Адреналин был такой, что я ощутил, как в висках бьётся пульс. Я повис на ремнях.

— 88-й, сзади! Сзади! — «прорвался» чей-то голос сквозь треск в наушниках.

Рядом с кабиной продолжали пролетать яркие трассеры. Самолёт содрогнулся от двух мощных попаданий по фюзеляжу слева. Хвост моего истребителя занесло, и удержать его становилось всё сложнее. И в этот момент в зеркале заднего вида мелькнул силуэт Мессершмитта Bf-109 с жёлтым носом.

— Прикрываю! — крикнул в эфир Вася, которому развернуть свой ЛаГГ было непросто.

— Уходи к земле. Уходи! — произнёс в эфир Гаврилов, который со своей парой шёл следом за нами.

На указателе скорости уже 420 км/ч. Сманеврировать в таком положении, когда ты начинаешь пикировать, крайне сложно. Но времени на раздумье не было.

Я резко отклонил правую педаль и ручку управления в обратную сторону, насколько это можно было сделать, вводя самолёт в небольшое скольжение.

Дам больше, и конструкция самолёта может не выдержать такой нагрузки.

— Выводи, выводи! — прокричал кто-то в эфир, когда у меня над кабиной пролетела очередная линия трассеров.

Высота 500 метров и выводить из пикирования сейчас, значит подставить полностью весь самолёт мессеру под удар.

Скорость по-прежнему росла. На указателе уже 500 км/ч. Набегающий поток с диким воем бил в боковое остекление фонаря, а сам ЛаГГ трясло от сильного обдува.

На весь манёвр несколько секунд, не больше. И земля всё ближе.

Прицел ушёл в сторону от намеченной цели. И ни о какой стрельбе не могло идти речи.

Высота уже 350 метров.

И в этот момент с зеркала пропал Мессершмитт. Немцы не самоубийцы и сами вышли из атаки. Тут же и я начал выводить самолёт. Ручку управления вновь потянул на себя, что было сил. Перегрузка придавила знатно, в глазах потемнело, а крыло ЛаГГа угрожающе затрещало.

Ещё мгновение и… самолёт вышел в горизонт в 15 метрах над верхушками деревьев. Самолёт тряхнуло от очередного разрыва на земле, и в кабину пробился едкий запах гари.

Только я выровнял свой истребитель, как сразу же бросил взгляд вверх. А там картина воздушного боя разворачивалась стремительно.

Два Мессершмитта Bf-109, прекратив смертельное для них пикирование, начали уходить вверх. В этот момент их скорость упала, и они подставили широкие плоскости крыльев под удар.

На них уже пикировала пара наших ЛаГГов. Из носовой части первого к серому силуэту «худого» потянулся пунктир трассеров.

На обшивке одного из мессеров тут же начались короткие, но частые вспышки, будто искры от электросварки. И в следующую секунду от немецкого самолёта отделились куски металла. Словно от него оторвали грязные лохмотья.

Мессер дёрнулся и задымил, уходя в сторону, а второй пошёл набирать высоту дальше. Но ему повезло больше и его не подбили.

— Задымил, но не упал, — произнёс кто-то в эфир.

— Там ещё сверху. Вижу пять.

— 23-й, наблюдаю ещё двоих. Подходят с запада.

Звено наших ЛаГГов продолжало прикрывать сверху, но уж слишком много было мессеров. Я бросил взгляд вниз, чтобы попробовать оценить разрушения.

Над лесом уже поднимался огонь и чёрный дым. Внутри этой завесы сверкали яркие бело-жёлтые вспышки детонирующих снарядов, раскидывая во все стороны пылающие обломки деревьев и куски металла. И в этот же момент произошёл ещё один взрыв, и я увидел, как в сторону от просёлочной дороги отлетела кабина грузовика.

Видно, что весь район сосредоточения ГСМ и вооружения практически полностью пылал в огне.

Только я вышел из разворота, как слева ко мне уже пристроился Пупкин, а пара Гаврилова зашла на свой второй удар. Они уже набрали высоту и приготовилась атаковать.

— Зенитки атакуют. Уйди правее, 02-й, — подсказал я, наблюдая, как два перекрёстных пунктира начинают приближаться к паре заместителя командира нашего полка.

Гаврилов сманеврировал вправо и ушёл от трассеров зениток. Следом его пара произвела атаку.

В момент залпа нос истребителя Александра Витальевича окутался густым облаком дыма, а из кока винта вырвалось пламя. К земле потянулись массивные огненные пунктиры.

Но в наушниках по-прежнему звучал плотный радиообмен.

— Уйди вправо. Вправо говорю! — кричал кто-то в эфир.

— Вижу. Мы атаку… — начал кто-то отвечать, но тут же прервался.

— Уйди, пацан!

Я поднял голову вверх. Один из наших истребителей точным залпом «убрал» с хвоста другого ЛаГГа вышедший для атаки мессер.

И в это же время в него прилетели трассы из пушки другого Мессершмитта.

Наш самолёт от такого удара неестественно содрогнулся, словно наткнувшись на стену. От фюзеляжа отлетели куски обшивки, но самолёт не загорелся.

— Попали! Не вытягивает, — услышал я незнакомый голос.

Пара Александра Витальевича начала выравниваться только у самой земли.

Следом за ними снизился и вышел в горизонт повреждённый самолёт. Он дёргался, кренился влево и вправо, но летел по прямой.

— Тяни на восток. На восток тяни, — сказал я в эфир, наблюдая, как ЛаГГ из группы прикрытия с огромным трудом удерживался, чтобы не свалиться.

Я дал команду всем отходить в направлении линии фронта. Звено Артемьева тоже начало следовать за нами, делая заградительную стрельбу от мессеров.

Подбитый ЛаГГ вновь начал снижаться и выровнялся на высоте около 200 метров.

— В кого попали? — запросил я.

— У него… дырка на стабилизаторе, — подсказал вновь тот же незнакомый голос.

Похоже, что это и есть ведомый Гаврилова испытатель Иван Николаев.

— Учёный, 88-му. Ты видишь в кого попали? — запросил я испытателя.

Раз уж Ивана назвал «Учёным» наш замкомполка, будем в эфире так к нему и обращаться. Позывной испытателю всё равно связисты не определили ещё.

— В меня. В 23-го попали. Тяжело самолёт управляется, — сказал в эфир Артемьев недовольным голосом.

— Да, 23-й. Стабилизатор и крыло повредили, — повторил Николаев.

— Понял. Наблюдай за ним. Скорость в группе 280.

— До… дотяну сам. Не тормозите, — тяжело сказал Артемьев в эфир.

— Скорость 280, — повторил я.

Естественно, что никто не ускорился. Группа Артемьева продолжила выполнять над нами «змейки», периодически отбивая атаки мессеров.

Быстрее Сергей Борисович лететь не сможет. Нам до линии фронта ещё километров 40–45. А там уже искать поляну для посадки или аэродром.

— Слева пикирует.

— Вижу. Отошёл! — громко сказал в эфир Арарат.

Его ЛаГГ пролетел чуть выше меня, стреляя наперерез пикирующему мессеру. Следом немцы выполнили ещё несколько атак, но строй у них разрушить не вышло.

Самолёт Артемьева летел с заметным креном и постоянно рыскал. К нему ближе спустилась пара наших ЛаГГов, удерживаясь на 300 метров выше него. Сергей Борисович маневрировать не сможет совсем после таких повреждений.

Я продолжал просматривать всё пространство вокруг. Лицо вспотело от напряжения, а шея уже саднила от натёртостей.

Только мы отошли от горящего тылового района немцев, как над нами показались ещё самолёты.

Высоко в небе я увидел, как следует группа бомбардировщиков. Судя по силуэтам это была группа наших СБ. Рядом с ними должны быть и самолёты из эскадрильи Ростика Шадрина.

Вот только летела вся эта группа не в тыловой район, а… на юго-запад. Как раз там, где находились позиции 40-й армии и Оперативной группы Ермакова.

Через несколько минут, вокруг ровного строя наших бомбёров, начали вспухать чёрные «шапки» разрывов. Со стороны это смотрелось параллельным развитием событий. Будто совсем отстранённый бой в другом измерении.

— Я 22-й, вижу справа колонну коробочек, — доложил лейтенант Рустамов.

Он сейчас летел выше всех и мог разглядеть уходящие на восток подразделения 2-й танковой группы. Для себя же я сразу отметил место, где мы наблюдали это подразделение.

По карте я определил, что это изгиб Десны и развилка дорог на Глухов.

— Ещё одна группа. 3… нет 4 километра от нас. Идут в направлении Трубчевска.

— За ними ещё одна. А… нет, этот всё та же. Огромная!

Пройдя по руслу реки Клевень, я уже видел, как над линией фронта небо начало затягивать грязно-серой завесой, состоящей из поднятой пыли и гари. В небо поднимались десятки столбов чёрного дыма от горящей бронетехники, которые на высоте сливались в купол, закрывающий солнце.

И повсюду от этой завесы непрерывно мерцали тусклые, багрово-жёлтые вспышки. Со стороны это было похоже на грозу у самой земли.

Именно так работала тяжёлая артиллерия и массово рвались снаряды.

Что ж, пора бы сделать вывод — танковая группа Гудериана начала наступление раньше положенного срока. Причём намного раньше, чем даже это было в реальности и не предусмотренного планом операции «Тайфун».

Высоту после линии фронта мы заняли 500 и 800 метров, чтобы было лучше вести ориентировку. Артемьев ещё до «ленточки» смог занять 600 метров и выше подняться не пытался.

Не прошло и минуты, как я увидел в зеркале заднего вида, что у Сергея Борисовича повалил белый шлейф.

— 88-й, у 23-го радиатор пробит, — услышал я сразу голос Николаева.

— И масло… закидывает на фонарь, — проговорил Гаврилов в эфир.

Это всё значит, что у Борисовича не больше 3–4 минут для посадки. Я быстро осмотрелся и сверился с картой. Как раз сейчас мы недалеко от Севска, а там есть куда посадить самолёт.

Но это слишком близко к линии фронта.

— Справа вижу поле, — доложил Артемьев.

— Запретил. Тяни дальше, — произнёс я.

Чем дальше он пролетит, тем меньше ему потом пробираться к нам в район Льгова.

Пролетев ещё минуту по прямой, я увидел впереди несколько ровных полей. А ещё следовавшие по грунтовой дороге машины. Это была колонна из нескольких ЗиС-5 и пары «полуторок», двигающихся в направлении города Дмитриев-Льговский.

Покрутив головой, я определил подходящее поле для посадки. Рядом с ним не было противника и не велись бои. Пока всё было «тихо и спокойно».

— Справа наблюдаешь поле? — запросил я.

— Да, понял. Сажусь, — произнёс Борисович и начал медленно уходить в сторону.

Самолёт Артемьева следовал к ровной поляне рядом с дорогой и небольшой деревней.

— 23-й, вижу поле. Сажусь, — произнёс Сергей Борисович.

Мы прошли рядом с деревней, а ЛаГГ одного из командиров звеньев нырнул за деревья и исчез.

— Сел. Всё в норме, — смог доложить Борисович сквозь треск помех в эфире.

Я выполнил проход над полем, чтобы ещё раз посмотреть, где находится его самолёт. ЛаГГ-3 медленно докатился до кромки леса и остановился. Тут же из него показался и сам Артемьев, быстро выскочив из кабины дымящего самолёта и отходя дальше под деревья.

Отвернув влево, я увидел, как колонна грузовиков свернула под деревья и несколько человек уже бежали к месту посадки Сергея Борисовича.

Мы же продолжили полёт в направлении Льгова.

Подлетая к городу за несколько десятков километров, были видны последствия налёта. Над городом и станцией был огромный смог. Рельсы в районе железнодорожной станции вывернуты взрывами, и повсюду были искорёженные товарные вагоны. Из разбитых цистерн продолжал валить дым.

Рядом со станцией лежали обломки подбитого Юнкерса и одного из Мессершмиттов прикрытия.

Сам же полевой аэродром Льгова выглядел совсем непригодным для использования. С воздуха я отчётливо разглядел, что лётное поле напоминало лунный ландшафт. Повсюду были глубокие земляные воронки от немецких бомб.

В лесу всё дымилось. В капонирах было пусто, и ещё поднимался огонь. И ещё я увидел длинную борозду взрытой земли по краю лётного поля. В конце этой борозды не было узнаваемого силуэта истребителя. Только груда догорающих обломков и что-то похожее на двигатель.

Нам садиться на аэродроме было нельзя. Действовать надо согласно ранее утверждённого плана — посадку выполнить на аэродроме рассредоточения.

Обойдя в стороне город и горящую железнодорожную станцию, я выполнил отворот в район двух площадок рассредоточения, которые мы вчера обговорили с командиром полка Коровиным.

— 88-й, садиться бы надо. У меня топлива мало, — произнёс в эфир Гаврилов.

Думаю, такая проблема сейчас у всех. После столь активного маневрирования в районе цели и ударов, да ещё и маршрута «в объезд», возможности крутиться у нас не было.

В этот момент под нами показались и две деревни — Иванино и Лукашевка. С ними рядом были и большие лесные массивы, среди которых и раскинулись два ровных поля. Как раз на расстоянии пары километров друг от друга.

— Выполню проход, а потом садимся. А пока, все на круг, — дал я команду в эфир, а сам с Пупкиным пошёл снижаться к земле.

— Понял. Всем разворот влево, — сказал в эфир Гаврилов, и вся оставшаяся группа, начала выполнять разворот.

С высоты 300 метров эти два поля, окружённые густым осенним лесом, казались абсолютно пустым. Сигнальных ракет у меня не было, так что пришлось и крылом покачивать, и по направлению манёвры делать, чтобы на земле все увидели, что мы свои.

Но, не увидели…

— Слева атака! — произнёс я, увидев, как на земле появились пульсирующие огненные вспышки.

Я спикировал вниз, уходя с линии огня влево. Место выстрелов мгновенно окутало дымом, и следом в мою сторону потянулись трассеры. Яркая линия пунктиров прошла перед самым винтом.

Однозначно те самые пулемёты ДШК, которые ещё в моём прошлом мне попадались.

Вася ушёл в правую сторону, а я снизился к самой земле. Сразу же рядом с кабиной прошла ещё одна очередь, но я вновь успел уйти вправо.

Самолёт был уже у самой земли. Казалось, вот-вот сейчас коснусь верхушек деревьев.

Такими темпами меня свои скоро собьют, а не фрицы!

— Вижу зелёную ракету! — громко сказал в эфир Арарат.

Я развернул самолёт и увидел, как над лесом висел яркий зелёный огонёк. Стрельба с земли прекратилась, и только в воздухе ещё оставались дымные следы от выпущенных трассеров.

— И «посадочное» выкладывают, — тихо в эфир сказал Пупкин, пролетевший надо мной.

— Чуть своих не убили.

— Да кошмар!

— Куда блин смотрят⁈

Слишком долго ребята молчали в радиообмене, а теперь решили поговорить. Спишем это всё на нервы.

— Поговорили и хватит. Выполняю заход, — произнёс я, начиная разворачиваться на поле, где выложили белые полотна в виде буквы Т.

Сам же я сбросил скорость и выпустил шасси, чувствуя, как мой ЛаГГ-3 ощутимо тормозит. Выполнив разворот на посадочный курс, я выровнял самолёт по центру полосы.

Плавно убрал газ и потянул ручку управления на себя. Не прошло и минуты, как истребитель коснулся поля, поднимая камни и куски земли.

ЛаГГ проехал до конца поля, и я начал рулить к деревьям.

Пока я не видел никого из техников или механиков. Зато в самом лесу, под маскировочными сетями, стоял один ЛаГГ-3. Ещё на опушке стоял один заправщик БЗ-38, и в стороне от него несколько 200 литровых бочек.

И между деревьями быстро перемещались множество тёмных фигур, чьё обмундирование было сложно рассмотреть.

В этот момент справа от меня выскочил из леса механик в грязном комбинезоне с перебинтованной рукой. Он показал мне остановиться и выключать двигатель. Когда винт перестал вращаться, я открыл фонарь, чтобы вдохнуть свежий воздух.

Но это я так думал, что он свежий. Только отъехала сдвижная часть фонаря, как в кабину ворвался ужасный запах гари и горелого мазута, который несло со стороны железнодорожной станции.

На крыло запрыгнул механик, с трудом удерживаясь за обрез кабины здоровой рукой. От него тоже пахло горелым и небольшими «нотками» спирта.

— Ком… командир… как матчасть? — спросил паренёк, который сильно заикался.

Я пригляделся и вспомнил его. Он встречал мой самолёт в первый день нашего прибытия во Льгов вместе с Акимовичем и тоже показывал, куда заруливать. Ещё вчера он разговаривал нормально, а после утра начал заикаться.

— Нормально, дружище. Давай самолёт сначала закатим, а потом уже обсудим и матчасть, — ответил я, отстёгиваясь и вылезая из кабины.

Из леса подошли ещё несколько человек, чтобы встречать самолёты. Надо было быстрее закатить их под деревья, чтобы их не было видно с воздуха.

— Товарищ старший лейтенант, вас в штабной палатке ждут. Срочно, — подбежал ко мне красноармеец из БАО, когда я вместе с техниками и уже прилетевшими Пупкиным и Николаевым расположились у крыла самолёта и готовились начать заталкивать самолёт под деревья.

— Сейчас, — ответил я, снимая с головы шлемофон.

Мы быстро затолкали мой ЛаГГ, и я направился вместе с бойцом к штабной палатке. Теперь к самолётам уже тянули тележки с боекомплектом, бочки с ручными насосами альвейрами.

— Да брось ты эту пукалку! — крикнул один из техников в грязной телогрейке молодому красноармейцу, который бежал к бочке с тем самым альвейром.

— Дядь, а как же заливать топливо.

— Ручками и ведёрками. Только замшу не забудь.

Уже второй раз в этой жизни попадается мне этот способ заливки топлива через такой «народный фильтр».

— Как вообще обстановка? — спросил я у красноармейца, который меня вёл в штабную палатку.

— Семь человек погибло из наших. Ещё человек пятнадцать раненых. Повезло, что здесь уже развернули санчасть, когда передовая группа прибыла ночью, — показал красноармеец вглубь леса.

Там стояла обветшалая избушка, рядом с которой находилась санитарная палатка с красным крестом и стояла «полуторка» с таким же обозначением.

В этот момент вышел из-за деревьев и Степан Акимович, у которого на голове была… каска. Он слегка хромал, а лицо его было исцарапано. Я быстро подошёл к нему и приобнял.

— Как оно, Акимыч? Ты чего так экипировался? — указал я на каску.

— Да чего мне будет, Николаич. Трошки постреляли нас, но вроде отбились. Не все, конечно. Мальцов жалко, что зениткой отбивались, — сказал старшина.

Акимович по-отечески поправил воротник моей куртки и пошёл на стоянку. Я передал через него всем остальным, что самолёты надо быстро подготовить. Лететь сейчас придётся однозначно. Такой прорыв одной пехотой не удержать.

Командование фронтом просто физически не могло успеть перебросить резервы.

Пока я шёл к палатке, под деревьями всё ещё продолжалась работа по перебазированию. Как раз в этот момент приехали три полуторки, заваленные ящиками и различным имуществом. Всем этим процессом «рулил» Макс Болтов, которому прямо на ходу перевязывал санитар голову.

— Снаряды туда, бочки с топливом вон туда. Я ещё вам ночью всё показал, — возмущался интендант 3 ранга.

Он приветливо махнул мне рукой, когда мы встретились с ним взглядами.

— Товарищ командир, так нам что закапывать это всё? — уточнил у него один из бойцов, которому подкатили несколько бочек.

— А ты как думал⁈ Давай на середину поля поставим. Будут мессеры тренироваться. Копай, сказал!

В это время меня кто-то зацепил плечом со спины.

— Посторонись. Кабель, кабель, кабель… — приговаривал паренёк с петлицами младшего сержанта, который нёс большую катушку с чёрным проводом.

Вот уже и кабеля полевых телефонов тянут.

Я повернул голову вправо, присмотревшись в глубину леса. Там в это время уже бегали несколько человек вокруг машины связи РСБ-Ф. Если быть точнее, то парни прикапывали в землю полевые кабели.

В этот момент меня догнал и наш испытатель Ваня Николаев. Он был весь красный, запыхавшийся, а его глаза бегали из стороны в сторону.

— Андрей, что дальше? Ты видел… — показывал Николаев на запад.

— Видел.

— Я… просто, ты пойми…

— Понимаю, Вань. Идёт наступление, — вновь перебил я нашего «Учёного».

— Ага. Тогда надо доложить, — кивнул Николаев.

— Вот я иду в палатку, чтобы доложить.

Николаев молча кивнул, продолжая идти рядом и смотреть по сторонам. Для человека, у которого это первый боевой вылет, он неплохо держится.

— Как себя чувствуешь? — спросил я.

— Необычно. Раньше я стрелял по мишеням. Всё было спокойно. Теперь я также стреляю по мишеням, а они могут стрелять по мне в ответ.

— Такое случается на войне. Ничего. Ещё пару вылетов будешь удивляться, — сказал я, когда мы уже подошли к входу в палатку.

Иван остановился, задумавшись над моими словами, и попытался задать вопрос.

— Пару вылетов, значит. А потом что будет?

— Потом привыкнешь и будешь стрелять первым, — похлопал я его по плечу.

Откинув брезент, я вошёл первым и пытался спросить разрешение. Но это было ни к чему. «Хозяину» палатки было не до меня.

— Я им что, нассу в баки, чтобы лететь или как⁈ Да, я именно это и сказал. Слово в слово! — кричал в трубку Коровин, стуча по столу, на котором была расстелена карта.

Приятно видеть, что командир полка на своём посту и живой. Не совсем, конечно, здоровый, судя по наложенной повязке на голову, но бодр.

В палатке стоял устойчивый запах табачного дыма, пота и медикаментов. Василий Иванович был на своём месте, а вот комиссар полка Храмцов сидел на деревянном топчане в одном сапоге. Его стопа была перевязана, а у гимнастёрки порван рукав, а лицо было обработано йодом в нескольких местах.

Он стискивал зубы, пытаясь пристроить перемотанную ногу, и слушал Коровина.

— Вот у меня здесь. Да мои лётчики здесь, — показывал на меня Коровин, и в этот момент на секунду убрал трубку. — Ну⁈

— Все живы. Артемьев сел на вынужденную за Севском. Вот… здесь. Командир, у меня информация по движению противника, — показал я на карте место посадки Сергея Борисовича и собирался показать места прорыва линии фронта, но Василий Иванович пока что вернулся к телефонному разговору.

Коровин кивнул и приложил трубку к уху, продолжая громко разговаривать.

Храмцов покачал головой и записал что-то себе в блокнот.

— М-да, плохо, что Артемьев сел там на поляне.

— Естественно. Самолёт потеряли.

— Я не про это. Ты ж знаешь, кто такой Артемьев. Вопросы будут.

— У вас будут вопросы к нему, товарищ политрук? — уточнил я.

— Нет. У других… людей. Я вот прыгнул. Одного подбил, одного сбил. Вот и Кожин, тоже молодец, — показал он на Петю, сидящего рядом с ним.

Получается, что сержант Кожин выжил в этой мясорубке с Юнкерсами и мессерами над железнодорожной станцией. Вот только выглядит Петя не очень хорошо.

Он просто смотрел в одну точку. Лицо у молодого парня было серым. Он сидел на ящике с пустым взглядом, не реагируя на вопросы. Видимо, заново прокручивая в голове весь бой.

— Да! Алло, алло… а ну, где эта гитара семиструнная⁈ Связь! — крикнул Василий Иванович, и в палатку вбежал старший сержант в телогрейке.

— Я, товарищ майор.

— Это я, товарищ майор. Две минуты времени тебе связь наладить.

— Товарищ командир, опять где-то оборвали. Только всё протянули и вкопать не успели, — начал разводить руками сержант.

— Так повесь там объявление, чтоб под ноги смотрели и задирали, когда видят провод.

Связист убежал, а Коровин громко выдохнул, ощупав свои карманы в поисках портсигара.

— Командир, у меня информация. Немецкие колонны двигаются в направлении на Трубчевск и на… — подошёл я к карте и начал показывать места, где мы наблюдали танки, но остановился.

Коровин молча кивал, подкуривая папиросу. Но видно, что ему эта информация была неинтересна.

— Они не двигаются, Андрей. Они летят. Немцы прорвали нашу оборону и двигаются на Орёл.

— Задача? — спросил я.

В этот момент в палатку вошёл один из техников в шлемофоне и затёртом комбинезоне.

— Самолёты заправлены. К вылету готовы.

Коровин кивнул и посмотрел на меня.

— Задача — задержать, насколько это возможно. По самолётам.

Через минуту мы с Коровиным уже шли к самолётам. Комполка куртку не надевал несмотря на промозглый ветер и осеннюю прохладу. Да и настолько Василий Иванович был «раскочегарен», что он мог бы и в одной нательной рубашке сейчас ходить.

Пока мы шли, я спросил где мой лётчик Шамиль Мусаев. Когда мы только приземлились, на аэродроме подскока был один самолёт. Так что выходит, что помимо разбитого самолёта Артемьева и ЛаГГа, на котором в составе дежурной пары летал Храмцов, мы потеряли четыре самолёта только за это утро.

— Шамиль твой… в рубашке родился. После взлёта его подбили.

— А как сел?

— Лётное поле пропахал, но сел. Выскочил и самолёт вспыхнул.

Рад, что Шама жив. Главное, чтобы он не поймал такой же ступор, что и Кожин.

Со всех сторон все пытались отвлечь командира, узнавая у него что делать, а что пока не следовало.

— У нас десять тонн в бочках и полная цистерна в заправщике. Надолго этого не хватит, — объяснял командир БАО Максим Болтов, который пристроился к нам сразу после выхода из палатки.

— Негусто. Что дальше будешь делать?

— Я на станцию отправил людей. Может там что найдётся. На аэродроме разбомбили всё. С командованием связь пока не установил…

Коровин сжал кулаки и остановился, сурово посмотрев на Макса.

— То что ты мне назвал, это неснижаемый войсковой запас горюче-смазочных материалов в размере от 3 до 5 заправок. Где топливо? Никогда не поверю, что у «тыловика» нет где-нибудь припрятанных бочек, — произнёс Василий Иванович.

— Командир, все припрятанные бочки сейчас здесь. Это я вам как «тыловик» говорю. Не то сейчас время, чтобы о припасах думать.

Командир полка выдохнул и хлопнул Макса по плечу.

— Ладно, товарищ интендант 3 ранга. Достань мне бензин. Где хочешь, — произнёс Коровин сквозь зубы.

— Сделаем, — кивнул Максим, поправил фуражку и ушёл к группе красноармейцев.

Несколько человек, вооружившись сапёрными лопатами, копали несколько окопов рядом со стоянкой. У одного из бойцов руки были неаккуратно перевязаны бинтами.

В этот момент навстречу выбежал и сам Мусаев.

Пока Коровина вновь отвлёк на себя Максим Болтов, я смог поговорить с Шамилем. Он явно не был в ступоре. Скорее, наоборот, чересчур возбуждён.

От Мусаева пахло гарью, его шлемофон съехал набекрень, а на чумазом лице сияла широченная улыбка.

— Командир, мамой клянусь, чудо было, — затараторил он, активно жестикулируя.

— Это не чудо, а просто ты всё сделал правильно.

— Вай, ме! Но как это всё было. Я только взлетел, шасси убрал и вижу мессер. Вот как тебя вижу. И этот там на борту… голубь.

— Ворон, плачущий с зонтиком, — произнёс я.

Шамиль кивнул и продолжил рассказ. Вновь мы пересекаемся с этими ребятами из 51 эскадры. Наверняка хотят реванш за своего Мёльдерса.

— Я залп выпустил и не попал. И только сел на хвост одному, как двигатель закашлял. Вот как старый ишак моего деда Казбека. Но я посадил. Представляете, посадил и сам живой.

— Это хорошо, молодец. Самолёт тебе дадут. Не сейчас, конечно, но дадут, — ответил я.

В таком возбуждённом состоянии брать с собой Шаму нельзя. Я его отпустил к остальным ребятам, а сам подошёл к командиру полка. Как раз он закончил общаться с интендантом.

Только я подошёл, как Коровин вновь достал папиросу и начал искать спички по карманам.

— Такими темпами нас надолго не хватит. На станции, оказывается, был эшелон с топливом для нас из резервов. А теперь его нет.

Мы уже подошли к самолётам, когда Коровин махнул Гаврилову, чтобы тот пришёл к нам. Остальные мои лётчики сидели под деревьями, обсуждая прошедший вылет. Но сейчас к ним ворвался со своим рассказом Шамиль.

— Мы вчера одну атаку Юнкерсов отбили на станцию. И там были цистерны. Их не убрали со станции? — спросил я.

Василий Иванович начал зажигать спичку, но она у него сломалась. И оказалось, что больше у него их не осталось.

— Не знаю. Вот бойцы Болтова приедут и спросим. Карту давай, — сказал Коровин, и я протянул ему планшет.

— Василий Иванович, ты думай что хочешь, но эта площадка нам защиту не даст. Вечером отсюда нужно уходить.

— Знаю. Я уже сказал Болтову, чтобы сильно не окапывались. А то уже и санчасть вон развернули. Давай к делу.

В это время подошёл к нам и заместитель Коровина. Майор Гаврилов выглядел всё таким же хмурым, как и в госпитале. Лицо было напряжено так, что вена на его виске вздулась.

— Виталич, ты даже не зашёл, — сказал ему Коровин.

— Разбирал вылет, — ответил Гаврилов.

— То что разбор провёл, это хорошо. Теперь слушаем нашу задачу. Времени совсем нет, — посмотрел на часы командир и показал на карте точку.

Это был Дмитриев-Льговский на подлёте к линии фронта. От нас он примерно в 50 километрах. Коровин рассказал, что через 15 минут мы должны будем взлететь и выйти строго на данный населённый пункт.

— Высота 1000–1500. Михайлов будет старшим. Ты Виталич пока на аэродроме. Есть дела организационные.

Заместитель кивнул, не отрываясь от карты.

— Значит так, Андрей, выходишь с группой в точку встречи и ждёте «горбатых». После работы ведёте их до траверза Навли и возвращаетесь сюда. Вопросы?

— У меня нет, — произнёс Гаврилов, посмотрев на меня.

— А у меня есть… поправки, — ответил я.

Коровин закатил глаза и сложил руки на груди.

— Ещё бы ты ничего не сказал. Что у тебя? — спросил командир полка.

— Предлагаю пойти «этажеркой». Первая пара на 1500 метрах, а тройка перестроится в пеленг и пойдёт на 2500. Предлагаю моей тройке лететь чуть впереди на несколько километров. Это…

— Зачем? — проворчал Гаврилов.

— Это нужно для того, чтобы связать мессеры боем ещё на подлёте.

Заместитель Коровина только пожал плечами, но спорить не стал.

— Ещё один момент, перестроимся на дистанцию 200–300 метров друг от друга. Мы с Пупкиным впереди, а рядом… кстати, кого я беру на задание? Или определяю сам? — уточнил я у Коровина.

Василий Иванович резким движением остановил прошедшего рядом с нами Пупкина и попросил у него спички.

— Определяй сам.

Определишь тут! Кроме меня и Пупкина остальные пары уже перемешались. Слава Булкин пока остался без ведущего, поскольку когда к нам сможет добраться Артемьев, непонятно. Рустамов был с Шамилем, но тот пока что требует времени на отдых.

Пара старшины Арарата Хачатряна и сержанта Кожина тоже пока не в полном составе. В любом случае придётся делать сборную солянку.

— Понял. Булкин с моей парой на верхнем эшелоне, а пара Рустамова и Хачатряна внизу.

Коровин кивнул и отпустил меня к самолёту. Я подозвал к себе группу, с которой полечу сейчас, и поставил задачу.

Особых вопросов ни у кого не возникло. Даже Василию Пупкину всё было понятно.

— Основное правило — мы прикрываем. Под нами работают «горбатые», поэтому мы никуда не лезем, ни за кем не гонимся. Заградительная стрельба, и обратно в строй. Ну и слушать команды, — закончил я, застёгивая шлемофон на голове.

Оглядев ребят, я не встретил в их глазах непонимания. Южные «горячие» ребята Вага и Ара напряглись, разминая руки. Как будто перед боксёрским поединком настраиваются. А вот Булкин не смог удержаться от своей особой привычки.

Я показал ребятам присесть на ящики рядом с деревом, и сам расположился с ними рядом. Вокруг было достаточно шумно. Рядом постоянно перемещались красноармейцы с ящиками, а механики перекатывали тележки.

Я ждал в данный момент любого вопроса. Всё же первый вылет у ребят закончился не больше часа назад.

— Андрей Николаевич, а у нас что сегодня на обед? — спросил Вася, поправляя воротник своей гимнастёрки под курткой.

