Публикуемый впервые на русском роман сербского писателя, издателя авангардного журнала «Зенит» (1921-1926) и основателя движения зенитизм был написан им во Франции и издан в Париже в 1938 году. Главную идею Мицича – восстание варваров с Востока против лицемерной европейской цивилизации – можно встретить в его многочисленных статьях, манифестах, стихах 1920-х годов. А в романе она возникает как легенда о жизни и страданиях одинокого балканского Варварогения, которая во многом основывается на обстоятельствах жизни самого Мицича. В приложениях – автобиография писателя, его статьи и манифесты, а также беседа поэта и художника-зенитиста Б.В. Полянского с Ф.Т. Маринетти.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
V 1.0 by prussol
Lioubomir Mitsitch
Barbarogénie le décivilisateur
Roman
Aux Areneś de Lutèce
Paris
Марии Лепиловой
Сергея Кудрявцева
В оформлении суперобложки использованы рисунок Иосифа Клека (Иосипа Сейсселя, 1925) и фотография Любомира Мицича (1925)
© L. Mitsitch, 1938
© Книгоиздательство «Гилея», переводы, 2021
Сербский писатель Любомир Мицич умер пятьдесят лет назад в доме для престарелых недалеко от Белграда. В нынешнем году в Сербии отметили столетний юбилей его журнала «Зенит», первый номер которого вышел в Загребе 1 февраля 1921 года. Этот самобытный югославский вестник, полногласно заявивший об эре зенитизма – нового авангардного движения на Балканах, – просуществовал до конца 1926 года (выйдя 43 номерами, а фактически – 34 отдельными выпусками, если не считать двух специальных листовок). Примечательная особенность журнала в том, что, будучи рупором мицичевской концепции варварского гения и антиевропейского, антицивилизационного проекта, он носил во многом интернациональный характер, завоевав статус своеобразного панъевропейского ревю. Не стану утомлять читателя перечислением всех участвовавших в нём несербских и небалканских имён (только их несколько десятков), а назову лишь некоторые более известные, чтобы была видна широта его интересов и охвата, а заодно – выстраиваемая Мицичем творческая парадигма, его оригинальный монтаж своих и чужих идей. Соредактором первых тринадцати тетрадей был Иван Голль, ему же принадлежит дебютный зенитистский манифест, вышедший в журнале на немецком. На страницах ревю публиковались (когда на сербохорватском, когда без перевода): X. Вальден, В. Гропиус, П. Дерме, Т. ван Дусбург, М. Жакоб, В. Кандинский, Л. Кашшак, К. Малевич, Ф.Т. Маринетти, В. Маяковский, Б. Пастернак, А. Сальмон, М. Сёфор, В. Уидобро, Р. Хаусман, В. Хлебников и многие другие авторы разных новых направлений. В одном из ранних номеров были напечатаны блоковские «Скифы» (на русском), имевшие для журнала определённо программный характер, а позднее – фрагменты есенинского «Преображения», мессианского гимна грядущей солнечной жизни (в переводе самого Мицича), и его же антиурбанистский «Мир таинственный, мир мой древний…».
Свой последний роман «Варварогений децивилизатор» Мицич написал на французском и напечатал в Париже в июне 1938 года. Книга наверняка не могла выйти в Королевстве Югославия, где власти ещё в двадцатые годы запрещали «Зенит» за неюгославские настроения, а в конце тридцатых внутриполитическая атмосфера была накалена до предела. Эта автобиографическая, символическая и полностью зенитистская вещь является завершающим этапом зенитизма, единственным адептом которого остался его основатель. Роман был переведён на сербский в 1993 году, а затем вышел в антологии сербского авангардного романа в 2011-м, однако мне доводилось сталкиваться с мнением, что «Варварогений децивилизатор» – произведение не только не авангардное, но и вообще националистическое. Если в основе первой характеристики лежит распространённый шаблон, где «авангардное» или «авангардистское» – синонимы ненормативного стиля и экспериментального языка, то вторая исходит из яркого «сербиянства» и антиевропеизма романа. И та, и другая оценки у сегодняшних цивилизованных исследователей авангарда имеют негативный оттенок. Роман Мицича, разумеется, ни в каком оправдании не нуждается, но как издатель, выбравший его для перевода на русский и публикации, я проясню своё мнение на этот счёт.
Примерно так, как слово «балканизация» в романе имеет совершенно иной, отличный от сегодняшнего смысл, как понятие анархии давно обрело в бытовой лексике противоположную коннотацию, или наподобие того, как слова «варвар» и «варварский» означают уже совсем не то, что под ними изначально имелось в виду, за ключевыми для Мицича идеями и понятиями кроются смыслы, далёкие от их сегодняшнего вероятного восприятия, и я бы не искал в них прямого соответствия таковому.
«Железобетонная поэма» В. Каменского «Солнце» из книги В. Каменского и А. Кручёных «1918» (Тифлис, 1917)
Новаторский характер «Варварогения» и его очевидная органическая связь с ранними передовыми течениями, такими, например, как русский футуризм или немецкий дадаизм, впитанными зенитизмом в полной мере, содержатся, я думаю, во многом именно в его «сербиянстве» и антиевропеизме – концептах, объединяемых у Мицича требованием варваризации жизни и во многом из него вытекающих. Понимание серба как варвара, такого неотёсанного хама, встреченное Мицичем в соседних, преимущественно католических культурах, переворачивается в его зенитистской плавильне ровно так, как цивилизованный мир перевернул или искривил другие перечисленные выше понятия. Он совершает своего рода detournement, возвращая «варвару» не только его значение «чужака», не входящего в круг определённой цивилизации (последнее слово, кстати, тоже приобрело у нас совсем иной привкус), но и наполняя его героическим и мессианским содержанием. Мицич словно реинтерпретирует «грядущего хама» Мережковского или берёт за основу бердяевское определение русского футуризма: «Футуризм и есть новое варварство на вершине культуры. В нём есть варварская грубость, варварская цельность и варварское неведение. Это варварство должно было прийти на смену упадочности». Ещё до подобных реакций на будетлянство Валерий Брюсов в «Грядущих гуннах» призывал «Оживить одряхлевшее тело ⁄⁄ Волной пылающей крови» – балканское варварство в романе Мицича и есть сама эта вершина культуры и новая кровь для Европы. Своим бесконечно поэтичным, а часто архаичным текстом он будто вторит Рихарду Хюльзенбеку с его «Мы – древние сказители, желающие всё начать сначала», совершая возврат к первоистокам, который кажется мне самым ценным и в открытиях русского авангарда.
Такой вот своеобразный национализм Мицича, взывающий к расширению зоны децивилизации, сербской Барбарии, до исторических территорий сербского расселения, да и вообще – к варваризации всей Европы, носит, тем не менее, оборонительный, а не наступательный характер. Он по своей сути антиавторитарен, как антиавторитарен, несмотря на все его воинственные выходки, любой подлинный авангард в искусстве – и прежде всего ранний, досоветский и домуссолиниевский. Муссолиниевский фашизм и гитлеровский нацизм, а заодно с ними – Сталинский социализм писатель оценивает исключительно как заново отросшие головы Цивилизации, синонимами которой являются империя, оккупация и аннексия, город, техника, музеи, масс-медиа, лицемерие и деньги. По Мицичу, цивилизация, в особенности современная ему капиталистическая, враждебна самой природе человека, она отравляет весь мир своим несвежим дыханием. Эта позиция, выраженная в форме литературного иносказания, а иногда заявленная в романе с беззастенчивой прямотой и футуристской прямолинейностью, чрезвычайно близка к антицивилизационным теориям современного западного анархизма.
В конце концов, варвар у Мицича – любой подлинный творец, испытывающий вечные мытарства и вступающий в борьбу со «сплочённой шайкой посредственностей, задающих тон в обществе, где правят и указывают путь скоты и одноглазые пройдохи». Варвар – это тот, кто не идёт в ногу со всеми, даже со временем, и уж точно не следует указаниям политического и культурного мейнстрима, и сам роман в этом смысле вполне варварский, потому что упрямо гнёт свою линию, не соглашаясь с господствующей общественной матрицей и не приспосабливаясь ни к каким модным течениям в литературе. Авангард может быть антиварварским, а варварство – быть антиавангардным, но при этом стать настоящим авангардом, если тот, первый, сросся с цивилизацией и превратился в сопутствующий ей модернизм, призванный украсить её достижения. Таким варваром по отношению к обслуживающему строй футуризму и его декоративным вариациям чувствовал себя в 1920-е сторонник старого, «истинно прекрасного» Владимир Ленин: «Почему надо преклоняться перед новым, как перед богом, которому надо покориться только потому, что “это ново”? Бессмыслица, сплошная бессмыслица! Здесь – много лицемерия и, конечно, бессознательного почтения к художественной моде, господствующей на Западе. Мы хорошие революционеры, но мы чувствуем себя почему-то обязанными доказать, что мы тоже стоим “на высоте современной культуры”. Я же имею смелость заявить себя “варваром”».
Своего рода дистиллированный, одомашненный авангард часто явлен в исследованиях, раскладывающих его по филологическим или искусствоведческим полочкам и начисто лишающих этого подопытного его звериного и варварского духа.
И варварский авангард, и искусство гениальных варваров всех эпох – это грёзы и образы освобождения от наростов цивилизации, от её бесчисленных усложнений и производных, от защитных и маскировочных уровней, отчуждающих человека от собственной аналоговой, поэтической природы и ввергающих его в стихию цифры. Цифры, конечно, не в технологическом и экономическом понимании (хотя и в нём тоже), а в смысле холодной и голой абстракции, цифры как мёртвой меры поступков и бездушного исчисления живой жизни, её рассечения, ранжирования и кодификации. И одновременно как органичной части человеческой натуры, а вовсе не приложенной извне дьявольской силы. Я бы так сформулировал, что заумь и косноязычие русского авангарда, дадаистское приключение освобождённого человека, зенитистский Варварогений, да и всё искусство, которое мы с вами любим, – участники и провозвестники бесконечного восстания человечества.
Страница из «Зенита» № 17–18 с прологом В. Хлебникова и эскизом костюма Л. Лисицкого к опере А. Кручёных «Победа над Солнцем». 1922
Книга Б.В. Полянского «Паника под солнцем» (Белград, 1924)
31 марта 1939 года во французской газете “L’Homme Libre” выходит рецензия на роман Любомира Мицича «Варварогений децивилизатор». Литературный обозреватель, подписавшийся инициалами «М.С.», крайне категоричен:
В подзаголовке автор уточняет, что перед нами роман, и пояснение это оказывается совсем не лишним, поскольку без него читатель может и не разобраться. В первых главах г-н Мицич сообщает, что предлагаемое сочинение он обнаружил в Дубровнике. Не хочется его расстраивать, но всё же отметим: если бы он этой книги не нашёл, ничего бы мы не потеряли. Варварогений – некое мифическое существо, и основная идея состоит в том, что человек должен вернуться к природному началу, к первородному варварству. Мысль эту он без конца пережёвывает в длинных, утомительных рассуждениях.
«Роман, – негодует М.С., – если это вообще можно назвать романом, напрочь лишён действия». Надо отдать должное наблюдательности французского рецензента: действия в привычном понимании здесь правда нет. И с жанром произведения определиться тоже непросто. Сербские исследователи видят в этой книге роман-идею или роман-манифест1, выражение зенитистской концепции: Европа погибает под игом лживой машинной цивилизации, и спасти её может только природная, живая сила, варварский гений, рождённый на Балканах. Варварогений – доблестный герой, сын воина, благородный рыцарь, и Мицич тщательно выстраивает соответствующие эпические декорации: цитаты из «Одиссеи» перемежаются с отсылками к средневековым легендам, место рождения Варварогения, гора Авала – это и греческий Олимп, и остров силы Авалон из артуровского цикла, мать героя – волшебница и целительница Фея Моргана, имя отца – Зенитон – как будто взято из пантеона античных богов (Гиперион? Гелиос, направивший колесницу к зениту?), рыцарский поединок за честь дамы (или даже гладиаторский бой) происходит на фоне древнеримской арены, а сам герой, точно Георгий Победоносец, сражается с мифическим драконом лицемерия. Его окружают враги, ему грозит опасность, став изгнанником, он скитается по миру, начинает новую жизнь, попадает в плен и вновь вырывается на свободу.
По закону эпического жанра на месте персонажей представлены собирательные образы с довольно прямолинейным символизмом. Так, дама сердца – Сербица, вынужденная жить под «постылым, чужим именем Юговина», и есть родная страна, которую Варварогений любит, которую у него забирают и которую он должен спасти (недаром название двадцать первой главы «Похищение Сербицы» рифмуется с «Похищением Европы», ведь без свободной Сербии невозможна европейская «балканизация»). Многоликий Господин Лицемер становится воплощением всего зла современной цивилизации: преклонения перед техническим прогрессом, продажности, трусости, политического цинизма, воинствующей религии и государственной идеологии.
В героический, почти что былинный канон (а одновременно и в зенитистскую логику) вписываются и многочисленные отсылки к фольклору: лирическая песня, которую мать поёт сыну, народные гулянья и хороводы, журчание ручья, напоминающее речитатив странствующего сказителя, соловей, принимающий смерть за героя, могучее старое дерево, которое превращается в полноценного персонажа, и, разумеется, солнце – животворящая сила и центральный элемент своеобразного обряда инициации – открытия зенитизма:
Сколько столетий уже существует солнце и зенит его? Не дожидаясь ответа, он воздел руки к небу и закричал:
– Эврика! Зенитизм!.. Зенитизм – вот движущая сила каждого человека!
Те же природные и национально-патриотические мотивы звучат в поэзии сербских романтиков и, в частности, Иована Иовановича-Змая, на которого Мицич сам ссылается в автобиографии. Достаточно взглянуть на несколько примеров, чтобы понять, как плотно вплетены змаевские образы в роман: могила и завещание Неизвестного Героя кажутся прямой цитатой из стихотворения «Ставят памятники мёртвым…»2, восторженное описание сербских пейзажей напоминает строчки: «В золоте весь ⁄⁄ Дунай течёт, ⁄ ⁄ Там зелень трав, ⁄ ⁄ Жасмин цветёт! ⁄ ⁄ Там соловья ⁄⁄ Слышится песнь, ⁄⁄ Моя душа // С твоею здесь»3, а сюжет одного из самых известных стихотворений Змая «Српска MajKa» (мать растит сына и с плачем провожает его в бой за свободу Сербии) проходит через весь роман, от первых глав до последней.
Но возвращаясь к едкому замечанию критика из газеты “L’Homme Libre”, следует оговориться: героика у Мицича выражена не через действия, а через те самые аллюзии и цитаты. Поединки здесь в основном словесные, подвиги – мысленные, раны – душевные. И из «длинных рассуждений» выкристаллизовывается скорее не рыцарский, а философский роман. Новый герой – не просто рыцарь или воин, а ницшеанский сверхчеловек. Неслучайно сцена, в которой Варварогений обращается к солнцу, почти повторяет начало романа Ницше:
Великое светило! К чему свелось бы твоё счастье, если б не было у тебя тех, кому ты светишь! […] я должен спуститься вниз: как делаешь ты каждый вечер, окунаясь в море и неся свет свой на другую сторону мира, ты, богатейшее светило! Я должен, подобно тебе, закатиться, как называют это люди, к которым хочу я спуститься4.
Как и Заратустра, герой Мицича спускается с горы и несёт весть о новой жизни старому, то есть цивилизованному, человечеству. И такая же перекличка с Ницше возникает ближе к концу, в тридцать пятой главе «Варварогения»:
«Разве есть во всей истории рода человеческого хоть что-нибудь важнее того момента, когда человек поднялся из горизонтальной обезьяньей позы и, вытянувшись по вертикали, превратился в двуногое существо?! Так давайте же вытянем по вертикали и наш разум, точно так же преобразив духовное тело!» – призывает Варварогений.
«Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором», – говорит Заратустра5.
Однако внутри этой философско-героической канвы образ сверхчеловека постепенно разрушается. Путь королю Артуру преграждают ветряные мельницы – пошлая обыденность, реальная, легко узнаваемая жизнь: уличные драки и недобросовестные продавцы, озлобленные полицейские, безразличная толпа, эмигрантская нищета и изнурительная бюрократия. Богатырь мал и тщедушен («Я вешу всего лишь сорок восемь килограммов, и, пожалуй, в таком виде я и впрямь похож на цивилизованного человека»), Дон Кихот из Ламанчи не может перебраться через Ла-Манш (и созвучие топонимов здесь тоже не случайно), дама сердца погибает, а сверженный с Олимпа царь будто обречён снова и снова катить в гору неподъёмный камень – отверженность, разочарование, горечь.
Столкновение мифического с реальным здесь не только сюжетное, но и интонационное. Возвышенные ноты то и дело срываются, монументальную патетику речей и манифестов пресекают хлёсткие, приземлённые реплики, античная трагедия сменяется сатировской драмой, перерастая в буффонаду. На стыке двух стилистических пластов пускает корни театральный комизм: рифмованные высказывания Варварогения, встроенные в бытовой диалог, не создают, а наоборот, разрушают былинную торжественность и скорее напоминают раёшный стих, чем оду варварству. Возгласы толпы на набережной Сены – уже не греческий хор, а прибаутки Петрушки на ярмарочных подмостках. Сцена с нерадивым слугой и вовсе будто сошла со страниц мольеровских комедий. Как ни парадоксально, Мицич, со всей серьёзностью скандирующий зенитистские лозунги, сам же превращает их в пародию.
Такой чисто стилистический комизм вызывает ощущение чуждости, задаёт диапазон для неровного, «неотёсанного» варварского языка, о котором говорит и Мицич, и чуть ли не каждый рецензент его текстов: «странная книга», «поэтическая грубость»6, «какой-то суровый и варварский лиризм»7, «нескладные, резкие […] книги с дивным варварским звучанием»8, «разве кто-то в состоянии это понять?»9, «символизм […] едва ли понятен французскому читателю»10 – такие комментарии появляются один за другим во французской прессе. И в общем-то, само по себе недоумение консервативных журналистов не показательно. Нечто аналогичное слышали в свой адрес многие авангардисты. Но если для большинства из них (будь то берлинские дадаисты, сюрреалисты или русские футуристы) неестественная вывернутость, причудливость языка – это та самая «пощёчина общественному вкусу», приём, позволяющий выйти за пределы академической и буржуазной нормы, создать новую литературную форму, то варварское наречие Мицича – это попытка приблизиться к неродному – французскому – языку, переработать и присвоить себе язык, «который обязан любить и понимать каждый образованный человек, если он хочет понимать самого себя». Хотя в обоих случаях внешний эффект один и тот же: странный, не всегда логичный, дерзкий текст.
Впрочем, стилистические и языковые эксперименты – далеко не единственное, что роднит Мицича с авангардными течениями начала XX века. Сюжет романа во многом перекликается с повестью Аполлинера «Убиенный поэт»11, нарочито аляповатый, «народный» комизм наводит на мысль о лубочных открытках Маяковского и Малевича, эстетику романтизма точно так же, как и Мицич, наследуют сюрреалисты (там источниками вдохновения становятся Новалис, Лотреамон, Жерар де Нерваль и др.), а навстречу Фее Моргане, вдове героя-варвара и матери, наделившей сына магической силой, выходит бретоновская Мелюзина – женщина-ребёнок и фея из кельтских сказаний. Не последнее место в череде созвучий занимает и солнечная символика. Рихард Хюльзенбек неоднократно сравнивает дада с солнцем12, Рауль Хаусман изготавливает в 1920 году визитные карточки, на которых значится, что он «Президент солнца, луны и малой земли», в 1927 году в Париже открывается англоязычное авангардистское издательство “The Black Sun Press”, в 1946 году Рене Магритт пишет манифест «Сюрреализм под ярким солнцем»13, знаменующий разрыв с парижской группой. И таких параллелей найдётся немало. Отдельно стоит упомянуть футуристическую оперу Кручёных и Матюшина «Победа над солнцем». Пролог Хлебникова к этой опере Мицич опубликовал ещё в октябре 1922 года в специальном номере «Зенита», посвящённом русскому авангарду, а шестнадцать лет спустя в романе «Варварогений децивилизатор» Мицич спорит с Кручёных, предлагая альтернативную картину нового мира и нового человека. Будетлянским силачам, пленившим солнце, он противопоставляет героя-одиночку, который вместе с солнцем прокладывает путь к зениту, варвара, в котором Мицич видит самого себя.
Иосиф Клек. Костюмы зенитистского театра. «Зенит». № 24. 1923
Взгляд Мицича на нового человека – это прежде всего взгляд изнутри. Реализм в романе – не только и не столько художественный приём, сколько окружающая действительность. Почти за каждым карикатурным персонажем, за каждым собирательным образом стоит реальный прототип, замысловатые аллегории и театральные сюжетные повороты на поверку оказываются деталями биографии Мицича. Нападки и цензура в родной стране, изгнание, попытки распространить зенитистские идеи в «цивилизованной» Европе, Берлин, тюрьма в Фиуме, Париж – всему этому находятся документальные подтверждения. «Устрашающая и труднопереводимая» поэма “Made in England” и открытое письмо Рабиндранату Тагору были опубликованы в 1926 году в 42-м и 43-м номерах «Зенита»; из окон гостиницы «Европа» в Фиуме (нынешней Риеке) действительно открывается вид на Адриатическое море; в парижские годы Мицич на самом деле жил неподалёку от арен Лютеции и Сада растений, а сказочный ливанский кедр – то самое дерево, посаженное в 1734 году ботаником Бернаром де Жюссьё, – до сих пор тянет ветви к солнцу, норовя перерасти соседний холм. Затейливые небылицы становятся былью, главный герой в точности повторяет путь автора.
Однако, задумав автобиографический роман, Мицич старательно отгораживается от авторского «я». Нет, автор – не Варварогений и не безымянный рассказчик, повествующий о приключениях героя. Мицич делает два шага в сторону и выводит на сцену ещё одного персонажа, говорящего от первого лица. Начало романа устроено как заметки путешественника – серба, который возвращается из Франции в Югославию и по воле случая обнаруживает в Дубровницком архиве рукопись неизвестного писателя. Этот «автор» точно так же изображён на детальном автобиографическом фоне (сам Мицич вернулся в Сербию в 1936 году), но ему достаётся роль переводчика с сербского на французский. В доказательство собственной непричастности к загадочному сочинению Мицич цитирует статью из газеты “Le Temps”, где, по его словам, уже изложены «идеи проклятого писателя». Мистификация, а точнее, рекурсия усложняется и выводится на следующий уровень в заключительных главах романа: зенитистские идеи и, надо думать, сам зенитистский манифест (по крайней мере, один из манифестов) – это завещание Неизвестного Сербского Героя, которое повсюду носит с собой Варварогений, о жизни которого рассказывается в рукописи, которую перевёл и опубликовал автор. Колебание между автобиографической точностью и художественной опосредованностью, постоянное смещение интонации и наслоение голосов как будто прочерчивают линию преемственности. Вокруг непонятого и отверженного героя собираются единомышленники. Новый варвар не одинок, зенитистская мысль распространяется, и Европу ждёт децивилизация.
1 См.:
2 См. стихотворение Змая «Ставят памятники мёртвым…» в пер. А. Ахматовой:
3 См. стихотворение Змая «Как этот мир…»: Там же. С. 499–500.
4 См.:
5 См.:
6 См. рецензию на кн. Мицича “Hardi! A la barbarie” в газете “La Renaissance” от 20 октября 1928 г.
7 См. рецензию на кн. Мицича “Zéniton, L’amant de Fata Morgana” в газ. “Le Quotidien” от 6 мая 1930 г.
8 См. ст. о Мициче “La tragique odyssee d'un poete serbe” («Трагическая одиссея сербского поэта»,
9 См. ст. “Zenithisme” в газ. “La Liberte” от 30 сентября 1928 г.
1 °Cм. рецензию на кн. Мицича “Zeniton, L’amant de Fata Morgana” в газ. “L’Homme Libre” от 4 сентября 1930 г.
11 Это сходство отмечают и серб. исследователи, см.:
12 Напр., в «Альманахе дада» Хюльзенбек пишет: «Дада покоится в себе и действует от себя, так же как действует, поднимаясь в небо, солнце или растущее дерево» (см.:
13 В русскоязычных источниках название этого манифеста
Я не могу больше оставаться между небом и землёй. А потому два года назад я покорился стихии куда более мощной, чем земля: я доверился воде, и она повлекла меня вперёд к неизведанному, навстречу неопределённому. Враждебность и смута тогдашнего Парижа погнали меня прочь1, аж до самых сербских вод Адриатики2, вынудив меня ознакомиться с кое-какими новыми свойствами того мира, который принято считать и варварским, и цивилизованным одновременно.
Зимнее расписание было ещё в силе, и отплыть из Венеции мне не удалось, а потому на борт судна я поднялся в Триесте. Что ж, не повезло мне и не повезло Венеции, ведь я нет-нет, да и увижу что-нибудь такое, чего не замечает никто другой!
И вот, в первый день февраля корабль, названный в честь достопамятного сербского города
Так я впервые очутился в Югославии4. Поскольку уходящая из-под ног европейская почва представлялась мне в ту пору неблагоприятной, я решил укрыться на Балканах и приплыл в те края в поисках утраченной идеи.
Однако путешествие по итальянской части европейского континента приятным было не назвать, скорее, совсем наоборот!
В купе, да и, пожалуй, в целом вагоне экспресса «Париж – Венеция» я ехал один. И если бы итальянские службы не считали нужным назойливо будить меня каждые десять минут на протяжении всего пути через Италию – то есть всю ночь напролёт, – я бы благополучно забыл, что еду по стране, которая ведёт войну. Чёрные рубашки донимали меня нарочно, тут уж сомнений не было, но и я не плошал, делая вид, что ничего не вижу и ни о чём не догадываюсь. Если память мне не изменяет, поездка моя пришлась на период эфиопской кампании, когда император Хайле Селассие явил миру ярчайший образец благородства и доблести. Ведь пока итальянцы захватывали Эфиопию, окрестив вторжение цивилизаторской экспедицией в варварские земли, негус вёл себя как самый достойный человек на свете5.
Несчастное колесо истории! До чего же оно шаблонно!..
Итак, я был вынужден притворяться, что сплю как убитый, но тут заявились ещё и военные патрульные и к четырём утра подвигли меня на то, чтобы распрощаться с амплуа мирного пассажира и вступить с ними в перепалку. Следом за военными пожаловали перекупщики валюты и, порядком запудрив мне мозги рассказами о некоей дополнительной пошлине, заставили меня обменять франки на лиры – разумеется, по совершенно грабительской ставке. Должно быть, на международном языке вроде эсперанто всё это зовётся пропагандой итальянского туризма.
На другой день уже в Венеции, на вокзале, какой-то депутат белградской
«Дубровник» едва ли отличается от остальных кораблей. Удобства там весьма скудные, зато сюрпризов хоть отбавляй. Естественно, о чём-то подобном я догадывался, но реальность превзошла все мои ожидания. Во многом дискомфорт вызван политическими обстоятельствами, но не станем углубляться в описание этого смертоносного для послевоенной Европы вредительства, ведь заграничная выучка обитателей сербского побережья (бывшей Далмации) – история уже вчерашняя, а не сегодняшняя. Венеция, наполеоновская Франция, Австрия – все они побывали там до Сербии. Так что поразило меня у них не столько пресмыкательство перед иностранцами, сколько пренебрежение к собственным землякам и освободителям. Презирая всё сербское, они, выходит, презирают самих себя.
Пароход «Дубровник» в порту о. Корчула. 1937
Уже в порту Триеста я обнаружил, что ни на сербском, ни на французском со мной никто говорить не желает. На корабле «Дубровницкого судоходства» – получающего, между прочим, дотацию от югославских властей! – я не мог объясниться ни на государственном языке этой страны6, ни на языке, который Лига Наций признала дипломатическим и международным. Впрочем, на корабле со мной никто и словом не перекинулся, никто даже не пытался изобразить хоть какую-то доброжелательность. Все делали вид, что не замечают меня, хотя на «Дубровнике» я был чуть ли не единственным пассажиром. Меж тем мне в жизни часто доводилось слышать, что презреть или «не заметить» мою особу не так-то просто.
Что ещё сказать?..
Да больше и нечего! О каютах первого класса даже заводить разговор не стану, это нечто немыслимое. А уж заниматься международными туристическими перевозками, не имея на борту элементарного радиоприёмника, – идея вообще, мягко говоря, отчаянная. В попытке компенсировать отсутствие радио буфетчик крутил несколько ужасно заезженных пластинок, причём ещё и на таком старом проигрывателе, какими завален парижский блошиный рынок – какофония получалась невообразимая! Вы, наверное, полагаете, что на борту звучали сербские – или югославские (если вам угодно выражаться пошлым политическим языком) – мелодии, и иностранные туристы могли составить хоть какое-то представление о специфике страны? Как бы не так! Все песни были зарубежными! Музыкальные богатства Сербии, а заодно и остальные её сокровища, своего часа не дождались. Вероятно, музыка на «Дубровнике» отвечала вкусам корабельного посудомойщика или же капитана, у которого лучше получалось изрыгать ругательства, чем следовать правилам приличия или проявлять обходительность к гостям судна.
В итоге захлестнувшая меня тоска вызвала в памяти образ Лиз Готи7, её шарфик и дивную песню «Шаланда плывёт». А ещё я бы тогда с удовольствием послушал голос Люсьен Буайе8:
Скажем прямо, атмосфера на моём корабле была пропитана иностранщиной чуть более, чем полностью. Я же рассчитывал, что всё будет не так безнадёжно и что хоть где-то мне удастся почувствовать своеобразие тех краёв, куда мы направлялись. Как и любому приезжему, мне хотелось увидеть душу новой Сербии, её характер, голос и дыхание, а вовсе не заграничные повадки, которые, вы уж меня простите, вызывают разве только усмешку. Мало того!.. Если бы не мой мягкий нрав, я бы откровенно презирал людей, которые возомнили себя европейцами, слепо перетаскав к себе всё то, что в их представлении не похоже на них самих.
На борту «Дубровника» мне на глаза то и дело попадались афиши венской ярмарки, но ни одного плаката на французском или на сербском я там так и не обнаружил. И кстати, сербский язык, который всё же присутствовал на листках меню, на билетах и в прессе, был превращён в чудовищную абракадабру, причём часто нарочитую. Тогда я особенно ясно осознал, как глупо эти выскочки пытаются обратить на себя внимание: их вариант сербского почему-то обязательно должен отличаться от белградского. Для пущей наглядности представьте себе, что французские провинциалы – к примеру, жители юга – начнут вдруг учить парижан правильному французскому языку!..
Как можно догадаться, в корабельном меню почти ни одного традиционного сербского блюда тоже не было. Дескать, сербская кухня для иностранных гостей не подходит, хотя вообще-то многие её обожают! Но эти неосербы полагают, будто туристы приезжают в Югославию специально для того, чтобы отведать «эскалоп по-венски» или «картошку по-французски» (о существовании которой французы даже не догадываются!), а вовсе не для того, чтобы познакомиться с обычаями другого народа. Они не понимают самого главного: путешественники приезжают в другую страну прежде всего ради её особого колорита!
С политической точки зрения я находился на территории Югославии (а в национальном отношении – всё же на сербской земле!), но судя по тому, что окружало меня на «Дубровнике», я попал на корабль, где никаких национальных признаков или характерных особенностей будто и не предполагалось. Прямо-таки целая страна, лишённая облика, индивидуальности, лица и выражения. Повсюду перед моим мысленным взором всплывала одна и та же картина: взбитые яйца, из которых никто пока не додумался сделать омлет, – разумеется, омлет по-сербски. Ну а чего вы хотите?.. Ведь местный народ – вечно скверно выбритый или небритый вовсе – так всем этим гордится! И если хоть кто-то из соотечественников (при условии, что речь не идёт о министре, депутате или каком-нибудь университетском профессоре, то есть о тех немногих, кому позволено иметь мнение и вообще что-либо знать), так вот, если хоть кто-то посмеет усомниться в правильности выбранного пути, его тотчас же заклеймят злейшим врагом. Его даже объявят сумасшедшим или коммунистом, лишь бы найти законный предлог, чтобы избавиться от него со всеми его доводами, наблюдениями и критическими замечаниями. Выходит, причиной всеобщего настроя против сербской самобытности оказывается бесполость «югославов», именно собственная безликость обращает их всех против самих же себя. И эта удивительная привычка без разбора перенимать всё, что они насобирали в разных концах света, всё, что они считают истинной европейской цивилизацией, придаёт «югославам» весьма жалкий вид.
Вот почему я никому не говорил, кто я и как меня зовут. И уж тем более я ни с кем не был готов делиться мыслями и впечатлениями. Я и так-то человек застенчивый, а потому здесь я ограничился ролью стороннего наблюдателя. А значит, не моя вина, что в этой главе так мало диалогов и действий.
В город Дубровник, а точнее, в порт
Несколько дней подряд над городом не переставая лил дождь, и я был вынужден сидеть в комнате или же коротать время в Дубровницком архиве, поскольку брань, которой
Понимая, что во Франции сербские романы найти сложно, но всё же не так сложно, как в Сербии, именуемой Югославией, я решил взять на себя эту миссию и постарался заполнить пробел, который – коли уж он существует – кажется мне совершенно естественным. Вот почему на протяжении всего моего исследовательского путешествия по Балканам я не покладая рук искал такой роман, который не только мог бы привлечь читателей своей формой и новизной, но и отражал бы идеи, никому не известные в стране, где бранные слова звучат на каждом шагу, а народ, почти всегда думающий вслух, на самом деле не думает вовсе.
И вот, в Дубровницком городском архиве я отыскал несколько запрятанных, забытых рукописей, одна из которых вызвала у меня особый интерес. Она принадлежит перу сербского писателя, погибшего без славы и почестей в борьбе за независимость героической мысли в родной стране. Это новая и необычайно смелая история, и описанные в ней внутренние конфликты, которые разыгрываются в сознании главного персонажа – предполагаемого сына Неизвестного Сербского Героя, должны, на мой взгляд, прийтись по душе французским читателям – читателям непредубеждённым, свободомыслящим и, вероятно, самым вдумчивым на свете.
Вот почему я несказанно рад предложить их вниманию роман, повествующий о деяниях души и представленный на французском языке, то есть на языке, который обязан любить и понимать каждый образованный человек, если он хочет понимать самого себя. Именно французский язык позволил мне воскресить в наши дни творчество писателя, намеренно сброшенного со счетов в своём отечестве, разъяснить его взгляды, пролить хоть какой-то свет на тёмные стороны и чуть смягчить тяжесть наследия, которое оставил нам грубый язык, похожий на речь того неотёсанного, «плохо вылизанного медведя», лафонтеновского «Дунайского крестьянина»9 перед римским сенатом.
Судя по материалам и заметкам, которые я тщательнейшим образом изучил, автор (чьим словам я, как простой переводчик, лишь пытаюсь найти точное соответствие) познакомился со своим героем в разгар войны. И с тех пор они были неразлучны! Типично сербские и в то же время общечеловеческие терзания, великие, полные драматизма муки сблизили их навечно. Наш автор тоже страдал от неизлечимой любви, знакомой всем создателям новых и необычных персонажей.
«Человечество отжило свой век!» – так говорит в какой-то сцене один из его героев, кажется, Фея Моргана10. Она произносит эти слова перед траурным залом с гробом для человечества, который привиделся автору на поле битвы.
«Человечество – это я!..» – сказал, умирая, другой персонаж по имени Зенитон11: он был одержим демоном, нечистой силой, олицетворявшей для него так называемую европейскую цивилизацию, и потакал всем человекофобским прихотям влюблённой Феи Морганы. В бреду Зенитон готов был пойти на страшнейшее преступление против человечества – смерть!
Роман Л. Мицича «Варварогений децивилизатор» (Париж, 1938) Кто бы мог подумать, смертное человечество!?
Если верить нашему сочинителю и шестой версии его рукописи – всё ещё довольно хаотичной и местами трудночитаемой, – Зенитон страстно любил людской род и в любой миг охотно расстался бы с жизнью, лишь бы человечество было счастливым, лишь бы оно стало более человечным, всецело человечным – и само человечество, и планета.
А что же человечество?..
«Человечество ни разу не упускало случая совершить злодеяние, – говорит нам автор. – Слишком уж часто оно упивается пошлостью, как будто смерть ему и впрямь не грозит. Каждый раз человечество отплачивало мне худом за добро и ненавистью за любовь!»
Забегая вперёд, я, пожалуй, снова предоставлю слово Фее Моргане:
«Человечество никогда не прощает тех, кто его любит. Чем сильнее ваша любовь к человечеству, тем яростнее оно вас ненавидит, презирает и истязает. Потому-то вам, людям, и прежде всего вам, человеколюбам, не стоит больше биться о стену и гробить свою жизнь во имя его счастья. Не нужна ему ваша любовь и даже счастье ему не нужно. Чем люди счастливее, тем они злее, вероломнее, свирепее, безумнее, бесчеловечнее. Ведь человечество, как, впрочем, и всякий честолюбец, ни к кому не питает нежных чувств, ему неведомы возвышенные, благородные порывы, оно не обременено хоть сколько-нибудь глубокой привязанностью. Человечество бесчувственно, в высшей степени прагматично, алчно, люди гонятся за наваром, как королевство Наварра, они эгоисты, как все коммунисты. И перекроить этот мир способен только один отдельно взятый человек, свободный и великодушный варвар. Зенитон не справился да на тот свет отправился. Так он и остался лишь памятником – Неизвестным Героем12 – последним человеком из рода людского!»
Должен ли писатель говорить напрямую всё, что думает об этом мире?.. Или же ему следует безоговорочно подчиниться наставлениям Господина Лицемера, о коем автор «Варварогения» не преминул сказать несколько слов в своём сочинении?.. А может, вслед за Тассо ему пора воскликнуть: «Какой в их свете мрак!»13
Так или иначе, на откровенность отвечают откровенностью: я постиг непостижимое!
«Варварогений, – сообщает неизвестный автор в предисловии к книге, – отнюдь не просто герой моего романа! Он сочетает в себе качества многих ныне здравствующих и ушедших из жизни людей, их мысли и страдания, их таланты и силу. И если порой он противоречит сам себе, то это лишь видимое противоречие, следствие внешних, влияющих на него обстоятельств и перемен, а вовсе не черта его характера».
Далее, на одной из страниц я обнаружил диалог, который я прошу вас прочитать как можно внимательнее:
– Нужно найти нового человека, наделённого варварской гениальностью! – сказала Фея Моргана Господину Лицемеру на кладбище былого человечества. – Европа жаждет его увидеть…
– Ничего подобного, милая моя, – возразил Господин Лицемер. – Ни нового человека, ни гения Европа не ждёт, она охотится за золотом.
– Ах, бедная Европа! – язвительно заметила она, закатив глаза, такие большие, что в них тонуло всё вокруг.
– Уверяю вас, уж ей-то ничуть не хуже, чем вам. Да и потом, хозяева ей тоже не требуются, ей не хватает лакеев, вот их-то она и ищет повсюду.
– Ну разумеется!.. Никаких хозяев Господин Лицемер рядом с собой не потерпит.
– Отчего же? Лишь бы обошлось без гениев.
– Что ж!.. Зенитон гением, конечно, не был, зато теперь сын его, Варварогений рвётся вперёд. Эх, хотела бы я посмотреть, как он утрёт вам нос, но…
– Но… что?
– Меня здесь уже не будет…
– Да вам и впрямь бедность не грозит, и если уж капиталы не водятся, то воображение у вас точно богатое.
– Вот и славно! Как раз воображение и дарит нам самый что ни на есть зоркий, незамутнённый взгляд, каким смотрел на мир мой незабвенный супруг Зенитон, воплощавший бесчеловечность Европы.
– Да ведь он же был самым обычным безумцем. Воображение у таких людей лишь искажает естественные вещи, портит красоту жизни, уносится прочь от счастливой действительности. И наоборот, оно приукрашает страшные уродства, не в обиду будет сказано, дорогая моя Фея Моргана…
– Что вы, Господин Лицемер, вам меня не обидеть, попросту не дотянетесь… Всё-таки нелегко вам карабкаться по той лестнице, где я всегда оказываюсь на ступень выше вас. Впрочем, – прибавила она, – умение умирать – великое искусство, в нём куда больше величия и героизма, чем в умении лгать и жить во лжи. А потому скверно выйдет, если персонаж, возомнивший себя самой могущественной фигурой в Европе, чуть ли не воплощением европейского духа, да и всего человечества в целом, не сможет достойно уйти, отступив перед горемычной вдовой, бедняжкой Феей Морганой, ещё вчера счастливо бывшей замужем за Зенитоном, которого вы за глаза так смело поливаете грязью. Ах, до чего же печальное зрелище… прямо тошно делается от того, как мелочно вы клянчите, молите о любви и дружбе там, где вы всю жизнь сеяли лишь ненависть и клевету, оставляя после себя сплошь трупы да могилы – и всё это во имя европейской цивилизации.
– Если вы полагаете, что я, смутившись, покраснею от стыда, то вы ой как ошибаетесь. Ваши домыслы и фантазии вводят вас в заблуждение. Я никогда ни о чём просить не стану, пока не устрою всё так, чтобы человек первым проявил инициативу. И только если по-хорошему не получается, тогда уж я сам принимаюсь за дело, своевольничаю, но при этом жертва моя, разумеется, даже не успевает ничего заподозрить.
– Да уж! Твари, в чьих сердцах нет места человечности, все без исключения живут по вашему наказу, и у всех у них на устах: «человечество, человечество, человечество…» – глядишь, и сплюнут его в первую же придорожную канаву или напичкают им мозги и опусы каких-нибудь писак, которые из лучших побуждений повсюду разносят социальную, человеческую или земную гниль.
– Вы просто не знаете, какую огромную пользу приносит гниль. Гниль, милочка моя, гораздо питательнее для человечества, чем порядочность, которая, кстати, человеческой природе как раз-таки не свойственна. А ещё питательней она для нашей цивилизации – благотворнее и полезнее, чем здоровое человеческое сознание.
– Вы, дорогой Господин Лицемер, играете словами, точно акциями на бирже. Думаете, вместо ценных бумаг вам удастся подсунуть дурные слова. Вот поэтому вам больше и не дают слова. Ваши слова – всего лишь звон золотых монет, поступки ваши завязаны на пустой болтовне, дела насквозь пропахли враньём, а чтобы предать счастье людей и животных, вы изобрели машины. Теперь же получайте по заслугам. «От кого?» – читается в ваших бесстрастных, холодных и лживых глазах… От того самого денежного произвола, от тирании ваших драгоценных машин – истинной причины безработицы – от распрекрасного цветка вашей цивилизации…
Самсон Чернов. Сербский солдат в крепости Калемегдан в ожидании нападения австрийцев. Белград. 1914
– Ничего подобного! Вы совершенно очевидно заблуждаетесь и упускаете из виду самое главное – политику! Отравляет всё вокруг именно политика.
– А вы в ней главное действующее лицо. Ах, не оправдывайтесь!.. Она наполняет и направляет все ваши политические действия, всю вашу так называемую человеческую любовь, да что уж там, всю вашу жизнь. И подумать только, о ней вы заговорили как раз тогда, когда ваша братоубийственная, кровопролитная цивилизация достигла вершины – но какой же безотрадной вершины! – и, расправив крылья, точно ястреб, принялась без оглядки хлестать по всем материкам и народам, которых вы столь благосклонно зовёте варварами лишь потому, что им не близко ваше мировоззрение и лицемерие. Нежные особы так и плачут, а ещё горче плачут те, кто таковыми притворяется…
– Что ж, по-вашему, человечество предали?
– Именно! Но даже мёртвое человечество краше того живого, что барахтается в ненависти, грязи и вашей ненаглядной гнили, разве нет?
– Возможно…
– Что значит «возможно»?.. Вы должны сказать: «Конечно!»… Род людской предали вы, только вы и никто другой. Предательство человеческих интересов заложено в человеке. Предателем человечества всегда было оно само. И если когда-нибудь суждено появиться новому человечеству – единому и действительно человечному, ведь по правде, нынешнее человечество не одно такое, их много, – ему прежде всего надо будет избавиться от вас, Господин Лицемер, от вас и ваших приспешников.
Порой Господин Лицемер чудесным образом раскрывает подноготную событий или характер людей, которые имели неосторожность попасться ему на глаза. А поскольку он даёт о себе знать повсюду, постоянно, на любом пути, мы вынуждены задумываться о нём чаще, чем обычно.
– Хорошо, когда есть талант, но уж лучше б его не было! – сказал он как-то, обращаясь к Фее Моргане. – Талант – ещё куда ни шло, вполне посильная ноша. А вот гениальность зачастую тяжелее самых страшных бед на свете. Такое бремя… можно даже сказать, бремя целого мироздания наваливается на жизнь отдельного человека, одного человеческого существа и погружает его в нескончаемую вражду, сталкивая его сначала с родной страной, затем с обществом, в котором он живёт, и в конце концов со всеми вокруг.
Эти простые истины, звучащие из уст Господина Лицемера, привлекали моё внимание каждый раз, когда я возвращался к рукописи «Варварогения» в Дубровницком архиве. Вскоре я нашёл им подтверждение у соотечественников писателя, причём все они, как один, делали вид, будто не слыхали ни о его сочинениях, ни о нём самом, а на поверку оказывались его подражателями. И более того, они то и дело тайком воровали его идеи, нагло заявляя, что берут их «из воздуха».
К слову, большинство необразованных и завистливых людей считают литературное творчество сплошным шарлатанством. Что же, получается, наш неизвестный автор избрал именно такой вид творческой деятельности, чтобы разоблачить заговор молчания или, наоборот, чтобы скомпрометировать её в глазах тех, кому она нужнее всего, тех, кто черпает в ней вдохновение для революционных инициатив и общественных преобразований?.. Стало быть, всем другим занятиям он предпочёл это, чтобы отомстить за многочисленные неудачи, которыми увенчались его децивилизаторские попытки и начинания на Балканах, в Европе и в целом мире?.. Или же он примкнул к литературной братии, дабы увековечить мир таким, какой он есть, не стараясь ухудшить его или улучшить и даже не стремясь к совершенству!?. Как выразился герой его книги Господин Лицемер, цивилизовать людей куда проще, чем лишить цивилизованности!
Но каково же было моё удивление, когда я по чистой случайности обнаружил в крупнейшей парижской газете одну необычную заметку! В ней точно так же, без упоминания имени, излагались идеи проклятого писателя – того самого, о котором говорю я и с которым связаны мои ярчайшие воспоминания о приморской Сербии и её жемчужине – городе Дубровнике, где всё буквально дышит лицемерием.
«Он – человек по природе своей как будто децивилизованный, – сообщает нам газета “Les Temps” в лице одного из литературных критиков. – На самом деле он отрёкся от той Европы, за которую сам же и вышел сражаться. Варвар не верит во всеобщую культуру. В сущности, варвар всегда партикулярист. Хотя в таком ракурсе практически любой народ сегодня скатывается к варварству»14.
Кто знает!?. Только разве культура или всеобщая дикость заставляют благородного человека замыкаться в собственном варварстве и уединении?.. Разве варварство, наоборот, не отражает нашего неукротимого желания познать вселенную, сделать так, чтобы в ней прижилась суть человека – его гений, а сам человек утвердился во времени и вне времён?
– Что скажешь, всемирный буржуй? О тебе-то, житель Европы, я всё время и думаю! Ты слишком цивилизован, чтобы быть честным, и слишком невежествен, чтобы сравниться с варваром, чтобы быть просто человеком!
Я отнюдь не намекаю на то, что эти слова соответствуют моим взглядам. Мне они категорически не близки – впрочем, как и замечания, которые Фея Моргана высказывала Господину Лицемеру. И если даже автор ни в коем случае не хочет, чтобы его путали с персонажами романа, а их мысли, за которые им одним и отвечать, с его собственными, то я уж и подавно не собираюсь записываться в сторонники подобных идей. Я лишь воспроизвожу здесь прочитанное и напоминаю, что и сам сочинитель выступает в одной из глав против извращённого восприятия, свойственного некоторым читателям, которые, руководствуясь принципом «ищите женщину», затягивают над каждой книгой одну и ту же песню: «Ищите автора!» Ведь я прекрасно понимаю, что на свете немало таких людей, кто из гордости за свои самые что ни на есть законные гражданские права попросту не сможет удержаться и непременно возмутится в ответ на провокационную реплику, которую Фея Моргана бросила в лицо Господину Лицемеру:
– Какой ужас эта ваша торговля!.. Движущая сила посредственности, единственное, на что способен умишко добропорядочных буржуа, и одно из благороднейших занятий для знати! В вашем языке – будь то на письме или в устной речи – нет слова более священного, чем «торговля». Торговля в грёзах и наяву, торговля душами и человеческими телами, торговля идеями и друзьями, торговля любовью и патриотизмом, торговля!., торговля!.. По счастью, вездесущая торговля уже давно лишила меня человечности! Она меня полностью излечила от гуманистического недуга.
Но вот мы видим, как на возвышенности, на горе под названием Авала, что в двадцати километрах от Белграда, та же Фея Моргана стоит, склонясь над могилой Неизвестного Сербского Героя: по её словам, здесь упокоился не кто иной, как Зенитон, её возлюбленный, погибший в огне последней европейской катастрофы. И вдруг – по воле автора «Варварогения» – она, будто расчувствовавшись, шепчет:
Поминальная служба у памятника Неизвестному Герою на Авале. 1922
– Лишь однажды в жизни я любила, любила человека особенного, варвара! А цивилизация взяла и убила его. Почему?.. Зачем ей было его убивать?.. Потому что цивилизация превращает женщину в уличную девку, а мужчину – в разбойника или раба, служащего машине. Цивилизации нужно, чтобы единоличными хозяевами мира и человечества были машина и золото. А он восстал, героически защищая свою свободу и нашу любовь, за это его и убили!.. Я, Фея Моргана, по-прежнему его люблю, ведь во мне живёт плод нашей любви – его дитя! Отрок солнца, который получит в наследство мою гениальность и его варварскую мощь: Варварогений!
А что же остальные?.. Хоть раз они любили ради любви?.. Телом я, конечно, не похожа на тощих жердей из кинематографа, пропагандирующего заразу и распространяющего по миру раковую опухоль, однако мужчина мой любил меня такой, какой меня создала природа. Меня любил варвар – из тех, о ком ради политической корысти (ради гнусной торговли людьми!) все эти скоты без конца выдумывают гадости, не желая признавать полноправным гражданином варварского гения, истинного творца, способного воссоздать жизнь и человеческую культуру. И что ещё удивительнее, любого, кому неведомы пороки цивилизации, они с презрением причисляют к низшим представителям человечества, к низшей человеческой расе, к тому сорту людей, для которого в Европе существует лишь одно слово – варвары. Вот почему я мщу и криком кричу перед памятником Неизвестному Герою: «Да здравствуют варвары!» И пусть, познав варварскую любовь, я стала смертной, зато во славу всех варваров Европы я подарю жизнь Варварогению, и от бремени я разрешусь не в муках, а в восторженном исступлении.
Передадим же, наконец, слово автору «Варварогения». Выслушаем его, не перебивая. Не будем прерывать его рассказ, который я извлёк из сербской тьмы и теперь, с большим трудом пролив на него французский свет, предлагаю вашему вниманию.
Варварогений родился на горе Авале в майскую пору, в день традиционного праздника гайдуков под названием
В тот миг, когда Варварогений появился на свет – а произошло это в годы правления великого сербского короля Петра I16 – бесчисленная соловьиная стая закружила в небе над Авалой. Одни птицы опустились на развалины старинной крепости, в честь которой и названа гора17, а другие расселись вокруг памятника Неизвестному Герою.
Тем утром Авала утопала в зелени. Сверкая росой, она походила на юную прелестницу-невесту. И щедрой россыпью пестрели на её склонах цветы, группки детей и молоденьких девушек, мужчин и женщин, которые ещё с вечера дожидались там рассвета, славя рождение солнца – Святого Георгия – и встречая главный весенний праздник. Но никто из этой разномастной толпы так и не заметил, что с утренней зарёй Фея Моргана произвела на свет Варварогения.
Крепость Жрнов на Авале. 1930-е
Лишь одна тяжёлая ветвь раскидистой сирени обломилась и упала, будто в знак почтения коснувшись чела новорождённого. И мать его, которой никто не видел и не знал, приняла это случайное происшествие как благую весть. Она пела, теряя последние силы:
и, как умела, искренне радовалась тому, что «упала ветка сирени жемчужная», а точнее, что ветка сирени оторвалась от материнского тела и легла венцом на голову её сыну Варварогению.
– В том, что рождение героя народ замечает редко (если вообще замечает), нет ничего необычного. Уверяю вас, все народы, как один, отказываются признать даже сам факт существования героя, пока тот жив. В обывательском представлении гении бывают лишь среди усопших, да и невежественный народ гения породить не может. Вот почему человечество с начала времён только и делает, что вертится вокруг своей оси, спешит уничтожить тех, на ком держится его успех, старается побыстрее отправить их на тот свет, чтоб уже потом, стоя на их могиле, преспокойно ими гордиться.
Таковы были первые слова Варварогения, и произнёс он их жёстким, каким-то далёким голосом, словно только что очнувшись от глубокого сна, стряхнув с себя долгий, вязкий кошмар. Поэтому-то никто и не заметил, как он родился, ведь родился Варварогений вовсе не младенцем. О, нет!.. Он с самого рождения был не младенцем, а мужчиной – конечно же, мужчиной с младенческими чертами, но всё-таки мужчиной! Объяснить этот феномен вроде бы невозможно, так что лучше принять его как данность, как многие другие явления, например, как солнце.
Итак, едва родившись, феномен этот уже говорил, ходил, танцевал и пел. Он разговаривал с людьми на всевозможных наречиях, для каждого собеседника подбирая отдельный язык. И благодаря такому разнообразному и в то же время однородному языку, он производил на людей весьма сильное и более чем странное впечатление.
Бурный поток откликов не заставил себя долго ждать и уже захлестнул его, подступая к самому горлу. И справиться с этим потоком было нелегко.
– Кстати, – продолжил он, – ни одному народу не нравится иметь дело с мужской силой, никто не станет благосклонно принимать откровенность, выслушивать слова человека, не желающего льстить. А значит, нет ничего противоестественного в действиях народа, который старается – пусть и не всегда по своей инициативе – сперва оболгать, а затем и сжить со света того, кто, на беду, оказался свидетельством и олицетворением его же, народного, гения. И мой народ не исключение. Не нужен я ему, и всё тут! Что ж, не беда. Ведь уже через несколько часов после рождения, когда я открыто и искренне произнёс первые слова, я понял: никому не нужен чужак, говорящий каждому встречному такие вещи, какие тот сам не осмеливается сказать то ли из-за неумения думать своей головой, то ли из-за идиотского преклонения перед исключительным, как ему кажется, правом королей, богачей и свиней, вскарабкавшихся на верхушку человеческой или так называемой социальной иерархии. Никому не нужен такой, как вы изволили выразиться, «безумец на свободе», который взялся не пойми откуда и взобрался на Авалу не так, как все остальные. Вот мой первый тяжкий, непростительный грех! Меня обзывают и ублюдком, и самозванцем, и
И в самом деле, попав под град оскорблений, несправедливых обвинений и клеветы, сын утренней зари, Варварогений, с самых первых часов жизни, как никто другой, знал, от чего ему пришлось бы страдать, не будь он чудом природы. Однако ж от грубости он страдал не меньше, чем от посредственности тех почитаемых в белградском обществе людей, которые собрались в этот день на Авале.
