неясное, смутное, как будто ожидание чего-то, предвкушение.

– Странно, что мы не пересекались в школе, когда ты ещё училась у нас, – я прервал неловкое молчание и отвëл взгляд.

– Странно, – согласно кивнула она. – Но старшеклассники никогда не смотрят на малолеток. Так ведь вы нас называете? – Катя хмыкнула.

У неë зазвонил телефон. Она ответила, нахмурилась и отключилась.

– Мама волнуется, – сказала. – Ещё не привыкла, что я могу вести нормальную жизнь. Думает, что я опять сорвусь и… Да неважно. Она всегда волнуется, если я задерживаюсь. Я пойду. Проводишь меня?

И я проводил. Мы расстались у её подъезда, и я спросил:

– Встретимся завтра утром перед школой?

Катя замялась, но согласилась:

– Ок.

Прошло две недели. Каждое утро мы вместе шли в школу, а обратно как получалось. Я боялся показаться слишком назойливым, но обычно ждал её после уроков, а потом делал вид, что мы случайно пересеклись.

– Ты меня специально ждал. Думаешь, я не догадалась? – сказала она, выходя сегодня из школы. Мы столкнулись как раз на лестнице.

– Ага, конспиратор из меня фиговый, – согласился я.

– Что там с конкурсом, кстати? – спросила она таким тоном, будто ей вовсе было не интересно.

– Сегодня результаты. Я не видел ещё. Хочешь, посмотрим вместе?

– Можно. Давай тогда вернëмся в школу. Сядем где-нибудь. На улице холодно.

Мы вернулись в школу и зашли в столовую. Катя взяла себе сладкий чай и булочку. Я решил не отставать.

– Первый раз вижу, что ты спокойно ешь булку, – сказал я. – Да и вообще ешь.

– Ну, сейчас только одиннадцать. Я решила позволять себе всё до четырнадцать часов. В разумных пределах. Я больше не могу жить постоянно себя ограничивая.

– Понимаю, – я залез на сайт конкурса, и первое, что я увидел, была еë фотография.

Моя фотография. Руки у меня затряслись, и я хотел было вскочить и прыгать до потолка, как делал, когда был маленький, но вовремя взял себя в руки: «Неужели это мои фото выиграли?! Или всё дело в Кате и её харизме?»

Я не верил своим глазам. Я выиграл. Мои фото напечатают в журнале, а ещё я получу деньги. Не так много денег, но это и неважно. Мы разделим этот успех с Катей. Ведь каждому из нас он особенно нужен.

– Поздравляю! – Я поднял стакан с чаем, она подняла свой в ответ.

– Ты выиграл?!

Еë глаза блестели, а наши стаканы, соприкоснувшись, слишком громко звякнули. Будто это были не стаканы, а роскошные праздничные бокалы.

– Почему же я? Мы выиграли. Мы вместе.

– Нет, ты бы по-любому выиграл и без меня. Тут всё дело в фотографе.

– Вовсе нет, – я начинал кипятиться. Любимое слово НЕмамы для описания моих бурно проявляемых эмоций. – Очень многое зависит от модели. Думаешь, если бы я фотографировал стул, то выиграл бы?

– Стулья бывают очень фотогеничными. В отличие от несостоявшихся балерин.

Она грустно откусила изрядный кусок от булки. А жевала так, будто это был колючий ëж, а не мягкая булка. Я даже поморщился.

– Не говори так про себя. Почему ты всегда говоришь о себе плохо? Унижаешь себя? Это что, какая-то особо изощрëнная степень самоуничтожения? Ты разве не слышала, что если положить, например, рис в банку с водой и говорить постоянно плохие слова, то рис почернеет, а если хорошие – останется свежим и прорастёт. Будь ты рисом, давно бы уже протухла.

– Я и есть тухлый рис, – Катя криво усмехнулась.

– Неправда! Разве ты не понимаешь? Никто не может решать за тебя, что тебе подходит, а что нет. Ни родители, ни педагоги. Не им знать, достойна ты или нет. Только ты одна это решаешь. Это только твоë право. Никому его не отдавай. Важно только твоë собственное мнение. Всё остальное ненужный шум.