Рустамов хлопнул себя по лбу, а Слава Булкин от неожиданности даже палец вытащил.

— Не узнавал, Вась. А что?

— Ну, сегодня же вторник, а мне в этот день мама всегда тыквенную кашу варила, — сказал Вася и мечтательно поднял глаза вверх.

Ребята посмеялись, а я просто улыбнулся от такой простоты Пупкина. Всё-таки каждый по-своему борется с напряжением перед вылетом. Кто-то, разминку делает, как Вага и Ара. А кто-то, как Вася, просто остаётся собой и говорит о житейском.

— Что будет на обед, Вась, узнаем когда его нам принесут. А сейчас поскакали! — скомандовал я, и мы ускорились каждый к своему самолёту.

Взлёт произвели в установленное время. В эфире не разговаривали, а построение выполнили уже по маршруту к точке встречи с группой штурмовиков.

Вагиф Рустамов и его ведомый Ара Хачатрян плотным порядком, а в своей тройке мы растянулись правом пеленге и выстроились «лесенкой».

Так и обзор лучше, и маневрировать проще. До точки встречи с группой Ил-2 скорость держали 320 км/ч. Чем ближе мы были к Дмитриев-Льговскому, тем чаще приходилось крутить головой.

Встретить группу немецких истребителей можно было очень легко.

Облачность почти рассеялась, и в небе оставались отдельные перистые облака.

Справа тянулась извилистая лента реки Свапа — основной ориентир в этой местности. А вот слева всё было иначе. На горизонте поднимались густые чёрные столбы дыма. На северо-западе в это время догорали тыловые колонны и районы снабжения немецких войск, разгромленных как нами, так и другими группами утренним ударом.

Через десять минут полёта мы вышли к Дмитриеву. Пара лейтенанта Рустамова и старшины Хачатряна встала в вираж, а моя тройка начала выписывать растянутые восьмёрки со стороны солнца, чтобы не терять скорость и страховать нижнюю пару, пока все напряжённо всматривались в ожидании силуэтов штурмовиков Ил-2.

Не прошло и пяти минут, как в эфир вышел Вагиф Рустамов.

— 88-й, подходят, — быстро произнёс он в эфир, пока я смотрел по сторонам и контролировал верх.

— Понял.

У самой земли медленно «ползла» шестёрка штурмовиков Ил-2. С такой высоты особенности их конструкции не разглядеть. «Горбатые» казались вытянутыми тёмными крестами, быстро скользящими над землёй. Их можно было только различить по силуэту с широкими крыльями.

— «Маленькие», вас видим, — услышал я грубый голос сквозь треск помех.

— Подтвердил, — коротко ответил я.

На подлёте к цели уже можно было рассмотреть, куда движутся немецкие танки и бронетехника. Повсюду вспыхивали огоньки зенитных установок, но истребителей противника пока не видно.

Я внимательно поглядывал в сторону солнца, чтобы там разглядеть возможную атаку мессеров. Пока всё было спокойно.

Тем более что пока работают свои зенитки, истребители немцев под них не полезут.

Внизу же штурмовики начали работать по колонне танков. Во время одного из разворотов я увидел, как от немецкой колонны к штурмовикам тянулись пунктиры зенитных трассеров. Как раз в этот момент произошла вспышка, и от одного из «горбатых» потянулся чёрный шлейф. Секунда, две, и в центре колонны произошла яркая оранжевая вспышка взрыва.

— Мы закончили. Возвращаемся, — произнёс командир группы штурмовиков, и тут же его группа начала собираться для отхода на обратный курс.

Я выполнил очередной разворот, просматривая пространство вверху. Наша тройка наверху продолжала свои «восьмёрки», как вдруг мне в глаз что-то бликнуло.

Сразу же поднял голову вверх. Я едва заметил струйки чёрного дыма и два тонких силуэта Bf-109.

Пара мессеров начала пикировать.

— Атакует пара «худых» сверху. 22-й, не отходи от группы, — произнёс я в эфир, начиная вывод.

— Понял. Прижимаемся, — ответил в эфир Вагиф.

Пара мессеров продолжала падать на штурмовики, набирая огромную скорость. Чётко подобрали момент, когда «горбатые» начали перестраиваться и уходить на аэродром.

— 37-й, я за ними пошёл. Высоту не менять, — произнёс я и перевёл ЛаГГ на пикирование.

— Понял, — ответил мне Вася Пупкин, и я тут же потерял его в зеркале заднего вида.

Резко я отклонил ручку управления от себя и вправо.

Я начал повисать на ремнях, а самолёт разгоняться всё сильнее. Перехватить мессеры в такой ситуации крайне сложно, а вот отогнать… это то что нужно!

Скорость продолжает нарастать. На приборе уже 420… 470… 500 км/ч. Самолёт начинает мелко трясти от набегающего потока.

Вдогонку за ними лететь нельзя, а надо срезать угол. В перекрестии прицела стремительно вырастает пятнистый силуэт Мессершмитта. Дистанция уже 300… 250… 200 метров.

Чуть отвернул нос и зажал обе гашетки. Тяжёлая отдача 20-миллиметрового ШВАКа и крупнокалиберного пулемёта УБС «ударила» по ручке управления.

Огненная трасса от вооружения ЛаГГа прошла прямо перед носом немца. Первый шарахнулся в сторону, сломав свою траекторию атаки на штурмовики. А второй и вовсе «поймал» на себе веер снарядов. На его фюзеляже возникли две вспышки, и от него повалил белый шлейф.

— Дымит, но не падает. Ушёл влево, — прокомментировал командир штурмовиков в этот момент.

Но не будет же всего одна пара мессеров нас атаковать. Где-то есть ещё.

— Я 37-й, видим ещё двоих. Атакуем, — произнёс громко Вася, и теперь уже они вступили в бой с мессерами.

Ручку управления начал вытягивать на себя выводить самолёт из атаки. Перегрузка вдавила меня в кресло, а в глазах слегка потемнело.

— Вижу «худого».

— Атака!

— 37-й, ушли влево. Один мессер задымил, — через несколько секунд произнёс Вася.

В этот момент вижу, как по второй паре немцев атакуют Пупкин и Булкин. Воздух рассекли трассы от выпущенных снарядов, а сами ребята сумели нападающих отогнать.

Сразу же вывожу ЛаГГ на боевой разворот. Мой самолёт выскакивает уже выше 2500 метров. И тут на подходе ещё два мессера.

Они падали камнем, набирая огромную скорость.

— 22-й, Вага, слева на тебя пикируют. Парой пикируют, — произнёс я

— Вижу! Атака! — крикнул Рустамов, резко набрав высоту, выйдя навстречу мессеру.

Дымные шлейфы от трассеров, выпущенных Рустамовым, расчертили небо. Один из мессеров вышел из пике и ушёл вверх, подставляя своё брюхо под мой удар. Я зажал гашетки, выстрелив залп по нему, но всё прошло совсем рядом.

— Попали? — услышал я в эфире Пупкина.

— По касательной прошло. Нормально всё, — ответил ему Булкин.

Как раз сейчас их пара выполняла вираж, выходя на атаку на следующую пару «худых».

Второй мессер, пикировавший на Илы, продолжил приближаться к группе. И по нему тоже отработал кто-то из нижней пары. Но «худой» ушёл после атаки влево, подставляя хвост.

Я выровнял самолёт, а внизу один из ЛаГГов нижней группы прикрытия в этот же момент рванул догонять мессер.

— 25-й, прикрой, — услышал я голос Вагифа.

— Куда⁈ 22-й, не выходи из строя, — крикнул я.

Илы остались только с одним Арой. Чувствую, как по спине течёт пот. Сейчас одного из моих лётчиков просто уводят в сторону, играя роль приманки.

И я уже увидел, как сверху справа пикировал очередной Мессершмитт на штурмовики. От меня он далеко, а вот Ара его достанет.

— 25-й, отгони одного, — произнёс я, готовясь пикировать к Илам, чтобы закрыть брешь в обороне.

И в этот самый момент падал для атаки по Рустамову немецкий истребитель. Скорость у него большая, а Вага его совершенно не видит.

Лейтенант уже спикировал за своей целью, но тот ушёл от него на большой скорости. И теперь второй мессер заходит Рустамову в хвост.

— 22-й, уйди вниз! Уйди, я говорю!

— Да… вижу… сейчас, — произнёс в эфир Вагиф, но ниже ему уже не уйти.

Он и так почти у самой земли. Но немец всё ближе.

— 37-й, падайте к «горбатым». Вставайте в круг, — произнёс я и резко потянул ручку управления на себя.

— Вага, уйди вниз! По тебе атакует! — кричал в эфир Арарат.

Дистанция между пикирующим мессером и ЛаГГом Рустамова сокращалась. Ждать нельзя.

Я энергично отклонил сначала левую педаль, и сразу ручку управления влево. ЛаГГ-3 перевернулся через крыло на спину.

Ощущение, что небо поменялось местами с землёй. В этот момент ручку взял на себя и самолёт устремился вниз.

Кровь подкатила к голове. Скорость стремительно росла, и в кабине нарастал рёв набегающего потока. Ручка управления стала совсем тугой, как бетонная.

И вот он, Мессершмитт совсем рядом и уже в перекрестии прицела. Дистанция 350… 300… 250 метров.

Немец не видел угрозы сверху, но готовился расстрелять в самолёт Вагифа. Пора!

Пальцы с силой вдавили гашетки на ручке. ЛаГГ содрогнулся от отдачи, а в кабину мгновенно пошёл запах сгоревшего пороха.

В районе кабины мессера вспыхнул резкий огненный шар разрыва. Во все стороны полетели блестящие осколки вперемешку с кусками обшивки.

Я двумя руками изо всех сил потянул задубевшую ручку на себя, и меня вдавило в чашку кресла. Самолёт выровнялся, и я пронёсся прямо над строем Илов.

— Свои, свои! — произнёс я, разворачивая ЛаГГ и вставая в круг.

Но штурмовики не успели ничего понять. А сами мессеры ещё несколько километров сопровождали нас, стараясь атаковать своими «соколиными» ударами.

Через несколько километров немцы от нас отстали. В районе Навли группу приняли на сопровождение И-16 с Брянска. Тем не менее два штурмовика от атак зениток группа потеряла и домой уже возвращались всего четыре Ил-2.

Мы же своей пятёркой вернулись на свой аэродром.

Уже на посадке я заметил, что у Булкина задымил радиатор, но он успел сесть и срулить в сторону. Следом зашёл Арарат и Вагиф. Ну а мы с Васей сели крайними.

Я быстро зарулил и выключился. Техсостав и несколько красноармейцев подбежали к нам и начали закатывать самолёт, когда я ещё не спустился на землю.

— Как оно? — спросил Акимович, когда ЛаГГ уже стоял под деревьями, а я снимал шлемофон со взмокшей головы.

— Так себе. От зениток нам их было не уберечь. Двоих «горбатые» потеряли.

— Ясно. Командир гутарил здесь, чтоб сразу к повтору готовились. К нему зайди, наверное, — произнёс старшина Донских.

— Хорошо. Сейчас только кое-что сделаю, — ответил я и пошёл в направлении самолёта Рустамова.

По пути перекинулись парой слов с Пупкиным, который сказал, что ничего из боя не помнит. Слава Булкин стоял уже в стороне и… ковырялся в носу. Проще всех перенёс Хачатрян. Он опёрся на хвост самолёта и закурил.

— Командир, тяжко, — сказал он мне, когда я поравнялся с ним.

— Цел? — спросил я, но Арарат показал на двигатель.

Механики подняли капоты, а оттуда брызгало масло и валил дым.

— Ещё минус один самолёт? — спросил у меня за спиной Вася Пупкин.

— Да. Ладно, перекур. К повтору готовимся, — сказал я и пошёл к Рустамову.

Вага стоял у самолёта, почёсывая небритый подбородок. Вид у лейтенанта был совсем не весёлый, а глаза он от меня прятал.

Я огляделся по сторонам и подошёл к нему ближе. Лицо у Рустамова было вспотевшее, а руки слегка подрагивали от напряжения.

— Командир, да, согласен. Повёлся, как пацан. Не разгадал немецкие качели.

— Угу, и это мне говорит командир звена⁈ — спросил я.

Вага кивнул и вновь опустил глаза.

— Ну, сбить хотел. Вот тут уже эти фрицы сидят! Сбить хотел! — начал громче говорить Вагиф, но я его перебил.

— Сбить? Тебе люди свою жизнь доверили. Спину прикрывать. Они два самолёта потеряли от атак с земли, а ты их оставил голыми на возврате. Забудь про личный счёт. Сейчас он для нас — это вернувшиеся домой штурмовики и бомбёры. Немец будет провоцировать, подставлять брюхо, делать вид, что дымит — плевать! Твоя задача — прикрывать. Ты меня услышал, — произнёс я.

— Да, услышал, командир…

— Это был не вопрос, Вага. Готовься к повтору.

После доклада Коровину, он вновь сказал подождать, чтобы уяснить следующую задачу от командования.

В штабной палатке по-прежнему сидел Кожин, Николаев и Храмцов. И если последние двое выглядели нормально, то вот Петя по-прежнему был в ступоре.

— Да нет у меня столько самолётов! — громко сказал в трубку Василий Иванович и повесил её.

Голос Коровина прозвучал настолько громко, что Ваня Николаев и политрук Храмцов даже сощурились от такого резкого звука. Я подошёл к Василию Ивановичу со своим планшетом, чтобы принимать задачу на вылет.

— Командир, куда летим и что уничтожаем? — спросил я.

— Летишь туда. Что увидишь с крестами, то и уничтожаешь.

Великолепно! При всём подобном хаосе и дезорганизации, такое решение выглядит весьма опасным. Мало того что с земли по нам могут, и, скорее всего, ударят свои же зенитчики. Так ещё и неизвестно, какие задачи поставили другим авиационным подразделениям.

Я напрягся и вопросительно посмотрел на командира полка. Коровин скривился и потёр перевязанную голову.

— Ну а что ты предлагаешь, Андрей⁈ Командование поставило задачу за-дер-жа… твою мать, Кожин! — громко произнёс комполка, но Петя с трудом поднимался со своего ящика.

Я посмотрел на командира и повертел головой. В таком состоянии сержанту из моей эскадрильи лететь нельзя. Ваня Николаев внимательно посмотрел на Кожина и присел с ним рядом.

— Николаич, его бы в чувство привести, — посмотрел на меня испытатель.

— Палыч, дай из наших запасов, — сказал Коровин военному комиссару полка Храмцову.

В этот момент вновь зазвонил полевой телефон и Василий Иванович снял трубку. Командир показал мне остановиться, никуда не идти и стоять здесь. В это время он продолжал с кем-то говорить по телефону и записывать в блокнот информацию.

— Товарищ полковник, у меня осталось 7 машин. Четыре из них совсем не манёвренные. У меня эти четыре самолёта «недоистребители» и «недоштурмовики». Я уже вам сказал, что топлива на 4–5 вылетов всей эскадрильи, и могу повторить. Я вам сказал… Вам в Орёл нужно звонить… Да, там у меня эскадрилья чистых истребителей. Понятно, связи нет. Так они же… алло! — продолжал говорить Василий Иванович, но связь оборвалась.

Коровин подозвал меня к карте, чтобы я ему показал, что мы видели.

Я начал указывать на карте места выдвижения колонн противника. Пока что Василий Иванович только кивал, когда я вёл пальцем от Льгова к линии фронта.

Повернувшись назад, я увидел, что Кожину всё же дали выпить спирта, но он так и не отошёл.

— Товарищ политрук, может ему на воздух выйти? — спросил Николаев у Храмцова.

— Пускай посидит. Сегодня уже не полетит. Он, кстати, самолёт один сбил. Молодец, — похвалил Виталий Павлович лётчика моей эскадрильи.

И, правда, молодец! Рад за Петю.

В этот момент на секунду от телефона отвлёкся командир полка.

— Слушайте, ну приведите его в чувство. Не могу уже смотреть на парня, — показал Коровин на сержанта Кожина.

Тут Иван решил проявить свои научные знания и творческое мышление.

— Так, Петя, ты слышишь меня? — посмотрел ему в глаза Ваня.

— Да, а что? — спокойно ответил Кожин.

— Слушай меня. В бою всё может быть. То что ты боишься, это не трусость, а нормальная физиология животного.

— Чего⁈ — удивился Храмцов.

Да даже сам Кожин немного прозрел и сощурился от непонимания услышанного.

— Петь, твои надпочечники выбросили в кровь ударную дозу адреналина, чтобы ты выжил в бою и крутил головой. Сейчас опасность миновала. Твоя нервная система сбрасывает напряжение. Тебя трясёт от физического перенапряжения, а не от страха. Это чистая медицина.

Мы переглянулись с Коровиным и с Храмцовым. Результат был не совсем ожидаемый. Кожин как сидел, положив руки на колени, так и продолжил сидеть.

— М-да, наука бессильна. Тогда лучше ещё спирт дать, — сказал Николаев.

Я покачал головой, и сам подошёл к Кожину. Посмотрев ему в глаза, я резко и громко хлопнул перед ним в ладоши.

Глаза Пети сразу забегали, как будто у него второе дыхание открылось. Я схватил его за плечо и слегка встряхнул.

— Кожин, а ну, быстро отвечай, сколько пуговиц на моей гимнастёрке? — спросил я.

— Раз, два, три…

— Долго, а теперь назови мне пять предметов красного цвета вокруг?

С этим заданием Петя справился быстрее и уже не был похож на отрешённого человека.

— А теперь на четыре счёта вдох. На четыре счёта задержал дыхание и… выдох на четыре счёта, — произнёс я.

Петя слегка взбодрился и даже смог улыбнуться.

— Вот это другое дело. С первым сбитым, — пожал я руку Кожину и вернулся к Коровину.

Командир начал ставить уже более конкретную задачу, показывая на карте район Севска.

— Танковые колонны идут на Орёл. Штурмовики отработали, бомбёры тоже. Теперь наша очередь, — сказал Коровин, сощурившись от боли.

Он приложил руку на место своей раны на голове и потёр её. Пока возникла пауза, к столу приковылял Храмцов.

— Прикрытие? — спросил Виталий.

— Сами будем прикрывать. А ты тоже собрался, Виталий Палыч? С твоей-то… «кочергой». Уж извини за прямоту, — сказал Василий Иванович.

Политрук сначала чуть не упал, опираясь на ногу, но успел сам удержаться. Он улыбнулся и повертел головой. Естественно, с повреждённой ногой пилотировать даже облегчённый ЛаГГ-3 не в экстренной ситуации сложно. Но по виду Храмцова и не скажешь, что он стремился на вылет.

Пока командир и комиссар полка отвлеклись, я позвал нашего «Учёного». Стоило мне махнуть Ване Николаеву, как он сорвался с места, как будто сидел в очереди за чем-то очень дефицитным.

— Я здесь. Готов, — вытянулся Николаев у стола.

Коровин посмотрел на него снизу вверх, а потом ещё раз тем же маршрутом оглядел.

— Кхм, ты уверен? Мы справимся сами, — сказал Василий Иванович, намекая на то, чтобы старший лейтенант испытатель не торопился в бой.

— Я приехал проверить машину в боевой обстановке. Если вы сейчас атакуете по танкам, это самое нужное, что необходимо мне оценить.

— Хорошо. Петя, а ну, майора Гаврилова позови.

— И Пупкина. Он ведь тоже полетит, — добавил я.

— Тёзку моего не надо. Он прикрывать будет. Беги, сказал, — дал команду Коровин.

Через минуту Кожин позвал и Гаврилова, чтобы он тоже послушал. Александр Витальевич пришёл в палатку и подошёл к карте.

— Ладно, Учёный… ну, в смысле Иван. Может, что предложишь? По бочкам стрелять было несложно, да Андрей? — уточнил у меня Коровин, и я молча кивнул.

Замкомандира полка, как и несколько часов назад, выглядел совсем нелюдимым.

Гаврилов смотрел на всех с каким-то уж слишком отстранённым спокойствием. Его челюсти были плотно сжаты, а скулы будто окаменели. Будто бы он прямо сейчас в кабине ЛаГГа и пикирует на танки.

Даже Коровин заметил, что Витальевич слишком сосредоточен. Николаев прокашлялся и начал рассказывать.

— По танкам — совсем другое. Снаряды для пушки Ш-37 у нас бронебойно-зажигательные. Уверенно пробивают до 40 мм брони с дистанции 400–500 метров при угле встречи около 40 градусов. Этого достаточно для поражения немецких лёгких танков типа Pz.II и Pz.38(t).

— А ещё какие «крестопузые» пробьёт? — спросил Гаврилов.

— Бронетранспортёры, а также средние танки Pz.III и Pz.IV, но не в любое место. Если лёгкие танки в любую проекцию можно пробить, включая лобовую, то вот средние танки надёжно пробьёт при попадании в борт, корму и крышу. Так что, лучше всем целиться именно в эти три точки. Вряд ли в динамике боя мы с вами будем определять тип танка.

С нашим «Учёным» сложно не согласиться. 37 мм снаряд при пикировании на цель с углом 40–50 градусов пробивает до 40 мм брони. Так что шансы у нас есть. Только имелась одна проблема — сильная отдача, которая заставляла ЛаГГ-3 «клевать» носом после даже пары выстрелов.

— Значит, будем придерживаться порядка захода, который был сегодня утром. Высота 1000–1500, в заходе не больше 2 выстрелов. Андрей, предложения есть? — спросил у меня Коровин.

— Предлагаю зайти с тыла по ходу движения колонны. Это будет более надёжно.

— Почему? — спросил у меня Николаев.

— Так мы зайдём танковой колонне в хвост. При атаке зенитки обычно плотнее прикрывают голову колонны. Зайдём с тыла, и танки у нас будут подставлены своими самыми уязвимыми зонами — кормой и моторными отделениями. Но что ещё важнее, мы можем ударить по тыловой части колонны, а это топливо, грузы, пехота в грузовиках.

Коровин кивнул и утвердил данное предложение.

— Вопросы? — спросил командир полка.

Руку поднял Храмцов.

— Только один вопрос. Василий Иванович, ты сказал «будем заходить». Получается, ты тоже летишь? — спросил политрук.

Командир полка застегнул воротник гимнастёрки и взял со спинки стула свою куртку.

— А что ты предлагаешь, мне опять тут сидеть⁈ Полетим. Виталич, пока возьмёшь на себя руководство? Связь нужна со штабом и… пускай собирают постепенно имущество, — выдохнул Коровин и показал всем на выход.

Пока мы шли на стоянку, Василий Иванович с трудом, но надел свой шлемофон, у которого была надорвана передняя кромка. Да и по краям «лётный головной убор» пропитался кровью.

В нашем полевом лагере, наконец, запахло едой.

Всю дорогу за нами шёл доктор из санчасти. Это был высокий, худой парень в звании военврача 3 ранга. Сначала он говорил о проблемах с раненными и их эвакуацией. А потом у него возникли влпросы с допуском к полётам командира.

— Василий Иванович, я тебе не рекомендую лететь. Ну куда ты⁈ — возмущался старший врач, утирая вспотевший лоб.

— Ты мне ещё скажи, мол «куда ты с больной головой собрался». И я тебе отвечу, — огрызнулся Коровин, когда врач встал перед ним и постарался не пустить к самолёту.

Приятный запах еды был и у самолётов. Возле моего «пушечного» ЛаГГа уже стоял Акимович с накрытым котелком и чайником. Сверху на котелке лежали два кусочка хлеба на небольшом платке.

— Перекуси, Николаич. Есть ещё время. Вы трошки раньше пришли, — указал старшина на котелок.

— Все поели? Техники, красноармейцы, лётчики? — спросил я.

— Ты не гутарь, Андрюшка. Все поели. А Пупкин вон до сих пор закидывает, — показал Степан Акимович на соседний самолёт.

Вася там «орудовал» ложкой медленно, не торопясь. Ещё и успевал смотреть вверх. Как на пикнике каком-то!

— Сержант Пупкин, давай быстрее. Пять минут и запускаемся, — прошёл рядом с ним Гаврилов в направлении своего самолёта.

Я позвал своих лётчиков, чтобы быстро поставить им задачу. Пока они подходили ко мне, я в это время взял котелок и открыл его. Оттуда приятно пахнуло отварной гречкой с тушёнкой. И не только ей.

— Вкусно? — спросил у меня Акимович, когда я зачерпывал одну ложку за другой.

— Да. И отдаёт чем-то необычным, — улыбнулся я.

— «Аэродромный» вкус? — посмеялся Донских.

— Да. Гарь, порох и авиационный бензин, — ответил я, откусив кусок хлеба.

На прикрытие с нами полетит Булкин в паре с Пупкиным, а третьим с ними пойдёт Рустамов. Всё же, он у меня один остался из командиров звеньев. Да и его самолёт цел.

После взлёта, мы уже привычно заняли курс на запад в сторону линии фронта. Пока мы шли на малой высоте, я смог разглядеть, насколько оживлёнными сейчас выглядят просёлочные дороги.

От линии фронта тянулись колонны грузовиков, повозок и техники.

С высоты 800 метров я увидел, что сплошной линии фронта нет.

На позициях наших войск можно было увидеть, что земля свежевырытая. На фоне желтеющей осенней травы и тёмных лесных массивов окопы и траншеи смотрелись коричневыми линиями.

Но это не были глубокоэшелонированные сети траншей. Все они были прерывистые. Ротные и взводные опорные пункты, наспех вырытые ячейки для стрелков — ничего не успели сделать на этом направлении. Немцы начали наступление раньше, и резервы Ерёменко не успел выдвинуть на это направление.

Двигались немцы плотным потоком. Разрывы снарядов на позициях нашей пехоты выглядели сверху словно кусты грязно-серой ваты, а горящая в деревнях техника и дома оставляли шлейф чёрного дыма.

— Вижу колонну. Готовимся, — произнёс я в эфир, наблюдая, как впереди на одной из грунтовых дорог поднимается высокий столб пыли.

Взглянув наверх сквозь исцарапанный плексиглас, я увидел голубое безмятежное небо. Солнце сейчас находилось сзади меня, так что на земле я смог увидеть тень от моего самолёта. Но перед пикированием я вновь взглянул вверх.

— Ударная, работайте. Три пары «худых» заходят, — услышал я громкий голос Рустамова.

И это когда мы начали перестраиваться для удара! В любом бы случае, нам бы спокойно этого не дали сделать.

Экипажи танков начали съезжать с дороги в поле, продолжая движение зигзагами.

Я ещё раз поднял голову вверх. На фоне слепящего солнца я нашёл силуэты верхней пары прикрытия. Но всё быстрее ко мне приближались немецкие истребители.

Только я начал занимать высоту 1200 метров, как передо мной пролетели несколько снарядов сверху вниз.

Пришлось уйти в сторону и вновь начать заход на цель.

— Не успел. Прикрываю, прикрываю, — услышал я голос Булкина, который кружил над нами.

— 91-й, на тебя пошёл.

Сквозь рёв двигателя и треск в наушниках, радиообмен становился всё плотнее.

— Цель под нами! Пошли вниз.

— 22-й, справа худые. От солнца падают!

— Вижу я! Учёный, уйди влево, а то накроют, — громко сказал Рустамов в эфир.

В зеркале вижу, как Ваня Николаев вывалился немного из круга, но потом вернулся. Пространство рядом с ним рассекли трассы от немецких пушек.

— 88-й, на боевом. Цель вижу. Атака! — произнёс я, и сразу же начал разворачивать ЛаГГ на колонну.

Следом я отклонил ручку управления от себя и начал пикировать на цель. Смотрю на линию горизонта, чтобы она проходила у меня по диагонали бокового стекла. Ещё я бросил короткий взгляд влево или вправо. Как раз сейчас угол между плоскостью крыла и землёй примерно 45 градусов.

— Сзади, сзади заходит! 37-й, тяни на меня, отсекаю! — кричал в эфир Булкин.

Скорость начала нарастать. На указателе уже 450 км/ч. Высота уменьшается, но теперь начали с земли атаковать зенитки.

— Горит… нет, дымит, — услышал я Рустамова.

Трассеры немецких 20-мм зенитных орудий проносятся мимо фонаря кабины. Напряжение нарастает не только на ручке управления, но и у меня на висках. Чувствую, как с каждым светлым пунктиром зенитчики стреляют всё ближе. Ещё одна очередь трассеров прошла у самого крыла.

Мне же нужно попасть в головную машину. Как раз один из танков шёл в начале тыловой части колонны.

В перекрестии прицела передо мной уже серая коробка немецкого танка. Она стремительно увеличивается.

Высота 500 метров. Резко нажимаю на гашетку пушки. Раздаётся грохот, и ЛаГГ-3 «клюёт» носом. Самолёт слегка тормозит от мощной отдачи.

Ещё один выстрел и второй снаряд летит к цели. Первый не попадает и ложится рядом. Через мгновение второй попадает точно.

В ту же секунду на танке вспыхивает ослепительный бело-оранжевый шар взрыва бронебойно-зажигательного снаряда. Вспышка ослепительная настолько, что я сощурился немного.

Мгновенно из пробоины вырывается сноп чёрного дыма, смешанный с языками пламени от вспыхнувшего топлива.

— Бери ведущего, я бью второго! — раздался голос в наушниках.

— Не ведись, 22-й. Выманят.

— Понял.

А времени любоваться нет, ведь земля всё ближе. Изо всех сил я потянул ручку управления на себя и резко дал левую педаль. Тело вжало в кресло, как и всегда, что аж в глазах чуть стемнело. Под фюзеляжем пронеслись башни нескольких танков. У одного и вовсе чуть антенну не сшиб.

Внезапно раздался треск, словно гигантский молот ударил по деревянному корпусу. Тут же самолёт, как будто кто-то мощно толкнул.

Вздрогнул весь фюзеляж. Ручка управления резко дёрнулась, но я удержал её, чтобы не уйти ещё ниже. В кабину затянуло запах пороха.

Рядом прошла одна очередь из зенитки. Следом вторая. Самолёт вышел из пике с глубоким скольжением на крыло.

— На земле проснулись. Бьют справа от дороги! — громко произнёс я в эфир, выводя самолёт в горизонтальный полёт.

— Понял! Атакую! — произнёс в эфир Коровин.

Так карусель и закрутилась. Радиообмен в наушниках не смолкал ни на секунду. Сквозь сплошные крики, треск и разрывы зенитных снарядов постоянно кто-то пикировал, кто-то атаковал, а кто-то выходил из атаки.

— Ударная, 22-й наполовину… пустой. Сколько ещё? — произнёс в эфир Рустамов.

Я оценил, что тыловую часть колонны мы остановили и повредили несколько танков. А тыловая часть разбита солидно.

— Заканчиваем, — произнёс я, выводя самолёт из очередного пикирования.

— Ещё один заход, — услышал я голос Гаврилова.

Как раз сейчас его пара с Ваней Николаевым начала заходить на цель. В этот момент под брюхом ЛаГГа Александра Витальевича внезапно вспух комок разрыва зенитного снаряда. Самолёт словно споткнулся в воздухе о невидимую стену. Веером брызнули куски обшивки, похожие на белёсое облако.

Но через секунду Гаврилов выровнял самолёт. И… вновь пошёл на цель.

— Жить буду. Ещё раз, — произнёс Гаврилов, но очередной заход уже был лишним.

— 02-й, Учёному, выходи из атаки, — сказал в эфир Николаев.

— 02-й. Тяни домой, — произнёс я, но Гаврилов уже разворачивался.

Он нам так и весь строй сломает.

— Дай я ещё заход сделаю. Уже почти на боевом курсе!

— Отставить заход! — не выдержал Коровин.

— 02-й, сгоришь к чертям, у тебя из плоскости куски вылетели.

Через секунду Гаврилов самолёт вновь отвернул и пошёл на «бреющем» в сторону Льгова.

— 22-й, мы закончили. Уходим, прикрывайте, — сказал я в эфир.

— Да… видим. Не растягивайтесь! — ответил Рустамов.

Возврат на наше поле в районе Льгова превратился в трудное испытание для Гаврилова. У него были фактически те же повреждения, что и у Артемьева. Только тянуть до аэродрома было ему ближе.

С трудом, но он смог сесть в трёх километрах от нашего временного места дислокации и выбраться из самолёта. Так что потеряли мы ещё один самолёт. Уже после посадки, я бы хотел высказать Гаврилову за его самодеятельность и переговоры в эфире. Но это сделал без меня Коровин, когда Александр Витальевич добрался до нашего аэродрома спустя час.

Пока два майора общались «совсем не на пониженных тонах», я ждал дальнейших указаний на стоянке. Как раз получилось с лётчиками обсудить и крайние вылеты.

Под деревьями мы сели на деревянные ящики и проговаривали, что в бою пошло не так, какие ошибки и как исправлять.

Специально для этого разбора полётов Петя Кожин нам принёс кипяток. Старший лейтенант Николаев, чьи вещи всё же спасли и привезли с аэродрома во Льгове, предложил заварить привезённый им из Москвы чай.