– Теперь мне хорошо видно всех, кто в ответе за горькую долю сербского народа, – упорствовал Варварогений. – Отлично видно!.. – вас, спекулянтов, нажившихся на победе, в честь которой здесь, перед нами, и стоит этот памятник Неизвестному Герою, вас, безликих людей, а также ваших невоспитанных жёнушек, вас, аферистов с масляными глазками, сквозь которые едва пробивается свет знаний – я вижу все ваши мерзкие схемы, что замышляются с подачи и с содействия заграничных доносчиков, я в состоянии раскусить все ваши махинации с патриотизмом. Вы только и можете, что торговать сербством, против которого бессильны все пушки мира, и в итоге вы умудрились продать даже славное имя, принадлежавшее Сербии!..
Едва отбившись от издёвок каких-то русских стукачей, Варварогений внезапно столкнулся лицом к лицу с одной юной особой.
– Дитя моё, позволь мне как учительнице спросить тебя, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?
– Здесь скомороха не ищите, вы лучше школяров своих спросите, – сухо отрезал он.
От изумления она застыла на месте.
– Тут удивляться нечему, не на любой вопрос я так отвечу вам. Но если всё же хочется узнать – пожалуйста!.. До ваших лет мне доживать не нужно, чтоб стать таким, какой я есть… Ни юности, ни старости не дожидаясь. Ведь чтобы кем-то стать, достаточно им просто быть, и вам бы я советовал начать. Уж вы поверьте мне, вещь эта штучная, таких ни серией, ни в Сербии не выпускают.
– Но я слышала, что ты только сегодня родился… Ты и собою невелик, как же ты говоришь, что уже вырос?
– Величие, сестричка моя, коли даётся с роду да задумано природой, от дня появления на свет никак не зависит.
– Вообще-то я имела в виду телесные признаки.
– Ах, ну что вы, мощь телесная – это же, увы, другая песня!.. Она вечно в споре с душевными силами. Взять хоть толстый живот… что туда попадёт, всё впустую уйдёт, остаётся одна отрава. Потому-то от тучного брюха нет и не было пользы для человечества – всё только нечисть и несварение или же повод для огорчения.
– Да вы, кажется, стихами говорите… А это верная примета молодости.
– Стихами? Ничего подобного!.. Оглянитесь вокруг, посмотрите на белградцев и на сельчан из Пиносавы, Бели-Потока, Раковицы19, на людей из деревни без тени, без подозрений у склонов Авалы, открытых для обозрения – ни малейшего сходства! – благородство крестьян не сравнить с городским уродством!
– Может, тебе стать учителем? Детей занимать у тебя бы неплохо получилось. Какая жалость, что мне не довелось увидеть, как ты появился на свет.
– Ничего интересного вы не пропустили, ведь вы, сдаётся мне, ничего бы там и не увидели. Вас бы небось сразу спалили, – проворчал Варварогений, досадуя на бестактность, которую позволяла себе учительница. От презрительной улыбки, скользившей по её губам, ему сделалось больно, потому что он уже был в неё влюблён. И в тот же миг он окончательно разочаровался в вежливости, вынуждающей тактичных людей терпеть бесконечное хамство от всевозможных грубиянов, дикарей и скотов. Вот почему он уже тогда решил положиться на свободомыслие, целеустремлённость и напористость – страшнейшее оружие, особенно если оно заряжено священным огнём и душевной отвагой.
Крестьяне на улице Белграда. Декабрь 1918
Итак, Варварогений продолжил разговор с незнакомкой:
– Да, мчусь я напролом, как на пожар. И пламенем своим великим выжгу всех, кто безнаказанно меня унизил, весь этот человеческий сброд, стращавший меня на заре моих лет. Ох и напрасно сограждане мои мнят себя выше потому лишь, что изволили родиться раньше! Я хоть сегодня спалю все засохшие ветки гнилого общества. И тем же огнём истреблю паразитов на широких просторах Европы – такой необъятной, залитой таким густым светом и погрузившей весь мир вокруг в гораздо более густую тьму. И сделаю я это ради того, чтобы вернуть духовную свободу людям, животным, дубам, кедрам, тополям… Пусть им привольно и легко дышится… Пусть растут они, устремляясь всё выше и выше… Пусть и они, подобно солнцу, достигнут зенита!
В это мгновение солнце как раз поднялось в зенит. Варварогений пришёл в неистовый восторг, глаза его засияли и, казалось, он даже забыл о присутствии дамы, хотя за миг до этого задал ей вопрос: «Сколько столетий уже существует солнце и зенит его?» Не дожидаясь ответа, он воздел руки к небу и закричал:
– Эврика! Зенитизм!.. Зенитизм – вот движущая сила каждого человека!
И так, в день своего появления на свет Варварогений основал зенитизм.
Охватившие его восторг и пламя зенитизма не утихали ещё долго. Он безостановочно улыбался и с чувством удовлетворения спрашивал себя: я сошёл с ума? Неужели мне всё это мерещится?
Стряхнув, точно пыль, неловкость первого желания, возникшего на глазах у женщины, которую он встретил, как встречают судьбу, Варварогений решил было вновь заговорить с учительницей, но к огромному удивлению обнаружил перед собой совершенно другое лицо – лицо Господина Лицемера.
– Ясное дело, вы собирались наброситься на беззащитную женщину, – заговорил этот тип, – но позвольте предупредить вас: женщину не завоюешь, если начинать знакомство с рассуждения о её ножках…
– Ну ничего себе! Вам-то, сударь, что за дело?.. Любую женщину на земле держат прежде всего ноги, так что каковы ножки, такова и женщина.
– Ну ничего себе! Уж как-то слишком быстро, слишком бойко вы несётесь…
– Всегда можно и побойчее! Что же до скорости, так она и в любви, и в жизни только мешает. А вы-то кто такой?
– Зовут меня Господином Лицемером, я москательщик, а учительница – моя дочь.
– А дальше-то что?
– А дальше вопрос: в какой это книге вы вычитали всё, о чём говорите?.. Наверняка в каком-нибудь заморском романе.
– С дочерью своей вы меня всё же, пожалуйста, не сравнивайте. Упоённо зачитываться иностранной писаниной, где сербы предстают сплошь неотёсанными мужланами, режущими баранов, разбойниками да убийцами, – ну уж нет, увольте!.. И на одну доску с вашими согражданами вы меня тоже не ставьте – те смотрят на сербский народ, начитавшись плохих книг и наслушавшись зарубежной пропаганды. Это ведь у вас зовётся отечественным и европейским образованием. К тому же с чего вы взяли, что я вообще умею читать, если рождён я варваром, да ещё и практически на глазах у вашей дочери.
– Послушайте, юноша! Если человек говорит как по писаному, значит, говорит он по памяти.
– …по сердцу, а не по памяти! Уверяю вас, что в книгах, как правило, ничего, кроме лицемерия-то, и нет – не в обиду Господину Лицемеру будет сказано. Вот почему я люблю угадывать, читать страницы жизни, людей, самого себя. И по мере «чтения» я непроизвольно, без каких-либо усилий размышляю. Думаю я и о вас, точнее, я думаю за вас. И клянусь честью Варварогения, такая разновидность человеческого рабства – это, Господин Лицемер, страшное наказание. Разумеется, я и вас тоже слушаю. Я слушаю всех, не подавая виду. И знаете, зачем?.. Чтобы в конце концов решительнее прислушиваться к самому себе, так-то. Говорю же вам, страшное наказание.
Сборник Л. Мицича, И. Голля и Б. Токина «Манифест зенитизма» (Загреб, 1921)
– Что же получается, такое чудовище, как вы, собиралось «прочитать» ноги моей дочери? И уж точно не выше колен? Значит, до конца вы дело доводить не умеете, вы явно из тех, кто сворачивает на полпути… А ведь суть любого шедевра всегда оказывается на самом кончике путеводной нити. Что ж, если подумать, ни одна приличная женщина не умрёт от смущения, показав ноги подростку, а стало быть, и дочь моя справится.
– Какого чёрта? – воскликнул Варварогений. – По какому такому праву вы столь щедро распоряжаетесь чужим добром? Смотрите, а то ведь я приму ваши слова за чистую монету и вправду решу, что вы предлагаете мне эдакую неблаговидную для любого родителя сделку.
– Да сами по себе-то неблаговидными вещи не бывают, а уж в любви…
– Удивительно, как у всех у вас – лицемеров, женщин, детей или взрослых, даже у крупных политических держав – проявляется этот особый
– Что это вдруг?.. Неужто вам моя дочь не нравится?.. А я собирался было вас усыновить, обеспечить вам достойное положение в обществе и дать вам, наконец, приличную и известную фамилию – Лицемер.
– Грязное, однако, дельце вы мне предлагаете!
– Да какая вам разница? А уж о том, чтобы, коли понадобится, представить всё в лучшем виде перед общественностью и народом, я позабочусь!
– Кажется, ясность вы недолюбливаете. Так вот, выражаясь ясным языком: выкупать девушку у её отца я ни за что не стану.
– Да полноте! Распутство вам, допустим, не по душе… но ведь моё предложение – то же самое, что помолвка.
– В мире не бывает двух одинаковых вещей. Ох, что за пошлая манера сочетать торговлю с человеческими чувствами!.. Уравнивать человечество и правда глупо. Народ – ещё куда ни шло!.. Хотя и тут… Но уж точно не все народы между собой. Не забыть бы ещё и для человека место оставить. Хм… Похоже, я понял вашу вечную проблему и это ваше «то же самое». Вы просто рассчитываете на шантаж и моральный подкуп, а в качестве разменной монеты используете собственную дочь.
– Да не кипятитесь вы так, глупыш! Мою ли дочь, или чью-то ещё…
– Если вы, Господин Лицемер, намерены продолжать в том же духе, то я вас слушать больше не желаю. Одно дело – самец, а другое – мужчина. Хотите купить себе самца – идите к торговцу скотом…
– Всё лучше, чем к торговцу тирадами об уравниловке и многообразии человечества, к тому купцу, который заявляет, что, мол, и для человека нужно место оставить. Ах, как трогательно!
– Даже ирония у вас фальшивая, хоть и сидит она на вашем лице как влитая. Вы и впрямь упорно втягиваете меня в торговлю белыми рабами, причём единственный предмет сделки здесь – ваша дочь. То есть вы не способны отличить человека от животного, увидеть человека, рождённого для того, чтобы служить своей стране, чтобы её возвысить. Такой человек – я! Человек, чей порыв вы хотите пресечь на корню, добиваясь своего красивой ложью и слащавым подкупом, насаждая ваши воззрения и эту вашу торговлю человеческой плотью. Или и того хуже: пытаясь скроить цивилизацию по чужеродным для нас и нашего мировосприятия лекалам, вы не только сами же задыхаетесь, но и доходите до такой степени морального разложения, что начинаете торговать собственными детьми. Неужели вы не понимаете, что, покорившись такой цивилизации, вы лишаетесь человеческой сущности… голова ваша превращается в склад, забитый самой бессодержательной писаниной на свете, она становится хранилищем тоски? Разве вы не чувствуете, что уже потеряли равновесие? Не удивлюсь, если однажды увижу новость: Господин Лицемер съехал с катушек.
Однако Господин Лицемер не отступал:
– Что с вами станет без меня, без моего участия?..
– С вами я стану москательщиком! А без вас я буду сеять истину!
Пытаясь избежать бессмысленных, как ему казалось, препирательств, он заявил:
– Что же я скажу дочери, драгоценной моей красавице? Змеиной грации в ней, конечно, нет, ведь за внешностью старлеток из кино она не гонится, однако ж она стройнее тополя и ласковее ягнёнка. Что мне ей сказать?.. Что передать от Варварогения, доблестного сына Феи Морганы, который, вижу я, всерьёз рассержен?..
– Серьёзней некуда! И настаивать не имеет смысла, поскольку на уступки Варварогений не пойдёт никогда и ни на какую выгоду не позарится.
– Вы, должно быть, имели в виду человека, ослеплённого желанием, а то и вовсе слепца, который проецирует мысли и образы на экран собственного воображения.
– Нет! Я имел в виду человека со стержнем, человека, которого так просто не сломить, человека, который всё видит и обо всём догадывается.
На последнем слове Варварогения пронзило какое-то новое ощущение, и довести мысль до конца он не смог. Будто порвавшись, нить логического рассуждения лишила его дара речи. В ушах у него вдруг зазвучал другой голос: с ним говорил уже не Господин Лицемер, а та самая женщина, с которой он познакомился ещё до основания зенитизма, – та самая учительница.
– Неужто я стоял и грезил наяву? Или я правда сошёл с ума? Где же вы были, пока я спорил и ругался с вашим отцом?
– Здесь я и была… Только отца я своего не видела. И не слышала, чтобы с вами кто-то ругался.
– А кто же сейчас со мной говорил? Этого голоса я никогда прежде не слышал.
– Вы сами!.. Ваш собственный голос звучал иначе, а мой предполагаемый отец в вашем исполнении мурлыкал, точно котёнок.
– Но ведь тогда… Ах да!.. Я всё понял…
– Что? Каким образом?..
– Увы, нет в мире языка, которого бы хватило, чтобы объяснить случившееся. Показать миру то, что уже существует, намного проще, чем предъявить ему новое открытие – тот же зенитизм, например! Видите ли, красота взбудоражила воображение и разбередила все мои чувства так сильно, что я боялся их и вовсе лишиться, и оттого вы на моих глазах превратились в пренеприятного субъекта, в Господина Лицемера, живущего, на самом деле, в каждом человеке, повсюду – так говорят о боге, а это ведь и есть зенитистские лучи. Имеющий уши да услышит! Честное слово, я и сам-то ещё не разгадал эту тайну: ни тайну зенитизма, ни тайну любви!
– Вот озорник!.. Теперь ясно, почему вас называют варваром. Только я не пойму, какая связь между словами «варвар» и «гений».
– …то ещё озорство – союз варвара с гением. Впрочем, понять его просто, куда проще, чем одну странную историю, которую я собираюсь вам рассказать.
– Имя моё Варварогений – это своего рода смесь любви и ненависти. Я получил его и от матери, и от моих бесчисленных врагов, и от отца, и его же я дал себе сам. Однако когда злопыхатели принялись с первых моих дней осыпать меня проклятиями, они не подозревали, что тем самым оскверняют ещё и памятник Неизвестному Герою, ведь им был мой отец. Что же до моей матери, то, не сумев
– К несчастью, больше ничего о моей матери рассказать я вам не смогу. Мне известно лишь то, что донесли до нас предания. Говорят, её гениальность, которую я поневоле унаследовал, обрекла прежнее человечество на погибель. А где теперь она сама? На земле, на небе или где-то между ними – я и правда не знаю.
– Но хотя бы как её зовут, вы знаете?..
– Да! И имя у неё ещё диковиннее, чем у меня, оно и диковинное, и волшебное: Фея Моргана! По легенде, она была безумно влюблена в моего отца, памятник которому – тот самый, что возвышается перед нами на Авале, – утопает сейчас в лучах солнца, цветах и венках…
…и представьте себе, с самого рождения – то есть с первых минут того дня, что зовётся
Подавшись к ней, он удивлённо произнёс:
– Надо же, вы плачете… Отчего эти слёзы?..
– Да я ведь тоже его предала и тоже наговаривала на него, повторяла враньё!
– Враньё?.. Зачем врать?.. Голая правда – вот чудо из чудес!.. Что ж, выходит, и детей в школе вы учите вранью? Пересказываете враки отпрыскам победителей?
– Этого я не говорила, но меня убеждали, что когда-нибудь враньё тоже станет правдой. И до сих пор, несмотря на ваши слова, я верю, что так и будет. Но право же, давайте сменим тему… Поговорим лучше о любви, поцелуйте меня, возьмите у меня всё, что может дать женщина, никогда прежде не любившая и даже не надеявшаяся на любовь, возьмите всё самое чистое и девственное, что в ней есть, – только умоляю, не травите мне больше душу вашей правдой! Иначе вы разобьёте все мои иллюзии…
– Вот как!.. – отшатнулся от неё Варварогений, – говорить о любви, учить вранью, упрямо верить в небылицы, лишь бы не расставаться с иллюзиями – нет, вы подумайте!.. В таком случае к чёрту любовь! Чтобы предаться любви – такой-то ценой – мне не хватит ни восторга, ни мужской силы. Сперва духовная близость, а уж только потом плотское наслаждение!
– Напрасно!..
– Я в этом слове слышу басню Лафонтена о кусочке сыра у вороны в клюве, а тот кусочек сочный был, сочнее моих губ.
– Не понимаю, какая тут связь…
– Связь?.. Созвучия в словах, переплетения мелодии мне дарят вдохновение, в одном дыхании соединяя самые далёкие явления. Такое дарование, способность к звукосочетанию досталась мне от матушки моей, нашедшей вечный покой где-то в дали глухой. Не умолкая, она пела что есть силы, когда меня гнусному этому миру
– Значит, это вас сегодня утром толпа встречала рукоплесканиями и чудесной песней: «Одби се бисер грана…»?
– Ах, если бы! Так святого Георгия люди встречали с первыми солнечными лучами – того, который победил дракона, и нынче его иконы расставляют в домах повитухи-матроны! Его почитают все эти дамы, что грамм за граммом потомство на свет
– Сербица!
– Вот оно что! Тоже имя со смыслом.
– Может быть… Да только мне не позволено им пользоваться и черпать в нём вдохновение. У меня, конечно, есть и другое имя, но такой силы в нём нет. Я бы даже сказала, что с тех пор, как оно у меня появилось, меня перестали любить. Признаться, ни сердцем, ни душой, ни умом я его не принимаю. Поэтому в историю моей семьи оно не войдёт, а потомкам я его и подавно не передам!
По дороге к авальской обзорной площадке, с которой открывается красивейший вид на долины, холмы и поля Шумадии20, Варварогений повстречал одного писаку – белобрысого человечка с весьма внушительным носом21.
Этот борзописец, чьё имя в ту пору было у всех на устах, бесцеремонно окликнул Варварогения:
– Почему такой авальский смутьян, как вы, предпочитает общество женщин?..
– Общество одной-единственной женщины. Единственное и множественное число путают только турки22. Да и потом, женщины меня вдохновляют, а мужчины оскорбляют.
– Но вы ведь и сами могли бы вдохновлять…
– Вдохновлять?.. Кого это?..
– Да хоть писателей, – съязвил литератор.
– Ох, не смешите меня, корифей вы мой несчастный! Неужели вы не знаете, что для мужчин в наше время, изгаженное так называемым историческим материализмом, – особенно для тех из них, кто возглавляет политические партии или же выбился в министры, диктаторы и короли, – что для них вдохновение всегда равно злоумышлению… К тому же цивилизованный человек никогда не обратится за вдохновением к варвару, пусть тот и выше его на голову. Искренность варвара его задевает, варварский интеллект приводит его в замешательство, и он начинает опасаться за своё душевное равновесие. А если даже он и последует примеру варвара, то вовсе не для того, чтобы сделать доброе дело или отдать должное талантам своего вдохновителя, а в лучшем случае для того, чтобы потешить безудержное тщеславие собственного жалкого «я».
– Точнее и не скажешь! Всё-таки цивилизованный человек, вроде меня, куда сильнее варвара.
– Если он и правда сильнее, то почему тогда он так неистово на него нападает и так упорно его преследует?.. Почему он затевает целый крестовый поход против души, свободы, чести и жизни варвара?.. Для чего на каждом шагу ему требуется проплаченная и бесконечно лживая реклама? Уж не для того ли, чтобы выдать преступления за дела на благо общества и нации? Не для того ли, чтобы потакать низменным инстинктам убогих и завистливых бездарей?..
– Видно, друг мой, вы нацелились ни много ни мало на общенациональное нравственное преобразование нашего народа. Только помните, что на свете есть полиция, которая вас остановит, и врачи, которые вас от этой напасти вылечат…
– А вам бы их только подначивать! Такое общество и само без особого труда может породить варвара – наиболее человеколюбивого персонажа из всех цивилизованных людей, а современные писатели всё никак не найдут ему достойного применения. Меж тем, сударь, в вашем полицейском, медицинском и книжном царстве человек, с рождения превосходящий остальных, неминуемо становится не только жертвой собственной гениальности, но ещё и вашей добычей. Вот так благородно вы и гоните его по всей стране, записывая порядочных людей в развратители, незаслуженно обвиняя их в предательстве и обращаясь с ними как с полоумными.
– А всё потому, что предателем у нас считается любой, кто не желает водить хоровод вместе со всеми.
– Предателем чего?.. Уж не лжи ли? Что скажете, дорогая моя Сербица?
– В первую очередь предателем
– Типично югославское заблуждение. Выдающийся человек никогда никого не предаст, а значит, для
Петар Паллавичини.
Скульптурный портрет Растко Петровича. 1922
– Всё-таки ваш пессимизм кажется мне чересчур модернистским.
– Да что вы! Дурные слова суть дурные суждения, а дурные мысли равны дурным поступкам. Модистки и пессимисты тут ни при чём, когда речь идёт о зенитизме. А зенитизм – это чистой воды оптимизм, мысль, очищенная ото лжи, идея без лицемерной подоплёки, луч света в тёмном лабиринте философии, литературы или политики…
– Но если существование человечества вы отрицаете, то как же вы можете любить и быть любимым? – не унимался сочинитель, намекая на стоящую рядом Сербицу.
– Я-то?.. Через отрицание я как раз-таки утверждаю. Отрицая материальную ценность вещей, я утверждаю собственные чувства, а с ними и духовное бытие материи во всей вселенной. Это то, что я называю
– Что вы говорите?.. Вы женаты?.. И на ком же?..
– На моём духе!.. А гений мой обвенчан с гениальностью всех варваров на земле. Такому человеку, как вы, нетрудно понять, о чём я говорю, не правда ли?
– Вы явно сумасшедший!..
– Легко сказать и написать, а доказать-то сложно! Впрочем, попробуйте-ка! Это же лучший способ научить любого уважать труд ближних, а может, даже и восхищаться их гениальностью. Разве я не говорил, что с самого рождения я, варвар, обвенчан с гением? И соединил нас зенитизм. Это настоящий союз любви, а у вас его называют то глупостью, то безнравственностью, то дикостью. Да-да!.. Я и сам плод такого союза, ребёнок, рождённый в браке левой руки. И имя моё, соединившее в себе свет и тьму, не только не скрывает этого обстоятельства, но и наоборот, всячески его подчёркивает: В-а-р-в-а-р-о-г-е-н-и-й!
– Но, чёрт возьми, что же из вас получится?
Сербица рассмеялась.
– Писатель?..
– Ох, да я вас умоляю! Вам нечего бояться. Я на дух не переношу это семейство несуразных старых дев с повадками уличных девок. Однако ж ваша маска мне знакома: да это же личина Господина Лицемера, которую я видел минут пятнадцать назад, час спустя после основания зенитизма. И как же, по-вашему, варвар, безумец, неуч может быть достоин места в вашем почтеннейшем цехе?.. Но если «писателем» называют того, кто в трудах своих и учениях созидает собственную эпоху – даже если его оклеветали и объявили вне закона или же затаскали его по судам за то, что он славил родную страну и народное воскрешение из мёртвых, пока над Балканами и Европой завывала буря, – тогда я он и есть, и в вашей помощи, сударь, – в помощи человека с лицом и мыслями Господина Лицемера – я не нуждаюсь. Ибо в один час со мной родился новый мир, началась новая антипессимистическая эра: эра зенитизма, эпоха де-цивилизации!
Толпа вокруг памятника Неизвестному Сербскому Герою пустилась в пляс. Люди кричали, пели, восторженно галдели, а Сербица, наоборот, всё больше грустнела. Её охватила такая печаль, что казалось, будто суровые линии самого памятника перенеслись под звуки танца «коло» на её лицо. Она ведь понимала, что Варварогений не в силах остановить людей, танцующих на могиле того, кого он считает своим отцом.
Сербица мрачно поглядывала на Варварогения. Больше всего её удручало то, как холоден он с ней был.
Тем временем, вернувшись на плато, Варварогений невозмутимо наблюдал за зажигательным народным танцем, рисующим на фоне зелени красочные узоры, похожие на живую гирлянду из мужских и женских фигур. Ему очень нравились эти необычайно изящные, ритмичные движения, до того заводные, что порой они напоминали какую-то дьявольскую пляску.
Драгутин Инкиострий. Балканский народный танец.
Почтовая карточка. 1930-е
– Может, жизненная энергия и характер народа ярче проявляются в танце, чем в мышлении? – подумал он и сам же себе ответил: – Ах, если бы только мыслили они так же, как танцуют и поют!..
Затем он вдруг наклонился к Сербице и тихонько произнёс:
– Я узнал, что для счастья людям не нужна правда. В их показном стремлении к правде и служении ей сама правда им только мешает. Да, в общем и целом, правда лишь омрачает счастье кичливых женщин и мутит умы заурядных мужчин.
– И где же вы это узнали?.. – встревоженно спросила Сербица, не в силах скрыть обиду на слова Варварогения, в которых к ней лично ни толики внимания не чувствовалось.
– Прямо здесь, пока я смотрел на мир. Я говорю о знании, чтобы вызвать у окружающих интерес и добиться понимания. Так я могу придать вес словам – ведь приём этот совершенно необходим, чтобы получить признание неверующих! – а затем донести мои убеждения до тех, кто станет меня слушать. Это лишь один из многочисленных способов продемонстрировать ту самую скромность, какую все требуют почему-то именно от властителей душ, от
– Не будем об этом!.. Меня заботит другое. Сколько же, вы полагаете, вам сейчас лет?
– Честно говоря, возраста у меня нет. Или, если угодно, во мне сошлись все возрасты человека. Я старше Сербии, именуемой Югославией, и младше Адама – вот и посчитайте!.. Только всем остальным и в особенности моим соотечественникам я этого никак не втолкую. Придётся положить начало целому течению, чтобы внедрить новый способ самовыражения, распространить новый вид мышления! Нужно основать целую школу, чтобы люди научились думать самостоятельно, чтобы они сумели постичь даже нечто непостижимое. Новым винам новые бочки! Однако ж…
– Вы поэтому так несчастны?
– Несчастен?.. Да ведь на земле нет никакого повода для счастья или несчастья.
– И всё же сдаётся мне, несчастье вас тяготит.
– Как может меня тяготить что-то, чего не существует? Судите сами: весь мир танцует на могилах, ни на секунду не задумываясь о том, что творит. Значит, нет никакого несчастья! Несчастье, страшное горе существовало когда-то давно, в былые времена, а теперь его не осталось. И памятник этот, воздвигнутый в честь Неизвестного Героя, тому доказательство, ведь иначе бы он тут, перед нами, не стоял. Нет, несчастью в жизни не место! Для чистого, природного человека, для человека нагого, для варвара несчастья не существует. Спросите у Неизвестного, он вам расскажет. Смерть несчастьем, наверное, ещё может быть, но и это не факт. А что до жизни, то вы же видите, как все за неё цепляются. И поскольку мёртвые никаких подробностей никому не сообщают, то и я углубляться в детали не стану. Лучше уж молчать, чем пускаться в долгие рассуждения на латыни или разводить византийское словоблудие. Живым, которые так часто говорят ни о чём, хорошо бы не позориться перед цветами, собаками и птицами, ведь те тоже живут на свете, но не пытаются понять, счастливы они или нет. Давайте же подражать тем, кто лучше нас! Пока они живы, для них так вопрос даже не стоит. Послушайте, как поют авальские соловьи!.. Пора бы и нам научиться жить, не спрашивая себя о том, какие мы: счастливые или несчастные, большие или маленькие. Давайте петь, когда нам кажется, что мы несчастней всех, и танцевать, когда мы кричим о счастье. В мире есть немало нажитых бед, но врождённого несчастья не бывает. И пока от близких нам не досталось горя, мы, в общем-то, не имеем права на счастье или несчастье. Так крикнем же этим цивилизованным фальшивкам, виновникам всех бед человеческих: «Убожества!..» Когда-нибудь нужно заявить им: дойдите уже, наконец, до того, с чего я начал – до умственного и нравственного очищения, до выведения шлака из души и мозга. Вылезайте из псевдоевропейских джунглей, выбирайтесь быстрее, вам грозит опасность! Вернитесь к варварству, ведь лучшие среди вас с самого начала, сами того не ведая, были варварами. Варвары – вот истинная элита всех народов. Хватит врать и лицемерить… хватит спекулировать самыми высокими человеческими чувствами… хватит торговать человеческими жизнями… покончим с безнравственностью механического человека, долой человека с мотором! Но если во всём этом бардаке вы продолжаете верить в зрелость лет и в вершину цивилизации, тогда уж лучше надеть на вас смирительную рубашку, чем кричать: «Спасайся кто может!..»
– Ах, как это чудесно – расти, навсегда оставаясь юнцом, – прошептала Сербица.
– Нужно им сказать: неужели вы не видите, вы дожили до заурядных лет человечества – непонятого и незадавшегося. Поторопитесь, окаянные грешники, бегите скорее назад, к главным человеческим истинам! Иначе ещё немного – и, боюсь, на ваших гробах устроят такие же пляски, какие мы видим сейчас, в этот праздничный день, на авальской могиле Неизвестного Сербского Героя – моего отца, павшего жертвой цивилизации.
– Нужно крикнуть им: децивилизуйтесь!
Сербица, точно тень, повсюду следовала за Варварогением. Чего она от него ждала?.. Ещё утром она была главным его противником. А теперь их было не разлучить. И вот, в очередной раз они вместе обходили склоны Авалы (где всё по-прежнему утопало в веселье, песнях и цветах) и по пути встретили разномастную, разновозрастную компанию: эти люди стояли, купаясь в лучах солнца, и смотрели, как с берега Дуная из огромной заводской трубы поднимается в небо столб густого, почти чёрного дыма.
– Какой прогресс!.. – восхищённо воскликнул один из них, профессор Белградского университета и большой поклонник Генри Форда и Карла Маркса24.
– Какой ужас! Этот дым – самое настоящее знамя смерти, – возразил Варварогений.
– Ах ты
– Эта, что ли, промышленность зовётся на вашем языке (и в ваших бредовых мыслях) прогрессом? Хорват вы несчастный (бретонец неотёсанный![4]), – выпалил Варварогений.
Произнеся последние слова «социального человеческого существа и современного цивилизованного человека», он всем своим видом дал понять, что готов к аплодисментам. И слушатели в самом деле поспешили его уважить. Они рукоплескали этому профессору-переводчику «Генри Форда», как когда-то народ рукоплескал освободителям Белграда25. После чего, не скрывая своего презрения к Варварогению, который уже даже и не пытался спорить, он надменным тоном продолжил свою филиппику:
– Как я уже говорил,
Американские «Кадиллаки» у правительственного офиса. Белград.
17 сентября 1920
Здесь, на Авале, вам наверняка доводилось слышать о зенитизме… В наших университетских учебниках о нём ничего не говорится, а значит, его и не существует… наши зенитисты – сплошь иностранные агенты, и эти одержимые уверены в собственном превосходстве над нами, выдающимися умами Югославии, а сами при этом не могут даже на хлеб себе заработать… Они только и знают, что кусаться, словно бешеные псы, однако ж есть у нас и Пастер в Берлине, и Карл Маркс в Москве, а потому яд их нам не страшен.
Драголюб Иованович (в центре на возвышении) среди крестьян в местечке Гнилане в Косово. 1935
Ох и бандиты! Лучше бы полиция основательней взялась за них, чем травить вас, патриотов, пусть она донесёт до них наш прогресс, коли ни его, ни европейскую цивилизацию они к нам на порог не пускают. Нужно избавиться от этих большевиков на службе у Муссолини и Бриана26, поскольку
Когда профессор закончил речь, на него обрушился такой шквал аплодисментов, а публика была в таком восторге, что от смущения он даже споткнулся о кочку. Сербица же, наизусть знавшая все неудобоваримые тирады профессора, которыми тот потчевал слушателей по любому поводу – будь то на политических собраниях или во время занятий на кафедре, – попросту его не слушала. Её занимало другое. Куда интереснее ей было наблюдать за подвижной мимикой Варварогения, за его живым выражением лица, на котором посторонние замечали лишь гримасы. Больше всего её озадачивало, скорее даже поражало то, как Варварогений рос прямо на глазах, достигая невероятных, по сравнению с окружающими, размеров.
От этого Сербице стало очень не по себе.
Однако испуг Сербицы быстро сменился удивлением. Должно быть, оно пересилило страх, когда Сербица увидела авальского крестьянина, пробивавшегося сквозь толпу в намерении опровергнуть высказывания профессора. Этот авальский крестьянин оказался одним из самых ярых последователей Варварогения. Он тайком, без ведома нашего героя ходил за ним по пятам и внимал всему, что тот говорил с первых минут жизни.
– Поскольку у нас тут демократия, – произнёс он поставленным голосом, – то я выскажусь начистоту. Слова «вуцибатина» (паршивец) в моём крестьянском лексиконе нет, и о том, кому оно на самом деле подойдёт, я лучше промолчу. В остальном же всё совсем не так, как твердят нам плохие учителя. Подражание – это неполноценность, душевный недуг нашей элиты, даже, можно сказать, полная бездарность и бесхарактерность. Подражать значит загонять себя в рамки… а ещё вести себя как настоящие ослы и обезьяны. Наш славный профессор судит, конечно же, по внешним приметам и по ловким трюкам, но мне интересно, способен ли он судить иначе, рассуждать самостоятельно, думать своей головой, или же он зачитал тут нам главу заграничного диплома, который он успел купить, пока сербский народ воевал со смертоносной промышленностью, с индустрией великой войны, пока любимая наша Сербия мучилась в оккупации…27
…Читать проповеди о великом будущем народа и в то же время о его неполноценности, значит плести заговор против независимости родной страны, открыто объявив себя нашим врагом – врагом создателей и защитников сербской нации. Я – простой крестьянин с Авалы, и мне эта идея прогресса кажется весьма странной, если я правильно перевёл на сербский всё то, что профессор изложил нам на языке столичных умников. Да, вы слышите оду во славу механизации, однако вам забыли рассказать, что механизация – это чудовищный произвол, злейшая угроза сегодняшнему миру. И произвол этот страшнее деспотизма султанов, а также голода, нищеты и смертельных болезней, обрушившихся на сербов во время албанской Голгофы28. Вам нахваливают цивилизацию как раз тогда, когда уместней всего звучала бы надгробная речь, эхом отзываясь в соснах нашей прекрасной Авалы. Да, тирания машин и механизации несёт в себе угрозу человечеству. Она требует от человека – то есть от нас самих, от наших душ – полного подчинения. Вот почему я призываю вас: остерегайтесь машин, они для человека скорее враги, чем друзья! И тем более остерегайтесь «дармовой цивилизации», как изволил выразиться премудрый профессор. Любовь к человечеству не имеет ничего общего с любовью к цивилизации…
…Прогресс, которому поёт дифирамбы ваш выдающийся просветитель и член земледельческой партии (а ведь там нет и не было ни одного земледельца, зато все сплошь миллионеры), – вовсе не друг народа: под ханжеской личиной скрывается самый настоящий смертный приговор человеческой свободе, достоинству и гениальности. Его хвалёный прогресс – это замаскированное нашествие гнилостных бацилл безнравственности, чума, парализующая любое высшее существо и любого варвара, то есть в сущности таких людей, как мой великий учитель Варварогений. Скоро вы сами увидите, как владельцы заводов и всевозможных производственных компаний, собственники акционерных обществ и псевдогосударственных банков потихоньку приберут к рукам не только университетскую профессуру, депутатов и министров, но и все лучшие умы страны, которые ещё недавно были верны ценностям и гению сербского народа. И этого мало… Как только они начнут свозить богатства мешками, как только их промышленность, для которой вы должны будете не только добыть сырьё, но и предоставить рабочие руки, пожертвовать здоровьем, а зачастую и жизнью… как только эта промышленность перестанет процветать, прельщать их и утолять их гнусную жажду политического и нравственного порабощения, они сбегут, набив карманы вашими же деньгами, а затем ещё и превратив их в военный фонд наших врагов…
Сербский крестьянин. 1915
…Подумайте о ваших детях! Будут ли они тогда улыбаться? Достанется ли им хоть корка хлеба?.. Ведь эти современные корсары разорят ваши земли, поля, леса, сады, дома – всю национальную экономику, главный источник силы для любого народа, – а вам останется только обгладывать железо машин, и то лишь потому, что машины эти не влезут в их чемоданы!..
Албанская Голгофа. 71-летний король Пётр I переходит через р. Дрин в Албании во время отступления сербской армии. Декабрь 1915
Да, сербский народ можно сколько угодно осыпать клеветой (нет такого друга или врага, который удержался бы от этого соблазна и не поддался бы тлетворному влиянию пошлой особы по имени невежественность), можно плести интриги и козни против сербов, и даже в домах у тех, для кого дружба сродни рабству, а друзья – всё равно что слуги, сербы будут улыбаться, да ещё и затянут песню, делая вид, что ничего не видят, не знают и не замечают. Но внутри у них всегда будет несгибаемый стержень, и в нужный момент они поступят так, как захотят. Скажу даже больше, и пусть меня услышат все и каждый: сербы – это вам не те, о ком толкует Толстушка Берта (я имею в виду мировую прессу и торгашей со всех концов света), и не те, кого можно «европеизировать» за границей, превратив в безвольных кастратов! Как бы не так!.. Едва ли найдётся обладатель университетского диплома, писательского пера или политического кнута, способный похвастаться таким же здравомыслием и такой же удивительной ясностью ума, какими наделён сербский крестьянин – творец собственного Государства, в тени которого прозябают сегодня Триест и Салоники… зачинатель сербской культуры, вдохновитель и строитель многих других культур… создатель сербского – самого что ни на есть мужественного – языка с самой совершенной письменностью на свете, внедрённой стараниями выдающегося крестьянина и пастуха Вука Караджича29, который научился читать и писать на дороге, у проходивших мимо путников… Именно крестьянин подарил нам бесценную сокровищницу поэзии и сербских народных сказок, в которых национальная этика и сербский поэтический гений состязаются в величии с нашей историей30. Мало того!.. Если европейская и любая другая аристократия представляет собой лишь ничтожнейшее меньшинство, эксплуатирующее народные массы, то сербское крестьянство – это единственная коренная, общечеловеческая аристократия, причём не только на Балканах, но и во всей Европе. И чем ближе сербская добродетель к абсолюту, тем больше клеветы обрушивается на сербов из-за границы.
…Так и запомните: полтора миллиона сербов пали, сгинули в тюрьме, у расстрельной стены и на поле брани31, преграждая дорогу европейской чуме в годы великой войны ради того, чтобы наша варварская держава – величайшая Сербия, от Салоников до Триеста32 – свободно расправила крылья. Однако теперь, после гибели целого человечества, после сербской победы, о которой не подозревают даже самые могущественные народы на земле, наши могилы заплёваны, клятвы нарушены, флаги спущены, наши идеалы и дело преданы, имя Сербии, под которым вершились чудеса, вычеркнуто, и у некоторых ещё хватает наглости нас спрашивать: почём ваша сербская кровь? За сколько её продадите?.. Славное имя нашей родины стёрли с карты мира! Сбылись мечты всех наших врагов, нет больше такого слова – «Сербия»! Сербию продали с потрохами, но она остаётся в наших сердцах и умах, пока жив хоть один серб, достойный носить это имя, которое увековечили наши погибшие – самые доблестные герои на ратном поле и на всей земле. Победу Сербии подарили мёртвые, а предали её живые. Невозможно без слёз видеть, как сербского гения держат на цепи, почти нигде не давая ему развернуться. Наши друзья сильнее нас, и они всадили нам нож в спину. Они думали, что поступили очень мудро, в первую очередь уважив проигравших, политических ростовщиков, изменников и отступников, которые требовали уничтожить Сербию и рыли могилы для всего сербского народа. Стыдно признаться, но ведь и в наших рядах нашлись трусы, заговорщики и предатели, готовые променять полтора миллиона сербских могил на сейфы в международных банках, империалистические железяки и выдумки сербофобов…
Набрав в лёгкие как можно больше воздуха, Варварогений взбежал на пригорок прямо напротив памятника Неизвестному Герою. Придя в восторг от протестного выступления авальского крестьянина, он с трепетом оглядел разгорячённую, плотную толпу мужчин и женщин и заговорил, выражая солидарность со словами и действиями своего ученика.
– Прежде всего да здравствует авальский крестьянин! Да, с подачи коммерческой цивилизации хлеб теперь не хлеб, а валюта. Добродетель, ум и честь стали нынче синонимами нелепости. Всё решает богатство. Бесплатного хлеба больше нет, да и хлеб уже не тот! Что бы вы ни ели и ни читали, всё сплошь товары и предметы спекуляции. А жизнь цивилизованного человека?.. Она превратилась в исполинскую тюрьму, которую слепо боготворят академики, интеллектуалы, журналисты и политики! Заметьте, всё без исключения проходит через руки ростовщиков, маклеров, шантажистов и лицемеров, которые развалили Европу, разорили её, сделав из неё гигантский рынок, где торгуют человеческим достоинством. В пример вам ставят одно ворьё. Так защитим же Балканы! Это только наша ответственность, и только мы можем омолодить Европу. Преградим путь микробам! Бросим всю нашу мужскую силу на защиту балканских земель, и пусть наш духовный героизм послужит щитом для варварского гения. Уж поверьте мне, именно на Балканах должен родиться новый мир, новый европейский строй. И речь вовсе не об общественном строе – эта дрянь своё отжила! Сегодня так называемый общественный строй – всего лишь сборище скотов и дикарей, примкнувших к биржевым спекулянтам, политическим партиям и банковским управляющим. Я же говорю о
Поэтический сборник Л. Мицича «Антиевропа» (Белград, 1926)
…В конце концов, будь что будет!.. Только не жалуйтесь потом, что вас не предупреждали. Машинная цивилизация или механизация, какой бы она ни была, никому ещё не принесла счастья. Она сеет горе, и в душе у человека разрастается пустыня. Берегите красоту ваших полей, чтобы и в душе у вас сохранилась красота! Деньги – это не жизнь. Народ живёт поэзией – неужели я не прав, скажите мне вы, сербы, поэты, слагающие собственную историю?.. Для вас, жителей Балкан, существует лишь одна цивилизация: цивилизация пшеничных полей, цветов, песен и доблестных рыцарских сражений – цивилизация храбрых сердец, а вовсе не банков и заводских площадок. И пусть деньги дают всходы на бранном поле, но ведь там же гибнут цветы и колосья. А потому заклинаю вас: не сдавайтесь, как не сдались вы в годы великой войны, выдержав нашествие цивилизованных тварей. Если вы не устоите, то всё, что сейчас принадлежит вам по полному и суверенному праву, у вас отнимут и раздадут акционерным обществам и международным корпорациям. Не слушайте ярмарочных шутов, немедленно откажитесь от рабского будущего, которое вам сулят академики и политики, эти ростовщики античеловеческого прогресса!.. Среди вас же почти не осталось тех, кто добровольно вступит в эту шайку торговцев народами, разве не правда? Увы! Но такие люди всё ещё встречаются… Так что подумайте хорошенько, прежде чем бросаться в мутную воду, прежде чем согласиться на современное рабство – рабов-то из вас и пытаются сделать, якобы приобщая к цивилизации тех, у кого человеческой культуры куда больше, чем у мнимых цивилизаторов помойки…
…Я говорю вам всё это здесь, стоя на вершине вулкана, на вулканической почве Авалы, потому что знаю: никому не удастся купить вас, сербских крестьян, балканских аристократов, европейских варваров. Европа ещё должна сказать вам спасибо за то, что вы столетиями стояли на страже, защищая её от турецкого нашествия. Да, она должна быть вам благодарна за безопасность и покой, а кроме того и за все её многочисленные возрождения. Но и без её благодарности вам, сербам, есть чем гордиться, ибо в Европе, пожалуй, нет имени древнее и блистательнее, чем ваше. Не оно ли переводится с санскрита как «владыка»?..34
…Будьте верны себе: оставайтесь сербами и варварами, самым культурным, благородным и человечным народом в Европе! Оставайтесь людьми, проявляющими человечность на деле, а не на словах, приготовьтесь к величайшей битве этого века – к балканизации Европы! Ведь балканизация Европы – это самая настоящая децивилизация Европы. Мы все вместе должны потребовать от тех, кто стоит у вла…
Но закончить речь Варварогению не удалось. В это мгновение в него выстрелили из пистолета.
А меж тем Сербица лишилась чувств. В тот миг, когда прозвучал выстрел, она запрокинулась навзничь, очутившись в объятиях Варварогения. Это-то и спасло ему жизнь.
Но без жертв всё же не обошлось.
Смерть прибрала соловья, который, на свою беду, сидел в сосновых ветвях прямо позади Варварогения. А бездыханное птичье тельце, всё в окровавленных перьях, упало прямо на грудь к Сербице. Собственно, от этого трагического и смертельного падения она и пришла в себя.
Увидев большое пятно крови у себя на груди, Сербица вскрикнула:
– Кровь!.. Любимый мой, вы ранены…
– Ранен я уже давно, да только кровь у меня не течёт.
Мысль о том, чтобы признаться Варварогению в любви, была в тот момент для Сербицы и величайшим соблазном, и страшнейшей пыткой. Однако ни ему, ни кому-либо ещё она об этом сказать не могла, и никогда ещё действительность не представлялась ей такой жестокой. Да, чуть раньше у неё вырвались слова любви, но произнесены они были скорее от потрясения, от страха при виде крови, которую она приняла за кровь Варварогения. В них обнаружилась скорее её слабость, чем полностью осознанная сила чувства.
– И потом, – рассуждала она, – чтобы любить такого уникума без оглядки на предательство, разве не нужно прежде всего быть ему ровней!? А мне, увы, так до него далеко!..
– Бедный соловей! – сказала она Варварогению. – Как красиво он пел, пока вы говорили.
– За что и поплатился жизнью, – с грустью отозвался Варварогений. – Но он сослужил мне верную службу. Такая смерть и впрямь несравнимо печальнее человеческой. Соловей же никому не желал зла…
Склонившись над пташкой, он произнёс:
– Бедный мой соловушка! Не надо было так низко садиться и петь недобрым людям, тем более подле меня. Но коли уж мы с Сербицей остались здесь одни – все остальные разбежались при звуке выстрела, – мы похороним тебя как подобает, с честью помянув твою благородную жертву… Для меня ты пел, доблестный соловей, ради меня ты и погиб…
Слова эти тронули Сербицу до слёз.
Но поскольку ещё утром она обращалась с Варварогением как с ребёнком, она захотела во что бы то ни стало исправить это упущение, казавшееся ей теперь ужасным и непростительным – особенно после того, как она услышала его рассуждения о децивилизации Европы, а затем увидела на своей груди кровь соловья, принявшего смерть вместо Варварогения.
Расстрел сербских пленных австро-венгерскими солдатами.
1914–1915
В считаные минуты молва о покушении на жизнь Варварогения облетела Авалу и разнеслась по всей округе, дойдя до самого Белграда. Какое же разочарование ждало Сербицу, когда она узнала, что все этому известию были только рады, и никто не принял его близко к сердцу.
– Так они поощряют не только преступников, но и само преступление! – подумала она.
А потому она решила следовать за Варварогением повсюду, чего бы это ни стоило, храня верность его идеям и не отступаясь от тайной своей любви, о которой он, быть может, даже не догадывался.
– Наверняка он рассердится, узнав, что его кто-то любит, – размышляла Сербица.
Отныне и до самого конца она будет ему защитой, прикрывая его, если нужно, собственным телом, и ни за что не оставит его одного, безоружного, как оставил его авальский крестьянин, сбежавший, кажется, при первом же посягательстве на его свободу. Ей хотелось и дальше слушать Варварогения, она мечтала, чтобы он и дальше жил, творил и рос на горе Авале, которую он прославил и в то же время поверг в ужас. Сербица надеялась превзойти авальского крестьянина делом, а не словом, спуститься за Варварогением к самым сокровенным источникам жизни, подняться ввысь – если есть ещё на земле высоты, где дует ветер человеческого счастья, – достичь таких вершин, куда можно взобраться только вместе с кем-то необыкновенным, кто и сам способен попасть туда лишь на собственных крыльях.
– Я хотела бы стать не учительницей, а вашей ученицей, продолжать ваше дело, быть храбрее, чем авальский крестьянин, – прошептала она, всё ещё как будто боясь довериться Варварогению.
Действительно ли она того хотела?.. Или же в ней заговорила жгучая ревность, особенно теперь, посреди той бури, которую вызвал сам факт его рождения?.. Какая волна ненависти охватила людей уже после одного его выступления на Авале: после речи о новом человеческом строе и балканизации Европы – речи, посеявшей смуту даже в столице, при самом королевском дворе!
– К тому же, – Сербице будто послышался голос Господина Лицемера, – где это видано, чтобы молодая девица, влюбившись, пошла в ученицы к небывалому монстру, рождённому на рассвете, достигшему зрелости, когда солнце стояло в зените, и уже к закату затмившему человечество?.. Где это видано, чтобы живой человек родился, вырос и стал мужчиной за один-единственный день?.. Всем нам, существам простым и совершенно непритязательным, подобной истории и судьбы не дано, однако Варварогению такой путь действительно предначертан. А значит, он и в самом деле явление уникальное, и с ним нам придётся считаться всю жизнь!
Тем временем Варварогений, не говоря Сербице ни слова, искал соловьиное гнездо, и, наконец найдя его, положил туда тельце безвинно убиенной птицы. А сверху на гнезде, превращённом в могилу, он закрепил горный цветок. И взяв Сербицу под руку, произнёс:
– Оборвалась одна песня, чтобы вместо неё зазвучала новая!
– Вы очень бледны, друг мой, у вас так колотится сердце… Давайте сядем здесь, на папоротник, – предложила Сербица.
– Нет, мне не надо! Я лучше останусь стоять.
– Почему?
– Потому что я даже родился стоя: вытянувшись прямо и ровно, как дуб.
– Как это?.. – не смогла сдержать удивления Сербица.
– Не пугайтесь так!
– Почему же вы не сказали, что на свете ещё водятся такие чудеса?
– Пока на этом свете есть я, всё здесь будет, но не обо всём будет рассказано.
– Надо же!.. Родился стоя, – усмехнулась она. – И откуда вы это знаете?
– Я родился уже всезнающим. И в момент рождения я наблюдал за собственным появлением на свет. Мало того! Я не упустил возможности хорошенько рассмотреть жизнь и весь мир вокруг. Видел я и то, как вы любезничали с авальским крестьянином.
А в это время в листве над гнездом-могилой соловья, которого убил заговорщик, посягнувший на жизнь Варварогения, примостилась кукушка и завела там уже свою «песню»:
Ку-ку… ку-ку… ку-ку…
– Соловей умер, да здравствуют кукушки!.. – пошутил Варварогений.
В четыре часа пополудни по извилистой авальской дороге на всех парах промчался большой автомобиль. В самом неожиданном месте машина резко затормозила и из неё вышел важного вида человек. Приняв подобострастные поклоны своего шофёра, он зашагал в сторону леса. Ещё из окна едущей машины он заприметил парочку, которая целовалась у родника, и теперь, будто нарочно стараясь помешать влюблённым, он направился прямиком к ним.
Размеренное, напевное журчание родника сливалось, точно звуки
– Не беспокойтесь, мне пить очень хочется! Придётся уж вас потревожить, вот только…
Сербица не знала, куда деваться от смущения. Щёки её зарделись, точно листочки красного бука, и левая рука непроизвольно прикрыла кровавое пятно, алеющее у неё на груди. А важного вида господин, почти изнемогающий под бременем собственного величия, был, наоборот, весьма приятно удивлён:
– Ну и ну!.. Какая дивная неожиданность!.. Я с вами, кажется, знаком, только я не знал, что у вас уже такой взрослый сын, – протянул он слащавым голосом.
Сербица промолчала, не ответив ни да, ни нет, однако владелец мощного «Форда» не унимался:
– Да будет вам, госпожа Юговина, кто же ваш благодетель и покровитель? Я или не я?
В эти минуты Варварогений едва себя сдерживал. Не в силах больше терпеть, он уже приготовился вставить пару едких замечаний, но, послушавшись Сербицу, притворился, будто впервые видит этого загадочного типа с кровососущим, как у пиявки, ртом:
– Почему же,
Премьер-министр Королевства СХС Антон Корошец. Белград. 1928
Человеку с таким непревзойдённым чувством собственного достоинства было нелегко скрыть изумление. Теперь настал его черёд делать вид, что он ничего не слышал и не понимал. И будто не зная ни о покушении на Варварогения, ни о его антиевропейском выступлении, ни о новом учении, которое тот распространил по Авале, сей господин задал ему заведомо пошлый и уже традиционный вопрос:
– А ты кем хочешь стать?..
– Стать? Я?.. Мне становиться без надобности. Куда интереснее, что станет с вами после выстрела в сына Неизвестного Сербского Героя! А? Что скажете, господин Двуличный?..
Любопытствующий субъект – а им оказался не кто иной, как министр внутренних дел36 и бывший исповедник австро-венгерской императрицы Циты – зашёлся натужным и каким-то демоническим смехом.
– Чем вы себя так насмешили?
– Это я-то? Вот наглец! Да я над
– Если вы метите в меня – а ваше вызывающее тыкание я в расчёт принимать не буду, – то всё мимо. Нив какой националистической или социалистической шайке я не состою. И вы, мой
– Да упаси тебя Господь от истины, дитя моё!.. Истину ведает только Всевышний, а нам, муравьишкам, до неё не добраться. И уж поверьте мне на слово, вам до этого божественного знания ещё дальше, чем нам, апостолам, посланникам народа. Жизнь у вас впереди, а истина пока ещё не за плечами. Но для начала научитесь бояться Бога…
– А что его бояться?.. Я никогда не буду бояться чего-то безличного, неуловимого, несуществующего. Кого нам на этом свете бояться, если мы никому не причинили зла? Вот что я скажу: лучше начать с зенитизма и зенитизмом же закончить! А это значит, начав с человеческой любви и душевной доблести, закончить душевной доблестью и человеческой любовью… И почему вы считаете, что жизнь у меня впереди? Для меня жизнь – это то, что внутри, а не то, что снаружи. Отрывать себя от себя – вот где прегрешение пострашнее вашего первородного греха… Позволить себя запугать ещё на заре жизни – более чем преступно! Так что ж?.. Почему нужно бояться Бога, а не человека, живущего рядом с нами? – твёрдо прибавил Варварогений. – Бог – всего лишь слово, – так говорил мой отец, Неизвестный Сербский Герой. Чтобы я да боялся слова? – Не дождётесь!.. И между прочим, позор тому, кто дурно об этом подумает! Да здравствуют зенитистские слова, покоряющие пространство!.. Ах, простите, вам же свобода не по душе, а тем, кто боится слов, – и подавно.
– Слова – разменная монета Бога…
– Если изволите… Потому-то они и приносят миру столько горя. Нов главном виноваты не они. Знаете ли, хоть я и не так долго расхаживал по авальскому моему царству, в котором народ, сам того не желая, вынужден ненавидеть меня, осыпать меня клеветой – и даже покушаться на мою жизнь! – я всё же успел заметить, что причина всех бед человеческих в глупости людей. Люди сами повинны в собственном закрепощении, сами ответственны за свою судьбу, ведь они же её и куют. И мало того, что они в ответе за все человеческие безумства, то есть за основное своё занятие, они ещё с особым усердием, по-рабски подчиняются лжи, выказывая такое рвение, какого нет у них ни к справедливости, ни к истине.
– Так им, дорогой мой, невыгодно. Истина и справедливость – тоже ведь привилегия Бога.
Сербице этот словесный поединок совсем не нравился. Казалось, ещё немного – и разразится настоящая буря.
Однако Варварогений успокоил её взглядом, смысл которого был понятен лишь ей одной, а затем продолжил:
– Всё это чушь, вы рассуждаете совершенно в духе Господина Лицемера. Вы только что заявили, что Государство чуть ли уже не даёт разрешение на фальшивомонетничество…
– Государство?.. Государство – это мы! Божьей милостью…
– Ах вот как! Вам бы всё только чего-нибудь позатейливее. А справедливость и истина уж наверное проще, чем попытка меня застрелить?..