Я жестикулировал и размахивал руками, как итальянец. Знал, что это выглядело по меньшей мере странно, но не мог себя остановить. Я должен был спасти еë. Меня так всегда спасала НЕмама, безгранично веря в меня, даже когда отец орал, считая меня бездарным прожигателем жизни.

«Вместо того чтобы заниматься делом, взялся фотографировать. Да кому это надо, сейчас каждый на свой телефон „щëлк-щëлк” – и готово», – доказывал он. Может, он был прав. А может, и нет. В любом случае, у меня было собственное право ошибаться и исправлять ошибки или не исправлять их. Интересно, что он скажет, узнав о моем выигрыше.

«Да просто повезло с моделью, если бы не девчонка, твои фото никто бы не заметил», – скорее всего, он бы именно так и сказал.

– Ну хорошо, я не тухлый рис. Я рисовая каша. Немного безвкусная и похожая на клейстер, но за неимением другой сойдет.

Я молчал. На какое-то мгновение, когда я увидел результаты конкурса, я почувствовал себя героем, принцем, который спасает печальную потерявшуюся принцессу. Но теперь я понимал, что спасение будет обоюдным и мы оба одновременно и жертвы, и спасители, что у нас длинный путь, но мы пройдём его вместе. Мы сможем это сделать.

– Мы сделали это вместе. Это наша совместная победа. Или ты не согласна?

– Я согласна, наверное, – сказала Катя тихо. – Что ты купишь на призовые деньги?

Деньги мы с Катей разделили поровну. По пять тысяч каждому. Не бог весть что. А в выходные я решил пригласить Катю в гости. Отец уже совсем поправился, поэтому НЕмама восприняла это известие с энтузиазмом.

– Отличная мысль, правда? – обратилась она за поддержкой к отцу, подкладывая ему добавку салата с капустой, огурцами и помидорами.

– Что ж, вполне себе, – отозвался отец. – Адекватный поступок взрослого парня, который готов сам отвечать за свою жизнь, – отец одобрительно кивнул.

Что я сейчас только что услышал? Кажется, отец впервые меня похвалил? Или мне показалось?

– Ты начал совершать мужские поступки. Это то, чего я всегда от тебя ждал. Может, слишком нетерпеливо ждал, поэтому тебе кажется, что я был с тобой груб, – он помолчал. – Поздравляю тебя с первой победой. Пусть и мелкой, но с чего-то надо начинать, в конце концов. Вкусный салат, кстати, – обратился отец к НЕмаме с абсолютно обыденным выражением лица, как будто только что не сказал мне слов, которые я ждал от него, наверное, с рождения.

– Спасибо, отец, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

НЕмама шумно встала из-за стола и принялась мыть посуду, хотя никогда этого не делала, пока отец и я сидели за столом. Но я понял, что она просто не хотела, чтобы мы увидели её слëзы. Кажется, не один я ждал от отца этих слов.

В субботу природа одарила нас первым снегом. И хотя прохожим от него было мокро и неприятно, как от растаявшего за шиворотом снежка, нам, дома, было уютно и спокойно. НЕмама предложила заранее повесить в этом году разноцветные гирлянды на окна кухни, так что казалось, что Новый год уже на пороге и скоро в гостиной вырастет ëлка, украшенная игрушками из детства моей прабабушки – ватными карапузами на санках, попугаями на прищепках и картонными рыбками на верёвочках. Уютными и трогательными. Я любил в детстве открывать железный короб и перебирать эти игрушки, баюкая их в руках, как какую-то хрупкую драгоценность. Пока это было только ожидание чуда, а в реальности до каникул оставалось ещё чуть больше месяца и конец четверти обещал быть горячим – контрольные, проверочные и всякие там срезы, но сегодня об этом не хотелось думать.

НЕмама приготовила рыбный пирог из цельнозерновой муки с горбушей и салат. Я сказал, что Катя следит за питанием. Я помогал рвать салатные листья и резать перец, помидоры и красный лук. Первым шорох за дверью услышал Гарик и громко залаял, а я метнулся к двери и распахнул еë с такой силой, что Катя еле успела увернуться.

– Ой, прости, – развëл я руками. – Проходи.

– Ты чуть не убил меня дверью, – пожаловалась она. – Зато проявил чудеса телепатии.