— Вот такой вот он, чай грузинский, — отпил из кружки Ваня, показывая на упаковку чая.

Это была кубическая пачка из плотной бумаги. Внутри заварка была завёрнута в пергамент. На лицевой стороне крупным шрифтом написано «Грузинский чай», «Наркомпищепром СССР» и логотип «Главчай».

— Вай ме! Как домой съездил! — воскликнул Шамиль, тоже отпив из кружки.

— Кстати, Шама, а ты же аварец, так ведь? — спросил я.

— Да, командир. Самый настоящий.

— Ну тогда, откуда у тебя эта привычка с фразой «Вай ме». У вас ведь говорят «Вай ле», правильно?

Шама развёл руками и улыбнулся.

— Ле, саграй, товарищ командир! Я в Кварели рос. А потом в Тбилиси учился, в авиационной школе. А там только так и говорили. Мне даже инструктор всегда так и повторял: «Вай ме, Шамиль, я тебе больше У-2 не доверю». Ну а Родина доверила ЛаГГ.

Пока шло чаепитие, начали и пеший по лётному проводить.

Рустамов крутился перед нами вместе с Шамой, чтобы показать, как Мусаеву надо будет отсекать мессеры от Илов или любой другой группы, которую мы прикрываем. Когда он закончил, я подытожил сказанное.

— Итак, когда мы летим на прикрытие, вы не лезете в свалку. Вы охрана, а не свободные охотники. Ваша зона ответственности — небо над группой, а не весь наш фронт.

Следом разобрали и случай с Пупкиным и Булкиным.

— Вася, когда я перед вылетом сказал «пасите солнце», я не имел в виду, что тебе нужно загорать там.

— Товарищ командир, я же запас высоты брал. Для кинетической энергии, как вы учили.

— Всё равно высоко. Ещё и оторвался от меня, — сказал Булкин.

— Вася, Васей, а ты, Слава, куда смотрел? Ты же ведущий в паре, — поправил я Булкина.

— Согласен.

— Вот, так что теперь прошу и вас с Пупкиным на разбор боя. В центр, — показал я перед собой на то место, где только что крутились Шама и Рустамов.

В этот момент меня позвали в штабную палатку, чтобы довести дальнейшую задачу. Войдя внутрь, я понял, что обстановка совсем печальная.

Коровин держал трубку полевого телефона рядом с ухом, но не разговаривал. Гаврилов же сидел рядом со столом, рассматривая свои ладони.

— Как поговорили? — спросил я, присев рядом с Александром Витальевичем.

— Объёмно. Командир высказал, всё что думает.

— Виталич, извини меня, но ты неправ. Куда ты полез? Жить надоело?

Гаврилов опустил голову, а потом посмотрел на меня печальным взглядом.

— Может и надоело. Никому не пожелаю такого, что было у меня. Кроме… ублюдков Вермахта, — проговорил сквозь зубы майор.

Коровин бросил трубку и подошёл к окошку палатки.

— Нет связи. Ни до кого не дозвонился.

— Василий Иванович, такое сейчас будет везде. Немцы прут, — сказал я.

— Прут. И мы прём, только в другую сторону. Хоть бы уже определились, где окопаемся. А то мы так и до Тулы доберёмся, — махнул рукой Коровин.

Надеюсь, что его слова не окажутся правдой. В реальности немцы дошли аж до самой Тулы, но её не взяли. Неимоверными усилиями удалось их остановить, а потом отбросить.

И в этот момент брезентовый полог откинулся. В палатку вошёл Резников в шлемофоне, в потёртом комбинезоне и кожаной куртке.

— Здрасте, товарищи. Не вставайте, — спокойно произнёс Резников и присел на место Коровина за столом.

— Алексей Семёнович, а как вы…

— Прилетел на У-2. Сел в километре отсюда. Вас не так просто найти теперь. Замаскировались нормально. Вокруг вас всё разбомбили, а вы целые тут, — перебил Резников нашего командира полка.

— Ну не такие уж и целые. Шесть самолётов осталось. Вот и думаем, что делать. Связи нет, — объяснил Коровин.

Резников тяжело вздохнул и посмотрел на карту. Видно, что он прилетел не просто так поставить нам задачу.

— Немецкие подразделения завтра могут уже взять Севск. Фронт на этом рубеже удержать не выйдет, — смахнул он пот со лба.

— И что тогда? Есть решение? — спросил я.

Алексей Семёнович посмотрел на меня и кивнул. Он придвинул карту и указал на точку в районе одного из населённых пунктов на севере от нас.

— Вы перебазируетесь в район Мценска. Решение командования именно там встречать противника. Всем, чем можно. К вечеру вы должны быть там.

На несколько секунд в палатке воцарилась тишина. Подполковник Резников отклонился назад и снял с головы шлемофон. Он тяжело выдохнул и расстегнул куртку.

Пока Коровин давал указание на перебазирование, Алексей Семёнович повернулся ко мне.

— Удар по тылам немцев был мощный. Твои сведения этому напрямую поспособствовали. Командующий ВВС фронта генерал-майор Полынин сказал наградить тебя, — произнёс он мне.

— Благодарю. И тем не менее… немцы пошли в наступление, — сказал я.

— Да, но без топлива далеко им не пройти. Ещё и колонны вы им побили вместе с «горбатыми»?

— И такое было, — ответил я.

Снаружи доносился шум моторов грузовиков, подъезжающих к стоянкам и палаткам. Как только гул стих, послышался лязг замков, похожий на тот, когда открывают кузов «полуторок» и ЗИСов.

— Сколько у тебя машин, Василий Иванович? — спросил заместитель командующего ВВС 50-й армии.

Алексей Семёнович достал портсигар с коробком спичек. Он открыл его и предложил командиру полка «угоститься».

— Про мою первую эскадрилью, которая в районе Орла, ничего не знаю. С ними нет связи, — ответил ему Коровин и взял одну папиросу.

— В твоей первой эскадрилье тоже есть потери. Осталось 7 самолётов исправных. Я был на передовом командном пункте, и мне там всё доложили.

Значит, у Ростика Шадрина есть потери в подразделении. И это всего на второй день, как он стал комэском.

Следом Резников «угостил» папиросой Гаврилова и предложил мне.

— Спасибо, но не курю, товарищ подполковник.

— Говорят, нервы успокаивает, — сказал Резников.

— Я спокоен и без папирос, Алексей Семёныч. К тому же, «пассивный» курильщик потребляет больше табачного дыма, чем активный, — ответил я.

Батя посмотрел на меня, затянулся и выпустил дым через ноздри.

— Как знаешь. Выходит, что лучше курить, чем не курить, — подмигнул Резников.

Следом Коровин продолжил говорить о количестве самолётов.

— Здесь у меня всего шесть ЛаГГов, но не все исправные. Не знаю, успеют ли восстановить к вечеру, чтобы перелетели. Среди лётчиков потерь нет, но есть один с травмой. И ещё один сел у нас в районе Дмитриева-Льговского…

Только Василий Иванович начал говорить о вынужденной посадке в поле, как полог палатки кто-то откинул.

— Разрешите войти, — показался военный комиссар нашего полка Храмцов, опираясь на палку, которая выполняла у него роль костыля.

Его правая нога была также перемотана бинтом и обёрнута чем-то похожим на кусок брезента. Но Виталий Павлович был не один.

— Едрит Мадрид! Борисыч! — воскликнул Коровин.

Из уст Василия Ивановича — участника Гражданской войны в Испании, это прозвучало весьма комично.

Из-за спины Храмцова показался Артемьев. Видно, что он приводил себя в порядок, но полностью отмыть копоть с лица не вышло.

— Разрешите войти, товарищ подполковник? — обратился один из моих командиров звена к Резникову.

— Да брось, Серёга. Здесь все свои, — махнул Алексей Семёнович, и Артемьев опустил руку и снял шлемофон.

— Явился после вынужденной посадки, — тихо сказал Сергей Борисович, встав рядом со мной.

Мы пожали друг другу руки, а затем поздравили его с возвращением Коровин и Гаврилов.

— В районе Навли его подобрал. С колонной на полуторках добрался. Я там был как раз на передовом КП. А он у местных зенитчиков был. Это хорошо, что я один на У-2 полетел по всем аэродромам, и у меня свободная была кабина. Иначе теснился бы, Серёжа, с моим пассажиром вдвоём.

Артемьев кивнул. Я же теперь понял, к чему во вчерашнем разговоре с Резниковым, он поднял тему про Борисовича.

— Алексей Семёнович, я парень не худенький. Но мы с тобой знаем чудаков на букву «м», которые хотели и впятером взлететь на У-2, — ответил ему Артемьев.

В этот момент у Коровина глаза расширились от услышанного. Даже Гаврилов слегка повеселел.

— В Борисоглебске перед одним из выпусков пятеро ребят решили так в деревню слетать. История сразу стала передаваться из уст в уста.

— Это хорошо, что никто не погиб. Только самолёт разломали, — продолжил говорить Артемьев.

— Да… Лётного поля им не хватило взлететь. Начальник школы сказал, что как с гауптвахты выйдут, будут аэродинамику сдавать до посинения, — улыбнулся Резников.

Интересная и поучительная история как нельзя хулиганить, и к тому же, не зная при этом аэродинамику.

— Старший лейтенант Артемьев был учлётом в Борисоглебске, когда я был там инструктором авиационной школы. Затем судьба свела нас уже в Испании в мою первую командировку туда. Затем уже с тобой, Василий Иванович. Так что, в этом человеке я уверен. Надеюсь, никаких вопросов к нему по партийной линии нет? — спросил Резников у Храмцова.

— Нет, Алексей Семёнович, — ответил Виталий Павлович и присел на ящик.

— Тогда, Василий Иванович, я полетел. Я не такой быстроходный, как вы. А мне нужно быть сегодня в Черне. Кстати, Андрей, подойди. Вот она, эта Черня, — показал Резников точку на карте.

Это был населённый пункт севернее самого Мценска.

— Вижу. Перебазируемся туда? — спросил я.

— Да. Это типичный оперативный полевой аэродром подскока. Почва там суглинок и чернозём. Но это не самое главное. Техсостав там уже есть.

— Успели наших перехватить с Глоково? — спросил Коровин.

— Да. А ещё батальон аэродромного обслуживания, медсанбат развернули или даже целый госпиталь… короче полноценный аэродром. Надеюсь, более вы к Москве ближе перебазироваться не будете. Всё! — хлопнул по столу Резников и застегнул куртку.

Он пожал всем руку и уже собрался выйти из палатки.

— Чуть не забыл, могу одного взять в Черню. Чтобы не ехал наземным транспортом.

Коровин определил в самолёт к Алексею Семёновичу политрука Храмцова. Он пока что не готов к полётам по медицинским показаниям. А так, до прибытия Коровина, будет активнее следить за моральным состоянием личного состава.

Резников и Храмцов ушли, и Коровин поставил мне задачу на перелёт. Артемьев тоже сразу же уяснял маршрут, поскольку я его определил в группу на перебазирование.

Через несколько минут мы с Борисовичем вышли из палатки. Я ему быстро рассказал, что и как у нас происходило за время его отсутствия.

— Маловато у нас самолётов. Я бы даже сказал, слишком.

— Как сказал Коровин три истребителя и три «недоистребителя», — сказал я, пока мы шли на стоянку самолётов.

Было заметно, в какой спешке происходит погрузка имущества на машины. Василий Иванович, конечно, ещё раньше предупредил командира БАО Максима Болтова, чтобы собирался наземный эшелон. Но после визита Резникова работа в этом направлении ускорились.

В воздухе можно было заметить сизую пелену выхлопных газов от полуторок. Грузовики БАО надрывно тянули по просёлочной дороге большое количество имущества. Большинство грузовиков даже не успели разгрузить после утреннего перебазирования с аэродрома во Льгове.

Из санчасти в кузов грузовика прямо на мешки грузили раненых. В рядом стоящую машину закидывали ящики со снарядами, инструмент и чехлы.

Подойдя ближе к стоянке, я заметил, как старшина Степан Донских, ругался с кем-то из «тыловиков» по поводу достаточного места в грузовиках.

— Ты малец мне тут не умничай. Нам двух твоих ЗИСов не хватит, чтобы всё довезти.

— Понимаю, Акимыч. А что делать⁈ Сейчас командир батальона приедет с села. Там обещали помочь с телегами.

— Мы на телеге это будем везти бог знает сколько.

— Тогда не вези.

— Ты мне тут погутарь! Не вези, ишь ты какой.

Конечно, приказывать сержантам и командирам из БАО мы не могли. Но договориться нужно было. В итоге вопрос был решён после моего вмешательства.

— Отвоевали место в кузове ЗИС-5 для запчастей эскадрильи. А то дюже много времени потратил на него, — возмущался Акимович, когда мы отошли от грузовика.

— Самолёты готовы? — спросил я.

— Да, Николаич. Там гутарят, что на новом месте будут вас встречать?

— Будут. С Глоково весь техсостав перебазировали.

Степан Акимович кивнул и закутался в свою телогрейку.

— Ох, и не моя тут станица. Трошки прохладно становится.

— А ты вообще откуда родом, Акимыч? — уточнил я.

Понятно, что по говору он с Дона. Но там разные были места.

— Донские мы и не только по фамилии. С Еланской станицы. Слыхал, командир, про такую?

— Слышал, а точнее, читал у Шолохова.

Пока несколько техников таскали к машинам тяжёлые бидоны с маслом, остальные готовились выпускать группу в полёт.

— Иван, иди сюда, — махнул я испытателю Николаеву, который что-то записывал, в блокнот, обходя ЛаГГ-3 с пушкой Ш-37.

Я собрал остальных лётчиков у крыла своего ЛаГГа и положил карту прямо на плоскости крыла.

— У нас задача на перелёт в район Мценска. Аэродром будет вот… здесь, — показал я на карте точку рядом с населённым пунктом Чернь.

— А почему не на запад? Немцы, как бы там, — спросил у меня Слава Булкин.

— Пункт первый — так решило командование. Пункт два — если что-то непонятно, смотри пункт первый. Вопросов нет, — сказал я.

— Слава-джан, и это был не вопрос. Командир всегда прав. Меня этому ещё дедушка Арарат научил, — улыбнулся Хачатрян.

— Тебя в честь деда назвали? — поинтересовался Петя Кожин у старшины.

— Не знаю. Думаю, что да. А хотел бы в честь горы Арарат, — ответил Ара.

После небольшой юмористической паузы я продолжил.

— Взлетаем и высоко не поднимаемся. Идём плотным строем пар на предельно малой высоте. 20–30 метров и не выше. Никаких наборов средней высоты, чтобы не засветиться перед немецкими патрулями. Радиомолчание поддерживаем до момента, пока не пройдём Орёл.

В этот момент над головой прозвучал необычный звук. Такое ощущение, что к нам летит трактор или старый мотоцикл. Через секунду над нами пролетел У-2. Наверняка это самолёт Резникова.

— Теперь, Пупкин со мной в паре, Артемьев с Булкиным. В третьей паре старший лейтенант Николаев, а с ним ведущим Хачатрян. Лейтенант Рустамов возглавляет весь личный состав эскадрильи для перебазирования в Черню.

Никто подобному распределению не противился. Так что через пятнадцать минут мы уже летели в направлении нашего нового аэродрома базирования.

На подлёте к Орлу мы заняли 150 метров, поскольку здесь уже был фактически тыловой район и можно было уже осмотреться с большей высоты. Я заметил длинные линии противотанковых рвов.

Видно, что выстраивается рубеж по реке Ока и южнее Орла.

Ещё больше укреплений тянулись вдоль пологих берегов рек. Артиллерийские позиции нашей противотанковой обороны угадывались по характерным подковообразным укрытиям для орудий, спрятанным на опушках лесов или за скатами высот. Возможно, в каких-то местах будут создаваться засады. Такая тактика уже сработала у Рокоссовского в июле под Ярцево.

Пролетев Орёл, мы нашли главный для нас характерный ориентир в этих местах — шоссе на Мценск. Следом вышли на ещё одну характерную точку — это изгиб реки, рядом с которым была роща и перекрёсток грунтовок.

— Две минуты с этим курсом, — произнёс я в эфир, чтобы вся группа знала дальнейшие действия.

Скоро нас должны будут услышать механики или бойцы из БАО по гулу двигателя, которые уже прибыли на этот грунтовый аэродром. Выкладывать стандартное белое полотно в форме буквы Т они не будут. Зато есть ещё один условный сигнал.

— 88-й, Учёному. Костёр вижу. Дым густой, — произнёс в эфир Николаев, который шёл чуть выше остальных.

Вот это то, что нужно! Я подвёл группу к месту, откуда был дым, и нашёл там ровное поле. Через несколько минут мы своей шестёркой уже подруливали к кромке леса, где нас встречали техники моей эскадрильи с Глоково.

Первым к моему самолёту подошёл старший техник эскадрильи Кукин Иван Кузьмич. Ничем он естественно за два дня не изменился.

Комбинезон всё такой же заношенный, а пилотка уже засалена до блеска. В руке он держал свёрнутую тетрадь.

— Привет, Кузьмич! — поздоровался я с воентехником 1 ранга.

— Что⁈ — переспросил Кукин, когда залез на усиленную часть крыла и заглянул ко мне в кабину.

Я и забыл, что Иван Кузьмич глуховат на левое ухо.

— Привет, говорю! — громче произнёс я.

— Приветствую, командир! Рад, что добрались. Работы нам подкинули мама не горюй. Мы теперь и техсостав, и стрелки, и зенитчики…

В общем, проблем на новом аэродроме не меньше, чем на старом.

Естественно, что укрытий и капониров для техники нет. Самолёты придётся маскировать подручными средствами, укрывая их под деревьями.

— Мы налегке прибыли. И у интендантов запас только на 4–5 вылетов. То есть, неприкосновенный только, — сказал мне Кукин, когда я шёл с ним по стоянке и смотрел, что они успели сделать.

А успели окопы вырыть, траншеи, щели для укрытия во время бомбёжки аэродрома. Ну и самое главное, что успели сделать — поставить туалет.

Спустя какое-то время прибыл и Резников. В отсутствии Коровина, общее руководство нашим полком будет осуществлять Храмцов.

Вскоре с Орла к нам перелетела и эскадрилья Ростислава Шадрина.

Естественно, что настроение у капитана было не самое лучшее. Поговорить нам удалось только во время прослушивания политинформации. Её устроил Виталий Храмцов в первые же минуты, как только прибыл с Резниковым.

Весь личный состав собрали у штабной землянки, и Виталий Павлович начал передавать последние новости с фронта.

— Наша штурмовая авиация только на одном из участков фронта уничтожила 43 немецких танка. На другом участке фронта авиация разгромила 12 танков, 7 зенитных орудий, 35 грузовых автомашин и цистерну с горючим. И вы посмотрите, как горят резервы танковой армады фашистов на нашем направлении… — продолжал рассказывать Храмцов.

Ростислав мне тоже рассказывал, но кое-что иное.

— Какие-то дикие мессеры. Я таких не видел никогда. Зажимают, бьют исподтишка. Так и самое главное, постоянно «кусают», «кусают» как та собака противная… — сказал Ростислав, но вышло не очень тихо.

Политрук Храмцов услышал эмоциональный рассказ комэска и многозначительно взглянул на него, прервав выступление.

— Прошу прощения. Поделился опытом воздушного боя, — сказал Шадрин.

Виталий Павлович покачал головой и продолжил политинформацию.

— Эмблемы разглядел? — спросил я, прикоснувшись к шее.

Весь день она у меня саднит от натёртостей. Надо бы как-то обработать.

— Да. Плачущий ворон. Андрюха, я понимаю, что это возможно 51-я эскадра, о которой ты рассказывал. Но в реальности, это какие-то совсем черти.

— Разберёмся… ай! — произнёс я, покрутив головой.

— О, друг! Ты сходил бы к врачам или в медпункт. А ещё, тут, говорят, в городке госпиталь есть. Потом расскажешь, много ли там девчонок, — подмигнул мне Шадрин.

— Нашёл время. Ладно, покажусь фельдшеру или старшему врачу. Может чем помажет, — ответил я.

Когда политинформирование завершилось, нас вызвал к себе Резников, чтобы дать дальнейшие указания.

Он разместился в штабной землянке и уже «не слезал» с телефонов. Когда мы вошли, он пытался донести своему собеседнику на другом конце провода, что он его слышит.

— Я понял. Да, понял. Да я уже сказал, что понял! — возмутился Алексей Семёнович, стукнув трубкой по аппарату.

Подполковник сел на стул и закурил. Выпустив дым, он поднял глаза на меня и Ростика.

— Чего стоите? Присаживайтесь. У меня всего полчаса. Задача у вас интересная будет.

В землянке ещё было достаточно прохладно. Буржуйку пока ещё не разожгли, а единственными источниками света и тепла были две коптилки на столе у Резникова.

Я и Ростислав сели на длинный ящик, который стоял перед командирским деревянным столом.

Убранство землянки было предельно спартанским. Стены представляли собой бревенчатый накат. Чтобы на стол не сыпался песок, потолок и стены на скорую руку затянули брезентом.

Пол был земляным.

В этот момент двое красноармейцев занесли по охапке дров и приготовились к розжигу печки. Когда пламя разгорелось, Алексей Семёнович махнул им, чтобы нас оставили втроём.

Заместитель командующего ВВС 50-й армии разгладил карту и посмотрел на нас с Ростиком. При этом дыхнул на свои руки, чтобы слегка согреть.

— Комиссара Храмцова будем ждать, товарищ подполковник? — спросил я.

— Нет. На нём вся внутренняя работа вашего полка. Пока Коровин не прибудет, Виталий Павлович держит у вас тут дисциплину. А вы двое отвечаете за выполнение поставленной задачи в воздухе. Думаю, вы меня услышали. Не зря же вас комэсками поставили с вашим то опытом.

— Да. Целых два дня уже командуем, — улыбнулся Шадрин.

— Ничего. Я вот замкомандующего полторы недели. Ладно, как я уже сказал, задача у вас будет интересная. И… — начал говорить Алексей Семёнович, но прервался.

По столу, прямо по краю карты, пробежала маленькая мышь. Она остановилась и начала принюхиваться. На наши звания и присутствие заместителя командующего, мышам было всё равно. Но картина вполне себе привычная.

Резников стукнул по столу, и мышь быстро ретировалась.

— Продолжим. Задача интересная, потому что двойная. Вот это называется железнодорожная станция Мценск, — показал он на карте точку южнее нашего аэродрома Чернь.

— Прикрывать станцию, — произнёс я.

— Да. Осуществляете патрулирование и перехват групп немецкой авиации, которые будут её атаковать. Там неплохое ПВО на станции. Так что надо бы организовать взаимодействие.

— Сделаем, — хором ответили мы с Ростиславом и синхронно кивнули.

— Молодцы. Теперь дальше, — сказал Резников, передвинул карандаш на Орёл и показал нам два аэродрома в районе города.

Затем другой населённый пункт. А следом подполковник обвёл окружностью небольшой район южнее самого Орла. Это были Кромское шоссе, в районе посёлка Знаменка и реки Оптуха.

— Координаты запомнили, — объявил Шадрин.

— Хорошо. Ваша задача — действовать в интересах десантников 5-го воздушно-десантного корпуса. Сюда входит прикрытие их высадки, огневая поддержка и разведка. Начинаете работать утром. К вам сюда прибудет от них представитель, чтобы все эти вопросы согласовать.

Мы с Ростиком приняли информацию. Теперь нам предстоит распределить личный состав по дежурным парам. И держать самолёты в готовности для прикрытия от атак бомбардировщиков.

— Товарищ подполковник, в целом какая ситуация на нашем направлении? — спросил я.

— Напряжённая. В Орле баррикады возводят, хотя я ещё днём там видел, как ходил трамвай. Пока что немцы под Севском. Времени на формирование обороны Орла почти нет. У нас 4–5 дней максимум. Так что теперь понимаете, насколько важно не дать ему атаковать эшелоны, прибывающие в Мценск, и транспортные самолёты десантников в Орле?

Получается, что резервные силы, всё же, пришли в движение и уже на пути в район Орла и Мценска. Если двинули 5-й корпус десантников, значит, и стрелковый корпус Лелюшенко может быть сформирован раньше. А следом и танковая бригада Катукова должна будет прибыть. И основной пункт прибытия эшелонов именно железнодорожная станция в Мценске.

Однозначно все резервные воинские части уже должны были начать грузить в эшелоны и выдвигать ещё ночью.

— Всё! Мне ещё нужно добраться до своего КП, — встал из-за стола Резников и подошёл к Шадрину.

Он пожал ему руку и хлопнул по плечу.

— Всё сделаем, товарищ подполковник.

— А у нас с тобой, Ростислав, выбора нет. Меня не провожать. Работайте, — ответил заместитель командующего и потом пожал руку мне.

Через несколько секунд Резников вышел из землянки, и мы остались вдвоём с Ростиславом.

— Бойцы, продолжайте, — крикнул Шадрин, и вскоре в землянку вернулись красноармейцы, чтобы продолжить обустройство.

Шадрин закурил, а затем достал листок из планшета. Мы с ним начали расписывать схему, по которой будем дежурить.

Условились на дежурстве одной пары в готовности номер один. Ещё одну пару «сажаем» в «готовность два» в палатку рядом со стоянкой. Остальные — в общей палатке, где все отдыхают после полётов и готовятся к вылетам.

— Сколько будут сидеть в готовности? — спросил Шадрин.

— Больше часа-полтора сидеть в кабине смысла нет. Концентрация теряется. Тем более, что уже ночью прохладно. Лучше мы будем меняться все по кругу.

— Верно.

— Остался вопрос согласования с зенитчиками в Мценске? Сам поедешь? — уточнил я.

— Да. Сейчас только обсудим с тобой, как будем с ними взаимодействовать. Надо бы связь как-то наладить с нами, а то по полевому телефону у нас не особо получится.

Выход был только один — обеспечить зенитчиков радиостанцией, которых у нас самих было «под расчёт».

После нашего обсуждения я уже собирался отправиться к лётчикам, чтобы рассказать особенности при патрулировании. Только застегнул куртку, как меня остановил Шадрин.

— Андрюха, а ну подожди. У тебя же шея натёрта. Давай вызовем врача.

— Так, Ростислав, ты бы ехал уже… куда собирался. Постановку сделаю парням, вызову врача или сам схожу, — ответил я.

— Ну как знаешь. Я поехал, — ответил Шадрин и первым выскочил из землянки.

В следующие полчаса я собрал лётчиков на стоянке и начал объяснять порядок нашей работы. График дежурства был сформирован. Задействовать пришлось всех, в том числе и меня, и нашего испытателя старшего лейтенанта Николаева.

Свободным пока оказался только Ростик. Он же смог уехать на «полуторке» в Мценск только через полчаса, поскольку найти свободную машину было сложно. Зато наши инженеры нашли ему одну лишнюю радиостанцию РСБ. Как объяснил мне старший техник моей эскадрильи Кукин, её сняли с нелетающего СБ ещё в Глоково.

Так что ПВОшники смогут нас слышать и отвечать.

После небольшого перекура я продолжил объяснять лётчикам, как будем действовать при отражении удара по станции в Мценске.

В данную минуту все сидели в палатке рядом со стоянкой и слушали меня.

— Сами знаете, что меньше 15–20 Юнкерсов к железнодорожной станции обычно не подходят. А ещё их прикрывают «худые» и не в маленьких количествах, — рассказывал я, рисуя схему на листке для наглядности.

— Ага. Я вот больше своих зениток даже остерегаюсь. Мессер видно, и как он бьёт, и как пикирует. Да и знаешь, что от него ожидать. А тут по тебе могут отработать свои, — возмущался один из лётчиков первой эскадрильи.

— Значит, мы с вами минимизируем «дружественный огонь». Вот смотрите сюда, — сказал я, завершив схему и показав всем листок.

С барражированием определились, что будет «восьмёркой» со смещением на 10–15 километров к западу или юго-западу от Мценска. Это как раз со стороны солнца и вероятного подлёта противника.

— Главное — никакого барражирования над станцией. В случае вызова, первая пара занимает верхний ярус 4000–5000 метров. Задача — работать как щит. То есть, перехватывать и связывать боем «Мессершмитты». Вторая пара занимает 2500–3000 метров и рушит строй Юнкерсов.

Но здесь без вопросов не обошлось.

— Товарищ старший лейтенант, про вашу «этажерку» мы слышали. Нам комэск рассказывал. Но что именно она нам даст?

— Этажерка не моя. В чём плюс? В том, что у нас есть возможность работать по двум группам сразу. По каким именно, я объяснил. Но никаких погонь за сбитыми и подтверждением. Всех сбить вы не сможете, а профукать момент и дать немцам ударить по станции, вполне. Либо свой хвост под удар подставите.

Следом я показал зону работы зенитчиков и нашу зону ответственности над станцией.

— А вот это что за «цилиндр»? — спросил один из лётчиков первой эскадрильи.

— Зона ответственности зенитчиков над самой железнодорожной станцией. Всё пространство на 360 градусов, два километра по дальности и два по высоте над станцией забирают они, — повторил я.

Но парень вновь ничего не понял. Вроде бы по званию он младший лейтенант, должен понимать, но пока что он смотрит удивлёнными глазами на такую схему.

— Ай, Саша-джан, ну что тут непонятного. Вот наш двор — 10–15 километров впереди. В этом дворе мы с тобой на разных этажах. Ты у себя на скрипке играешь, и я у себя на скрипке… ай, нет, я у себя с девушкой-красавицей стою на балконе. А вот этот большой столб, который наш командир нарисовал, это другой двор. Там как бы наши, но они могут нас обидеть.

Лётчик с первой эскадрильи улыбнулся и кивнул.

Согласно графику я должен был дежурить рано утром вместе с Пупкиным. Так что пока можно было и заняться делами в землянке. Только я отошёл от стоянки, как меня догнал Василий.

— Командир, а у вас что-то с шеей, — сказал Пупкин, показывая на натёртости.

— Да. Сильно мочалкой тёр в бане, — сыронизировал я, но Пупкин только улыбнулся.

— Эх! Я бы в баньку сходил. Моя мама всегда говорила, что в бане помылся — как заново родился.

Я посмотрел на Васю и слегка улыбнулся. Всё же, интересный мне ведомый попался. И маму свою любит очень сильно.

— Вась, спросить хотел. Вот фамилия у тебя «Пупкин». Не сказать, что смешная, но заставляет улыбаться. Откуда пошёл ваш род, не знаешь? — спросил я.

Вася пожал плечами и вновь заговорил голосом самого доброго слонёнка из будущего советского мультика.

— Я не знаю. Мама когда-то рассказывала, что наша фамилия означает, что мы все в нашем роду были связаны, как пуповиной. Вот мы и были Пупкины, — сказал Вася.

— Интересно. Я думал, что «Пупкин» от слова «пуп», то есть центр мира или мироздания. Мол, ты вроде как человек, объединяющий нас. Талисман практически.

Пупкин посмеялся. Мы как раз подошли к штабной землянке.

— Ладно. Командир, я вам схожу за доктором. Тут же есть медпункт батальона аэродромного обслуживания. Там есть доктор.

— Хорошо. Буду тебе благодарен. Только потом отдыхать, — ответил я.

Пупкин выровнялся и пошёл в палатку к медикам. Спустившись в землянку, я снял куртку и разложил её на деревянном топчане. Военный комиссар полка Храмцов вышел на ужин, поэтому я его пока поменяю на телефоне в ожидании команд из вышестоящего штаба.

Я расстегнул гимнастёрку и склонился над картой. Перед глазами была вся обстановка на нашем направлении, которую я видел с высоты за сегодняшний день неоднократно.

От усталости глаза начали закрываться, но в этот момент скрипнула дверь.

— Туки-туки, Мишка! Извиняюсь, если обидела, товарищ старший лейтенант, — услышал я знакомый женский голос.

Повернув голову в сторону двери, я увидел вошедшую Зину Куйко. Та самая девушка фельдшер, с которой я пересёкся в расположении генерала Рокоссовского в июле.

На голове у девушки была пилотка, которую она сразу сняла, едва переступив порог. На ней была куртка ватник, а под ней угадывался воротник гимнастёрки с петлицами старшего военфельдшера.

— Ничего. Рад вас видеть, товарищ Зина, — улыбнулся я.

Зина быстро подошла к столу и поставила на него увесистую медицинскую сумку. Лицо её совсем не изменилось. Она всё такая же миниатюрная девушка с огромными серыми глазами и рыжими волосами.

— Фух! Заставляете вы меня бегать к вам. Ко мне пришёл ваш сержант. Скромный такой! Сказал, командиру плохо. А когда ваше имя назвал, я ж сразу и сорвалась…

Зина всё продолжала тараторить без остановки, снимая с себя ватник и укладывая его на топчан.

— Вы как вообще здесь-то оказались? — спросил я, пока Зина разводила марганцовку в котелке с тёплой водой.