Но последователь Господина Лицемера, министр внутренних дел, приехавший сюда инкогнито, не сдавался. Тогда его противник продолжил:
– Чтобы человек был доволен или, как принято выражаться, счастлив, хватит и пары самых простых истин. Признайте же, сердце разрывается, когда целые народы вынуждены устраивать кровавые революции, чтобы заполучить хоть горстку простых истин, чтобы обрести хоть толику человеческих прав и справедливости!..
– Тут и ответить нечего, разве что: храни вас Бог! И лучше уж молчите, дорогуша! Не стоит вам слишком долго поддаваться искушению того беса, который в вас вселился. И молитесь!.. Молитесь Богу, ибо вас подстерегает Дьявол… Когда ваша неистовая душа смирится, вас ждёт счастливая жизнь под защитой Всевышнего. Постарайтесь же заслужить его великодушие и терпение, поскольку терпение у небожителей отнюдь не безгранично.
Варварогений не совсем понял, чего добивался министр в рясе. Но тайну его личности никто раскрывать не стал:
– Всё у вас как-то туманно, – вступила в разговор Сербица. – Нос выводами о небожителях вы не торопитесь: мне тоже есть что сказать. По-моему, истина всегда у человека прямо перед глазами, а в словах её не слишком-то много. И терпение у настоящего небожителя должно быть безграничным. (При этом она указала на Варварогения.) Кстати, ваши слова о милости Божьей, которые мы только что слышали, скорее к месту в начальной школе. Что же касается Варварогения, то не забывайте, он родился уже взрослым человеком, и более того, он родился стоя. А потому я от его имени обвиняю вас в убийстве соловья – той птицы, что приняла смерть вместо Варварогения, попав под предназначенную ему смертоносную пулю.
В ответ на это слуга Божий, он же служитель Государства, только и смог, что воздеть руки к небу. Затем он достал из кармана золотой крест, зажал его в правой руке и, потрясая им перед Варварогением и Сербицей, надрывно закричал:
– Изыдите… сербский дьявол, зенитистский дух, коммунистский бес!
Обомлев от такой комедии, а скорее даже рассвирепев от лицемерия этого двуличного типа, Варварогений взял Сербицу за плечи и, как будто тоже грозя провокатору, выставил её вперёд:
– Я Сербицей изгоню тебя из моего царства! Ишь самозванец, узурпатор! Не совестно тебе смотреть ей в лицо, отмеченное благородной печатью страданий?.. Неужели чело её, чистое и светлое, точно небо над Авалой, не внушает тебе ни капли уважения?.. Не стыдно тебе за это шутовство, за маскарад, нелепее которого в наших краях ничего ещё не было?..
– Нисколечко!.. Нам, слугам Всевышнего, бывает стыдно лишь перед Богом, а за себя и за наши поступки, совершённые во славу Господа, стыдиться нам не пристало. Изводите нас только вы – раскольники и еретики. А перед Богом мне стыдно за те слова, что прозвучали сейчас из уст такого отступника и язычника… из уст двух предателей с чёрными душами. Впрочем, мне и перед людьми было бы стыдно, узнай я, что вы водитесь с моими земляками-словенцами, что вы уже давно порхаете на свободе. А больше всего мне стыдно за твой тёмный, варварский народ, который, вопреки милости Божьей, устроил себе выкидыш, выродив такого недоноска, как ты.
– Выкидыш?.. – вновь не выдержала Сербица. – Скажите, пожалуйста, милостивый слуга Всевышнего! А как ваши-то сыновья появляются на свет? Может, и они – выкидыши?
– Презренные людишки! Нет у нас других сыновей, кроме Божьих.
– Ну-ну… Это надо бы у словенских женщин спросить.
– Господи!.. За что ты нас так наказал, собрав нас в одном государстве, под одним небом?
– Под одним небом, да только не под одной звездой! Вы разницу-то видите?!. Я, Варварогений, родился здесь, на сербском Олимпе, на горе Авале…
– А вы что? – продолжила Сербица. – Что вы здесь делаете? Зачем явились вы сюда и нарушаете наш покой и порядок, зачем тревожите нашу любовь? В чём смысл вашего приезда?.. Никто вас не приглашал и не звал, впрочем, кажется, я поняла: вы опасаетесь за свою свободу и ещё больше за собственную жизнь. Видать, авальский крестьянин дышал вам в спину. Вот вы и прибежали к нам за помощью, бросив посреди дороги вашу распрекрасную машину, которую государство выдало вам совсем не для этого. Так что разница есть…
Страница из «Зенита» № 40 с изображением автора, повешенного за свою поэму «Аэроплан без мотора». 1924
– Да уж, – отозвался слуга Всевышнего, – разница есть…
– Разница в характере и воспитании! – заявил Варварогений. – Да, вашу личность уничтожили, и в отместку вы пришли разворовывать нашу. Вы подняли против меня народную волну, а теперь сами же её и боитесь – вот-вот вас раздавит! Вы поэтому здесь? Или вы решили убить меня собственноручно?.. Так поторопитесь! Не упускайте случая, прошу вас! А лучше прислушайтесь к моим словам! Мать моя с песней произвела меня на свет, теперь же меня защищает памятник Неизвестному Сербскому Герою. Полагаю, такая защита гораздо надёжнее той, что дарует вам Рим. Но и это ещё не всё!.. Не для того я родился, чтобы врать моему народу, грабить его, предавать и ослеплять – я здесь, чтобы он научился быть самим собой, во что бы то ни стало начал свободно мыслить, пристально рассматривать всё, что ему даётся, и недостатки свои понимать лучше, чем достоинства. Я должен показать ему, как пользоваться его собственной, доселе неведомой ему силой, как зажечь свет, который он, сам того не зная, вынашивает в себе, я должен оградить его от грубой лжи, пропитавшей низкопробную цивилизацию, силой зенитистской мысли защитить его от грязной клеветы врагов, за которыми он всегда признаёт превосходство, сорвать с него плотную повязку, которую ему веками надевали на глаза, заставляя его жить во тьме. Вот зачем я пришёл в этот мир, так ведь, Сербица-Красавица?..
– Благословенны слова твои, – любезно согласилась она. – Пусть зенитизм бережёт твою жизнь и душу!..
Министр несколько раз перекрестился.
– Прежде народ обращали в рабство силой оружия и Церкви: и то, и другое сверкало на солнце, точно два символа власти, вершимой Всевышним. Народ заворожённо подчинялся, ибо в мрачные времена мишура церемоний блестит гораздо ярче, невежественные и легковерные толпы захлёбываются от восторга! Вот гляжу я на вас, лощёного лицемера, стоящего у власти, слушаю ваши рассуждения – такие, будто мы живём в средневековье, – и, увы, вижу, что остались ещё народы, не понимающие, какие тёмные и пагубные силы ими правят! Тут уж впору кричать, а не молиться – кричать, пока не поздно. Звонить в колокола на всех церквях и кричать тому самому народу, для которого я, по вашим же словам, презренный выкидыш: «И-д-и-о-т-ы!»… Бить в набат, чтобы до всех народов донести мою весть: де цивилизуйтесь!
– Горе тебе! – воскликнул слуга Всевышнего. – Ты кончишь свои дни на эшафоте! Горе твоей душе, не будет ей больше покоя! И рая тебе не видать.
– Да ведь я уже оказался в раю, появившись на свет
– Говорю тебе, ты кончишь за решёткой.
– Договорились!.. А ты сыграешь в ящик –
– Мне вниз, – сказал министр тоном человека, которого окатили ледяной водой.
– А мне наверх. Туда же и всем, кто пойдёт со мной, – весело прибавил Варварогений.
– Как хорошо, что нам не по пути.
– Очень хорошо, ведь наверху ещё много свободных дорог. Даже так: одной дороги и для рабов, и для свободных людей не бывает, потому что последние всегда стремятся ввысь, вперёд к зениту. А рабы спускаются всё ниже и ниже, всё служат своему Господу, поют дифирамбы человеческому рабству.
Через несколько мгновений двуличный человек,
– Я не успокоюсь, пока не отомщу!.. Увы, Господь меня оставил! Пуля в цель не попала, но теперь…
Варварогений стремительно взбирался по козьим тропам к развалинам авальской крепости. Сербица, всё это время не находившая себе места, замешкалась позади. Ей больше хотелось вниз – конечно, не к слуге Всевышнего, а в Белград. Уже начинало вечереть. Праздничные, шумные компании спускались со склонов Авалы, словно потоки воды после грозы.
– Жаль, что вы не сразу узнали Господина Лицемера. Ишь, какой тип, хотел выдать себя за вашего благодетеля, сменив утреннюю одежду на новую и нацепив другую маску. У Господина Лицемера ведь множество костюмов и нарядов, подходящих для любого случая и рода занятий. Вы, кстати, знали, что он – хозяин мира?
– Нет!..
– Господин Лицемер – самый настоящий владыка мирской!
Сербицу тянуло к Варварогению как к мощному магниту, и, набравшись смелости, она стала молча
подниматься по проложенной им тропе. Решительно не понимая, какая такая колдовская сила на неё действует и толкает её вслед за ним, она чувствовала, что всё сильнее запутывается в сетях и волшебных лучах этого странного существа, с которым у неё так часто, вопреки всем её усилиям, не совпадали взгляды. Ещё вчера она ничего о нём не знала, но вот он родился на заре в
Запыхавшись и выбившись из сил, она взмолилась:
– Варвашик, подождите!.. Вы не могли бы взять меня к себе на плечи?
– Я бы с радостью, Сербица-Красавица!.. Да только чтобы вас так порадовать – порадовать вдвойне, – мне кое-чего не хватает: физической силы!
– Тогда нам придётся спуститься, я больше не могу.
– Для того чтобы заставить меня спуститься с Авалы, сойти с моего Олимпа, вам тоже кое-чего не хватает: душевной силы!
– Как знать!.. Женщинам проще заставить мужчин спуститься вниз, чем мужчинам – затащить женщин наверх. Впрочем, вам опасаться нечего! Я не рискну взвалить вас на спину и уж тем более на грудь.
Ученики и учителя школы в Неготине на джурджевданском уранаке.
6 мая 1930
– Жаль такой прекрасной груди!.. Залезайте!.. Поднимайтесь!.. Вы научитесь мыслить, а вместе с тем и жить, вы познаете жизнь во всей красе. Вот увидите, наверх идти куда веселее, чем вниз.
Вдруг раздался крик. В поисках опоры Сербица пыталась дотянуться до куста, но, не рассчитав расстояние, поскользнулась, сорвалась и кубарем пролетела несколько метров.
– С-е-р-б-и-ц-а!.. – заголосил Варварогений.
Пробираясь через заросли и исцарапав кожу, вместо того, чтобы пойти за всеми простым, исхоженным путём, она доказала Варварогению свою пламенную любовь.
– Вы поранились?.. – крикнул он, сбегая к ней и перепрыгивая через колючие кусты.
– Ничего страшного! Я привыкла к ранам… И потом, может, я это всё нарочно, чтобы остановить вашу погоню за смертью. Ведь любые мои раны – пустяки в сравнении с тем, что ждёт вас впереди.
Такая любовь Варварогения совершенно не устраивала. Он прекрасно понимал, что любовь Сербицы придаст ему больше сил, ещё больше решимости и задора, позволит ему полностью раскрыть свои возможности, но всё же чужую жертву он принимать не желал, и на любовь с условиями не соглашался.
– Всё или ничего! – с обидой в голосе произнёс Варварогений. – Вы хотите, чтобы я покинул мой Олимп. Так знайте же, заставить меня невозможно, пусть любовь и восхищение – всё равно что лёгкие для любого творца, но воздух – это кислород для тех, кто вливает духовную жизнь в народы и в человечество.
– Господи, неужели он никак не возьмёт в толк: чтобы мир тебя полюбил, нужно молчать! – подумала Сербица и, немного погодя, прибавила:
– Знаете что?.. Пока я катилась по земле, мне кое-что вспомнилось… Вам известно, что комиссия по делам Неизвестного Героя нашла при нём весьма длинное завещание?
– Тсс!.. Да, я тоже об этом слышал. И кстати, я как раз пытаюсь это завещание отыскать, но мне приходится преодолевать слишком много трудностей и препятствий. Вы же помните, как в меня стреляли?..
Сербица в замешательстве молчала.
В жизни Варварогения не осталось больше такой дороги – даже самой пустынной, – по которой он мог бы уйти прочь от мира, и теперь его повсюду настигали последователи и преследователи. Даже в непролазных зарослях!.. Вот и на этот раз, когда он шёл к памятнику Неизвестного Героя, его выследила целая шайка журналистов, которые уходили с Авалы и по дороге вытаптывали всё самое свежее и цветущее, что только попадалось им на глаза в райском уголке Варварогения. И хотя ни с кем из них он не был знаком, они под видом приятельского разговора устроили ему допрос. Он же, стараясь не обращать внимания на остроты этих ястребов в сорочьих перьях, продолжал расчищать путь для Сербицы.
– Какой же он вам приятель и товарищ, – вмешалась она, – если ни по возрасту, ни по профессии, ни по роду он вам не ровня? Профессии у Варварогения нет, но ему предстоит важная миссия. Он рождён, чтобы быть вашим наставником, а не объектом ваших клеветнических нападок.
В ответ на замечание Сербицы эта свора югославских юнцов, вконец одичавших после войны, разразилась презрительными насмешками. Один из них, сын генерала, променявшего свой чин на биржевые спекуляции, не выдержал такого, как ему казалось, откровенного пренебрежения к своей персоне и, преградив Варварогению дорогу, подал голос:
– Ты что ж, старик, и впрямь возомнил себя кем-то особенным?
– Ничего подобного! Я считаю, что я такой, как есть, ничуть не лучше и не хуже. И мне этого достаточно! А вот ты, вы все?.. Положа руку на сердце, вы о себе такое сказать можете? Вечно вы, как и ваши отцы, воображаете о себе больше, чем есть. Ну и?.. Извольте тогда хотя бы мириться с моим существованием в вашем мире, дайте каждому свободно идти по жизни. Уверяю вас – и передайте это вашим начальникам, – что мне никогда и в голову не придёт останавливать кого-нибудь на полпути или же оскорблять кого попало, даже самого безмозглого из вас.
– Ха!.. Ха!.. Ха!.. Вот уж кто латинское словцо к месту ввернуть не может, – съязвил ещё один, сын крупного торговца птицей.
– А ты даже на родном языке не к месту говоришь!
– Ух, мерзкая рожа… – прошипел третий.
– Твоя-то? Это точно, да хоть по-гречески скажи!
– Ну и варвар! – бросил четвёртый.
– И больше того: Варварогений!
– Придурок!.. – рявкнул пятый.
– Мне-то лучше видно, но я же никому ничего не говорю!
– Так он сумасшедший!.. – ухмыльнулся шестой.
– Да, сумасшедший и варвар, вот и получается моё имя: Варварогений!
Они продолжали его оскорблять, выводить из себя, запугивать, хотя он не давал к этому ни малейшего повода. И поскольку Варварогению уже не раз приходилось преодолевать себя, то и тут он будто бы не воспринимал всерьёз всё, что слышал в свой адрес. На все слова он отвечал улыбкой и даже виду не подавал, что ему больно. Сербицу восхищало ещё и это его необычайное достоинство, однако она не подозревала, какими ручьями у него внутри непроизвольно лились слёзы, как много невидимых шрамов навсегда останется у него на сердце. Человеческий яд – сильнейший из всех – навечно проник в его тело.
Варварогений не мог забыть нападок, сыпавшихся на него с самого раннего детства, и виной тому была любовь. Он родился, чтобы любить мир, однако тот же самый мир всеми средствами ему противился. Он появился на свет под звуки песни, однако вырос среди человеческой ненависти – в ту пору, когда все вокруг твердили о человеколюбии, а на деле оказывались человекофобами.
Погрузившись в молчаливую задумчивость, Варварогений сказал себе:
– Гнусны те страны и миры, что истязают своих творцов!
В молчании Варварогений присел на одну из опор для цепей, натянутых вокруг памятника Неизвестному Герою, и молчание это, к которому он сам же себя принуждал, было пронизано болью. Только что, когда он отбивался от провокаций югославских журналистов, ему пришлось выстоять под градом человеческих мерзостей. Но он принял их все с необычайной выдержкой.
– Как жаль, что столько искренних стремлений и усилий пропали даром! – вздохнула Сербица.
– Наверное… чтобы приучить одного зверя, надо было найти себе другого! – подумал Варварогений. Он не промолвил ни слова, но как будто согласился с ней, скользнув по ней чуть потускневшим, блуждающим взглядом. Приняв молчание Варварогения за какую-то досаду, за
Кэрри Хаузер. Возлюбленные. «Зенит». № 8. 1921
А ведь и правда, несколько часов назад в жизни Сербицы произошли серьёзные изменения. Так, сознание её окрасилось в новые цвета, а речь обрела иную форму. Она сама заметила эти перемены и теперь отчётливо понимала, что любит бездействующего, безмолвного Варварогения совсем не так, как Варварогения деятельного, порывистого и бойкого на язык. Ей пришлось признать, что рассыпать семена зенитизма, поднимать бури в умах и созидать новые миры в человеческих душах – вот истинное призвание Варварогения. Именно благодаря этим свершениям загоралось пламя огромной её любви и даже страсти, именно такой Варварогений – её гордость, мужчина и наставник, с которым она хотела быть рядом. Авала – ничто без Варварогения, и Сербица, наконец, осознала, что душевные бури, возможно, и есть самое спасительное и самое животворящее дыхание человечества.
В эти минуты Сербица переживала очень болезненный нравственный перелом, и вместе с тем она боялась за свою любовь, почувствовав, что новый свет, появившийся в её жизни, временами теряет яркость. Как и Авала, она будто овдовела, в одночасье лишившись чего-то важного, ещё недавно переполнявшего её до краёв. Была ли тому причиной духовная мощь её несостоявшегося любовника, или же её собственная любовная сила? Сербица точно не знала. Однако она понимала, что красота её утратила прежний блеск.
А потому Варварогений не слишком удивился, когда Сербица вдруг воскликнула:
– Скажи же что-нибудь, крикни, подай голос! Твоё молчание меня убивает, оно убивает мою любовь! Говори что угодно, только не молчи. Поговори со мной!.. Мне больше ничего для счастья не нужно.
– Пока меня оскорбляют и обворовывают, мне нечего сказать. Только не думай, что страдать приходится тебе одной. Меня ведь тоже убивают. Но, по правде говоря, это не так уж и плохо: чтобы жить собственной жизнью, нужна истинная отвага! А сейчас лучше уж сажать жёлуди, чем что-либо говорить. Давай не будем нарушать тишину, пока не стемнеет. Ночь зажжёт на небе мириады безымянных звёзд, которых не видно при свете дня, когда восходит могучее и единственное в своём роде солнце. То же самое, Сербица-Красавица, происходит и с людьми во тьме нашего века: звёзды мерцают, пока не появится солнце!
– Страдает ли он?.. – с тревогой подумала она. – Да как мне судить? Появившись на свет, он не смог добиться признания своей гениальности в родной стране – ведь там он и открыл зенитизм – и, по всей видимости, уже не сможет, разве только на смертном одре. А значит, не исключено, что эта мысль приносит ему страдания… И разделить собственные нравственные ценности, свой духовный путь с народом, над которым властвует вражий дух, он тоже не сумел, а стало быть, разочаровался и, возможно, на самом деле очень страдает. Тем более что наш народ хочет за один день приобщиться к цивилизации, однако никому, кроме быдла, просвещать себя не позволяет… Те, кому дано право слова, убедили сербский народ, что для такой чепухи сейчас не время, что им некогда и незачем читать книги… Тогда почему с лица Варварогения не сходит улыбка?.. Что ж, может быть, он страдает совсем не так, как остальные. Но почему же он никогда не признаётся в том, что несчастен?.. Видимо, его нельзя ставить в один ряд с нами, и умом нам его не постичь… Он мне не раз говорил, что цивилизованные – ив большинстве своём несведущие – люди, как правило, не способны добраться до сути: они с трудом воспринимают те идеи и вещи, которых нет в классических книгах, школьных учебниках или на пороге их дома. И лишь с истинно цивилизованными людьми можно, как он мне объяснял, откровенно обсуждать децивилизацию. В итоге на Балканах все, кто честит его варваром, воображают себя европейцами. А другие, зовущие его безумцем, важно восседают в гриве европейской цивилизации так, словно у них круглый год карнавал. До чего же печально! Ведь каждый из них уверен, что никто на свете не умеет мочиться на стену так, как они!
Не говоря ни слова, Варварогений и Сербица с улыбкой смотрели на цветы и венки, возложенные в честь
– Когда же меня примут за меня самого? – мысленно возмутился Варварогений. – Лет через сто после моей смерти, не раньше!
Пытаясь навязаться и понравиться Сербице, офицер королевской гвардии начал наступательный манёвр с вопроса, адресованного Варварогению. Видимо, вопрос этот казался ему самым что ни на есть оригинальным:
– Кем ты хочешь стать?
И, не дожидаясь ответа:
– Небось, офицером?
– Ну когда же, наконец, меня примут за меня самого?! – вновь подумал Варварогений и ничего не ответил.
– Он что, немой?.. Глухой?.. Эх ты!.. Жаль только зрячий, а то был бы ваш братец ещё и слепым! – продолжил беседу офицер.
– Не ваше дело, – отрезала Сербица. – Вообще-то он основоположник зенитизма и
– Браво!.. – зааплодировал Варварогений.
– От всей души поздравляю вас! – произнёс офицер, поклонившись, словно шарнирная кукла. – Что ж, ваш брат – философ, а следовательно, офицером ему не стать.
Сербица сделала вид, будто хочет сорвать несколько цветов, а сама тем временем шепнула на ухо Варварогению пару слов, умоляя его прервать молчание. И к счастью, её просьба возымела действие.
– Все ваши доводы, – начал Варварогений, – сущий вздор. И честно говоря, меня уже ничего не удивляет! Пока мой отец сражался за великую Сербию, пока он десять лет кряду захлёбывался в грязи освободительных ° 37
воин, вы сидели в лагере противника, которого величают Австрией38. Да и вообще, Александр Сербский – тот, кого воспитывал Аристотель, – был в первую очередь философом39. И это нисколько не помешало ему стать виднейшим полководцем своего времени: Наполеона его слава мучила, пожалуй, даже сильнее, чем поражение в России или в битве при Ватерлоо, что уж и говорить о трусливом дружке Вольтера Фридрихе II40. Или взять, к примеру, Георгия Петровича по прозвищу Карагеоргий41 – вот величайший, гениальный сербский варвар!..
– Гм!.. Не забывайте,
– Карагеоргия?..
– Именно!.. Но не беспокойтесь! Ничего нового я от вас не узнал. Только вот…
– А почему тогда вы всё ещё в королевской гвардии Карагеоргиевичей?
– Практически!.. Но я уж точно не смешиваю ваши чувства с чувствами вашего брата, депутата
Члены делегации Королевства СХС А. Трумбич, Н. Пашич, М. Веснич и И. Жоглер на Мирной конференции в Париже. 1919
Повисло тягостное молчание.
– Вы совершенно напрасно вините во всём нас, хорватов, – не выдержал офицер королевской гвардии.
– А как иначе? Ведь уже в офицерских училищах вам позволялось плевать на кириллицу и отказываться от присяги перед сербским флагом. Сколько бесстрашия в этой вашей благодарности! И в довершение ко всему вы ещё получаете награды – нет, это просто великолепно!
– Таково право самых цивилизованных людей…
– Вернее, право быдла. Или даже ненависть, провокация и шантаж…
– Конечно, презрение и ненависть мы разжигаем в равной мере, но…
– Подумаешь!.. Какое мне дело до ненависти нищих духом и до презрения выскочек? Но один вопрос всё же никак не выходит у меня из головы: неужели вот за это отдали жизнь миллион с лишним сербов, сложив свои кости в стольких битвах?
– И что с того? Жертва сербов теперь не в счёт. И слава Богу!
– Допустим! Как же тогда так получилось, что, несмотря на это «слава Богу», вам всё не дают покоя сербы с Карагеоргием, причём заграничным вашим дружкам они досаждают даже больше, чем вам самим? У вас, похоже, от них мигрени приключаются и голова кругом идёт, как у анемичных дамочек во время месячных. Бедная Сербия! Даже права нести это славное имя ей уже ни враги, ни друзья не дают. Она вас всех одевает, даёт вам кров и пищу, отказывая в куске хлеба тем, кто спас её от нашествия цивилизованных дикарей, кто очистил её от австрийских клопов и центрально-европейских миссионеров, кто создал из неё историческую державу – а у вас для неё не нашлось ничего, кроме интриг, ненависти, презрения и клеветы! Ах, какие странные нравы и воспитание!
– У вас точно красная пелена перед глазами, господине! Следите за языком и поберегите вашу свободу!
– Вы совершенно правы. У меня перед глазами и впрямь красно… от вашей губной помады. И всё как будто в тумане… от пудры у вас на щеках. За это ведь заплачено сербской кровью, пропитавшей Балканы, – те самые Балканы, от которых вы отворачиваетесь, боготворя другие европейские земли. А меж тем вам пора бы уже разглядеть истинное лицо Европы – убогой любовницы Господина Лицемера! Мы-то – те, у кого красно разве только в сердцах, – знаем, что благодаря сербскому гению балканские народы всё ещё живы. Однако на славе Сербии и на плодах сербской победы разбогатели все, кроме сербов! Если бы в 1914 году не было Гаврилы Принципа43, то не случилось бы ни русской революции, ни новых Балкан, ни французской победы, ни выцарапанного у Европы сербского национального союза и народной свободы, пусть даже некоторые сербские меньшинства и отданы на откуп Италии, Австрии, Румынии…
– Да бросьте вы!.. Всем уже надоели ваши прибаутки. И где только вы их нарыли? Уж не у моей ли лошади в навозе? У нас, у хорватов,
Изображение хорватского культуртрегера. Рядом слова С. Радича: «Сербы – народ хороший, но только для того, чтобы умирать, а нам, хорватам, – создавать культуру». «Зенит». № 39. 1926
– Особенно с вашей клоунадой вокруг «тысячелетней культуры!», хотя это даже не ваше изобретение, а бредни венгров44. Да уж, чтобы хоть что-нибудь доказать, одного пустого самомнения, слепой агрессии и невоспитанности вам не хватит. А вера в собственное превосходство над творцами – это и вовсе откровенная пошлость, так и знайте!
– Экий вы шовинист!
– Разумеется! Просто быть сербом уже значит быть шовинистом. Но о политике я не говорю, для меня ваша
– Ничего-то вы в послевоенной
Сербица покатывалась со смеху.
– …вы меня обижаете, – продолжил он, обращаясь теперь к Сербице. – Если бы Австро-Венгрия ещё существовала, то я бы уже сломал шпагу о голову вашего братца. Но к счастью, у нас и другие шпаги имеются: например, закон о защите Государства и запрет коммунистической пропаганды, которой вы занимаетесь тут с вашей балканизацией Европы, пытаясь устроить на Авале зенитистскую революцию.
– Что вы говорите?.. Это я-то коммунист?..
– Ещё хуже! Большевик на московском пайке45.
– Чёрт побери!.. – воскликнул Варварогений. – Вы, сербские отступники, прямо-таки рождены для того, чтобы искажать истину, иезуитство у вас в крови. А за коммунизм хватаются и фанатики, и прохвосты вроде вас: это удобный предлог, чтобы избавиться от тех, кто мыслит свободно, кто в нашей стране не хочет отрекаться от полутора миллионов сербских героев, погибших за великие идеалы, которым вы вечно чинили препоны, – вы, потомственные сербы, заделавшиеся иностранными агентами, вы, австрийские хорваты. Коммунизм!.. Вы отлично его приспособили и теперь с его помощью затыкаете нам рот, сживаете со свету тех, у кого расстреляли или повесили отцов, тех, кто ещё не потерял надежды исполнить их последнюю волю, забрать их флаги из музеев, золотом и кириллицей высечь их имена на домах, чтобы страна их окончательно, раз и навсегда вернула себе народное своё имя – Сербия!..
Офицер в бешенстве вскочил на лошадь и галопом помчался прочь с авальского плато.
Сербица не могла больше сдерживать слёзы. Ею овладела новая тревога, она опять испугалась за Варварогения. Только сейчас она поняла, почему у неё тоже – одним росчерком пера! – отняли её настоящую фамилию, и хотя она и не просила, заставили её взять постылое, чужое имя Юговина. До сих пор Сербица не осознавала, что у имён есть своя магия, и что некоторые из них наделены необычайной колдовской силой! Теперь она наконец уяснила себе, что одни имена действительно приносят своим обладателям горе, а другие, наоборот, творят чудеса.
И Сербица – как раз одно из таких имён. Это имя Варварогений любит даже больше, чем её саму. Оно окрыляет… а от ходульного имени Юговина ни холодно, ни жарко, в нём слышится тусклость и дряблость, нечто бесхарактерное и лишённое благородства. Юговина – точно ветер, от которого всюду, где бы он ни подул, становится невозможно дышать46.
И тогда на закате дня, чтобы утешить подругу, Варварогений принялся читать свою первую поэму о сербском Олимпе, которую он и посвятил Сербице. Эти строки он сочинил, стоя в тишине у памятника Неизвестному Герою, и звучали они так:
Поздней ночью Сербицу внезапно похитили. Кто её выкрал?.. Кто стоял за этой крамолой?.. Сложно сказать с уверенностью, и, скорее всего, мы этого никогда не узнаем. Однако личность зачинщика нам всем, кажется, уже известна.
Так Сербицу силой разлучили с Варварогением, а его самого тотчас же свергли с авальского престола.
Бедняжка Сербица!.. Неужто она никогда больше не увидится со своим Варвашиком, которого не только в одночасье объявили вне закона и вытравили из зенитистского царства, но и поставили перед страшнейшим выбором: тюрьма или ссылка.
– Куда податься мне на этом свете? – думал Варварогений, изнемогая под горькой ношей, которая в глубокой и немой ночи всё сильнее давила на плечи.
Варварогений совсем не знал, как быть. Он справлялся даже у звёзд, но чем могли помочь ему звёзды, если его собственная звезда оказалась несчастливой, сумрачной, едва ли не самой тусклой в целой вселенной.
В этот миг на небе завершила свой путь падающая звезда, и по сербской традиции он загадал желание: чтобы Сербица стала свободной!
Варварогений, изгнанный со своего Олимпа, с Авалы, бродил теперь один-одинёшенек, и только тень его, казавшаяся больше его самого, преданно следовала за ним. Вдруг в сердце у него зажглась надежда: быть может, на помощь ему придёт его мать, Фея Моргана, о которой он, как никогда, тревожился в эти минуты. Множество вопросов роилось у него в голове:
– Что с ней стало?.. Где теперь Фея Моргана, это бессмертное и, как говорят, самое прекрасное создание на земле?.. Жива ли она ещё или погибла?.. Знает она о моём авальском горе или нет?..
Не найдя ответа ни на один из вопросов, Варварогений пришёл в такое смятение, что почувствовал внутри сильнейшую взрывную волну, которая накатывала всё настойчивее, резче, становилась почти неотвязной. И несмотря на все потрясения, он захотел во что бы то ни стало встретиться с Феей Морганой, познакомиться с ней, увидеть её вблизи, прикоснуться к ней, спросить у неё совета о том, как вызволить Сербицу, а заодно и авальского крестьянина – его ученика, которого бросили в тюрьму за зенитистские убеждения. Он захотел поведать ей свои тайны, рассказать о том, какое поражение потерпела в его царстве духовная сила – единственное, что ещё не потеряло для него значения, единственное, что служило ему оружием в борьбе с материалистическим обществом.
– В конце концов, почему она меня
Ещё Лафонтен говорил:
Несколько месяцев прошли в чудовищных муках, ибо Варварогений утопал в реальности, обладающей неведомой для него силой. От прежней его жизни не осталось ничего. Полгода он тщетно скитался по родной земле и по другим странам Центральной Европы в поисках матери, Феи Морганы, и ненаглядной Сербицы. И однажды, навидавшись самого беспросветного горя, загнанный, точно дикий зверь, Варварогений оказался на западном рубеже Югославии, из которой он убегал навсегда вслед за несбыточной мечтой. Он стоял у моста, соединявшего (или разделявшего!) новую Сербию и новую Италию49, и, впервые в жизни оплакивая судьбу, прижимал к груди завещание отца своего, Неизвестного Героя, которое он обнаружил в плитах памятника. О чём в этом завещании говорилось, не знал никто, да и для самого Варварогения эта тайна пока что оставалась неразгаданной.
– Для всего существуют законы, но, увы, они существуют не для всех! – с тоской подумал Варварогений.
И правда, ведь в этот миг он – тот, чью мысль осквернили, предали, обезобразили, чью свободу пытались отобрать, а жизнь загубить – обнаружил, что дорога проклятых, отверженных и ссыльных была самой красивой на свете. Перед ним открылся путь в изгнание, усеянный изумительными цветами, и после травли (этого бича душ человеческих!), которую ему приходилось терпеть с первых дней, здесь он увидел лишь путь к избавлению.
Он шёл из Белграда – города, тоже жившего в вековых мучениях, города, который в IV столетии до нашей эры основали кельты50, а затем достраивали их потомки сербы – и вот ясным декабрьским вечером он вышел к тому самому мосту между Сушаком и Фиуме. Затесавшись в будничную толпу, он лихо, можно сказать, одним махом промчался по мосту и перескочил с балканского континента в Европу. А поскольку он твёрдо решил не откликаться на призывы часовых, то и здесь, на этом мосту, он вновь поставил свою жизнь на кон.
– Наконец-то! – подумал он. – Мост между Балканами и Европой я сжёг!.. Когда-то этот мост был в Константинополе, а теперь, после войны, сербы перенесли его в Фиуме. Впрочем, сербы всего лишь идут по стопам своих кельтских предков. Я же, увидев мост, как бечева натянутый меж континентами, теперь никогда его не забуду. До чего же нелепа эта политика с экономикой: паспорта, закрытые границы, искусственные барьеры, отделяющие друг от друга соседние народы или разрезающие города пополам – без сербского тыла в Фиуме ведь не жизнь, а прозябание! Управлять экономикой так же глупо, как управлять разумом. А что такое экономика, если не разум материи?
Мост через р. Рьечина, отделяющий итальянский Фиуме от югославского Сушака. 1930-е
Первую ночь в Европе Варварогений провёл на берегу Адриатики, в гостинице «Европа». Ночь эта выдалась беспокойной, но было в ней своё очарование, даже великолепие, волшебство, какое случается лишь раз в жизни. Ему казалось, что все улицы Фиуме исполняют в его честь танец – точно так же, как по пути в Европу плясал под его ногами мост. И той же ночью на него нахлынуло иное чувство – он словно взмыл на широких крыльях над Авалой, оставив внизу всю человеческую действительность и пошлость, всю антизенитистскую грязь. Он упивался свободой и в то же время верил, что, спустившись с авальских облаков на новую, неизведанную землю, он исполнил чуть ли не самую заветную мечту, практически сотворил чудо – совершил бросок в другую жизнь! Он больше ни о чём не думал, и, позабыв мать и Сербицу, грезил о новой, лучшей жизни в такой реальности, какую не сравнить ни с авальскими, ни с материнскими тучами и озарениями. Казалось, всё остальное исчезло. Он с головой окунулся в омут страстных надежд на будущее, и нескончаемые муки любви и голода, которые он познал после своего изгнания с Авалы и после похищения Сербицы, теперь ему были не страшны.
17 декабря 1926 года фиумские сербы праздновали день рождения короля Александра51. Однако Варварогений потерял календарь и этой даты не помнил. Королевские торжества его нисколько не занимали, а в сердце не было места для обиды – для такой, в общем-то, человеческой злобы, какую испытывают гонимые к своим гонителям. Однако он не забыл, что именно полиция короля Александра толкнула его на путь отчаяния, что именно королевский меч так долго висел над его головой52. И вот по любопытному стечению обстоятельств он оказался здесь ровно в день рождения короля и, хмелея от собственной смелости, тоже праздновал рождение – рождение новой свободы, которую обрёл он на чужой земле, выказав отвагу, нравственную целостность и непреклонную волю.
Гранд-отель «Европа» в Фиуме. Почтовая карточка. Нач. XX в.
В девять утра он спустился из номера в гостинице «Европа» – в то же время словно бы сходя по ступеням своих грёз и воображая прекрасное будущее во Франции – и у выхода встретил какого-то незнакомого серба. Тот назвался врачом и пригласил его на обедню, которую служили в здешней сербской церкви в честь короля Александра.
– Мне очень жаль, сударь, но обедни – это сущие бредни!
– Что вы сказали? – удивился врач. – Вы не желаете исполнить долг верности государю, ваш патриотический долг?
– И речи об этом нет! Чтобы быть патриотом, нужна всё-таки родина. А у меня, увы…
– Я вас не понимаю…
– Вы такой не единственный и не первый. Меня всюду плохо понимают. И знаете, почему?.. Потому что я влюблён в доблесть и истину. Вот по этому-то моя страна
и выбросила меня на берег Адриатики, точно обломок корабля после крушения. Так-то!.. Временами мне, как и любому человеку, случалось проявлять духовные стремления, но в отместку за такие лечебные уколы меня в моей стране перестали воспринимать всерьёз. А когда я коснулся простейших истин, на беду свою разоблачив политическую ложь, мне задарма устроили целую рекламную кампанию в прессе и окрестили меня – в крупных заголовках – «психом на свободе»!53 Затем, когда я основал и возглавил новую философскую школу, школу зенитизма, меня привлекли к суду за мои стихи, подрывающие устои и оскорбляющие общественную нравственность54. Кроме того, когда я назвал мою страну Сербией, то есть настоящим её именем, меня обвинили в разжигании национальной розни и в преступлении против государственного единства. Когда же я решил распространить зенитизм – или, как я его называю, балканский и варварский сумматор – на все сферы жизни сербского народа, меня объявили агентом и берлинских, и московских коммунистов одновременно, обвинив меня в том, что я призывал граждан к совершению революции по русскому образцу, и даже не знаю, в чём ещё… Теперь-то вам ясно?
– Всё это кажется куда более естественным, чем муссолиниевский фашизм, и, ей-богу, яснее даже свет от лампочки не бывает. Только вот, прошу прощения, я никогда ещё не встречал столь просвещённого соотечественника…
– Я так и подозревал, – ответил Варварогений, польщённый похвалой.
– Но, несмотря на все ошибки, мы, сударь, всё равно в вечном долгу перед родиной.
– Возможно… Но прежде чем мы пойдём исполнять наш долг перед родиной, надо бы, чтобы и она свои долги отдала.
– Отпор кому?.. Держаться за что?.. Небось, отпор коммунизму и фашизму?.. Держаться вместе с кем?.. С доносчиками, с торговцами патриотизмом, с предателями сербиянства55, самой Сербии, со всеми теми, кто даже имя её продал, сбил её с исторического пути, затравив её достойнейших сынов, которые оказывали и продолжают оказывать им сопротивление…
Врач не пытался больше скрывать досаду и, прощаясь, с недовольным видом произнёс:
– В таком случае…
– Для случая, сударь, случай выдался скверный!..
Распростившись с доктором, Варварогений направился в кафе гостиницы «Европа». Там он провёл около получаса. Но едва он успел выпить кофе со сливками и раскрыть парижскую газету “Le Journal”, как за ним пришли агенты фашистской полиции и отвезли его в
Его возражения никто даже слушать не желал. И хотя личность его была доподлинно установлена, всё же к часу пополудни, после трёхчасового допроса и сытного обеда, Варварогений очутился в тюремной камере фиумского
– Я готов простить Александра, – размышлял Варварогений ещё накануне ареста, впервые глядя на Адриатическое море из окна своего гостиничного номера, – я прощаю ему те ошибки, из-за которых так настрадался я сам, но не те, которые он совершил в отношении сербского народа и его исторических прав. Он грешит в самодержавном ослеплении – этот роковой венец украшает все коронованные головы. Он ненавидит князей без корон и титулов – а ведь они и есть самые настоящие князья, великие писатели и свободные мыслители, истинные воплощения народа. Он попадает впросак, потому что воспитан в правилах, далёких от сербского гения, который образовывает и направляет всю нацию. Зачастую поступками своими он предаёт идеи Неизвестного Героя и даже, сам того не осознавая, становится его врагом. Его не заботит сербская культура – она на родине сейчас под запретом, точь-в-точь как при иностранных захватчиках. А поскольку король уж слишком часто оказывается тростинкой, трепещущей под ветрами и грозами тех страстей, которыми живут политики, бессовестные лакеи, выскочки и безнравственные демагоги, то его незнание относительных истин не так опасно, как невежество любого другого смертного. И всё же, несмотря ни на что, в сегодняшней Европе Александр – единственный король с народными, революционными корнями.
Его политические стремления – какое же это нагромождение ошибок! Ничего хорошего они и впрямь не предвещают. Враги сербства – то есть подлинной народной демократии, ведь именно она должна была установиться на тех новых землях, где ещё вчера царил феодализм и террор габсбургской монархии – наставляют его на ложный путь авторитарного режима. Добьются ли они своего?.. Вот почему в уста ему вкладывают идею об уничтожении крупных сербских политических партий: сегодня их между собой стравливают, а итогом станет неизбежное разложение общественной и государственной жизни в целом. Хотим мы того или нет, но сербские политические партии и есть народ. И вообще, нападать надо на горстку отступников и предателей сербской нации – в первую очередь на хорватов, этих хулиганов, устраивающих погром у своих же освободителей57, – и на других персонажей, потерявших совесть при австро-венграх или же при политических самозванцах, которые слетелись сюда со всех сторон. А вместо этого здесь отчаянно топчут сербство – так, словно расширенную территорию Сербии всё ещё оккупируют Центральные державы58. Мишенью нападок становится сам дух сербского народа, а его историческое движение и культурное развитие сдерживаются в угоду диверсантам, подрывающим Государство, злодеям, бросающим камни в машину нашей нации. Ведь они громче всех кричат и орудуют против династии Карагеоргиевичей (вот же чудо!), которая, дескать, пытается укрепиться на зыбучем – хорватском – песке… И никто не понимает, что регрессивное, негативное влияние на сербскую нацию оказывают именно хорваты, страдающие природным, органическим комплексом неполноценности!
Сербские политические партии – это всецело демократические структуры, которые зародились в огне многочисленных революций, на почве, пропитанной сербской кровью, а не в тайных канцеляриях Вены или Рима. И даже несмотря на цветущую коррупцию – на эту неизменную спутницу войны и власти, – самой нации они не приносят никакого вреда. О нет!.. Это лишь удобный предлог. И потом, умалить роль великого сербского народа, превратить его в какое-то жалкое племя, в ветвь несуществующей нации (сербский народ – не ветвь, а ствол, всё дерево целиком!), приравнять сербов к славянским народцам без прошлого и без истории, к католикам или мусульманам из бывшей Австро-Венгрии – это уже не просто чудовищная ошибка, а непростительное оскорбление.
Момент убийства короля Александра I. Марсель. 9 октября 1934
Такого не было даже в наполеоновской Иллирии!59 И хотя на картах значились области под названиями Хорватия, Далмация и Словения, сербы были повсюду, они там были всем. А, скажем, ни истеричный Загреб, ни земли за ним никогда к этой территории не относились. Так зачем же сегодня лепить хорватскую самобытность из сербского национального материала – точно так же, как когда-то делала Венеция, наполеоновская Иллирия или, буквально вчера, Австрия? По-моему, это откровенное безумие! Почему Шупликац, адъютант Мармона, герцога Рагузского60, не был попросту сербом?.. Он родился в Бании, в сербской Лике61, или даже, если угодно, в «Хорватии» – хотя это лишь австрийские враки, политические выдумки и пустословие антисербской клики! Он из того же теста, что и Карагеоргий. И почему тогда Загреб не входил в состав французской Иллирии при Наполеоне, а относился к Славонии62, которая исторически была всё той же Сербией, сербской землёй!?. Между прочим, Иллирия вообще существовала исключительно благодаря населявшим эти области сербам. Я прекрасно помню: когда меня свергли с Авалы и я скитался по стране, в Бании я видел фигурки галльских петухов, которыми многие местные жители по-прежнему украшают крыши домов в знак дружбы с Францией и в память о временах, подаривших сербам надежду на освобождение и на объединение со своими собратьями из карагеоргиевской Сербии63.
Разве это было бы возможно, если бы хоть когда-нибудь за последнюю тысячу лет на политической карте Европы появилось «королевство» или независимое – в политическом и юридическом смысле слова – государство под названием Хорватия?!.64 А стало быть, для политики, провозглашающей себя лишь средством отражения реальности, принимать всерьёз притязания людей с комплексом неполноценности, выдавать фантазии или исторические и прочие сказки за действительность – это откровенное ребячество, пустая трата бесценного времени в эпоху сильнейших нравственных и общественных потрясений, которые мы переживаем вместе со всем человечеством.
Сербское государство выросло из множества революций. Извечное желание каждого серба – вырваться из трёх хомутов: турецкого, венецианского и австро-венгерского. Я же, Варварогений, бунтарь с самого рождения, живущий точно такой же тягой к независимости, понимаю, что это чудо, и оно даже вызывает у меня восхищение. Однако это вовсе не значит, что я готов стать рабом и поборником любого унижения, тем более так называемой политики «югославизма», этого плевка в Сербскую Нацию. К тому же я не монархист и не коммунист, а зенитист. Но пока сербская монархия – это народный институт, учреждение для народа, антимонархистом я тоже не стану, хотя я по-прежнему остаюсь непреклонным противником любой тирании и любых проявлений насилия в отношении сербского народа. И разумеется, настроен я так отнюдь не потому, что хочу позлить моих гонителей, а потому, что твёрдо и искренне верю в верховенство свободного и независимого духа, духа варварского гения, духа зенитизма, повелителем которого я стал, сам себе пожаловав княжеский титул за духовные заслуги, – я, ревностный хранитель заветов Неизвестного Героя.
– Свобода!.. – вздыхал Варварогений, сидя в тюремной камере на многоярусных нарах, где ему досталась верхняя койка. До чего же всё-таки странная штука – свобода в Европе! Здесь я был свободен всего одну ночь, да и то во сне. Быть свободным – какой дивный сон!.. Быть свободным всем своим существом, каждую минуту – какая мечта!.. Быть свободным, оставаясь самим собой и не соглашаясь на уступки, – какой героический труд!
Свобода!..
А меж тем эти молодцы-европейцы без устали,
Свобода!..
Ха!.. Ха!.. Ха!.. Когда-то, в средневековом мраке, в тюрьме прозябала душа… То было время религиозных и церковных войн… Сегодня же войну ведут государственные религии… Сегодня под видом цивилизации выступает империализм, превращая в тюрьму жизнь и личную свободу народов. То, что они из своей собственной страны сделали темницу – дело их! Но зачем же за границей устраивать точно такую же политическую тюрьму, в какой сейчас вместе с бандитами сижу я, тюрьму, где представителей рода человеческого набилось как сельдей в бочке, а на стенах красуются портреты Д’Аннунцио65 и Муссолини?.. И почему такое дивное предприятие называется у них именно цивилизацией?!.
Габриэле Д’Аннунцио. 1924
– Я ведь к вам со всей душой, – произнёс Варварогений, глядя на те самые портреты и особенно пристально на потрёпанное лицо Д’Аннунцио. – А вы что же?.. Вы бросили меня за решётку! Неужели всё это делалось во славу цивилизации? Или всего лишь потому, что я перебрался сюда с другого берега Адриатики?.. А может, потому, что в жилах у меня, как и у итальянской королевы, течёт сербская кровь?.. Смотри-ка, тебе, кажется, неприятно? Считаешь, небось, что ты умнее меня? Да будет тебе!.. Что ты корчишь из себя гения, а? Эх, ты, устроитель салюта, который путают с поэзией! Коробейник, торгующий потешками на сценах уличных театров, буффонадой, которую принимают за драматическое искусство! Ну же!.. Ну же!.. Не строй из себя героя, ты слишком нелеп даже для того, чтобы им казаться. Настоящему герою ты даже в качестве мальчика на побегушках не сгодишься. А уж как ты
На следующий день юный стражник почему-то принёс Варварогению томик Маринетти.
– Несчастный футурист!.. – размышлял он с улыбкой на лице. – Меня изгнали из моей страны и арестовали в твоей, но тюремный читатель из меня такой же никудышный, как и защитник какой-нибудь иностранной идеологии. Так и ты, футурист, оказался среди надзирателей… человек, явивший столь наглядный пример нескончаемой молодости! Тут уж поневоле задумаешься, и мне действительно больно на это смотреть. Я считал тебя варваром, зенитистом в душе66, и вдруг ты здесь, прислуживаешь в фашистской тюрьме. Ах, до чего же странная действительность! Даже не действительность, а банальность!.. Сегодня я понимаю куда больше, чем понимал вчера, и охотно признаю свои ошибки. Разве имеет смысл себя винить, если приговор и так уже вынесен?!. К чёрту всю Европу! К чёрту все Балканы! К чёрту все континенты!.. Когда тебя никто не защищает и все только преследуют – это уже слишком даже для Варварогения. Но хорошо смеётся тот, кто смеётся последним! «Свободная» пресса в моей стране, писатели и политические партии, якобы отстаивающие гражданские свободы, – все они делают вид, будто меня не знают, будто не слышали ни о моих заслугах, ни о моей трагедии – особенно о моей трагедии. Их отвратительный заговор молчания предоставляет моим палачам и гонителям полную свободу для преступных действий, направленных против меня. А ещё говорят, мол, всю современную югославскую литературу заполонили адепты зенитизма, а пресловутой прессой заправляют деятели, чуть ли не поголовно вышедшие из зенитистской школы!.. Пока я боролся не на жизнь, а на смерть за культурный престиж страны, не понимающей собственного духа, все они вонзали мне ножи в спину, убивали мои труды, уничтожали моё имя во тьме, которую сами же здесь и устроили – со всей силы размахивая топорами, а топоров-то не счесть. Ох, трусливые разбойники!
И какой бес тебя, Маринетти, попутал? Зачем ты в фашистской Италии убеждаешь читателей, что зенитизм – по сути, тот же сербский футуризм?..67 Знаешь ли, старик, шутка не удалась! Неужто ты и впрямь считаешь, что как только на горизонте появляется самолюбие или тщеславие, то в европейском мире сразу побеждает невежество?
Свобода против варварства. Манифест футуристов «Синтез Мировой войны» в первом выпуске журнала “Il Montello”.
Милан. 20 сентября 1918
Человеческие страдания, как и истина, слишком сильны: надолго они во тьме не задержатся, и уж тем более их нельзя использовать в личных интересах. Вы вообще ещё оглядываетесь на человеческое достоинство? Ах, да… оно и впрямь на самом дне, если смотреть отсюда, из тюрьмы, где заключённые не видят ни проблеска солнца, ни лоскутка неба. От этого мне больнее, чем от собственных мучений, поскольку человеческое достоинство для меня – природный цветок всего моего существа, задыхающегося под тяжестью великого призвания. Страдания, причиняемые узникам по всей земле, – это плевок в человечество! Я тону в человеческом бесправии, бесчестии, на которое люди обрекают друг друга, мне всё сильнее хочется кричать, сопротивляться, и, чтобы сохранить собственное достоинство, я готов сегодня же вечером исчезнуть в волнах самого большого океана на свете – океана человеческого страдания.
Вокруг я слышу крики… тревогу людей во всём мире… я слышу, как кто-то ревёт, точно лев, чью шкуру опалили раскалённым добела железом. Что ты, Маринетти, на это скажешь в своих манифестах и стихах?.. Ничего!.. А в зенитистских манифестах и стихах такого через край, потому что зенитизм существует не ради потехи. Зенитизм – это мятежный вопль, он вырвался сразу после войны из самого сердца сербской нации, восставшей из пепла, но прежде получившей смертельные ранения в самой чудовищной схватке, которую когда-либо приходилось переживать человечеству и после которой оно до сих пор обливается кровью! Зенитизм – это всесторонняя революция духа, это не просто оружие против несправедливости и всех судилищ над людьми, а знамя для тех, кто хочет сохранить свободу и независимость в суждениях, мыслях и творениях. Но прежде всего зенитизм – это то, что вдохновляет на борьбу со всей ложью и лицемерием сегодняшней цивилизации.
Ну что, хватит тебе теперь смелости сравнивать всечеловеческий и варварский зенитизм с бесчеловечным и всемеханическим футуризмом?!. В конце концов, я говорю лишь о том, в чём убедился сам: я на собственной шкуре испытал, что значит свобода в Европе. И я узнал, что итальянский футуризм – это всего лишь очередной тюремный надзиратель. Какова ирония!..
Два дня спустя Варварогения перевели из одной тюремной камеры в другую, этажом выше. Там «товарищем» ему должен был стать уже не взломщик сейфов на трансатлантических судах, а крупье, «француз из Ниццы, поумнее первого» – так сказал юный надзиратель на чистом сербском, чем немало удивил нашего фиумского узника.
– Ничего удивительного, сударь. Я ведь родом из Словении. С тех пор, как к власти пришёл Муссолини, все мы в Италии либо сидим в тюрьме, либо тюрьму сторожим…
Однако поскольку во время прогулок в фиумской тюрьме арестантам запрещалось переговариваться, Варварогений по привычке притворился глухонемым и ничего на слова надзирателя не ответил. В итальянской “Carceri di Giustizia”[17] он научился говорить сам с собой и подолгу беседовал со стенами.
Когда дверь новой камеры открылась, перед Варварогением предстало неожиданное и совершенно отвратительное зрелище. Его будущий сокамерник сидел на некоем подобии мусорного ведра, невозмутимо занимаясь тем, чем все занимаются в одиночестве, и утруждать себя приветствием он явно не собирался. Сцена эта нанесла такой сильный и болезненный удар по целомудренным, тонким чувствам Варварогения, что он чуть было не лишился сознания. Судорожно пытаясь прийти в себя, он подбежал к двери, но та была уже заперта на ключ. И тут он не поверил своим глазам: ещё один портрет!..
С изображения на него смотрел Муссолини, восседающий на коне.
Б. Муссолини на параде в честь 10-летия фашистской революции. Рим. 28 октября 1932
– Скажите, пожалуйста!.. – изумился Варварогений. – И ты тоже тюремным надзирателем заделался…
Он попятился, не отрывая взгляда от Муссолини и продолжая с ним разговаривать, хотя вслух он так и не произнёс ни слова. В голове у него вновь начал разматываться клубок мыслей:
– Надо же, а я всегда представлял тебя кем-то более величественным, более благородным, родом из варваров, я думал, что ты – или кто-то из твоих родственников, неважно! – перебрался сюда с другого берега Адриатики. Скорее всего, это произошло во время одной из многочисленных войн, которые Австрия вела против Италии, отправляя в бой сербов из Военной Крайпы68, ведь так было дело?.. Тогда почему же ты злишься?.. Ну что ты, негоже стыдиться своих корней! Это всё равно что стыдиться самого себя. Да, среди сербов Мусулины не редкость. Эта фамилия дала название целой деревне на юге Сербии69. Только, сдаётся мне, не имело смысла уезжать из родного варварского края лишь для того, чтобы в этой якобы цивилизованной стране стать тюремным смотрителем. На мой взгляд, и правда не самое большое достижение, но в конце концов, хоть какая-то профессия.
Тем временем молодой паренёк приятной наружности, крупье из Ниццы, «собрат» Варварогения, разделивший с ним эту, теперь уже совершенно реалистичную, жизнь, пытался понять, что за мушки такие роятся в голове у новоприбывшего. Однако донести вопрос до Варварогения ему никак не удавалось – ведь они говорили на разных языках! – а понять жесты, с помощью которых пытался объясниться незадачливый проповедник децивилизации, он и подавно не мог. Поэтому он лишь кивал головой, обронив в адрес Варварогения слово “toque”[18], значения которого тот, к счастью, не знал. Иначе франко-сербской дружбе в фашистской тюрьме под итальянским небом пришёл бы конец.