Я взял у неё куртку и повесил в шкаф. А Гарик принёс тапочки.

– Боже, какая милота, – восхитилась Катя. – Он всегда так делает? – Она потрепала Гарика по макушке, а он совсем одурел от удовольствия и плюхнулся на пол, подставив Кате мягкое пузо. – Какой он очаровательный! – восхитилась Катя. – Как резиновый сквиши.

– Скви что? – Я напрягся. – Какое-то новое для меня слово. Вроде я его помнил, но в голове не возникло никаких ассоциаций. Но я решил не делать вид, что в курсе того, что это за «зверь». – Ага, Гарик очень любвеобильный, – выпалил я, чтобы больше не обсуждать этих сквишей. Но тут же смутился: – Ты ему понравилась…

– Он мне тоже! – призналась Катя. – Родители так и не разрешили завести собаку, потому что не были уверены, что у меня будет время с ней гулять, – она вздохнула.

– Ну да. Я тоже иногда ленюсь гулять с Гариком. Ладно, пойдём, – я прошёл вперёд, на кухню.

Отец уже сидел за столом, а НЕмама заканчивала последние приготовления.

– Это Катя! – представил я подругу. – Катя, это Анастасия Андреевна и Борис Сергеевич, мои родители.

– Очень приятно, Катя. Проходите! – НЕмама указала на ближайший стул, а я отодвинул его для Кати.

Сердце выпрыгивало у меня из груди, и я очень боялся, что этот простой обед Катя воспримет как смотрины. Но я зря беспокоился.

Катя с удовольствием ела рыбный пирог и интересовалась рецептом у НЕмамы. А потом она и вовсе удивила меня рассказом о нашей фотосессии:

– Если бы не Ник, я бы никогда не набралась смелости взглянуть на себя чужими глазами. Потому что обычно эти чужие глаза находили во мне только недостатки, а тут одни сплошные достоинства.

– Фотографии получились замечательные, вы с Ником отлично сработались, – улыбнулась НЕмама, подкладывая Кате очередную порцию салата.

– Да, Нику повезло, что вы согласились позировать для его фото, – кивнул отец, в очередной раз поразив меня добрыми словами в мой адрес.

– Я как-то особо и не позировала, – смутилась Катя. – Вернее, я, наверное, даже и не поняла, что позирую. Это как в танце, – она замялась: – Он просто очень искусно вëл…

Отец крякнул, НЕмама стала расплываться в улыбке, и мне даже показалось, что её улыбка зазвенела в воздухе, а я, кажется, стал красным, как мой любимый кетчуп. НЕмама встала, чтобы убрать грязные тарелки и накрыть стол для десерта. Катя тоже хотела помочь, но я её остановил и стал сам всё убирать. Катя играла с Гариком и перекидывалась фразами с отцом и НЕмамой.

– А ты уже видела фото в журнале, они вам его прислали? – второй раз обратилась НЕмама к Кате, но та почему-то молчала.

Я доставал из холодильника тирамису собственного приготовления и так и замер с тарелкой. Катя сидела, уткнувшись в телефон и как будто пыталась прожечь его взглядом. Телефон, поставленный, очевидно, на беззвучный режим, засветился пришедшим на него сообщением. Я напрягся. Какое-то неприятное чувство посетило меня в тот момент.

– Кать?! Всё нормально? – спросил я.

Она отрешëнно кивнула. Родители переглянулись.

– Если хотите, можете попить чай в гостиной или в твоей комнате, – предложила НЕмама – как будто это могло как-то снизить странность Катиного поведения.

– Да-да, конечно, – Катя встала и запихнули телефон в карман своей очередной бесформенной толстовки. – Спасибо!

Я взял чашки, а НЕмама креманки с тирамису. Она поставила их на письменной стол в моей комнате и ушла. Катя села на диван и уставилась в окно. За окном пушистые хлопья снега делали вид, что завтра весь город укутает белым покрывалом. Но меня было не провести. Я знал, что он растает ещё не коснувшись земли.

– Кать… Что-то случилось?