— Да как и все! Группу-то расформировали. Командующий умотал куда-то в другое место. Где-то сейчас на другом фронте командует. Ну и всех нас тоже раскидали. Так что теперь я тут главная! — сказала Зина и гордо задрала голову.

Я улыбнулся и придвинулся к ней ближе.

— Значит, вы пришли вновь меня лечить.

— Ну, в прошлый раз вы сами ко мне пришли. Теперь я к вам пришла. Старший военфельдшер Куйко явилась спасать вашу шею! Ну-ка, показывайте… ой-ой-оички! — воскликнула Зина, когда увидела мою шею.

Видимо, там совсем не всё хорошо.

— За один день так.

— Да я понимаю. За два бы вы себе траншею бы на шее прорыли. Нет уж, товарищ старший лейтенант, так дело не пойдёт. Снимайте гимнастёрку и нательную рубаху. Мне нужно нормально рану обработать. Не стесняйтесь, я вас уже и без трусов видела.

Да такую встречу сложно забыть. Когда я разделся до пояса, Зина достала котелок с тёплой водой, развела марганцовку и принялась ловко и промывать натёртость.

— Ух, как вы её раскатали, — сказала Зина и сочувственно цокнула языком.

— Есть немного. У вас нигде не завалялось шёлкового шарфика? — спросил я.

— Конечно. Всегда с собой на фронт беру и шёлк, и платья, и туфли. Сейчас я вам сделаю повязку нормальную. Завтра будете спокойно летать, а потом ко мне на смену бинта.

Чувствую, что с перемотанной шеей будет не совсем удобно мне летать. Надо предложить иной вариант.

— Зина, а если я вас попрошу сделать мне кое-что особенное, отчего у меня будут более приятные ощущения, — улыбнулся я.

— Кхм… товарищ старший лейтенант, вы конечно красавец, и весь такой хороший, но я замужем, вообще-то.

М-да, у кого что болит, тот о том и говорит.

— Я имел в виду, немного изменить повязку.

— Да⁈ И чтобы вы хотели?

— Сделайте так… — начал говорить я и объяснил смысл наложение немного иной повязки.

Я предложил Зине положить борную мазь на квадратик мягкой марли. Затем приложить к ране, а сверху закрепить крест-накрест тонкими полосками пластыря. Так шея будет свободно крутиться.

— Только чтобы пластырь цеплялся за здоровую кожу по краям.

Зина замерла с открытой банкой мази в руках и удивлённо посмотрела на меня.

— Вы точно лётчик или профессор авиационной медицины⁈

— Вам известен ответ на этот вопрос, — улыбнулся я.

Через несколько минут обработка закончилась. Зина ловко прилепила последнюю полоску пластыря и победно отряхнула руки. Я же смог встать и выпрямиться.

— Вот и всё. Так, а вот и он! — сказала Куйко и подошла ко мне с левого бока.

Весёлость старшего военфельдшера сразу сменилась на профессиональное любопытство. Она осторожно провела по шраму пальцами и подняла на меня свои серые глаза.

— Это где ж вас так заштопали?

— Это мне в кабину «подарок» прилетел во время вылета. А восстанавливали меня в госпиталях, в том числе и в ЦНИАГ.

Зина кивнула и отошла к своей сумке. Через секунду она подняла на меня глаза и улыбнулась.

— Мне моя золовка писала, что вас ранили.

— Только об этом писала? — спросил я, надевая нательную рубаху.

Зина в это время достала портсигар, мундштук и закурила.

— Не только! Наташа сейчас в Москве. Всё рвётся на фронт. Говорит, что подключит все свои связи. Вроде бы отпускают. Ваша новая встреча всё ещё возможна, — сказала Зина, выдохнула табачный дым и загадочно улыбнулась.

— Вы на что-то намекаете? Насколько я понимаю, ваша золовка тоже замужем.

В этот момент Зинаида опустила глаза. Как мне показалось, она чем-то расстроилась.

— Я вас чем-то обидел?

— Нет, Андрей Николаевич. Просто… вспомнилось былое. Наташа уже два года как не замужем. Она — вдова.

Вот оно как бывает… Наталья Рубель такая молодая, почти девочка и уже вдова.

— Со своим мужем они поженились зимой 1939 года. Весной он уехал на Дальний Восток. Его назначили в 22-й истребительный полк, который недавно был сформирован. Наташа должна была закрыть сессию и уехать за ним. Но он погиб.

— Халхин-Гол? — спросил я.

— Да. Летом того же года. Она уже билеты взяла, чтобы уехать, но пришло печальное известие. Я пойду, Андрей Николаевич, — сказала Зина.

Куйко вытащила папиросу из мундштука, и затушила её в пепельнице на столе.

— Да, спасибо вам за перевязку.

— Это моя работа. Приходите завтра, — ответила Куйко и широко улыбнулась.

Не на самой весёлой ноте заканчивался наш разговор.

Пока старший военфельдшер собиралась, я вспомнил ещё кое-что. Раны-то мне обработали, но от «рецидива» это меня не убережёт.

— Зина, а у вас материала для компрессов случайно нет с собой? — спросил я.

— А вам зачем? Что-то прогревать нужно? — улыбнулась она.

— Вроде того. Вместо подворотничка использовать.

— Это верное решение. И мне не нужно будет так часто к вам по работе приходить, — сказала Зина и вытащила материал из сумки.

Отрезав мне достаточное количество ткани, товарищ Куйко оделась и попрощалась со мной.

— Завтра жду на перевяз… — произнесла Зина и тут же отпрыгнула в сторону, когда начала открываться дверь.

В землянку вошёл Ростислав Шадрин и резко остановился, увидев перед собой Зинаиду.

Не мог он пройти мимо симпатичной девушки. Так что Ростик сразу же пригладил волосы и преградил дальнейший путь Куйко.

— Так, это что у нас тут за прекрасное создание.

— Товарищ капитан, старший военфельдшер Куйко, начальник передового медицинского…

— Ну, зачем же так официально, товарищ Куйко. Вас как зовут?

— Зинаида.

— Товарищ доктор Зинаида, позвольте представиться, капитан Шадрин. Для вас в неформальной обстановке Ростислав, — широко улыбнулся командир нашей первой эскадрильи.

— Очень приятно. Для вас в неформальной обстановке, товарищ старший военфельдшер Куйко. И кстати, у вас нос грязный. Доброй ночи, — улыбнулась Зина и вышла из землянки.

Ростик сразу потёр нос, не сводя глаз с уходящей наверх Зины.

— Куйко Зина, значит. Это хорошо, — улыбнулся Шадрин, закрыв дверь в землянку и присаживаясь за стол.

Пока я начал подшивать воротник из выданной мне Зиной фланели, Ростик рассказал, что взаимодействие с ПВО налажено.

Он объяснил, что позывной у станции будет «Станок», а мы будем работать своими позывными.

— Если что, наш аэродром назвали «Амур», — довёл информацию Ростик.

— Хорошо. Ещё что-нибудь сказали? — спросил я.

— Посты ВНОС расставлены. Система вызова отработана, так что ждать на телефоне. Будем надеяться, что хотя бы ночь будет спокойная. А я пока схожу в медпункт. Тебя я смотрю подлечили, — подмигнул мне Ростик и быстро снял верхнюю одежду.

— Она вообще-то замужем, Ростислав, — сообщил я.

— Ну это она тебе так сказала. Мне может сказать, что не замужем, — улыбнулся Шадрин, взял полотенце и выскочил на улицу к рукомойнику.

Пока я пришивал фланелевую ткань к воротнику гимнастёрки, с улицы доносилось рычание Ростислава, который умывался холодной водой.

В это время в землянку вернулся и военный комиссар Храмцов. С ним шёл худой и высокий лейтенант в огромных очках. Петлицы у него были тёмно-зелёные с красным кантом.

У меня сложилось впечатление, что он даже в очках видит всё с трудом.

— Приказы по личному составу, наградные уже сверху требуют. Мы всего два дня как на передовую отправлены из Глоково, а уже столько работы…

— Вот и делай эту работу, товарищ техник-интендант 2-го ранга. Ты кто в нашем полку? Начальник строевого отделения, так?

— И отделения кадров. Всё в одном теперь отделении, — расстроенно произнёс лейтенант.

— Вот и давай делать. Видишь, Андрей Николаевич делом занят. Шьёт сидит. Вот и вы давайте работайте. У тебя по штату старшина-писарь и машинистка. И ещё два адъютанта эскадрильских. Где твой главный помощник? — возмутился Храмцов.

В этот момент вернулся в землянку Ростислав, а за ним вошёл и Тимофей Скворцов, адъютант моей эскадрильи.

— Добрый вечер! Товарищ политрук, старший сержант Скворцов по вашему приказанию явился.

— Вот и твой помощник! Грамотный парень. В кадрах знает если не всё, то многое. Давайте работайте, мальчики. Чтобы к утру списки, донесения, наградные и приказы были готовы. Вперёд! — хлопнул Виталий Павлович лейтенанта по плечу, и он вышел из землянки.

Я перекинулся парой слов со Скворцовым, и он ушёл работать вместе с начальником строевого отделения.

Храмцов тяжело доковылял до стола и положил папки с документами, а сам начал снимать свой реглан.

— Много работы, Андрей. Вон, сколько бумаг надо оформить. Троих лётчиков потеряли, а донесений не составляли. Пока Коровин и Гаврилов не прибудут, мне всем этим заниматься. А… ты куда? — посмотрел на Шадрина Виталий Павлович.

Ростик в это время стоял перед зеркалом и причёсывался. Видимо, и правда решил Шадрин сходить в медпункт.

— Так я на медосмотр, Виталий Павлович. Очень острая нужда, — сказал Ростик.

Храмцов сощурился, не понимая, что же за болезнь одолела командира первой эскадрильи.

— И что у тебя болит? — возмутился политрук.

— Эм… шея. Вы ж сами знаете, как натирает шею во время полёта, — сказал Ростислав.

Храмцов посмотрел на меня и увидел, как меня обработали и «заклеили».

— Хорошо. И на ужин сходи поешь, а то ты ездил в Мценск на станцию и не успел ничего перехватить, — ответил ему политрук.

Ростислав только схватил куртку и вышел из землянки. Я посмеялся, ожидая какой-то реакции на это от Храмцова, но он был слишком уставший. Похоже, и нога у него болела сильно.

— Ну и денёк. С самого утра на… одной ноге. Чё то я сомневаюсь, что у Ростислава шея болит. И ты ничего не сказал, что у нас врач в медпункте — девушка, — произнёс Храмцов, поднимая ногу и укладывая её на ящик.

Я как раз заканчивал пришивать ткань к воротнику.

— Вы и не спрашивали меня, товарищ политрук.

— Мог бы и сказать боевому товарищу. Симпатичная?

— Некрасивых девушек не бывает, — улыбнулся я.

— Тогда это проблема. Сейчас все не воевать будут, а к ней ходить. Нет, надо будет решить вопрос и убрать её.

— Палыч, ты успокойся. Она замужем. Девушка серьёзная. Сейчас Ростик вернётся. Шею ему намылят… ну в смысле, обработают, и всё.

Храмцов проворчал что-то нечленораздельное, расстегнул воротник гимнастёрки и открыл первую папку.

Через пару минут я закончил пришивать ткань, и в этот же момент вернулся Ростислав. Когда он вошёл, взгляд у него был задумчивый. А ещё у него была очень красная щека.

— Хорошо меня… подлечили, — потёр он покрасневшую щеку и присел напротив Храмцова.

Военный комиссар полка внимательно посмотрел на Ростика, заметив, что у него нет повязки на шее и следов обработки.

— Так что с шеей? — спросил он.

— Ну сказали, не всё так плохо.

— Диагноз? — спросил Виталий Павлович.

Ростислав развёл руками, но я решил предложить свой вариант.

— Видимо, у капитана Шадрина острый гинекотропный магнитотаксис, осложнённый синдромом рефлекторной ротации шейного отдела, — ответил я.

— Вот, именно такой! — обрадовался Ростислав.

Вроде бы в медицине он должен соображать лучше меня. У него было намного больше плотного общения с медицинскими работниками.

Храмцов почесал небритую щёку и улыбнулся.

— Ну да. Сложный диагноз, особенно когда вокруг имеется хоть один представитель противоположного пола. Шея так и вращается во все стороны, — посмеялся политрук, а с ним и я.

Шадрин сначала насупился, а потом тоже рассмеялся.

Рано утром настало моё время нести дежурство вместе с Пупкиным. Места в кабинах мы заняли за несколько минут до рассвета.

Сидеть в готовности номер один — то ещё удовольствие. Это в прошлой жизни можно было посидеть и поглазеть в экран телефона.

— М-да, сериал бы какой-нибудь посмотрел сейчас, — сказал я вслух.

— Товарищ командир, вы что-то хотели? — задал вопрос механик, дежуривший рядом с самолётом.

От столь резкого движения в мою сторону, у парня назад пилотка слетела.

— Боюсь, что этого ты мне обеспечить не сможешь, — ответил я.

— Понятно. Ну, вы если что говорите. Там, чай какой-нибудь сделать. Прохладно нынче по ночам стало.

Я кивнул и посмотрел перед собой. Раз не придумали ещё смартфонов и не сняли кучу сериалов, приходится наблюдать только за восходом солнца и тем, что вокруг.

Небо медленно стало принимать бледно-розовый оттенок. Первые лучи солнца прорвались сквозь утреннюю дымку и скользнули по консолям крыла. Можно было разглядеть, как блеснули капельки воды на предкрылках моего истребителя.

Прямо перед собой я видел массивный капот двигателя. Его заботливо укутали чехлом, и сейчас из-под него поднимался лёгкий сизый парок от недавнего прогрева. Лопасти винта слегка покачивались, а на приборной доске тускло отсвечивали стрелки приборов, покрытые радиевой краской.

Справа от меня в кабине своего ЛаГГа сидел Вася. Он посильнее натянул шлемофон, думая что так будет теплее.

Я посмотрел на свои «Кировки». Времени было уже почти 6:00. И в этот момент прозвучал глухой хлопок.

Стоило мне подумать что у нас ещё одно спокойное и тихое утро на аэродроме, как послышалось шипение в воздухе. В стекле часов отразился яркий зелёный огонь ракеты. В предрассветных сумерках этот яркий свет буквально озарил всю стоянку.

Механик сразу скинул чехол с капотов и отбросил его в сторону.

— От винта! — крикнул я.

Механик открыл вентиль пневмостартера, и в системе зашипел сжатый воздух.

Винт дрогнул, дважды провернулся и двигатель запустился. Фюзеляж ЛаГГа завибрировал.

Я развёл руки в стороны, показывая механику убрать колодки, и тот быстро потянул за верёвки. Ещё несколько секунд и он отбежал в сторону, показывая что путь свободен.

Только мы с Васей начали выруливать, как из палатки рядом со стоянкой выбежали ещё два лётчика к своим Як-1.

Я и Пупкин уже были на исполнительном, когда наши товарищи только запустились. Я двинул рычаг управления двигателем вперёд. Истребитель рванулся вперёд, а меня вдавило в бронеспинку.

Быстрый разбег и мой ЛаГГ оторвался от земли. Шасси убрал, а снизу почувствовал глухой стук вставших на замки стоек.

— 37-й, справа… на месте! — доложил Вася, показавшийся справа от меня в зеркале.

— Понял. Пошли в набор.

Самолёт начал набирать высоту. Из-за облегчённого носа чувствовалось, что вверх ЛаГГ идёт намного лучше. Но жар от двигателя никуда не делся. Да и за температурой воды и масла надо постоянно следить.

— 88-й, я 11-й. С Амура взлетел, вас наблюдаем, — услышал я в наушниках голос ведущего пары Як-1.

— Понял. У нас 1000.

— Мы уже на 1500, — доложил 11-й.

В эскадрилье Ростика он был его заместителем. То, что Як-1 будет набирать высоту быстрее, сразу понятно. Характеристики у этого самолёта лучше, даже несмотря на то, что наши с Васей самолёты уже доработаны.

Скорость в наборе я установил на 270 км/ч. Температуры постепенно начинают расти. Стрелка на указателе температуры воды подошла к отметке 80 градусов, а масло уже почти 90.

— 88-й, у меня… температура пошла, — произнёс в эфир Василий.

— Работай заслонками.

Высота подошла к отметке в 2000 метров. Яки уже заняли 3500 и обогнали нас. Их пара уже подошла к району станции Мценска.

— Станок, Станок, я 11-й. Взлетел с Амура. Набрал 4000, обхожу вас с севера. Дайте целеуказания, — запросил ведущий Яков командира расчётов зениток на станции.

В эфире был постоянный треск в эфире. Что-то понять в ответе ПВОшника было практически невозможно. Радиообмен у него вёлся рублеными фразами.

— 11-й, я Станок… — начал вновь запрашивать командир зенитчиков, но его фраза оборвалась на половине.

— 88-й, ты его разбираешь? — запросил у меня ведущий пары Яков.

— Не разбираю. Полфразы, и всё.

— Станок, я 11-й. Ещё раз. Не разобрали, — повторил заместитель Шадрина.

Но в ответ один только треск.

Вскоре и мы с Васей прошли рядом со станцией. Нити железнодорожного полотна при подходе к станции расширялись в большую паутину. С высоты почти 3000 метров поезда выглядели как крошечные вытянутые прямоугольники. И самое главное — издалека был виден дым от подъезжающих к станции составов.

Я вращал головой по сторонам, пытаясь увидеть «штафель» Юнкерсов. Так у них называлась эскадрилья, ведь меньшим составом они вряд ли бы полетели на удар по железнодорожной станции. Однако, пока не было видно ни одного «лаптёжника». Зато со спины уже хорошо пригревало утреннее солнце.

— 11-й, внимательнее смотри назад и вправо, — сказал я в эфир, нацелив ведущего пары Яков, откуда ждать атаку.

— Там никого, — ответил он.

В этот момент слева от меня и чуть ниже начали появляться заметные шапки дымных разрывов. Я бросил взгляд вниз, но никаких немецких самолётов не видно. Как не было их и сверху.

Над нами была небольшая перистая облачность, за которой вполне можно было бы и спрятаться мессерам.

— Амур, я Станок! Мы вас не слышим. Смотри мои разрывы. Цели оттуда идут, — подсказал в эфир старший от ПВОшников.

Отвернув в направлении стрельбы зенитчиков, я начал всматриваться в даль. Я попробовал высмотреть цель на фоне земли, хотя тёмные силуэты Юнкерсов над осенним лесом заметить труднее всего. От станции мы уже отошли на несколько километров.

— 88-й, мы в вираж встали. Пока ни… — начал говорить командир Яков и прервался.

В этот момент слева и чуть ниже наших с Пупкиным 3000 метров появились очертания изломанных силуэтов Юнкерсов. Дюжина Ju-87 шла плотным клином, выстроившись тремя звеньями. Они уже подходили к станции Мценск и начали плавно перестраиваться в растянутую колонну, готовясь образовать над железнодорожным узлом «карусель» для поочерёдного пикирования.

— 11-й, вижу «лаптёжников». Захожу от солнца, — произнёс я, бросив взгляд вверх.

И тут же надо мной блеснули жёлтые коки винтов.

— 88-й, мессеры! Над вами! Над вами! — прокричал в эфир 11-й.

Пара Мессершмиттов Bf-109. Две тёмные точки пикировали на большой скорости прямо на меня и Василия.

Ручка управления уже пошла влево и от себя, но они уже совсем близко. Надо уводить Васю, иначе его накроют точно.

В ослепительном диске солнца мелькают две стремительно растущие тени «худых».

— 37-й, вправо и вниз! Вправо и вниз!

Тут же я заметил, как от ведущего «мессера» потянулись пунктиры пушечных трассеров. Мой ЛаГГ начал уходить вниз и в сторону. Следом вижу, как от меня оторвался Вася, сманеврировав вправо.

Дышать сразу стало тяжело, а грудную клетку мгновенно сдавило. Ручка управления задубела от набегающего потока воздуха, но мессеры так просто не отстали.

Ещё одна очередь трассеров прошла совсем рядом, издавая резкий свист и треск. Ощущение, что рядом разорвали ткань и щёлкнули кнутом.

— 37-й, отзовись, — сказал я, вновь уйдя вправо от атаки немецкого истребителя.

— Я… рядом… сбросил одного. Иду справа от тебя, — сказал Вася.

— Выводим, — произнёс я, выровняв самолёт.

Вася выполнил вираж и пристроился ко мне. Перед собой я вижу, как начинают выходить из пикирования мессеры, готовясь повторно атаковать нас.

Внизу Юнкерсы выстроились в колонну. Их ведущий уже совсем недалеко от станции. Ещё немного, и он начнёт отвесно пикировать на цель.

— 88-й, это 10-й, к вам четвёркой идём. Две минуты ещё, — услышал я в эфире громкий голос Шадрина.

Естественно, что вчетвёртом нам налёт не отбить. Так что к нам идёт ещё четвёрка истребителей. Но они далеко.

— Это 11-й, много их! Атакуйте лаптёжников. Атакуйте, — громко отвечал ведущий первой пары Яков.

— 37-й, пикируем, — произнёс я, отвернул вправо и сразу отклонил ручку управления от себя.

Кровь прилила к голове, а сам я почувствовал, как повис на ремнях.

— Справа атакуют, — произнёс Вася, пока я ушёл влево, но пикирование продолжил.

Он отвернул вправо и дал очередь по мессеру. И вновь мимо меня прошла очередь трассеров, но мой ЛаГГ уже разогнался до 500 км/ч.

И ещё одна атака! Проскочившие до этого мимо нас мессершмитты уже задрали носы и вновь открыли огонь. Так просто нам не дадут подойти.

— Слева! Прикрыл! — вновь в эфире голос Василия.

Дальность до цели уже семьсот метров. В ушах нарастает свист встречного потока. Я прибрал обороты двигателя, чтобы совсем не уйти вниз после атаки.

В наушниках продолжался плотный радиообмен.

— Уходи вправо! Висит у тебя на хвосте!

— Не выходит сбросить!

Дальность уже пятьсот метров. Глаза напряжены до предела. Отчётливо видны неубирающиеся шасси и просторная стеклянная кабина со стрелком.

Дальность четыреста метров. Большие пальцы мягко легли на гашетки пушки и пулемёта. Дыхание остановилось, а ЛаГГ всё так же продолжал вибрировать. Бортовой стрелок «лаптёжника» открыл по мне огонь, но пунктиры снарядов его прошли мимо.

— Пикируют вниз. Не ведись.

— За тобой держусь, — узнал я голос заместителя Шадрина.

Дальность триста метров. Силуэт пикирующего бомбардировщика заполнил кольцо прицела. Пилот Юнкерса отвернул самолёт вправо, чтобы начать пикировать. И теперь широкое брюхо с бомбой и топливными баками прямо передо мной.

Пора!

— Атака, — произнёс я и нажал на гашетки.

ЛаГГ вздрогнул от отдачи. Короткая секунда огня и трассеры от 20-миллиметрового ШВАКа и 12,7-миллиметрового УБС пунктирами попали точно между стойками шасси Ju-87. Яркая вспышка и вместо целого самолёта передо мной внезапно выросло облако огня, дыма и летящих обломков.

Вывод! Я с силой потянул ручку на себя. Перегрузка навалилась невероятной тяжестью, вдавливая тело в чашку сиденья. Кровь резко отлила от головы, а зрение сузилось в тёмный туннель.

— 88-й, подошли к вам. 10-й, работаю парой по «худым», — произнёс в эфир Шадрин.

Выравниваю самолёт и вижу, как позади Вася проскочил через строй Юнкерсов и они вновь разошлись в стороны. Второй самолёт в строю не успел уйти в сторону и попал под огонь наших зениток. В этот момент он задымил и начал уходить влево. И ещё один заход на бомбардировщики.

Тут же из-за перистых облаков вынырнула пара ЛаГГов, которые взлетели позже и шли к нам в группе вместе с парой Як-1 Шадрина.

— 17-й, атакую! — прозвучал доклад лётчика из подошедшей пары ЛаГГов.

Они спикировали на один из Юнкерсов и сразу атаковали его. Тот сбросил бомбу ещё до подхода к цели, и тоже начал отбрасывать сизый дым.

— Попал. Он задымил!

Следом ещё одна очередь трассеров попала в задымившийся Ju-87 и он уже начал резко пикировать вниз.

— Добил. Падает «лаптёжник»!

Юнкерс ушёл к земле, отбрасывая чёрный дым, и через пару секунд, упал в лесу. Над кронами деревьев сразу поднялся столб дыма и огня.

— Пошли на боевой разворот, — произнёс я, и Василий устремился за мной набирать высоту для атаки.

Начали заходить от солнца. Юнкерсы вновь пытались собраться, чтобы сбросить бомбы в районе станции. Высота уже подошла к отметке 2500 метров, и «лаптёжники» уже под нами. Солнце позади нас и уже можно было атаковать.

— 37-й, атака… — произнёс я, но тут же в зеркале промелькнул силуэт.

Со стороны слепящего солнца на хвост Васи «падал» мессершмитт. Вижу, как в носовой части немецкого истребителя вспыхнули несколько огоньков.

— Вася, влево-влево уйди!

Я резко переложил ручку управления вправо и отклонил педаль, уйдя в сторону со скольжением. ЛаГГ содрогнулся.

А немецкий истребитель проскочил мимо. Следом за ним второй мессер пролетел прямо передо мной и оказался в перекрестии прицела. Я развернул нос и нажал обе гашетки на ручке управления. Но слишком большую скорость набрал «худой» на пикировании.

Кабину наполнил запах пороха, а ЛаГГ мелко сотрясло от отдачи. Залп из ШВАКа и УБС, но снаряды ушли мимо.

— Не попал. Ушли вниз, — сказал я в эфир.

Пара мессеров не стала заходить на повторный и ушла в сторону линии фронта. И тут у ведомого мессера повалил дым справа со стороны двигателя.

— Я 17-й, вижу, один дымит. Добиваем! — услышал я голос в эфире одного из наших лётчиков.

— Понял.

Я повернул голову вправо и увидел, как на немецкого «подранка» начала пикировать пара ЛаГГов, подошедших со второй волной.

— 17-й, не преследовать! Не преследовать! — прокричал я в радиостанцию.

Нельзя сейчас преследовать этот самолёт, но лётчик одного из ЛаГГов уже начал заходить в хвост «худому».

— Я 17-й, вижу подбитый мессер. Дымит, — вновь доложил в эфир ведущий пары ЛаГГов.

— 17-й, это 10-й, выйди из атаки. К вам двое пикируют. Это приманка!

В это время прямо со стороны солнца спикировал один мессер, а следом ещё один. Вижу, как их пытается перехватить пара Яков, но безуспешно.

Мне их и вовсе не достать. Они в нескольких километрах от меня.

— 17-й, уйди к земле! Выйди из атаки, — продолжал я громко говорить в эфир, но мессеры были уже рядом.

Первый ЛаГГ начал уклоняться вправо, но только потерял на этом скорость. Один из мессеров выпустил залп и тут же «свечой» ушёл вверх. Трассеры ударили прямо в фонарь ЛаГГа и носовую часть.

Наш истребитель вспыхнул и превратился в ком огня.

— Второй, уйди вниз. Ныряй, пацан! Ныряй! — на разрыв кричал в эфир Шадрин, но и тут он сделать ничего не смог.

Немецкий ведомый следом за ведущим атаковал второй ЛаГГ. Длинная очередь попала в правое крыло и капот. Из пробитого двигателя вырвался густой белый шлейф.

Подбитый ЛаГГ сваливается на крыло, отчаянно пытаясь выйти из-под огня, и переходит в тяжёлое планирование к земле.

— Вытягивай, вытягивай и тяни к полю. Садись где сможешь, — начал руководить парнем Ростислав.

Группа Юнкерсов удалилась достаточно далеко от нас, а мессеры и вовсе забрались в облака и исчезли. Как и та пара, что сбила сейчас два самолёта.

— 37-й, на месте? — запросил я Васю.

— Да. Справа… пристроился, — ответил мой ведомый и показался по правому борту.

Спустя пару минут подбитый ЛаГГ произвёл посадку в поле, подняв столп пыли. Сел он как раз рядом со станцией.

Бомбы немецкие бомбардировщики сбросить успели, но все они прилетели совсем не туда, куда нужно. Горели несколько зданий и несколько вагонов на запасном пути.

Я прошёл над местом приземления ЛаГГа и увидел, что парня вытащили наши бойцы и отнесли от дымящего самолёта.

— 10-й, 88-му на связь, — запросил я Шадрина.

— Отвечаю, — ответил Ростислав недовольным голосом.

Он ещё до меня прошёл над местом приземления, но тогда ещё лётчика не вытащили из кабины.

— Достали парня. Самолёт сейчас сгорит, — произнёс я.

— Понял. Вашей паре на посадку, — мы прикрываем, — произнёс Шадрин.

Голос Шадрина звучал тихо и хрипло. Терять своих лётчиков, да ещё когда попытался сделать всё, чтобы спасти, весьма больно.

— 37-й, пошли на обратный, — произнёс я в эфир и мы с Васей отвернули в сторону нашего аэродрома в районе Черни.

Через несколько минут мы коснулись лётного поля и начали заруливать по указаниям наших механиков. Только мы освободили полосу, как в воздух поднялась ещё одна пара. Это были Артемьев и Булкин. На какую их задачу послали, пока не ясно.

Зарулив на стоянку, я выключил двигатель и открыл фонарь. Утренний осенний воздух совсем не был сейчас таким уж прохладным, хотя я и вспотел во время боя.

Спрыгнув на землю, я снял шлемофон и отдал его механику.

— Не все вернутся, да? — спросил он, протягивая мне фляжку с водой.

— Один точно нет. Второй сел, но ранен. Надо со станцией связаться. Пока к повтору готовьте, — проговорил я и, поблагодарив механика, пошёл к штабной землянке.

Вася догнал меня прямо у самого входа в неё.

— Командир, как же так произошло?

— Я вчера ещё всем сказал, чтобы ни в коем случае не догонять и не вестись за мессерами! Наша задача прикрытие станции! — слишком резко повысил я голос, и пытаясь унять возникший гнев, ненадолго прикрыл глаза.

Василий кивнул и опустил голову. Он слегка отстал от меня, обдумывая произошедшее. Я остановился и повернулся к нему.

— Ты чего, Вась?

— Командир, я… я ведь вчера с этими ребятами только познакомился. А сегодня их уже нет.

— Один погиб, да. А второй сел и его вытащили из кабины. Раньше времени нельзя хоронить человека.

— Знаю. И всё равно. Мы вчера с ними в шахматы играли. Вот как вас видел. А теперь… Ведь ошибся же ведущий, погнался, нарушил приказ.

— Ты правильно мыслишь. Война ошибок не прощает.

— Согласен. А вы видели фюзеляж ведущего мессера из первой пары? Весь раскрашен, с засечками какими-то, крест у него с веткой какой-то на киле. И в носовой части щит с каким-то знаком. Это точно «эксперты». Как вот с ними воевать⁈

Вроде не сказать, что Василий — неопытный парень. Но, видимо, именно эта гибель ребят заставила его несколько раскиснуть.

Ещё и смог запомнить знаки, которые нанёс себе на фюзеляж ведущий одной из пар. Наверняка на выводе из атаки смог разглядеть этот мессер.

— Да, парней жалко до одури. Да, их сбили очень хитро и хладнокровно. Но запомни, там в кабине этого «худого» такой же человек. И он тоже смертный, как ты и я. Поэтому не надо считать его засечки на фюзеляже. Они только для того, чтобы напугать тебя и меня. Но противника бояться не надо, его нужно побеждать умом, сердцем и вот этими руками, — показал я ладони Василию.

— Эм… только вашими? — спросил Пупкин.

— Не дождёшься. Ты и своими ещё будешь побеждать. Иди на перекур. Возможно скоро полетим, — ответил я, и Вася ушёл в направлении жилой палатки.

Тяжело вздохнув, я спустился вниз к землянке и вошёл в неё. Политрук Храмцов задумчиво сидел за столом и рассматривал документы. Рядом с ним было много папок и карт.

— Слышал. Со станции позвонили, сказали, что раны у второго сбитого серьёзные. Что вообще произошло?

Я рассказал о ходе боя и как парни погнались за «приманкой» в виде дымящего мессера.

— М-да. И ведь объяснили же, что могут фрицы на своих «худых» хитрить. Нет, всё равно кто-то погнался. Ещё и ведомого не сберёг, — расстроено покрутил головой Храмцов и достал папиросу.

— Опять 51-я эскадра. Только уже какие-то новые эксперты. Сразу две пары из засады сработали, — сказал я.

— Теперь слух пойдёт про очередных экспертов. Надо опять настраивать молодёжь, что их можно бить. Сам-то за ними не гоняйся. Лучше… лучше молодёжи объясни, что ничего страшного в экспертах нет. Считай, что это партийное поручение.

— Конечно, товарищ политрук. Ещё задачи какие-нибудь будут? — спросил я.

Храмцов кивнул и показал мне на карту.