Начало итальянского вторжения в Югославию через мост между Фиуме и Сушаком. И апреля 1941
– В случае войны, – продолжал Варварогений, поддерживая воображаемую беседу с Муссолини, – которую ты, кстати, пользуясь преступным попустительством Европы, собираешься развязать с моей страной70, тебе вновь надо будет отказаться от своих убеждений. Тем более что по части таких перемен ты у нас знатный мастер, достойный ученик римских отравителей и этого несчастного византийского дьякона Макиавелли. Ты флиртуешь с другим берегом Адриатики, но клянусь, военным путём тебе туда не попасть. Давай, попробуй, если ты мне не веришь! Тебя быстро угомонят далмацкие сербы, точь-в-точь как жители Шумадии остудили в своё время пыл австрийцев. Может, там ты станешь другим человеком – больше похожим на человека, чем на шута, может, даже найдёшь для себя пару новых идей, и от них тебе пользы будет больше, чем от социализма, коммунизма и русской революции. Эх, к этим трём сегодня все словно присосались – ив первую очередь как раз те, кто их громче всех хулит! За них цепляются скорее из снобизма, чем из искреннего желания жить по загадочным заповедям новой скотской религии. А Варварогений вам всё твердит: не нужно ненавидеть других, не нужно другим подражать, лучше всегда быть самим собой, зенитистом, даже если для этого придётся пережить гонения, лишиться свободы или же умереть, так и оставшись никому не известным. Лучше уж сохранить величие в тени – особенно во времена, когда на авансцене красуются плагиаторы и выскочки, аферисты и мошенники, звёзды кино и футбола, – чем выставлять себя напоказ, тягаясь с бесхарактерными пигмеями и пустыми куклами.
Ах, Муссолини! Со своим фашизмом ты безнаказанно тревожишь тяжёлого больного, нашу бедняжку Европу! Она только что родила одну из самых жутких войн, ей и так плохо. Поэтому, с зенитистской точки зрения, и фашизм, и его старший двойник коммунизм исключительно вредны для её здоровья. А пока за кулисами, во тьме разворачивается действо, ты всё позируешь на сцене перед фотографами, взобравшись на коня и демонстрируя, к восторгу наивной публики, свой волевой подбородок. Ты только и знаешь, что воспевать самого себя, играя то в Цезаря, то в Наполеона, – и всё это в подлинно анти-наполеоновскую эпоху. Ты теперь только и делаешь, что битком набиваешь итальянские тюрьмы, сгоняешь на Л парские острова и в другие концлагеря71 людей, которые тоже любят Италию, но не так, как ты. Ты любишь Италию в своём отражении, а они её любят саму по себе!.. В общем-то театральный репертуар у тебя довольно заурядный. Да и твои подстрекательские тирады, стравливающие людей, звучат донельзя избито.
На деле (как бы романский!) фашизм – всего лишь (как бы славянский!) большевизм под итальянским соусом. Слишком мало глубины и новизны, слишком много пустой болтовни! Стало быть, фашизм – это самая настоящая социально-политическая контрабанда, закатанная в старые бочки, которые остались от Августа и Цезаря. И я рад, что могу воскликнуть в этой «тюрьме правосудия»: да здравствует зенитизм, общегуманистическая идеология всех варваров, всех духократов, восстающих против политики! Да здравствует зенитизм, свобода духа и новая религия децивилизованной Европы!
Муссолини! То там, то здесь тебе будут подражать, ведь подражателем быть куда проще, чем творцом. Однако не забывай, что великому веку хватает великой революции, что каждый век способен породить лишь одну-единственную революцию. Прошлому веку досталась Французская революция, этому – русская. И за ней уже не угонишься. Вон, например, следом бежит Германия, несётся кавалькада призывов и изречений Гитлера… Германия ведь тоже усердствует, расчищая путь для фашизма или так называемого национал-социализма, а по сути – немецкого большевизма. Помнит ли ещё Адольф Гитлер мюнхенское кафе «Грюнес Шифф» и один из зенитистских манифестов, провозглашённый 12 июня 1922 года: «Второе нашествие варваров»?!.72
Этот монолог Варварогений мысленно произнёс с утра. А вечером, поспав и прошагав в общей сложности несколько километров по камере размером метр на два, он решил побеседовать со своим «собратом», французом из Ниццы, и заговорил с ним по-сербски, хотя тот не понимал ни единого слова:
– Ох уж вы, европейцы! Ничего-то оригинального вы не делаете, ничего подлинного! Только и знаете, что перетаскивать себе богатства и сырьё от варваров. Вся ваша жизнь и есть цивилизация, именно такой ценой вам достаются блага и удобства. Тысячу раз перекрасив варварские сокровища в романские или германские цвета, изменив до неузнаваемости их суть, вы продаёте их как собственные шедевры и навязываете их всем вокруг, прикрываясь добросовестностью и пользуясь невежеством или дивным простодушием человечества. Слишком часто вы вместо шёлка подсовываете им солому и совершаете преступления под видом цивилизаторских мер. И если экспорт такой цивилизации приносит мало золотых плодов, вы бросаетесь скупать человеческую совесть, и это уже ничем не отличается от торговли белыми рабами. А если и тогда доход вас не устраивает или если в один прекрасный день сырьё доставляют прямо к вам на порог, не требуя от вас ни участия, ни содействия, то вы устанавливаете таможенные кордоны и натягиваете колючую проволоку, окрестив всё вместе национальной экономикой, корпоративным государством, регулируемым рынком или чем там ещё!.. Но если вложенные средства не позволяют набить карманы, банковские сейфы и кассы акционерных обществ, то вы заводите ваши чудные машины, выкатываете пушки, пристреливаете винтовки, украшенные цветочными орнаментами, и идёте, как крестоносцы, завоёвывать чужие страны, порабощать свободные народы, нарушать договорённости и международную этику. И это, по-вашему, приобщение варваров к культуре!..
– Нет, он всё же определённо чокнутый, – пробормотал себе под нос француз из Ниццы.
Перед отбоем их разговор прервал надзиратель. Каждый вечер он заходил в камеру и проверял тюремное окно на предмет возможного побега, простукивая решётку железной палкой. От такой проверки решёток поднимался невообразимый шум, изо дня в день на полчаса с лишним наводнявший всю тюрьму. Он действовал на нервы и нагонял по вечерам такую тоску, что каждый раз в эти часы Варварогению хотелось выть – до того жутко звучала футуристическая музыка, которую исполняли на тюремных решетках73.
На следующий день Варварогений, всем своим существом жаждавший выхода на свободу, неотрывно смотрел на белый потолок камеры, как смотрят на экран в кино. Он будто заново пересматривал несколько эпизодов, произошедших с ним в Берлине, куда он, свергнутый с Авалы, попал в дни своих первых странствий по Европе74.
– Пожалуй, – размышлял Варварогений, прежде чем вернуться к самим воспоминаниям, – эта столица уступает разве только Вене по количеству пересудов о балканских клопах, по количеству кривотолков о целой части человечества, о носителях древней культуры, возникшей гораздо раньше, чем у так называемых
Он подумал о том, как много нового ему довелось там услышать: говорили, например, что ныне покойный король Сербии Никола I Петрович75, отец королевы Италии, был всего лишь сыном венского еврея по фамилии Майер. Или что империалиста-эрцгерцога убил в Сараево вовсе не Таврило Принцип, а некий тамошний писака, который скрывается теперь в Мексике под вымышленным именем, известным лишь в узких литературных кругах. Или же что зенитизм никакого отношения ни к его вдохновителю, ни к этой скотской Сербии не имеет, а основал его, дескать, очередной немецкий борзописец, живущий в Париже и…
– Стойте,
– По какому это праву?.. – возмутился наш герой.
– По праву, данному мне Имперской Республикой, дабы всюду соблюдался порядок, а варвары знали, как нужно ходить по столице Европы, – надменно произнёс берлинец.
– Что вы сказали?.. Я вас, сударь, не расслышал.
– Ох уж эти варвары с нечищеными ушами! – подумал берлинец и поинтересовался вслух: – Вы, случаем, не из Парижа будете?
– Не то чтобы прямо оттуда, но я польщён…
– Парижанин или балканец – нам без разницы.
– Что ж, я польщён вдвойне. И кстати, я подумал…
– Слушайте, вы здесь не для того, чтобы думать, этим пусть занимаются другие… Неужели вам всё ещё непонятно, что идти по тротуару в ту сторону, в которую направляетесь вы, запрещено?
– О-о-о! Какая прелесть!.. Да здравствует Республика!
– И песни распевать в общественных местах тоже не полагается, а то примут вас за варвара – раз, и попали! Конечно, у нас тут Республика, но имперские порядки никто не отменял. И потом, вам,
– Вечно одни и те же разговоры: везде, в любом уголке Европы, по любому поводу! – подумал Варварогений и произнёс: – Чёрт возьми! И это всё, что вы можете сказать, чтобы приобщить кого-то к цивилизации?.. Да уж, негусто. Я вот пришёл издалека, аж с горы Авалы, чтобы вас децивилизовать, чтобы проповедовать дух зенитизма и варварства. И кстати, как вы догадались, что я иностранец? Я что, не похож на коренного европейца?
– Ваше дело не спрашивать, а отвечать.
– Тогда децивилизуйтесь!
– Тогда поторопитесь!
– Это вы напрасно! Со мной такой тон не пройдёт!..
Но новоиспечённый цивилизатор – а на самом деле еврей, гордившийся тем, что живёт в Берлине, – больше не мог держать себя в руках. Разозлившись – главным образом из-за любезной улыбки, с которой Варварогений произносил каждое слово, – берлинец наконец показал ему какой-то значок, однако Варварогений решил, что это часы.
– Я у вас о времени не справлялся, да и услуги ваши мне не нужны, – сказал он.
– Посмотрите же, кто я такой, – не унимался полицейский. – Я имею полное право проверять ваш паспорт, где и когда мне вздумается, где бы я вас ни поймал.
Вокруг варвара и цивилизованного типа уже собиралась любопытная толпа, а эти двое только всё больше распалялись. Вдруг откуда ни возьмись перед ними возникла фигура в одеянии Христа – один из тех самых пророков, каких немало развелось в Германии во времена Ратенау76. Момент был выбран весьма удачно: казалось, Варварогений и полицейский вот-вот подерутся. Пророк подошёл к ним, протягивая Варварогению открытки со своим портретом, и принялся читать по бумажке, на которой было напечатано примерно следующее:
«О, варвары, идите к нам! Мы – избранный народ, единственный во всей Европе, на всей земле, во всей вселенной. Избрал нас Господь всемогущий, которому я покорно служу, и теперь в этом дольнем мире мы должны исполнить его заповедь, повести за собой народы, просветить их, спасти их от варварского мрака. Идите же к нам!.. И на каждом шагу просите Германию о защите, пока не слишком поздно, пока для европейской цивилизации ещё не всё потеряно, пока нам, немцам, не пришлось собирать новые крестовые походы и завоёвывать ваши страны, погрязшие в варварстве и изнемогающие без цивилизации…»
Однако немецкий страж порядка отпускать добычу не собирался. Внимательно рассматривая паспорт Варварогения, он корчил рожи и всем своим видом изображал то удивление, то удовольствие.
Берлинская улица Унтер-ден-Линден. Ок. 1932
– Ах, какой приятный сюрприз!.. Сербский варвар, метатель гранат… но позвольте-ка, Сербии больше не существует, мы отдали её Австрии и тамошним Кроботам77, чтоб они её привели в порядок и как следует цивилизовали. Ну-ну… эти ваши гранаты, эти ваши клопы…
Толпа вокруг засмеялась.
– Какие именно?.. – ловко парировал Варварогений. – Клопы, которых привезли с собой австрийцы? Или снаряды, нашпигованные клопами78, которые оставили у нас солдатики Вильгельма? Ведь осенью 1918 года они удирали в такой спешке, что и одеться-то толком не успели.
Толпа негодующе зашумела.
– Вот! Самый настоящий варвар! – обратился новоиспечённый цивилизатор к публике. – Теперь вы понимаете, что карательная экспедиция была для нас священным долгом, что наше триумфальное шествие несло цивилизацию всем варварам Европы. Да только Франция, это логово негров и варваров, все испортила…79
– Оставьте Францию в покое! – возмутился Варварогений. –
Разгорячённая толпа уже была готова на него наброситься. Но поскольку претензий к паспорту Варварогения у цивилизатора не нашлось, он повёл его через Унтер-ден-Линден, якобы взяв его под охрану. Охранять Варварогения он, конечно, не собирался, хотя нужное направление он ему всё-таки указал. На самом же деле заявления Варварогения показались ему слишком опасными для жителей Берлина – таких безупречно цивилизованных и вскормленных на лжи. А потому он поспешно вернулся на прежнее место и откровенно поделился мыслями с пророком:
– Вы своими глазами видели это варварское чудовище, этого прирождённого лжеца, этого сербского
Любовь моя!
Я стал зенитистским мучеником, но моей заслуги в том нет. Вся честь принадлежит моей родине. Так спасибо же ей, прекрасной Сербии!..
По правде говоря, я не знаю, с чего начать это письмо, я боюсь разбередить собственные раны, я не в силах описать все выпавшие на мою долю тяготы, которые я пытаюсь преодолеть, прежде всего оставаясь достойным самого себя. И вместе с тем мне страшно за твоё самолюбие – слишком часто оно страдало от трусости наших друзей. А враги наши, надо сказать, оказались куда более смелыми.
Мне и впрямь сложно тебе писать. Я боюсь растравить твоё сердце.
Ты только не тревожься: в этих письмах я расскажу тебе о тюрьме. Тюрьма – какая мелочь и какое бремя!
Семь дней и семь ночей провёл я в фиумской тюрьме, точно простой бродяга, у которого отобрали все пожитки. (К счастью, завещание Неизвестного Героя, надёжно спрятанное в термосе, осталось в гостинице!) У меня не было ни галстука, ни бумажника, на карандаша, ни ручки, ни одной вещицы – такой пустяковой на свободе и такой драгоценной в унизительном заточении, в фашистской тюрьме, где, как и при любом произволе, закон слеп к политическим преступлениям. Там не существует разницы между уголовником и образованным человеком, между корыстью и идеализмом. Все заключённые подчиняются единому порядку, все они равны перед тиранией.
Я бежал от тюремных стен отечества, а в итоге – какой парадокс! – стал узником в чужой стране. И главное – за что!.. За то, что превратил Авалу в сербский Олимп, за то, что в стихах оживил дух Неизвестного Героя, за то, что возглавил зенитистскую революцию (которую полиция, настропалённая верховными властями, охотно путает с коммунистической агитацией), и за то, что не захотел назваться хорватом в Фиуме и стать, на радость итальянцам, предателем новой Сербии.
Во всём этом нужно было бы уличать Фею Моргану, а не Варварогения!
Разворот из книги Л. Мицича «Смелее! К варварству» (Париж, 1928) с рисунком Б.В. Полянского «Танцующий поэт»
Когда же мои соотечественники поймут, наконец, что нет у меня никаких политических убеждений, кроме сербиянства!.. Мне претит партийная политика – особенно та, что расцвела после войны и ополчилась на сербство – его, как и меня самого, объявили вне закона и вытеснили из страны. Горемычная политика!.. Она слишком заурядна, чтобы завоевать моё исключительное внимание, и слишком недолговечна, чтобы тягаться с духом варварства и зенитизма. Неужели они так плохо меня знают? Неужели они думают, что если бы я и впрямь был коммунистом, то скрывал бы свои убеждения, поджимая хвост, как многие из них?.. А если бы вдруг ещё не существовало законов против коммунизма, то интересно, что бы они придумали, пытаясь задушить зенитизм? Какого Вельзевула они бы вывели пожирать огонь и пламя зенитизма?..
Никому ещё не удавалось уничтожить идею, бросив её создателя за решётку или отправив его в изгнание, – мысль эта стара, стара как истина, или, если угодно, как исторический шаблон. Ни афинские властители, ни римские тираны, ни французские короли, ни русские цари, ни сербские деспоты – никто не добился на этом поприще хоть сколько-нибудь впечатляющего успеха. Как же тогда «хорватские» фальсификаторы или «югославские» выскочки собираются изменить закон всемирного тяготения и уничтожить зенитизм, сотворённый для вечной жизни?.. Зенитистов истребить можно, но зенитизм останется навсегда!
Ах, был бы я мошенником, укравшим миллионы! Одно это послужило бы мне прекрасной рекомендацией для получения визы в любую страну мира, такой отважный демарш заставил бы кланяться многих европейских господ, насквозь продажных и опьянённых властью. Однако ж я очень быстро понял ещё кое-что: поэтов боится не только новая Сербия, но и, чёрт возьми, дантовская Италия!..
Да уж!., бояться вольных зенитистских стихов и речей, подвергнуться за них гонениям, запретам, позору – какая честь для меня и какое бесчестие для правителей моей страны, не правда ли?.. Вот и пришёл конец либеральной Европе, конец этого света. Стихи мои!.. Невзирая на всё их бунтарство, в них никогда не было призывов ни к казни королей, которых сегодня осталось так мало, ни к казни грабящих народ жуликов, которым нынче нет числа. Я даже какой-нибудь назойливой сороке зла не пожелаю!
Почему же тогда они жаждут расправы надо мной?..
Уже не помню, какой была последняя мысль, промелькнувшая вчера перед сном в моей голове. Но первая мысль – как только в четыре часа пополудни я оказался на свободе – была о тебе, и её я помню даже слишком отчётливо.
В тот миг я почувствовал жгучее желание быть рядом с тобой. Никогда не забуду эту безудержную тягу. Влечение к тебе нахлынуло потоком, заполнив всё моё существо, меня охватил пронзительный, почти душераздирающий восторг. Я шёл по улице, сгорая от неукротимого желания окунуться в горячие волны твоей любви, целовать и сжимать тебя в объятиях, расправить крылья страсти над твоим изумительным телом, и – представь себе!.. – чуть было не попал под машину. Я мечтал отпраздновать с тобой моё освобождение, стереть из памяти и утопить в любви все унижения, которым меня незаслуженно подвергли эти цивилизованные типы.
Ах, отпечатки пальцев!
Скажи, тебе хоть раз в жизни доводилось испытать такое чувство освобождения? Нет же, я прав? Нет! А жаль!.. Оно того стоит, это почти как чудо! Ведь очевидно, что те, кому неведомо опьянение человека, освобождённого из тюрьмы, никогда не познают истинную ценность свободы.
Митинг в губернаторском дворце в Фиуме после Кровавого Рождества. На балконе – Г. Д’Аннунцио. Кон. декабря 1920
В то же время, как только я вышел из тюрьмы, у меня возникло ещё одно ощущение. Оно знакомо каждому ребёнку и тем счастливчикам, к которым оно приходит во сне: чувство, как будто летишь на собственных крыльях!.. Оно было чересчур реальным и ещё более осязаемым потому, что я буквально «летел» от тюрьмы, расположенной в верхней части города, неподалёку от Дворца губернатора83, до гостиницы «Европа» (забавное, однако, совпадение!), которая стоит у самого моря. Кажется, будто весь путь я пролетел, не касаясь земли. И кстати, больше никаких воспоминаний об этих минутах у меня не осталось. Я ничего не знаю о том городском квартале, где Д’Аннунцио вершил судьбу Фиуме, я совсем не помню названий улиц, я совершенно не могу судить о расстояниях – тогда они для меня попросту не существовали. Не было такого предмета или дома, который бы привлёк моё внимание и сохранился в памяти. Лишь две звезды, никому, кроме меня, не видимые, влекли меня к себе, точно магниты: любовь и свобода!..
Я продолжаю письмо, но на этот раз я пишу тебе из ресторана «Ла читта ди Милано», который славится своими блинчиками и вином
Такой человек, как я, которого затравили сидящие у власти жалкие бездари, страшнейшие враги любой страны, никогда не забудет и не простит им этого злодеяния. И вообще, почему такая судьба досталась именно мне?.. Зачем они толкали меня к самому краю пропасти? Неужто они надеялись, что я сам туда прыгну?.. Так меня наказывают за то, что я рассказал моей стране правду
Конечно, духовное разобщение сербской нации уже произошло, оно даже закреплено в так называемой
Я всё ещё пишу тебе из Фиуме.
Я собираюсь в Париж, а мне предлагают Рим. От Рима я отказался, а в Париж мне ехать не советуют. За эти дни я разослал письма и телеграммы чуть ли не во все стороны света, я обращался с просьбой о содействии в Белград, в Женеву, в Лион, в Милан, в Париж, в Рим, но ни от кого ничего не добился. Ответ пришёл только из Рима, от славного малого Маринетти85, и ещё из Лиона, от одного поэта по имени Малеспин86. Барбюс от меня отвернулся, позабыв, что ещё в Белграде сам же расцеловал меня в знак «братства»87. И точно так же поступил Драгиша88.
Я обиваю пороги итальянских ведомств (где все говорят по-сербски!) и прошу разрешения уехать сейчас же туда, куда я хочу, но мне не дают документов. Однако как только я сделал вид, будто в Фиуме мне нравится, они начали торопить меня с отъездом. Тогда я запросил визу во Францию у французского консула на сербской территории, в Сушаке (разумеется, через посредника), но мне отказали под предлогом того, что я нахожусь в Италии. Я пришёл за тем же к французскому консулу в Фиуме, но именно в тот день его, как мне сказали, не было на месте. Ах, если бы ты только знала, из каких перипетий состоит жизнь изгнанника, если бы ты только могла себе представить, что это за клетка, по которой мечется загнанный лев!.. Ещё я виделся с госпожой С., женой одного университетского профессора из Загреба, сербского дипломата, буквально вчера служившего уругвайским консулом…89 Она искренне пообещала помочь, посодействовать мне, однако мой старый «друг» – с которым я завёл знакомство, ещё когда меня свергли с моего Олимпа и я вынужден был покинуть Авалу, – не захотел облегчить мне жизнь, хотя, по словам его супруги, охотно поддерживал хорватских сепаратистов. Ха! Нужно было и впрямь провести годы войны по ту сторону баррикад, выступать против союзников и терпеть поражение за поражением на поле битвы, чтобы выйти из этой схватки настоящим победителем!
И вот в каком положении я оказался: ни уехать я не могу, ни остаться! Уже целый месяц продолжается моя борьба за свободу и за беспрепятственный выезд из этого гигантского склада чёрных рубашек. Неудивительно, что мысль о депортации на Липарские острова навязчиво крутится в измученной моей голове, увы, почти полностью лишая меня силы воли. Она затмила все остальные размышления, словно чёрная-пречёрная туча, словно исполинский отпечаток пальца!
Наконец-то!..
Сербица-Красавица моя, с каким облегчением я еду в Париж! С каким покоем в душе!.. И пока путешествие не закончилось, я спешу выразить тебе безграничное восхищение и беззаветную благодарность.
Как видишь, я уже во Франции, и мне всё сложнее сдерживать полёт мыслей. Вот они, обнажённые, без устали рвутся к тебе, любовь моя, пламя всей моей жизни.
Нас разлучили силой – нас, созданных, чтобы любить друг друга, и эта разлука тянет меня ко дну, точно тяжёлый жёрнов. От того, что тебя нет рядом, я мучаюсь больше, чем от всего нынешнего макиавеллизма, от всего сегодняшнего лицемерия – от этих двух чудовищных язв, за которые человечеству должно быть стыдно. Я вешу всего лишь сорок восемь килограммов, и пожалуй, в таком виде я и впрямь похож на цивилизованного человека. Однако твоя любовь, живущая у меня внутри, даёт мне силы, и я способен выдержать всё на свете, я чувствую себя таким великаном, что слава недругов моих мне по колено. Твоя любовь и та ненависть, которую выплёскивает на меня родная страна, – вот два ярких светоча моего героизма, искра, пробуждающая во мне вдохновение, кровь моих будущих свершений. Если когда-нибудь, ступая против собственной воли по тропе изгнания, я упаду под ударами чужой и, возможно, более мощной судьбы – хотя мне в это совсем не верится! – тебе не придётся краснеть ни за мои стремления, ни за имя моё, которое я сам же сотворил и ещё вчера нёс перед собой как факел в сербских и балканских сумерках.
Давай же и впредь делать всё то же самое, всё, что в человеческих силах (а по-моему, мы всегда делали гораздо больше!), чтобы воскресить наш союз, павший жертвой людской подлости, чтобы вырастить – знаешь, что? – самый прекрасный цветок на свете: любовь! Давай загадаем желание, чтобы мы никогда себе не изменяли, не отступали от варварской веры и зенитистских идеалов. Ведь это самое лучшее, что есть в человеке: любовь, вера, созидание!
Человеческое достоинство – у всех нас, для кого это не пустой звук – в итоге лишь закалится. И только такой ценой. А потому не надо бояться горя и поклоняться счастью. Ни того, ни другого по отдельности не бывает, и порознь они ничего не стоят. Нам нужно во все времена крепко держать колдовскую нить, соединяющую счастье с горем, и следить за тем, чтобы она ненароком не порвалась. И главное – мы должны хранить огонь любви. Где любовь, там и всё остальное. Если любовь взрастили на благодатной почве, то всё, как по волшебству, сияет благодатью, и тогда даже самое страшное в жизни – всего лишь изнанка счастья. Когда бы каждый поступал точно так же, человеческая жизнь была бы цветущим садом, а не загоном для скота. Да…Чаще всего род людской отворачивается даже не от человека, а от любви! Сегодня цивилизованное человечество, точно дикий хищник, ощерилось на любовь и на личность.
С подачи вице-консула Франции я теперь без опаски еду в Париж, и пусть мне все твердили, что там меня ждёт темница. Наверное, так они хотели отнять у меня надежду, помешать мне добраться до спасительной гавани. Но всегда что-нибудь да забывается! Я вот тоже забыл рассказать тебе о самом унизительном эпизоде за всю мою итальянскую одиссею… Попробуй, угадай, о чём я!.. О том, как у меня снимали отпечатки пальцев!.. Ох, до чего же это мерзко!.. Страна, которая меня так унизила, больше никогда в моих глазах не будет достойна места среди просвещённых европейских государств. При одной только мысли, при одном воспоминании об этом случае всё моё существо восстаёт и бунтует.
Так и итальянские пейзажи, которые я мог бы полюбить и по которым блуждал мой взгляд – хотя и рассеянный, отсутствующий, беспокойный, – не вызывали у меня никаких чувств. Для меня все они сливались в одну огромную тюрьму, испещрённую моими отпечатками пальцев. В плену неутихающей тревоги душа моя, увы, утратила прежний огонь, а в глазах уже не осталось того словно бы дьявольского блеска! Сияние это почти не проникает наружу. Любое человеческое существо мне видится врагом, а потому весь мой свет остаётся внутри, в самой глубине. Порой мне даже кажется, что все огни вселенной схоронены там же, во мне, и как бы ярко ни светило холодное январское солнце, меня повсюду обступает лишь тень. Должно быть, где-то в мире произошло почти полное затмение, а меж тем в собственной моей вселенной солнце души освещает каждую мою частичку, каждый потайной уголок, нередко тёмный, но раскалённый от внутреннего жара. И в нём я сгораю!..
Гран-канал Триеста, слева сербская церковь Святой Троицы и Святого Спиридона. Ок. 1915
Я был в таком состоянии, что не обратил внимания на замечательную сербскую церковь в Триесте, а её, между прочим, едва ли увидишь на открытках и в итальянских альбомах. Сербскую Истрию я тоже толком не разглядел. И Венеция меня совершенно не интересовала, там мне всё чудилось, что из моря вдруг выйдут сербские каторжники, в былые времена защищавшие и строившие город. Ведь Венеция –
И потом, не вижу смысла от тебя скрывать… во мне как будто что-то надорвалось, безнадёжно повредилось. Мне часто кажется, будто я весь в крови. При этом рану я найти не могу, ран у меня слишком много, так много, что завтра их уже не получится сосчитать.
С приближением ночи у меня внутри снова и снова завывает буря. Конечно, она уже давно клокочет и во мне, и вокруг меня, но так свирепо она ещё никогда не ревела. Пурга застилает глаза, она налетает на меня и вот-вот разорвёт на части. И всё же кое-что я вижу!.. Я вижу твоё лицо – неясные, расплывчатые, смутные очертания… И скажу тебе, моя Сербица-Красавица, любовь моя, лица твоего в этой буре, в этом адском вихре почти не узнать!..
Р. S. Почему же, почему со дня нашего трагического расставания, за всё время после твоего таинственного исчезновения с Авалы я не получил от тебя ни одной весточки?
– Как децивилизовать мир, который на протяжении всего существования Европы одержимо отторгает своё природное начало? – размышлял Варварогений несколько месяцев спустя, когда уже был в Е1ариже. – Силы небесные! Ведь только чтобы вернуть миру естественность, придать ему человечность или поднять его до уровня просвещённых людей, понадобится даже не одна революция, а целое множество. Я же на дух не переношу эти так называемые социальные революции, которые затеваются исключительно ради того, чтобы получить лишнюю тарелку супа или две краюшки хлеба вместо одной.
Как мы знаем, на путь изгнания Варварогения заставили ступить продажные власти и нездоровая политическая обстановка в его родной стране. И вот наш великий революционер и авальский
Гостиница «Дю Седр» в Париже.
Рекламная почтовая карточка. 1910-е
Пять месяцев в Париже пролетели незаметно: он жил затворником в номере гостиницы «Дю Седр»[19], проводя время в мысленных спорах и жесточайших внутренних баталиях. Наконец, в один прекрасный майский день он понял, что больше не может оставаться наедине с собой, и тогда он решил нанести первый визит Господину Лицемеру – самой, как ему казалось, блистательной фигуре современности. Ждать встречи с ним долго не пришлось, и Варварогений сразу же завёл разговор:
– Здесь, в Париже я ищу того, кого не нашёл больше нигде.
– И что вам от него нужно?..
– Я ищу того, кто прочитал бы и издал одно завещание. В нём говорится о судьбе человечества, о будущем цивилизованной Европы. И это не Ветхий и не Новый Завет, а завет Неизвестного Сербского Героя.
– Гм!..
Лицо Господина Лицемера скривилось, демонстрируя глубочайшее презрение к собеседнику. Но Варварогений не терял надежды заинтересовать именитого господина и, радостно сияя, продолжал рассказывать о завещании, которое он, на свою беду, нёс миру, то берясь за перо, то надрывая голос.
– Это трактат о
– Увы, – вздохнул Господин Лицемер, – сейчас никто ничего не читает: ни в провинции, ни где-либо ещё, а уж в Париже-то и подавно. Что же до Европы и человечества – плевать нам на эту заразу. И кстати, человечество нынче – всего лишь товар на экспорт, вот уж, и правда, декадентская шуточка…
– Как это?..
– Имел я в виду это ваше «как», – огрызнулся Господин Лицемер. – Факт остаётся фактом, для нас тут всё просто, а на остальной мир мы оглядываемся лишь тогда, когда дело касается нашей личной выгоды. Знаете, почему в Париже почти никто не читает?.. Потому что все теперь только пишут. А поскольку французские писатели читают лишь собственные «завещания», с чего бы им, по-вашему, интересоваться всемирной галиматьёй? У нас, конечно, имеется отдельная каста профессиональных читателей, именуемых критиками, но те читают ещё меньше нашего и рассуждают лишь о книгах, нанизанных на верёвочку массовой рекламы.
Всё остальное пылится под ярлыком «нежелательное», вы же понимаете…
Ехидно улыбаясь, Господин Лицемер смерил Варварогения взглядом и продолжил:
– Лучше бы вы уж сидели дома, потому что без материального подспорья идеалистом быть бесполезно. Нет больше идеализма в нашем племени и в нашу пору, добродетель свой век отжила. И потом, вам, варварам, ни думать, ни писать не обязательно, мы сами за вас всё сделаем, уж расщедримся. А имя ваше и завещание, которое вы, дескать, несёте миру, никому на самом деле не нужно – нам, людям цивилизованным, уже само варварское имя режет слух.
– Вот как…
– Ну а почему, спрашивается, ваше имя должно для нас что-то значить, если и название вашей страны нам ни о чём не говорит. Она для нас тоже безымянная. Я смотрю, вас мои слова удивляют?..
– Меня уже ничего не удивляет, я лишь изображаю удивление и слушаю…
– Что ж, вам же лучше. А теперь я задам вам другой вопрос, поконкретнее: в вашей-то стране читать умеют?.. Я имею в виду, извлекать пользу из того, что мы пишем?.. Предупреждаю вас! У нас полно самых разных писателей, и подлецов среди них достаточно… Особенно много любителей литературных розыгрышей, которые потом сами же удивляются, что из их шуток за границей вырастают масштабные, исторически значимые движения. Есть и такие, кто пишет исключительно для зарубежья, подстраиваясь под особые поветрия, политические течения или скрытые ресурсы, имеющиеся у любой цивилизованной нации… Они пишут для Европы, Азии, Америки, Балкан – да для кого угодно! – для всех варварских стран, готовых – каждая по-своему – нажиться на торговле нашими идеями, без которых человечество погрязло бы в чудовищном варварстве…
– Вы, правда, так считаете?.. Мне-то истинный смысл благословенного слова незнаком, поэтому понятие «торговля идеями» нередко доводило меня до бешенства…
– Это как раз и доказывает, что вы находитесь на низшей ступени цивилизации! Вы, кстати, так до сих пор и не задумывались над тем, что же на самом деле представляет собой великая средиземноморская цивилизация – цивилизация западная, римская, романская, католическая?..
– Как-как? – теперь уже куражился Варварогений. – Говорите, цивилизация
– Ну что вы, не стоит извинений… В конце концов, вам, варварам, никогда не понять, что такое цивилизация. Как раз это ваше непонимание и приводит нас в ужас, именно из-за него мы воспринимаем варваров как постоянную угрозу. А вы лично лучше бы постарались быть помягче да полюбезнее, дали бы нам вас цивилизовать по-хорошему, без особой возни.
– Вы меня поражаете, сударь, – не выдержал Варварогений.
– Браво!.. Давно пора подчиниться и наконец-то…
– …позволить себя заморить – ой, простите! – засредиземноморить, – вставил он совершенно серьёзным тоном.
– Ха!., ха!., ха!.. – ухмыльнулся Господин Лицемер. – Ну нет же, чёрт побери! Вы хотели сказать «позволить себя цивилизовать»!
На этот раз Варварогений не упустил возможности приструнить собеседника и резко заметил:
– Попытки цивилизовать тех, кто культурнее вас, выглядят как дурная шутка. Для начала надо…
– Ого!..
– Для начала надо бы вас самих децивилизовать.
– Это вы, друг мой, лихо загнули. Вот вам мой совет: самое главное – правила приличия, за ними – скромность, а в довершение всего – чувство меры! В конце концов, как вас зовут?
– Никак меня не зовут, вы же сами сказали, да и какая разница? Для вас у меня нет имени, потому что вы глухи, а всюду, где хамы мнят себя цивилизованными людьми, меня зовут варваром. Дворянский титул, не иначе. Впрочем, вот моя визитная карточка.
И Варварогению, и Господину Лицемеру эти минуты были особенно неприятны. Последний даже не взглянул на визитную карточку, скомкал её в правой руке и напоследок смерил своего «друга» надменным, презрительным взглядом.
– Что ж, прекрасно… Как-нибудь свидимся, – произнёс Господин Лицемер. – Хотя постойте!.. Право же, сударь, я чем-то могу быть вам полезен?
– Ничем!.. У меня вылетело из головы всё, кроме правил приличия. Они-то и обязывают меня сердечно вас поблагодарить. А вместо слов прощания скажу вам: де-цивилизуйтесь!
Как истинный любитель пеших прогулок, Варварогений продолжал ходить по Парижу. Ходить и думать – эти два действия он считал неотъемлемой составляющей самой сущности человека и необходимым условием для его равновесия. Уже больше года он доказывал эту мысль на своём примере, искренне жалея тех людей, которые добираются от Парижской мечети до здания оперы на метро или каком-нибудь другом виде транспорта.
– К мёртвым судьба меня тёмной и страшной тропой посылает92, – сказал себе Варварогений, вспомнив слова своего соплеменника-балканца Гомера. – Да, всё те же жители Балкан могли бы преподать европейцам урок децивилизации, снабдить их сырьём для культурного варварства, стать для них эталоном героизма. Русские уже присвоили себе идею советов, возникшую в Сербии ещё в начале XIX века, а теперь точно так же могут перенять и систему коллективного производства, которая веками формировалась в сербских
Здесь мне всё стало намного понятнее. Господин Лицемер – тот самый, с Авалы – был прав: цивилизовать людей гораздо проще, чем де цивилизовать! Как же, должно быть, счастливы те, кто никогда даже к изнанке европейской цивилизации не прикасался, те, кто и слыхом о ней не слыхивал. И всё-таки я уже не первый день влюблён в Европу.
Варварогений шёл, погружённый в мысли, и не заметил, как оказался перед красочной витриной на Авеню Опера. Яркое торговое закулисье, напоминавшее театральные декорации, привлекло его внимание, и он с приподнятым настроением вошёл в магазин. Но уже через пару минут ему пришлось обороняться…
– Да ведь эти ботинки совсем не похожи на те, что стоят на витрине, – с досадой заметил он.
– Они все одинаковые, месье. Совершенно одни и те же.
– Нет, мадемуазель! Не одинаковые и не одни и те же. Между одинаковым и одним и тем же всегда есть разница.
Обувной магазин в Париже. Нач. 1920-х
– Ну как же, месье, уверяю вас… Разумеется, вам ещё нужно будет купить наш гуталин, и тогда они будут выглядеть точно так же.
– Позвольте!.. При чём тут… Я не за гуталином к вам пришёл, гуталин фактуры ботинок не меняет.
– О, месье, вы ошибаетесь… Гуталин для ботинок – всё равно что цивилизация для человека. Да-да… Гуталин сродни цивилизации, которая наделяет варваров деликатностью и качествами, необходимыми для блистательных гешефтов, для крупной торговли.
– Допустим… («Так и слышу тут голос Господина Лицемера!» – подумал он.) Однако мне ещё кое-что непонятно. Цена! Она ведь тоже не такая, как на витрине…
– Это всё потому, что у вас неверный угол зрения. Вот, подойдите сюда, встаньте на моё
– Ну и цирк… Вы, мадемуазель, случайно не дочь знаменитого Господина Лицемера?
– Не слышала о таком… Но вы, месье, тоже ведь не всегда одинаково выглядите. Когда я смотрю на вас снаружи и изнутри, то как будто двух разных людей вижу. Предметы имеют свойство меняться, когда выставляешь их на витрину, в выгодном свете. Вы же не станете убеждать меня, что цена носков… А, кстати, вот вам дельный совет: у кого ноги в тепле, у того и мысли в порядке, и голова укрыта…
– Да уж, мадемуазель, вам отсюда действительно виднее. И всё-таки ошибочка вышла. Человечество, да и вообще всё вокруг зависит от расстояния, угла зрения, освещения, блеска…
– Всего хорошего, месье!
– Де цивилизуйтесь, мадемуазель!
– Европейцев необходимо децивилизовать, – повторял он про себя с некоторой горечью, – причём против их же воли. Точнее говоря, их нужно очеловечить силой варварского духа. Иначе, я знаю, Европа устремится прямиком к погибели, я уже вижу, как целые толпы несутся в смертной гонке, кидаясь в одну и ту же пропасть. И устроят эту коллективную погоню за смертью сами же цивилизованные люди. Да, из всех живых существ только они и способны превратить в орудие массовой бойни всю научную, техническую и денежную цивилизацию, всю эту жалкую славу, всю гордость двадцатого века.
Когда-то могучих жителей Византии – чья мощь была на самом деле вовсе не византийской, а варварской! – насильно цивилизовали дикари, торговцы человечеством, но к счастью, потом их децивилизовали варвары. Так давайте же и мы, сегодняшние варвары, децивилизуем любимую нашу Европу, невинную варваршу, балканскую деву!
Ах, какое же нелёгкое это дело – децивилизовывать европейские народы! А ведь история и есть непрерывная попытка варваров спасти и сохранить род человеческий. Потому эти неблагодарные твари – цивилизованные люди – и клеймят нас, варваров, разрушителями. И вместо того чтобы петь нам хвалу за физическое воссоздание, за духовное возрождение Европы, нас осыпают проклятиями. Однако ж нынешняя история целиком слагается из лжи и несправедливости, и в этом мы с готовностью находим утешение, иначе сердца наши не выдержали бы того шквального террора, который развязывают некоторые диктаторы и бесстыжие самозванцы. Кто, скажите мне, Господин Лицемер, кто, как не мы, варвары, сделает решающий рывок и вытащит вашу телегу из грязи, из рытвины, в которой она застряла? Иными словами, кто спасёт жизнь Европы, подцепившей заразу от своей же цивилизации?.. Разве дух варварства – не то, что из века в век восстанавливает жизнь человеческих существ, когда те гибнут от собственного яда!?. К тому же вам, европейцам, неплохо было бы разобраться в самих себе!.. Такое исследование не повредило бы никому из нас. В конце концов, надо понимать, что каждая цивилизация рушится сама по себе, а не от порывов ветра – ветер способен сломать лишь высохшие ветви. То же касается и чести любой цивилизации. Для здоровых цивилизаций и для неиспорченных, сильных народов не существует и никогда не существовало угрозы так называемого Варварского Нашествия. Это, на мой взгляд, совершенно очевидная, вневременная и доказанная истина.
Так децивилизуйся же, Европа! Пока не слишком поздно, пока тебя не закопали в братской могиле!
– Силы небесные! – думал Варварогений, лёжа как-то днём на кушетке. – Что вообще такое цивилизованный человек?.. Увы, я не способен дать ответ, не гадая и не искажая то, что объяснить нельзя. А сама цивилизация?.. Где она?.. В каком месте она обитает?.. Хоть кому-нибудь известно, как выглядит её истинное лицо и где она живёт?.. Все только и говорят, что о цивилизации, а о культуре, знай, помалкивают. Ну конечно, культура же нынче не в чести! Меж тем цивилизация не имеет ничего общего с природой, и природа для неё не указ!.. Ни одно растение не станет так называться, ни одному цветку не понравится такое опошленное слово. Потому, сдаётся мне, цивилизация существует лишь в сломанной реальности человека-марионетки, человека-болванчика, выдрессированного человечка… А в это время человек просвещённый мыслит, свободный человек действует, варвар созидает, а зенитист воспевает децивилизацию. Каков человек, такова и истина, каков гений, таково и творение! Значит, любая истина естественна: и правда о человеческой духократии, и истина, обличающая дикую тиранию цивилизации. Как сущее дитя природы, естественная истина во все времена даёт отпор так называемому цивилизованному человеку, оказываясь изгоем во всех странах. Истина – это зерно нескончаемого бунта против провокаций, к которым прибегает однотипное мышление, против деспотизма механического промысла, который зовётся цивилизацией.
Любомир Мицич. Париж. 1932
Мрачная боль не давала Варварогению покоя, и он продолжал размышлять вслух даже в присутствии гостиничного слуги, который принёс ему письмо:
– И это ещё не всё: чем дольше я смотрю на людей, мнящих себя цивилизованными, тем сильнее убеждаюсь в их слепоте ко всему человеческому, в их дикости и жестокости по отношению к культурным людям… В них нет ни толики благородства, присущего духократам, они начисто лишены человеческого достоинства. Чем больше они рассуждают о человечестве, тем дальше их мысли от всего человеческого… Чем чаще они заговаривают о мире, тем усерднее они приближают войну.
– Да, месье, такое встречается на каждом шагу, – согласился слуга. – А уж в моём ремесле…
– Ведь я же прав?.. А стоит так называемым цивилизованным людям столкнуться с благородной натурой, с бескорыстным мыслителем, наделённым духовными и нравственными силами – с самым, если так можно выразиться, цветом человечества, – как они упорно не видят в нём друга и не признают в нём ровню…
– Вот именно, месье!.. Они только всё нос воротят… В лучшем случае предложат стать их лакеем…
– И я о том же!.. Или, например, взглянем с другой стороны: чтобы получить маленький флакон духов, цивилизованные люди готовы истребить целый сад сирени. Так же и с просвещённым человеком в сегодняшнем обществе… Они это называют приобщением людей к цивилизации. Но если рыцарский поединок к успеху не приводит и если те не сдаются добровольно… тогда в ход идёт развращение, тогда на помощь они призывают бездушных своих союзников – машины – жалкое изобретение подлецов, чтобы…
– Чтобы лучше жилось, ведь так, месье? – всё больше недоумевал слуга.
– Чтобы легче было сокрушить человечество, в глубине души своей добропорядочное и варварское. И дела им нет до того, что мир – с тех пор, как для всех он стал марионеткой, висящей на нитях так называемого исторического материализма – хочет лишь мирной, самобытной жизни. Им нет дела до того, что после их адских машин на месте полей с колосками, яркими маками, ромашками и васильками остаются сплошные кладбища… а там, где всё должно утопать в пьянящем аромате цветов – таких же варварских, как и мы с вами, – свирепствует чума заводов и разносится вонь промышленных отходов.
– Месье-то, может быть, и прав, но они ведь всё равно сильнее. И месье от этого, кажется, очень страдает, – произнёс слуга, не зная, куда деваться от смущения.
– Как же не страдать, когда видишь цивилизованную жизнь, которая строится на одних только деньгах и уловках. Здесь безраздельно правит лицемерие, а все его проявления – эффектный фейерверк и ничего более. Огонь в сердцах им неведом… И если какой-нибудь человек оказывается невинной жертвой, то за этим всегда стоят лживые отпрыски Господина Лицемера. Чувства цивилизованного человека – всего лишь гудение механизма… Всё у него просчитано, всё сделано по образу и подобию жалкого его творения – машины. Да-да… Человек изобрёл машину, чтобы справлять нужду во время работы. Какой необычайный прогресс!..
В это мгновение раздался непосредственный, но довольно злорадный смех слуги, ведь назвав его варваром, Варварогений невольно нанёс ему обиду. Однако собственной бестактности наш герой не заметил, он даже не задумался о ней и продолжил декламировать, расхаживая взад-вперёд по комнате:
– Ничего больше не делается по образу и подобию человека, нет ничего, что соответствовало бы его достоинству. Призвание цивилизации – заковать человеческую жизнь в кандалы, убить в нас человека, уничтожить варварскую творческую жилку, варварское дарование… «Варвар – вот настоящий враг!» – заявляют цивилизованные люди… «Цивилизованный человек – вот настоящий убийца, людоед, вор и тиран!» – думают варвары.
– А я, месье, и не цивилизованный человек, и не варвар.
– А кто ж тогда? Тоже, небось, отпрыск Господина Лицемера?..
– Не знаю такого, месье! Я-то? Я француз!
………………………………………………………………
– И это ещё не всё, далеко не всё, – снова заговорил Варварогений. – Никакой цивилизации ведь даже не существует! Сплошь выдумки, наваждение… Так называемый цивилизованный человек – по сути предатель человечества. Впрочем, его самого тоже никогда не существовало, на свете есть лишь гротескное его подобие. И уж тем более не бывает цивилизованных народов, а вот варварские народы живут со времён Адама. Вселенную создал варвар, Адам, а не Саваоф! За это-то его и изгнали из рая завистливые политические силы, развращённые не иначе как по воле Бога – самого деспотичного и властного из всех правителей. И если в каждом из нас как можно скорее не проснётся варварский гений, существование человечества как такового – а значит, и Европы – окажется под угрозой!
– Полагаю, месье уже составил завещание?
– Даже не начинайте об этом, отродье Господина Лицемера! Весь наш мир на грани чудовищной катастрофы. Вот почему я бью тревогу… Я пытаюсь призвать всех разумных людей на сторону варваров и героев. Коли варвары Европу создали, то они и должны её спасти.
– Что-то я за месье боюсь…
– Вам, отпрыску Господина Лицемера, ни за кого бояться не стоит! Наоборот, нужно радоваться: всё это чушь, что Римскую империю с её
…Запомните, варвары Европы: человечество будет живо, пока мы ещё в силах бороться за его победу над цивилизацией. И вы, те, кто зовётся то европейцами, то цивилизованными людьми, вы тоже запомните: варварские силы не дремлют, а варварский гений бессмертен!
…Пока ещё есть время: децивилизуйтесь!
– …И кто сказал, что Европа не страдает, не бредит, не бьётся в припадке слабоумия! Европа прежде уже знавала варварство, и она к нему вернётся, иначе её не станет. Нет ей иного спасения, кроме духовного восстановительного варварства. Варваротерапия пойдёт ей на пользу…
Возможно, она и хотела быть чем-то совсем другим. Позабыв о благодарности к своим балканским предкам и до сих пор от них отрекаясь – но разве именем своим и классическим образованием она обязана не балканской и сербской Греции? – она хулит варваров и всё норовит то продать их, то превратить их в рабов. Только напрасно она не считается с их мужской силой, с их неисчерпаемыми духовными источниками. Теперь же с неё сорвали маску: вот она, Европа – самая уязвимая точка мира, настоящий пороховой погреб, завод, штампующий адские машины, а по случаю она наряжается то в целомудренную куклу, то в ангела мира.
Ивон. Букинист на набережной Парижа.
Почтовая карточка. 1920-е
Не успел Варварогений закончить утренние размышления, как тотчас же в голове у него завертелась следующая мысль, не дававшая ему покоя ещё с вечера:
– Европу необходимо балканизировать!.. Избавить её от нездорового пристрастия к скоростям и завоеваниям, а для начала излечить её от мании величия, которая высасывает из неё все соки. Плачевное состояние Европы и есть прямое следствие этого недуга, результат бесчестной сделки мошенников с безумцами… Любой народ на земле, не разделяющий её нравственных и духовных принципов, признаётся диким. Какое лекарство тут поможет?.. Балканизация Европы! Да, только она и действует, и сейчас она нужнее, чем когда-либо!
Немного погодя, когда Варварогений подошёл к лоткам букинистов у собора Парижской Богоматери, его заприметил какой-то обыватель и принялся над ним потешаться, как бы мимоходом бросив в его адрес несколько нелестных замечаний. Этот субъект был типичным европейским буржуа, которому всю жизнь пудрили мозги, и теперь, когда голова у него до отказа набита всевозможными предрассудками, он гордо носит на лбу вывеску «цивилизация»! Пусть само слово ему непонятно, зато с ним ему хватает смелости смотреть свысока чуть ли не на всё человечество. И в глубине души от этой же беды страдают миллионы европейцев.
– Почему это в Париже позволяется жить кому ни попадя? – спросил наш славный буржуа у букиниста, смерив Варварогения взглядом.
– Из любви к человечеству, разумеется! – ответил последний. А почему любому встречному позволено оскорблять ближнего, лезть к нему с грубостью?.. Почему любому обывателю обязательно нужно размахивать деньгами перед духовно богатым человеком, рекламировать своё жалкое царство торговли, ломясь в закрытую дверь мыслителя?.. С какой стати этот славный европейский буржуа считает себя выше варвара, истинного духократа? Ведь нынче в Европе права человеку даются не по рождению, что уж и говорить о Париже…
Намёки Варварогения очень не понравились буржуйчику, он проворчал было что-то себе под нос, но в обиду себя не дал:
– Нет, это ж надо!.. Да как вы смеете так со мной разговаривать, а? Варвар, расхититель нашей цивилизации, бродяга, истоптавший весь белый свет!
– Помилуйте, я вовсе не к вам обращался. Я, точно так же, как и вы, беседую с торговцем книгами.
И вновь повернувшись к букинисту, Варварогений продолжил:
– К слову, неужели этот несчастный обыватель с мозгами, напичканными жареной, как картошка, цивилизацией, никогда не задумывался о том, что эта его любимая цивилизация, о которой он трубит на каждом углу, – всего лишь дурная шутка и даже на хороший анекдот не тянет…
(Тут можно было бы написать целую главу, перечисляя ругательства и гневные сентенции, которые принялся выкрикивать незнакомец, но делать этого мы не станем из опасений, что ни речь его, ни темперамент нам должным образом передать не удастся.)
Тогда уже Варварогений обратился прямо к нему и тоном, спокойным, как течение воды у самого дна Сены, произнёс:
– Неужто ты, мой доблестный буржуа, человек, именующий себя ветераном, неужто ты и впрямь не видишь, что творится за пределами твоего квартала, не видишь дальше собственного носа?.. Послушай же, предатель варварства, европеец! Даже если признать за европейской цивилизацией хоть скудную долю разума, она всё равно останется лишь копией, отпечатком, второсортным продуктом. Поэтому не нужна нам такая цивилизация – нам, подлинным варварам с парижских мостовых, тем, кто выдержал все ваши набеги, пережил все ваши покушения на права свободного человека, все ваши нападения на рыцарей духократии.
– С какой же ненавистью вы на меня набросились – это здесь-то, на моей земле, под стенами собора Парижской Богоматери!
– То ли ещё будет! Богов придумали трусы, а вовсе не герои, слабаки настроили гигантских зданий и церквей. И знаете зачем?.. Чтобы было где прятаться. А потом стукачи подсунули человечеству торговлю и промышленность, извращенцы сколотили аристократию, превратив все буржуазные пороки в добродетели под стать собственным вырожденческим наклонностям. Да, так и есть: ваша ненаглядная европейская цивилизация – не более чем производная от горстки варварских цивилизаций. Понятно вам?
– Мне понятно, что вы бесстыже меня оскорбляете и…
– Ничего подобного! Вот, смотрите-ка!.. Давайте я вам прочитаю кое-что, что я обнаружил прямо здесь, у моего друга-букиниста. Всего один отрывок, самый, кстати, занятный и, судя по всему, из довольно старой книги:
«…Возрождение оказалось лишь небольшой волной, отделившейся от огромного океана сербской и балканской цивилизации, которую принято называть византийской. Оно проникло в Европу (тогда ещё совсем не такую дикую, как теперь) и в первую очередь всколыхнуло Италию, поразив её своим небывалым величием и беспрецедентной новизной, став для неё волшебным источником, эталоном древней классики…»
– Или вот, на другой странице:
«…Все вы, европейцы, падки на блеск, мишуру, бутафории, тогда как нас, варваров, привлекает внутреннее богатство человека. Самые прекрасные наши сооружения – внутри жизни, а не снаружи. Именно внутри у нас так много человеческого и так мало лживых обещаний, именно внутри мы мыслим, а снаружи держимся за человеческую культуру. Мы никому не проповедуем человеческие ценности, если сами их не принимаем, мы проповедуем и претворяем в жизнь человеческое для всех. И кстати, откуда вам знать, что такое человеческое, если с вами ничего человеческого не случалось?..»
– Быть того не может, чтобы в Париже продавались такие неприличные, варварские книги…
– …Подождите, разговор ещё не закончен, ведь к вам обращается не кто-нибудь, а парижанин: «…вся жизнь ваша – во внешних проявлениях, по внешности же вы и судите. Вы живёте ложью и оттого лжёте всем на свете: себе, своей жене, детям, закадычным друзьям. Вы живёте лицемерием, а потому никаких других богов, кроме Господина Лицемера, не признаёте. Вы привыкли называть нас варварами, потому что ни жизнь, ни мир для нас не могут быть такими, какими видит их Господин Лицемер».
– А это ещё кто такой?