Она протянула мне телефон с открытым сообщением с незнакомого номера. Я медленно прочитал его про себя:

«Катя, привет! Это Артëм. Прости меня. Знаю, что должен был поступить по-другому и всё рассказать Капитолине, но я тогда испугался, поэтому промолчал. Сейчас уже это не имеет смысла, потому что ты всё равно ушла из Академии, а роль Фрица я не получил. Её получил Димка. А роль Маши – Лиза. Но дело даже не в этом. Просто мне паршиво думать, что я виноват в том, что Капа на тебя обозлилась. А я идиот, что затеял всю эту дурь. Просто ты мне нравилась. И сейчас нравишься. Но у меня не было никаких шансов привлечь твоё внимание. Я боялся прямо сказать тебе, что ты классная, несмотря на то что Капа гнобила тебя за лишний вес. Я думал, что, поймав тебя, я докажу тебе, что ты отличная балерина, что танцевать с тобой – счастье для партнëра, но я переоценил свои силы и облажался, а потом ещё испугался и промолчал. Прости меня, Кать. Как ты? Где ты?»

– Кто это? – тупо спросил я, хотя там и так всё было написано.

– Неважно, один придурок, который возомнил себя моим покровителем, а в итоге оказался трусом. Дай, пожалуйста, тирамису.

Мы сидели на диване и ели десерт, наслаждаясь его сливочно-кофейным вкусом. Катя рассказала мне, что стало последней каплей, из-за которой она бросила Академию, не закончив седьмой класс и впав в депрессию.

– Вот так. И они все молчали. И Димка, и Артём, и Лизка. А я стала козлом отпущения, – она поджала губы. – Но сейчас это уже не имеет значения. Не понимаю, почему он написал именно теперь.

– Потому что ты ему всё ещё нравишься, – подытожил я и уткнулся в чашку с чаем.

– У тебя шоколад на губах, – Катя уставилась на меня как будто видела впервые.

Я использовал руку в качестве салфетки, тогда она разразилась задорным смехом и подвела меня к зеркалу. Я тоже рассмеялся. А Катя взяла и сфотографировала меня.

– Смотри, ты тоже хорошая модель! – Она показала мне фото. – И классный фотограф.

А потом она взяла и удалила сообщение от Артëма. И в груди у меня сразу потеплело, несмотря на холодный и мокрый снег за окном.

Последнее время в школе мы с Катей общались реже, чем вне школы. А Фил и Тоныч постоянно меня подкалывали:

– Ник, твоя «модель» после фотосессии стала чуть ли не самой популярной девчонкой в школе. Может, ты это… в продюсеры моделей и звëзд пойдёшь! – предлагали они и гоготали при этом, как шальные.

– Придурочки вы, – отмахивался я, не скрывая улыбки.

Самое смешное, что я не ревновал. «Такой как Катя важно повышать самооценку любыми способами», – думал я, но, конечно, никому вслух об этом не говорил. Не хотел обижать Катю. Хотя, если честно, моя самооценка при этом тоже повышалась, и мне это было полезно.

На длинной перемене я хотел найти Катю, просто поздороваться и предложить ей сходить в кино. Как раз вышел новый фильм, который – я почему-то был уверен – ей должен был понравиться. Ну то есть не был уверен, но сейчас же постоянно что-то новое выходит. Что-нибудь точно смогу подобрать. Иногда меня наши отношения ставили в тупик. Вроде как Катя знала, что она мне нравится, но при этом она ни разу не сказала, что я ей тоже нравлюсь. Хоть мне и было немного обидно, я решил, что те тëплые отношения, которые установились между нами за последнее время, значат для меня ничуть не меньше, чем романтика. А кино, пожалуй, было первым шагом к романтике.

Я уже почти зашёл в столовую, но приостановился в дверях. Катя сидела со своей подругой Мару за самым ближним к двери столиком, спиной ко входу. Краем уха я услышал, что они обсуждали нашего школьного психолога Лидию Андреевну. Я ещë больше замедлил шаг и завис в дверном проёме.

– Мы разговаривали на прошлой неделе, – сказала Катя.

– И как? – это уже Мару.

– Она считает, что я делаю успехи и выгляжу уже гораздо более здоровой и счастливой.

– Конечно, всё же понятно! – Мару захихикала.

– И что же тебе понятно? – Катя прищурилась.