Политрук достал папиросу и закурил. Виталий Павлович собрался уже начать мне показывать на карте маршрут, но тут же отвлёкся на штабного писаря в звании младшего сержанта. Он принёс ему журнал боевых действий, забрал у политрука листок с какими-то записями и ушёл к своему столу.

Храмцов придвинул журнал ко мне и раскрыл на пустой странице.

— После распишешь, а сейчас задача. Привлекаем три ЛаГГа от тебя и все пять… оставшихся самолётов Шадрина. Восьмёркой через час занимаете готовность номер 1 на вылет для сопровождения самолётов, перебрасывающих десантников.

— Не мало ли? Может ещё кого поднимут? — уточнил я.

— Будут… ай!

Виталий Павлович сощурился от боли, поднял свою повреждённую ногу и положил на стоящий рядом небольшой ящик. Его стопа была туго забинтована новой повязкой.

— Может у вас, товарищ политрук, не вывих? — спросил я.

— Нормально. Ты не отвлекайся и смотри на карту, — показал Виталий Павлович точку западнее нашего аэродрома.

С его слов нашей группе нужно будет подняться в воздух на прикрытие высадки десанта. А точнее, сопроводить их в Орёл.

— В строю будут лететь ТБ-3. Высадка у них посадочным способом. Точка встречи с ними здесь. Тут характерный изгиб реки Зуша, так что сможете найти. Взлёт по команде.

— Ясно. Про сам маршрут транспортников ничего не скажут, верно? — уточнил я.

— Секретность, сам понимаешь. Их в воздухе будут сопровождать истребители из корпуса ПВО, а мы их в этой точке забираем. В эфир много не говорить, а лучше вообще помалкивать. Немцы засад могут наделать сейчас только так.

В этот момент зазвонил телефон на столе у связиста. Аппарат УНА-И издал громкий металлический звонок, и красноармеец взял трубку.

— Товарищ политрук, Станок вызывает, — доложил связист, и Храмцов снял трубку своего аппарата.

— Амур, на связи. Да. Когда? Понятно, — кивнул политрук и повесил трубку.

Храмцов напрягся и с силой затушил папиросу в пепельнице.

— Что случилось?

— Сержант Садунов, тот что приземлился у станции, умер. Позвонили со станции. Вот так, Андрей, — стукнул кулаком по столу комиссар.

В этот момент дверь в землянку открылась. В помещение вошёл взмокший и напряжённый Шадрин. Волосы у него были взъерошены, на лице выступили капли пота, а сам он дышал как загнанная лошадь.

— Задание выполнено, товарищ политрук. Потеряли два самолёта. Погиб старший сержант Высоких. Второй сбитый, сержант Садунов сел на вынужденную…

— Не выжил он, Ростислав. Со станции позвонили, — перебил его Храмцов и показал на карту.

Шадрин медленно подошёл к столу и сел на скамью рядом со мной. В правой руке он настолько сильно сжал шлемофон, что костяшки у него побелели.

— Палыч, ты понимаешь, что опять у фрицев эксперты на арену вышли. Сразу двумя парами атаковали. Я сам их заметил, только когда Михайлов за ними пошёл. Если бы раньше увидел…

— Так, Ростислав, сейчас не время. Да, жаль ребят. Но у нас важная задача впереди. И времени очень мало. Так что слушай внимательно и запоминай, — сказал Виталий Павлович.

Шадрин кивнул, но даже не взглянул на карту, а повернул голову на доску боевого расчёта. Это была самая обычная потёртая и поцарапанная школьная доска, на которой была расчерчена большая таблица.

В ней были указаны все лётчики нашего полка, начиная от командира и заканчивая самым молодым сержантом в звеньях. В списке эскадрильи Шадрина ещё были записаны фамилии погибшего старшего сержанта Высоких и сбитого сержанта Садунова.

— Ростик, очнись, — подтолкнул я Шадрина в плечо.

— Да. Слушаю, что там за задание? — ответил капитан и прекратил смотреть на доску.

Храмцов посмотрел на нас и продолжил.

— Группа пойдёт на высотах от 50 до 200 метров в нашем районе. Скорость не выше 180 км/ч, так что вилять над ними придётся постоянно. Смотреть в оба. Сами понимаете, какой приоритет у этой операции. Вопросы?

— Нет, — сквозь зубы произнёс Шадрин.

Видно, что он не сильно расположен к тому, чтобы слушать. А ведь ему предстоит через час или больше лететь со мной.

— Строй бы транспортников уточнить. Нам же как-то надо распределиться, — уточнил я.

— Хороший вопрос. Из опыта скажу, что полетят они «кильватерной» колонной. Вам же предлагаю двумя группами лететь. Первое звено 500–800 метров, второе на 1500–2000. Как ты говоришь, Андрей, «этажеркой», — сказал Храмцов и посмотрел на Шадрина.

— Эм… да, Андрей, так говорит, — ответил Ростислав.

— Что-то в построении поменяете? — спросил Виталий Павлович.

— Я бы добавил ещё одну пару на сопровождение. Пустил бы впереди на 10–15 километров, чтобы могли предупредить заранее. Но у нас её нет. Ещё предлагаю над транспортниками маневрировать «ножницами», — предложил я.

— Возражать не буду. А ты, Ростислав? — спросил Храмцов.

Ростик же смотрел сейчас в одну точку. Уголок его верхней губы слегка вздрогнул.

В этот момент к доске боевого расчёта подошёл штабной писарь с небольшим листом бумаги. Он взял мел и напротив фамилии Артемьева и Булкина записал, что они на вылете. Следом младший сержант взял тряпку, медленно стёр фамилию погибшего лётчика Высоких и всю информацию, которая была напротив него. Выдохнув, он также стёр и фамилию Садунова.

— Сука! — рявкнул Ростик и резко замахнулся, чтобы швырнуть шлемофон.

Я быстро дёрнулся к Шадрину и успел схватить его руку, чтобы он не кинул. Он всё ещё дёргал ею, но всё было тщетно.

— Отставить! Так, а ну, оба на выход, — тихо произнёс Храмцов, бросив суровый взгляд на штабного писаря и связиста.

Два парня быстро всё бросили и вышли из землянки. Рука Ростика ослабла, и он опустил её. Я взял у него шлемофон, чтобы он больше им не размахивал так, и положил на стол.

Виталий Павлович достал папиросу, чиркнул спичкой и закурил.

— Ростислав, мы не в первый раз теряем людей. Если не хочешь потерять ещё больше, соберись! — громко сказал ему политрук.

— Я в порядке. Меня просто гнев берёт, когда эти твари исподтишка атакуют. Сволочи!

— Гнев свой для фашистов прибереги. Он там тебе понадобится. У нас танки на Москву идут. Немецким дивизиям рукой подать. Наша пехота в землю вгрызается, чтобы мы оборону укрепили в районе Орла, а ты психуешь. Держи себя в руках! — сказал Храмцов и сильно затянулся.

Шадрин успокоился и вышел из землянки. Я не стал ждать указаний от Виталия и вышел следом. На входе Ростислав стоял сложив руки на груди, и смотрел куда-то вверх.

— Так дело не пойдёт, Ростик. Не успокоишься, в полёте будет сложно.

— Я спокоен. Просто… просто ты, Андрюха, не видел этих двух экспертов так близко, как я.

— Я видел и посерьёзнее. Но это всего лишь два обычных лётчика, и всё.

Ростислав замотал головой и почесал подбородок.

— Нет, не обычных. За три дня после госпиталя это мой шестой бой с ними. Понимаешь? И каждый раз, они как шакалы какие-то, как падальщики из-за спины бьют. Один раз атакует и уходит, собака! И бьёт точно отстающему или подбитому. Ты сколько уже потерял людей за эти дни?

— Никого.

— А я пять. Понимаешь, пять?

— И что ты предлагаешь⁈ Давай все сейчас начнём психовать. Мы все помним погибших товарищей. Каждого жаль, но не забывай кто ты.

— И кто же? — с издёвкой сказал Ростислав.

— Командир, ёп твою налево! И у тебя есть ещё личный состав. Живой, между прочим. Они ждут, что ты их поведёшь. И от меня ждут. Нам некогда с тобой психовать и горевать, — чуть повысил я голос на последних словах.

Шадрин выдохнул, поставил руки в боки и прошёлся взад-вперёд.

— Хорошо сказал, — коротко ответил Ростислав.

— Если честно, не думал, что мне такие слова нужно будет говорить целому комэску.

— Да, ты прав, — сказал Ростислав, протянул мне руку, я крепко её пожал, а сам Шадрин слегка приобнял меня.

Естественно, что восемь самолётов — крайне мало для прикрытия большой группы транспортных самолётов. Но в наших реалиях больше мы всё равно выставить не можем. Есть ещё задача по прикрытию станции. На неё теперь мы вынуждены оставить тройку наших ЛаГГов с пушками Ш-37.

Перед тем как занять готовность, вернулись с задания Артемьев и Булкин. Летали они на разведку вдоль линии фронта с целью оценить обстановку и доложить командованию.

Борисович после доклада Храмцову вместе с Булкиным пришли на стоянку и рассказали вкратце, что видели. Первым начал Слава, перекусывая бутербродом и быстро запивая чаем.

— Немцы уже в Севске. Город взяли и прут дальше. Там всё в дыму. Сплошной линии нет. Отдельные бои, движения колонн и удары артиллерии. В общем, дело ясное, что немцы прут дальше, — ответил Булкин.

Борисович в это время сидел на ящике под деревом и просматривал карту.

— Если такими темпами будут наступать, к Орлу они подойдут очень скоро. Надеюсь, что мы успеем, — ответил Артемьев.

Техсостав уже подготовил нам самолёты. Я быстро объяснил задачу, и мы стали занимать места в кабинах. В моей группе помимо ведомого Пупкина пойдёт ещё пара Артемьева и Булкина. Славе дали ЛаГГ из эскадрильи Шадрина, так что у нас вышло полноценное звено на однотипных самолётах. Ещё и одной модификации с предкрылками и облегчённой носовой частью.

Пока я сидел в кабине в ожидании команды на взлёт, к самолёту подошёл старший лейтенант Николаев. Лётчик-испытатель своим изучающим и цепким взглядом внимательно посмотрел на мой самолёт, подошёл к предкрылкам и попробовал их отклонить.

— Сломаешь, — сказал я.

— Ой! Думал, ты ещё не сел в кабину, — дёрнулся Николаев от неожиданности.

— Журнал боевых действий заполнил, написал краткий рапорт по предыдущему вылету и можно снова лететь.

Ваня кивнул и подошёл ближе к кабине.

— Я тут обдумывал, что конструкторам надо быстрее улучшать ЛаГГ. До отъезда на фронт слышал, что Лавочкин параллельно с производством внедряет изменения в конструкцию, — сказал Иван.

Это приятно слышать. Может, и правда мой разговор в июле дал результат.

— И что хотят модернизировать? — спросил я.

— Двигатель М-82 хотят поставить. Новый двигатель с воздушным охлаждением. Не будет греться, как М-105П. Ещё вооружение… предложено поставить две пушки ШВАК, фюзеляж немного изменить. В общем, это будет новый самолёт практически. Только он нужен нам быстрее. Даже с предкрылками и облегчённым носом, нам тяжело против мессеров. Как вообще у тебя это всё получается, Андрей?

— Что именно?

— Я же вижу — тактика, манёвры, предложения по доработкам. Ты как будто знаешь всё. Удивительно, — улыбнулся Николаев.

М-да, очередные подозрения, что я сумасшедший. Хотя, Ваня и не говорит этого. Он, как испытатель понимает, насколько важен нестандартный подход и творческое мышление. У меня же есть ещё и память. Я пожал плечами и взглянул назад. Как раз над лесом с громким шипением взмыла зелёная ракета.

— Ничего удивительного. Я в июне головой ударился при выпрыгивании из самолёта после тарана. Прозрел, — ответил я и дал команду техникам «От винта».

— Хорошей работы! — услышал я крик Ивана и запустил двигатель.

Спустя несколько минут мы всей восьмёркой взлетели с аэродрома и начали отворачивать в точку встречи с группой.

Высоту мы с Васей заняли 800 метров, а Борисыч с Булкиным снизились до 500. Звено Шадрина забралось на свою высоту в 2000 метров и сейчас кружилось под самыми облаками.

Оказавшись над изгибом реки Зуша, я начал плавно выполнять вираж влево. Солнце вновь пробивало сквозь облака и весьма сильно слепило. Под нами никого. Только осенние леса вдоль берега реки.

— Амур, я 99-й, на связь, — прозвучал спокойный голос в эфире.

Так обычно истребители не разговаривают. У них всё быстро и резко. А здесь запрашивает человек, который никуда не торопится.

— Амур, Амур, я 99-й, на связь.

— 99-й, я Амур-10. Принимаю вас, — ответил ему Шадрин.

Мы выполнили ещё один вираж, и я заметил приближающуюся армаду огромных самолётов.

Прямо над верхушками деревьев, на высоте около ста метров, медленно ползли гигантские силуэты. С высоты 800 метров строй этих машин, выглядел как цепочка медленно ползущих тёмных крестов на фоне пёстрого осеннего леса.

До этого дня я уже видел ПС-84. Это более-менее изящный самолёт с двумя двигателями, похожий на большую сигару.

А вот ТБ-3, это прям «царь зверей» в авиации этих лет. Размер у него действительно исполинский. Широкие, рубленые крылья и гофрированные фюзеляжи тёмно-зелёного цвета. Со стороны эти самолёты похожи на огромных летучих мышей. И за каждым тянется едва заметный сизый шлейф от четырёх двигателей.

5… 7… 12… 15 самолётов в группе! Следом показались ещё пять. Для такой армады наших восьми самолётов слишком мало.

— Амур-10, понял. Принимаете, — ответил нам ведущий группы транспортников и бомбардировщиков.

Вдалеке видно, как от них начинают удаляться истребители корпуса ПВО, которые сопровождали их до встречи с нами.

Пара Артемьева начинает выполнять «ножницы» на высоте 500 метров. Они начинают расходиться в стороны, пересекая курс колонны на своей высоте.

Мы с Васей тоже разошлись в стороны на «своих» 800 метрах. Я плавно отклонил ручку управления влево, а следом и левую педаль. Скорость 350 км/ч, но меньше держать не выходит. Поэтому мы продолжаем выполнять манёвр за манёвром над группой.

В какой-то момент я прошёл прямо над ведущим группы бомбардировщиков. Следом ещё один разворот, только уже вправо.

Василий летит практически синхронно со мной, пересекая строй самолётов на своей высоте. Вновь он пересекает, но уже справа налево.

Головой приходится крутить безостановочно. Дыхание немного сбито от постоянных разворотов и «перекладок» по направлению. Двигатель М-105П ровно гудит, но такой полёт превращается в весьма изматывающую карусель. Тут и скорость надо держать, и за самолётами под тобой следи, и наверх посматривать…

Я выполнил очередной вираж, постоянно бросая взгляд вниз и вправо. И в этот момент на фоне леса мелькнули две тени с характерным жёлтым оттенком. Это была пара Мессершмиттов. Над самыми кронами деревьев, буквально подкрадывались к ведущему ТБ-3. Высота у этих «желтоносых» Bf-109 была ниже 100 метров.

Как раз подойдут сейчас со стороны мёртвой зоны стрелков ТБ-3.

— Вижу справа у самой земли пару «худых», — произнёс я в эфир.

Василий в этот момент вышел из разворота и начал ко мне пристраиваться вновь. Я двинул вперёд рычаг управления двигателем, ускоряясь наперерез мессерам.

Сбивать не получится на такой высоте. Только отсекать их от наших самолётов. ТБ-3 и вовсе выглядят сейчас «голубями мира» из-за невозможности стрелять, пока мы кружим над ними.

— 37-й, отсекаю ведущего. Ты берёшь второго.

— Понял. Уже рядом, — ответил Вася.

В эфире в это время начался постоянный поток информации.

— Это 15-й. Со стороны солнца двое пикируют.

— Передо мной пара. Начинают падать на «больших».

— Прикрывай меня. Атакую!

— Оттянись влево. Влево, я говорю!

Я уже вижу под собой пару нижних «худых». Медлить нельзя, иначе они расстреляют ТБ-3 с близкого расстояния. Отклонил ручку управления влево, убрал обороты и начал пикировать на мессеры сверху.

Я сразу же повис на ремнях, а в кабине начал нарастать вой от набегающего потока. «Немец» уже тянул нос к ближнему ТБ-3, но я уже был совсем рядом. В прицеле быстро увеличивался фюзеляж ведущего мессера. Во рту от напряжения пересохло и виски запульсировали.

Пальцы положил на гашетки и нажал их. ЛаГГ завибрировал. Пунктир трассеров рассёк воздух прямо перед носом Мессершмитта, заставив его прервать заход.

Он резко ушёл вправо и с трудом выровнялся у самой земли.

Я потянул ручку управления двумя руками на себя. Зрение сузилось, ЛаГГ выровнялся на 200 метрах.

Следом атаковал Вася, отсекая второго. Пара мессеров распалась. Второй «худой» Немец отвернул вправо, сваливая машину в скольжение к земле, и ушёл в сторону леса.

А тут ещё одна напасть. Один из ТБ-3 уже передо мной. Вправо или влево не уйти. Ручку взял на себя. Огромный фюзеляж бомбардировщика совсем близко.

Гул двигателя бьёт по ушам, и я проношусь прямо над стволами стрелков ТБ-3.

Я плавно выровнял самолёт, перевёл дыхание и вернул истребитель на высоту карусели прикрытия. На губах уже присутствовал солёный привкус пота, а над головой проносились постоянные линии трассеров от выпущенных снарядов.

— 23-й… Второй, не отставай! — произнёс Артемьев.

Его пара с Булкиным носилась над нами с Васей почти что вплотную.

— 91-й, на месте. Слева-слева пикирует!

— Атакую!

Со стороны солнца то появлялись, то пропадали стремительно растущие чёрные точки от немецких истребителей. Со всех сторон были то жёлтые «носы» мессеров, кресты и эмблемы, то красные звёзды наших самолётов с бортовыми номерами.

— Сбил! Сбил! Дымит!

Один из мессеров беспорядочно кувыркался в воздухе, и от него постепенно отлетали части фюзеляжа и крыла. Недалеко от него ещё один «худой» превратился в огненный факел и падал с густым дымным шлейфом.

Ещё одна пара мессеров подошла на бреющем полёте. Я отвернул в их сторону, зажал гашетки, и трассеры устремились к ним.

У ведущего в районе капота вспыхнула яркая вспышка, но он не задымил. Просто ушёл в сторону. Зато его ведомый нарвался на очередь Васи и пустил белый шлейф.

Самолёты постоянно проносились впереди и сверху, носились на огромных скоростях, закладывая вираж или выполняя горку.

— 16-й, падаю! Не вытягиваю! — услышал я в эфире чей-то крик.

Буквально над одним из бомбардировщиков пролетел горящий Як-1. Да так, что огромный самолёт затрясло в момент пролёта.

— Прыгай, сказал! Прыгай!

— Горю! Не мо…

И в этот момент среди леса взметнулся столб земли и чёрного дыма.

Та самая «собачья свалка» над головами транспортников.

В наушниках сквозь треск постоянно пробивались голоса.

— 23-й, атака сорвана. Иду за ним, — услышал я голос Шадрина.

Как раз в этот момент над нами пронёсся один из мессеров, уходя с набором вверх. И за ним рванул Ростик.

— 10-й, не ведись. Он уводит тебя, — громко сказал я в эфир.

— Я его вижу. Сейчас достану, — ответил Ростислав, уходя вправо за маневрирующим мессером.

— 19-й, справа… за 10-м иду, — услышал я запыхавшийся голос.

Это был ведомый Шадрина и он пошёл за ним, держась рядом с командиром. Манёвр, следом «бочка» от немца, переворот и Шадрин идёт за ним.

— Я 19-й… оторвался… не успеваю, — произнёс ведомый Ростика.

Он сейчас как раз над нами, пролетает на высоте 1500.

И в этот момент со стороны солнца мелькнул ещё один «худой» силуэт. Как раз пикирующий на ведомого Шадрина. Расстояние совсем небольшое.

— 19-й переворот, на тебя пикирует, — крикнул я в эфир.

— Не вижу. Не вижу его.

— Уйди вниз, 19-й, — повторил я.

Но мессер неумолимо приближался.

Двигатель продолжал гудеть, смешиваясь с треском в наушниках шлемофона в единый звук.

Вся картина боя мгновенно слилась для меня в единый кадр. С высоты 500 метров воздушное пространство напоминало гигантскую, хаотичную мясорубку, в которой смешалось очень много.

Внизу, почти касаясь леса, ползли громадные ТБ-3. Задняя верхняя и центральная верхняя турели, непрерывно мерцали короткими вспышками. Стрелки бомбардировщиков вели огонь из пулемётов ШКАС. От бомбардировщиков тянулись светящиеся нити трассеров. Красные и белые пунктиры перекрещивались между собой.

Вокруг колонны ТБ-3 пронеслась пара мессеров. Силуэты немецких Bf-109 проваливались в пике, а им наперерез вышли наши истребители.

Именно в этот момент на ведомого Шадрина пикировал один из мессеров. Видно, что он ждал этот момент, скрываясь у самого солнца.

— 19-й, на тебя пикирует! Уйди, тебе говорят, — узнал я в эфире голос Артемьева.

Парень совсем не реагировал на подсказки.

— 19-й, пикируй! Пикируй, говорю! — крикнул я, но без толку.

Самолёт ведомого Шадрина так и летел в горизонте, не стремясь снизиться. Он знал задачу, что на 500–800 метров работает наше звено и не снижался в нашу зону. К тому же не удержался за своим ведущим капитаном Шадриным.

Немецкий «стервятник» стремительно падал на Як-1, находившийся надо мной. Надо что-то уже решать, иначе он накроет парня. И времени на манёвр у меня мало.

Если резко пойдём с Пупкиным в набор, мы потеряем в скорости и подставимся. Да и ТБ-3 останутся без прикрытия. Но есть альтернатива.

Я толкнул вперёд рычаг управления двигателем до упора. Скорость на приборе была уже 450 км/ч, но сейчас мы начнём с Васей её терять.

— 19-й, ты горишь! Горишь! — произнёс я, чтобы разбудить парня.

И подействовало. Як-1 пошёл снижаться, но не так уж резко, как надо. А ещё манёвренный самолёт!

— 23-й, накрой «худого» на выходе. На выходе, — произнёс я в эфир и задрал нос для выполнения «горки».

ЛаГГ-3 перешёл в набор. Перегрузка плотно вдавила тело в чашку сиденья. А мессер был всё ближе.

— 37-й, отгоняем, — дал я команду Пупкину.

Он начал набирать высоту следом за мной.

Стрелка моего указателя скорости быстро пошла в обратную сторону. 450… 420… 390 км/ч.

В это время появился в эфире и Шадрин.

— 19-й, уйди резче! Резче! — подсказывал он в эфир.

Высотомер отсчитывал 550, 600, 650 метров. Поймать мессер в прицел сейчас невозможно. Он ещё высоко и идёт слишком быстро.

Пальцы уже на гашетках, чтобы открыть огонь. Надо стрелять в упреждённую точку. Да ещё и Як-1 всё никак не уйдёт с линии атаки мессера.

— 88-й, вижу его. Я на 1200, — произнёс Артемьев.

Мессер уже близко. Высота у него примерно 800. Вот сейчас!

Мгновение и я зажимаю гашетки на ручке управления. Мой истребитель содрогается от мощной отдачи. В наушниках сквозь треск пробивается вибрирующий гул. Это было стрекотание крупнокалиберного пулемёта УБС, слившееся с тяжёлым грохотом 20-миллиметровой пушки ШВАК.

Сквозь плексиглас фонаря я увидел, как из-под капота ЛаГГа вырывается струя трассеров. Вибрация передалась через ручку прямо в ладонь.

Пунктир потянулся вверх, распускаясь прямо перед носом пикирующего мессера. Следом такую же очередь дал и Вася, чтобы заградительная стена была плотнее.

И в это время стрельнул немец, сразу же выводя свой Мессершмитт вверх. Трассеры у него проходят совсем рядом с Як-1. Наш лётчик инстинктивно шарахнулся от внезапного снопа снарядов и резко перевёл самолёт на пике.

— 37-й, пошли вниз! — скомандовал я, отклоняя ручку управления от себя и опуская нос.

В зеркале вижу, как в сторону уходящего в набор мессера летят трассеры от ЛаГГа Артемьева.

Скорость у меня снова начала расти, возвращаясь к 400 км/ч. Истребитель сразу провалился обратно на 500 метров. Прямо над строем бомбардировщиков с десантом на борту.

Я бросил взгляд влево, и в этот момент увидел яркую вспышку на сером фюзеляже немецкого «стервятника». В следующее мгновение от Bf-109 отлетели куски дюралевой обшивки, сверкая на солнце.

— Попал! Попа… — крикнул Артемьев с неким воодушевлением в голосе, но тут же прервался.

Получив удар, Мессершмитт «свалился» на крыло и тут же сделал полубочку, уходя вниз почти в отвесное пикирование. Но уже на выход из боя.

Я посмотрел наверх, убеждаясь что больше никого нет пикирующих из таких же засад, как этот хвалёный ас. Надо признать, что они уже второй раз пытаются «развести» нас на такую погоню.

— 23-й, он не упал. Ушёл, — сказал я в эфир, выполняя разворот в направлении группы ТБ-3.

— Понял. Мы снова на 800.

«Собачья свалка» постепенно успокаивалась. Громче всех в эфире вновь был Шадрин, который, видимо, перехватить немецкого «эксперта» не смог.

— 19-й, держись ближе. Вираж выполняем, — рычал в эфир Ростислав.

Прошло несколько минут и впереди начали появляться окраины Орла. С нашей высоты можно было разглядеть изгибы рек Оки и Орлика, пути железнодорожного узла и россыпь городских кварталов. Чуть южнее раскинулось широкое ровное поле аэродрома. Группа ТБ-3 уже начала плавно сбрасывать высоту, выстраиваясь для захода на посадку.

— 99-й, полосу наблюдаю. Вижу уходящих, — произнёс ведущий группы бомбардировщиков.

Прямо сейчас с грунтовой полосы, поднимая густые шлейфы пыли, тяжело отрывался транспортный ПС-84. Перед ним летели ещё четыре однотипных самолёта, выгрузивших первую волну десанта.

А над самим орловским аэроузлом крутили виражи «ишачки» И-16. Их характерные бочкообразные силуэты с широкими крыльями напоминали рассерженных ос, готовых вцепиться в любого, кто сунется к аэродрому.

— 99-й, это Амур-10, наблюдаете встречающих? — запросил Шадрин.

— Да. Заходим на посадку, — молодцевато ответил ведущий бомбёров.

Я поднял голову и увидел, что гораздо выше «ишачков» кружилось ещё звено истребителей.

— Амур-10, это 77-й, вы нас принимаете? — запросил у нас кто-то в эфир.

Похоже, что это был ведущий группы ПС-84, которую теперь нужно сопровождать обратно.

— Да, 77-й. Принимаем вас, — ответил Ростислава, и мы вновь заняли свои высоты для прикрытия.

С ПС-84 лететь также было неудобно, хоть они и побыстрее, чем ТБ-3. В районе Мценска нам попалась очередная группа транспортных самолётов, которая держала курс на Орёл. Вот только они уже летели несколько с другого направления.

Чтобы не столкнуться с группой, пришлось принять юго-восточнее Мценска. Через 30 километров над изгибом реки Зуша уже стояли в вираже МиГ-3, готовые принять под охрану ПС-84.

Всей группой мы встали в вираж, ожидая, когда командир принимающих истребителей доложит в эфир. Топлива было уже совсем немного и дальше крутиться здесь было нельзя.

— 10-й, я 77-й, нас забрали, — доложил в эфир ведущий группы ПС-84.

— Вас понял. Группе 10-го, возвращаемся, — сказал в эфир Ростислав, когда транспортные самолёты уже были в нескольких километрах от нас.

После посадки и заруливания, я медленно начал вылезать из кабины. Механик слегка припозднился и ждал меня у самолёта.

— Товарищ командир, как аппарат? — спросил механик, протягивая мне флягу воды.

— Хорошо. Отработал нормально. Даже двигатель не грелся, — ответил я, снимая с головы шлемофон и утирая ладонью пот с лица.

Отпив воды, я заметил, что механик немного жмётся и опускает глаза. Как будто не знает, куда деться.

— Ты чего? — спросил я.

— Да… тут… это к вам, в общем, — показал он мне за спину.

Я обернулся и увидел начальника медицинского пункта, стоящего руки в боки и сурово поглядывающего в мою сторону. Вид у Зинаиды Куйко был весьма суровый. Она ещё и притопывала носком ноги.

— Товарищ старший лейтенант, можно вас на пару слов? — процедила сквозь зубы старший военфельдшер.

— У меня сейчас разбор полётов, а потом на доклад, — ответил я, отдавая фляжку механику.

— Я подожду. Вот прям у товарища политрука буду, — сложила Зина руки на груди и оперлась на одно из деревьев.

Я кивнул и повернулся к механику.

— Чего это она такая?

— Искала вас. Говорит, вы что-то там завязать забыли.

Я понял, почему Зина так насупилась. Если честно, совсем было не до обновления моих «наклеек» на шее.

— Не завязать, а перевязать. Шею сильно натёр, вот и контролирует, наверное. Всё, готовь самолёт к повтору, — сказал я и поблагодарил механика за работу.

У самолёта Васи Пупкина все уже собрались в ожидании разбора. Пришли даже Арарат и Ваня Николаев.

Артемьев стоял чуть в стороне и вытирал лицо полотенцем. Слава Булкин присел на корточки, тыкая палкой в землю, пытаясь на ней что-то изобразить.

Вид у всех был уставший и совсем не весёлый. Хоть задача и была выполнена, но за сегодня мы уже троих потеряли из первой эскадрильи.

Я подошёл и быстро опросил всех участников боя, о том кто и что видел.

— И снизу, и сверху, и сбоку, и сзади. Ну везде кресты и жёлтые носы! — жестикулировал старший сержант Булкин, показывая ладонью, как он маневрировал над ТБ-3.

Слава ещё пару минут эмоционально рассказывал о крайнем вылете, пока не передал слово Василию. Тот в своём стиле, гнусавым голосом и совсем безэмоционально доложил обо всём.

— В одного попал, в другого попал, несколько отогнал. Опять видел этого немца с крестом, веткой и кучей засечек белых на киле. Второй раз за день, командир.

— Матёрый попался немец, — ответил я.

В этот момент слово взял и Артемьев.

— Там ещё один был, Николаич. Тоже с картинкой ворона с зонтиком. Засечек много и у него. И крест тоже нарисован. Он когда выводил самолёт из пикирования, я успел разглядеть, — объяснил Борисович.

В нашем разговоре возникла пауза. Техсостав продолжал греметь и лязгать вооружением, вёдрами с бензином и баллонами для пневмосистем. Старший техник моей эскадрильи осматривал один из ЛаГГов, у которого была порвана перкаль на крыле и что-то показывал механику самолёта.

Я посмотрел на ребят. Новости про немецких «крутых» лётчиков заставили всех задуматься. Даже Борисович притих, почёсывая подбородок.

— Это просто обычные лётчики. Ничего в них нет сверхъестественного. Бояться с ними встречи не надо. Нужно держать голову холодной и читать их действия, насколько это возможно. И главное, не вестись за ними.

— Командир-джан, ну а как не вестись⁈ Вон утром парни сказали с первой, что он прям задымил. Чего б не подстрелить тогда⁈ Нет, я бы не пошёл. Мне же вы приказали, и я бы прикрывал станцию.

— Правильно. На вот таких эмоциях — как жажде мести и азарте, стараются эти «псы» играть. Знают, что есть у нас молодёжь и есть те, у кого опыта мало. Вот они и провоцируют, либо исподтишка атакуют.

Ребята все кивнули, соглашаясь со мной. В этот момент я посмотрел в сторону Яков первой эскадрильи. Рядом с ними стояли все оставшиеся лётчики Шадрина. Кроме него самого и его ведомого.

— Все поняли, что надо себя контролировать?

— Да, — ответили все хором.

— Для нас это война за свою Родину. А для этих «стервятников» важен только личный счёт. Для них это как соревнование. Кто больше собьёт. Так что не надо торопиться быть одной из засечек на киле. Отдыхаем до команды, — закончил я и пошёл в сторону Яков.

После такого вылета усталость накатила на тело. Шея немного побаливала, но уже не зудела так, как вчера. Повязка Зины держалась хорошо, но уже требовала замены, поскольку я хорошо вспотел в кабине.

Когда я подошёл к лётчикам Шадрина, меня поприветствовали, поднявшись со скамьи.

— Сидите. Где командир? — спросил я.

— Он с сержантом Орлановым. Ну, с ведомым, — ответил мне один из лётчиков.