– …Это вы и есть, это весь мир, это природа цивилизованного человечества. Да, мы варвары, но не дикари! Мы и впрямь не носим буржуазных побрякушек, потому что мы не какие-нибудь павлины, у которых за хвостами тел не видать. В наших необъятных внутренних мирах нет ни машин, ни ярких витрин, ни величественных ворот, потому что нам не нужно прятать столько уродства. Где много уродства, там много и мишуры. Внутри у нас всегда чище, чем снаружи, потому что нам, в отличие от европейской цивилизации, нет дела до символики иллюзий. Здесь же снаружи повсюду мрамор, шёлк, стекло, железо, золото… а внутри будто склеп: мрак, скелеты и смрад разлагающихся тел… В Европе, увы, всё выставлено на прилавки. А внутри никогда не найдёшь того, что обещает внешний блеск фасадов и витрин. Европа – точь-в-точь накрашенная женщина: в гостиной или на улице она одета, и потому радует глаз. Но стоит ей раздеться – какое разочарование! – это уже не женщина, а вешалка или даже зубочистка…
Тем временем на набережной Монтебелло Варварогения жаловали всё меньше: вокруг уже собиралась толпа, выказывавшая явное расположение к его оппоненту, то есть к буржуа. Поэтому, увидев знаки, которые подавал его друг букинист, Варварогений поспешил убраться восвояси. А буржуа, разрываясь между гордостью за свою победу и любопытством к той книге, где, как обнаружил Варварогений, говорилось о преимуществах варвара над цивилизованным человеком, попросил букиниста продать ему этот томик:
– Подарю его моей кухарке.
В толпе раздался смех.
– Не надо! – возмутились некоторые из присутствующих и стали уговаривать букиниста оставить книгу на прилавке.
Более того, они попросили его почитать ещё немного вслух с того места, на котором Варварогений был вынужден остановиться, сказав на прощание своё традиционное «де цивилизуйтесь!».
– Вы ещё увидите, – высказался пожилой парижанин, – сколько чудес таят в себе страницы старой книги.
«… А потому, – букинист принялся, хоть и не очень охотно, за чтение, – даёшь духовное варварство!.. Для начала освободим сознание от горизонтальных наслоений, а мозг – от смертельных кошмаров. Найдём зенит человека в самом человеке. Все вместе пойдём вперёд, но пусть каждый идёт так, как позволяют ему силы, и тогда мы прикоснёмся к нашему собственному зениту, достигнем высшей точки человеческого разума. Поставим лестницы по вертикали, каждый свою. На этом-то пути нам и предстоит вновь обрести утраченное счастье, ведь там мы выпустим на свободу наш варварский дух, этого героя, что попал в плен к вооружённой до зубов цивилизации. Вот только несмотря на то, что старт здесь, как и в любой гонке, совместный, к финишу, увы, приходят все по одному! Нам тоже нужно постараться стартовать всем вместе, но давайте всё же пропустим самые выдающиеся умы вперёд. И это движение индивидуального разума, которое лучше всего отвечает нуждам послевоенной эпохи, эпохи масс, этот переход от хаоса к новому человеческому порядку, к окончательному раскрепощению духа мы назовём зенитизмом!»
– Хорошо придумано, да плохо обставлено! – прервала букиниста очаровательная девушка.
Книга Л. Мицича «Смелее! К варварству» с бандеролькой ко второму изданию. На ней – информация о запрете книги в Югославии и комментарий поэта М. Жакоба
«…Скорее!.. – продолжил он уже с каким-то ему самому неведомым воодушевлением. – Ведь человек, которого современная цивилизация превратила в машину, уже нанёс – во имя всё той же цивилизации – достаточно непоправимого вреда человечеству. Да, в конце концов, человек, стоящий у истоков духовного варварства, одержит верх над тем, кто ускоряет механическую децивилизацию, тут у нас сомнений нет, но всё равно может уже быть слишком поздно, и даже варварству не хватит сил возместить весь моральный ущерб, устранить всю нечеловеческую несправедливость. Так вперёд же, к новой духовной империи по духовной, а не материалистической лестнице! И зенитизм – как раз такая лестница! Именно с помощью зенитизма нам удастся, наконец, выбраться из цивилизаторской грязи и отстоять права единой, неделимой человеческой культуры».
– Браво!.. Да здравствует французский зенитизм! – воскликнул какой-то новообращённый зенитист и кинулся обнимать книготорговца, который к тому времени читал уже со страстью великого актёра и проникновенного оратора.
Вернувшись к книге, букинист продолжил чтение:
«…Очищение и децивилизация человека, впрочем, как и общества – будь то буржуазного, социалистического, коммунистического или фашистского, – должны происходить примерно по тому же сценарию, что и сожжение трупов в крематории…»
Эту мысль толпа слушателей встретила протяжным «ах»…
«…Только вместо трупов здесь злые силы современной цивилизации. Сразу после кремации нужно выбросить вон прах нечистых душ, чтобы стать тем самым зенитистом, которого все ждут с незапамятных времён, человеком телесно и нравственно чистым, человеком, хранящим вечную молодость, европейским варваром!»
– Нет резне! – крикнул кто-то в толпе.
– Берегитесь, неизлечимые! – отозвался другой голос.
«…И не забывайте: всё, чем любые народы когда-либо гордились, всё самое благородное, возвышенное, человеческое, вечное, что только есть на свете, – литература и искусство, научные открытия и боевая отвага, – всё это существует лишь благодаря варварам, варварам изо всех уголков мира, благодаря варварскому гению, который властвует над всеми истинными, великими творцами. Перечислять имена здесь ни к чему – вы сами можете назвать тех, кого знаете и любите, тех, кем восхищаетесь – но важно помнить: великие мытарства неотделимы от великих творений. Великие мытарства – плод вечного конфликта между варварским гением и цивилизованным стадом. Это нескончаемая борьба между человеком, обладающим варварской гениальностью, и сплочённой шайкой посредственностей, задающих тон в обществе, где правят и указывают путь скоты и одноглазые пройдохи. Вот как выглядит «классовая» борьба – борьба между умными людьми и дураками, и никаких других классов не существует. Так было всегда, в любом обществе: при Цезаре и при Юстиниане, в Риме и в Византии, в древних Афинах и в современном Париже».
– Да здравствует французский зенитизм!.. – воскликнул теперь уже тот самый буржуа, который спорил с Варварогением. А в это время на улицах Парижа бесновалась толпа: молодые люди валили деревья, опрокидывали или поджигали автобусы и кричали: «Смерть метекам!95 Долой иностранцев!»…
В двух шагах от решётки, между выходом из метро и проходом к аренам Лютеции96, скандалили двое мужчин и женщина. Вид у женщины был весьма жалкий и растрёпанный, а слетевшая шляпа с лимонно-жёлтой лентой валялась на земле. Один из мужчин – типчик с россыпью мелких прыщей на щеках – яростно на неё нападал. Из уст его потоком лилась брань, точно вода из открытого крана. Второй только изредка подбрасывал в огонь робкие реплики, не смея вмешаться и угомонить разъярённого приятеля.
– Я тебе шею сверну, верблюдица облезлая…
– Гляньте-ка! А прошлой ночью милочкой меня называл…
– Да ладно, отстань от неё!..
– Пусть деньги мне вернёт, а не то прибью…
– Ай! Больно… Ай-яй-яй!.. Сейчас как закричу…
– Да ладно, отстань от неё!..
– Деньги! Деньги давай, иначе не отпущу, – кричал мужчина, заламывая женщине правую руку. – Больно, да?.. Что, визжать будешь? На помощь звать, да?.. Ты что, сучка, не понимаешь, что я тебя намертво зацепил, а?.. И отцепить тебя некому, ни один легавый не сунется?!.
– Ну ладно тебе, отстань от неё!.. – всё повторял робкий заступник.
Поначалу Варварогений, наблюдавший за этой сценой, совсем было растерялся. Он с любопытством смотрел на людей, которые проходили мимо и не обращали на бедную женщину ни малейшего внимания, будто рассудив: «Тут уж каждый сам за себя, ей же хуже!» Однако Варварогений так не считал. Жестокость мужчины возмущала его, пожалуй, не меньше, чем безразличие прохожих – таких же случайных свидетелей, как и он.
– К тому же я иностранец, – думал он. – Мне оказали гостеприимство, а потому какое-либо вмешательство с моей стороны неприемлемо, даже если речь идёт о защите слабых. Но, может, вмешаться всё-таки стоит?..
В это мгновение женщина закричала совсем уж истошно, Варварогений подскочил, точно пронзённый стрелой, и, не успев опомниться, одним прыжком очутился в самой гуще человеческих страстей.
– Почему вы так грубо с ней обращаетесь?
– Потому что мне так хочется, голубчик, – заносчиво процедил незнакомец и медленно, покачиваясь как индюк, стал надвигаться на Варварогения. Впрочем, последнего запугать было не так-то просто.
Ивон. Арены Лютеции. Париж. Почтовая карточка. Сер. XX в.
Мужчина с прыщавыми щеками подошёл к Варварогению почти вплотную – так близко, будто собирался потереться с ним носами – и уставился ему в переносицу, как бы окончательно сократив расстояние между ними. Но Варварогений даже не думал отступать или отворачиваться. Он ответил противнику взглядом на взгляд и смотрел на него в упор, вглядываясь то в один глаз, то в другой.
– Проваливай!.. – рявкнул незнакомец, занеся правую руку так, что та почти что легла на левое плечо Варварогения.
– Ни за что! – отрезал Варварогений. – И никого я не боюсь, так и знай! Ни тебя, ни других. Я с места не сдвинусь! И смотри, чтоб ты меня даже пальцем не тронул! Понятно?.. Ко мне не прикасаться! А брехня твоя меня не смущает, она до меня вообще не долетает.
– Эй, Фелиция, подкинь-ка мне нож! – прорычал тот в ответ, поворачиваясь к женщине. А она тем временем, отойдя от силы шагов на пять, уже улыбалась и мило беседовала со вторым типом, который только что вроде как защищал её своими «да ладно, отстань».
На удивление, Фелиция действительно протянула мужчине нож, и незнакомец снова ринулся к Варварогению:
– Проваливай!.. Даю тебе одну минуту, проходимец ты международный! Чего галстук-то напялил под цвет моей плитки на кухне – там у меня и тюремные решётки в стёклах отражаются. Ишь, бродяга, весь свет истоптал, мерзавец! Пришёл тут нам гадить… женщин у нас отбирать, уголовник… Цивилизацию нашу решил разграбить, тоже мне, Ставиский97, бранью и грязью всё заплевал, провокатор, шпионящий за нашей политикой и семейной жизнью, проваливай, говорю!..
Варварогений, побледневший, взволнованный и непоколебимый одновременно, крепко держал человеческую сущность в лучах собственной воли. Для начала он сам собрал всю волю в кулак, твёрдо решив не сходить с места, а потом уж нашёл способ подчинить своей воле и мужчину с ножом. В ту минуту он вспомнил о былой сверхсиле, которая нередко выручала его на Авале, и подумал: «Осталось ли от неё хоть что-нибудь?..» Заручившись этой мыслью, он пристально следил за своим противником и не упускал из виду ни одного его жеста. Что же до слов, то их он слушал исключительно из любопытства. Важнее всего было проявить такую непреклонность, чтобы заставить человека с ножом сдаться, парализовать любое его движение, нейтрализовать любое преступное действие, дать ему, наконец, понять, что мощный зенитистский дух устоит даже перед ножом, который, скажем откровенно, произвёл на Варварогения довольно комичное впечатление.
Человека с ножом при этом как будто уже затягивало в воронку, и он принялся крутиться на месте. Несколько раз он обернулся вокруг своей оси и даже окликнул собравшихся вокруг зевак, пытаясь переманить их на свою «сторону», но те лишь молча и безучастно смотрели на происходящее. Тогда он ошалело заметался между Варварогением и Фелицией, выкрикивая донельзя грязные оскорбления, а Варварогений, стоявший у края тротуара, будто только глубже врастал в землю, точь-в-точь как его любимый ливанский кедр или как шпилька на пешеходном переходе98.
– Проваливай! – повторял, словно заведённый, человек с ножом, которому принялась поддакивать его жена. Она теперь тоже напирала на Варварогения, ведь тот – как она объяснила любопытствующим очевидцам – напал на её мужа.
– Только после тебя! Ты что, паяц, не видишь, что ли? Я не из тех, кто проваливает. Можешь и не стараться! Пока ты сам не исчезнешь, я так и буду тут стоять! Понятно?..
И уже через несколько мгновений ему пришлось удивиться не меньше, чем в ту минуту, когда Фелиция, которую он пытался защитить, дала своему мужу нож. Как только из выхода метро полилась толпа, мужчина с ножом, его жена и их приятель воспользовались моментом и прямо на глазах у Варварогения с позором скрылись в потоке людей.
Варварогений так долго бродил по городу до и после инцидента, случившегося с ним возле арен Лютеции, что теперь ему захотелось побыть одному в тишине и спокойствии. Не желая видеть никого из знакомых, он даже не стал заходить домой и сразу отправился к ливанскому кедру. Там ему не нужно было ни с кем говорить, там царила полная, почти гробовая тишина. Внутри у него нарастало какое-то смутное негодование, и в то же время он немел от восхищения, глядя на кедр и представляя себе, как дерево рассказывает ему о своих тайнах:
– Я был бы ещё выше, ещё величественней, ещё мощнее, чем сейчас, если бы мне дали пустить корни в моей родной почве. Ну и что, что для людей земля везде одинаковая!.. Для меня-то нет! Для меня не вся она соткана из одних и тех же волокон. Соли и соки, плоды и цветы отличаются друг от друга точно так же, как и страны, как и сам я отличаюсь от остальных деревьев в Саду растений.
Да, знаю, вы наверняка скажете: солнце! Солнце ведь всюду одно и то же. Но и тут я не соглашусь. Может быть, для учёных земля с солнцем и впрямь везде одинаковые, но нам, кедрам и варварам, истина открывается в зените, а не в надире. Здесь солнце слабое, немощное, и зачастую оно пагубно сказывается на достоинствах людей, живущих в этом уголке мира, который почему-то называется Европой. Эх, разве я вам в прошлый раз не говорил? В этих местах повсюду тень и не хватает воздуха. Воздух тут грязный, насквозь пропитанный едким дымом и тяжёлыми туманами. Нужно быть настоящим героем, чтобы жить здесь здоровой и уединённой жизнью. И ещё больше героических усилий нужно, чтобы терпеть весь тот вздор, что несут несчастные людишки под моими ветвями, все глупости, которые они говорят о самих себе и о моей природной красоте.
Ах, если бы меня хоть чуточку уважали, я рос бы в другом месте, на возвышенности, где можно широко раскинуть крылья, раскрыть мой веер, ведь он, сдаётся мне, куда богаче и роскошнее тех вееров, что некогда принадлежали королевам или куртизанкам. Посадили бы меня хоть на какой-нибудь холм, пусть даже вон на тот, неподалёку, там, где кому-то взбрело в голову установить голубятню – наверное, чтобы голубям Парижскую мечеть лучше было видно.
– Однако ж мы должны быть довольны своей судьбой, а не самими собой, – продолжил Варварогений воображаемый рассказ ливанского кедра, – мы должны довольствоваться нашим истинным, а не относительным уровнем. Релятивизм служит утешением лишь для пигмеев и для тех, кто живёт в погоне за ложным величием. Не станем их разубеждать, пожалеем бедняг! Все деревья вокруг намного ниже, но места им достались получше, а потому – исключительно из-за своего положения – они мнят себя выше меня. Впрочем, надо признаться, поскольку растут они там, на холме – а не как я, в низине, – они и впрямь кажутся выше, чем на самом деле. К тому же сводится и релятивизм, который европейцы придумали для личного пользования. Они страсть как любят принижать всех тех, кому не суждено было родиться в Европе. И это усердное принижение народов они с пафосом зовут приобщением варваров к цивилизации. А в военные времена хлебом их не корми, дай только очеловечить войну. Ох, чего я только за двести лет не навидался, ведь я здесь с 1734 года! Если два века кряду глядеть на мир из одной и той же точки, то никаких путешествий не надо. Как же стыдно взирать с высоты на всё, что вытворяют люди внизу! Эх! Я двести лет наблюдаю, а люди в человеколюбии так и не преуспели, вот разве только зверинец устроили прямо здесь, напротив. Ох, до чего же жалкая эпопея, эта ваша человеческая история! Скажите честно, вы когда-нибудь видели, чтобы животное носило при себе оружие или бросалось на сородича с ножом?.. Животные – вот благородные создания! Разве не прискорбно смотреть на то, как у львов отнимают силу, у пантер – изящество, у птиц – голоса, всё, что заложено в них природой, всё, чем прежде гордились они на воле – на их воле, – а затем, трагически уравнивая их всех, подчиняют их воле человека, силой загоняют их в тюрьмы цивилизации – в зоологические сады цивилизованных людей.
Ливанский кедр в парижском Саду растений.
Почтовая карточка. 1907
Варварогений сидел на круговой скамье под сенью дерева, и, погрузившись в фантазии, палочкой чертил на земле узоры. Ему было хорошо наедине с кедром.
– Как тяжело, – продолжил он, – терпеть высокомерие цивилизованных людей! Особенно такое, которое вскормлено тщеславием и невежеством. Но хуже всего – высокомерие бестактное, грубое, проистекающее – увы! – из несметного числа предрассудков. Оно невыносимо, и мне с ним мириться сложнее, чем остальным… Ведь я не ищу общества финансовых аферистов, протекции подлецов или покровительства доступных женщин… я не пытаюсь извлечь выгоду из собственной порядочности и не стремлюсь торговать благородством. Благородство моё – вещь врождённая, а вовсе не наследство, доставшееся от самозванцев, и не строчка в какой-нибудь бумаге. За него мои предки не расплачивались рабством, его не добывали, пользуясь денежным преимуществом или пуская пыль в глаза. Моя духократия дана мне от природы, и она не приемлет искусственных подпорок. А потому хвала мои врагам, вынуждавшим меня расти наперекор всем ветрам и грозам, наперекор всем бурям.
Я часто думаю, что было бы, если бы нас поменяли местами… Что стало бы на моём месте с теми, кто ниже меня? Как бы (и какую бы!) они нашли возможность поравняться со мной?.. Нет, я не говорю превзойти меня, но хотя бы казаться мощнее, чем на самом деле, подняться выше, чем позволяют им законы природы! Однако ж не будем попусту гадать, пусть живут с миром – хоть на железных столбах, хоть на призрачных холмах. Да здравствует мирная жизнь! Та, что в руках сильных, а не слабых! Я – варвар, и мне не нужно искать опору и дурачить мир, чтобы он поверил в моё величие и уж тем более в мою выносливость. Любой, кто подходил ко мне поближе и видел, как мои ветви сплетаются в зенитистский кедровый венец, прекрасно знает, что это дар природы. Разве природа не наделила каждого из нас таким ростом и величием, какие мы можем выдержать сами, без дополнительных уловок? И к слову, люди придумывают всяческие ухищрения, чтобы подсадить посредственность повыше, чтобы придать больше значимости всей той мелкой шелухе, оказавшейся рядом с истинно великими явлениями! Вот почему посредственности, которые сильны числом, но лишены рыцарской чести, так часто объединяются и строят козни, пытаясь если не сразить гигантов, то уж точно причинить им огромный ущерб или даже окутать тенью ливанский кедр.
Зря стараются!..
Варварогений пришёл в восторг от слов кедра, которые, как ему казалось, он услышал в Саду растений. Эта духовная и даже чувственная общность заставила его забыть о злоключениях, пережитых в городе, а вместе с ними и о недавнем происшествии возле арен Лютеции. Мятежная сила, которой Варварогений наделил дерево, отзывалась в его сердце. Ему были близки рассуждения о благородстве и об истинном величии живых созданий.
Покончив с размышлениями о духовном родстве между двумя совершенно не похожими друг на друга существами, Варварогений тоже решил высказаться, и здесь же, под ливанским кедром, обратился с воображаемой речью к цивилизованным людям, полагая, что его непременно услышат:
– Выслушайте меня, ведь я, точно ливанский кедр, – одиночка, лишившийся корней, с той только разницей, что я преклоняюсь перед благородным одиночеством и душевным героизмом. Как и кедр среди прочих деревьев, сегодня лишь культурный человек, лишь варвар может быть истинным отшельником в толпе людей. Вот почему я ратую за цивилизацию духовного варварства, за цивилизацию варваров-пешеходов. В эпоху нашествия машин только пешеход и может сохранить свободу, только он один ещё не окончательно превратился в раба. И стало быть, за этого пешехода я и сражаюсь, я пытаюсь предостеречь человека, который пока не успел обвенчаться с машиной, ведь именно такого пешего путника и пытается затоптать механическая цивилизация.
Послушайте же меня, люди с моторами, я ведь и вам говорю: выйдите из машин! Оставьте их на дорогах, и пусть безработные бродяги укрываются в них от непогоды или разносят их на куски. Быть может, уничтожение человекофобских машин даст миллионам людей по всему миру работу, приносящую пользу самому человеку (а не только современному тирану по имени капитал), и вернёт им то, что они называют счастьем. Когда человек истребит этих механических паразитов, у него появится больше времени для себя, для души, для культуры. Уничтожение машин породит новые человеческие условия, куда более человечные, чем сегодня, и вместе с тем искоренит общество производителей яда, капиталы, акционерные компании, всемогущих головорезов со всей их имперской финансовой цивилизацией. Раз и навсегда освободившись от машинного и денежного ига, цивилизованный человек вновь обретёт человеческое лицо и найдёт своё истинно зенитистское призвание. Природа так богата, а на земле так много простора, что всему человечеству здесь хватит счастья! И трудясь для себя одного, человек будет, по сути, усердно трудиться на благо человеческого сообщества. Сегодня же, покуда он живёт в стаде, ему приходится отдавать все свои силы промышленности и международным картелям, организованному бандитизму и разбою, который узаконили почти во всех современных государствах.
Поэма И. Голля «Париж горит» (Загреб, 1921)
Спасайся кто может! Пока моторы не разлетелись вдребезги, спасайтесь, слепые дети! Остановитесь, вы уже на самом краю пропасти. Стойте! Вы слишком быстро мчитесь к смерти. Помните, что Париж превращается в прекраснейший сад Европы лишь на первое мая, когда моторы глохнут и стихает гул машин. Выходите на тротуары, идите пешком по улицам, по полям – и тогда вы, племя автомобилистов, увидите настоящее человечество, какого вы себе даже представить не могли. Это совсем не то, что вы якобы знаете и за что ручаетесь, и даже не то, о чём ваши интеллектуалы так часто разводят нелепейшую полемику. Вы увидите подлинное и варварское человечество – а оно ведь и само себя не видит! – то, которое вы обычно с презрением оглядываете из машин, через стёкла, помутневшие от скорости и от несвежего дыхания.
Все вы уже привыкли к этим лягушкам со стальной кожей, которые зовутся автомобилями… Привыкли вы и к исполинским птицам с алюминиевыми крыльями: в чреве у каждой из них и женщины, и мужчины самозабвенно воображают себя живыми птицами – какая заносчивость, какое дурновкусие! Какая нескромность и вопиющее отсутствие чувства меры! – Вот где враги человечества! Ибо настоящим человечеством может считаться лишь то, которое ходит пешком.
Зачем же осквернять царство птиц, зачем отравлять атмосферу, зачем поганить чистый воздух, если вы и так уже испоганили все человеческие владения, всю землю?.. Любви и человечеству от этого нет ни малейшей пользы. С каждым днём лишь растёт смятение и сильнее становится страх перед смертью. Эх, если бы по небу вы пересылали только любовные письма – тогда бы другое дело. Но вы же приносите людям так много ненужного в жизни: уйму плохих известий и дурных предзнаменований, которые лучше бы вообще никогда не доходили до адресатов. А бомбы и удушливые газы, триумф цивилизации и науки? – Вот что должно внушать вам, цивилизованным особям, стыд и ужас!
Скорее бросайте руль цивилизации моторов и блестящей мишуры, и то, и другое лишь вредит человеческой природе. Как и любое украшение, она обходится слишком дорого: она губит всю человеческую и природную красоту, она разрушает, очерствляет сердце и душу. И мишура, и машина несут человеку смерть!
Это механическое общество виновато в том, что вы, женщины, уродуете свои тела, портите лица, травите сердца, истребляете родинки, изюминки, крупинки варварской красоты и благородства, творческую жилку, животворящую силу, которая ещё теплится в любом человеке, бьётся глубоко внутри, в густых терновых зарослях. Вырвите ядовитые шипы из ваших душ, сердец и умов! И на их месте вы обнаружите у себя зёрнышко варварства. А потому ищите гнездо с кладкой свободного духа и варварского благородства – гнездо, в котором ни одно яйцо не треснуло под тяжестью антигуманистической и человекофобской цивилизации.
Цивилизованные люди! Когда-то все вы были варварами, вольными и гордыми существами с соколиным взором, сегодня же вы превратились в больных, порабощённых тварей со злобными, как у стервятника, глазами. Пришло время спасать частичку вашего исцеляющего варварства. Она ещё живёт в каждом из вас. Вынесите её на свет, засветите её, как плёнку, на солнце! И вы увидите истинную вашу сущность, вы узнаете, что в любом человеке заложен чудесный атом нескончаемого воссоздания.
Смените плёнку!
Цивилизация – вещь слишком дикая, чтобы быть человеческой. Слишком долго крутилась плёнка цивилизации, её совсем заездили, и до конца осталось всего несколько метров. Остановим же мотор, наматывающий плёнку этой, что называется, современной цивилизации, пока она сама не порвалась! Только так нам удастся взять судьбу – нашу судьбу – в свои руки. В Европе, как в кино, снимают слишком много старых фильмов, слишком много дешёвых водевилей, там слишком часто и слишком долго приходится сидеть в темноте. И вот наступил знаменательный день! Смените заезженную плёнку и зарядите новую, теперь уже перемотав её в другую сторону – в сторону истинно духовного героизма.
Тут нечего бояться! Мы не скатимся к дикости, и нам не потребуется начинать всё с начала. О, нет!.. Получив новый, бесценный опыт, какого, пожалуй, не переживала ещё ни одна человеческая эпоха, мы будем снимать фильм нашей жизни так, чтобы выйти на зенитистский перекрёсток человечества. Свободным движением мы заложим основы нового века – не дикой, не цивилизованной, а варварской эры человеческой культуры! И на этом новом пути, с которого не свернуть ни вправо, ни влево – на пути, где нет горизонтальных выходов, ведь вся нынешняя эпоха лежит лишь в горизонтальной плоскости – мы отыщем вертикальную тропу, ведущую ко всечеловеческому возрождению, мы найдём тропу зенитизма!
Меж тем на тропу зенитизма вынужден ступить каждый, кто борется за грядущее человечество. Зенитизм – это новая отправная точка для Европы и для всех континентов, движение жизни и человеческого разума по вертикали: по вертикали ввысь, по вертикали вглубь! Запомните: все беды человека – это горизонтальные линии, ими очерчены смертные одры и могилы. И больной, и покойник – оба оказываются в горизонтальном положении. А живой, подвижный человек в полном расцвете сил, человек как таковой – это всегда вертикаль. Разве есть во всей истории рода человеческого хоть что-нибудь важнее того момента, когда человек поднялся из горизонтальной обезьяньей позы и, вытянувшись по вертикали, превратился в двуногое существо?! Так давайте же вытянем по вертикали и наш разум, точно так же преобразив духовное тело!
Зенитизм – вот новое варварское мировоззрение человека. Зенитизм – вот новый путь децивилизованного человечества. Во имя зенитизма призываю вас: децивилизуйтесь!..
Прошло уже несколько месяцев, но вестей от Варварогения никто больше не получал. «Как там сейчас Варварогений?..» – думали время от времени его соседи, жители квартала, прилегавшего к Саду растений. Он всегда поддерживал с ними прекрасные, дружеские отношения и не имел привычки делить людей на «правых» и «левых». Социальное положение, классовые предрассудки, родословная и прочие обстоятельства его не занимали. Разве не ум больше всего привлекал его в людях? Разве самым важным для него были не человеческие и не душевные свойства?.. Не всё то, что своенравно выбивается из однообразных рамок, которые принято называть современным обществом или цивилизацией?
Так, продавщица в киоске, у которой он покупал газеты, прониклась к нему симпатией и однажды даже сравнила его с Рыцарем печального образа, хотя на самом деле он почти всегда улыбался. Ей бы, конечно, стоило назвать его Рыцарем улыбчивого образа, но кто станет придираться к неточному выражению, когда так искренни чувства? Это лишь доказывает, что мир редко ошибается любя, однако мгновенно теряет здравый смысл, как только что-то ему не по нраву.
К слову, в округе все знали о его преданной любви к Франции и Парижу, хотя при встрече с людьми он скрывал свои переживания, стараясь улыбаться в душе. Причиной тому была некая благородная застенчивость и скромность, порождённая внутренней силой. Похоже, он боялся, что его чувства примут за грубую лесть или корыстный интерес. Именно поэтому ему не удалось уберечься от самых что ни на есть мелочных каверз со стороны служителей гостинцы «Дю Седр», в которой он жил с тех пор, как приехал в Париж.
Прежний директор гостиницы невзлюбил Варварогения за излишнюю мужественность. Месье Альфонс – господин с гитлеровскими усиками и женственными, как у Мэй Уэст, бёдрами – никогда не был с ним любезен. Напротив, он с явным удовольствием всячески ему досаждал. Возможно, потому что ему самому вечно не давали покоя, отрывая его от амурных забав с пассиями мужского пола, с которыми он проводил досуг в пустующих комнатах гостиницы. Его преемник – хитрый старичок, едва державшийся на ногах, бывший начальник мебельного отдела в универмаге «Самаритэн» – не только не проявил к Варварогению большего дружелюбия, а даже наоборот, обошёлся с ним совсем скверно. Он попросту выставил Варварогения на улицу, когда тот попросил навести в гостинице порядок. И более того, из чувства мести он вызвал Варварогения – тишайшего из всех постояльцев! – к мировому судье, жалуясь на дебош, якобы учинённый в одну из октябрьских ночей, хотя тогда Варварогений всего лишь открыто выражал недовольство ночными кутежами, которые устраивались в той же гостинице.
Кто и для чего заставлял их так поступать? Ведь многим этого хватило бы сполна, чтобы возненавидеть Париж, а, может, и воспылать враждой ко всей Франции, где, судя по всему, сербская дружба никому не нужна. Однако тот, о ком мы ведём рассказ (не зная, жив он сейчас, или нет), тот, кого вдобавок ещё и обокрали (а вора полиция даже искать не стала), тот, кто потратил десять лет жизни, пытаясь заслужить любовь и уважение в новом мире, не мог так просто пустить все труды насмарку и убраться прочь из обжитого квартала, а то и вовсе из Парижа на радость парочке бесцеремонных и бесстыжих пройдох.
Самсон Чернов. В изгнании. 1915
Варварогений был, насколько это вообще возможно, тонким психологом, и все годы, проведённые в изгнании, он оставался человеком, преисполненным глубочайшего почтения к чужому гению. Разве не видели мы, как благоговейно он чтил гостеприимство, оказанное ему во Французской Республике, «прекрасней которой, – так утверждал он в разговоре с другом, – ничего в Европе нет»? Наш князь-духократ вёл себя даже чересчур скромно и явно слишком долго тешил себя надеждой на благодарность и столь же тактичное отношение окружающих. И несмотря на нищету, которую Варварогений тщательно скрывал (разве не наловчился он мастерить плетёные туфли для торговца обувью?), он ревностно отстаивал полную независимость своего ссыльного существования, ограждая его от какого-либо нечистоплотного вмешательства. Он остерегался публичности и сплетен, ни в коем случае не желая становиться орудием в борьбе против родной страны или же козырем для очередного международного политического движения. И всё то время, что он нёс парижским интеллектуалам весть о духовном варварстве – об этом контрапункте к сознанию, который определял его мышление, смысл жизни и нравственное равновесие, – он проявлял безукоризненную, редкую для парижан учтивость.
Впрочем, не следует бросаться в крайности! Мы не станем утверждать, что полностью изучили многогранную натуру Варварогения, и уж тем более мы не в состоянии разгадать все тайны такого замысловатого, сложного механизма, как наше общество. Да и как можно понять всю подноготную «различных потоков», которые под действием незримых сил разом обрушиваются на определённых людей, даже не подозревающих об их значимости?.. Вот в чём заключается неоспоримое преимущество наших потомков! Им предстоит раскрыть все мотивы, им же о них и судить! А нам остаётся лишь горстка свободных действий (которые так часто принимают за агитацию!), и мы всё ещё вольны наблюдать за этим миром, пусть даже ничего существенного мы в нём изменить не можем, да и судить о нём должным образом мы не в силах. Увы, у нас нет доступа ко всевозможным источникам, которые однажды станут основными главами в учебниках истории и предметом страстных споров будущих исследователей.
Какое счастье ждёт наших потомков, ведь им будет известно всё, чего не знаем мы. И тогда – так уж заведено в этом мире – настанет их звёздный час!
Носятся слухи, а мы за ними.
Говорят, будто Варварогений хотел перебраться в Англию, а точнее, в Лондон. Однако английские власти, узнав, кто он такой – и больше всего испугавшись его имени, которое так сильно режет слух европейцам, – не пустили его не то что на британскую землю, но даже и на корабль. Рассердившись (а может, и нет – наверняка сказать сложно), Варварогений потребовал объяснений у капитана судна, стоявшего в Кале. Но на беду свою, он допустил оплошность. Он проронил несколько весьма неосторожных слов, намекая на возможную ошибку или на какое-то досадное недоразумение.
И тут же получил ответ, произнесённый чересчур холодным для тогдашней погоды тоном:
– Да будет вам, джентльмен, известно, что Великобритания не ошибается! Мы к суматохе на континенте никакого отношения не имеем.
Посадка в Кале на пароход через Ла-Манш.
Почтовая карточка. 1920-е
– Что ж, тем лучше! Как раз то, что мне надо, – оживился, по рассказу свидетеля этой сцены, Варварогений. – Однако, сударь, назвав страну Великобританией, вы, получается, признаёте её французской провинцией". Поймите же, это меняет дело! И вот почему: ещё в 1927 году министерство внутренних дел в Париже… наделило меня правом жить в этом городе до конца моих дней, свободно передвигаться по всей Франции и ездить, когда мне вздумается, в Бретань.
– Ха-ха-ха!.. – ухмыльнулся капитан и приказал отдать швартовы.
Историю эту нам поведал один французский моряк. Он же пересказал нам и остальные слова Варварогения, однако всё целиком мы здесь процитировать не можем. Итак, моряк, пожалевший Варварогения, очень живо описал нам свои впечатления. Он внимательно наблюдал за нашим героем и видел, как тот ещё долго стоял один в порту Кале, глядя на тягучие клубы дыма, которые оставлял за собой пароход. Должно быть, Варварогению, как и окружающим, этот дым представлялся чем-то вроде воздушной гряды, размежевавшей небо и море. Глубокая, неподвижная задумчивость оградила Варварогения от косых взглядов многочисленных очевидцев, на глазах у которых его самым бесцеремонным образом не пустили на английский корабль, отплывавший в Дувр. И хотя Кале от Дувра отделяет самая узкая часть Ла-Манша, в тот миг пролив казался ему по-настоящему необъятным, безбрежным. А Лондон был где-то далеко-далеко, словно на самом краю света.
– Зенитизм гонится за мной по пятам… меня преследуют мои же идеи!.. – думал Варварогений. – Вот и ещё одна страна боится моего варварства, моего поэтического прошлого, оставшегося на Авале. Я поднимаю такой ветер, от которого вертятся крылья почти всех мельниц на острове Олерон и вздуваются паруса множества тяжёлых фрегатов… но почему, когда мне самому что-нибудь нужно или же просто захотелось лучшей доли, мне всегда противостоят какие-то подспудные, скрытые силы? Ведь что для Варварогения этот ваш «Ла-Манш» – «Ла-Манш»100, который он хоть сейчас переплывёт, если захочет?!.
«Зенит». № 41.1926
А ведь и правда! Говорят, что имя его уже давно перенеслось через Ла-Манш. Ещё в 1926 году в Белграде было опубликовано одно из его сочинений, написанное по случаю всеобщей лондонской забастовки. Видимо, стихотворение под названием «Made in England» сыграло всё же – если не брать в расчёт открытое письмо Рабиндранату Тагору101 – не последнюю роль в скандале, который лишил Варварогения авальского трона, сделал его изгнанником и навлёк на него немилость англичан. В этом устрашающем и труднопереводимом произведении были такие слова:
А заканчивалось оно так:
Долгие месяцы Варварогений не мог переварить горькую похлёбку, которой человек с ножом накормил его перед аренами Лютеции. Там, в таком людном месте, его действительно – и он сам это осознавал – подстерегала смертельная опасность, но никто не собирался его защищать, никто не поддержал его благородных намерений. И вот, в один из июльских дней, пытаясь спастись от бешеных проклятий, что лились на него, словно потоки воды, он решил уехать из Парижа к Средиземному морю.
Однако дело было не только в этом. Ему, как никогда, хотелось забраться подальше от посторонних глаз, найти укромный уголок, где его никто не знал и где он мог бы, оставшись наедине с собой, оплакивать смерть Сербицы.
Умерла его Сербица, и не своей смертью она умерла…
До места он доехал благополучно, без особых происшествий. Пожалуй, несмотря на жару, поездка ему даже пришлась по душе. И хотя Варварогению было совсем невесело, всё-таки пейзаж за окном – и особенно тот вид, что открывается взору любого путника по дороге от Сен-Рафаэля до Канн – произвёл на него огромное впечатление. И вечером, уже приехав в Канны и подходя к «Вилле Альба», расположенной неподалёку от улицы Реймс (райский уголок, утопающий в дивных цветах и деревьях!), он даже не подозревал, что это путешествие лишь усилит его тоску, и что здесь его ждут очередные злоключения – сначала в аптеке на улице Феликса Фора, а затем в здании муниципалитета.
– Месье, – обратился он вежливо к человеку, стоявшему за прилавком аптеки «Дагонно», – от силы полчаса назад я купил у вас один товар, и мне кажется, с ним что-то не в порядке…
– Такого не может быть, – равнодушно ответил аптекарь и отвернулся от покупателя.
– Но вы бы хоть взглянули, я же говорю чистую правду.
– Плевать мне на вашу правду.
– Ну, это уж чересчур! Почему вы, сударь, так нелюбезны? Я не требую от вас ничего исключительного и даже не прошу вернуть мне деньги, а вы…
Вдруг из недр аптеки возник какой-то служащий и прикрикнул на Варварогения:
– А ну-ка проваливай, пока я полицию не вызвал!
Варварогений стоял растерянный и сбитый с толку, решительно не понимая причин такого обращения и этих странных правил приличия. И даже угрозу с соответствующими враждебными намерениями всерьёз он воспринимать не мог.
– Как бы не так!.. От меня вы этого не дождётесь… Я не из тех, кто проваливает, – повторил Варварогений ту же самую фразу, которую он вынужден был произнести ещё где-то месяц назад в Париже. – Я требую лишь то, что мне положено! Вообще-то вы обязаны обменять товар или хотя бы выдать мне купон на равнозначную сумму. А изделие это, которое вы даже не хотите проверить, мне вы силой не всунете, уж точно не на таких условиях. И вот ещё что: главная ваша обязанность – это вежливое обслуживание и уважительное отношение ко мне и к любому другому посетителю аптеки.
– Мы вас сейчас мигом обслужим! А на вежливость мне начхать… – прошипел аптекарь.
Дело было в воскресенье, 8 июля 1934 года.
Любомир Мицич в Каннах. 1934
Не успел аптекарь договорить, как служащий принялся толкать Варварогения к двери и вопить: «Убирайся!.. Держите вора!» Он изо всех сил пытался выставить его на улицу, где к тому времени уже столпилось немало зевак, но всё было без толку. Варварогений защищался, как мог, и позиций не сдавал. В порядке самообороны он схватил служащего за руки и, крестом прижав их к груди, обездвижил нападавшего. Каково же было его удивление, когда в аптеку ворвались четверо полицейских и бросились на него, точно стервятники на добычу. Эти бешеные молодцы с горящими злобой глазами не стали ни у кого ничего спрашивать и сразу же ринулись к Варварогению, не потрудившись выяснить, кто он такой, и не дав ему произнести ни единого слова. Более того, они заткнули ему рот откровенно грязными, вонючими руками, да так, что он даже не успел набрать в лёгкие воздуха… А ведь он, весь бледный, уже задыхался от такой невиданной жестокости.
Трое служащих городской полиции подхватили его как бездыханное тело – двое взяли его за руки и за ноги, третий придерживал сзади за плечи, – а четвёртый, их начальник, сопровождал процессию, то и дело выкрикивая:
– Где нож?..
– Вот об этой средиземноморской цивилизации мне, видимо, и говорил Господин Лицемер… – подумал Варварогений, когда в памяти у него вдруг промелькнули картинки из прошлого.
Путь оказался не долгим. Аптека «Дагонно» (ранее носившая название «Крозе») расположена почти напротив здания муниципалитета, и расстояние между ними совсем небольшое. Однако полицейским пришлось сделать крюк, поскольку вход в дежурное помещение был с другой стороны, ближе к Памятнику павшим и к каннскому порту. Варварогения пронесли по площади Терминюс, сквозь толпу местных и иностранных туристов, так что многие встречные снимали шляпы и береты или даже крестились, решив, что перед ними взаправдашний покойник.
Наконец Варварогения сгрузили в караульной комнате.
– Обыщите его, – приказал начальник.
Задержание во время первомайской манифестации в Париже.
Почтовая карточка. 1906
– Ну-ка, где нож?.. – кричали по очереди блюстители порядка…
– Мы тебе, птичка залётная, покажем, как чужакам подобает вести себя во Франции.
Варварогений не шевелился и будто совсем онемел.
– Давай сюда нож! Давай, пока я окончательно не рассвирепел… пока мне не пришлось как следует растолковать тебе правила гостеприимства в Каннах, в городе прекрасных принцев, вроде тебя, – потешался полицейский номер 17.
– Да уж, братец, склянки бить в аптеке – это нечто! Ты, старина, войдёшь в историю Лазурного берега и нашего города. Таких умельцев ещё поискать… ха!., ха-ха!.. – произнёс номер 25 – кажется, самый остроумный из всех.
– Ох, и поплатишься же ты, бродяга, доходяга, забияка! Так просто тебе покушение на служащего аптеки с рук не сойдёт, чёрт побери! Ишь, на золотые часы позарился! – зубоскалил усатый толстяк со значком номер 35.
– Где нож спрятал? – вновь гаркнул начальник, заглушив голоса всех троих агрессоров. Ни личность, ни документы Варварогения его не интересовали. Главной задачей полицейских было унизить и облить грязью ни в чём не повинного иностранца, дать волю каким-то своим если не изощрённым, то уж точно преступным садистским наклонностям. Однако как они ни искали, никакого ножа в кармане они так и не нашли (у Варварогения там не оказалось ничего, кроме носового платка и запечатанного письма), а потому начальник, разозлившись на упорное молчание своей жертвы, и в то же время досадуя, видимо, на собственный промах, отправил нашего героя в дальнюю часть комнаты, в самый тёмный, зловонный угол, и приказал ему стоять неподвижно, лицом к стене, а точнее, к умывальнику с засаленным полотенцем.
Приказ звучал однозначно:
– Иди-ка, остынь. Можешь умыться, а мы тут в карты сыграем. Но не дай бог тебе хоть зачем-то повернуться, пока я сам тебя не позову и не задам тебе вопрос.
Варварогений механически подчинился, а караульные и впрямь уселись за большой стол и принялись играть в карты, пуще прежнего поливая пленника грязью!
Игра в карты длилась больше часа. И всё это время Варварогений сидел в углу, положив руки на колени и не смея шелохнуться. Кто знает? Думал ли он вновь о смерти Сербицы или же пытался понять, какая странная сила изменила всё его существо так, что он и сам себя больше не узнавал? Мысли его будто охватил паралич, а воля, казалось, омертвела. Всё одно, от вундеркинда с Авалы ничего не осталось!.. Совершил ли он своего рода духовное самоубийство, или же таким образом он хотел выразить глубокую скорбь и расплатиться за великий свой грех – за то, что любил даже самых ярых ненавистников человечества?.. Что произошло у него внутри?.. Неужто там не просто что-то сломалось? Неужто он и впрямь усыпил собственную душу или же тайной и непостижимой для нас силой наложил на неё обет молчания?.. Проживал ли он эти часы чудовищного унижения вдали от нашей действительности, или же он замкнулся в собственной реальности, пал под сильнейшим ударом, который нанесла ему судьба, навеки отобрав у него Сербицу?! Наверняка сказать нельзя. Можно лишь предположить, что он и сам для себя стал загадкой, и что до стражей, которые играли в карты и без конца над ним глумились, ему уже не было дела, ведь он целиком погрузился в какое-то необъяснимое состояние.
В общем-то, это всё, что нам известно о превратностях мятежной жизни Варварогения: мы были с ним, когда он родился и когда его свергли с Авалы, когда он жил в изгнании и когда его под конец схватили среди бела дня, мы были с ним и потом. А дальше? Что стало с зенитистом-децивилизатором, когда полицейские доиграли партию в карты?.. Отпустили они его или бросили за решётку?.. Или же отправили его на Леринские острова?103 – Этого мы не знаем и в неведении дописываем заключительные строки романа, отражающего его мысли и навеянного его историей, в которой все приключения начинаются с де-цивилизации мира. На следующий день в приёмной каннского муниципалитета нам удалось выведать лишь то, что обстоятельства ужасающего покушения на свободу такого человека, как Варварогений, никого особенно не волновали… что, не считая носового платка, единственной найденной при нём вещью оказалось завещание Неизвестного Сербского Героя – документ, о котором так часто упоминал Варварогений (особенно в разговорах с Господином Лицемером) и на который даже не взглянул ни один парижский издатель… что, судя по печати, конверт с достопамятным завещанием – а на самом деле в конверте лежала только одна из глав объёмного труда – никто не вскрывал.
Знал ли сам Варварогений, о чём говорилось в завещании, удивительным образом повлиявшем на его судьбу? Догадывался ли он, что самые выразительные отрывки уже вышли в свет под именами других авторов? Ведь именно эти пассажи зачитывал его друг, парижский букинист, на набережной Сены, и именно их с таким восторгом приняла французская публика. Видел ли он когда-нибудь полный текст завещания?.. И наконец, подлинный ли это документ или фальшивка? – Загадка до сих пор не разгадана. Впрочем, каждый читатель волен сам решать и делать выводы. Итак…
Супруге моей, Фее Моргане, которую на Балканах зовут Фатой Морганой, – этому созданию, что нежнее Песни Песней, ведь даже в самой Песне живёт бессмертное её дыхание – вверяю моего сына и передаю последнее моё страшное желание: пусть умрёт она для того, чтобы родился Варварогений! Пусть она умрёт и даст ему полную свободу, дабы он исполнил своё децивилизаторское призвание!
Но объявляя мою последнюю, жестокую волю, я в знак благодарности и признательности склоняю голову перед той, кто была мне верной опорой в часы сражений и тревог, падений и разочарований – в часы, которые она щедро наполняла огромной, неиссякаемой любовью. И пусть весь мир знает, что Зенитон, Неизвестный Герой, в неоплатном долгу перед Феей Морганой, любившей его в самые чёрные дни, когда со всех сторон сыпались лишь насмешки да проклятия.
Вне всякого сомнения, я понимаю, как жестока, как беспощадна моя настоятельная воля, но в борьбе за децивилизацию Европы нет места душевной слабости. И всё же зачем Фее Моргане умирать, когда родится Варварогений?.. Чтобы не обратить на себя его любовь, ибо я убеждён: новорождённому суждено стать феноменом, новым человеком, не знавшим детства, человеком с кровавой раной на лбу, которую нанесёт ему Фея Моргана веткой сирени. Он будет талантливее всех, он родится и мгновенно возмужает, ему предстоит жить в одну эпоху со мной, даже если для таких, как я, эпох не существует. Однако пусть он всегда держится начеку и никогда в жизни, что бы ни случилось, ни перед кем не раскрывает источник своей силы и свою же ахиллесову пяту – неровный шрам посередине лба, к которому никто не должен прикасаться. Иначе и все труды его, и стоящая перед ним важнейшая задача – децивилизация Европы! – раз и навсегда окажутся под ударом. Боже мой!.. Будет ли он достоин своего призвания? Справится ли он?.. Что скажешь ты, о Фея Моргана, не обманет ли он большие надежды Европы?.. Поняла ли ты хотя бы то, что отразилось в последнем моём взгляде, когда для старого человечества настал судный день?
Во взгляде этом светилось восхищение – перед твоей незапятнанной добродетелью, перед чудодейственной любовью, перед невинностью твоей, которая даже после всех божественных прикосновений к любовному таинству сохраняла для меня волшебство, и оно совершалось снова и снова. Вот почему плод этой особой любви не будет таким, как все, и бастардом, в отличие от большинства людей, он не станет. Ведь человек, которому подарит жизнь Фея Моргана, – дитя любовного огня, и вырастет он вдали от унижений человеческого общества. Разве такое дитя, дитя-мужчина, дитя-феномен – не сверхъестественный ребёнок? И я вступаюсь за него, поскольку естественных – внебрачных104 – детей не принимает почти ни одно общество и не признаёт гражданское законодательство большинства стран.
Что за несчастное создание – цивилизованный человек!
Человек-дитя – сладкая грёза, что воплотится за сутки любви! Человек, с рождения не знавший детства, – такого, мне кажется, и правда свет ещё не видывал. Сам я это диво не застану, и пожалуй, с человеческой, эгоистичной точки зрения об этом можно пожалеть. Но от нашего неземного союза – союза между Феей Морганой и мной, Зенитоном, не гением, но прирождённым варваром – младенцу останется наследство: необычайная гениальность матери. Так гений Феи Морганы и варварская сила Зенитона предрешат судьбу Варварогения.
Любовь Феи Морганы была и вправду такой, какой до сих пор не мог даже помыслить ни один человек. Она оказалась сильнее того природного любовного дара, о котором на земле множатся самые пошлые и нелепые толки. Взять хоть этих жалких писцов, сочинителей Библии – разве не называют они любовь грехом?!. Лжецы! Ханжи! Дикари!.. Любовь – это божественное чудо, и в руках подлецов она, увы, никогда не расцветёт!
Йо Клек. Модель Зенитеума. «Зенит». № 35. 1924
Мне бесконечно жаль, что сыну своему я смог оставить лишь братскую могилу человечества, лишь груду развалин вместо многочисленных стран, разорённых цивилизацией и разграбленных так, что даже имени у них не осталось. Но если варварский гений прикоснётся к его челу, на котором проступит кровь, возвестив о смерти Феи Морганы, если варварский гений изберёт его строителем будущего, творцом Новых Балкан, то ему же и предстоит направить течение жизни всех варваров и цивилизованных существ в новое русло. И кто знает? Быть может, он в один миг преобразит жизнь всей Европы, ибо она, как гласит легенда, носит древнее женское имя – имя жены Атрея, которая, «поддавшись искушению Фиеста, навлекла страшнейшие несчастья на весь свой род»105… Разве Гомер не говорил, что «Зевес громовержец потомству Атрея быть навсегда предназначил игралищем бедственных женских козней»106?
Восстановить всё, что разрушили цивилизованные люди, а точнее, воскресить человеческую красоту в самом человеке, раз и навсегда искоренив уродство и спесь машиноподобного зверя, – это, признаюсь, и правда чудовищная миссия! Но самым важным остаётся священный долг Варварогения: ему надлежит де цивилизовать Европу, децивилизовать человечество! Ведь идеальный человек – это человек децивилизованный, иными словами, новый человек! А значит, идеал новой Европы предстоит воплотить варварам, и построен он будет на почве духовного варварства. Очистить Европу от жуткого лицемерия, отучить Балканы от одержимого подражания Европе, которое сводится к нелепейшим карикатурам, – работы тут хватит до конца двадцатого столетия, а то и до заката нынешней цивилизации. Но кто, кроме Варварогения, может за неё взяться?.. Никто!.. Только он и может, а с ним заодно и несколько варваров-европейцев – из тех, кто создал Европу. Будущее почти всего человечества и будущее европейского континента – в руках его собственного варварского гения.
Однако кое-что я сыну всё-таки оставляю в наследство: страстное желание посвятить себя этому доблестному делу и главное – возродить родную страну, поведав ей всю правду без прикрас. Он должен ей рассказать,
что бабочки летят к цветам, а не к репью, он должен показать каждому человеку те чудеса, на какие способен его собственный дух. Пусть каждый тихо идёт к своей цели, и все страны сами собой превратятся в бескрайние сады новой, варварской мысли, не боясь отличаться от близких своих, от соседей, от вероломных друзей или от преданных врагов. Ведь зачастую та самобытность, которую вы так ревностно отстаиваете на любой земле и ради которой вы готовы причинить боль самым верным друзьям, та сущность, которую вы считаете своей, оказывается лишь внешней оболочкой.
О, Фея Моргана, пощади человечество!
Я знаю, в человечестве больше худа, чем добра, но до сего дня у него не рождалось ни одной поистине достойной мысли. Никто не любит само человечество, все пользуются им лишь из корысти. Тираны сеют по всему свету разруху, разруху большей частью нравственную. Да мне и самому удалось лишь покорить человечество, но подарить ему жизнь или счастье я не смог. А посему не делайте как я, старайтесь поступать иначе: оберегайте варварство и прославляйте варварское человечество!
О всемогущая Фея Моргана, угодно ли тебе будет воплотить мои мечты, сможешь ли ты, не дрогнув, исполнить волю мою?.. Ты духом одним способна творить чудеса, любовь твоя и есть само созидание, так не откажись же передать нашему сыну последнее моё желание… Я хотел бы видеть в нём идеального человека, чистое создание, а не лицемера и преступника. И пусть Варварогений станет первым децивилизованным человеком в Европе!
Д ецивилизуйтесь!
КОНЕЦ
Единственное моё наследство – это знание о моём рождении, которое я передаю и вам. Я родился в 1895 году на Земле1. Говорят, что Земля когда-то была солнцем, а я убеждён: Земля – незаконнорождённое дитя Солнца!
В детстве я любил кремнёвое оружие и истории про гайдуков. В ранней молодости я мечтал быть атлетом, самым сильным человеком в мире. Я любил город и ярмарку, любил спорт и сентиментальную любовь. Я любил кино, пока оно ещё безнадёжно бродило по миру в коротких штанишках и его презирали как ребёнка из «низов». А всё, что презирают, пробуждает во мне любовь. Один цирковой чародей предсказал мне великое будущее.
В 1914 году с двумя школьными товарищами я отправился в Сербию, прямо в Косово. По пути нас застала новость о сараевском покушении, вечером того самого дня, когда мы уплетали запечённого барашка с вином. Но мы не растерялись и продолжили путешествие. До сих пор вижу перед собой одного католического священника, который перед своей церковью призывал бога помочь извести сербское племя и патетически возглашал свои христианские пожелания о том, чтобы убийцу-Принципа поджарили на вертеле. Через несколько дней мы подошли к сербской границе на берегу реки Савы3, откуда полицейские отправили нас назад в нешуточном сопровождении австрийской жандармерии. Романтичный и храбрый, я хотел пойти сербским добровольцем или партизаном на войну с Австрией. После этого грустного провала я поневоле сделался австрийским солдатом. В течение всей военной службы я находился либо в карцере, либо в больнице. А когда я рядился в штатское, то пел по кабакам частушки и бунтарские песни, возглавлял демонстрации и дрался с австрийскими полицейскими.
Удивительно, но я никогда не любил поэзию. Литература меня ничуть не интересовала. Должно быть, это её вина. Уроки литературы в гимназии были самыми скучными, так как мне никогда не позволяли читать наизусть стихотворение «Три гайдука»4, которому меня научила моя покойная мать. В том, что я не любил школу, опять-таки виновата она сама. Я любил всех своих школьных друзей, но они меня никогда не любили. Никто! Меня любили мои вечно печальные и несчастливые родители, а кроме них ещё и прелестные девушки, наверное, потому, что я был красивым, как сама любовь, или потому, что глаза у меня блестели как звёзды. Я долго был страдающим Вертером сербского происхождения с Балкан. Я твёрдо верю, что предки мои были гайдуками где-то в горах балканских.