– Понятно, что «love is in the air», вроде диско-песня такая есть. Старая. У меня папа её одно время часто крутил, – Мару снова хихикнула.

– Ну… – я весь обратился в слух. «Что я, вообще, делаю? Подслушиваю, что ли?»

Да я же после этого осознания сам себя перестану уважать. Я громко кашлянул и вошёл в столовую.

– Привет! – громко поздоровался.

Катя обернулась. Мару приветливо мне помахала.

– А я и говорю, что «in the air», – она подмигнула Кате и засобиралась, но вдруг остановилась: – Слушай, я тут подумала: познакомишь меня с кем-то из балетных, раз уж ты с ними на связи…

– Мару! – Катя, похоже, сердилась. – Я с ними не на связи – я же тебе говорила.

И тогда я понял, что она рассказала про это дурацкое сообщение. Что-то противно кольнуло в груди. Что? Ревность? Да какая ещё ревность! «Очнись, Ник, вы ведь даже не встречаетесь. Не будь дураком и не порть первые доверительные отношения с девочкой», – внушал я себе, а потом сделал то, что совсем было на меня не похоже:

– Мару, да зачем тебе эти балетные снобы в обтягивающих лосинах? – Мару прыснула, ей явно понравился мой весёлый тон. – Я тебя со своим другом познакомлю. Тоныч „занят”, а вот Фил вполне себе свободен.

– Ник, да это же супер, – засмеялась Мару. – Рассчитываю на твою протекцию. Чмоки, – она послала воздушный поцелуй Кате и убежала.

Катя тоже улыбалась.

– Хорошая она, моя Мару, – задумчиво сказала она. – Пусть ей тоже повезёт.

«Тоже»? – я чуть не взлетел от переполнявших меня эмоций. Серьëзно? Тоже? ТОЖЕ? – орал я внутри своей головы, но при этом даже не повëл бровью и сделал вид, что ничего не услышал. Поэтому, чтобы не выглядеть чудиком, вслух сказал:

– Да и мой Фил тоже такой, ничего парень!

Катя кивнула и улыбнулась. И мне так радостно сделалось от того, что она стала часто улыбаться.

– Пойдёшь со мной в кино? – выпалил я – время вроде как раз было подходящее.

– А почему бы и да! – согласилась Катя. – Только попкорн и сладкие напитки там не беру, – предупредила она меня.

– Замëтано! И ты даже не спросишь, какой фильм? – Я надеялся, что в прокате будет что-то приличное.

– А это не имеет значения! – ответила Катя, и это был ответ, о котором я не мог и мечтать.

В кино мы пошли в пятницу после уроков. Я решил, что определюсь «по ходу пьесы». Что будет, то и посмотрим. Кинотеатр находился недалеко от метро, и мы как раз у метро и встретились, так как у Кати уроки заканчивались позже, чем у меня, и я ещё успел погулять с Гариком. Мы пришли прямо к началу сеанса и выбрали «места для поцелуев», на самой галëрке. Нет, я, конечно, ни на что не рассчитывал, просто места там и правда прикольные и удобные. Особенно сразу напротив лестницы – впереди никто не мешает, и ноги можно вытянуть как угодно… Шëл какой-то боевик, и я даже выдохнул с облегчением, что это не любовный фильм и не драма. Боевики я, в общем, люблю, но мысли мои были далеко от экрана, потому что Катя была так близко, а мне в голову приходили какие-то ненужные штампы: пошарь рукой в темноте и найди её руку, возьми её руку в свою. Нет, это всё не то. Как-то глупо и как раз таки похоже не дурацкий романтичный фильм, которые я так не люблю. На нервах я не мог сосредоточиться на действии и таращился на экран, не видя, что там происходит. Ëрзал в кресле как будто сел на ежа и вообще вëл себя как дурак. Пару раз повернулся к Кате, но она была увлечена происходящим на экране, и я решил её не беспокоить. Потому что и сам не люблю, когда отвлекают. Я начал понемногу успокаиваться и попытался вникнуть в фильм. Я смотрел и не верил своим глазам. На сцене кружилась Катя. И она была Машей. Ну то есть она по-прежнему была Катей, но в роли Маши из Щелкунчика. На ней была не вот эта вот пачка в форме шляпки огромного гриба, а, скорее, лëгкая белая ночнушка. У НЕмамы есть такая, и она иногда выходит в ней рано утром, кутаясь на ходу в махровый халат. Маша, то есть Катя порхала по сцене, как изящная птичка, а руки и ноги у неё были как будто крылья. Она приседала, выгибалась, кружилась, и никогда ещё я не был так зачарован танцем.