Я повернулся в сторону одного из самолётов и увидел, что Ростислав разговаривает с молодым лётчиком. Вид у сержанта был не самый бодрый. Более того, Шадрин даже голос на него повысил.

— Как иголочка с ниточкой должен быть со мной, а ты куда отрываешься⁈ Держался бы за мной, и ничего бы не было. Что мне теперь с тобой делать, а⁈ — прикрикнул Шадрин на последних словах, резко сняв себя шлемофон.

Надо бы это закончить, иначе Ростислав совсем сейчас разойдётся. Я быстро подошёл к самолёту и встал за спиной капитана.

— Я занят. Ждите меня, — сказал Шадрин приказным тоном.

— Товарищ капитан, позвольте вас на пару слов. Нас в штаб вызывают, — спокойно произнёс я.

Ростислав выдохнул и злобно зыркнул на меня. Громко выдохнув, он достал пачку «Казбека» и предложил папиросу Орланову. Парень не сразу, но всё же взял одну и закусил между зубов.

— Пойдёмте, товарищ старший лейтенант, — сказал Шадрин и пошёл в сторону штабной землянки.

Я посмотрел ему вслед, а потом подошёл ближе к Орланову.

— У тебя ускоренный выпуск? — спросил я.

— Да. Летом выпустился из Тбилисской школы, — ответил Орланов.

У парня был растерянный взгляд. Он даже не понимал сейчас, куда смотреть. Глаза бегали по сторонам, а сам он тяжело дышал и обливался потом.

— На меня посмотри, — сказал я, и Орланов повернулся ко мне.

— Я вас вижу.

— Это хорошо. Запомни, что от ведущего отставать нельзя. Останешься один в бою — погибнешь. И не столбеней, если мессер на хвосте. Это не авиашкола, здесь пересдач не бывает. Уяснил?

— Понимаете, я просто растерялся. За ведущим не успел, задача была работать на высотах от 1500 до 2000 метров, снизу давали противоположные команды… — начал объясняться Орланов, но резко замолчал, тяжело вздохнул и добавил уже тихо: — я вас понял, товарищ старший лейтенант.

Я пожал парню руку и пошёл догонять Ростика.

Догнал его уже почти у самой штабной землянки.

— Нормально с ним всё? — спросил у меня Шадрин.

— С Орлановым? Нормально.

Капитан Шадрин кивнул, прошёл ещё несколько шагов и резко остановился, повернувшись ко мне.

— Я почти достал уже этого чёртого «эксперта». Зацепил его. Он даже юшку уже пустил, но ушёл куда-то. Вот передо мной был, когда Орланова накрывали, и я вышел…

Я покачал головой, подхватил Ростислава за локоть и отвёл его подальше от землянки в лес.

— Ты чего творишь, Андрюха⁈ — прошипел Шадрин, когда мы отошли на достаточное расстояние.

— Ничего не творю. А вот ты мне объясни, дружище, ты командир эскадрильи или пацан с авиационной школы первого месяца обучения⁈

— Слышь, ты давай-ка успокойся, Михайлов. Ты мне друг, но я могу так-то тебя и не слушать сейчас, — начал уходить Шадрин, но я его вновь дёрнул за локоть и оттащил обратно.

Дёрнул я его настолько резко, что у него изо рта выпала папироса.

— Нет, послушаешь, друг. Иначе я тебя отоварю прям здесь. Отправишься в госпиталь, а я на «губу».

Шадрин вырвал свою руку, затушил упавшую папиросу и достал новую.

— Андрюх, я его почти достал. Он дымил уже, сука, на вираже.

— Да мне срать, что он дымил, Ростик. Он тебя оттянул на себя, а второй «матёрый немец» в это время клевал твоего Орланова. Ты пацана бросил, дружище! Ему просто повезло, что у нас получилось его отбить. А самое хреновое — бомбёры с десантом. С людьми, твою мать! Ни чего так размен, да⁈

Шадрин устало привалился спиной к стволу дерева, поджёг спичкой папиросу и выдохнул сизый дым.

— За своих ребят должок вернуть надо было, Андрей. Которых до сегодняшнего дня сбили, утром и сейчас одного эти же твари положили.

Я тяжело выдохнул, чувствуя, как адреналин понемногу отпускает, оставляя лишь усталость. Посмотрел я в глаза Ростика и посильнее хлопнул его по плечу. Без злобы, но жёстко. И всё равно он выронил папиросу.

— Должок он вернуть хотел. Слушай меня внимательно, дружище. На тебя смотрят и мои пацаны тоже. Оттого, что мы завалим этих двух «стервятников», войну мы не выиграем, а потерять можем больше.

Шадрин кивнул и растёр второй окурок сапогом.

Только мы подошли к входу в землянку, как нас встретил недовольный и хромающий комиссар Храмцов.

Военный комиссар полка стоял на входе в штабную землянку совершенно неподвижно.

Смотрел на нас Виталий Павлович исподлобья. Лицо было напряжено, складка между бровей надулась, а желваки заходили на скулах. В руке он крепко сжимал палку-костыль.

— Товарищ политрук, разрешите доложить, — первым прервал молчание Шадрин.

— Говори, Ростислав.

— Боевая задача выполнена. Самолёты сопроводили. Потерь у группы десантирования нет. А… у нас одна потеря есть. Младший лейтенант Сыров погиб, — выдохнул Шадрин.

Военный комиссар плотно сжал губы, которые превратились в тонкую линию. На лице же теперь появился жёсткий прищур, а костыль он сжал ещё сильнее. Так обычно смотрит следователь на подозреваемых. Храмцов ничего не ответил на доклад Шадрина, а только оторвал руку от портупеи и начал грозить указательным пальцем.

— Уже третий за сегодня, да?

— Подтвердил, Виталий Палыч, — ответил Ростислав.

— Зайдите оба, — сказал комиссар сквозь зубы и начал медленно спускаться вниз.

Я и Шадрин пошли за ним следом. Внутри землянки был весьма спёртый воздух, а табачный дым ещё витал над керосиновыми лампами на столах.

— Здесь бы проветрить, — тихо сказал я Ростику, войдя после него в землянку.

— Рабочая обстановка. По-другому здесь и не будет.

Даже для сильно волнующегося человека, Храмцов слишком часто курит. В пепельнице была настоящая гора окурков, а некоторые даже ещё дымились.

Виталий Павлович медленно доковылял до стола и аккуратно опустился на стул, щурясь от боли в ноге. Мы с Ростиком сели на ящик рядом и приготовились к разговору.

В углу всё так же сидел связист в наушниках. Вид у него был сосредоточенный, а в своих записях он делал какие-то пометки.

За другим столом работал штабной писарь. Он отложил в сторону какие-то бумаги когда мы вошли. Младший сержант посмотрел на политрука, ожидая от него команду.

— Младшего лейтенанта Сырова стирай, отлетался он. И сообщи в строевой, чтобы документы готовили, — указал Виталий Павлович на доску за своей спиной.

Младший сержант, опустив голову, пошёл выполнять не самую приятную работу. Вот так и очередную фамилию лётчика убрали с доски. Как и один из Яков, на котором этот парень сегодня летал. Когда писарь закончил с внесением правок в боевой расчёт, он вышел из землянки. Храмцов сказал связисту, чтобы он тоже оставил нас одних, и тот отправился следом за младшим сержантом.

Как только дверь закрылась, Храмцов расстегнул воротник гимнастёрки и посмотрел на нас. Сразу он ничего не сказал, а только взял со стола карандаш и начал им постукивать по столешнице.

— Ну а теперь подробности. Кто первый? — спросил Виталий Павлович.

Как мне кажется, что нам уже ничего рассказывать не нужно. По виду Храмцова понятно, что он уже у кого-то узнал всё, что происходило в воздухе.

Шадрин всё же рассказал о самом бое, о том как погиб Сыров и, конечно же, как появились «матёрые» немцы.

— Затем сопроводили группу ПС-84. На этом считаю, что задание мы выполнили.

Храмцов кивнул и повернулся ко мне.

— Что скажешь? — спросил политрук.

— Думаю, что нет больше смысла что-то рассказывать.

— Нет есть. Хочу от вас всё услышать. Особенно про ваши попытки перехватить этих двух хвалёных «экспертов». Ты вот что, о себе возомнил, Ростислав? Мститель, твою налево!

Теперь уже Шадрин исподлобья посмотрел на комиссара. Наверное, не ожидал, что Храмцов вот так сразу начнёт резко с ним говорить.

— Тебе какой приказ был дан, Ростислав? От транспортников не отрываться. У вас на глазах Сырова сбили, а ты что устроил следом? Погнался за худым, бросил строй! — воскликнул Храмцов, стукнув несколько раз по столу карандашом.

Шадрин упрямо сдвинув брови и сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Товарищ политрук, не просто так оторвался. Никуда я не убегал и не струсил. Да, погнался за фрицем. Но ведь только что нашего завалили. И утром тоже двоих. Я его сбить хотел на глазах у всех! Личным примером вдохновить. Чтобы желторотая молодёжь увидела, что немец ярко горит. Чтобы страх у наших лётчиков пропал…

Храмцов со всего маху ударил кулаком по столу, перебивая объяснение Шадрина.

— Ну и как, сбил? Пропал страх у пацанов? Личный пример захотел показать. Тебе мало потерь? А если бы немцы воспользовались твоей ошибкой и десант пожгли? Твоя сегодняшняя попытка проявить героизм, Ростислав, пахнет трибуналом, — произнёс Храмцов.

Храмцов тяжело выдохнул и перевёл взгляд на меня.

— А ты что молчишь?

— Я уже всё рассказал. К словам Ростислава у меня добавить нечего. Он всю правду рассказал.

— Ты сам-то куда смотрел? То что прикрыл Орланова хорошо, а дальше? Подсказывай остальным по возможности. Почему не предугадал манёвр?

— Боевую задачу мы выполнили, товарищ политрук. Десант на месте. Не могу точно сказать, сколько было «худых», но численный перевес был на их стороне. Шестёрка мессеров только на верхнем эшелоне была. А ещё были эксперты и группа, которая атаковала на малой высоте, — твёрдо сказал я, не отводя взгляда от Виталия Павловича.

— Дело не в количестве, а в умении. А такие действия, как погоня за «матёрыми» в ущерб задаче ни к чему хорошему не приводит. Так что считайте, сегодня выехали на везении, — сказал Храмцов и резким движением пальцев сломал карандаш.

Политрук отложил в сторону обломки, выдохнул и продолжил.

— Слушайте меня внимательно. Про твой самовольный отрыв, Шадрин, ни слова. Объявляю последнее предупреждение. Ещё одна такая ерунда на эмоциях, и я тебя прикрывать не стану. Лично напишу рапорт и будешь общаться с другими людьми. Ты меня по…

Храмцов недоговорил и прервался, когда в дверь постучали. Не дожидаясь разрешения, незваный гость приоткрыл дверь и показался в помещении землянки.

На пороге показалась старший военфельдшер Зина Куйко в пилотке, накинутой на плечи телогрейке и с потёртой медицинской сумкой на боку.

— Товарищ политрук, разрешите войти… — начала спрашивать Зина, но Храмцов буквально вскипел.

Нервы военного комиссара не выдержали.

— Какого лешего⁈ Я же приказал штаб не беспокоить! Выйти и закрыть дверь с той стороны! — рявкнул политрук так, что пламя в керосиновой лампе метнулось в сторону.

Я, конечно, не так уж и давно знаю Зинаиду, но в её ответной реакции совершенно не сомневался. Старший военфельдшер не вздрогнула. Она шагнула через порог, плотно прикрыла за собой дверь и сурово посмотрела на политрука.

— А вы на меня не орите, товарищ политрук! Я вам не жена, и на свою жену не орите, когда она у вас будет.

Голос начальника медпункта прозвучал не громко, но так хлёстко, что даже я с Шадриным невольно замерли.

— Вы совсем уже оборзели⁈

— Не оборзела! Вы тут что-то обсуждаете, а у меня там Орланов с нервным срывом. Парня колотит так, что он кружку с водой удержать не может, зубами стучит. Так вот, я его отстраняю от полётов на сутки. Лётчиков в полку достаточно.

Она сделала ещё один шаг к столу, расстегнула брезентовую сумку и положила прямо перед Храмцовым слегка съёжившийся лётный шлемофон с оплавленной «фишкой» радиосвязи. В нём лежало несколько предметов. На стол тут же вывалились две маленькие чёрно-белые фотографии с изображением людей. У одной из них края обгорели.

На одной из них была изображена улыбающаяся девушка с косичками. Другая фотография запечатлела всю семью одного из лётчиков — жена и маленькая дочка в светлом платьице, сидящая на коленях у отца.

— И вот ещё. Утром двоих сбили в районе станции Мценска. С места падения привезли. Это вещи Садунова и Высоких.

В землянке повисла тишина. Весь гнев Храмцова мгновенно испарился. Он потёр лицо ладонями, словно пытался стереть усталость за этот длинный день.

— Ладно, оставляй всё здесь. Ростислав, написать надо письма родным погибших. Всё, разбор закончен. Все свободны.

— Задачи будут? — уточнил Шадрин.

— Нет. Другие полки работают с десантниками. Пока что только дежурим. Все свободны, — произнёс политрук, не поднимая глаз на Зинаиду.

А вот она как раз таки смотрела на Виталия Павловича пристально. Видно, что у старшего военфельдшера осталось ещё дело.

— Товарищ политрук, мне нужно обработать раны старшего лейтенанта Михайлова.

— Да, само собой. Я не против, — начал Храмцов, но этот ответ вновь не успокоил Зину.

Она как стояла на месте, так стоит. Ещё и руки в боки поставила.

— Прямо сейчас обработать⁈ — удивился Виталий Павлович.

— Да. У меня помимо Андрея Николаевича много дел, как и у него. И вам бы самому надо повязку сменить.

Храмцов что-то проворчал себе под нос, достал папиросу и подкурился. В следующую минуту он проковылял к двери и вышел вместе Шадриным.

— Снимай и готовься, — сказала Зина, доставая бинты и мази.

Я снял куртку и гимнастёрку, оставаясь в одной белой нательной рубахе.

— Насколько там Орланову плохо? — спросил я, поворачиваясь спиной к Зине.

— Я ему спирта дала, и он уснул прямо у меня на кушетке. Пускай пока там пару часов поспит. Его трясло сильно.

Сняв рубашку, я положил её к остальным вещам и отклеил все маленькие квадратики, что мне делала вчера вечером старший военфельдшер.

— Тяжёлый бой был? — спросила Зина.

— Лёгких не бывает. Орланов молодой ещё, отойдёт.

Товарищ Куйко осторожно промыла мне раны и начала накладывать повязки, так же как и вчера.

— Шадрину тоже бы надо полдня хотя бы переждать. Он слишком напряжён. С таким настроем садится в самолёт нельзя. Я ещё после первого вашего вылета Ростиславу это сказала. Храмцову пришла жаловаться, но он не стал его принуждать.

— Знаю. Сейчас ночью отдохнёт.

— А завтра опять? — спросила Зина.

— Да.

— У вас других нет лётчиков совсем? — вновь спросила девушка, нанеся мазь на поврежденную кожу.

— Здесь нет. Скоро приедут со Льгова. Но с таким количеством самолётов долго мы не повоюем, — ответил я.

Зина наклеила пластырь и застыла позади меня, положив руки на плечи.

— В Черни госпиталь переполнен. Раненных не успевают привозить, а немцы наступают. Как их остановить, Андрей?

— Остановим. Они тоже из плоти и крови сделаны.

— А мы?

Я погладил Зину по руке и повернулся к ней. Она смотрела на меня своими голубыми глазами и было видно, насколько эта хрупкая девушка устала. Под глазами уже были синяки, а лицо бледное.

— Ну тебе ли, как врачу не знать, что сделаны мы из тех же «ингредиентов». Зато у нас есть неоспоримое преимущество. Наше дело правое, Зиночка, — ответил я.

— Победа будет за нами, — кивнула она.

— Вот именно.

Только я ответил старшему военфельдшеру, как дверь в землянку вновь открылась. Уверенным шагом в помещение вошёл майор Коровин.

— Товарищ командир, доброго вечера… — начал я приподниматься со стула.

— Да сиди уже, — махнул Коровин и подошёл ко мне.

Василий Иванович был в расстёгнутом кожаном реглане, на котором был небольшой слой дорожной пыли. Увидев сцену обработки раны, он несколько удивился.

— Вот это у тебя здесь обслуживание, Андрей Николаич! Небось специально натёр, да? — уточнил Коровин, подойдя ближе.

— Мы уже заканчиваем, товарищ майор, — ответила Зинаида.

— Ничего страшного. Занимайтесь.

Мы с Коровиным поздоровались, а старший военфельдшер как раз закончила с повязкой. Зина, представившись нашему командиру полка, переговорила с Коровиным недолго, собралась и вышла из землянки.

Василий Иванович снял реглан, положил его на свой топчан и подошёл к доске.

— М-да, снова мы с тобой Андрей можем под переформирование попасть, — сказал комполка и сел за стол, начав просматривать документы.

— Как добрались? — спросил я, надевая нательную рубашку.

— Нормально. Пару раз чуть не попали под обстрел «худых». Успели в лес свернуть. Фронт двигается к нам очень быстро, Андрей. Не знаю, какой там план обороны у командования, но держаться придётся зубами. Счёт идёт буквально на часы.

Я поговорил с Коровиным, а затем написал нужные рапорта по всем сегодняшним вылетам. Только через час я вышел из землянки на улицу.

На входе я остановился, чтобы осмотреться по сторонам. Со стороны стоянок истребителей доносился резкий металлический лязг, с которым оружейники снаряжали пустые ленты снарядами ШВАК. В это же время остальные разгружали прибывшие грузовики из Льгова.

Где-то ещё натужно выл мотор грузовика-заправщика БЗ-39, который смогли вывести со старого аэродрома.

Отчётливо было слышно, как вдалеке старший техник Кукин сочно кроет матом нерадивого моториста за пролитое масло и громкий шум. Оставшиеся самолёты уже осматривала группа прибывших техников, а мой штатный механик Акимович уже показывал кому-то из молодых коллег какие-то особенности в двигателе.

В это время со стороны лётного поля донёсся тарахтящий звук двигателя У-2, который зарулил к нам на стоянку и начал выключаться. Похоже, что прибыли какие-то важные документы, либо важный человек для их согласования.

Я не стал рассматривать прибывших к нам должностных лиц на У-2 и пошёл на ужин. Как это обычно бывает, после потерь в личном составе настроение за столами не самое хорошее.

Даже приехавшие Шама и Вага особо не делились впечатлениями о своём перебазировании на новый аэродром. А тем временем на ужине я не увидел Шадрина. Его подчинённые сказали, что он в палатке сидит и пишет письмо родителям погибших.

Отужинав, я направился к Ростику, чтобы с ним переговорить. В палатке он сидел за столом и в свете керосиновой лампы сидел и смотрел на лежащий перед ним лист.

— Письма пишешь? — спросил я.

— Да. Только получается не очень, — сказал Шадрин и показал мне листок.

На нём не было написано ни одной фразы, кроме «Здравствуйте, уважаемые…».

— Сосредоточиться не выходит?

Я присел рядом с Ростиком, а он в это время закурил папиросу.

— Знаешь, сложно писать, о ком ничего не знаешь, кроме фамилии, имени и звания. Хотят ли их родственники читать то, что написано не от души.

— Думаю, им будет не всё равно.

Полог палатки открылся и на пороге показался невысоко роста красноармеец.

— Товарищи командиры, вас майор Коровин вызывает.

Через несколько минут мы уже были в штабной палатке. Командир полка нам начал объяснять задачу, склонившись над картой и опираясь на столешницу кулаками.

Рядом стоял коренастый майор в кожаной куртке. Это был прибывший командир штурмового авиаполка, что разместился недалеко от нашего аэродрома.

— Ситуация следующая. Немцы подтянули резервы. Десант высаживается и сразу вступает в бой на подступах к Орлу. У парней из тяжёлого вооружения только то, что на себе принесли. Так что наша задача — прикрытие Ил-2 с воздуха.

Командир штурмовиков шагнул ближе к свету керосиновой лампы и ткнул пальцем в карту.

— Мы будем атаковать пехоту и танки. Работать будем на минимальных высотах. Ну вы уже не первый раз, так что нового я вам ничего не скажу.

Коровин прокашлялся и посмотрел на командира штурмовиков.

— А как ты будешь взаимодействовать с десантом?

— Никак. Вообще никак. Ни наведения с земли, ни вывода на цель, — бросил карандаш командир полка штурмовиков.

— Вы же атакуете на самом переднем крае. Там и по своим попасть можно, — заметил Шадрин.

— Уже попадали. У меня есть молодые ребята, которые на полигонах почти не стреляли и теперь вот сразу на головы десанту швыряют. Я сам порой разобраться не могу, где наши, — ответил командир штурмовиков.

Взглянув на карту, я посмотрел сам маршрут. Вообще, плохо, когда по своим попадают. А уж если неоднократно… И тут у меня родилась мысль.

— Командир, есть мысль, как нам улучшить наведение, — сказал я, и все повернулись ко мне.

Командир полка штурмовиков, чья фамилия была Занин, слушать меня не стал. Он просто махнул рукой и вновь обратился к карте.

— Да, конечно. Лучше взаимодействие обсудим и точку встречи… — ответил майор, провёл рукой по своей лысине и присел на стул.

Но я решил так просто не сдаваться. Тем более, что я не к нему обращался изначально.

— Товарищ майор, я хочу внести дельное предложение. Точку встречи мы можем обсудить и чуть позже. Это не сложно. Вот здесь, южнее Мценска можем спокойно встретиться и лететь на выполнение задачи. В этой точке отворот реки Зуши на Чернь. Отличный ориентир. И вам лететь с аэродрома недалеко.

Командир полка штурмовиков несколько раз кивнул и встал со своего места.

— На этом считаю, что совещание можно закончить.

— Вы ещё меня не выслушали, — вновь вступил я в разговор, но по виду товарища майора было понятно, что ему это неинтересно.

— Слушай, старлей, ты вот прикрываешь нас, вот и продолжай это делать. Мы внизу как-нибудь без тебя разберёмся. Ты думаешь, что лучше нас знаешь, как выходить на цель? — спросил Занин.

Коровин прокашлялся и сложил руки на груди.

— Что не так, Василий Иванович? — повернулся к нему командир штурмовиков.

— Савелич, ты бы его послушал. Если у Михайлова есть идея, её следует, как минимум, рассмотреть.

— Знаю, что ты мне сейчас расхваливать своих лётчиков будешь. Слышал я, что вы и мессеров с юнкерсами уже успели сбить нормальное количество, и штурмовки проводили, и станцию защищали. Но не надо лезть к нам со своими идеями.

Коровин попытался первым ответить ему, но я опередил своего командира полка.

— Что вы теряете, товарищ майор? Кроме времени, ничего. Можете посидеть, послушать меня, чай попить и лететь к себе. А завтра вы взлетите, выйдете на цель и вновь будете искать глазами, где наши. И вам будет непонятно, как, кто и куда стреляет. Не факт, что заметите выложенные полотна на земле или кто-то вам даст сигнал красной ракетой. Сплошной линии фронта нет. Да и артиллерия может работать по квадратам.

Занин немного задумался. Он посмотрел на всех, ожидая, что кто-нибудь из моих командиров согласится с ним, но этого не произошло. Командир штурмовиков выдохнул, положил свой планшет на стол и сел.

— Ладно. Давайте чай и что ты там придумал, Михайлов.

К столу Коровина ещё подсели Гаврилов, Шадрин и Храмцов. Василий Иванович распорядился, чтобы принесли всем чай и сам приготовился слушать.

— Итак, первое, что нам нужно сделать — организовать связь между десантниками и нами. Лучше прямую.

Естественно, что такое предложение вызвало только улыбки на лицах командиров. В условиях 1941 года сделать такую сеть было бы сложно. Тут и технические проблемы, и организационные. Всё же штурмовая и истребительная авиации находились в ведении армии. Значит, и запрашивать их надо было через штаб ВВС 50й армии, а это очень долго.

— Так они нас вызывать будут долго, Михайлов. Никто им не позволит напрямую звонить в полк и поднимать эскадрилью, — ответил мне командир штурмовиков.

— Попробуем убедить заместителя командующего ВВС армии. Ранее у меня получалось — ответил я.

Подполковник Резников вполне мог бы нам поверить, так что бюрократический вопрос уладить можно.

— Ну ладно. Мы об этом и без тебя знали, что лучше вызывать напрямую. Как ты хочешь, чтобы они это делали технически?

— Через ретранслятор в штабе десантников.

— Какой⁈ Ты думаешь, что кто-то в штабе… штабе…в каком штабе десантников?

Я объяснил Занину, что в штабе воздушно-десантного корпуса есть мощная радиостанция. Находится сам штаб и средство связи в пределах досягаемости для телефонов и радиостанций в окопах.

— Сажают человека рядом с радиостанцией РСБ-Ф. Она однозначно есть у десантников в штабе корпуса. Он после информации «из окопов» отбивает ключом информацию на вызов авиации. В это время экипажи в готовности номер 2 или 1 находятся на своих аэродромах. Так десантники будут и командование держать в курсе всех действий авиации, поскольку работают через свой корпус, и мы все быстрее получим информацию на вылет.

Майор Занин переглянулся с Коровиным. На лице командира штурмовиков не было уже той ироничной улыбки, с которой он начинал слушать мои предложения.

— Ладно. Ничего гениального ты мне пока не предложил. Это всё?

— Нет. Теперь перейдём к самому наведению. Его будет осуществлять передовой авианаводчик, — ответил я и достал из своего планшета уже готовую карту «двухкилометровку».

— Передовой? В смысле, прямо из окопа? — удивился Гаврилов, который до этого момента сидел молча.

— Да. Сокращённо ПАН. Иной аббревиатуры не придумал.

— То есть, вроде «авиационного представителя» в боевых порядках десантников, так? — уточнил Храмцов, который тоже ранее не проявлял активности.

— Что-то вроде того.

Следом я положил карту на стол и раскрыл её перед Заниным, прижимая края пепельницей и, всё ещё, пустыми кружками.

На карте был как раз район посёлка городского типа Нарышкино. Там же после высадки и «вкапываются» в землю подразделения десантников, чтобы прикрыть юго-западное направление. Штаб 5го воздушно-десантного корпуса наверняка должен будет разместиться в районе деревни Образцово или где-нибудь на западной окраине Орла.

— Угу. Я вижу, что это Нарышкино. А дальше? Где «квадраты», по которым мы должны наводиться? — спросил Занин.

— Забудьте про них. Это для артиллерии. Нам же важна точность.

Я разгладил карту, взял листок бумаги и карандаш.

— Это «двухкилометровка» района Нарышкино. Мелких деталей тут нет. Вам на скорости триста километров в час так будет проще, да и «километровку» раскрывать будет авианаводчику в окопе сложно. Всё наведение предлагаю строить визуально от наземных ориентиров.

Занин зацокал языком и встал со своего места, чтобы поправить комбинезон.

— Ты мне предлагаешь сейчас взять и переучить всех лётчиков работать по другой схеме? Большинство по квадратам-то ещё ориентироваться не может.

— Вот и отлично. Значит, большинство ничего и не потеряет. Мне главное научить вас, а вы уже всё передадите ведущему группы, — ответил я.

— Я — ведущий группы. Кому мне передавать? — возмутился Занин.

В этот момент уже и Коровин не выдержал ворчаний командира штурмовиков.

— Семёныч, значит ещё проще. Никому передавать не надо. Тебя научим и всё. Давай дослушаем, а? Я ж и сам не умею.

Занин развёл руками, присел и закурил папиросу.

— В районе работы не так уж и много опорных ориентиров, от которых можно строить заход на цель. Так что каждому можно присвоить номер. Отмечаем их на карте и всё. Таблица с ориентирами есть у вас и у авианаводчика…

— Авиационного представителя, — хором сказали трое командиров.

— Неважно. Всё равно у него будет позывной. При подлёте к району работы вы связываетесь с ним. Радиостанцию ему только надо ещё подобрать. Она должна быть коротковолновая, модуляция на ней амплитудная и чтобы там можно поставить частоту, которая попадает в диапазон бортовых радиостанций РСИ-4. Примерно, нам необходимо иметь дальность связи километров 10.

Занин склонился над столом, рассматривая на карте район вокруг Нарышкино и выпустил дым.

— Допустим. Конечно, всё звучит весьма интересно, но ни хрена не понятно. Покажи мне, как этот…авианаводчик будет меня наводить по этим твоим ориентирам.

Я взял карандаш и обвел несколько предполагаемых ориентиров.

— Вот вам пример. Ориентир номер один — железнодорожный узел самого Нарышкино. Ориентир два — большой лесной массив южнее шоссе. Ориентир три — автомобильный мост через реку Цон. Записали в таблицу, обозначили на… карте, — сказал я и отметил все названные мной точки.

— Так, что дальше? — уточнил Занин.

— Как это работает на практике.

Я вновь рассказал всю цепочку вызова авиации через штаб корпуса напрямую в полк, минуя командование ВВС армии. Естественно, что такой вызов возможен, если данный полк штурмовиков или какую-то одну эскадрилью оттуда выделят для обеспечения боевых действий десанта.

— В районе цели авианаводчик берёт управление вами с земли. Наведение простыми фразами осуществляется, например: «01й, я Земля, выход на 3й ориентир, высота 150 метров». Подходите к развороту на боевой курс, докладываете и вас уже авианаводчик скорректирует.

Я объяснил, что таким образом штурмовики просто выходят на ориентир, например железнодорожный узел. Далее им дают боевой курс, на который они разворачиваются. Ведущий атакует, и по его разрывам уже можно корректировать остальных. Рассказывать про атаку с разных направлений пока было сложно.

— Таким образом вас будут выводить строго на цель. И никакого огня по своим.

Майор Занин пару минут сидел молча и смотрел на карту. Он даже не затянулся в это время ни разу. Когда принесли чай, Занин не сразу притронулся к кружке. Когда он всё обдумал, медленно раздавил окурок о край пепельницы и почесал свою лысину.

— Крупные ориентиры с воздуха искать действительно легче. Да и мы их все можем ещё до вылета изучить. Добро, старший лейтенант. Тогда давай составим таблицу, — сказал командир штурмового полка и отпил чай из кружки.

В течение получаса мы с ним составили таблицу с ориентирами и он забрал к себе в планшет один из листков.

— Неплохо, старший лейтенант. В штурмовую авиацию не хочешь перейти? — улыбнулся Занин.

— Я тебе дам, Семёныч! Если бы не наши «дрыны», точнее ЛаГГи с большими пушками, не тратил бы он время на разработку таких методов, верно? — посмотрел на меня Коровин.

Я даже и не знал, как ответить на данный вопрос. Всё же, в моё время авианаводчики стали неизменной частью всей авиационной системы. И весьма важной её частью. В 1941 году пока что всё наведение с земли находилось в зачаточном состоянии. Через пару лет только придут к тому, что нужны авианаводчики в боевых порядках. Будем надеяться, что моё предложение ускорит данный процесс.

— Просто подумал на досуге и решил предложить сделать, как наиболее проще и удобнее.

— Ну проще не будет. Надо ещё всё это согласовать. Завтра всё равно по старинке будем работать. Если честно, то в штабе армии могут не пойти на такие нововведения, — сказал Занин, застёгивая свою куртку и надевая шлемофон.

— Мы поговорим с Резниковым. Должен разрешить, — ответил Коровин и пожал руку Занину.

— Ладно, я к себе. Всем доброй ночи, — попрощался командир полка штурмовиков и вышел из землянки.

На следующий день вылет на сопровождение штурмовиков выполняли самолёты первой эскадрильи. Моя же несла дежурство по ПВО над станцией Мценска.

Немецкие бомбардировщики по-прежнему продолжали совершать налёты на железнодорожную станцию, на которую практически непрерывно шли эшелоны с личным составом и техникой. Буквально «с колёс» некоторые из них выдвигались на передовую и занимали свои позиции в районе Орла.

Ещё больше составов приходило в сам Орёл, но только ночью, чтобы минимизировать возможность атаки со стороны немецкой авиации. А пока звено Як-1 первой эскадрильи было на задаче, я продолжил «гонять» своих лётчиков.

Топливо в запасах на аэродроме не особо много, так что отрабатывать слётанность вынуждены пока на земле. В кабинах ЛаГГов сейчас дежурили Артемьев, Булкин, а третьим с ними был Гаврилов. Я же в это время выполнял роль наблюдателя за отработкой боя пара на пару.

Противостояли друг другу лейтенант Вага Рустамов с Шамилем и пара Арарата Хачатряна с самым молодым из лётчиков Петей Кожиным.

— Высота две тысячи пятьсот, скорость триста восьмидесят, курс двести семьдесят. Пикируем! — скомандовал Вага, показывая Шамилю, чтобы тот следовал за ним.

Ведомый Рустамова пристроился справа от него.

— На месте справа, командир, — доложил Шамиль.