Я верил, что стану самым великим актёром на свете. Не знаю, почему, но мне казалось, что я смогу этого добиться лишь в России. Моя важнейшая актёрская проба прошла в Галиции, где в 1916 году я был австрийским солдатом. Комбат-словенец называл меня «сербской свиньёй», мой командир-хорват величал меня «русским шпионом» и предателем, а венгерский офицер и вовсе чуть было не расстрелял. Но я спасся, вовремя «сойдя с ума». Я «обезумел», чтобы спасти в себе человека и спасти свою голую жизнь. В ста шагах от русских рвов, в разгар Брусиловского прорыва, я, к ужасу всего военного штаба, блистательно разыграл гамлетовское сумасшествие, хотя уже тогда ненавидел Шекспира. И «в припадке помешательства» я совершенно всерьёз хотел задушить своего командира.
После уроков войны, выученных на фронте и в бесчисленных лазаретах, и до конца учёбы на философском факультете в Загребском университете я служил актёром в труппе одного городского театра5. Я был на ролях «любовника». Девочки вздыхали по мне аки магдалины, хотя никаким Христом-спасителем я не был, а всего лишь слагал в голове никчёмные и никому не известные стишки против войны и против Австрии. Я по памяти читал стихи, которыми испещрил доски своей военной землянки. Но в театре я с трудом продержался три месяца, поскольку за кулисами всё было таким грязным и отвратительным, до смерти отвратительным. До сих пор не могу забыть грязную рубаху одной актрисы, которая на подмостках была моей «богиней». Я сбежал. И долго бежал от себя. Тогда в мою внутреннюю жизнь начали вмешиваться Достоевский и Стриндберг, но без особого успеха или опасности для моей последующей литературной деятельности. Это было в 1917 году, в ранних сумерках людоедской эпохи человечества, на первой заре русской революции, на чьих крыльях я лечу и чьи глаза путешествуют в моих сновидениях как красные светофоры.
По завершении войны в 1918 году я хоронил Австро-Венгерскую монархию. Собственными руками срывал нашивки с мундиров и звёзды с погон австрийских генералов. С винтовкой в руках я защищал «новое устройство и порядок». Перед толпами поднимал знамёна «освобождения». Объединение южных славян свершилось в одну ночь. На моих глазах у национализма начался медовый месяц. На этой свадьбе я был и шафером, но никогда не торговал патриотизмом, и былой национализм моей профессией так и не стал. Как и любому другому вранью, я пожелал ему «спокойной ночи» и безвозвратно проснулся один в чистой заре зенитизма. Поэтому я уже давно ушёл с одной котомкой за плечами.
Мои книги были напечатаны в таком порядке: РИТМЫ МОИХ ПРЕДЧУВСТВИЙ (стихи 1919 года) – СПАСЕНИЕ ДУШИ (стихи 1920 года) – ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ (драматическая мистерия для безбожников с чистой совестью, 1920 год) – но это всё была литература, та самая литература, которую я ненавидел и которая была похожа на грязную рубаху той моей «богини» из государственного театра. Потом, в эпоху зенитистского движения, увидели свет только две мои книги: В СТО БОГОВ ДУШУ МАТЬ (запрещена в 1922 году) – СПАСИТЕЛЬНАЯ КОЛЕСНИЦА (второе издание после запрета, 1922 год) – АЭРОПЛАН БЕЗ МОТОРА (запрещена в 1925 году). К настоящему моменту у меня есть ещё И рукописных книг, томящихся в темнице моего письменного стола, и ЗЕНИТ, единственный международный журнал нового искусства на Балканах, который я основал 1 февраля 1921 года. С этих пор зенитизм – живой огонь первой духовной революции на Балканах, откуда он, как бомба, был сброшен на весь мир. В моей родной стране зенитизм отнял у меня всё, что у меня было. Из-за ЗЕНИТА и зенитизма меня в 1922 году уволили с государственной службы, лишив должности преподавателя в загребской гимназии. Из-за ЗЕНИТА и ЗЕНИТИЗМА зенитисты оказались обречены на голод и самоубийства, поскольку нам претила всякая политика и повсеместная культурная ложь. Затем, в 1924 году, я был помощником торговца в Белграде, чтобы прокормить себя и моего самого верного друга и сотрудника, мою жену. И я, печально известный балканский «псих» и поэт шестого континента, подвергся общественному презрению, был выставлен на посмешище шлюхи-прессы и претерпел ненависть своих современников с квёлыми мозгами. В ненависти к ЗЕНИТУ и к зенитистскому движению патологически объединились все сербы, хорваты и словенцы, независимо от принадлежности к той или иной политической партии или масонской ложе. Ведь вместо того чтобы и дальше славить национализм и культурную ложь, которая наверняка привела бы меня к министерскому креслу, я рычал: ЗЕНИТИЗМ – АНТИКУЛЬТУРА – АНТИЕВРОПА!
Мещанский умишко беспощаден в мести. Уже несколько лет меня обзывают чьим-то шпионом. В Загребе – «сербским шпионом», а в Белграде – «шпионом Ленина». И всё это началось в тот момент, когда я первым сочинил манифест о помощи голодающим в России6. Слухи, многоножки обмана и клеветы – самые лютые враги. Так как всё ещё не сбылось желание моих недругов (друзей у меня совсем нет), чтобы я стал щеголеватым академиком какой-нибудь психиатрической больницы, я брошен на произвол белградской полиции с молчаливого одобрения всей литературной прессы и публицистики, с молчаливого восторга всех так называемых интеллектуалов в этой стране – без малейшего исключения, без малейшего протеста. Как раз сегодня меня привлекли к суду – из-за моей запрещённой антиевропейской поэмы АЭРОПЛАН БЕЗ МОТОРА – за «грубое нарушение общественной морали»7. Блаженны мои земляки. Они знают только две ноты в гамме нашей жизни: зенитистские поэты – либо безумцы, либо преступники. В пространстве этой прекрасной музыки, неустанно сопровождаемый её звуками, я гордо шагаю в новую жизнь или в незапамятную смерть.
Я – послевоенный поэт и первооткрыватель шестого континента – Балкан. Кроме того, я антихристианин и антиевропеец. Разумеется, о себе у меня самое положительное мнение. Меня обижает, например, если мне говорят, что я гениален, просто потому, что сегодня гении не редкость. Свои произведения я делаю и переделываю раз по пять-шесть. Когда я читаю свои поэмы или манифесты, мне всегда кажется, что они лучше всего когда-либо написанного. ЗЕ НИТИ СТС КАЯ РЕВОЛЮЦИЯ – моя единственная религия, но политику я ненавижу больше всего. Умею по-варварски любить. [Не] умею8 по-христиански ненавидеть. Мчусь, как дикарь, оседлав пропеллер молнии – революции духа и варварогения!
Дух зенитизма: бунт и творчество.
Дух любого творчества: бунт.
Дух любого бунта: разрушение старого не как конечная цель, а как императив позитивной силы – нового утверждения.
Зенитизм: новое художественное утверждение!
По своей распространённости и накалу – по своей внутренней активности и движению – по своему естественному превосходству и жизнерадостности – он как духовный элемент новых отношений в искусстве – разрушает материю скованности.
Его творчество рушит, не задаваясь подобной целью.
Это лишь результат новых отношений и новых ценностей.
Любое разрушение порождает новое творение – новую форму – новую конструкцию.
Любая новая и великая идея порождает бунт и ненависть малых.
Почему вы ненавидите зенитизм?
Потому что он новый и активный.
С незапамятных времён толпа ненавидит новое и великое.
Почему вы не «понимаете» зенитизм?
1. Потому что зенитизм – это искусство.
2. Потому что вы – нищие духом.
3. Потому что вы
С незапамятных времён нищие духом берегут старые мысли, они же их единственное содержимое: то, что было.
Их душа – музей старых предметов и книг, покрытых пылью.
Наконец: Почему мы – новые?
Потому что мы высмеяны и не признаны вами. А ваше признание, т. е. признание тех, которые должны быть учениками, а не учителями, было бы отрицанием всех новых ценностей – оно было бы отрицанием зенитизма. Ваша неполноценность и трагизм заложены в том, что вы постоянно оказываетесь «учителями» неизвестных вам, новых ценностей и никогда не бываете учениками. Мы новые ради богатства духа и души. Новое искусство (футуризм, кубизм, экспрессионизм больше всего!) предшествует научной теории относительности. Свыше десяти лет существует художественная теория относительности.
Тогда как та, научная, именно в новом искусстве нашла себе самое веское подтверждение. (Для вас, «учителя», впервые услышавшие об этом!)
Те, кто смело отрицает возможность нового искусства (а их больше всего!) – слабаки и посредственности. И как раз они становятся «мощнейшей защитой» всех традиций и мумий, перед которыми рабски преклоняются (лишь посредственности – рабы!)
Они – паразиты творцов, за счёт которых бессовестно живут эпигонские поколения.
Подражатели и псевдоличности нашли себя в других, создавших своё лицо. Так как проще подражать и производить алгебраические искусственные вариации, чем создать независимое – новое.
Проще быть «защитой», так как её всегда характеризуют коллективность и многочисленность.
Сильные лишь в натиске! (Если бы глупцы на свете не были в подавляющем большинстве, невозможно было бы объяснить его трагедию!)
Те, кто думает не как мы, – или вовсе не думают, или не могут думать. Нам нельзя думать как вы; мы бы пали – низко пали. Так и должно быть. Без этого не было бы столкновений, а столкновения – вечные, порождающие вечное пламя.
Всегда существовали «сумасшедшие», которые были
Зенитизм – это уничтожение всех традиций. И однажды, когда он сам станет традицией, его тоже следует безжалостно уничтожить. Следует отступать, чтобы продвинуться вперёд! Вот почему мы пренебрегаем всеми требованиями тех, кто не отступил.
Духовные проявления не могут обладать определёнными формами и направлениями!
Ничем не определена даже форма биологического человека, тем более духовного.
Нет одинаковых людей!
Есть гермафродиты, а также карлики, есть верзилы, а также горбуны. (Больше всего духовных горбунов!) Есть люди, у которых сердце справа. Есть также варвары.
Если и это окажется лишним, если и это никому не будет «понятно», тогда я поверю в пророчество «Зенита», что в Югославии больше всего быков – (Kulturträger’ов!), у которых сердце с правой стороны, а мозги – в н о г а х!
Каждый дух независимо творит свои собственные формы!
Поэтому не может, не должно существовать единообразия.
Линии на вашем лбу (если он у вас есть) никак не совпадают с линиями на лбу поэта. А поэт – отнюдь не то, что вы подразумеваете под этим понятием. Поэт – это тот, «учителя» дорогие, кого вы обычно называете «сумасшедшим», а «сумасшедший» – это поэт-апостол, которого вам не дано познать.
На грани между поэтом и сумасшедшим должен быть тот, кто хочет их понять и разъединить. А вы к этой грани никогда не подойдёте.
Кто знает – есть ли вообще грань?
Откуда тогда у вас столько циничной смелости подводить всё под свой тусклый спектр и микроскоп, через который вы смотрите слепыми или закрытыми глазами?
Ваши глаза закрыты и запорошены пылью.
Ваши глаза слепы, даже когда они открыты…
Почему вы так громко смеётесь?
Только чтобы заглушить свой собственный смех, который возвращается за ваши же щёки. Вы громко смеётесь только ради того, чтобы не ощутить собственную скудость и наше сострадание.
А у нас много, много сострадания ко всем людям на земле, которая к нам не добра. Она вам мать, а нам – мачеха и детоубийца.
Поднимитесь на высоту, где нет смеха, ненависти и цинизма: у вас откроются и очистятся глаза. Вы увидите, что ваши дни – заблуждение, что пусты слова ваши, и их пропускают мимо ушей. Вы зальётесь краской собственного стыда – так как уничтожаете любого, кто отличается от вас, и приготовляете для него путь в сумасшедший дом и тюрьму.
Всегда существовали «сумасшедшие», которые были
Зенитизм – для человека вершин и верхов – для человека, способного возвыситься и восходить, неустанно восходить, – для человека, у которого не возникает головокружения, когда он смотрит вниз – в глубокие бездны.
Зенитизм – для человека, который не умрёт от солнечного удара, – для человека, которому суждено лелеять бездну в душе, возвышаться духом, и головой своей касаться облаков, и носить Солнце на темени.
Он знает и осознаёт, что он выше толпы, смех которой – лай собак на полную луну.
Он слышит и чувствует, как его шаги и слова раздаются далеко в пространстве.
Он знает, что у толпы нет себя, и что себя у неё никогда не было.
Мертво толпы нашей бесплодной – «Я».
Надо осознать и обнаружить себя.
Зенитизм – абстракция, обнаруживающая духовные элементы в человеке и вне его: новый дух земли – дитя космоса и солнца.
Зенит – это абстрактное понятие для наивысшего подъёма человеческого творческого духа.
Лишь те, кто осознал и обнаружил себя, могут быть личностями: элеваторами.
Другие носят чужие души и тешат себя обманом, что это их собственная душа. Это псевдоличности.
Посему вы, способные —
удушить чужие души, чтобы родилась ваша собственная душа, освободитесь от чужого духа, чтобы родился ваш свободный дух.
Зенитизм – это дух свободный, дух, независимый в поисках: своей формы – своего стиля – своего «Я» – своей индивидуальности.
Вот почему:
зенитизм в своём стремлении освободить человека, в стремлении индивидуализировать его – в то же время и анархия, чья религия:
Ибо:
искусство должно быть духовным – абстрактным.
Одна музыка всегда была искусством только потому, что она абстрактна и не «представляет» ничего.
Искусство не должно «представлять» ничего, кроме себя.
Всё, что у нас есть, – это не искусство: наша отправная точка.
Это всё грубая материя и ремесло, а в заблуждении жили поколения, не знавшие, что такое искусство.
Этого и по сей день не знают.
Но всё же однажды это придётся узнать.
Югославское «искусство» – это онанизм мозгов и порабощённых душ.
Невзирая на стенания девиц, профессоров и журналистов, давайте уничтожать разъезжающие по земле балканской вагоны, битком набитые псевдохудожественными подделками.
Югославская «культура» – это чужое дикое и гнилое яблоко.
Наше преимущество в том, что у нас нет «традиции культуры».
Наша единственная традиция: Королевич Марко2 и Косово3.
Тут и остановилось наше «искусство». Это наше вчера – варварское вчера, а нам больше не хочется быть варварами.
Не надо
Это наше геройство мышц и сердца, завершившее свою эпоху под Рудником и при Каймакчалане4.
Это время, когда балканско-сербский человек как варвар рабски умирал за физическую свободу и свободу границ – за свободу порабощённой расы.
Но тут нет искусства.
Тут одна мёртвая кровавая глава книги.
Сегодня нужна борьба за свободу и утверждение духа всечеловечьего.
Последние варвары – лишь предтечи первых зенитистов.
Пусть начнётся новое сегодня: ГЕРОИЗМ ДУХА.
Пусть начнётся героическая борьба за духовную свободу человека везде, где живут люди, и борьба за их братство.
Под знаком начала: ЗЕНИТИЗМ: НОВОЕ СЕГОДНЯ
Дух зенитизма преображающий и общечеловечий.
Я не говорю «человеческий», так как человечества не существует. Есть только люди.
Человечество в муках рождается столетиями, но у Запада не было сил породить его, так как у него отсутствует религия чувств, а наличествует лишь религия мысли.
(В этом кроется суть краха западной культуры и её ложного гуманизма!)
Религия чувств и мысли зарождается на ЮГО-ВОСТОКЕ, который поднял и собирается нести знамя.
Зенитизм – это религия мысли и чувств – знамя будущего преображения.
Силой преображённого духа и религией зенитизма поможем человеку обнаружить в себе
Поможем силой веры в Нового Человека до момента осознания того, что униженные души – всё ещё души, что разбитые сердца – всё ещё сердца, и что на трупе материи и лжи будет плясать КРО ВО ФОНТАН Духа как победитель!
Поможем Героизмом Духа родиться Новому Миру!
Самым великим нашим стихом будет: ЧЕЛОВЕЧЕСТВО
Так говорил балканский человек – первый зенитист:
ЗЕНИТИЗМ: ЭТИКА ЧЕЛОВЕКА.
Пусть наши стихи будут шумом и гамом заводов, на которых поют машины и рабочие: ЧЕЛОВЕК
Пусть наши стихи будут колоколами церквей, в которых поют алтари и звонницы: Б О ГО ДУХ
Пусть наши стихи будут каменными кровлями высоких холмов, с которых приветствуется и плещется: СОЛНЦЕ
Пусть наши стихи будут тучами и грозами, с которых поют молнии: ЗЕНИТ
Пусть наши стихи будут кровофонтаном, поющим гимн:
КОСМОС – ХАОС – СЛОВО
Самым великим нашим стихом будет: ЧЕЛОВЕЧЕСТВО
Наши стихи – не стихи женских милований.
Наши стихи – топот городов, улиц, площадей – громоизвержение гроз и бездн.
Наши стихи – не стихи стоп и рифм.
Наши стихи – ритмы натянутых космических сводов в мире астрала и видений.
Наши стихи – не стихи прожжённых шлюх и профанных муз.
Наши стихи – движения пространства и будущих миров, грядущих по ту сторону Жизни и Смерти.
Наши стихи – драмы – слова – симфонии – линии – тона – движения – не подчиняются законам.
Закон: ПРОСТРАНСТВО
Стихи: СЛОВА В ПРОСТРАНСТВЕ
Религия: ЗЕНИТИЗМ
Печальное антизенитистское собрание!
Козлиная борода суверенно и с непосредственной лёгкостью парализует культурную ценность современно-пожилой поэзии в целом. (Какая прекрасная эстетическая сила у козлиной бороды!) И будь у козы ещё длинный хвост, она бы сама была в состоянии уничтожить всю западноевропейскую поэзию в Югославии, т. е. югославскую допотопную фоссилизованную5 поэзию. (Жизнерадостный мета-петрограф зенитист Фран Тучан «истинность» этого тезиса мог бы «доказать» и научно, а Бранислав Петрониевич мог бы сопоставить его с нижней челюстью и квадратным рядом зубов обезьяночеловека: отца гиббона!)6
Так как у КОЗЫ нет длинного хвоста, мы ещё в 1921 году пригрозили катастрофическим потрясением и вызвали растерянность у всех граждан. Мы породили «ужас» у старых дев уже в 1922 году «после рождения господина Христа». Мы создали без разрешения Старого Духа первое индивидуальное художественное движение на Балканах:
☛ ЗЕНИТИЗМ ☚
Мы создали новый тип движения (я интернациональный поэт и уважаю балканскую расу!) – так как только боги создают, а матерям суждено рожать.
Мы создаём новую ЗЕНИТИСТСКУЮ ПОЭЗИЮ как выражение времени и эпохи самых гениальных парадоксов.
Кому из вас не суждено понять великий временной смысл парадокса, тому также нельзя «понять» эту «безумную» и «параноическую» зенитистскую поэзию. (Полицейского № 36 Луначека надо повесить за я… блоко Адама!) Он также не может стать учеником первой зенитистекой школы, открываемой мною, сознательным и оплёванным победителем, здесь, на руинах БУМАЖНОЙ БАШНИ.
С помощью радиотелеграфа упражнения можно проводить одновременно: на Авале – в Гималаях – на Триглаве7 – на Фудзияме – на Кавказе – в Сьерра-Неваде и т. д. Эмпирическим и сопоставительным путём, господа антизенитистские граждане и академики, надо совершить смертоносный исход – выполнить головокружительные операции и последующие акробатические партизанские упражнения:
I упражнение: Во время ПОТРЯСЕНИЯ надо сохранить тёплую кровь и стать строго логичным. (Стать логичным – труднейшая возможность!) Перемена места физического тела человека является совершенно излишней из-за стереотипности. (Это сделают гамлетовские могильщики!) Всё происходит вопреки вам и против вашей воли. Оставайтесь спокойными и бессознательными, как Будда. Ложитесь на пуп, если акушерка его не совсем отрезала. Почувствуйте ясность познания:
ПАРАДОКС – ОБЩЕЕ УСЛОВИЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ
ПАРАДОКС – ЭЛЕМЕНТ ЗЕНИТИСТСКОЙ ПОЭЗИИ
II упражнение: Во время ОТДЫХА (ничто не отдыхает и не воняет так, как тухлая мозгина в ваших башках!), когда ваша собственная жена требует развода, чтобы выйти замуж за свою собственную мать и танцевать последний танец европейской светской культуры – Shimmy8 (г-н министр юстиции, какой это § гражданского кодекса?), отправьтесь сами вдоль улиц грязных городов или по кровью умытой пашне нашей исхудалой земли и совсем НЕ ДУМАЙТЕ о жизни! Выразите как поэт ЖИЗНЬ (жизнь как физический – метафизический – космический – метакосмический – магнетический – метамагнетический пульс времени: зенитософия!) Выразите жизненную ЭКСПАНСИЮ без логики какого-то одного события. Экспансия должна быть выражена: симультанно – одновременно – мгновенно: В одно мгновение происходит неисчислимое количество разнообразных нелогичных – друг от друга не зависящих событий (актов). Пример:
Русский человек умирает от голода.
Преподаватель насилует свою ученицу от радости, что она выучила логику.
Смерть неизвестного рабочего на шоколадной фабрике “Union”.
Взрыв под зелёным столом на конференции в Генуе.
Газетная смерть Ленина.
Charlie Chaplin верхом на осле.
Импорт товаров люкс запрещён.
Любомир Мицич отправляется на горбатом верблюде в Митровицу.
Высочайшая балканская вершина ТОМОРР9.
И т. п. (обозначает: и тому подобное!)
СИМУЛЬТАННАЯ ЭКСПАНСИЯ ОДНОВРЕМЕННЫХ И РАЗНООБРАЗНЫХ СОБЫТИЙ – ВАЖНЕЙШИЙ ЭЛЕМЕНТ ЗЕНИТИСТСКОЙ ПОЭЗИИ.
III упражнение: Наполните собственный ПОЗВОНОЧНИК порохом! Подожгите свою старомозговую ПУШКУ искрой экразитного[22] мозга: и вы элегантно подскочите вверх, как Анна Павлова или Нижинский, или изобразите высокомерные прыжки тонов Игоря Стравинского в «Петрушке». Если же в вашей личности погибнет всё наследство, которым вас заразила западноевропейская ДЕВКА, – для нашего ядовитого лекарства поищем государственную монополию, а фокус с вашим позвоночником провозгласим национальным праздником (Абсолютная необходимость очищения и утверждения нашей расовой личности.) Из всего этого надо выйти живым в интересах коллективности нашего народа и нашего человечества. Только тогда мы сможем признать достоверность вашего «аттестата зрелости». Тем самым все подобные избранники сразу становятся между собою связанными.
СВОБОДНЫЙ ЗЕНИТИСТСКИЙ АНТИГРАЖДАНИН, от которого далее требуются:
а) свидетельство об антикультурном и антиевропейском поведении (должны быть охвачены мысль и действие!)
б) свидетельство о бунтарском потенциале действия («здравый смысл» плохо воздействует на новохудожественное творение)
в) свидетельство о бесконечной мстительной ненависти, доходящей до уничтожения всей старой псевдокультуры поэзии «чувства» – «эмоции» – «красоты» (надо безжалостно сжечь БАШНЮ ИЗ БУМАГИ!)
г) свидетельство о метасексуальной чистоте и здоровье радиомоторных нервов. (Семя для оплодотворения должно содержать чистую непорченую кровь!)
д) свидетельство об антиполитическом достоинстве, обусловливающем чистоту личности нашего типа – её возвышение над узкогрудым мелконародным национализмом. (Политика национализма неполноценной лягушки-древесницы!)
е) свидетельство о смелости и решимости совершить неслыханное зверство – ЗА БАЛКАНИЗАЦИЮ ЕВРОПЫ! (ПАРТИЗАНСТВО и его ненависть к смерти необходимы для сотворения НОВОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ!)
Господин председатель, не звоните так бешено в колокольчик – вы всё-таки не смеете лишить меня СЛОВА, потому что я его господин, а вы лишь слуга. Я подожду, пока скорая увезёт ваших уважаемых друзей, так быстро потерявших сознание. Не забывайте, что я БАН ОВЕЦ – БАЛКАН ЕЦ, как Никола Тесла и Светозар Прибичевич10, и что я не боюсь даже треска кремнёвого оружия гайдуков, тем более вашего козлиного колокольчика. Скорее вынесите трупы, чтобы не отдавали латынью. Какой же дурак этот ваш дорогой Moliere. Вы до бешенства мелкие плагиаторские подхалимы!
IV упражнение: Смирно! Руки на парту! От вас, наконец, требуются безупречное послушание, искренность и доверие. Насильственно необходимо единство!
Новая зенитистская поэзия не рождена, а создана – (Это ложь, будто бы стихи рождаются!) ЗЕНИТИСТСКИЕ СТИХИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ КОНСТРУКЦИЕЙ. К зенитистскому стихотворению приходят абсолютно точно конструктивистским путём: сознательно – определённо – геометрически. (Архитектура использует лишь столько рычагов, сколько ей необходимо для стабильности!)
Чувство не обладает никакой эминентной и императивной функцией. (Какое вам дело до моих чувств?) Никого не касается, что чувствует поэт, важно только, каковы и что думают его стихи. Ваше дело чувствовать, и это нас не касается. (Важно, что вы должны испытывать чувства.)
Эмоция – всего лишь акт свободного выбора и внимания поэта. (Не все одного поля ягоды!) Македония вызывает у хорватов чувство ненависти, ау сербов – чувство любви. Что сама Македония чувствует – это второстепенно для фактического процесса происходящего.)
Красота – это банальность филистёров (для неё нет места в новом искусстве). Элемент для общественной безопасности, чтобы вас не разоблачили в вашей филистёрской и гражданской нравственности. (Пеция Петрович любит заурядных киноактёров, и только толстые ноги – это его свободный выбор и его «красота»).
ЗЕНИТИЗМ ЕСТЬ САМЫЙ БУНТАРСКИЙ АКТ МОЛОДОЙ ВАРВАРСКОЙ РАСЫ
V упражнение: Перепрыгнуть через Дрину11 и подняться на Авалу. (Самолётная попытка упругости!) Одной рукой ухватиться за звезду Динар12, а другой за Реймсский собор. Усердно ДУМАТЬ о Памятнике Татлина и ногой НАСТУПИТЬ на Морган-банк в Нью-Йорке13. Восприятие ПРОСТРАНСТВА реальное. С помощью зенитистской конструкции достигаются единственность и простота каждой формы в пространстве. Взрыв невозможен.
Экспансия 100 000 ВОЛЬТ НАПРЯЖЕНИЯ ТЕСЛЫ14 – вершина сенсации и СИЛА, которую обязательно требует зенитистская поэзия. В пространстве НЕТ времени (понятие ограниченности!), потому СЛОВА В ПРОСТРАНСТВЕ отвергают такое ВРЕМЯ ограниченности. Стихотворение не должно быть ограничением. (Поэтика – не косметика, дорогой Богдан!15) Зенитистское стихотворение должно быть расширением вне пределов измерения. Оно двуполым и двумерным людям недоступно. (Петрониевич дошёл лишь до четвёртого измерения и до 1 500 см3 способностей обезьяны Эоантропа!16)
А каким не должно быть зенитистское стихотворение?
Примером такой негативности служит вся югославско-европейская поэзия, распространяемая от Триглава до Вардара17 в миллионах сопливых и бесплодных стихотворений. (Господа поэты, вы заслужили пост бана Елачича18, а не государственные консульские посты!) Неисчислимы плохие примеры – для вас святые, – на которые мы сплевываем соль и кровь из наших лёгких. Надо наизусть выучить, каким не должно быть зенитистское стихотворение.
VI упражнение: Зенитистское стихотворение:
1. не должно быть банальным! – я имею в виду корову эстетику.
2. не должно быть рифмованным! – только пародии надо рифмовать.
3. не должно быть определённым! – демаркационная линия мозга неизвестна.
4. не должно быть эпически объёмным! – эпика не энергетика.
5. не должно быть слащавым! – от сладости губы слипаются.
6. не должно быть сентиментальным! – жизнь не выразить сентиментальностью.
7. не должно быть безыдейным и связанным! – связи, связки, подвязки нужны женщинам для чулок.
8. не должно быть декламационным! – декламация порождает лишь аккламацию.
9. не должно быть фразистым! – словари и лексиконы стесняют прорывы.
10. не должно быть символическим! – чёрная кошка остаётся всего лишь чёрной кошкой.
Зенитистская поэзия должна быть:
ПРОСТЫМ ВЫРАЖЕНИЕМ ЧЕЛОВЕКА
НЕПОСРЕДСТВЕННЫМ ВЫРАЖЕНИЕМ ДУШИ
РЕАЛЬНЫМ КИНОПОКАЗОМ ВРЕМЕНИ.
ЯСНОСТЬЮ
Зенитистская поэзия должна быть преимущественно ИНФИНИТИ В НОИ, понятной компактной: ФЕНОМЕНОМ должно быть тотальное выражение нашей эпохи и тотальная жизнь нашего времени. Реализация возможна лишь как:
☛ СЛОВА В ПРОСТРАНСТВЕ ☚
VII упражнение: Слово: как важный элемент. Гибкость слова надо развить до максимума. Выбор должен быть как можно богаче. При недостатке определённого грамматически оформленного выражения и выражения Вука19 создаётся новое слово, единственно подходящее. (Всегда только одно слово подходит лучше всего!) Такое слово поэт должен отыскать. (Современный детектив в поиске новых и скрытых слов.) Апострофов быть не должно.
Слово: как философское понятие. Должна быть зафиксирована определённость. Слово не должно быть синонимичным и двуполым. В нашем стихотворении оно никогда не имеет поверхностного значения и не является средством физического подразумевания, как это бывает в повседневной речи. (Благородная страна поверхностностей!) Вот почему зенитистское стихотворение вызывает недоразумение и непонимание из-за своей простоты и глубины. (Парадокс, живущий вечным паразитом на ваших язычищах!)
Слово: как смысл. Слово не обязательно должно относиться к реальной реальности, оно может обладать отвлечённым смыслом, и наоборот. (Снова парадокс довольно реальной значимости.) Точно так же и большая часть комплекса слов, составляющих стихотворение:
Реальная абстракция. Симультанное выражение. Простота. Ясность.
Слово: как фактор ассоциации. Закон психологии не в счёт. Первичность событий, а вторичность – его психологии. У слова нет психологии. Слово чисто – абсолютно. Катастрофа гидросамолёта происходит без психологии и логики, а поэт подходит «к этому» путём ассоциации. Ассоциация является мощным средством зенитистского полного выражения в стихах. Когда я говорю о Ленине, я могу думать не только о Русской революции, но ещё и о его рабочей рубашке, о поезде Троцкого и о чрезвычайке. Когда на экране Charlie Chaplin, я думаю не только о маленьком Jackie Coogan20, но ещё и о жене, которая в кино лопнула от смеха, как чудо Иисуса Христа. Когда вижу мраморный банк, тут же вижу и спекулянта, ухмыляющегося изо всех баров и театров, – вижу политика, «морализирующего» через замочную скважину огромной казны, – вижу вас, обывателей, являющихся тягловым скотом с ослиными ушами. Думаю также и о хорошо продаваемых поэтах.
АССОЦИАЦИЯ ЕСТЬ ВАЖНОСТЬ ШИРОКОЙ И ВРЕМЕННОЙ КОНЦЕПЦИИ ЗЕНИТИСТСКОЙ ПОЭЗИИ.
Слово: как идея: Идея как ЭТИКА нового человека (нет сообщества с гражданской и академической моралью!) Новая этика человека как антиэстетика! (Мы извергаем на вас водопады слов, чтобы вы сдохли, как щуки на берегу!) Каждое наше слово должно действовать как инъекция яда. (Цианкалий 99 %) Должно вызывать: реакцию: протест: бунт. Стихи должны действовать своей оригинальностью. (Потенция независимой личности!) Мы не идём по педагогическому пути. (Педагогика искажает молодость и потенцию.) Наше воздействие: ядовитый газ, перемешанный с гротеском. (Гротеск восстанавливает после сентиментальности!) Столкновение на открытом поле: ваш стыд за собственную слабость. (Это очень больно!) Ваш смех как защита собственной наготы. (Это в два раза больнее!) Наш голый смех над вами. (Это в сто раз больнее!) Познание, порождённое словами нашей идеи, укрепляет силы и этос человека: 1. его веру в необходимость анархизма – 2. его волю к самому ошеломляющему прыжку в высоту (ЗЕНИТ стремление в 600 000 вольт!)
Идея зенитистского стихотворения – этика не эстетика! Какими средствами мы пользуемся – это вторично. НАМ нет никакого дела до того, обижают ли вас наши стихи и что об этом думают низшие антизенитисты. (Высших нет!)
Чтобы быть хорошим поэтом-зенитистом, надо освободиться от физического значения слова.
Зенитизм – самое действенное средство для потопления мягкотелых-тараканов, велешских21 мастодонтов и посредственностей. Итак: социальный фактор! Чистый и дистиллированный спирт: 100 %. Подлинный балканский продукт! Не опасен для государства! (Его можно получить во всех антизенитистских книжных магазинах по цене 5 динаров со скидкой 25 %.) Тройной товарный знак: ЧЕРЕП И КОСТИ. Осторожно: СТОКРАТНЫЙ ЯД!
VIII упражнение. Наконец-то, господа а-кадемики, вырвите козе бороду и прицепите её архиепископу, покровителю комитета «Помощь голодной России». Умирают русские, но! НЕ УМИРАЕТ РОССИЯ! Замените его сердце сердцем гренландского пингвина. Этим вы засвидетельствуете (послушайте и вы, братья православные) неоспоримую ЛЮБОВЬ к римской католической церкви, главная ОБЯЗАННОСТЬ которой сегодня – вместо проклятия проповедовать ВО ИМЯ РЕВОЛЮЦИИ новую зенитистскую поэзию, тем более что сегодня перед вами торжественно открыта
ЗЕНИТИСТСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ШКОЛА, ПЕРВЫЙ СВОБОДНЫЙ ЦЕНТР ДЛЯ БАЛКАНИЗАЦИИ ЕВРОПЫ.
наши попутчики никогда не смогут быть мертвецами, только живой жизнью жизни!
наш попутчик – грядущий зенит-человек, главный трансформатор наших живых и мятежных искр, наших диких и варварских энергий.
а жизнь? эта жалкая жизнь мне часто кажется огромным космическим заводом, на котором без устали работают тысячи тысяч нейронов и миллионы миллионов электронов. ещё неисчислимо количество тех, кто ленится и ничего не делает!
моя грёза не космическая и не животно-земная, животным же неизвестна система спекулятивной философии, тем более индийский опиум буддизма.
моя грёза совершенно человеческая и поэтому совершенно банальная.
ведь привилегированным людям позволено и приятно тратить время впустую – эй!
лишь после всех грехов возникает философия, мы всё ещё не вышли из пояса грехов, поэтому у нас, сербов, нет философии.
ударьте меня снова по безумной башке, поскольку я вот обмакнул старое перо, чтобы написать новый рассказ о рождении божьего телёнка.
рождение божьего телёнка! божий телёнок!
прекрасен восхитительный танцор на кровавом канате – с недавнего прошлого для нас поставленных виселиц.
слава виселицам! мы зубами их развалили, стреляя прямо в челюсти смерти, мы ни одного зуба у неё не выбили – вопреки тому, что: наше рождение было смертельным, как рождение божьего телёнка или бунт зенитистского движения.
слава виселицам на высоте!
так после всего, наконец-то, и зенитизм стал танцевать как безумный и призрачный танцор, на балканском горящем луче гениального ванума[23]…
наше слово в новом искусстве и в новом зверинце «измов» было магическим, новым и последним, как обычно: последним, но на этот раз и в первых рядах: эффективным!
всего лишь несколько слов в связи с этим последним и окончательным «измом» одной набухшей эпохи, поскольку он в высшей степени является единственным «измом» послевоенного характера, энергетика творчества – это сердце зенитизма, который решительно хочет и требует синтеза всех феноменов в самых высших и самых основных формах жизни и миров.
назовём этот инстинкт творчества: энергетический императив, наряду с «категорическим императивом зенитистской поэтической школы», который я осмелился опубликовать весной 1922 года к изумлению всех сербов и остальных больших народов, лишённых зенитистского духа, этим днём объективно датируется первая революция во всей анемичной и эклектичной поэзии всех южных славян (и в остальных видах искусства!), не получившая признание до сих пор. тем лучше!
точно: нет ни одного великого художника, поэта и философа, в котором не заложено семя или инстинкт зенитизма, поскольку зенитизм самороден и не является искусственным продуктом модной буржуазной рекламы, тем более продуктом какой-нибудь империалистической культурной спекуляции.
вот десять точек на одной доске, это не заповеди, а всего лишь общие начала:
1) – зенитизм – это пробуждение элементарности и жизненных стремлений к работе, присущих всем людям.
2) – зенитизм пробуждает в человеке всё общечеловеческое, всё сверхличное и всё родственное варварогению.
3) – зенитизм по своей элементарности и творческому синтезу неотделим от всех тех, кто творит великое и новое, кто работает на будущее человечество.
4) – зенитизм как явь показывает, что человеческие конечные цели недостижимы, тем более без любви к тем, кто больше всего делает для установления нового порядка в мире и новых отношений между людьми.
5) – зенитизм как эликсир вечной молодости, вместе с тем есть сознание того, что надо без устали и вечно восходить.
6) – зенитизм – энергетический императив всеобщей деятельности нового искусства, путь которого должен пролегать параллельно с дорогой тех, кто истинно борется за общую цель человечества.
7) – зенитизм – ясное осознание обманчивости литераторских «мечтаний» и заблуждений «абсолютного» в философии.
8) – зенитизм – сила неукротимой воли и пища для творческих инстинктов.
9) – зенитизм – положительная энергия в деле воздвижения вертикали нового духа22.
10) – зенитизм это так же и отрицательная энергия, поскольку он расходуется в неизбежной борьбе с мещанским духом многочисленных культурных евнухов, в длительной борьбе за низвержение их вонючей материи и пустых голов в горизонтальное положение могилы.
это наша явь, новая и определённая реальность, без каких-либо применений символики, без каких-либо украшений панфразёрства: мысль как машина – произведение как механизм!
издавна поэтам хотелось плести хлысты и ими бичевать этот мир. во имя кого? во имя чего? нет! и хлысты тоже не меняют людей! не будет спокойствия среди людей до тех пор, пока живы те, кто бичует хлыстом, и те, кого бьют хлыстом, поэты, бросьте это пустое дело: не должно быть ни тех, ни других! многих из вас уже не будет в скором будущем!
новый дух должен стать предводителем и накопителем всех творческих сил искусства и труда, творческая сила – токарный станок, который долбит русло, а творческая воля и провидческий ум пусть определяют форму потоков, создавая симфонию труда, ритмов и водопадов, новые поэты лучше всего знают, насколько бессильны сегодня ритмы, стихи и водопады слов.
новое слово – антенна, и лишь в пустотной сфере возникает поэзия, это зенитистские слова в пространстве.
– стихотворчество – первая плоскость симметрии
– живопись – вторая плоскость асимметрии
– пластика – третья плоскость планосимметрии
– музыка – четвёртая плоскость несимметрии
– танец – пятая плоскость ритмосимметрии
– драма – шестая плоскость полисимметрии
– кино – седьмая плоскость контрсимметрии
в общей сложности, есть семь вариантов симметрии, вообще возможных в природе, максимум семь симметрий можно выделить в одном кристалле, удивительна математика кристаллов: 7 X 1 = 1, одно тело, здесь тоже один кристалл, одно тело разных видов жизни: искусство!
зенитизм как новое искусство, охватывающее все виды, является единственной восьмой плоскостью внесимметрии, то есть сверхсимметрии в пространстве: новое сверхъестественное тело, создаваемое максимумом доступных сил в человеке, есть лишь несколько таких синтетических произведений нового искусства и новой жизни, в какой-то мере соответствующих зенитистским принципам относительной эстетики, то есть антиэстетики, только эти редкие произведения могли бы быть обозначены официальным защитным знаком зенитизма. лучший знак на лучшем месте, лучшее слово для лучшего произведения.
гений лишь раскапывает – гробницы, обнаруживает – мумии, познаёт – обратную сторону жизни, варварогений тотализует все силы существования в единый пульс новой жизни, варварогений творит новое произведение и пробуждает у людей коллективное чувство, искони элементарное, но убитое противочеловечьими культурами и нечеловечьими религиями.
современная жизнь стремится ко всеобщей коллективности и экономии всех жизненных сил: организация всечеловечьей работы и экономия коллективных чувств, концентрация всех отдельных сил в большом круге целого.
душа – насущный хлеб и насущное бремя всех славян и всех источников, освободимся от бремени души и насущного хлеба сентиментальности!
освящение и миропомазание наших душ осуществлены не по христианскому обряду сербской православной церкви в церковном нефе, а по христианскому обряду в братоубийственных фронтовых окопах. – «война среди вас!» – парафразировали храбрые политики сентиментального мессию, шептавшего людям рима и Иерусалима: – «мир среди вас!» – за этими словами горели катакомбы и лязгало оружие римской древней буржуазии, за эти слова римляне распяли одного покинутого и оплёванного фанатика.
самые свирепые лозунги и парафразы бросают в народ эпигоны светлых духов и профанаторы великих умов.
мы отрекаемся от осквернённого старого христианства.
мы исповедуем новое и чистое варварство.
старое христианство – людоедство.
новое варварство – людобратство!
европейская культура – свирепая и людоедская, вот почему зенитисты ратуют за балканизацию европы и во имя нового варварства хотят распространить свой культурный нигилизм на все континенты, во имя новых людей и новых континентов, во имя решительной борьбы: восток против запада!
новые балканы – колыбель чистого варварства, исповедующего новое людобратство. под этим знаком возникнет наша новая культура и новая цивилизация, она должна появиться в конечном столкновении двух старых, до крови непримиримых гигантов: востока и запада.
до последних войн мысль ходила на вялых стопах и как колосс на стеклянных ногах, об этом много и эпически говорил русский граф лев Николаевич толстой, поскольку вместе с максимом горьким никак не мог предвидеть, что основоположнику зенитизма однажды придётся написать: «эпика не энергетика»!
после империалистических и освободительных войн мысль пляшет и кружится в раскалённых головах, об этом на все века замолчал пролетарский коммун-отец коммун-сын и коммун-дух святой, только радиотелефоны надрывались одинаково над всеми континентами: «ленин умер, но дело его будет жить вечно».
кажется, во франции лишь ромен роллан и анри барбюс слушали эту новость весь день 21 января 1924 года, в америке эптон синклер, в индии махатма ганди и ещё, может быть, какой-то неизвестный йог. в Сербии?..
на следующий день в англии составил кабинет министров вождь II интернационала сэр макдональд, от имени его величества короля георга VII, наверное, чтобы сразу установить знаменитое равновесие, уничтожающее нам и жизнь, и молодость.
новая мысль кружится и возносится над своей осью, как хоровод фей. это зенитософия. новая мысль в челноке, в спирали, в вертикали.
зенитософия – последняя вертикаль духа, соединяющая землю с другими планетами, зенитософия соединяет три важнейшие точки в пространстве: земля – солнце – человек! этот метакосмический треугольник – единственный зенитистский символ, вообще говоря, зенитизм не признаёт символы ни в одной области новых проявлений и новых феноменов.
зенитизм, впрочем, как окончательный «изм», конгениален всему тому, что все мы хотим и ищем: тотализованное и единое выражение для синтеза нового духа, всех его усилий и всех стремлений к зенитизму. вот мы, наконец, и на верном пути.
зенитизм – новое изобретение техники духа и конструкции ума. зенитизм – воздушный аэроплан для первой, для второй, для третьей атмосферы – для всех атмосфер! эврика: зенитизм!
эта наша жизнь, без зенитизма и у других людей, не стоит ни гроша, действительно не стоит того, чтобы новые поэты ею жили, этой новой жизни надо бы гордиться нами, но, к сожалению, не нам ею.
наше время оделось в бетон-броню, в стекло-торс, в железо-траверзы, в электросети, в радиоволны, время надело бетонную корону и стеклянный кринолин: железный рококо, только этот новый выскочка забыл электрические мозги, сердце из радия, ноги из каучука и руки из магнитов, это куда грустнее судьбы сентиментального вертера и неудачи его антипода, высокомерного Заратустры.
аэропланы посещают облака, пролетают над кладбищами, могилами и городами, но никогда не хотят опуститься на тупые кресты и острые громоотводы, их пилоты потеряли ощущение конструктивной живописи и земной судьбы человека, ни мертвым, ни живым поэтам (после несколько смертей, которые они пережили) не вешают больше зелёные венки из цветов или твёрдые корочки чёрствого хлеба, тем более их уже не благословляют аэропланы?
поэтому наши спиритопланы разбегаются под округлые крылья машин и рабочих, где они обнаружили новую и современную эстетику духа и механизма, наши идео-планы высоко взлетают из нашей груди в бесчисленные ангары труда и любви, на аэродромы братства всех людей и всех континентов, старая песня на новый лад!
где есть сердце, там есть и солнце, где есть новые поэты, там нет старого хлеба, так обстоит дело в большой Сербии, или Югославии, или схс – как хотите.
все сырые элементы жизни идут в дело с помощью энергетики зенитизма. наша жизнь горит как поперечник смерти, смерть – круг.
невозможно, чтобы люди одновременно были направлением и кругом, бегите из круга – в направление, в направление! и здесь возможно лишь противоположное геометрии: воткнуть вертикальное направление в сердце горизонтального круга – зенитизм!
энергетический императив – это зенитонова варварогеника безумной и дикой мысли шестого континента – балкан.
а зенитон это кто?
зенитон – это пустотное чудо: синтетичный человек сверхжизни, сын балканской грустематери фата-морганы.
Р. S. Это эссе будет опубликовано на немецком языке (“Sturm” – Berlin), на английском (“S4N” – Northampton), на фламандском (“Het Overzicht” – Anvers), на польском (“Blok” – Warszawa), на французском (“La vie des lettres” – Paris)23.
Ура-а-а, варвары!
Ура-а-а, зенитисты!
Мы работаем не покладая рук в борьбе с культурой палачей.
Слишком много гимнов спето во славу изящной виселицы европейского квазиконтинента.
Мы скрипим зубами за железными решётками чумной свободы.
Нам хватит уже грязи контрабандной культуры и краденой цивилизации. Хватит!
Мы орём из древней колыбели культуры. Мы с Балкан орём: антикультура!., антиевропа!..
Мы хотим по-человечески отомстить: око за око, зуб за зуб! Мы сражаемся сегодня бунтарскими стихотворениями, поскольку наша профессия – поэт-бунтарь, антикультурный гайдук-партизан. Да, мы партизаны в борьбе за эмансипацию от культурного рабства, от культурной тирании. И великие только те, кто участвует в величественной борьбе: за главное освобождение. Лишь те поэты современны и велики, чьи стихи – крики антикультурного бунта и антикультурной революции. Так как полное освобождение от воображаемой культурности является главным освобождением людей.
Госпожа Европа! Мы плюём на твой поганый язык и язвенные ступни. Мы бросаем бомбы наших стихотворений в твои уродливые европейские небеса. Мы из пушек наших новых идей стреляем в зенит шёлковой буржуазии. В зенит, не в воображаемый пуп божий, единственный символ всех европейских гениев.
А коли здесь зашла речь о пушках и бомбах – в сторону политику – долой Европу – долой войны! Мы ненавидим политику, эту шелудивую жабу, ведь нам не свойственно торговать – ни белыми, ни чёрными рабами. Бунтарский стих – вот наше время и наша работа.
Ура-а-а, варвары!
Ура-а-а, зенитисты!
Мы друзья всех варварских поэтов на всех континентах. Братья континенты, братья чудесные варвары – пополните наши тесные ряды. Протяните нам свои чистые руки над заржавевшей проволокой культуры, над колючими границами людоедской цивилизации. Создадим общий варварский кулак духа, чтобы раздробить водянистый череп нашей столетней мачехе, мачехе Европе. Вы увидите: вместо чистых мыслей любви вырвется наружу поток грязных идей о вечной ненависти и рабстве.
Мы ругаем культуру во весь голос, ведь так?! С головы же рыба воняет – вонючая акула Европа! И потому, во имя варварской чистоты и исконной варварской любви, мы хотим содрать маску всей лжи свирепого гуманизма. Мы не хотим больше быть притворными христианами. Злодейское христианство – это заблуждение в крови, которую веками лакают идиоты и подхалимы. Христос был великим только как человек-мученик. Как мыслитель Христос плагиатор. Что тогда вообще можно говорить о его последователях – наёмниках любой буржуазии?..
Во имя нового творческого варварства долой античеловеческое христианство! Долой христианский нигилизм! Долой христианскую патологию, чьё содержание – глупый цинизм и кровавый макияж!
Во имя варварогения да здравствует новокультурное варварство, чьё содержание – независимое человечество! Ведь варварогений – новый человек, вооружённый бомбами варварского духа и салютом варварских чистых чувств. Варварогений решил, что Балканы будут мостом для варварских легионов нового духа. Варварогений приказал шестому континенту – Балканам – быть авангардом новых варварских оплодотворений. Во имя этого варварогения и его зенитистского духа – мы сегодня варвары культуры – мы сегодня варвары цивилизации! Это балканизация Европы!
Ура-а-а, варвары!
Ура-а-а, зенитисты!
Мы больше не позволим кромсать наши трупы – во имя империализма цивилизации! Мы больше не позволим красть наших духов – во имя инвалидной культуры! С незапамятных времён лишь на плечах варваров покоится старая и современная цивилизация. А Европа, эта крикливая старая гиена, перекапывает наши гайдуцкие могилы вдоль и поперёк. Европа пережила нашу молодость, отняв её у нас силой, и рассеяла нас, полуживых, по могилам. Европа, насилующая наш мозг, поработила наши светлые умы своей порнографической культурой. А на могилах наших предков гайдуков бесстыдно задирает над животом юбку – на могилах замечательных варваров Европа отплясывает джаз, фокстрот и шимми. Бррррр…
Мы не мечтаем. У нас нет времени мечтать, так как судороги европейской культуры смертельны. Нет мечтаний там, где царят судороги! Мы, возмущённые обидами и несправедливостью, хотим очистить отравленный воздух капиталистического и профанного столетия. Мы страстно желаем внести варварский дух зенитизма в новую жизнь – во все сферы независимой мысли, во все области освобождённого духа – в каждый нерв нового художественного творчества. Слушайте, друзья! После пятилетнего труда и такой борьбы я посылаю новое зенитистское приветствие и манифест всем варварам духа и мысли. Давайте объединимся и уничтожим всё скверное искусство: во имя зенитизма! Давайте вместе бороться, чтобы превратить в руины все вялые философии: во имя зенитософии! Ибо варварский зенитизм как тотализатор новой жизни – колыбель вашей будущей великой победы. Организация нового духа должна быть введена в жизнь. Этого хочет зенитизм. А варвары – это неисчерпаемый источник чистоты духа, варвары – сверхбогаты в своей бескорыстной отдаче.
Зенитизм первый развернул знамя варварства: в борьбе за эмансипацию и очищение от культуры. Зенитизм больше не школа. Зенитизм – варварская революция духа, варварская революция мысли, варварская революция всех чувств. Мы в суровой борьбе прошли длинный и сложный путь: от культурного индивидуализма до варварского коллективизма. Мы – зенитисты-гайдуки в девственном лесу культуры и партизаны в джунглях цивилизации: за новую варварскую эпоху жизни! Всё остальное – ярмарка европейского паралича и политики. Всё остальное – мусор европейской литературы и искусства. Всё остальное – романтика и сифилис-культура.
Руки вверх, антиварвары!
Руки вверх, антизенитисты!
Защитительная речь подсудимого Любомира Мицича, произнесённая перед Судом первой инстанции в Белграде 16 апреля 1926 года
La défense de l’accusé Lioubomir Mitzitch donnée devant le tribunal de Belgrade, le 16. avril 1926
Господа судьи!
Без ложной маски скромности: великий поэт не чувствует себя виновным. И я, будучи поэтом, не стану защищаться. Если бы я защищался, то признал бы свою вину, поскольку придерживаюсь следующей точки зрения: поэтов невозможно судить за поэтические произведения по человеческим законам. Поэтического гения невозможно привлечь к уголовной ответственности. Но поскольку я лишь обычный смертный, я, как таковой, хочу определить своё отношение к обвинению, которое по своей мотивации представляет собой покушение на мою честь как человека и мою честь как поэта. Ибо поэт – избранник собственного народа или всего человечества. Ибо поэт – духовный вождь народа, а отнюдь не политик. Это знакомо всем тем, кто осознаёт глубинную значимость Национальной Поэзии и её мощного влияния на формирование нашего довоенного характера. Итак: поэзия была нашим единственным философским мировоззрением, хотя и романтическим, хотя и несовременным.
Как человек я могу быть виновным, так же, как и вы, но как поэт – никогда. Не надо забывать: меня обвинили за поэтические СЛОВА сербского языка, произвольно вырванные из моей антиевропейской поэмы АЭРОПЛАН БЕЗ МОТОРА. Меня обвинили не в каком-то ЗЛОМ УМЫСЛЕ или ДЕЛЕ, а лишь в СЛОВАХ, значение которых искажено, как, впрочем, и вся моя деятельность. Утверждаю: СЛОВА поэта нельзя понимать как ДЕЛО, так как в данном случае никакого ДЕЛА не совершено. Между СЛОВОМ и ДЕЛОМ большая разница. ДЕЛО – это поэма в целом, не её отдельные СЛОВА или СТИХИ. Поэма – это мозаика из слов, и её можно рассматривать лишь как мозаику. В невозможном сочетании инкриминированных СЛОВ и СТИХОВ (которые я в таком виде не признаю своими), сформованных из руин мозаики моей поэмы, совсем не относящейся к какому-либо физическому телу, а слова которой в своей отвлечённой функции утратили повседневный смысл, обвинение содержит и ФАЛЬСИФИКАТ, поскольку поэт Любомир Мицич никогда не написал:
так как это явная глупость. Подсудимый поэт хотел бы, чтобы его обвинитель объяснил реальное значение этих поддельных стихов и показал, как можно «грубо нарушить общественную мораль» таким чудовищным смыслом, злоумышленным искажением, приданным вышеупомянутым словам. Я убеждён, что мою вину невозможно доказать.
Однако поэт написал ПОЭМУ, в которой в одном месте содержатся следующие слова:
что бросает совершенно иной свет на смысл данных слов, которыми выражено некое отвлечённое видение, некий визуальный образ. Каков мой взгляд на поэзию и что ПОЭТ имел в виду в этих инкриминированных стихах, я подробно объяснил в своём письменном ответе этому суду. Считаю, что этот ответ важен, и что его следует иметь в виду при вынесении приговора по делу моего тяжкого преступления. Этого требует тот самый поэт – открыватель балканского континента и носитель нового балканского духа сквозь Сциллу и Харибду европейской дегенерации. Этот новый балканский дух – это ненавистный ЗЕНИТИЗМ, основоположником которого является Любомир Мицич. А ЗЕНИТИЗМ – это дух ВАРВАРОГЕНИЯ, на чьих плечах варварского духовного освобождения путешествует по всему миру и ваша слава. ЗЕНИТИЗМ – это название одного высмеянного движения, впервые включившего нас в активное сотрудничество всемирного культурного сообщества. ЛЮБОМИР МИЦИЧ – это имя его презираемого создателя и конструктора, с помощью таланта и труда которого стало возможным такое чудо с Балкан. ЗЕНИТ – это название «несерьёзного» и первого у нас международного журнала, в котором с оригинальными материалами и на всех языках сотрудничает современное поколение всего мира. Всё это делает честь моей родине – от Мексики до Санто-Доминго, от Нью-Йорка через Париж и Москву вплоть до Токио – делает незаслуженную честь той Сербии, полиция которой привлекла меня к суду из-за моей поэмы по причине «грубого нарушения общественной морали». И я открыто заявляю: это сумрак идеалов и свободы, за которые мы боремся и боролись. «Будь здорова, страна, в которой полиция лишает поэтов поэтической свободы!» А моя поэма высоко этична – моя поэма бальзам на рану современного Содома. Так как в нашей стране самым большим и самым грубым нарушением общественной морали оказывается тот факт, что Степан Радич24, например, занимает пост министра просвещения. И то и другое – непростительные культурные факты запятнанной чести этой ненавистной и нелюбимой страны, по вине которой и я испил до дна не одну горькую чашу. Но вопреки всему, вопреки коллективному сопротивлению, превратившемуся в коллективный бойкот моей личности, моей деятельности и деятельности всех зенитистов, я этой самой стране самоотверженно и по собственной инициативе оказал ряд неоценимых моральных и культурных услуг именно там, где это сложнее всего, – за рубежом.