– Ник! – позвал кто-то за пределами густого тумана, в котором я находился.

Я вынырнул из него? и наваждение пропало. Рядом со мной сидела Катя, в зале горел свет, а на экране шли титры к фильму.

– Ты заснул? что ли? – подколола Катя. – Я тебя уже пару раз окликнула, а ты молчал.

– Нет, конечно! Я просто задумался.

– Хороший фильм. Спасибо. Пойдём?

И мы вышли из зала и направились к выходу.

– Иди вперёд, пожалуйста, – попросила Катя. – Встретимся на улице у входа в торговый центр.

Ждать пришлось недолго. На улице уже начало темнеть, и краски этого мира становились более мягкими и приглушëнными. Обычно в это время непросто сделать хорошие фото, зато человеческий глаз фиксирует это изменение цвета куда лучше, чем механический глаз фотоаппарата.

– Вот, это тебе, – Катя протянула мне маленький бумажный пакет.

Я не стал открывать пакет и смотреть, что там. Не стал доставать подарок и подносить к глазам, чтобы увидеть, что же преподнёс мне даритель. Я просто закрыл глаза и запустил руку в пакет, чтобы не подглядывать. Так я делал ещё в детстве, когда получал подарки ко дню рождения.

– На ощупь как пузо Гарика! – воскликнул я.

– Точно! – рассмеялась Катя. – Что это?

– Это сквиши! Сквиши! – обрадовался я.

– Верно! Достань его и положи на ладонь, – скомандовала Катя.

Я так и сделал. А потом открыл глаза. На ладони у меня лежало розовое пухлое сердце, похожее на малиновое пирожное.

– Спасибо… Ты даришь мне своё сердце? – выпалил я, даже не успев испугаться своей дерзости.

– Да, – сказала Катя, и вот тогда я точно испугался. Потому что это было очень ответственно, что ли. Когда другой человек дарит тебе своё сердце.

Снегом середина ноября не радовала, и все предсказывали бесснежную зиму. Но я, как всегда, надеялся на лучшее, предвкушая, как сделаю для Кати зимнюю фотосессию. Тем более что я уже договорился с журналом, что пришлю им свои новые работы. И они даже пообещали, что, если материалы им понравятся, они заплатят мне гонорар, а фото напечатают в журнале.

В школе царила атмосфера зубрëжки и ботанства. Самыми популярными девочками в школе становились не роковые красотки, а девочки, у которых были все конспекты и материалы. И это было закономерно. Чтобы поддерживать друг друга и не менять конспекты на зависание в соцсетях, мы с Филом и Тонычем договорились поочерёдно заниматься друг у друга в гостях. Катя с Мару тоже занимались вместе. И чтобы уж совсем не одичать без общения друг с другом, мы решили вместе гулять по утрам с Гариком. Мне нравились наши совместные прогулки и доверительные разговоры. Гарику нравилась Катя, и он не изменил своего мнения с их первой встречи. И я его понимал. Встречая Катю, Гарик восторженно вилял хвостом и вставал на задние лапы, танцуя. Катя присаживалась на четвереньки и трепала Гарика по макушке, от чего тот заливался звонким лаем.

– Представляешь, мне позвонила Капитолина Семëновна, – сказала как-то Катя во время прогулки. – Она позвонила маме, а мама так сильно на неё разозлилась за то, как она со мной поступила, что попросила её больше не звонить и не беспокоить «Катюшу». Это так непохоже на мою маму. А папа её поддержал, конечно.

– Ух ты! Молодцы твои родители. «Один за всех и все за одного».

– Ну, они всегда с сомнением относились к моим занятиям балетом. Они считают, что это слишком тяжёлой занятие для «ребëнка».

– А ты что считаешь?