— Дистанция в паре сто метров, интервал пятьдесят. Вижу цель, — Вага наклонил корпус.

Перед ним как раз стояли Ара и Петя, выполняя сейчас роль цели.

— Ручка от себя, обороты две тысячи пятисот. Скорость триста двадцать, угол пикирования тридцать. Входим в пике! — командовал Хачатрян.

Позади них продолжали следовать Вага и Шама.

— Высота тысяча восемьсот, скорость пятьсот! — пробасил Вагиф, семеня ногами по кочкам.

— Ара, ты где? — спросил Мусаев.

— Я у тебя в слепой зоне, Шама-джан, — донесся крик Ары откуда-то сбоку.

— Высота тысяча. Скорость пятьсот двадцать. Солнце в спину печёт, — сказал Вага.

И тут Ара дал команду на «ножницы». Петя забыл про прикрытие командира, резко крутнулся на месте и завопил.

— Вижу «мессера». Боевой разворот! Скорость триста пятьдесят. Шама, я захожу тебе в хвост. Дистанция сто! Тра-та-та-та!

— Вай ме, какой хвост⁈ — возмутился Шамиль, закладывая дикий вираж вокруг пня.

— Я даю обороты полностью. Руд до упора. Горка, скорость двести восемьдесят и переворот на горке, — продолжил говорить Пётр.

— Какой переворот, у тебя скорости не хватит, — громко сказал Шама, пытаясь уйти от Кожина.

— Я на вертикаль ушел. Высота тысяча восемьсот. Падаю на тебя! Тра-та-та-та!

— Я педали до упора дал! — сказал Шама и попытался на бегу изобразить бочку.

В этот момент он перекрестил ноги и споткнулся о толстый корень. Тут же Шамиль рухнул в траву. Сразу все участники этого боя замерли, прекратив пеший по лётному.

— Столкновение с землей. Взрыв. А чего остальные остановились? В бою также ступор будете ловить, если кого-то собьют?

Петя подбежал к поверженному товарищу, вытирая пот.

— Командир, запишите сбитого Петьке, — сказал Шамиль, поднимаясь на ноги.

— Это зенитная артиллерия типа «Дуб», — улыбнулся Кожин.

Я покачал головой и подозвал всех к себе.

— Асы! Так, зенитчикам благодарность. Ваге выговор за потерю ведомого. Я говорил об удержании строя?

— Да, командир. Говорил, — кивнул Рустамов.

— Пока нет возможности летать учебно-тренировочные полёты, будем ходить пешком. В бою уже будет поздно. Какой у нас алгоритм в обороне, Ара? — спросил я, и Хачатрян задумался.

— Резкий манёвр, встречный бой или уйти с линии прицеливания, держать строй и скорость.

— Вот видишь. Всё ты знаешь. Тем не менее сначала ты пикировал, а затем дал паре разойтись, скомандовав «ножницы». Ну а ты куда попёр, Петя? — спросил я у Кожина.

— Так, команда была.

— Была. Но ты в обороне. Зачем на вертикаль полез? Мессер бы тебя второй в бою тут бы и подловил. Кстати, Вага, почему не подловил Кожина?

В общем, получили все понемногу. Когда приступили к повторному пешему по лётному, на посадку уже заходили наши Яки. Ненадолго, но я отвлёкся, чтобы всех пересчитать. Вся четвёрка вернулась назад, что уже хорошо.

После ещё одного прохода, тройка в лице Вагифа, Шамы и Арарата заступила на дежурство. В этот момент ко мне подошёл Коровин, который медленно прохаживался по стоянке, накинув куртку на плечи.

— Как вылет у Ростислава? — спросил я у него.

Шадрин должен был сразу доложить после прилёта. Но у Коровина не было особого настроения рассказывать.

— На возврате один Ил-2 сбили. Опять какие-то «матёрые» немцы. Шадрин на себя не похож.

— А командир «горбатых» что сказал? Не звонил им?

— Звонил. Он много чего сказал, и ничего хорошего. Они опять по своим дали. Говорит, связи никакой, целеуказание не дают. В дыму не разглядели и один из «горбатых» ударил по своим, — рассказал Коровин.

— Так и будет продолжаться, пока не сможем наладить взаимодействие. Нам ведь тоже задачи на штурмовку поручают, — подметил я.

— Знаю. Резников звонил и был не в духе, когда это всё рассказал. Ну и я ему обрисовал твою идею.

Коровин сделал паузу, чтобы поправить фуражку и куртку на плечах.

— И что он? — спросил я.

— Согласился с предложением. Только вот… этого твоего… авианаводчика нам надо дать из нашего полка. Есть кто на примете?

Командир полка отвёл меня в сторону и предложил присесть на один из ящиков, стоящих под деревьями. Сам же Василий Иванович остался на ногах. Он прошёлся передо мной несколько раз в ожидании ответа, посматривая в сторону штабной землянки.

— Вообще-то, это моя была идея и со схемой вызова, и с порядком взаимодействия. Считаю, что ехать надо мне, — сказал я.

— Знаю, но ты мне здесь нужен.

Я расстегнул воротник гимнастёрки и прокрутил в голове возможных кандидатов. Большая часть моих лётчиков не имеют опыта атаки наземных целей, да и с воздушными начали успешно бороться только недавно.

А уж про опасность работы передового авианаводчика и вовсе не стоит упоминать. В моё время «голова» ПАНа ценилась у противника наравне с лётчиками, а то могли и больше заплатить. И неважно — живой или мёртвый.

Плюс, надо отправить того, кто сможет выстроить работу с командованием десантников. Они, конечно, ребята грамотные и, вообще, элита, но им тоже придётся объяснять, как будет использоваться авиация.

— Андрюха, не тяни кота за Фаберже. Говори быстрее.

— Командир, ты прекрасно понимаешь, что выбор небольшой. Да и как я могу решать не за своих подчинённых. Давай позовём Шадрина, Гаврилова, Храмцова и вместе обсудим.

— Подойдут, как освободятся. С наступлением темноты назначенный человек должен убыть в штаб воздушно-десантного корпуса. Надо, чтобы он разбирался в атаке наземных целей. А также, извини меня за цинизм, но нужно отправить того, кто не сильно… «задействован» в полётах, — почесал подбородок Коровин и приготовился загибать пальцы, ожидая от меня фамилии.

— По таким критериям, можно отправить Храмцова. Хотя… он со своей ногой сильно в окопах не побегает, — ответил я.

Коровин прокашлялся и погрозил мне кулаком.

— Будем считать, что я этого не слышал. Единственного политработника на весь наш полк в окопы отправлять нельзя. Ещё варианты есть? Вон у тебя есть вполне себе опытный… лётчик. Он и в атаке наземных целей разбирается, и вообще опытный во всех делах, — сказал Василий Иванович в таком тоне, будто он на кого-то конкретного намекает.

Нетрудно было догадаться, на кого именно.

— Командир, про Артемьева говоришь? — уточнил я.

— Почему бы и нет. Опытный, грамотный, старый.

— Да, но он сильно «задействован», — ответил я.

— Тогда кого-то из молодых, — предложил Коровин.

— По наземным целям из моих лётчиков работал только Пупкин.

— Эм… а кто-нибудь из троицы Ара, Шама и… третий кто у них? — сказал Василий Иванович, пощёлкав пальцами.

— Вагиф Рустамов. Вот он относительно опытный, но…

— Вот его и отправим. Пускай он и лейтенант, ничего в этом страшного нет. Парень он юркий, говорливый, находчивый. Самолёта у него всё равно своего нет. В общем, на том и решили. Передай ему, чтобы собирался. И расскажи ему свою схему, — сказал Коровин, поправил фуражку и развернулся в сторону землянки.

Как-то уж слишком быстро решение принял Василий Иванович.

— Командир, мы остальных не выслушали ещё. Тем более, Вагиф в самолёте сидит в дежурном звене, — сказал я, но Коровин даже не остановился.

— Меняй его. Всё, решение принято. Готовь Рустамова.

Раз так, придётся объяснить Ваге, как действовать. Тогда нужно сейчас его заменить в звене.

Я поднялся на ноги и пошёл к стоянке самолётов, чтобы начать разговор с Рустамовым. Заменить его надо бы на Кожина, но тот уже в палатке. Все механики находились под самолётами в готовности обеспечить вылет, либо занимались подготовкой других машин.

Я посмотрел по сторонам, чтобы найти хоть какого-нибудь «посыльного» за Петром. На глаза мне уже попался один красноармеец, который семенил со стороны медицинского пункта в сторону землянки строевого отделения. Рука у него была забинтована, а глаз был заклеен.

Для передачи информации такой человек вполне сгодится. Только я собирался остановить бойца, как обнаружил другого, очень интересного вида, «персонажа».

В сторону стоянки медленно шёл молодой механик. Он еле переставлял ноги, обутые в кирзовые сапоги. Пилотка на голове сдвинута назад. Лицо юноши было осунувшимся, а на щеках и лбу чернели масляные разводы. Видимо, оставил, вытирая пот грязными руками. Тёмный комбинезон блестел в местах, где больше всего он был «засален».

Сам паренёк дышал тяжело и прерывисто. Немудрено, ведь тащил он два железных ведра. Если судить по его опустившимся плечам и побелевшим пальцам, которые удерживали дужки вёдер, внутри было что-то весьма увесистое.

— Стой! Кто такой? — остановил я механика.

Красноармеец остановился и опустил ведра. При этом их содержимое громко лязгнуло, а из одного ведра выпало несколько гаек.

— Товарищ старший лейтенант, красноармеец Школьников, авиационный механик второй эскадрильи, — вытянулся паренёк передо мной, приложив дрожащую от усталости руку к правому виску.

— И что мы тащим, Школьников?

— Товарищ командир, дело очень срочное. Вы понимаете, на одном из бортов поломка произошла. Меня на склад послали, чтобы… это принести. Если можно, побыстрее.

— Что нужно?

— Ну так самое важное — компрессия. Мне так и сказал механик звена: тащи ведро компрессии и побыстрее. А лучше два. Товарищ командир, разрешите бежать?

— То есть тебя послали за ведром компрессии, так? — улыбнулся я.

— Да. Абсолютно точно. На складе сказали это последние два ведра компрессии. Больше нет.

Я не смог вновь сдержать улыбки. Школьников был абсолютно уверен, что спасает самолёт, неся два «ведра компрессии». Вся проблема в том, что компрессию нельзя «принести». Это вообще не предмет.

— Так, Школьников, оставляй свою «компрессию» и бегом за сержантом Кожиным в палатку к лётчикам. Скажи, что он сейчас заступает в звено вместо Рустамова. Запомнил?

— Да. А точно компрессия пока не нужна?

— Точно. Прибежишь и дотащишь.

Школьников убежал в сторону палатки, а я посмотрел на стоянку. Там как раз закончил работу на одном из ЛаГГов Акимович, и я махнул ему, подозвав к себе.

Старшина подошёл ближе. Я ему показал на те самые два «ведра компрессии».

— Угу, а что не так, Николаич? Гайки и железяки.

— Акимыч, ну ты думаешь я не знаю этот старый трюк про «ведро компрессии». Чего молодого загоняли? У него другой работы как будто больше нет.

— Разберёмся, командир. Я сейчас с кем надо погутарю, чтоб мальца больше не трогали. Школьников фамилия его? — спросил старшина.

— Да.

— Ладно, объясню ему всё. Присылают же мальцов необученных. Ничего им не объясняют в ШМАСе. Только б зараз выпустить, и всё.

— Ну уж про компрессию могли бы вы ему и здесь рассказать. Короче, возьми пацана под крыло.

— Сделаем, командир.

Пока Школьников бегал за Кожиным, я подошёл к самолёту Вагифа, чтобы объяснить ему задачу. Рустамов спокойно принял всю информацию.

Забравшись на усиленную часть крыла, я раскрыл карту «километровку» перед Вагой и показывал ему, как он должен будет определить схему захода самолётов на цель.

— Корректировать будешь уже по разрывам от ведущего. Главное, чтобы они вышли на ориентир, заняли рассчитанный тобой боевой курс и обнаружили цель. Ну и пускай из окопов не забывают обозначать, где свои.

— Командир, получается что ты мне дашь все эти ориентиры, а я буду от них уже наводить «горбатых», верно?

— Ориентиры уже определены. Тебе осталось посчитать курсы захода. Вот как это делается… — произнёс я, потянувшись к планшету, но тут же прервался.

В этот момент я услышал знакомый глухой звук и шипение. Посмотрев в сторону штабной землянки, увидел, как в небо взмыла зелёная ракета. Тут же со стоянки послышались громкие голоса лётчиков и механиков, а двигатели самолётов загудели. Выхлопные газы окутали ЛаГГи, а винты раскрутились, сливаясь в единый круг.

Пока тройка самолётов моей эскадрильи поднималась в воздух, я уже добежал до штабной землянки. Внутри Коровин уже давал указания на подготовку второй группы и докладывал по телефону в командование.

— Да, снова. Поднял дежурное звено. Понял, доложу, — сказал Василий Иванович в трубку и положил её.

Связист сидел за аппаратом и крепче прижимал наушники гарнитуры, чтобы лучше слышать кто его будет вызывать. Гаврилов в это время разговаривал с инженерами по полевому телефону, выясняя степень готовности остальных самолётов.

— Три борта готовы? Да, сейчас прибудем, — повесил он трубку, схватил планшет и вышел из землянки.

— Что там? — спросил я, подойдя к столу Коровина.

Командир склонился над картой и отмечал доклады от постов ВНОС.

— Да опять налёт на станцию. Четвёртый раз за сегодня поднимаемся. Как будто раздёргивают нас, — возмущался Василий Иванович, откидывая в сторону карандаш.

— Звено Як-1 не в готовности, — подсказал я.

— Уже занимают. Скоро будут, — ответил Коровин, смахивая со лба испарину.

Самым невозмутимым был в это время Храмцов. Он сидел рядом с доской боевого расчёта и задумчиво смотрел перед собой.

— Гаврилова в паре с Николаевым сейчас поднимем. Пускай встанут поближе к станции и барражируют на средней высоте, — сказал Коровин, показывая на карте район, куда полетят замкомандира полка и прикомандированный к нам испытатель из НИИ ВВС.

— С мессерами им будет сложно, — заметил я.

— Знаю. Сейчас туда звено Шадрина ещё поднимем на прикрытие. Ну где там первая⁈ — громко произнёс Коровин, подойдя к окну.

В этот момент над головой затрещал небольшой металлический рупорный громкоговоритель, закреплённый на одном из перекрытий землянки.

— Вижу. Накрывают.

— Маневрируй, Вага!

— Слева-слева от тебя, — разрывался рупор от громкого голоса Арарата.

Снаружи вновь взлетела зелёная ракета, а со стороны стоянки послышался запуск двигателей. Через несколько минут ещё два самолёта поднялись в воздух.

— Пара Гаврилова пошла, — произнёс Храмцов и отметил на доске вылет двух ЛаГГ-3.

Коровин достал портсигар и закурил. Сделав одну затяжку, он повернулся ко мне.

— А почему Рустамов полетел? Не успел поменять? — спросил он.

— Нет.

— Плохо. Скоро убывать уже. Ладно, как прилетят, определимся, — произнёс Василий Иванович, поднимая голову на рупор громкоговорителя.

В эфире вновь начался интенсивный радиообмен. Чувствуется, что нашей тройке очень сложно.

— Ниже тысяча. Подо мной прямо. Атакуем, — доложил в эфир Вагиф.

Ещё пауза. Я уже представил, как перевёл самолёт на пикирование Вагиф, атакуя Мессершмитт.

— Не зацепило, Ара? — крикнул в эфир Рустамов.

— Немного. Жить буду, — ответил Хачатрян.

Бой уже шёл почти минуту, а лётчики Шадрина готовность не заняли. С момента их вызова прошло не больше пяти минут.

— Туды-растуды, где этот «Ромео»⁈ Почему Шадрин ещё не в воздухе? — громко спросил Коровин у Храмцова, но тут же махнул рукой.

— Ещё рано. Они не смогут взлететь быстрее, — ответил ему комиссар.

— А надо быстрее, — возмущался Василий Иванович.

Спустя пару минут о занятии зоны дежурства доложил Гаврилов. Но первой нашей тройке становилось всё сложнее. Уже и запыхавшийся голос в эфир пробивался. К тому же не самый бодрый.

— Справа атакует. Прикрываю.

— 22-й, отбил. Вроде попал, — спокойно ответил Ара.

В этот момент рупор затрещал ещё сильнее. Сквозь помехи разобрать голос было практически невозможно.

На столе Коровина зазвонил полевой телефон, и он снял трубку.

— Кто готов? Запуск им! Быстрее, Ваня, запуск! — воскликнул командир полка, затушив папиросу в пепельнице.

Уже и третья зелёная ракета взлетела, а в эфире тишина.

Вновь громкий голос «разорвал» громкоговоритель под потолком землянки. Как раз в тот самый момент, когда заревели двигатели Яков на стоянке.

В полумраке землянки Коровин и я застыли у приёмника радиостанции.

— Я — 25-й, вижу «худого». Ниже пятьсот, — пробился сквозь треск голос Ары.

— Ещё мессеры! От солнца! — внезапно рявкнул в эфире Шама.

— 22-й, пара падает тебе на хвост. Падают! Уходите.

Коровин ударил по столу, понимая всю ситуацию. В динамике послышалось тяжёлое дыхание. Такое ощущение, что кто-то зажал кнопку выхода на связь и теперь совершает резкий манёвр.

— 25-й, уйди вправо. 27-й, не отрывайся, — произнёс Вагиф.

— Не отрываюсь.

Храмцов невольно подался вперёд, положив руки на колени. Словно он сам был в кабине и тянет ручку управления.

— Первый мессер проскочил, — выдохнул Арарат.

— Я — 22-й, вижу его. Могу атаковать, — сказал Вага.

— Подожди! Там ещё!

Динамик продолжал трещать. Даже рёв двигателей взлетающих Як-1 не смог заглушить обрывки слов в радиообмене. Коровин потянулся за папиросой, не сводя глаз с чёрного раструба динамика.

— Отвалил! Задымил и пошёл к земле! — тяжело дыша, доложил Вага.

— Дымит, тварь! 22-й, не иди за ним, — произнёс в эфир Шамиль.

— Я не иду.

— 22-й, ещё один «на пять часов». Повторяю на «пять…», — вновь прозвучал в эфире голос Хачатряна.

— 22-й, атака по тебе, по тебе… — оборвался голос Шамиля в эфире.

И вновь тишина, нарушаемая только треском помех в динамике. Коровин застыл на месте, держа в зубах папиросу. Храмцов уставился на динамик, постукивая пальцами по коленке.

Я тоже не шевелился, чтобы не издать какой бы то ни было лишний звук. Всегда напрягаешься в такие момент. Стараешься представить, что там происходит в воздухе и что именно делают твои подчинённые. А уж если никто не докладывает после атаки, то становится совсем не по себе.

— Долго молчат…

— Тише, Палыч. Не так уж и… долго — перебил Коровин комиссара, не разжимая зубы.

Папироса у Василия Ивановича уже достаточно обуглилась, и пепел вот-вот должен упасть на пол.

— Фух… проскочил фриц! 22-й, ты как? — запросил Арарат Вагифа.

— 22-й, ответь 27-му, — повторил запрос Мусаев, но в ответ тишина.

Прошла ещё минута. Уже и ведущий звена Яков доложил, что мессеры уходят вниз и на обратный курс встают. А ответа Вагифа до сих пор не было.

— 22-й, ответь Аре, дорогой, — запросил Хачатрян, но вновь тишина в ответ.

Прошло ещё несколько секунд, но пока никто так и не ответил.

— 22-й… на связи. Ранило меня, — тяжело сказал в эфир Вагиф.

Я быстро взял трубку полевого телефона, который соединял штабную землянку со стоянкой, и крутанул ручку индуктора.

— Да, командир, — ответил на другом конце старший техник моей эскадрильи Кукин.

— Кузьмич, первая тройка возвращается. Рустамов ранен. Команду техпомощи собирай, пожарный расчёт и в медпункт сообщи.

— Понял, — ответил Кукин, и я повесил трубку.

Коровин в это время продолжал слушать радиообмен, в котором теперь появился и Гаврилов.

— 22-й, домой своей группой, — произнёс замкомандира полка в эфир.

Группа Рустамова заняла обратный курс. Было сложно разобрать, что говорит Вага, но паники у него не было. Не лезли к нему с подсказками и Ара с Шамилем.

— Побегу на лётное поле, — сказал я Коровину и выбежал из землянки.

Добравшись до района полосы, я стал вглядываться в небо, чтобы увидеть приближающиеся ЛаГГи.

Чтобы оказать помощь на посадке, я забрался в кузов ЗиС-5, который служил нам тем самым «стартом». Здесь же была и радиостанция РСИ-4, которую приспособили для управления с земли.

— Николаич, ты сам? — спросил у меня дежурный по стартам.

— Да. Ему привычнее мой голос слышать, — ответил я и взял чёрную карболитовую тангенту со стола.

Рядом с лётным полем уже стояли две «полуторки», готовые выдвинуться к аварийному самолёту. Одна из них выполняла роль пожарной машины. В кузове были железные бочки с водой, ящик с песком и остальной инвентарь для тушения пожара.

Механики тоже всматривались в сторону посадочного курса. Кто-то даже забрался на дерево, надеясь первым увидеть приближающийся аварийный самолёт.

Собрались рядом со «стартом» и оставшиеся на земле лётчики двух эскадрилий. Больше всех переживал Пётр Кожин, который должен был заменить Вагифа, но не успел прибежать на стоянку.

— Андрей Николаевич, и как же он будет сажать его раненным? Это же сложно, верно? — задал вопрос Пётр, находясь около кабины автомобиля.

— Весьма, — ответил я.

— А если он не справится с управлением? Вдруг ранение в руку или ногу. А может…

— Петя, все «вдруг» и «может» после посадки, — перебил я Кожина.

В этот момент начал нарастать звук двигателей. Над кромкой леса показалась пара истребителей. Первым шёл ЛаГГ-3, слегка покачиваясь с крыла на крыло. Рядом с ним держался ещё один, следуя по глиссаде снижения.

— Готовимся. Выдвигайтесь ближе к лётному полю, — подсказал Кукин механикам за моей спиной.

В это время подбежала и начальник медпункта Зина Куйко.

— Андрей Николаевич, садится уже? — спросила она, подойдя ближе.

— Да. Прыгай в машину, — ответил я и показал на «полуторку», стоящую рядом.

Аварийный ЛаГГ продолжил приближаться к полосе. Шасси у него уже были выпущены, но Вагиф продолжал с трудом удерживать его на глиссаде.

— Вага, мы тебя видим, ты точно на глиссаде.

— Высота сорок, — подсказал в эфир Шамиль, который летел рядом со своим ведущим.

Он уже не мог выдерживать малую скорость и выполнил отворот влево.

Я посмотрел, что Вага начинает немного уходить в сторону. Надо его сразу корректировать, чтобы он не раскачал самолёт.

— Убирай левый крен и дай чуть правую педаль. Отлично, так и держи, — произнёс я в эфир.

ЛаГГ-3 продолжал приближаться к земле. В этот момент нос истребителя начал опасно задираться. Не знаю, видит ли он землю, но ручку он начал слишком сильно брать на себя.

— Отдай, отдай ручку от себя, Вага. Ты нормально идёшь. Полоса прямо перед тобой.

Визуально высота у Вагифа уже метров пятнадцать. Он уже прошёл торец лётного поля.

— Не теряй скорость. Полоса под тобой. Высота пятнадцать… десять… пять.

ЛаГГ-3 начал выравниваться и пролетел параллельно земле.

— Плавно добирай ручку на себя. Прибирай обороты. Высота три… два… один. Выбрал ручку полностью. А теперь, задержи.

В этот момент колёса шасси ударили по грунту. Истребитель коснулся земли ровно на три точки, избежав скачка.

— Тормози. Вот так! — произнёс я в эфир, ожидая, когда ЛаГГ сбросит скорость.

Только он достиг минимальной скорости, я подсказал ему выключить зажигание и перекрыть пожарный кран. После этого я спрыгнул с кузова и помчался к самолёту Вагифа. По пути меня подобрала ещё одна «полуторка» ГАЗ-АА и уже на её подножке я доехал до ЛаГГа Рустамова.

Фонарь самолёта был разбит почти полностью. Торчали лишь острые края плексигласа. В это время Вагифу помогал выбраться из кабины Вася Пупкин. Рустамов весьма тяжело дышал, но смог на своих ногах спуститься вниз и уже тогда его уложили на носилки. Я подошёл ближе и осмотрел его.

Вага тяжело дышал, а его лицо представляло собой жуткое зрелище. Осколки плексигласа посекли лоб, щёки и подбородок. Кровь заливала глаза густой красной пеленой, смешиваясь с тёмной копотью и потом. Казалось, что у него живого места нет на лице.

Он смотрел мне в глаза, едва заметно улыбаясь одними уголками губ.

— Кости черепа целы, глаза не задеты. Он сильно порезал лицо. Отошли все! — громко сказала Зинаида и показала отнести Вагифа в машину.

— Щиплет сильно, — прохрипел Вагиф, пытаясь рукавом стереть кровь с век.

— Потерпи, главное живой, — ответил я, когда мы укладывали носилки в кузов машины.

Через минуту машина с Вагой уехала с лётного поля, а механики принялись убирать повреждённый самолёт.

Спустя полчаса мы с Коровиным и Храмцовым готовились выслушать доклад от Шамиля и Арарата о проведённом бое с мессерами. Василий Иванович сидел на своём месте, постукивая карандашом по столу. Я же сидел чуть в стороне и готовился увидеть «театр одного актёра».

— Так, кто первый доложит, кто и что видел? — спросил Коровин.

— Товарищ майор, а разрешите мне начать, — предложил Мусаев.

— Давай, Шамиль. Что там произошло.

Естественно, что Мусаев не был сдержан в выражениях. Его комбинезон был тёмным от пота, шлемофон съехал набекрень, а взгляд был настолько яростным, что он бы с таким настроением мог на танк голыми руками броситься.

— Командир, вай, что это было! Мы этих «худых» видим издалека. Вот-вот бы могли нас зажать, как баранов, честное слово. Но мы выкрутились. Вага… эм… лейтенант Рустамов в одного попал, потом в другого. Я вслед за ним сманеврировал. Ну как нас Андрей Николаевич учил…

Коровин прокашлялся, понимая, что Мусаев слишком долго будет объяснять весь бой.

— А более сжато, можешь? Как попали в Рустамова.

— Кхм, да, товарищ майор. Я извиняюсь, просто эмоции. И тут с солнца падают эти мессеры. Вай ме, товарищ командир, я вам говорю, это непростые немцы были…

— Так, ясно. Старшина, ты что скажешь, — передал Коровин слово Арарату.

Хачатрян выдохнул и продолжил, но уже более спокойным тоном.

— Настоящие эксперты, товарищ майор. Шли в парах так плотно, словно верёвкой привязанные. Ни одного лишнего манёвра. Они свалились так, что я даже моргнуть не успел. Сразу в клещи взяли, грамотно и без суеты. Стреляют короткими, злыми очередями, и прямо в кабину целят. Всё, что в нас летело от них, прошло рядом с фонарём.

— Ударили один раз и ушли, верно? — спросил Храмцов.

— Да. Я таких видел. Редко появляются, но метко. И не идут в ближний бой, — ответил Арарат.

Коровин поблагодарил ребят за работу и дал указание написать рапорта по поводу сбитых или подбитых самолётов.

Как только парни вышли из землянки, Коровин продолжил обсуждать.

— Старшина Хачатрян — лётчик опытный, так что склонен ему верить насчёт оценки этих двух пар «стервятников». Они нам уже много крови попили. Так дело не пойдёт, мужики, — сказал Василий Иванович и стукнул кулаком по столу, сжав нижнюю губу.

— Что предлагаешь, командир? — спросил Храмцов.

— Быть внимательнее. Арарат правильно сказал — в ближний бой они не лезут, — ответил Коровин, отпивая из железной кружки чай.

— Для них это как соревнование. Мол, кто больше собьёт. Вот они и больше одной атаки не делают, — добавил я.

— Согласен.

Я взял со стола свою кружку, в которой был налит мой чай. На ободке кружки были сколы. Пока я их рассматривал, в голове сплелись различные мысли об этих «экспертах» и состоянии Вагифа. А ещё тот факт, что нам нужно кого-то отправлять к десантникам.

В эту же минуту в землянку вошёл Александр Витальевич Гаврилов и комэск первой эскадрильи Шадрин. Заместитель Коровина выглядел уставшим, утирая со лба пот и расстёгивая свою кожаную куртку.

— Так мы долго не сможем держать эту станцию. Если немцы пришлют больше Юнкерсов и Мессершмиттов, мы уже не отобьёмся, — произнёс Гаврилов, присаживаясь рядом со мной.

Ростислав Шадрин ходил рядом со столом связиста, поставив руки в боки.

— Я вас не понимаю. Не паникуйте, Александр Витальевич. Вы же знаете, что не число… — начал говорить Храмцов, но Гаврилов его остановил.

— Вы всё прекрасно поняли, товарищ политрук. Я не паникую, но самолётов у нас мало, — добавил Гаврилов.

Коровин встал из-за стола и посмотрел на свои наручные часы. За окном уже почти стемнело, так что надо было решить ещё один вопрос.

— Так, Вагиф у нас не сможет отправиться в окопы. Как у него состояние, Андрей?

— Сильно порезано лицо, но чего-то фатального нет. Должен вернуться в строй быстро.

— Хорошо, тогда к десантникам поедет… — сказал Коровин и прервался, посмотрев на всех нас.

Действительно, времени кому-то сейчас всё объяснять особо нет. Я и Вагифу-то до конца ничего не объяснил. А здесь уже время поджимает. Так что надо кого-то совсем грамотного посылать. Того, кто присутствовал при обсуждении взаимодействия с командиром полка штурмовиков.

Гаврилов прокашлялся и начал вставать со своего места. Похоже, Александр Витальевич решил проявить инициативу.

— Командир, думаю, что это должен быть я.

Коровин задумался, сурово посмотрев на Гаврилова. Во взгляде командира полка было какое-то недоверие к своему заместителю.

— Нет, Виталич. Поедет Михайлов, — ответил Василий Иванович.

На несколько секунд в землянке все замолчали и повернулись в мою сторону. Тишину в помещении нарушал только скрип химического карандаша Храмцова, который что-то записывал себе в блокнот. А в углу в это время штабной писарь шуршал копиркой, подкладывая её между листами бумаги.

Командир полка расстегнул воротник гимнастёрки и облегчённо выдохнул.

А вот Александр Витальевич Гаврилов напрягся, сжав кулаки. Лицо у него покраснело. С виду показалось, что шрамы на его лице набухли от напряжения. У меня даже сложилось впечатление, что он вот-вот и с комполка сцепится сейчас. Я даже встал со своего места и приблизился к нему.

— Андрей, думаю, тебе ничего объяснять не надо, — сказал Коровин, снимая с себя ремень с кобурой.

— Да, я всё знаю.

— Хорошо. Через час-полтора прибудет машина. В ней будет представитель от штурмовиков. С ним и выдвигаетесь в Орёл… — продолжил говорить Коровин, но его перебил Гаврилов.

Он сделал шаг к Василию Ивановичу и упёрся кулаками в стол.

— Я поеду, командир. Оставь Михайлова здесь. Нечего им рисковать, — тихо произнёс Александр Витальевич, но видно по нему, что он сдерживается из последних сил.

Шадрин и я переглянулись, а Храмцов скрестив руки на груди и выгнул бровь. Как будто политрук так и выжидает какой-то скандал.

— Виталич, я тебе уже давно всё сказал. Ты не сможешь выполнить задачу. Всё, разговор окончен, — ответил Коровин.

И тут Гаврилов не выдержал и резко ударил по столу. Да так ударил, что керосиновая лампа заходила из стороны в сторону.

Я только и успел метнуться к заместителю Коровина, чтобы схватить его за руку. Сквозь рукав его гимнастёрки почувствовал, насколько напрягся его бицепс.

— Ни черта не окончен, Иваныч. Я поеду! Ты должен дать мне это сделать! — повысил голос заместитель командира полка.

Пожалуй, это было зря. Коровин такого поведения, тем более перед подчинёнными простить не мог.

Первым среагировал Шадрин. Он сделал шаг назад, ожидая сильной реакции от Коровина. Как будто боялся попасть под горячую руку.

Василий Иванович шмыгнул носом, медленно нагнулся и упёрся в стол. Настолько медленно, что звезда Героя на его гимнастёрке только слегка качнулась вперёд. Сам же командир полка приблизился почти вплотную к Гаврилову, чуть было не касаясь его кончиком носа и не сводя с него глаз.

Даже писарь в углу инстинктивно закрыл уши и прищурился.

— Здесь личным составом командую я, товарищ заместитель командира полка! Поедет Михайлов, и точка! — прикрикнул Коровин, хлопнув по столу.