Но её милость и превосходительство госпожа ИНТРИГА, через Саву прибывшая сюда с «европейской» стороны25, и знаменитая цыганка ПРИТЧА ВО ЯЗЫЦЕХ – настоящая местная уроженка, сделали своё дело. В обществе ползучей армии разнообразных рептилий и карликов, для которых подозрение – самая выгодная профессия, они достигли невероятных успехов, последствия которых я переносил с трудом. Давнее желание всех моих врагов – любым способом привлечь меня к суду или похоронить меня в одной из психиатрических больниц. Поскольку меня просто исключили из современной «официальной» литературы, хотя до зенитизма я был вытолкнут своей поэзией в первые ряды так наз[ываемой] модернистской поэзии, в 1922 году почти все важные газеты в стране опубликовали новость какого-то подозрительного белградского агентства, что меня арестуют из-за зенитизма и обвинят по закону о защите государства – поскольку моя писанина невразумительна! Этого ещё не хватало! И я поздравляю сегодня всех своих врагов. Они дождались своего праздника и торжественного дня своего успеха. Это их заслуга. Тот факт, что мне сегодня предъявлено подобное обвинение, – в первую очередь заслуга всех современных писателей и поэтов, старших и молодых, единых в отношении ко мне или к движению, которым я руковожу. Скорее всего за то, что не они им руководят. Они выдумывали самые постыдные каверзы и поклёпы, поддерживали их и распространяли, чтобы обесчестить меня как человека, и в особенности чтобы осквернить меня как явление в литературе послевоенного периода. Без меня наша литература послевоенного периода неполноценна, поскольку мой полёт далёк и замечен и за местной границей. Этого мне уж никак не могут простить.
В том же 1922 году в культурном центре мира – сербоедеком Загребе один хорватский поэт однажды потребовал в суде, чтобы меня отправили в психиатрическую больницу на обследование. Другой хорватский поэт в прессе призывал прокурора прекратить деятельность ЗЕНИТА, а самый уважаемый хорватский критик призывал тоже в прессе полицию встать с саблями на пути зенитистской поэзии. Таким образом, мировые культуртрегеры потеряли хладнокровие, а я тогда сентиментально заскучал по белградской свободе. И действительно, непосредственно после этих культурных призывов, целью которых было удушить «антихорватское движение», как они интимно выражались, моя книга В СТО БОГОВ ДУШУ МАТЬ была конфискована с пресловутой формулировкой: «за грубое нарушение общественной морали и оскорбление правителя». Важно упомянуть этот случай. Вот мои стихи:
Господин государственный адвокат, который недавно своими руками ласкал одного политического заключённого и хорватского Наполеона из притона, был так добр, что мою вторую строку прочёл в обратном порядке, а все остальные как положено. Из-за такой бесстыдной подмены моя книга была сожжена. Но, к сожалению, на меня не подали в суд за «обвинения», хотя я нанёс вред Ватикану и Сифилис-культуре. В конце концов, вот я стою перед судом из-за зенитизма, но в Белграде, о свободе которого я тогда мечтал. Вот я стою перед судом из-за моей антиевропейской поэмы, из-за «грубого нарушения общественной морали», которую я нарушил, наверное, у печатного станка, или морали электрических лампочек, или морали профессиональной с[учки] ш[люхи] Европы. Ибо этой моей страшной поэме, как только она появилась в белградских книжных магазинах, сразу стало плохо на глазах у полиции. На мой взгляд, надо было бы прежде всего обратиться к электрическим лампочкам и спросить у них, чувствуют ли они нарушение своей морали, потому что я написал про них, что они [ш]люхи электростанции. Точно так же надо было бы спросить у Европы, нарушена ли её мораль, только вот не знаю, как, каким образом, так как в данном случае Европа является не физическим телом, а понятием и олицетворением самого крупного человеческого зла, которое я чётко осознаю. И так выстраиваются непреодолимые препятствия в установлении материального доказательства моей тяжкой вины. Оказывается, что проще всего было растянуть гармонь «общественной морали» в связи с поэмой АЭРОПЛАН БЕЗ МОТОРА и тем самым поймать зенитистскую поэзию в сети и объятия свежих параграфов нового закона о печати, хотя дана полная свобода куче порнографии, которая слишком ярко, очевидно и беспрепятственно украшает послевоенный Белград – о котором я, бедный, с давних пор мечтал – ради свободы. И сбылись напрасные мечты…
Я – борец против дегенеративной европеизации Балкан, которой я противопоставил БАЛКАНИЗАЦИЮ ЕВРОПЫ, смело задаю следующий вопрос: известно ли защитнику общественной морали, что в Белграде беспрепятственно выпускаются серии порнографической литературы, среди которых выделяются «Фортуна», «Интимная библиотека» и др.? Известно ли ему, что так наз[ываемые] русские киоски, обезобразившие Белград, – рассадники подобного сокровища, и что они обложены самыми отвратительными порнографическими картинками разных европейских журналов? Знает ли он, что наша страна забита книгами двух ординарных порнографов, таких как Питигрилли и Маргерит?26 Известно ли ему, что в Белграде открыто распространяются асоциальные и извращённые книги, как, например, практическая инструкция по аборту и ещё одна под названием «Живое мясо»? Известны ли ему бесчисленные «художественные» открытки и картины, которые воспитывают вкус нашей среды, и которые украшают витрины на улицах столицы? Известно ли ему некое ночное заведение, в котором гостей обслуживают только голые женщины и где за вход платят всего лишь 1 000 динаров? Известно ли ему об английском библейском сообществе, блестяще торгующем христианством и библией, которая, будучи святой книгой, исполнена выражений, инкриминированных моей поэме? Известно ли ему, что и сам бог, согласно данному закону о печати, как его применили по отношению к моей поэме, – что и бог совершил «грубое нарушение общественной морали», и что его тоже следовало бы обвинить, потому что говорит: «Не оскверняй дочери твоей, допуская её до блуда, чтобы не блудодействовала земля и не наполнилась земля развратом» («Третья книга Моисея». Гл. 19: 29). Известно ли ему, что почти каждое послание апостола Павла гремит словами: [блудница, [б]луд, [б]лудодеяние? Известно ли ему, что в библии содержится и эта священная притча, которую я прочитаю целиком? («Первая книга Моисея». Гл. 38)……[24]27.
До тех пор пока данное сокровище пользуется полной и безудержной свободой, я, гордясь своей чистотой и невинностью своей поэмы, не могу поверить, что защитник общественной морали действительно заботится о морали, так как он этого не показал там, где это крайне необходимо. Если я виноват, тогда виноват и бог, если моя поэма «наносит тяжкий вред общественной морали», тогда то же самое делает и библия, которую также следует запретить. Перед законом равны поэт и бог. В нашу новейшую историю можно золотыми буквами вписать этот мой случай, так как, насколько я знаю, первый раз в истории нашей литературы и культуры поэта привлекают к суду за его поэзию. Парадоксально, что именно меня обвиняют в подобном, меня, чья литературная деятельность свидетельствует о совершенно противоположном и чётко обрисовывает явную борьбу против нечеловеческого и дегенеративного в области духа и души, в области искусства, в области всех проявлений духа. Я убеждён, что самому законодателю и в голову не приходило подвергать поэзию или любой другой вид искусства цензуре полицейских чиновников в Белграде, о которых утверждают, что только 5 из 90 – люди с высшим образованием. Закон о печати не распространяется на искусство, то есть на поэзию, поскольку законодатель сам, наверное, предположил, что искусство никогда не было собственностью толпы. И это чётко указано:
Моя поэма затоптана в грязь, хотя её мысль чиста, и хотя её дух светел как ореол величественного страдания, пережитого сербским народом, после которого он всё ещё не проснулся, не пришёл в сознание. И как раз мы, новые поэты, всегда идущие впереди времени, потому и находимся здесь, чтобы первыми сорвать ложные маски с личины нашей современной эпохи. Вот, я тоже срываю перед вами одну из множества: в пропасть страдания и земного ада на Балканах низвергла нас Европа, на том знаменитом кресте под именем Албания она нас распяла!28 Это надо осознать. Это надо подчеркнуть. Но помимо этого, наши личные страдания в мировой войне, которые переходили от смерти к безумию, – они тоже основа наших обид, нашего буйства, наших неистовых криков. После всего этого невозможно петь шёлковые сонеты, невозможно проповедовать салонную эстетику. Во всех наших унижениях и страданиях я обвиняю Европу и ненавижу её – эту надутую жабу, эту отвратительную [ш]люху Европу. В таком состоянии моей совести, отягощённый такими познаниями, я в своей поэме нашёл выражение в форме озлобленных протестов и криков. Горькая правда:
Господа судьи! Напоследок позвольте мне это моё объяснение, на мой взгляд, чрезвычайно важное для формирования свободного убеждения, закончить одним живописным художественным образом:
Нам всем известна анатомия людей, но не все знают анатомию одной поэмы. Тут есть аналогия, чёткая и очевидная. Итак: есть анатомия всякого организма, а также его биология. Анатомия и биология есть у каждого произведения искусства. Есть анатомия и архитектура, есть неделимое целое моей поэмы. Вопрос в том, может ли моя поэма
злобно и пакостно. Только оскорбительно и презрительно. И в газетах так было. Публиковались многочисленные памфлеты против него и его движения. И таким образом сформировалось общее ложное убеждение, что этот человек безумный дурак, что он опасен для государства, потому что носит красный галстук. Этот самый человек когда-то был и преподавателем в средней школе, а также признанным поэтом. Люди почитали за честь пожать ему руку или сесть с ним за один стол. Но самый большой его недостаток в том, что он честен. Он не торгует своими идеями и никогда не продавал свой патриотизм. Из-за своих идей он уволен с государственной службы и лишился хлеба насущного. Чтобы прокормить себя и свою жену, он был в столице и приказчиком в магазине, продавал перья и бумагу, паковал пакеты тучным провинциальным торговцам, тогда как его идеи бродили по всему миру, в то время как его эпигонам и тайным последователям вручали медали, давали высокие посты в государственном управлении: либо главы кабинета, либо народного депутата, либо редактора крупнейших ежедневных газет, формирующих общественное мнение. Допустим, такого человека, которого на русском фронте чуть не расстреляли как «сербскую свинью», который в 1918 году первый поднял знамя «освобождения» в одном из городков пречан29, который с винтовкой защищал «новое устройство и порядок», который был во главе полков на присяге Народному Вече, – такого человека встретил полицейский, взяв на себя роль врача, остановил его, извлёк его половой орган, чтобы тут, посреди улицы, произвести неприличный медосмотр. Он установил, что у этого ненавистного человека есть и части тела, «грубо нарушающие общественную мораль», предъявил обвинение их собственнику и привлёк его к суду. Но этот человек случайно оказался необыкновенно порядочным, живущим почти аскетически, вдали от всего мира и общества, посвятив и предав себя работе после успешно оконченной борьбы с голодом и самоубийством. Тот и такой человек, который никогда не ругается матом и никогда не посещает ночные заведения, – неожиданно оказался на скамье подсудимых как раз из-за поступков, которые он не в состоянии совершить, и против которых, будучи писателем, крайне упорно и последовательно выступает: за чистые и новые человеческие идеалы, пусть и против всех. Разве это не самое большое искушение для тех, кто судит, и для того, кого судят? Разве не идёт речь о сумерках моральных ценностей нашего общества?
В этот момент встаёт чисто юридический вопрос: кто совершил грубое нарушение общественной морали? Полицейский или тот безымянный человек? На этот вопрос несложно ответить. Так как уже известно, что этот человек носит половой орган в штанах, так же как и весь людской род. И всё-таки он, будучи таким, обвиняется в деле, которого не совершал.
Такую же, точно такую же судьбу разделила и моя поэма, которая в штанах своего поэтического костюма носит невинные и органичные СЛОВА, составляющие одно органичное целое, СЛОВА, связанные со свободой поэтического построения, СЛОВА, являющиеся органичными элементами поэтического организма. Человека нельзя считать аморальным только потому, что он по своей природе должен иметь половой орган. Моя поэма не аморальна потому, что, согласно мнению поэта – её творца – она должна содержать именно те слова живого языка, которые воплощают его поэтическую мысль. Аморальность моей поэмы невозможно доказать, поскольку поэзия – это не физический, а метафизический, духовный, отвлечённый или метакосмический акт. Именно поэтому ни одно произведение искусства не подлежит меркам относительной и обывательской морали, поскольку тем самым была бы ущемлена гарантированная свобода художественного творчества и были бы поставлены под сомнение самые возвышенные произведения и старого, и нового человечества. Это сделало бы невозможным любой человеческий прогресс. Воцарилась бы вечная тьма ума человеческого и его свободного мышления, которое лежит в основе каждой культуры. Абсолютная свобода творчества – аксиома всех поэтов во всех культурных странах. Её никогда не трогают, так как то, что позволено поэту, не позволено сапожнику. Во имя независимого и свободного творчества, в котором мы, сербы, настолько нуждаемся, я надеюсь, суду удастся возвыситься над заурядными понятиями людей относительно морали, и он освободит меня от любой уголовной ответственности за мою всегуманную, балканскую и антиевропейскую поэму АЭРОПЛАН БЕЗ МОТОРА.
И в заключение: я нашёл, что апостол Павел, который, судя по всему, был таким же дураком, как я, говорил так:
Господа Судьи! Анналы наших Судов не знают такой блестящей защитительной речи!
Если по-марксистски рассматривать развитие определённого искусства, т. е. относительно состояния общества в целом, тогда становится очевидным такое явление, как зенитизм. Это уже не искусственный продукт стремления быть модным и «гипермодным», а духовное извержение –
Настоящему состоянию времени был необходим дух, который искренне, синтетически охватит дыхание событий, происходящих по всему земному шару, выведет его на свет во всей наготе и из сегодняшней темноты ХАОСА прольёт новый свет на будущее. Необходимы были такие духи – необходимы были искренние художники – великие – и они появились в разных концах мира.
Необходимо было непрерывно вещать людям истину о настоящем и будущем времени – необходимо было спасти честь человека XX века. И эти духи пришли к нам, чтобы пролить свет истины и спасти нашу честь. Необходимо было вернуть нам утраченную веру в человека – и они возродили её в нас. Одним из этих духов-великанов является и
Судьбе зенитизма было угодно, чтобы он приобрёл больше врагов, чем какое бы то ни было движение в искусстве, ещё и на обеих сторонах сегодняшнего разделённого общества – потому что в сторону противников он бросает бомбы и громы в целях их уничтожения, а на другой стороне по незнанию недооценивают его революционно-пролетарское качество.
Ненависть буржуазии и капиталистических слуг-интеллектуалов –
Что такое зенитизм? – зенитизм сын марксизма. В венах зенитизма течёт кровь марксизма. Поскольку те знания и стремления, которые проповедует марксизм как наука – как социология, – дословно также проповедует, возрождает и зенитизм в своей сфере искусства. Лозунги зенитизма совпадают с лозунгами марксизма:
Долой Европу!
долой сегодняшнюю тиранию
долой порабощение человека человеком
долой границы стран
Да здравствуют Варвары!
привет пролетариям всего мира
наши стихи – революция
да здравствует новое
освобождённое общество
да здравствует новый человек
Но, к сожалению, у некоторых марксистов лозунги Долой
Что это за Европа? – что это за Варвары?
Европа – это синоним западнического ненасытного капитализма и империализма (включая и Америку), которые вызывают гниение и вонючее разложение человечества, чья вонь всех задушит, которые осуществили парадокс, убив человека в человеке, которые…
Варвары – это всемирный пролетариат, это идеи всеобщей пролетарской силы, обладающей мощью извергающейся вулканической лавы, это те сырые, сильные, естественные элементы, всё ещё не искажённые буржуазной эмансипацией, – это «Москва против Парижа» – «Восток против Запада» – как уже правильно это заметили и подчеркнули отдельные пролетарские и непролетарские журналы других стран. Это тот самый Варварогений Мицича –
В этом суть
Итак, это вовсе не борьба толстовского примитивизма против культуры – а борьба сильного бойца-пролетария против дряхлой европейской цивилизации – который
Разумеется, зенитистское движение должно было в начале своего формирования и организации подвергнуться очищению и перегруппировке. И у него были
Им нужно было сбросить зенитистские громы и молнии на большую поверхность всеобщего капиталистическо-империалистического литературного, культурного и нравственного дна – им нужно было сбросить с зенитистских тяжёлых аэропланов до 700 000 000 бомб – а они этого не могли сделать просто потому, что у них не было ни молний, ни громов, и даже ни одной бомбы духа или идеи. Однако группа, сохранившая верность зенитизму, во главе с основоположником зенитизма Любомиром Мицичем не пропустила за 6 лет существования ни одного крупного события, важного для всемирного пролетариата, неизменно освещая каждое из них в своём журнале «Зенит» или в своих книгах.
Многие страницы журнала «Зенит» прославляют революцию. Смерть Ленина получила достойный отклик33. Война в Марокко и в других колониях34. Протесты по всей Европе. Европу всколыхнул крик нестерпимой боли из глубокой груди поэта Любомира Мицича, получившего весть о гибели революционного поэта Гео Милева35 от руки палача болгарской буржуазии. Всеобщая забастовка в Англии36.
Этой забастовке в только что вышедшей книге Любомира Мицича «Антиевропа» посвящено стихотворение, которое само по себе может полюбиться каждому пролетарскому бойцу за зенитизм, и в котором вся эта забастовка представлена по-марксистски:
Вся книга
Разве Ракир из сборника «Вверх дном» – последней книги зенитистского поэта Бранко Be Полянского – не тот голодающий пролетарий-художник, который умирает на парижской мостовой? Разве это не миллионы пролетариев, которые во всех городах гибнут от голода и переживают мучения, так ярко выраженные в его стихах, что при чтении на моём лице застывает гримаса ужаса?
Итак, зенитизм – это ещё одна осуществлённая революция в искусстве. Рухнули рамки прежнего академического понимания искусства, которые не могли быть достаточно широкими для свободного духа в социальной обстановке послевоенного XX столетия. Обстоятельства требовали нового письма, нового способа выражения мысли. Тем самым зенитизм перевернул вверх дном академические правила и на совсем другой, противоположной стороне воздвиг новое искусство. В книге Любомира Мицича «Спасительная колесница» изложены зенитистские принципы творчества. Таким образом, зенитизм своим появлением обогащает развитие искусства ещё одной новой формой… А духовные революции крепко связаны с социальной революцией. Посредством этой связи осуществляется взаимовлияние. Перевороты в науке и искусстве оказывают прямое и сильное психологическое воздействие на людей, которые тогда начинают смотреть смелее и отважнее на социальный переворот и преображение. И даже – одна маленькая деталь – интернациональная форма журнала «Зенит» на подсознательном уровне усиливает у людей ощущение, что действительно националистические стремления пустяки, и что все мы, люди на земном шаре, один народ.
До каких пор зенитистское искусство будет существовать? – Останется ли оно во всё ещё далёком будущем нового бесклассового общества? – Несмоненно, в долгой классовой борьбе ему придётся выполнить свою историческую задачу. Ибо зенитизм – это искусство борьбы, точно так же, как наша эпоха – эпоха борьбы. Зенитизм будет значиться как великое эпохальное искусство, но с формированием бесклассового общества появится и более уравновешенное искусство. –
В день рождения зенитистского поэта Бранко Be Полянского1 в Париж прибыл Маринетти. Встреча была сердечной. В тот же день Маринетти прочёл лекцию о фашизме и футуризме. О футуризме было сказано, что он является первоосновой фашизма, и что фашизм – последствие футуризма. «Слава Муссолини и да здравствует диктатор!» – этим был заполнен почти весь вечер. Крики, волнение. Джолиттисты2 протестуют. Фашисты поднимают шум. «Да здравствует Муссолини!», «Да здравствует Маринетти!» Французы упрекнули темпераментных итальянцев в том, что те забыли, что находятся во Франции. Они утверждали, что им не нужен фашизм, так как у них есть своя демократия. Итальянцы оправдывались перед ними тем, что «имеют право» так говорить, поскольку Италия в 1915 году спасла Францию от гибели3. Это сказал Маринетти. Потом он заявил, что фашизм – не реакция, а революция, потому что г. Муссулини4 был социалистом! Он сказал, что фашизм либерален, так как происходит из футуризма, а всякий знает, что Маринетти – антиклерикал. Затем Маринетти сказал, что гений итальянского народа является величайшим – что сила итальянской молодёжи неисчерпаема, и её следует лишь пробудить. Призыв: «Вставай, молодая Италия!» футуристы прокричали давно, а сегодня его воплощают в жизнь фашисты. Футуризм – фашизм – фашизм – футуризм.
После лекции была открыта дискуссия. От бешенства я чуть было не заговорил по-французски. Я хотел сказать, что фашизм – это итальянский империализм, последствия которого терпят многие хорваты и словенцы. Но язык меня подвёл. Однако то, чего я не мог выразить тогда, я сказал на следующий день, при встрече с Маринетти.
Переводчиком была дама. Зенитистский представитель в Париже вёл разговор по-сербски и по-немецки. Дама мало что понимала, но, скорее всего, она не поняла бы больше, даже если бы зенитист говорил на её родном языке. На конференции и при диалоге, кроме посла зенитизма и Маринетти, присутствовал один серб, двухметровый, с балканскими плечами и с мудрыми глазами. На стороне итальянского гения – скульптор Деперо и художник Прамполини5. У обоих хороший футуристический интеллект. Маринетти затмевает их своей импульсивностью.
ПОЛЯНСКИЙ: Господин Маринетти! Я приветствую Вас как основоположника футуризма и как человека, который первый поднял знамя и призвал молодёжь к восстанию. Я делаю это, будучи представителем зенитизма в Париже, по своей должности. А основатель зенитизма и редактор «Зенита» не находит причины не уважать Вас как такового. Но как пропагандист фашизма, Вы теряете наши симпатии. Против такого Маринетти мы протестуем.
МАРИНЕТТИ: Благодарю! У вас всё-таки нет причин к этому, поскольку фашизм является призывом к борьбе, а борьба – дело здоровое и необходимое.
ПОЛЯНСКИЙ: Зенитисты ценят Вашу борьбу, однако если она фашистская, тогда между нами не может быть сотрудничества, так как фашисты подожгли словенский «Народный Дом» в Триесте и выбросили из огня двух живых людей с третьего этажа на улицу6.
МАРИНЕТТИ
МАРИНЕТТИ: А впрочем, мы всегда относились к зенитистам с симпатией.
ПОЛЯНСКИЙ: Хорошо! Мы тоже относились с симпатией к футуристам, но фашисты проводят террор по отношению к честным хорватам в Истрии и закрывают наши школы!7
МАРИНЕТТИ: А Вы случайно не серб или хорват?
ПОЛЯНСКИЙ: Serbo![25]
МАРИНЕТТИ
ПОЛЯНСКИЙ: Искренность наших симпатий к Вам доказывает тот факт, что мы печатали Ваши произведения, и что г. Мицич всегда за Вас заступается, если Вас кто-нибудь оскорбляет. Мы проводили конференции и зенитистские вечера, на которых Вас тоже чествовали. А что Вы сделали для нас? Вы написали о нас пару строчек?
МАРИНЕТТИ: Это же очень трудно из-за вашего языка, который никто не понимает…
ПОЛЯНСКИЙ: Как это? Ну, бог же серб: сербы везде – сербы и словенцы есть даже в Италии…
МАРИНЕТТИ
ПОЛЯНСКИЙ: Но мы не футуристы, а зенитисты. В нашей стране есть только зенитисты.
МАРИНЕТТИ: Я же вас именно как таковых и призвал к борьбе против общего врага.
ПОЛЯНСКИЙ: Если этот враг – Европа, тогда вперёд! Если этот враг – старая бородатая культура, мы готовы.
ДЕПЕРО
ПОЛЯНСКИЙ: Мы – весёлые варвары, которые подожгут бороды мудрецов. Нам надо что-то сделать для человека. Зенитисты – аполитичные люди, поскольку политики вместе со своими собратьями-профессорами уничтожили мир!
ДЕПЕРО
ПРАМПОЛИНИ
МАРИНЕТТИ: Ну, и мы, итальянцы, тоже варвары.
ПОЛЯНСКИЙ: Правильно! Браво! Вперёд все вместе на борьбу!
МАРИНЕТТИ: В таком случае, зенитистов будут переводить и печатать во всех наших журналах. В следующем году пройдёт большой международный конгресс футуристов в Риме, и зенитисты обязательно будут приглашены.
ПОЛЯНСКИЙ: Но мы не футуристы.
МАРИНЕТТИ: У каждого будет право на своё наименование.
ПОЛЯНСКИЙ: Я рад! А кто будет финансировать?
МАРИНЕТТИ: До свидания! Передайте привет вашему шефу Любомиру Мицичу. Я очень его уважаю и испытываю к нему симпатии.
ПОЛЯНСКИЙ: До свидания! До понедельника!..
28 октября Маринетти выступил на Свободной женской трибуне в Париже, прочитав перед огромной толпой противоречивую лекцию, в которой были затронуты две темы:
Футуризм или пассеизм, фашизм или антифашизм.
На следующий день поэт-зенитист Бранко Be Полянский пришёл в «Гранд-Отель» на встречу с Маринетти. Между главой итальянского движения и парижским представителем зенитизма завязалась весьма оживлённая беседа.
Полянский говорил по-сербски и по-немецки. Маринетти отвечал ему то на итальянском, то на французском. Переводила их реплики женщина. При разговоре присутствовали художник-футурист Деперо, художник-футурист Прамполини и один серб двух метров ростом, с широкими балканскими плечами и умным взглядом. ПОЛЯНСКИЙ: Господин Маринетти! Приветствую вас как основателя всемирного футуризма и как человека, который первым поднял знамя духовного обновления, призвав молодёжь всех стран к восстанию. Я обращаюсь к вам как представитель зенитизма в Париже, таков мой долг. Основоположник зенитизма вас за это уважает, однако он не одобряет такие выступления в защиту фашизма, как ваша вчерашняя речь на Свободной женской трибуне. Я так разгорячился, что чуть было не заговорил по-французски, хотя этого языка я совсем не знаю. И всё, чего я не сумел сказать на Свободной трибуне, я говорю вам сейчас: мы протестуем против того, второго Маринетти, который поддерживает фашизм!
МАРИНЕТТИ: Футуризм был провозвестником фашизма.
Победа при Витторио-Венето9 и приход фашизма к власти – это осуществление футуристской программы-минимум (а программа-максимум пока ещё не выполнена), провозглашённой 14 лет назад11.
Эта программа-минимум упрочивала итальянскую гордость и безграничную веру в будущее, которое ждёт итальянцев, призывала к свержению австро-венгерской империи, прославляла повседневный героизм, любовь к опасности, кулак и оплеуху как решающие доводы, войну как единственную гигиену мира, скорость, новизну, оптимизм и оригинальность, приход к власти молодёжи, способной дать отпор парламентскому, бюрократическому, академическому и пессимистическому духу.
Фашизм, рождённый из интервентизма и футуризма, очень долго питался футуристскими принципами. Но требования власти позволяют ему осуществить лишь часть из них. Это политическое движение, и как таковое оно удовлетворяет насущные потребности Италии. Футуризм же – идеологическое и художественное движение, деятельность, подчинённая чистому воображению, а потому он может и должен проявлять всё больше дерзости и безрассудства.
Что вы на это скажете?
ПОЛЯНСКИЙ: Зенитисты ценят вашу футуристскую борьбу, но не желают вставать на защиту фашизма.
Фашисты подожгли словенский «Народный дом» в Триесте и живьём сбросили из горящих окон четвёртого этажа двух человек.
МАРИНЕТТИ: Словенский «Народный дом» в Триесте был рассадником ярых, лютых италофобов.
ПОЛЯ ИСКИ: Так ведь италофобы – тоже люди!
МАРИНЕТТИ: Да, но италофобов мы в собственном доме не потерпим! А вот художники-зенитисты всегда вызывали у нас исключительную симпатию.
ПОЛЯНСКИЙ: Отлично! Футуристам мы тоже симпатизируем. Но фашистов мы не любим, они развязали террор в Истрии и закрывают наши школы.
МАРИНЕТТИ: Истрия принадлежит Италии! А вы сами-то серб или хорват?
ПОЛЯНСКИЙ: Серб… Получается, вы сомневаетесь в искренности нашего к вам расположения. И совершенно напрасно, потому что мы хвалили и всячески поддерживали работу итальянских футуристов. Когда на вас нападают, Мицич всегда защищает и вас, и футуризм. Зенитисты неоднократно устраивали в вашу честь лекции и зенитистские вечера. А вы что для нас сделали? Хоть одну строчку вы о нас написали?
МАРИНЕТТИ: Я бы с удовольствием, но это не так-то просто, учитывая, что вашего языка почти никто не знает.
ПОЛЯНСКИЙ: Да что вы говорите? Сербы есть всюду. И словенцев в Италии много.
МАРИНЕТТИ: Из-за сложностей с языком в Италии не знают даже многих гениальнейших немецких писателей. А я хоть сербским и не владею, всегда с интересом следил за зенитистским движением. В моём манифесте всемирного футуризма перечислены ваши имена.
ПОЛЯНСКИЙ: Но мы ведь не футуристы. Мы – зенитисты!
МАРИНЕТТИ: То есть сербские футуристы.
И в этом качестве я призвал вас к борьбе против общего врага: пассеизма во всех его проявлениях.
ПОЛЯНСКИЙ: Если враг этот – Европа, то вперёд!
МАРИНЕТТИ: Враг не Европа, а женоподобный, пессимистический, дипломатический и культурный пассеизм, который до сих пор разлагает Европу.
ПОЛЯНСКИЙ: Мы – неунывающие варвары и мы ещё подпалим бороды всем этим мудрецам. Нам необходимо что-то сделать для человека! Зенитисты против политики, потому что политики со своей профессорской братией разорили мир!
МАРИНЕТТИ: Мы – новая, оптимистичная, стремительная, железная Европа, которой не страшен очередной пожар, пусть он и разгорится в сотни раз сильнее предыдущего. Мы – новая Европа, которая хочет избавиться от культуры библиотек и музеев, преумножая наш творческий гений с помощью божественных машин. Пятнадцать лет назад мы объявили себя первобытными дикарями и варварами, чтобы свергнуть истощённое божество книги! Я собираюсь рассказать миру о ваших зенитистских идеях и работах в наших журналах и газетах. Следующей осенью в Риме должен состояться международный конгресс футуристских авангардных групп. И туда пригласят всех зенитистов.
ПОЛЯНСКИЙ: Но там мы всё-таки будем представлять зенитизм.
МАРИНЕТТИ: Каждое авангардное течение сохранит право на собственные формы новаторских высказываний. Оно само поставит перед собой цели и определит те виды пассеизма, которым оно готово противостоять.
ПОЛЯНСКИЙ: Очень рад это слышать.
МАРИНЕТТИ: До свидания. Передайте привет вашему предводителю Мицичу. Мне он в высшей степени симпатичен.
п. д.
Впервые:
1 Мицич находился в Париже в течение девяти лет – с нач. 1927 г. по нач. 1936 г. Он был вынужден покинуть Белград в ночь с 15 на 16 декабря 1926 г., после того, как полиция наложила запрет на 43-й номер «Зенита» (выпуск стал последним). Согласно решению Главного управления полиции Белграда от 14 декабря, подкреплённому решением суда первой инстанции, опубл, в нём ст. «Зенитизм через призму марксизма» (см. Приложение 2, с. 360–367) «косвенно побуждает граждан к изменению посредством революции существующего общественного строя, гарантированного позитивными законами, по примеру русской революции», см.:
«Мы уже проходили и футуризм, и дадаизм – оба в той или иной мере развивались под иностранным влиянием. И вот сегодня появилась новая доктрина – зенитизм. Её верховным вождём объявил себя г-н Любомир Мицич, писатель сербского происхождения, – но зачем же он тогда пытается писать по-французски? – и теперь он просвещает мир посредством неотразимой прокламации под названием “Смелее! К варварству”.
Если я правильно понял – но разве кто-то в состоянии это понять? – зенитизм прославляет восточное варварство, противостоящее западной цивилизации с “её погребальными подношениями”. […]
В “комментарии автора” г-н Мицич не преминул сообщить нам, что “его мать плакала, читая его первые опубликованные стихи”. Охотно верю. И всё же неподалёку от Монпарнаса, где, судя по всему, проповедует глава зенитизма, наверняка найдётся горстка юных психов и старых снобов, готовых пойти по его стопам. Только зенитизма нам ещё не хватало…»
«Любомир Мицич основал движение
Что же представляет собой движение
В варварогении мы видим варвара – так сказал бы Виктор Гюго, остальные же добавят, что в нём есть и гений. Остаётся только понять, наделён ли гениальностью сам Любомир Мицич. Однако мы не хотели бы посягать на его скромность, которой у него несомненно в избытке, и потому лучше промолчим.
Что же до книги, то она довольно оригинальна, и в ней хватает резких, но не лишённых прелести инвектив. При чтении этих стихов (а ведь это именно стихи) особое удовольствие доставляет мысль о том, что автор – серб, уроженец Балкан, точь-в-точь как основатель дадаизма Тристан Тцара.
Мицич с Тристаном Тцара во многом похожи. Но есть между ними и одно огромное различие: г-н Мицич, несмотря на все его крайности, всё-таки талантлив» (см.:
Два отзыва на роман «Зенитон»:
«Г-н Л. Мицич пишет на французском – хоть и не родном – языке. Автор – серб, которого затравила власть. Этот изгнанник нас любит. Он наделён странным талантом и пытается создать некий синтетический образ поэта в обществе. У него есть задор и какой-то суровый и варварский лиризм. Г-н Мицич не абы кто»
«В начале книга югославского писателя местами напоминает страницы Панаита Истрати, но очень быстро автор тонет в сложном и невнятном символизме, тотчас же сбивая читателя с толку. Вероятно, корнями этот символизм уходит глубоко в балканский фольклор, а потому представляет интерес лишь для эрудитов и соотечественников автора, однако он едва ли понятен французскому читателю и, несмотря на лиризм г-на Л. Мицича, здесь отклика не найдёт»
2 Здесь и в др. местах романа автор говорит об «исторической», «большой» Сербии, относя к ней и некоторые соседние территории на Балканах, как входящие, так и не входящие в современное ему Королевство Югославия (далее – КЮ), в чём можно увидеть отражение популярных идей, высказанных рядом известных серб, учёных и политиков XIX – нач. XX в. Просветитель XIX в., реформатор серб, языка Вук Караджич (о нём см. примеч. 29) считал сербами не только именующих себя таковыми православных христиан, но и др. южных славян, исповедующих любой из «трёх законов» – православие, католицизм или ислам. Основываясь на изучении серб. – хорват, языкового континуума и его диалектов (так наз. штокавского наречия), он относил к числу сербов черногорцев, боснийцев и значительную часть хорватов, в том числе далматинцев, жителей Дубровника, славонцев и др. В частности, расселение сербов на адриатическом побережье он определял как имеющее протяжённость от Триеста до р. Бояны (Буны), где проходит граница Черногории с Албанией. См.:
3 Дубровник (до 1918 – Рагуза) – город в совр. Республике Хорватия на адриатическом побережье (в Далмации). Возник на основе греч. и славян, (серб.) поселений VII в. (последнее имело назв. Дубрава). В XIII–XIV вв. находился под властью Венецианской республики. С сер. XIV до нач. XIX в. был столицей Дубровницкой республики (Республики Рагуза), состоявшей из смешанного романо-славян, населения. Простые жители говорили в основном на славян, языках, тогда как языками официального делопроизводства и верхов общества были диалекты итал., далматин, язык или латынь. В 1808 г. город вошёл в состав Иллирийских провинций наполеоновской Франции (см. примеч. 59), а через несколько лет – в Австро-Венгерскую империю (в составе Королевства Далмация). В результате побед серб, войск над Австро-Венгрией в Первой мировой войне Дубровник вместе с Далмацией был включён в территорию Государства словенцев, хорватов и сербов (далее – ГСХС), возникшего 29 октября 1918 г. на обломках империи.
4 1 декабря 1918 г. в результате объединения ГСХС с Королевством Сербия (в которое, в свою очередь, вошла Черногория) возникло КСХС, 3 октября 1929 г. переименованное в КЮ. Слова «Югославия» и «югославский» использовались неофициально и до этого – как в связи с идеей объединения южных славян, особенно популярной в нач. XX в., в период империалистических аннексий и войн на Балканах, так и по отношению к КСХС и населяющим его народам. Идея освобождения и объединения юго-славян. народов была закреплена в Нишской декларации, принятой Народной скупщиной Королевства Сербия 7 декабря 1914 г. Государство со столицей в Белграде делилось на бановины, административно-территориальные единицы, не привязанные к национальному составу населения (Хорватская бановина получила особую автономию в 1939 г.). Два с небольшим десятилетия его существования характеризуются крупными политич. и межэтническими противоречиями, вызванными историч., культурн., религиозными, морально-психологическими и проч, факторами. С одной стороны, в различных серб, кругах, воспринимавших победу своей страны в Первой мировой войне как путь к объединению народов под эгидой Сербии, существование такого триединого государства вызывало явное недовольство. С др. стороны, нарастали сепаратистские настроения у бывших жителей Австро-Венгрии, хорватов и словенцев, выступавших против серб, гегемонии и требовавших большей политич. автономии, а также у несерб. населения присоединённой к Сербии в 1913 г. Вардарской Македонии («Южной Сербии»), которое подвергалось сербизации. После произошедшего 20 июня 1928 г. в Народной скупщине убийства хорв. депутата Степана Радича и его коллег депутатом от Черногории сербом Пунишей Рачичем в стране возник масштабный политич. кризис, завершившийся 6 января 1929 г. роспуском Народной скупщины и введением диктатуры короля Александра I Карагеоргиевича.
5 На заседании кабинета министров Королевства Италия 28 августа 1935 г. премьер-министр Б. Муссолини заявил, что Эфиопия – это «государство дикарей», не заслуживающее, чтобы с ним обращались как с цивилизованной нацией или принимали во внимание в международных вопросах. Агрессия Италии против Эфиопии подготавливалась и велась при фактическом бездействии правительств ведущих мировых держав и неэффективной политике Лиги Наций, принимавшей частичные и запоздалые меры. Вторая итало-эфиопская война началась 3 октября 1935 г. и завершилась 5 мая 1936 г. взятием итал. армией Аддис-Абебы. В июне Эфиопия, Эритрея и Итальянское Сомали были объединены в колонию Итальянская Восточная Африка.
Итал. армия в этой войне использовала новые вооружения, а также запрещённое химическое оружие, тогда как Эфиопия к моменту нападения находилась под международным эмбарго на поставки вооружений и военного снаряжения. При рассмотрении в Лиге Наций 20 апреля 1936 г. вопроса о применении итал. армией отравляющих веществ представитель Франции П. Бонкур выступил с примирительными словами: «Мы нуждаемся в урегулировании отношений этой большой страны с Лигой Наций для того, чтобы Италия могла участвовать в деле созидания Европы…» Император (негус) Эфиопии Хайле Селассие I был вынужден защищать страну плохо оснащённой и дезорганизованной армией, лично возглавив сопротивление. 29 апреля 1936 г. он обратился к мировому сообществу с воззванием о помощи и пророчеством о скорой гибели коллективной безопасности. После ряда сокрушительных поражений своей армии император в нач. мая тайно покинул страну, создав временное правительство для руководства партизанским движением. 5 мая 1941 г. во главе отряда эфиоп. патриотов при поддержке брит., фр. и белы, военных вернулся в Аддис-Абебу.
6 Мицич имеет в виду сербохорват, язык, который наряду со словен. был государственным языком КЮ.
7 Лиз Готи (наст, имя Алис Готье, 1900–1994) – фр. певица и киноактриса. Песня «Шаланда плывёт», которую Готи впервые исполнила в 1933 г., стала настолько популярной, что дистрибьюторы фильма Ж. Виго «Аталанта», снятого в 1934 г., решили переименовать картину и в надежде на успех выпустили киноафиши с назв. «Шаланда плывёт».
8 Люсьен Буайе (1901–1983) – одна из самых популярных фр. певиц межвоенного периода.
9 Имеется в виду басня Ж. де Лафонтена «Дунайский крестьянин». В пер. В. Левина эти строчки звучат так: «Точь-в-точь медведь, когда храпел он много дней // И плохо вылизан», см.: Библиотека всемирной литературы. Т. 41: Европейская поэзия XVII в. ⁄ Сост. И. Бочкарева, Е. Витковский, Л. Гинзбург, И. Иванова и др. М.: Худож. лит-ра, 1977. С. 699.
10 Фея Моргана – персонаж кельт, артуровского цикла, волшебница и целительница, которая, по некоторым версиям легенды, была сестрой короля Артура. В др. источниках Фея Моргана предстаёт властительницей о. Авалон. По одному из вариантов сказания, на этом острове был выкован меч короля Артура и на этот же остров короля привезли для исцеления от ран, полученных в последней битве. От имени Феи Морганы происходит назв. редкого оптического явления в атмосфере – Фата-моргана. Это сложный вид миража, при котором за горизонтом видны чередующиеся или накладывающиеся друг на друга искажённые изображения отдалённых объектов. В переносном смысле – мираж, иллюзия, заблуждение, обман, нечто в реальности недоступное.
11 Отец Варварогения стал героем вышедшего восемью годами ранее романа Мицича «Зенитон, возлюбленный Фаты Морганы». В рецензии на эту кн., появившейся в парижской газ. “Comoedia”, говорится следующее:
«Зенитон – это своеобразный балканский Заратустра, а его создатель, Любомир Мицич – сербский Ницше. Лихорадочный визионер, обладатель порывистого воображения, неистовый бунтарь, но прежде всего поэт – таков автор “Зенитона”, и под внешней оболочкой циничного философа и анархиста-мстителя ему с трудом удаётся скрывать пылкую любовь к гармонии и справедливости. Волей-неволей он оказывается поэтом-патриотом, чёрным трубадуром истерзанной родины. Мы говорили о Ницше. Он же сравнивает себя с Гамлетом: “Я, Зенитон, варварский принц и брат Гамлета…”
Тогда почему не Данте? Среди множества диковинных сокровищ, под слоем фантазии – фантазии и впрямь мучительной – в этой книге местами проступает смутная дантовская мощь, а Фата Моргана, в которой поэт нашёл свою Беатриче, пробуждает и в то же время разрушает не ницшеанское сверхчеловеческое, а бесчеловечность, присущую новому времени. Из этого динамичного сочинения вырываются языки всепоглощающего пламени. Каждая страница обрушивает на вас аэролит, и восхитительный космогонический хаос знаменует конец света. Такому писателю не пожелаешь упорядоченности, по крайней мере, не сейчас. Когда-нибудь в его душе всё встанет на свои места, жар угаснет, позволив ему создать что-то другое – может, более совершенное, а может, и нет. Но когда придёт тот день, ему не стоит отрекаться от первых своих трудов, ибо “Смелее! К варварству” и “Зенитон, возлюбленный Фаты Морганы” раскрывают новый потенциал поэтической выразительности: со всей своей свирепостью и непримиримостью Любомир Мицич – самый настоящий европейский бард, пророк, вопиющий с балканских рубежей, его-то в июле 1914 года и обещал нам явить Белград»
12 Памятник Неизвестному Герою был сооружён в 1922 г. на вершине расположенной в 16,5 км от нынешнего Белграда горы Авала (511 м). Его воздвигли на месте могилы неизвестного солдата, погибшего в Первую мировую войну, рядом с останками средневековой крепости Жрнов (Жрнован). Средства на постройку памятника собирали жители окрестных деревень. В 1934 г. король Александр I положил нач. строительству на этом месте нового монумента Неизвестному Герою, стены крепости были взорваны динамитом. Мавзолей по проекту хорв. скульптора И. Мештровича был открыт в 1938 г.
13 Цит. по:
14 Мицич цит. рецензию на произведение Ж. Маню «Хаким в синем бурнусе» (1934), повествующее о службе фр. лейтенанта в Марокко. Вкратце описав сюжет кн., автор заметки Андре Терив пишет: «Он [лейтенант] полагает, что огромное благо колонизации оправдывает незначительный её вред […]. Но он не хочет задаваться вопросом о том, действительно ли цивилизация – пусть даже материальная – может осчастливить тех людей, которые прекрасно обходятся без неё. Он – человек по природе своей как будто децивилизованный и проповедует весьма современные идеалы риска, физической жизни. На самом деле он отрёкся от той Европы, за которую сам же и вышел сражаться. Его собственные слова о подчинённых, выказывающих по отношению к нему пассивную, сдержанную враждебность, должны были навести его на мысль, которую наши предки называли озарением: варвар не верит во всеобщую культуру. В сущности, варвар всегда партикулярист. Хотя в таком ракурсе практически любой народ сегодня скатывается к варварству. Лишь одно философское учение было способно породить цивилизацию – интеллектуализм. Мы же только и делаем, что её уничтожаем. И за это нас ждёт расплата» (см.:
15 Джурджевдан (день Св. Георгия,
16 Пётр I Карагеоргиевич (1844–1921), Пётр Освободитель, с 1903 г. был последним королём Сербии, с 1918 г. – королём КСХС. В 1860-е гг. жил и учился в Париже, интересовался живописью и философией, а также политич. науками. Был участником Боснийско-герцеговинского восстания 1875–1877 гг. против осман, ига. Пришёл к власти в Сербии после жестокого убийства короля Александра Обреновича и королевы Драги (а также её братьев) членами тайной националистической организации «Чёрная рука» («Единство или смерть»), состоявшей из высшего офицерства и государственных чиновников (Майский переворот). Являлся сторонником политич. свобод, культурн. многообразия, свободы печати и парламентской демократии. Был популярен в народе, его правление с 1903 по 1914 г. считается «золотым веком» Сербии, находившейся в экономическом процветании. Зимой 1915–1916 гг. король руководил отступлением и эвакуацией серб, армии (см. примеч. 28).
17 До осман, нашествия и гора, и крепость на её вершине назывались Жрновом – вероятно, от стоявшего там большого жернова, перемалывавшего руду, которой богата гора. Перестроившие крепость турки дали ей назв. Авала (от
18 Слова из серб, народной песни, см.: Српске народне пјесме ⁄ Скупио их и на свијет издао Вук Стеф. Караџић. Књ. 1. Беч: Штампарија Јерменског манастира, 1841. С. 33.
19 В те времена сёла на юге и юго-вост, от Белграда, недалеко от Авалы. Сейчас входят в черту города или являются его предместьями.
20 Шумадия (от
21 Под этим «писакой» Мицич имеет в виду известнейшего серб, писателя XX в., одного из зачинателей югосл. сюрреализма, поэта, лит. и худож. критика, югосл. дипломата Растко Пётровича (1898–1949). Петрович родился в Белграде в образованной семье, рос в творческой атмосфере; его старшая сестра Надежда Петрович стала известной серб, художницей. После нач. Первой мировой войны в 17-летнем возрасте пошёл служить в действующую армию, участвовал в так наз. Албанской Голгофе (см. примеч. 28). Перебрался во Францию, учился в Ницце, затем в Париже, где познакомился со многими писателями и художниками, в том числе с А. Бретоном, А. Жидом, Ж. Кокто, П. Пикассо, П. Элюаром. Вернулся в Белград, привезя с собой большое количество дадаистских изд. Недолго сотрудничал с журн. «Зенит», где в 1921 г. опубл, несколько стихотворений, а также ст. «Искусство в Париже»; в первых номерах журн. Петрович был указан как его парижский представитель. В том же году выпустил модернистский роман о жизни древних славян «Бурлеск господина Перуна, бога грома», считающийся одним из самых необычных произведений серб, литры и резко разделивший оценки югосл. критики. В 1922 г. в печати появилось его стихотворение «Памятник», за которое серб, патриарх Димитрий угрожал отлучить Петровича от церкви. Сб. его стихов «Откровение» (Белград, 1922) пресса встретила в штыки, кн. получила негативную оценку и в «Зените». С кон. 1923 г. начал служить в министерстве иностранных дел КСХС. Работал в Ватикане, а затем в США. Путешествовал по миру, в 1927–1931 гг. издал два романа и дневник путешествия по Африке, где, в частности, содержится критика белой цивилизации. После окончания Второй мировой войны остался в США как эмигрант.
22 Варварогений, как можно полагать, имеет в виду местных или приехавших в Сербию турок, ошибающихся с временами в серб. языке, где, напр., «женщина» в единственном числе – «жёна», а во множественном – «жёне».
23 Понятие метакосмоса Мицич впервые использует в текстах 1921–1922 гг.: в «Манифесте зенитизма» (1921), ст. «Дух зенитизма» (см. Приложение 2, с. 315 наст, изд.), «Зенит-манифесте 1922» (Zenit. No. И. Febr. 1922), а также в манифесте «Второе нашествие варваров» (см. примеч. 72).
24 Прототипом этого персонажа является Драголюб Иованович (1895–1977), серб, интеллектуал, учёный и политик, автор многочисленных теоретических и публицистических работ. Перевёл на серб, язык кн. Г. Форда «Моя жизнь и работа» (Белград, 1924; была упомянута в кн. обзоре журн. «Зенит», № 26–33, март – окт. 1924). Учился в Парижском университете (Сорбонне). Распространял на родине идеи серб, социалистов XIV в., фр. социалистов-утопистов, Э. Дюркгейма, Ж. Жореса, К. Маркса и др. Был сторонником «югославизма», пропагандистом модернизации общества и экономики страны. С 1923 г. работал на Юридическом факультете Белградского университета на должности доцента, а с 1926 г. экстраординарного профессора. С 1927 по 1940 г. находился в рядах Союза земледельцев Сербии, возглавлял группу левой ориентации. Будучи противником межэтнических разногласий, Иованович единственный из серб, политиков присутствовал в 1928 г. на похоронах хорв. депутатов, убитых во время заседания Народной скупщины. В 1932 г. был уволен из университета за политич. деятельность против диктатуры короля Александра I и заключён в тюрьму. Неоднократно избирался депутатом Народной скупщины КЮ, в 1936 г. инициировал создание Югославского народного фронта для борьбы с фашизмом. В 1938 г. вновь подвергся аресту и тюремному заключению. Во время Второй мировой войны участвовал в партизанском движении. Начав после войны сотрудничать с коммунистическим режимом в СФРЮ, уже в 1946 г. подверг его резкой критике. Был уволен с работы, арестован и приговорён к девяти годам лишения свободы. Находясь в одиночной камере, написал тысячи страниц мемуаров. Освобождён в 1955 г., умер в Белграде.
25 Серб, армия 15 декабря 1914 г. выбила австрийцев из Белграда, захваченного двумя неделями ранее, но в нач. октября 1915 г. город был взят нем. войсками. Белград был окончательно освобождён от оккупантов лишь 1 ноября 1918 г.
26 Аристид Бриан (1862–1932) – фр. политик, одиннадцать раз занимавший должность премьер-министра. Придерживался левых взглядов, сотрудничал с Ж. Жоресом, а в 1911 г. стал одним из основателей фр. Республиканско-социалистической партии. В 1925 г. вёл переговоры, в результате которых были заключены Локарнские соглашения, гарантировавшие неприкосновенность европейских границ.
27 Королевство Сербия подверглось нападению Австро-Венгрии (ночному обстрелу Белграда из тяжёлых орудий) 28 июля 1914 г., этот день стал днём фактического нач. Первой мировой войны. Страна была полностью оккупирована Австро-Венгрией, Германией и Болгарией к нач. декабря 1915 г. Её территорию освободили серб, и фр. войска лишь в ноябре 1918 г.
28 Албанская Голгофа – отступление серб, войск зимой 1915–1916 гг. с оккупированных земель на территории Албании и Черногории, а затем их эвакуация с адриатического побережья на греч. о. Корфу. Во время этого похода и на о. Корфу от ран, болезней и голода погибло более 100 000 человек.
29 Вук Стефанович Караджич (1787–1864) – серб, филолог и лингвист, собиратель народных песен, этнограф и антрополог, создатель единого сербохорв. языка и основоположник совр. серб, языка. Родился в крестьянской семье. Принимал участие в Первом сербском восстании против Османской империи (1804–1813), начатом гайдуками в Шумадии, был писарем у одного из его вождей. Реформировал лит. серб, язык на основе народной речи, произвёл реформу серб, кириллицы. Издал первую грамматику (1814) и первый словарь серб, языка (1818), перевёл на серб, язык «Новый Завет» (1819).
В своей ст. о фр. поэте А. де Ламартине, побывавшем в 1833 г. в Сербии, Мицич так высказался о серб, реформаторе: «Ах, если бы только Ламартин встретился там с вдохновителем сербского романтизма Вуком Стефановичем Караджичем, который в то же самое время отбывал по воле
3 °C этим и др. аналогичными рассуждениями Мицича в романе любопытно сопоставить высказывание рус. футуриста и поэта-заумника Ильи Зданевича, который, как известно, интересовался примитивным и «наивным» творчеством, народной поэзией Лазистана, различными жаргонами и варваризмами. Рассказывая о деятельности группы «41°» в интервью парижской газ. “Comoedia” (1921), он заявил: «Наши корни – в самом народе, в крестьянских песнях, и я уверен, что некоторые французские диалекты, например, бретонский, могут стать неиссякаемым источником, сулящим множество находок», см.:
31 Согласно официальным данным властей КСХС, Королевство Сербия в результате Первой мировой войны потеряло 369 518 солдат и 630 тыс. гражданских лиц, т. е. около миллиона человек. По подсчётам швейц, журналистки и сестры милосердия Катарины Клары Штурценегер, находившейся те годы в Сербии, это число достигло 1 330 925 человек. При этом население страны перед войной составляло немногим более 4 800 тыс. человек. См.:
32 См. примеч. 2.
33 Используемое в этой главе и далее слово «балканизация» не имеет ничего общего с совр. политич. термином, указывающим на раздробленность или нестабильность какого-либо региона. Об этом понятии у Мицича также см. в Приложении 2.
34 В древнеинд. «Ригведе» (2-е тысячелетие до н. э.) встречается герой с именем Србинда, структурно идентичным серб, слову «србенда», которое является обозначением серба, фанатично преданного всему сербскому. Некоторые историки трактуют Србинду как первого вождя серб, народа.
35 Фраза “Honi soit qui mal y pense” («Позор тому, кто дурно об этом подумает»,
36 Реальный прототип этого персонажа – Антон Корошец (1872–1940), словен. и югосл. политик, католический священник, иезуит. Получил степень доктора теологии в 1905 г. в Университете г. Грац, в 1907 г. был избран депутатом австро-венг. Рейхсрата от консервативной Словенской народной партии. В кон. 1918 г. стал первым президентом ГСХС, затем – заместителем премьер-министра КСХС. С нач. 1928 г. до января 1929 г., когда Александром I была установлена диктатура, занимал должность министра внутренних дел, а с сер. 1928 г. до того же времени был на посту премьер-министра КСХС. В нач. 1930-х гг. Корошец находился в оппозиции к диктатуре, разрабатывал проект национальной автономии Словении, за что в 1933 г. подвергся аресту и ссылке. После убийства короля Александра I (см. примеч. 51) вернулся в политику, в 1935–1938 гг. был на посту министра внутренних дел КЮ, выступал за сближение страны с нацистской Германией. Будучи министром образования в 1939–1940 гг., инициировал антисемитские указы, ограничивающие набор евреев в школы и их участие в торговле продуктами питания, открыто выступал против коммунизма, масонства и еврейства.