– Я пока не решила. Мне нравятся танцы, но я не знаю, хочу ли я посвятить всю свою жизнь балету.

– Тут только тебе решать… – но Катя меня перебила:

– Но ты меня не дослушал…

– Ой, прости, продолжай.

– Так вот, после этого Капитолина Семëновна позвонила мне. Она всегда была настойчивой, и легко сдаться – это история не про неё.

– И ты, конечно же, тоже ей не ответила? – с уверенностью переспросил я.

– Конечно же нет.

– Вот и правильно. Пусть знает, что ты в ней не нуждаешься и не собираешься перед ней оправдываться.

– Нет, Ник, ты не понял! – Катя даже остановилась и бежавший впереди Гарик тоже.

– Ты ответила на её звонок?

– Да, я ответила. Лидия Андреевна всегда говорит, что держать обиды вредно прежде всего для того, кто обижается. Обиды надо отпускать или снимать важность с человека или проблемы. А как это можно сделать, если не объясниться?

– Да, наверное, ты права, – мы снова продолжили идти по нашему привычному утреннему маршруту, а Гарик семенил впереди.

– Я уверена, что права! Ты не поверишь, но Капитолина Семëновна извинилась.

– Что? Её сознанием завладели инопланетяне? Судя по тому, что ты о ней говорила, это человек, который никогда не признаëт своих ошибок.

– А тут признала. И сказала, что от лишних килограммов в моём возрасте и при нашей нагрузке избавиться можно, а вот «тощая корова никогда не станет ланью». Вес не уходил, потому что я постоянно о нём думала, переживала и совсем забывала… жить. И, вообще, она извинилась, что была нетактичной и раздула из четырёх лишних килограммов тонну стресса, неуверенности и отчаяния. Потому что в балете четыре килограмма – это трагедия, а в жизни – нет..

– О-о, это что-то на балетном… Умеет же она красиво извиняться, – попытался пошутить я.

– Она имела в виду, что… Да неважно, что она имела в виду. Важно, что я думаю о себе, а не то, что думают обо мне другие. Пусть даже речь о великой и ужасной Капе.

– Но с чего она вдруг решила позвонить? Может, это как-то связано с сообщением от этого парня, как его?!.

Я специально сделал вид, что не помню имя.

– Артëм, – подсказала мне Катя. – Возможно. Но я не стала спрашивать, а она ничего про него не говорила. Только сказала, что погорячилась и зря набросилась на меня из-за того случая с поддержкой. Оказывается, Лиза Савушкина ей всё рассказала. Чья это была идея и всё такое.

– Ну это же здорово, правда? Конечно, это не отменяет всего того, что произошло с тобой после, но…

– Не отменяет. Но это мой опыт, и я его ни на что не променяю. Возможно, мир вокруг нас не такой уж и коварный и всё зависит от нас самих?

– Да, пожалуй… – Я замолчал, потому что хотел, чтобы Катя сама закончила свою мысль.

– Когда мы чувствуем себя жертвами, мир поворачивается к нам одной гранью. А когда мы выходим из жертвы, совсем другими. Я так думаю. Меняюсь я, и мир вокруг тоже меняется. Я думаю написать Лизе и поздравить её с полученной ролью. Она и правда очень талантливая.

– Ты молодец. А ей, уверен, будет приятно. Знаешь, я тоже это заметил в отношениях с отцом. Я поменялся, и он тоже. И это офигенно круто. Я даже думаю сделать на эту тему фотосессию. Пока еще не совсем понял, как, но идея такая возникла. И чтобы все сразу было понятно, надо придумать узнаваемые образы и сделать чëткий визуал, – я посмотрел на часы: – Но если мы не поторопимся, то опоздаем в школу.

– Постой… – Катя начала озираться по сторонам, и я тоже машинально завертелся на месте, как игрушечный волчок. – А где Гарик?

Гарика не было рядом всё время, что мы обсуждали звонок Катиного преподавателя по балету. Людей вокруг тоже почти не было. Только редкие владельцы собак выгуливали своих питомцев. Двор был закрытый, так что выбежать на дорогу Гарик не мог и с чужими он бы тоже не пошëл. «Не паникуй», – сказал я себе. Вообще-то, Гарик никогда раньше не пропадал. Он не убегал и не прятался. Если ему надо было остановиться, а я не замечал и шёл впереди, он всегда лаял, как бы прося, чтобы я его подождал. И тем не менее сейчас его нигде не было.