Цита Бурбон-Пармская (1892–1989) – супруга последнего императора Австро-Венгрии Карла I, правившего после смерти в 1916 г. Франца-Иосифа I.
37 Мицич имеет в виду две Балканские войны (1912–1913), Первую мировую войну (1914–1918), и, вероятно, более ранний Боснийский кризис (1908–1909), вызванный аннексией Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией и спровоцировавший военные приготовления в Сербии и Черногории. Первая Балканская война велась Сербией в союзе с Болгарией, Грецией и Черногорией (Балканский союз) против Османской империи. Её результатом стал раздел бывших европейских владений империи между победителями. Вторую войну, длившуюся всего месяц, начала недовольная этим разделом Болгария, против которой выступили остальные члены Балканского союза, а также Румыния и Османская империя, желавшая вернуть часть утраченных территорий.
38 В австро-венг. армию призывались как хорваты и словенцы, так и сербы, проживавшие на территории империи (напр., сам Мицич, см. Приложение 1). Имевшееся в этот период противостояние между представителями разных югославян. народов хорошо характеризует история созданного осенью 1916 г. Сербского добровольческого корпуса (Югославского легиона), пополнявшегося также из числа военнопленных. Призванные в него хорваты и словенцы не желали изменять ранее данной присяге и становиться серб, солдатами, порой оказывая физическое сопротивление. Генерал-лейтенант росс, армии С.Д. Чистяков в январе 1917 г. докладывал своему начальству: «Сербское командование в своих расчётах на возможность скорого перевоспитания многочисленных колеблющихся добровольцев в духе действительной преданности особой югославянской государственности недостаточно оценило глубину религиозной и политической розни между хорватами (словинцами) – католиками и сербами – православными…», цит. по:
39 Имеется в виду Александр Македонский, который с 13 до 16 лет изучал философию и науки в Миезе. Там отец Александра, Филипп Македонский, открыл для сына школу, а в качестве наставника пригласил Аристотеля.
40 Король Пруссии Фридрих II Великий (1712–1786) увлекался идеями Просвещения и вёл переписку с Вольтером. В 1739 г., за год до вступления на престол, написал трактат «Анти-Макиавелли, или Опыт возражения на Макиавеллиеву науку об образе государственного правления», который отредактировал и издал (в 1740 г.) Вольтер. В 1750–1753 гг. Вольтер по приглашению короля находился в Пруссии в качестве его наставника. Эпитет «трусливый» по отношению Фридриху II вряд ли уместен: известно, что он отличался храбростью и не раз рисковал жизнью в бою. Образ короля как носителя непобедимого нем. духа был впоследствии мифологизирован Третьим Рейхом. Возможно, Мицич подразумевает сокрушительный разгром прусс, армии рус. – австр. войсками в Кунерсдорфском сражении (1759), после которого король стал помышлять о самоубийстве.
41 Георгий Петрович, прозв. Карагеоргий (т. е. «Чёрный Георгий»,
42 Брат того офицера, с которым Варварогений ведёт диалог, – реальный историч. персонаж, хорв. политич. лидер Анте Трумбич (1864–1938). Родился в Далмации, получил юридическое образование и степень доктора права. В 1895–1914 гг. избирался членом далматинского парламента, в 1897 г. был представителем в Рейхсрате Австро-Венгрии. Выступал за реформы в славян, провинциях империи, позднее являлся сторонником объединения южных славян вне её границ. Был председателем эмигрантского Югославянского комитета, от его имени 20 июля 1917 г. подписал Корфскую декларацию, предусматривавшую образование КСХС (от Сербии её подписал Н. Пашич). В 1918–1920 гг. находился на должности министра иностранных дел КСХС в шести правительствах подряд. В 1920-е гг. несколько раз избирался депутатом в Народную скупщину КСХС. В последние годы жизни Трумбич выступал за отделение Хорватии от КЮ. В 1932 г. в интервью с фр. журналистом А. Поцци он заявил: «…коррупция сербов, а также хитрость и неспособность их администраторов были посмешищем Европы: они навязали нам это. […] Вы не собираетесь, я надеюсь, сравнивать хорватов, словенцев или далматинцев, которых столетия художественного, морального и интеллектуального общения с Австрией, Италией и Венгрией сделали чисто западными жителями, с этими полуцивилизованными сербами, этими балканскими гибридами славян и турок. Они варвары, даже их вожди, чей западный стиль не идёт дальше их фразеологии и покроя одежды! Вы знали Пашича! Он был настоящим сербом!», см.:
43 Таврило Принцип (1894–1918) – участник молодёжного революционного движения «Молодая Босния»
44 На тему хорв. культуры Мицич опубл, ст. «Попугай и монополия “хорватская культура”» (Zenit. No. 24. Maj 1923), которая была предварена двумя эпиграфами – цитатой из загребской газ. “Obzor” («Мы хотим оставаться европейцами – даже на последней скамейке европейской цивилизации») и высказыванием хорв. политика Степана Радича («Раньше мы были авангардом европейской культуры, а теперь будем арьергардом балканской не-культуры»). В ней Мицич говорит о неоригинальности и эклектичности хорв. культуры, представляющей собой «отходы и остатки чужих культур», и о подлинных древних культурах, которые намного старше «тысячи лет хорватского королевства». Ст. была перепечатана в № 39 (март 1926) – уже в качестве ответа на высказывание того же Радича, в то время министра просвещения КСХС: «Сербы – народ хороший, но только для того, чтобы умирать, а нам, хорватам, – создавать культуру». Об активной антисерб, позиции Радича см.:
45 Этот мотив в диалоге, по всей вероятности, связан с обвинениями в революционной пропаганде, предъявленными Мицичу в 1926 г. (см. примеч. 1), а также с общей политикой «Зенита», поддерживавшего активные связи с представителями рус. авангардного искусства в сов. России и др. странах. Журн. не только воспроизводил тексты и худож. работы Н. Асеева, В. Кандинского, Л. Лисицкого, К. Малевича, В. Маяковского, В. Мейерхольда, Б. Пастернака, В. Парнаха, Г. Петникова, А. Родченко, В. Татлина, В. Хлебникова и др., но и печатал ст. М. Горького, А. Луначарского и И. Эренбурга. В связи со смертью Ленина в № 26–33 была опубл, ст. Л. Троцкого, написанная к 50-летию лидера рус. революции. В мае – июне 1926 г. в Румянцевской картинной галерее в Москве состоялась организованная ГАХН Выставка революционного искусства Запада, где экспонировался и «югославский зенитизм» – рекламный плакат и номера «Зенита», тексты и портреты трёх зенитистов: Л. Мицича, М. Микача и Б.В. Полянского (о нём см. коммент, к Приложению 3). См. также Приложение 1.
46 Слово «юговина»
47 Шар-Планина (планина – гора,
48 Цит. из басни Лафонтена «Гадальщицы» в пер. О. Чюминой приводится по: Басни Лафонтена: Поли. собр. ⁄ Под ред. А.И. Введенского. СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1901. С. 334.
49 В сер. декабря 1926 г., после бегства из Белграда (см. примеч. 1), Мицич пересёк границу КСХС с Италией в районе адриатического побережья, через мост, отделявший итал. г. Фиуме (ныне – г. Риека в Хорватии) от г. Сушак, относившегося к КСХС (ныне – вост, часть Риеки).
50 Город Сингидунум, находившийся на месте центра нынешнего Белграда, был основан не позднее III в. до н. э. кельт, племенем скордисков (вероятно, галл, происхождения), а в I в. до н. э. его завоевали и укрепили римляне. Первое письменное упоминание славян, назв. Белград относится к IX в.
51 Александр I Карагеоргиевич (1888–1934), младший сын Петра I, в 1914–1918 гг. был регентом-престолонаследником Королевства Сербия, затем регентом-престолонаследником КСХС, а с 1921 г. – королём КСХС (с 1929 г. – КЮ). Начальное образование получил в Женеве, учился в императорском Пажеском корпусе в С.-Петербурге. Во время первой и второй Балканских войн командовал армиями, в нач. Первой мировой войны был назначен главнокомандующим. В 1916–1917 гг. ликвидировал организацию «Чёрная рука». Покровительствовал рус. белой эмиграции, враждебно относясь к коммунистическим идеям и к СССР. Был сторонником унитарного государства, стремился пропагандировать югосл. идентичность. В 1925 г. арестовал своего старшего брата Георгия и заключил его в замок, а затем в психиатрическую лечебницу, где тот оставался до оккупации КЮ в 1941 г. В 1929 г. ввёл единоличную диктатуру, заменил три региональных флага на единый государственный, пытался запретить использование серб, кириллицы в пользу всеобщего применения в КЮ лат. алфавита. Эти действия, а также пришедшийся на эти годы мировой экономический кризис снизили его популярность у разных групп населения, усилив сепаратистские настроения в хорв. среде, что привело к активизации террористических организаций хорв. усташей. В 1930-е гг. Александр пытался создавать различные внешнеполитич. альянсы, в том числе пошёл на сближение с СССР, опасаясь аншлюса со стороны Германии и Италии. 9 октября 1934 г. во время визита в Марсель король был застрелен болг. революционером, сторонником независимости Македонии Владо Черноземским, сотрудничавшим с хорв. усташами и итал. фашистами.
52 См. примеч. 1.
53 В 1921 г. загребский журн. “Kritika” (№ 11–12) после выпадов со стороны «Зенита» назвал писателя «литературным маньяком» и «душевнобольным» и рекомендовал поместить его в сумасшедший дом. В следующих номерах он обозвал его Лудомиром Мицичем (от
54 Серия цензурных запретов на зенитистские изд. началась в 1922 г., когда прокуратура конфисковала кн. Мицича «В сто богов душу мать»
55 Назв. «Србијанство» впоследствии получил лит. – политич. журн. Мицича, в определённом смысле продолжающий зенитистскую линию. Его единственный номер, в котором, в частности, был опубл, мицичевский «Манифест сербиянства» (1936), вышел в Белграде в мае 1940 г. и сразу был запрещён полицией.
56 Мицич был арестован в Фиуме 17 декабря 1926 г. из-за недействительных документов и пробыл в тюрьме до 23 декабря.
57 Имеются в виду сепаратистские выступления хорв. прессы, антисерб. заявления хорв. политиков и депутатов Народной скупщины, многочисленные террористические акты на территории КЮ, организованные усташами при поддержке венг. властей (см. в обращении югосл. правительства в Лигу Наций: Request by The Yugoslav government under Article 11, Paragraph 2, of the Covenant. League of Nations. Geneva, November 30th, 1934; список терактов 1929–1934 гг. – на с. 19–20). В сентябре 1932 г. усташи, связанные с итал. властями, предприняли попытку восстания в регионе Лика. Хорв. националисты также имели отношение к убийству короля Александра I в октябре 1934 г. (см. примеч. 51).
58 Центральные державы – военно-политич. коалиция, противостоявшая Антанте в Первой мировой войне. В неё входили Австро-Венгрия, Германия, Османская империя и Болгария. Прекратила своё существование осенью 1918 г. в результате поражения в войне.
59 Иллирийские провинции – автономные провинции Первой империи Наполеона Бонапарта со столицей в Любляне. Располагались вдоль побережья Адриатики и включали большие территории совр. Словении и Хорватии, а также части Австрии и Италии.
6 °Cтеван Шупликац (1786–1848) – австр. генерал, незадолго до смерти был избран воеводой в Сербской Воеводине. Родился в г. Петриня, в Бании (Бановине), населённом по преимуществу сербами историч. регионе в центре нынешней Хорватии, который относился к Австро-Венгрии и входил в территорию Военной Крайпы (см. примеч. 68). В 1990 г., в период распада СФРЮ, регион вошёл в самопровозглашённую Сербскую Автономную область Краина (с 1991 г. – Сербскую Краину), существовавшую при поддержке югосл. властей до 1995 г. Её территория была включена в состав Республики Хорватия, и большинство сербов эмигрировало в соседние государства. Огюст де Мармон (1774–1852) – фр. маршал, при Наполеоне был назначен губернатором фр. территорий на побережье Адриатики.
61 Лика – расположенный юго-зап. Бании историч. регион нынешней Хорватии, также входивший в состав Военной Краины. В нач. XX в. сербы составляли половину его населения. В 1990-е годы его вост, часть относилась к Сербской Крайне.
62 Славония – историч. регион на вост, нынешней Хорватии, входивший в Военную Краину. Части Славонии, населённые сербами, входили в состав Сербской Краины.
63 Франция входила в Антанту и была союзницей Сербии в Первой мировой войне, оказывала ей помощь вооружениями и боеприпасами. В стране развернулась кампания в поддержку сербов, газ. широко освещали их победы над Центральными державами, фр. города приняли более 3 000 серб, школьников и студентов. В январе – феврале 1916 г. фр. правительство направило в Адриатическое море суда для эвакуации отступающей серб, армии на о. Корфу. В 1916–1918 гг. французы в составе союзных войск воевали вместе с сербами против Болгарии на Салоникском фронте. Белград был освобождён серб. – фр. войсками под командованием генерала Л.-Ф.-М.-Ф. Франше д’Эспере. В 1930 г. в парке белградской крепости Калемегдан открыли памятник Благодарности Франции работы И. Мештровича.
64 Независимое Королевство Хорватия, включавшее большую часть совр. Боснии и Герцеговины, существовало в X–XII вв., затем эти земли переходили под владычество Венгерского королевства, Венецианской республики, Османской империи и Австро-Венгрии. Государственное образование под назв. Независимое государство Хорватия возникло в апреле 1941 г. под оккупацией Германии и Италии и просуществовало до нач. мая 1945 г. В него входили части совр. Хорватии (без Истрии и части Далмации, относившихся к Италии), Словении и Сербии, а также вся совр. Босния и Герцеговина. Страной руководили ультраправые националисты и клерикалы, ими был принят ряд расовых законов и проводилась политика геноцида в отношении сербов, составлявших примерно треть населения страны, евреев и цыган. На её территории было создано около двух десятков концлагерей, а также велось активное уничтожение серб, и православной культуры. Суверенная Республика Хорватия появилась лишь в 1991 г. в результате распада СФРЮ.
65 Габриеле Д’Аннунцио (1863–1938) – итал. поэт, писатель, военный и политич. деятель, считается одним из предтеч итал. фашизма. 12 сентября 1919 г. во главе отряда из 2 600 человек Д’Аннунцио захватил Фиуме, находившийся по итогам Первой мировой войны в составе КСХС, с целью присоединения к Италии, владевшей п-вом Истрия. Его инициатива не получила поддержки итал. властей, и через год Д’Аннунцио провозгласил город независимой республикой. Фактически это была его диктатура, а правительство состояло из его сторонников. Утопически-социалистическая конституция Итальянского регентства Карнаро сочетала в себе анархистские, протофашистские и демократические положения, в городе царили достаточно свободные нравы и активно поощрялись занятия искусствами. Интересно отметить, что самовольный захват Фиуме был поддержан берлинским Клубом дада, который отправил Д’Аннунцио «дада-телеграмму» за подписями Р. Хюльзенбека, И. Баадера и Г. Гросса, где, в частности, говорилось: «Завоевание – великая дадаистская акция, за признание которой надо выступить всеми силами», см.: Альманах дада ⁄ Общ. ред. С. Кудрявцева; науч. подг. изд. М. Изюмской; пер. с нем. и фр. под ред. М. Изюмской и М. Голованивской. М.: Гилея, 2000. С. 82. Пер. с нем. М. Шульмана.
66 Основатель итал. футуризма Филиппо Томмазо Маринетти (1876–1944) вёл с Мицичем переписку и печатал свои произведения в «Зените». Там опубл, два его текста в пер. на серб, язык: театральный синтез «Договор аренды» (№ 13, апр. 1922) и драматический сюжет «Они придут» (№ 14, май 1922), а также письмо Мицичу (№ 15, июнь 1922). В «Зените» участвовали и др. итал. футуристы – П. Буцци, Р. Вазари, Ф. Деперо, У. Лаго, а также словен. футурист С. Покарини. В № 25 (февр. 1924) была опубл, короткая заметка «Футуристы о “Зените” и зенитизме» со следующим текстом: «Главный печатный орган итальянских футуристов в Риме “Noi” опубликовал в своём юбилейном номере уважительную статью об одной стороне деятельности “Зенита” и зенитистского движения. Кому известны последние намерения итальянского империалистического футуризма, тот сумеет придать их признанию нужный смысл. К тому же этим опровергается невежество в нашей стране, отрицающее любую нашу оригинальность и постоянно помещающее нас в один ряд с футуристами, а также подлость наших молодых врагов и завистников, повсюду настаивающих на слове “футуризм” как бы назло зенитизму. Напрасно, напрасно!» (с. 7, пер. с серб. В. Шливар). В № 37 была воспроизведена запись разговора между Маринетти и зенитистом Бранко Be Полянским, где последний критически высказался о сотрудничестве футуристов с фашистами (см. Приложение 3). А юбилейный 38-й номер среди поздравлений от авторов и друзей журн. поместил приветствия от Маринетти и Ф. Деперо.
67 В своём манифесте «Всемирный футуризм» (1924) Маринетти причисляет к футуристическому движению как своих итал. соратников, так и фр. сюрреалистов, нем. дадаистов, рус. будетлян, заумников и абстракционистов, участников др. авангардных и модернистских школ Европы, Америки и Азии, упоминая лишь имена, но не течения. В качестве представителей этого движения от Белграда и Загреба названы Л. Мицич и Бранко Be Полянский, см.:
68 Военная Краина (или Военная Граница) – созданный австрийцами в XVI в. милитаризированный район на границе с Османской империей, получивший определённую автономию. Жители Краины, «граничары», состоявшие по преимуществу из сербов, бежавших от притеснений турок, имели особое положение и ряд привилегий. К XVII в. её территория была расширена на восток и занимала части совр. Хорватии, Сербии, Румынии и Венгрии. Просуществовала до второй пол. XIX в.
69 Фамилия Муссолини по-серб. пишется с одним «с»: Мусолини. У сербов можно встретить фамилию Мусулин – известны, напр., серб, учитель и поэт XIX в. Никола Мусулин или амер, военный разведчик XX в. Джордж Мусулин, имевший серб, происхождение. На юге Сербии есть деревня Мусуль, а в центральной Хорватии – местечко Поток Мусулински, где большинство составляет серб, население.
70 Ещё в ноябре 1918 г. Италия вторглась в сев. – зап. территории ГСХС (словен. Приморье, г. Триест, п-ов Истрию, г. Задар, г. Фиуме и проч.), и большинство этих захватов было закреплено Рапалльским договором 1920 г. В части аннексированных земель (Истрия и др.) преобладало славян, население, которое было подвергнуто политич. и культурн. репрессиям, насильственной итальянизации (см. также примеч. 6 к Приложению 3). В феврале 1922 г. во время визита в г. Пула Б. Муссолини заявил: «Имея дело с такой расой, как славянская – низшая и варварская, – мы должны следовать политике кнута, а не пряника. […] Я бы сказал, что мы легко можем пожертвовать 500 000 варварскими славянами ради 50 000 итальянцев», см.:
71 Липарские (Эолийские) о-ва расположены в Тирренском море к сев. от о. Сицилия. Как и др. небольшие о-ва, использовались в качестве мест заключения ещё во времена Римской империи. В фашистской Италии в 1926–1943 гг. там содержались десятки тысяч неугодных режиму.
72 Манифест «Второе нашествие варваров», датированный 12 июля (а не июня, как у автора) 1922 г., появился в специальном выпуске «Зенита», листовке на нем. языке, вышедшей в Мюнхене 14 июля, в День взятия Бастилии, и, вероятно, тогда же был прочитан в одном из мюнхенских кафе. Этот и др. тексты листовки были опубл, в пер. жены Мицича, постоянной сотрудницы «Зенита» Анушки Мицич (урожд. Кон, 1901–1961) под псевд. Нина-Най. Манифест начинается словами: «Искусства больше нет! Никола Тесла победил Микеланджело, Кандинского и Пикассо. Сербский ВАРВАРОГЕНИИ с БАЛКАН открыл человечеству беспроволочный телеграф».
73 Здесь Мицич иронически отсылает к футуристической музыке, изобретённой итал. композитором Ф.Б. Прателлой, автором «Манифеста музыкантов-футуристов» (1910), а также «технического» манифеста «Футуристическая музыка» (1911), и к «музыке шумов» итал. художника-футуриста Л. Руссоло, автора манифеста «Искусство шумов» (1913), создателя специальных инструментов – шумоинтонаторов. В «Искусстве шумов» Руссоло в числе основных категорий шумов выделяет такую: «Шумы ударов по металлу, дереву, коже, камням, глине и проч.», см.: Итальянский футуризм: Манифесты и программы. 1909–1941: В 2 т. ⁄ Сост., предисл., вступ. к разд., коммент., кр. свед. об авт. и библиогр. Е. Лазаревой. М.: Гилея, 2020. С. 269.
74 Мицич и его жена посетили Мюнхен и Берлин с целью пропаганды зенитизма в июне – июле 1922 г. (см. также примеч. 72). В Берлине они встречались с редактором журн. “Der Sturm” и хозяином одноимённой галереи X. Вальденом, а также с редакторами журн. «Вещь» Л. Лисицким и И. Эренбургом. О появлении Мицича, «автора проекта балканизации Европы», в кафе “Prager Diele”, центре рус. культурн. жизни Берлина, Эренбург упоминает в своём очерке 1926 г., см.:
75 Никола I Петрович Негош (1841–1921) был князем (1860–1910), а затем королём (1910–1918) Черногории. В 1896 г. выдал свою дочь Елену за престолонаследника Виктора Эммануила, будущего последнего короля Италии. Слияние в 1918 г. Черногории с Сербией и создание КСХС положило конец его правлению.
76 Вальтер Ратенау (1867–1922) – нем. политик, занимавший с 1921 по 1922 г. пост министра реконструкции, а в 1922 г. получивший должность министра иностранных дел Германии. В связи со сценой появления пророка в одеянии Христа см. воспоминания подруги берлинского дадаиста Р. Хаусмана В. Бройдо-Кон, относящиеся к 1920-м гг.: «В то время Гитлер только начинал свою политическую карьеру. И одним из самых любопытных признаков того, что в Германии творилось что-то неладное, было невероятное количество людей, выдающих себя за Иисуса Христа. […] У каждого из них были свои апостолы и ученики. В какой-то момент их стало так много, что они решили провести конгресс Иисусов, чтобы самим разобраться, кто из них настоящий» (см.: Интервью Андрея Накова с Верой Бройдо-Кон // Баадер И. Так говорил Обердада: Манифесты, листовки, эссе, стихи, заметки, письма. 1906–1954 ⁄ Сост. С. Кудрявцева, пер. с нем. Т. Набатниковой. М.: Гилея, 2013. С. 139. Пер. с фр. М. Лепиловой).
77 «…мы отдали её Австрии…» – в эти слова полицейского автор вкладывает тот смысл, что КЮ, включающее бывшие территории Австро-Венгрии, не является государством сербов, а выполняет волю хорв. и словен. политиков. Хотя реальная автобиографическая основа этого и ряда др. эпизодов романа может относиться только к 1920-м гг., далее в той же фразе, возможно, имеется в виду Иозеф Кробот, член хорв. усташеской организации, убивший 24 августа 1933 г. депутата Народной скупщины, бывшего министра сельского хозяйства КЮ Мирко Найдорфера. Он совершал регулярные поездки в хортистскую Венгрию, где поддерживал контакты с представителями властей и пополнял запасы оружия и взрывчатки. Имел отношение к целому ряду др. аналогичных преступлений. Через полтора месяца после этого террористического акта Кробот погиб в доме своего отца от сокрушительного взрыва четырёх хранившихся там «адских машин». См.: Request by The Yugoslav government under Article 11, Paragraph 2, of the Covenant. P. 20, 22, 54.
78 На фр. военном арго времён Первой мировой войны один из видов пехотных пушек назывался “soufflet à punaises” («клоповья гармошка»), очевидно, по ассоциации со звуком и запахом разорвавшегося снаряда.
79 См. примеч. 63.
80 Одним из решающих моментов Первой мировой войны, предопределивших её финал, была победа армий союзников (серб., фр., брит., и греч.) над герм, и болг. войсками на Салоникском (Македонском) фронте в сентябре 1918 г. 29 сентября верховное командование герм, армии проинформировало кайзера Вильгельма II и рейхсканцлера графа Г.Ф.К. фон Гертлинга, что военное положение Германии безнадёжно, а 30 сентября капитулировала Болгария. В телеграмме болг. царю Фердинанду I кайзер заявил: «62000 сербов решили исход войны. Какой позор!», см:
81 Комитаджи (от
82 Возможно, здесь имеется в виду официальный разрыв Британского королевского дома с его герм, родственниками, произошедший во время Первой мировой войны. 17 июля 1917 г. брит, король Георг V, двоюродный брат герм, императора Вильгельма II, издал указ, по которому королевская семья была переименована из Саксен-Кобург-Готской в Виндзорскую. Все её члены отказались от личных и семейных герм, титулов и приняли англ, фамилии.
83 После захвата города в сентябре 1919 г. Д’Аннунцио превратил дворец губернатора Фиуме (постр. 1892–1893) в свою постоянную резиденцию, с его балкона он выступал с речами перед жителями города и своими отрядами.
84 Конституция КСХС была принята 28 июня 1921 г., в Видовдан (день Св. Витта), серб, национальный и православный праздник. Этот день имеет для сербов большое символическое значение: 28 июня (по н. с.) 1389 г. состоялась историческая Косовская битва серб. – боен, армии с тур. войском, которая, по народным преданиям, явилась решающей в гибели Сербского царства (полное завоевание раздробленной Сербии Османской империей произошло лишь спустя 70 лет); в тот же день в 1914 г. было совершено покушение на эрцгерцога Франца Фердинанда.
85 Телеграмма Мицича Маринетти с просьбой о помощи с выездом из страны была отправлена из Фиуме 25 декабря 1926 г. Её оригинал хранится в Йельском университете, США.
86 Эмиль Малеспин (1892–1952) – фр. писатель, поэт и художник-авангардист. Сотрудничал с Ф.Т. Маринетти, был близок к кругам фр. дадаистов и сюрреалистов. Его тексты печатались в журн. «Зенит», который также рекламировал его журн. “Manomètre” (1922–1928).
87 Анри Барбюс (1873–1935) – фр. писатель и журналист, член Французской коммунистической партии, редактор журн. “Clarté” (1919–1928), автор биографии И.В. Сталина (1935). Находился с Мицичем в переписке, а в нач. декабря 1925 г. во время путешествия по Румынии, Венгрии, Болгарии и КСХС побывал в Белграде, где виделся с ним и с его женой. В № 38 «Зенита» было опубл, письмо Барбюса о «Зените», а в № 41 – очерк Мицича «Моя встреча с Анри Барбюсом».
88 Возможно, имеется в виду Драгиша (наст, имя Драгомир) Васич (1885–1945) – юрист, известный серб, писатель и публицист, один из основателей югосл. ПЕН-центра (1926). В 1913–1918 гг. служил в действующей армии, участвовал в боях, вместе с армией эвакуировался на о. Корфу. Был сторонником организации «Чёрная рука». На Салоникском фронте начал писать полемическую работу «Менталитет одного поколения» (опубл. 1919) в ответ на утверждения фр. психолога и социолога Г. Лебона, что цивилизация «только коснулась» народов Балкан, нисколько не повлияв на их наследственный характер, предопределяющий их «религиозные убеждения и расовую ненависть». Открыто выступал против политики династии Карагеоргиевичей. В 1920-е гг. занимался адвокатской практикой, до нач. 1930-х гг. издал десять кн. прозы и публицистики, в том числе модернистский роман «Красные туманы» (1922). Был сооснователем Сербского культурного клуба (1937), развивавшего идеи «сильной сербской идентичности» как основы сильной Югославии. Во время Второй мировой войны стал одним из главных идеологов серб, партизанского движения четников. Убит усташами незадолго до окончания Второй мировой войны. В 1947 г. его кн. были запрещены режимом Тито.
89 Речь идёт о Милораде Стражницком (1876–1958), хорв. юристе и писателе, югосл. дипломате. С 1909 г. он работал профессором коммерческого, финансового и морского права в Загребском университете, в 1920-е гг. являлся почётным консулом КСХС в Республике Уругвай, в 1929–1930 гг. – послом КЮ в Аргентине. Был сторонником хорв. автономии, сотрудничал с усташами.
90 Назв. города Венеция и области Венето происходят от наименования венеты, принадлежащего индоевр. племени, которое появилось на территории совр. сев. Италии примерно в 1-м тысячелетии до н. э. По некоторым гипотезам, адриатические венеты имели праславян. происхождение, как и балтийские венеды (венды), или были славянизированы.
91 Цит. из басни Лафонтена «Гадальщицы» в пер. О. Чюминой приводится по: Басни Лафонтена. С. 334.
92 В пер. В.А. Жуковского эта цит. из «Одиссеи» Гомера звучит так: «Ныне ж судьба мне бесславно-печальную смерть посылает…», см.:
93 Задруга – форма коллективного хозяйства, известная у южных славян (сербов, хорватов, болгар) ещё со Средневековья, сельский кооператив, основанный на семейных или территориальных связях и возглавляемый старейшиной. Задруги стали приходить в упадок в сер. XIX в.
94 Стефан Урош IV Душан Неманич (ок. 1308–1355), известный как Стефан Душан или Душан Сильный – серб, король (с 1331 г.), царь (император) сербов и греков (с 1346 г.), создатель крупнейшего в Европе Сербского царства, конкурировавшего с Византией. Мраморная фигура царя по проекту скульптора Д. Филиповича была сделана в 1937 г. для Народной скупщины КЮ, но так и не была там установлена. Др. памятник по тому же проекту был открыт в 2002 г. на Савской ул. в Белграде около Дворца правосудия.
95 Используемое здесь слово «метек», происходящее от
96 Арены Лютеции – частично сохранившийся галло-роман. амфитеатр постройки I в. в пятом округе Парижа. “Aux Arènes de Lutèce” («У арен Лютеции»,
97 Александр Ставиский (1886–1934) – знаменитый фр. мошенник. В 1930-е гг. самая крупная его афера – денежная махинация, в которой оказались замешаны известные политики и финансисты – вызвала серьёзный политич. скандал и привела к отставке правительства К. Шотана.
98 В Европе в нач. XX в. пешеходные переходы размечались с помощью дорожных шпилек – больших металлических гвоздей со шляпками диаметром 10–15 см. Такие шпильки вбивались в дорожное покрытие в два ряда перпендикулярно тротуару, ограничивая зону перехода. В Париже эта разметка стала выходить из употребления лишь в 1960-х гг., уступив место более заметной для автомобилистов «зебре».
99 По-фр. Великобритания – La Grande-Bretagne, что дословно переводится как «Большая Бретань».
100 Во фр. языке название пролива Ла-Манш (La Manche) полностью совпадает с названием исп. историч. провинции Ла-Манча, родины «рыцаря печального образа» Дон Кихота.
101 Стихотворение “Made in England”, написанное по случаю забастовки англ, рабочих, появилось в № 42 «Зенита» (июль 1926). «Открытое письмо Рабиндранату Тагору», подписанное Мицичем и Полянским, зенитисты с криками «Долой Тагора! Да здравствует Ганди!» разбросали в виде листовок на лекции инд. писателя «О современной цивилизации», которую тот прочёл в Белграде 15 ноября 1926 г. (см.:
102 В тексте вместо слова balade (фр. поездка, прогулка) написано ballade (фр. баллада). Скорее всего, здесь, как и в ряде др. мест кн., допущена опечатка. Но есть вероятность, что это намеренная отсылка к средневековому лит. жанру, ещё одно звено в цепочке «рыцарских» аллюзий, которую Мицич выстраивает в романе.
103 Леринские о-ва находятся в Средиземном море неподалёку от г. Канны. На самом крупном из них, о. Сент-Маргерит, расположена тюрьма Форт-Рояль, где во времена Людовика XIV содержался под стражей человек в железной маске.
104 Ещё в Древнем Риме незаконнорождённые дети назывались «естественными» (naturales), то есть произошедшими от естественного, природного (не установленного общественными нормами) союза. Сегодня этот же термин используется в законодательстве многих европейских стран.
105 Здесь Мицич цит. коммент, к «Одиссее», составленный фр. переводчиком Гомера П.Ж. Битобе, см.: Œuvres d’Homère ⁄ Trad, par P.J. Bitaubé. T. 3. Paris: Lebigre, 1837. P. 225.
106 Цит. по:
Впервые: Tank. No. ½. Ljubljana. [1927]. S. 10–13 (на фр. языке). Пер. выполнен В. Шливар по серб, оригиналу, опубл, в: Летопис Српског културног друштва «Просвјета». XX. Загреб. 2015. С. 298–301. Редакция пер. М. Лепиловой.
1 Мицич родился 16 ноября 1895 г. в г. Ястребарско в Австро-Венгрии (ныне – Хорватия), недалеко от Загреба.
2 Строки из поэтического сб. Мицича «Антиевропа» (1926).
3 До Первой мировой войны граница Австро-Венгрии с Сербией (а ранее – с Османской империей) проходила по Дунаю и впадающей в него у Белграда р. Сава, в годы Второй мировой войны по низовьям Савы оккупированная Сербия граничила с марионеточным Независимым государством Хорватия. В области пересечения этих рек также проходит условная верхняя граница Балканского п-ва.
4 «Три гайдука» – стихотворение серб, поэта Иована Иовановича-Змая (1866).
5 Мицич служил в театре г. Осиек (ныне – Хорватия) с сентября 1917 г. по январь 1918 г.
6 Речь идёт о манифесте «За будущее России. Послание “Зенита” югославскому народу», опубл, в № 7 журн. «Зенит» (сентябрь 1921).
7 Защитительную речь Мицича в суде в связи с этим запретом см. в Приложении 2, с. 345–360.
8 Так во фр. варианте автобиографии. Возможно, отсутствие «не» – ошибка серб. публ.
«Дух зенитизма» – впервые: Zenit. No. 7. Sept. 1921. S. 3–5. «Категорический императив зенитистской поэтической школы» – впервые: Zenit. No. 13. Apr. 1922. S. 17–19. «Зенитософия, или Энергетика творческого зенитизма» – впервые: Зенит. № 26–33. Окт. 1924. [Б. п.]. «Манифест варварам духа и мысли на всех континентах» – впервые: Зенит. № 38. Фебр. 1926. [Б. п.]. «За свободу мысли, за свободу творчества» – впервые: Зенит. № 41. Maj 1926. С. 5—12. «Зенитизм сквозь призму марксизма» – впервые: Зенит. № 43. Дец. 1926. С. 12–15 (под псевд.). Пер. с серб. В. Шливар, редакция пер. М. Петкович.
1 Начальная фраза первого зенитистского манифеста Л. Мицича, см.:
2 Королевич Марко (Марко Мрнявчевич, 1335–1395) – последний правитель небольшого серб. Прилепского королевства, находившегося на территории совр. Северной Македонии. Является одним из самых популярных героев серб, и болг. фольклора, возникшего в период осман, владычества на Балканах.
3 Историческая область Косово, расположенная на границе с Черногорией, Албанией и Северной Македонией, относится к древним серб, землям. Находилась в составе средневекового серб, государства Рашка (вторая пол. XI – нач. XIII вв.), затем Королевства (с сер. XIV в. – Царства) Сербия. Битва серб. – боен, войска в XIV в. с осман, армией на Косовом поле (неподалёку от Приштины) послужила основой множества серб, народных преданий и песен, сыграв значительную роль в формировании серб, национального самосознания (см. также примеч. 84 к роману «Варварогений децивилизатор»).
4 Рудник – гора в Центральной Сербии (1 132 м), получившая своё назв. от содержащихся в ней богатых залежей руды, в т. ч. меди и серебра. Одноимённый городок с рудником в 1804 г. стал первым населённым пунктом, освобождённым от турок в ходе Первого сербского восстания. Из добываемых металлов повстанцы начали чеканить монеты, на которые закупалось оружие. Каймакчалан – назв. пика горы Ниджа (2 521 м) на границе Северной Македонии и Греции, на пике расположена серб, часовня. В сентябре 1916 г. в районе Каймакчалана шли тяжёлые бои между серб, и болг. войсками, завершившиеся победой серб, армии.
5 Фоссилии – ископаемые остатки живых организмов и следов их жизнедеятельности, фоссилизация – процесс превращения погибших организмов в ископаемые.
6 Фран Тучан (1878–1954) – австро-венг. и югосл. минералог, петрограф. Бранислав Петрониевич (1875–1954) – серб, философ и палеонтолог. Гиббоновые – семейство человекообразных обезьян, обитающих в субтропиках и тропиках Юго-Восточной Азии.
7 Триглав – гора в Словении (2 864 м) недалеко от границы с Италией и Австрией.
8 Шимми – джазовый танец, популярный в 1920-е гг.
9 Томорр – горный массив на юге Албании, высота которого достигает 2 416 м. Это назв. ассоциируется с легендарным алб. героем-гигантом Баба-Томором.
10 Знаменитый амер, учёный-физик Никола Тесла (1856–1943), серб по происхождению, имел славу «сумасшедшего гения» и в мицичевской «варварогенике» занимал важнейшее место. Мицич посвятил ему свою кн. «В сто богов душу мать», в июне 1922 г. опубл, в «Зените» ст. «Об электрогении Николе Тесле» (№ 15), а в апреле 1925-го – ст. «Инженер Никола Тесла» (№ 40). См. также примеч. 72 к роману «Варварогений децивилизатор». Светозар Прибичевич (1875–1936) – серб, политик, член кабинета министров КСХС: министр внутренних дел (1919–1920), затем министр просвещения (1920–1922, 1924–1925). Был противником диктатуры короля Александра I (см. примеч. 51 к роману), находился полтора года в заключении, эмигрировал в Чехословакию.
11 Дрина – река в Сербии на границе с Боснией и Герцеговиной.
12 Скорее всего, здесь подразумеваются деньги: динар – денежная единица в Королевстве Сербия, а также в КСХС и КЮ.
13 Крупнейшее амер, банковское учреждение, созданное в 1871 г. амер, финансистом Дж. П. Морганом, его штаб-квартира расположилась на Уолл-стрит.
14 Речь идёт о так наз. катушке Теслы, резонансном трансформаторе, изобретённом в кон. XIX в. Н. Теслой. Её выходное напряжение может достигать нескольких млн вольт.
15 Вероятно, имеется в виду Богдан Попович (1863–1944), один из важнейших серб. лит. критиков, составитель «Антологии новой сербской лирики» (1911), редактор журн. «Српски книжевни гласник» («Сербский литературный вестник»,
16 Так наз. Пильтдаунский человек, мистификация брит, археолога Ч. Доусона 1912 г.: за ископаемые останки «недостающего звена» между человеком и обезьяной он выдал соединённые между собой череп совр. человека и челюсть орангутана. Первые научные опровержения находки появились лишь в 1923 г.
17 Триглав – см. примеч. 7. Вардар – река в Северной Македонии и Греции, впадающая в Эгейское море.
18 Граф Иосип Елачич Бужимский (1801–1859) – австр. полководец и государственный деятель, бан, т. е. правитель Хорватии (1848–1859), борец за её независимость, активный участник подавления революции 1848 г. в Венгрии. В 1850-е гг. содействовал проведению германизации Хорватии.
19 Имеется в виду реформатор серб, языка Вук Караджич, см. примеч. 29 к роману «Варварогений децивилизатор».
20 Джеки Куган (наст, имя Джон Лесли Куган, 1914–1984) – амер, киноактёр, чрезвычайно популярный в 1920-е гг., ребёнок-кинозвезда. Настоящую славу ему принесла роль Малыша Джона в фильме Ч. Чаплина «Малыш» (1921).
21 От назв. г. Велес в совр. Северной Македонии на р. Вардар.
22 Возможно, рассуждения Мицича в этой ст. о «вертикали духа» и о «горизонтальном положении могилы» связаны с идеями рус. философа Н.Ф. Фёдорова, высказанными во 2-м томе «Философии общего дела» (опубл. 1913). Об этом см. также в романе «Варварогений децивилизатор», с. 243, 266 наст. изд.
23 Здесь перечислены европейские модернистские изд. тех лет: нем. “Der Sturm” (1910–1932) X. Вальдена, амер. “S4N” (1919–1925)
Н. Фиттса, белы. “Het Overzicht” (1921–1925) М. Сёфора и Дж. Пеетерса, пол. “Blok” (1924–1926) Г. Стажевского и др., фр. “La Vie des Lettres et des Arts” (1920–1926) H. Бодюэна.
24 Степан Радич (1871–1928) – австро-венг. и югосл. политик, активный борец за независимость Хорватии, соучредитель и лидер Хорватской крестьянской партии, министр просвещения КСХС (1925–1926). См. также примеч. 4 и 44 к роману “Варварогений децивилизатор».
25 См. примеч. 3 к Приложению 1.
26 Питигрилли – псевд. итал. писателя Дино Сегре (1893–1975), автора романа «Кокаин» (1921), запрещённого католической церковью за сцены с сексом и употреблением наркотиков. В 1930-е гг. Сегре сотрудничал с фашистским режимом, был информатором тайной полиции ОВРА. Виктор Маргерит (1866–1942) – фр. бульварный писатель, автор скандального романа «Холостячка» (1922, рус. пер. 1924), который во Франции обвинили в порнографии.
27 На суде Мицич, очевидно, зачитал всю гл. 38 кн. «Бытие», главной героиней которой в этом контексте можно считать Фамарь, невестку патриарха Иуды. Поначалу она была женой его старшего сына Ира, затем, овдовев, стала женой среднего сына Она-на, который совершил с ней прерванный половой акт, а после его смерти сошлась как блудница с самим свёкром, родив от него двух близнецов.
28 Вероятнее всего, речь идёт о так наз. Албанском кризисе, разразившемся в 1913 г. и имевшем долговременные последствия. После провозглашения Албанией независимости 28 ноября 1912 г. в ходе Первой балканской войны (см. примеч. 37 к роману «Варварогений де цивилизатор») великие державы (Австро-Венгрия, Великобритания, Германия, Италия, Россия и Франция) приняли совместное решение об определении границ нового государства, что вызвало несогласие Сербии, надеявшейся на получение выхода к морю, и едва не привело к масштабному серб. – ал – бан. столкновению. В октябре 1913 г. Сербия ввела свои войска не территорию Северной Албании, однако была вынуждена их вывести во избежание войны с Австро-Венгрией, предъявившей Сербии ультиматум.
29 «Пречани» – использовавшееся в Королевстве Сербия в кон. XIX – нач. XX в. наименование сербов, живущих на другом берегу рек Дрина, Сава и Дунай, т. е. за северной и западной границами государства (ныне – территории серб, автономного края Воеводина, Хорватии и Боснии и Герцеговины)
30 Римлянам, 2: 1.
31 См. примеч. 45 к роману «Варварогений децивилизатор».
32 См. коммент, к Приложению 3.
33 См. примеч. 45 к роману «Варварогений децивилизатор».
34 Речь идёт о колониальной войне Испании и Франции в Северном Марокко в 1921–1926 гг., так наз. Рифской войне. Этой теме посвящена ст. Мицича «Марокко и снова за спасение цивилизации. Империализм – это библия Европы и европейцев» в № 37 «Зенита».
35 Гео Милев (Гео Милев Касабов, 1895–1925) – болг. поэт-экспрессионист, входивший в круги нем. лит. журн. “Der Sturm” X. Вальдена и “Die Action” Ф. Пфемферта. Воевал на фронтах Первой мировой войны, получил серьёзное черепное ранение. 14 мая 1925 г. был осуждён на год тюрьмы и 20 000 левов штрафа за публ. поэмы «Сентябрь», посвящённой антифашистскому Сентябрьскому восстанию 1923 г., в редактируемом им журн. левой направленности «Пламък» («Плямя»,
36 Крупнейшая в истории Великобритании забастовка рабочих (свыше 4 млн чел.), проходившая с 4 по 13 мая 1926 г. Было остановлено большинство предприятий, прекратилась работа транспорта, правительство использовало войска и полицию для обеспечения функционирования инфраструктуры в основных городах страны. И мая было введено чрезвычайное положение.
37 Ракир – герой короткого рассказа Полянского «300 000 ударов в секунду», опубл, в 1926 г. в его сб. прозы и стихов «Вверх дном».
Беседа Б.В. Полянского и Ф.Т. Маринетти в Париже в 1925 г.
Текст беседы публ. в двух несколько различающихся и дополняющих друг друга вариантах. Серб, вариант «Диалог Маринетти – Полянский» – впервые: Зенит. № 37. Нов. – дец. 1925. [Б. п.]; итал. вариант – «Итальянские футуристы и сербские зенитисты (Беседа Ф.Т. Маринетти и Полянского)» – впервые: L’Impero. Quotidiano politico. Roma. 1926. 8–9 Genn. P. 3. Пер. с серб. В. Шливар, пер. с итал. М. Лепиловой.
Бранко Be Полянский (наст, имя Бранислав Мицич, 1898–1947) – младший брат Любомира Мицича, актёр, художник и поэт, критик, эссеист, член редколлегии «Зенита» и его постоянный автор («Ве» в его псевд. происходит от имени рим. поэта Вергилия, а фамилия Полянский – от назв. села его детства Майские Поляны). В 1920–1921 гг. работал актёром в театрах Триеста и Любляны. В январе 1921 г. издал в Любляне единственный номер футуристическо-экспрессионистского журн. “Svetokret” («Мироворот»,
1 Полянский родился 22 октября, т. е., по излагаемой здесь версии, лекция Маринетти прошла 22-го, а их встреча – 23 октября. По итал. версии Маринетти выступил 28-го, а разговор состоялся 29-го.
2 Джолиттисты – сторонники Джованни Джолитти (1842–1928), итал. политич. деятеля либерального толка, в 1892–1921 гг. пять раз бывшего премьер-министром Италии. Вначале поддерживавший фашистов, Джолитти с сер. 1920-х гг. перешёл в оппозицию к режиму.
3 Вероятно, речь идёт о секретном соглашении между Италией и странами Антанты, подписанном в Лондоне 26 апреля 1915 г., согласно которому Италия покидала Тройственный союз, объявляла войну Австро-Венгрии и Германии и присоединялась к Антанте, за что получала обширные территории на Балканах, а также в Азии и Африке.
4 Здесь в тексте, по всей видимости, не опечатка, и имя итал. премьер-министра написано именно так (по
5 Фортунато Деперо (1892–1960) – итал. художник-футурист, занимавшийся театрально-декорационным и прикладным искусством, графическим дизайном и рекламой, автор манифеста «Футуризм и искусство рекламы» (1927). Энрико Прамполини (1894–1956) – итал. художник, скульптор и архитектор, основатель римского футуристического журн. “Noi” (1923–1925), участник выставок дадаистов, автор нескольких футуристических манифестов.
6 Здание отеля «Балкан» в Триесте (постр. 1901–1904), выполнявшее функции центрального культурного учреждения словенцев «Народный дом», 13 июля 1920 г. было подожжено членами итал. фашистских и др. националистических групп, а также обстреливалось солдатами, призванными его охранять. Из горящего помещения через окно выпрыгнули или были выброшены постоялец отеля словенец Хугон Роблек и его дочь (отец погиб, а дочь получила тяжёлые увечья). В тот же день в городе были совершены облавы на различные словен. и серб, учреждения и организации. Итал. националистическая пресса и официальное расследование охарактеризовали произошедшие события как следствие народного возмущения в ответ на вооружённую провокацию югославов. Д’Аннунцио тогда заявил во флорентийской газ. “La Nazione”: «Товарищи, грязная сербская свинья в очередной раз вероломно пролила благородную латинскую кровь», цит. по:
7 См. примеч. 70 к роману «Варварогений децивилизатор».
8 Маринетти имеет в виду свой манифест «Всемирный футуризм», где Мицич и Полянский были лишь упомянуты в общем перечне имён, см. примеч. 67 к роману и итал. версию этой беседы, опубл, далее.
9 Победа войск Антанты над австро-венг. войсками на Итальянском фронте осенью 1918 г.
10 Власть в Италии перешла под полный контроль фашистов в кон. октября 1922 г., когда их вооружённые отряды осуществили «марш на Рим» и лидер Национальной фашистской партии Б. Муссолини был назначен премьер-министром Королевства Италия.
11 «Первый манифест футуризма» Ф.Т. Маринетти, где сформулированы основные тезисы футуристической программы, был сочинён в кон. 1908 г. и появился в парижской газ. “Le Figaro” 20 февраля 1909 г., т. е. почти за 17 лет до этой встречи писателей в Париже.
С. 12. «Железобетонная поэма» В. Каменского «Солнце» из книги В. Каменского и А. Кручёных «1918» (Тифлис, 1917).
С. 17. Страница из «Зенита» № 17–18 с прологом В. Хлебникова и эскизом костюма Л. Лисицкого к опере А. Кручёных «Победа над Солнцем». 1922.
С. 18. Книга Б.В. Полянского «Паника под солнцем» (Белград, 1924).
С. 27. Иосиф Клек (Йосип Сейссель). Костюмы зенитистского театра. «Зенит». № 24. 1923.
С. 36. Пароход «Дубровник» в порту о. Корчула. 1937.
С. 44. Роман Л. Мицича «Варварогений децивилизатор» (Париж, 1938).
С. 51. Самсон Чернов. Сербский солдат в крепости Калемегдан в ожидании нападения австрийцев. Белград. 1914.
С. 57. Поминальная служба у памятника Неизвестному Герою на Авале. 1922.
С. 60. Крепость Жрнов на Авале. 1930-е.
С. 66. Крестьяне на улице Белграда. Декабрь 1918.
С. 70. Сборник Л. Мицича, И. Голля и Б. Токина «Манифест зенитизма» (Загреб, 1921).
С. 83. Петар Паллавичини. Скульптурный портрет Растко Петровича. 1922. Музей современного искусства, Белград.
С. 88. Драгутин Инкиострий. Балканский народный танец. Почтовая карточка. 1930-е.
С. 97. Американские кадиллаки у правительственного офиса. Белград. 17 сентября 1920. Библиотека Конгресса США.
С. 98. Драголюб Иованович (в центре на возвышении) среди крестьян в местечке Гнилане в Косово. 1935.
С. 103. Сербский крестьянин. 1915.
С. 104. Албанская Голгофа. 71-летний король Пётр I переходит через р. Дрин в Албании во время отступления сербской армии. Декабрь 1915.
С. 110. Поэтический сборник Л. Мицича «Антиевропа» (Белград, 1926).
С. 115. Расстрел сербских пленных австро-венгерскими солдатами. 1914–1915.
С. 121. Премьер-министр Королевства СХС Антон Корошец. Белград. 1928.
С. 128. Страница из «Зенита» № 40 с изображением автора, повешенного за свою поэму «Аэроплан без мотора». 1924.
С. 134. Ученики и учителя школы в Неготине на джурджевданском уранаке. 6 мая 1930.
С. 140. Кэрри Хаузер. Возлюбленные. «Зенит». № 8. 1921.
С. 147. Члены делегации Королевства СХС Анте Трумбич, Никола Пашич, Миленко Веснич и Иван Жоглер на Мирной конференции в Париже. 1919. Библиотека Конгресса США.
С. 150. Изображение хорватского культуртрегера. Рядом слова Степана Радича: «Сербы – народ хороший, но только для того, чтобы умирать, а нам, хорватам, – создавать культуру». «Зенит». № 39.1926.
С. 161. Мост через р. Рьечина, отделяющий итальянский Фиуме от югославского Сушака. 1930-е.
С. 164. Гранд-отель «Европа» в Фиуме. Почтовая карточка. Нач. XX в.
С. 171. Момент убийства короля Александра I. Марсель. 9 октября 1934.
С. 176. Габриэле Д’Аннунцио. 1924.
С. 180. Свобода против варварства. Манифест футуристов «Синтез Мировой войны» в первом выпуске журнала “Il Montello”. Милан. 20 сентября 1918.
С. 184. Бенито Муссолини на параде в честь 10-летия фашистской революции. Рим. 28 октября 1932.
С. 186. Начало итальянского вторжения в Югославию через мост между Фиуме и Сушаком. И апреля 1941.
С. 195. Берлинская улица Унтер-ден-Линден. Ок. 1932.
С. 200. Разворот из книги Л. Мицича «Смелее! К варварству» (Париж, 1928) с рисунком Бранко Be Полянского «Танцующий поэт».
С. 203. Митинг в губернаторском дворце в Фиуме после Кровавого Рождества. На балконе – Г. Д’Аннунцио. Кон. декабря 1920.
С. 211. Гран-канал Триеста, слева сербская церковь Святой Троицы и Святого Спиридона. Ок. 1915.
С. 214. Гостиница «Дю Седр» в Париже. Рекламная почтовая карточка. 1910-е.
С. 223. Обувной магазин в Париже. Нач. 1920-х.
С. 228. Любомир Мицич. Париж. 1932.
С. 236. Ивон (Пьер-Ив Пети). Букинист на набережной Парижа. Почтовая карточка. 1920-е.
С. 244. Книга Л. Мицича «Смелее! К варварству» с бандеролькой ко второму изданию. На ней – информация о запрете книги в Югославии и комментарий поэта М. Жакоба.
С. 250. Ивон. Арены Лютеции. Париж. Почтовая карточка. Сер. XX в.
С. 257. Ливанский кедр в парижском Саду растений. Почтовая карточка. 1907.
С. 262. Поэма И. Голля «Париж горит» (Загреб, 1921).
С. 271. Самсон Чернов. В изгнании. 1915.
С. 274. Посадка в Кале на пароход через Ла-Манш. Почтовая карточка. 1920-е.
С. 276. «Зенит». № 41.1926.
С. 280. Любомир Мицич в Каннах. 1934.
С. 283. Задержание во время первомайской манифестации в Париже. Почтовая карточка. 1906.
С. 291. Йо Клек (Йосип Сейссель). Модель Зенитеума. «Зенит». № 35.1924.
парламент, городская дума (серб.; здесь и далее в постраничных сносках – примеч. пер. или ред. изд.).
в силу самого факта, тем самым
навсегда
Во Франции за бретонцами закрепилась репутация грубоватых и недалёких провинциалов, и Мицич таким образом поясняет свои слова фр. читателям.
высшее общество, высший свет (англ.).
вот в чём вопрос (англ.).
в натуральном виде
время – деньги
твою мать
вообще, отвлечённо
гусле – смычковый однострунный или двухструнный инструмент славян. народов Балкан, на котором речитативом исполнялись героико-эпические песни.
уранак – подъём рано утром
Я сказал
пулитика – очевидно, от назв. хорв. г. Пула на п-ве Истрия, в 1920–1943 гг. относившемся к Италии, т. е. здесь содержится намёк на итал. след в действиях хорв. политиков.
Где хорошо, там и родина (лат.).
Доел, «к городу и к миру»
Тюрьма правосудия
чокнутый
«Кедровая»
римский мир
Вступительная лекция была прочитана в Сербской королевской академии наук в Загребе, в Югославской Академии в Белграде и в тюрьме в Сремской Митровице в день открытия конференции в Генуе 10 апреля 1922 г.
От «экразит», т. е. «взрывчатка».
Из-за полиции нам нельзя перепечатать эту пикантную притчу. –
Serbo – «серб» на итал. языке.
Он говорит