– Гарик! Гаааааарик! – кричали мы с Катей на разные голоса.

Мы обежали весь двор, но Гарика нигде не было.

Я в отчаянии плюхнулся на покрытую инеем лавочку. Уткнулся локтями в ноги и обхватил голову руками. Так и сидел, потерянный и винящий себя за то, что Гарик пропал. Катя селя рядом.

– Мы найдём его! – сказала она уверенно. – Опоздаем в школу, ничего страшного. Давай рассуждать логически. Куда он мог пропасть? Он всё-таки маленькая собачка и не мог убежать далеко. Так ведь?

– Думаю, да, ты права…

– Вот. Но он всегда прибегает, когда ты его зовёшь, так ведь? Или подаёт голос, лает в ответ на твой зов. Позови его снова.

– Гарик! – крикнул, и голос у меня сорвался. – Гарик! Гарииииик!

Тишина в ответ.

– Видимо, он тебя не слышит… – Катя встала с лавочки.

– И что это значит? – Я совсем отупел от отчаяния и соображал заметно хуже Кати.

– Ну я, конечно, могу ошибаться. Но, может, он случайно зашёл в чужой подъезд и там остался? Поэтому он тебя не слышит.

– Хмм… Версия слабая…

– Но мы должны её проверить.

Попасть в подъезды было невозможно. Все они были с домофонами, и домофоны, как назло, были исправны. Мы подходили к дверям, дергали за ручки, прислушивались. Катя сказала, что мне надо стоять у каждой двери и звать Гарика по имени. Он услышит и ответит. Так мы и переходили от двери к двери, а я стоял и орал как сумасшедший, сложив руки в рупор.

Какая-то бабушка в белой ночнушке, как привидение, выглянула с балкона третьего этажа и обозвала меня хулиганом.

– Сейчас полицию вызову! – крикнула она истерично.

– Не надо! – Катя обратилась к бабушке. – Пожалуйста. Мы потеряли маленькую собачку. Его зовут Гарик. Мы думаем, он случайно мог забежать в чужой подъезд. Но мы не можем зайти ни в один.

Бабушка с интересом слушала Катю и кивала.

– Вдруг вы не случайно выглянули в окно. Вдруг Гарик в вашем подъезде. Помогите нам, пожалуйста. Откройте дверь подъезда. Пожалуйста, – я тогда ещё подумал, что Катя говорила как будто играла на сцене. Всё же не зря она артистка. Не актриса, конечно… Но… Всё равно талантливая.

– Тебя как звать-то? – уточнила «бабуля».

– Катя.

Дверь щëлкнула. Мы потянули за ручку и влетели в подъезд, нарушая его утреннюю тишину громким и протяжным «Гаааа-рииииик»! Мы сразу рванули по лестнице наверх. Гарика нигде не было. «Гарииииик», – снова и снова кричали мы.

– Подожди, не ори больше! – неожиданно грубо приказала Катя. – Мы его не услышим. – Пойдём вниз. Вряд ли он побежал наверх. Скорее всего, он испугался и где-то спрятался. Если не тут, то где-то ещё. Тихо! Тссс.

Мы услышали шорох и лëгкое поскуливание и побежали вниз. Никого. А потом я увидел коробку, которая стояла в углу у стены с почтовыми ящиками. Туда жители обычно сбрасывали ненужные рекламные листовки. Гарик сидел в коробке и таращил на нас свои испуганные глаза. Когда он наконец осознал, что это мы, выпрыгнул из коробки и завилял хвостом. Он разрывался и не понимал, к кому броситься первому, поэтому подбегал то ко мне, то к Кате и тëрся о ноги, как кот. А потом он всё-таки выбрал Катю. Она присела и взяла его на руки.

– Спасибо, что помогла найти Гарика. Не понимаю, как такое вообще могло случиться. Он никогда не пропадал.

Гарик лизнул Катю горячим шершавым языком. Как будто поцеловал. Я ему позавидовал. И мгновенно покраснел, устыдившись своих мыслей.