Две железные кружки подлетели и перевернулись, покатившись со столешницы на пол.

Гаврилов опустил глаза и выпрямился, застёгивая воротник.

— Разрешите идти? — спросил Александр Витальевич.

— Идите. Все свободны, — ответил Коровин и сел на своё место, доставая папиросу.

Я взял со стола свой планшет и решил задержаться, чтобы поговорить с Василием Ивановичем. Штабной писарь и связист тоже вышли на перекур, так что мы остались с Коровиным вдвоём. Последним вышел Храмцов, с трудом доковыляв до двери.

— Фух! Не знаю, что с ним делать, — махнул командир полка рукой, зажигая спичку, чтобы поджечь папиросу.

— По-моему, Гаврилов на тебя обиду затаил.

— Не думаю. Он слишком лезет в пекло. Постоянно то в лобовую пойдёт, то низко самолёт выводит. Сегодня вон напросился лететь на тяжёлых ЛаГГах. Хотел вообще на этих «дрынах» с пушкой огромной лететь в группе прикрытия, чтобы с мессерами «пободаться». Ну себя не жалко, то хоть ведомого бы пожалел. Хорошо, я хоть вовремя его осадил и над станцией поставил Юнкерсы атаковать, — сказал Коровин, затянувшись папиросой.

Командир полка сделал паузу и посмотрел на меня.

— Устал может? Отдохнуть ему надо дать? Так он недавно из госпиталя. Не должен устать, — размышлял Василий Иванович.

— С таким настроем задачу не выполнить. При наведении надо хладнокровие сохранять, — ответил я.

— Вот у тебя с этим точно всё хорошо. Главное береги себя там, понял?

Я кивнул и пошёл на выход из землянки.

Выйдя на улицу, я вдохнул вечерний воздух и посмотрел на заходящее солнце. Ничего неожиданного для меня в решении Коровина не было. Вариантов, кого отправлять и правда нет.

Кандидатура Гаврилова, конечно, подходящая, но Коровин упорно не подпускает Витальевича к таким опасным делам. И наверное, прав. Что-то с Александром Витальевичем не так.

Времени на подготовку у меня было немного, так что надо поторопиться с подбором обмундирования. Ехать в окопы в своей гимнастёрке да ещё и в кожаной куртке не стоит. Так что в первую очередь я обзавёлся обычным полевым обмундированием красноармейцев — телогрейкой, гимнастёркой и хлопчатобумажными шароварами.

Выделяться в окопах своими петлицами тоже не стоило, поэтому я на полученной форме их просто отпорол. Оставалось только решить вопрос с усовершенствованием одежды. Взяв весь комплект формы, я направился в палатку к «парашютистам».

Согласно нашего сокращённого «донельзя» штатного расписания, в полку был только один специалист парашютно-десантной службы. Должность у него была: укладчик парашютов — заведующий складом. В помощь к нему назначались люди, и то не всегда.

Я быстрым шагом направился в самый конец стоянки самолётов, где и была развёрнута платка «начпрыга». Подойдя к ней, я откинул брезентовый полог и вошёл внутрь.

Внутри был совершенно педантичный порядок. Центральное место занимал длинный стол для укладки парашютов, сбитый из досок и плотно обтянутый брезентом. Под сводами палатки на растяжках висели два купола парашютов. А ещё в палатке стоял узнаваемый запах талька, машинного масла и сухой ткани.

У дальней стены располагалось рабочее место мастера. Там сейчас сидел молодой красноармеец за швейной машинкой с ножным педальным приводом производства Подольского завода. Как раз то, что мне сейчас нужно.

Укладчика звали Фёдор Петрович Глухин, а звание у него было сержант. Только я появился в палатке, как он быстро поднялся с топчана и выпрямился передо мной.

— Андрей Николаевич, неожиданно, — сказал сержант, когда я подошёл к нему со стопкой одежды.

— Петрович, времени мало, а работа очень важная. Надо заняться шитьём, — сказал я и положил свою новую одежду на стол для укладки парашютов.

Развернув телогрейку, я начал показывать все элементы модернизации одежды. То что Петрович смотрел на это всё с удивлением, это ещё мягко сказано.

— Сюда пришиваем эвакуационную петлю. Из самой толстой парашютной стропы, насквозь через всю вату, — показывал я на телогрейке между лопаток.

— Петля какая⁈ Зачем? — удивился укладчик парашютов.

— Представь, что меня ранили. Удобнее будет подхватить меня подмышки и тащить двумя руками или схватить за такую петлю, вроде чемодана и волочь?

— Толково. Правда, если ранят, можно хоть за уши тащить, — улыбнулся Петрович.

— Уши мне ещё пригодятся радиообмен слушать.

Далее я показал, что стоит нашить двойной брезент на колени и локти, а также специальные карманы на куртку, куда можно было положить диски от пистолета-пулемёта. Но самое главное было дальше. Здесь Петрович стал удивляться ещё больше.

— Вот здесь, на правую сторону груди, нашейте петли из плотной резинки или стропы. Это для турникетов.

— Для чего? Какой ещё «турникет»? Как на проходной завода?

Вроде бы слово «турникет» было известно в это время. Наверняка, только как сугубо медицинский термин. Так что придётся пояснить Фёдору Петровичу.

— Короче, для жгутов-закруток.

— А… ну… А где ты такие возьмёшь, Андрей Николаевич?

— Буду с вами тут мастерить. Давай поторопимся, — ответил я, и парашютисты начали работать.

Пока шилась форма, я взял кусок плотной брезентовой стропы от подвесной системы. Ребята мне быстро сделали кольцо с пряжкой. В качестве ворота, я нашёл небольшой кусок лёгкой трубки из авиационного лома и крепкий деревянный колышек. Для самой фиксации закрученного ворота, Петрович пришил мне металлическое полукольцо от того же списанного парашюта.

Через пятнадцать минут мне уже пристрочили петли из обрезков брезента. Следом свои готовые турникеты я сложил «улиткой» и плотно вставил в эти петли.

Надев куртку, я показал ребятам, как это всё носится на себе.

— Ну вот. Надёжно зафиксировано и не будет болтаться при беге. А выдёргивается одним резким рывком любой уцелевшей… руки, — вытащил я один из турникетов.

Я поблагодарил товарищей за помощь и вышел из палатки. В медпункте взял себе жгут, а также индивидуальный перевязочный пакет. Из оружия я мог взять только свой пистолет и обоймы к нему. Другое стрелковое оружие надо было получить уже на месте.

Оставалось ещё немного времени до убытия. Машина из штурмового полка пока не приехала, так что я отправился в палатку к своим лётчикам. Проходя мимо штабной землянки, увидел Гаврилова.

Заместитель командира полка сидел на лавочке рядом со входом и смотрел куда-то вдаль, держа в руках папиросу. Когда я подошёл к нему, Александр Витальевич даже не шелохнулся и не посмотрел в мою сторону.

— Присяду? — спросил я, показывая на край лавки.

Я заметил, что папиросу он держал в левой руке, а правую прижимал к своему бедру. Из-под указательного пальца торчал край фотографии, которую Гаврилов усердно прятал.

— Давай, Андрюха. Уже собрался?

— Да. Форму поменял, оружие проверил, документы взял, — ответил я и сел рядом с Гавриловым.

Витальевич повернулся ко мне и внимательно посмотрел на внешний вид. Я уже переоделся в «модернизированную» полевую форму, а все приспособления убрал в свой вещевой мешок.

Солнце ещё не скрылось за горизонтом, и Гаврилов смог меня рассмотреть.

— Вижу, что ты солидно подготовился.

— Немного так. Но я не просто так к тебе подсел. Ты же понимаешь, да?

Гаврилов кивнул, затянулся папиросой и выдохнул табачный дым.

— Что хочешь узнать?

— Правду. Что у тебя произошло? То ты из пике сразу не выходишь при атаке, то в тебя попали, а ты продолжаешь атаковать. Приказы командира в воздухе не выполнял. А теперь ещё и перепалка. Что случилось?

Александр Витальевич сделал ещё одну затяжку и затушил папиросу.

— Ничего. Успехов, Андрюха. Возвращайся живым, — сказал Гаврилов и встал со своего места.

— Нет уж. Давай говори, — схватил я его за руку, и он случайно выронил фотографию.

Пристально рассмотреть я не успел, но Гаврилова на ней я узнал. Рядом с ним была девушка и трое детей. Пожалуй, дальше спрашивать не стоит.

— Увидел? — спросил Гаврилов, поднимая фотографию и убирая её в нагрудный карман.

— Да. Твоя семья, Виталич?

— Она самая. И их больше нет. Утешать и что-либо говорить мне ничего не надо, — сказал замкомандира полка, поставил руки в боки и отвернулся от меня.

Видимо, он не хотел, чтобы я увидел его лицо сейчас. Гаврилова немного трясло, а сам он прошёлся вперёд и назад, но так и не ушёл.

Похоже, потеряв семью, Александр Витальевич так и ищет способ попасть в самое пекло, не боясь схваток с фашистами. Они и так нелюди и заслуживают наказания. А когда ещё и от их рук погибают твои любимые и близкие, ты будешь готов и с того света вернуться, чтобы отомстить.

Гаврилов остановился, поднял голову и посмотрел на меня.

— Я в Гродно служил. Когда по тревоге всех подняли, выбежал из своего дома прямиком на аэродром. Минуты не прошло, как на наш район спикировали Юнкерсы. Здание сложилось как карточный домик, а вместо него только груда камней и обломков. Вот этими руками я их откапывал, Андрей. Все ладони в кровь стёр, и даже боли не почувствовал. Они… они все вместе были, когда я их нашёл. Как сплелись в обнимку, так и погибли. Жена и трое детей.

В такой ситуации что-то говорить Витальевичу нет смысла. Для него в этой войне есть только одна цель — месть. И смерть, по его мнению, для него ничто, по сравнению с отсутствием возможности поквитаться с фашистами. А уж в окопах он сможет увидеть их прямо перед собой.

— Витальевич, мне сложно тебе что-то сказать. Потерять семью… это даже врагу не пожелаешь.

— А я вот пожелаю. Чтоб так же мучались, как я. И мучаюсь я до сих пор, — произнёс Гаврилов.

— Да, но смерть не надо искать. Особенно так, как это делаешь ты.

— Плевать, Андрей. Главное как можно больше уничтожить этих сволочей…

— Но у тебя и у меня есть задача. Есть наши лётчики, за которых мы в ответе. А самое главное — Родина. Что важнее, твоя месть, в результате которой ты убьёшь несколько фрицев и сам погибнешь? Либо ты своими действиями можешь помочь остановить их наступление и это приведёт к большему урону фашистам?

Гаврилов задумался, сложил руки на груди и прошёлся вперёд и назад.

— Если ты остался жив, значит, так нужно. Время твоё не пришло. И не торопи его. «Наверху» принимают круглосуточно.

Я пожал руку Гаврилову и ушёл в направлении палатки, где проживали все лётчики первой и второй эскадрильи.

Подойдя к палатке, я откинул тяжёлый полог и шагнул внутрь. В нос сразу ударила смесь запахов сырой овчины, махорки и пота.

Посмотрев по сторонам, я подметил для себя кто и чем занимается после очередного трудного дня. Посреди нашего брезентового жилища стояла печка-буржуйка, в которой потрескивали поленья. Над ней на натянутых верёвках сушилась чья-то одежда.

Я снял куртку и повесил её на вбитый в центральный столб гвоздь и взъерошил слипшиеся волосы. Палатка, изначально рассчитанная на одну эскадрилью, сейчас вмещала лётчиков двух наших неполных подразделений.

Кто-то из первой эскадрильи уже спал, накрывшись шинелью. За импровизированным столом из пустых снарядных ящиков сидел Артемьев. При свете «коптилки» из сплющенной гильзы он чистил разобранный пистолет ТТ. Рядом Шама и Ара, забыв про усталость, устроили бурный разбор сегодняшнего вылета вместе с Булкиным.

Вася Пупкин, пристроив на коленях потёртый планшет, карандашом торопливо писал письмо. Петя Кожин сидел прямо у самой буржуйки, зашивая дырку на рукаве гимнастёрки. Он-то и добавлял немного «музыкального» сопровождения в этот вечер.

— Дан приказ ему — на запад. Ей — в другую сторону… — напевал Кожин известную довоенную композицию «Прощание».

В этот момент Петя поднял голову и увидел меня.

— Товарищ командир, мы… вас… тут… — сорвался он с места и подошёл ближе.

Следом за ним потянулись и остальные, обступая меня со всех сторон. Подошёл и Артемьев, убирая пистолет в кобуру.

— Я на задание. Когда вернусь, не знаю. За меня остаётся старший лейтенант Артемьев. Слушаться как меня. Вопросы будут? — уточнил я.

— Николаич, может лучше мне поехать? Пойдём с комполка поговорим, — предложил Сергей Борисович.

— Да. Или может я поеду? Вам здесь надо быть, — «выставил» Булкин свою кандидатуру на роль ПАНа.

— И я бы поехал, — добавил Пупкин.

Такое ощущение, что меня все так и пытаются сберечь. А ещё занять моё место в окопах.

— Благодарю, но вся эта методика наведения предложена мной. Резонно, что мне и ехать к десантникам.

Мы с ребятами ещё немного поговорили, пока на улице не засигналил грузовик. Наверняка тот самый, который должен меня доставить в район Орла. Я со всеми попрощался и вышел на улицу.

Ехать от нашего полка до Нарышкино, где и находились позиции десантников, пришлось через Мценск, а затем и сам Орёл. В мирное время на грузовике ГАЗ-АА этот путь занял бы четыре-пять часов. Однако, на момент 26 сентября 1941 года условия были, прямо скажем, экстремальными. Осенняя распутица превратила грунтовые дороги в непролазное месиво, где наша «полуторка» вязла по самые оси. К тому же трассы были забиты колоннами машин, повозок и бронетехникой. Не обошлось и без угрозы с неба.

Постоянно немецкая авиация заставляла нас прятаться при каждом налёте. В общем, обстоятельства сложились так, что добрались мы только днём.

Из штаба корпуса меня сразу направили в 11-ю воздушно-десантную бригаду. Представитель от штурмового авиаполка остался в штабе корпуса. Он будет передавать мои запросы на вызов авиации в свой полк.

Штаб был недалеко от населённого пункта Нарышкино. Прибыв туда, меня сопроводили в здание сельского правления, где в подвале и разместился штаб бригады.

Спустившись в подвал, я оказался в самом сердце боевого управления 11-й бригады. Помещение в подвале было просторное, из старого кирпича. С потолка, дополнительно подпёртого толстыми брёвнами, свисали несколько керосиновых ламп. Узкие цокольные окна были забиты мешками с землёй, оставляя лишь узкие щели. Через них на улицу тянулись десятки чёрных кабелей полевой телефонной связи.

Пространство подвала было условно разбито на отделы с помощью растянутых на верёвках брезентовых плащ-палаток. За одной из таких импровизированных ширм непрерывно трещали зуммеры аппаратов. И в центре этого отгороженного угла стоял огромный стол, сбитый из досок и пустых ящиков из-под патронов. На нём была расстелена карта с красными и синими тактическими знаками и стрелками. Сверху на ней лежали компас, курвиметр и огрызки цветных карандашей.

В этот самый момент где-то снаружи раздались приглушённые взрывы. В подвале всё затряслось, а с кирпичных сводов посыпалась мелкая белая пыль прямо на карту и голову одного из командиров.

Судя по петлицам полковника и его центральному месту за столом, это был командир бригады.

— Да! Не знаю, когда будет авиация. Обещали, но не дают, — громко говорил полковник в трубку полевого телефона.

Сопровождавший меня лейтенант показал мне проходить и шепнул, что комбриг сам начнёт разговор, когда закончит.

— А я тебе где ещё артиллерию возьму⁈ Всё, держаться я сказал, — закончил разговор командир бригады и положил трубку.

Полковник поправил свою командирскую портупею с кобурой пистолета ТТ, которая перетягивала его талию, и посмотрел на меня. На лице комбрига были глубокие морщины, жёсткая щетина и совершенно красные глаза. Он закурил папиросу, зажав её в зубах, отчего и щурился от дыма.

— Что за егерь? — удивился полковник, оценивая мой внешний вид.

Я подошёл ближе и протянул свои документы.

— Командир эскадрильи, старший лейтенант Михайлов. Прибыл к вам в качестве авиационного наводчика.

Комбриг вынул папиросу изо рта, медленно стряхнул пепел прямо на земляной пол и хрипло кашлянул.

— Комэск в 22 года?

— Да, товарищ полковник.

— Солидно. И не жалко командованию было тебя в окопы отправлять?

— Есть приказ, и я его выполняю.

Полковник встал со своего места, обошёл стол и пожал мне руку. В этот момент ещё один взрыв недалеко от здания. И очередная порция пыли и кирпичной крошки посыпалась на наши с комбригом головы.

Но он даже не пригнулся, а только чуть сильнее сжал мою руку и смахнул свободной рукой пыль с моего плеча.

— Полковник Тарасов, командир 11-й бригады. Добро пожаловать на передовую!

Тарасов отпустил мою руку и показал подойти к столу. На долгие приветствия и разговоры, естественно, времени не было. Немцы продвигались к Орлу хоть и не стремительно, но весьма быстро. Так что чем быстрее я выясню обстановку, тем эффективнее смогу построить работу.

— Ты мне скажи, старлей, ты чего в такой форме? Настолько сильно боишься снайперов? — спросил комбриг у меня, когда я подошёл к карте.

— Это одна из причин. В такой одежде удобнее. Придётся много перемещаться, — ответил я.

— Понятно. Я был на «финской» войне. У противника тогда снайперы хорошо работали. Много наших ребят убили. Не сразу мы тогда привыкли маскироваться… ну да ладно. Теперь смотри сюда, — провёл Тарасов рукой по карте и взял один из карандашей в качестве указки.

Он провёл тупым концом карандаша вокруг Нарышкино и указал на западную окраину этого населённого пункта.

— Здесь позиции третьего батальона майора Кудимова. Туда ты и отправишься. Они как раз на направлении удара немецких танков. Возможно, что на самом основном направлении. Плюс они держат дорогу со стороны Карачева и Брянска, а также железнодорожные пути, идущие параллельно, — объяснял командир бригады.

— И с какого направления ждём удар? Тут, как я понимаю, есть возвышенности до 300 метров и лощина. Танки вряд ли пойдут через неё. Это же самоубийство, — предположил я.

Тарасов кивнул и усмехнулся, затушив папиросу и выбросив окурок в пепельницу.

— А у них иного варианта нет. Эта лощина не просто глубокий овраг. Она широкая, с пологими скатами, и по её дну идёт дорога. На возвышенностях у нас уже стоят орудия. Так что, прикрываясь складками местности, они и пойдут здесь.

— И мы будем ждать, когда они соберутся в ограниченном пространстве, верно? Чтобы нанести удар.

— Молодец. Мне уже нравится, что мы с тобой думаем в одном направлении. Кстати, можешь обращаться ко мне Яков Тимофеевич, — похлопал меня по плечу Тарасов и сел на своё место.

Я ещё раз внимательно вгляделся в карту, запоминая ориентиры. Ведь мне придётся теперь добираться до позиций батальона. Тарасов объяснил, что из средств ПВО у него только пулемёты ДШК и несколько установок М-4. Крупнее нет ничего. Поэтому от ударов авиации защититься в окопах практически нечем.

— Есть мысли, где будешь находиться? — спросил Яков Тимофеевич.

— Там, где лучший обзор. Надо на местности разобраться.

— Разберёшься. Вот здесь, на самой окраине Нарышкино самая высокая точка в районе — отметка 229. Там есть старые развалины какого-то строения. Могут пригодиться.

— Хорошо. И у меня ещё есть несколько вопросов.

— Оружие, радиостанция и помощники, да?

— Именно, товарищ полковник.

Тарасов поднял трубку и крутанул ручку индуктора на полевом телефоне УНА-И. Он вызвал кого-то из своих подчинённых и вновь повернулся ко мне.

— Сейчас тебе принесут. Учти, больше не дадим. Радиостанций и так почти нет. Если сломается, будешь голубиной почтой информацию передавать.

— К сожалению, если мы будем использовать такой вариант связи, то и вам-то всем придётся со мной голубями обмениваться.

Яков Тимофеевич улыбнулся и взглянул на брезентовый полог, который отделял его рабочее место от коридора. В этот момент появились два человека с двумя большими ящиками.

Комбриг меня представил и сказал передать радиостанцию, которую они принесли с собой.

Посмотрев на них, я понял, что не учёл один момент в своей предстоящей работе. Форму я подготовил, с оружием тоже проблем не возникнет, а вот со связью есть один маленький нюанс — радиостанции вместе с аккумуляторами переносить одному просто невозможно.

— Вот… товарищ полковник. Я её перед самой войной ещё получил, но так и не опробовал, — доложил командиру бригады вошедший следом капитан.

— У нас радиостанций не хватает, а ты какую-то «заханырил» на складе? — возмутился комбриг.

— Мы её один раз включали. Она новая, но ни у кого не было желания её брать. Сами знаете, как у нас относятся к новым изделиям.

— Майор, ты мне не рассказывай тут сказки. Держал в резерве, так и скажи, — возмутился комбриг.

Пока Тарасов «вставлял» начальнику связи бригады, я подошёл ближе к радиостанции. И со стороны она выглядела как самый настоящий железный рюкзак с брезентовыми лямками. Причём таких рюкзаков было два. Оба они были выкрашены в тёмно-оливковый цвет.

Первый ящик или верхний блок — это сам приёмопередатчик, а второй или нижний блок — поддон с батареями питания. На передней панели верхнего блока тускло поблёскивали чёрные эбонитовые и бакелитовые ручки настройки с рифлёными краями. Также здесь были тумблеры, гнёзда для телефонной гарнитуры и массивный телеграфный ключ. От радиостанции исходил характерный запах. Это была смесь свежей эмали и лёгкого кисловатого душка батарей.

Я попробовал поднять приёмопередатчик. Взяв его двумя руками, я ощутил насколько «надёжно» выполнена радиостанция. Соответственно и весила она килограмм 12–13. Поддон с аккумуляторами имел вес даже больше — по моим ощущениям 16–18 килограммов.

Посмотрев на верхний блок, я увидел небольшой шильдик с надписью «РБМ». Вот оно изменение истории! Насколько я помню, эти радиостанции должны были появиться только в 1942 году, а таблички и вовсе крепили после войны. Но для меня это даже лучше. РБМ — радиостанция более надёжная и дальность связи у неё немного больше.

— Товарищ старший лейтенант, вы знаете, как с ней работать? — подошёл ко мне сержант, пришедший вместе с начальником связи бригады.

Я в это время рассматривал тумблеры, пытаясь понять, куда и что нажимать.

— Разберёмся. — ответил я.

Сержант быстро показал мне порядок включения РБМ и как настроить частоту. Мне нужна была 4.0 МГц. Именно на этой частоте мы и условились работать со штурмовиками.

— Вам нужно переключатель поддиапазонов установить в положение «II». Первый поддиапазон охватывал частоты 1,5 — 2,75 МГц, а второй — 2,75 — 5,0 МГц, куда и входит нужная вам частота, — объяснил мне сержант.

После этого я уже сам начал вращать ручку «установки частоты». На шкале второго поддиапазона я подвёл визир точно к отметке «4.0».

— Стопор ручки стоит затянуть?

— Да. Чтобы частота не сбилась во время переноски, падения или вибрации.

После того как он показал мне как настроить антенну по световому индикатору, с «обучением» азов работы на радиостанции было закончено.

Следом этот же связист в звании сержанта меня отвёл на получение оружия в самый угол подвала здания штаба бригады. Склад вооружения был отгорожен не только брезентом, но и штабелями цинков с патронами и зелёными ящиками из-под гранат. А пахло здесь оружейной смазкой и мастикой.

— Филипыч, к вам на получение, — обратился сержант к пожилому старшине, сидящему на одном из ящиков.

Тот повернулся к нам и посмотрел поверх своих очков. В руках у него была большая амбарная книга, которую он отложил в сторону и встал. Петлиц старлея на мне не было, так что начальник склада мог и не признать во мне представителя начальствующего состава.

— Доброго дня, товарищ… как-то вы на красноармейца непохожи, — оглядел старшина.

— Старший лейтенант Михайлов, 126-й истребительный полк, — поздоровался я с ним.

Пожилой старшина-оружейник, щурясь в тусклом свете керосиновой лампы, кивнул и взял свою большую книгу, чтобы меня записать на получение.

— М-да, дела. Теперь и авиация, значит, в окопы пошла. Сейчас я вам всё оформлю, товарищ старший лейтенант.

Старшина старательно выводил химическим карандашом в потрёпанной амбарной книге моё звание и фамилию.

Следом он открыл один из ящиков и достал оттуда ППД-40.

— Вот вам ППД-40. Надёжный, но это если в глину не макать. К нему три диска, — сказал Филиппович и протянул мне пистолет-пулемёт.

Далее он дал мне один из снаряжённых дисков, послюнявил карандаш и заскрипел им по бумаге. Я же рассматривал своё оружие.

По весу оно было весьма тяжёлым. Вместе с диском вес ППД-40 был чуть больше пяти килограмм. Ставший мне уже привычным ТТ казался игрушкой по сравнению с этим пистолетом-пулемётом.

— Сами пристегнёте магазин? — спросил старшина.

Я покрутил в руке диск и сам ППД, а потом начал пристёгивать. С непривычки было непросто. Я взял оружие левой рукой, а правой снизу подвёл тяжёлый барабан. Нужно было точно попасть направляющими выступами диска в пазы ствольной коробки. Сделав это, я чуть подал магазин вверх и назад, а затем с усилием защёлкнуть фиксатор, расположенный перед спусковой скобой.

— Неплохо. С первого раза получилось. Ранее уже имели дело с ППД? — улыбнулся старшина.

— Генетическая память, — ответил я.

Следом старшина выложил три ребристые «лимонки» Ф-1 и массивный чёрный цилиндр противотанковой гранаты РПГ-40.

Расписавшись в книге выдачи, я попрощался со старшиной. Вместе со связистом мы вышли со склада. Тащить весь комплект радиостанции было непросто. А ведь были ещё по карманам распиханы диски с гранатами. Да и сам ППД-40 висел на плече.

Путь от штаба бригады до позиций третьего батальона на западной окраине Нарышкино составлял около четырёх километров. В условиях осенней распутицы 1941 года и с нашим грузом, подобный марш виделся мне не самым простым занятием. Ещё и если нам вдвоём с сержантом придётся нести на себе весь комплект радиостанции.

— Товарищ старший лейтенант, нам сюда. Сейчас я вам сопровождение представлю. Они помогут и будут в вашем распоряжении.

— Вы мне сколько человек в помощь даёте? — спросил я, когда мы направлялись к выходу из подвала здания.

— Двоих, но братья Васильевы уже себя хорошо проявили. Говорят, на войне с «белофиннами» лучше них никто в разведку не ходил в третьем батальоне.

Мы подошли к проходной и выходу наверх, где стояли двое часовых. С ними рядом ещё два человека, которые к тому же были ещё и близнецы.

Сперва мне показалось, что они стояли. Но это был просто обман зрения. Подойдя ближе, я оказался носом практически на уровне их лиц.

— Товарищи ефрейторы, ваш командир. Старший лейтенант Михайлов, — представил меня связист, когда подошли мы к тем самым Васильевым.

Тут же эти два брата поднялись на ноги, и чуть не ударились головами в потолок. Если честно, я давно себя не ощущал таким маленьким. А ведь рост у меня и моего предшественника был около 178 сантиметров. Здесь же передо мной были просто два былинных богатыря, ростом под два метра.

На них были брезентовые куртки с въевшимся чернозёмом. Широкие лица братьев Васильевых с одинаковыми курносыми носами густо покрывала копоть. Различить их было почти невозможно, разве что у Вовы на левой щеке виднелась свежая царапина. У каждого на плече висел пистолет-пулемёт, стволы которых были заботливо обмотаны тряпками.

— Здравствуйте! — одновременно поздоровались братья, и по всему коридору разнеслось эхо их голосов.

— Привет, мужики, — ответил я, протягивая каждому из них руку.

Когда они со мной здоровались, было ощущение, что я опускаю руку в сковородку. Настолько их ладони были большими.

— Товарищ старший лейтенант, давайте вашу радиостанцию. Я вам помогу, — потянулся Вова к приёмопередатчику за моей спиной и потянул вверх.

Да так сильно, что чуть не повис на лямках и он не оторвал меня от пола. Поблагодарив сержанта-связиста, я вышел с моими новыми подчинёнными на улицу.

С первых же шагов чернозём стал налипать на сапоги, становясь настоящими пудовыми гирями. ППД-40 с непривычки слегка давил на ключицу, а гранаты оттягивали карманы, ритмично колотя по бёдрам при каждом шаге. Но за братьями Васильевыми надо было ещё постараться успеть.

Они делали два шага, а мне приходилось совершать сразу четыре, чтобы не отставать. Притом что они несли на себе части радиостанции и своё снаряжение. А такое ощущение, что просто были на прогулке по лесу.

Под ногами «чавкала» грязь. А далеко впереди периодически глухо ухали разрывы снарядов.

Первым молчание нарушил я, когда братья «прибрали обороты» и замедлили ход.

— Не тяжело, ребят? — улыбнулся я, хотя и так видно, что им не привыкать к тяжести.

— Нет, командир. Это же не ящики с минами, — ответил Вова.

— Товарищ старший лейтенант, если устали, давайте отдохнём. Нам несложно, — со всей серьёзностью произнёс Коля.

— Идём. Чем раньше дойдём, тем лучше.

— Так может, пробежимся? Я бы с радостью, — посмотрел на меня Николай.

От небольшого кросса на несколько километров по грязи и пересечённой местности я отказался. Силы ещё пригодятся. Это у Васильевых их некуда девать.

Когда мы шли через Нарышкино, парни вели меня огородами и задними дворами, избегая открытых улиц. Я уже чувствовал, как по спине под гимнастёркой течёт пот, несмотря на прохладный ветер. Приходилось перелезать через поваленные заборы и скользить в грязи.

Вова даже провалился по колено, однако сразу же вытащил ногу, ни на секунду не сбив дыхания. Ребята, кстати, оказались весьма добродушными и с неплохим чувством юмора.

Особенно раскидывался шутками Коля.

— А вот ещё, товарищ старший лейтенант. Называется шутка «Про снабжение». Сбросили десант в тыл. Один красноармеец другого спрашивает: «Ты сухпаёк на три дня взял?». А тот ему: «Нет, я думал, нас прямо к финской полевой кухне скинут».

Коля и Вова рассмеялись, да я и сам не сдержал искренней улыбки.

— Вот скажите, товарищ командир, вы ведь там в небе в чистоте летаете? Повсюду облака белые и всякая красота, — спросил Вова.

— Если честно, не так уж и получается всем этим любоваться. Чуть засмотрелся, и у тебя уже Мессершмитт на хвосте. Либо пропустишь что-то важное, — ответил я.

Владимир кивнул, а вот Коля продолжил.

— Виноват, товарищ старший лейтенант, но не обидно вам сейчас по уши в грязище топать с нами?

— Есть приказ, и я его выполняю. Как и вы, кстати, — сказал я, утирая с лица капли пота и поправляя автомат.

Коля немного задумался, а потом щёлкнул пальцами. Будто бы что-то вспомнил ещё.

— А вот такая мысль интересная. Десантник три секунды — ангел, три минуты — орёл, а остальное время — ломовая лошадь, — посмеялся Коля, а за ним следом и я с Володей.

Надо было чем-то ему ответить. Есть ведь и в авиации свои афоризмы.

— А у нас есть строгая научная теория. Знаете, в чём главная разница между лётчиком и пехотинцем?

— И в чем же? — спросил Вова и притормозил.

За ним и Коля сбавил шаг.

— Лётчик десять часов спит в тёплой землянке, а потом один час потеет в воздухе. А пехота десять часов потеет в грязи, чтобы один час поспать.

Близнецы понимающе закивали, но я тут же прищурился и добавил:

— Мы в авиации специально и придумали эту тяжеленную железную дуру с проводами, чтобы даже спустившись на землю, не носить тяжести, а заставить десантуру потеть за нас.

Братья рассмеялись. Их басистый хохот раскатился над хлюпающей дорогой, заглушая далёкие разрывы снарядов.

В это время мы уже почти прошли Нарышкино. Остался крайний дом, а точнее деревянная изба из типичного бревенчатого сруба.

На крыльце сидел старик с деревянной палкой. Седой, бородатый, в выцветшей одежде.

Он нам приветливо махал, поправляя на голове «будёновку» со звездой.

И вдруг время для меня словно остановилось. Я бросил взгляд на крыльцо, где старик медленно поднял голову к серому небу. В ту же секунду воздух разрывал нарастающие свист и гул.

— Ложись! — заорал я, падая в грязную колею и краем глаза глядя на дом.

А вот дальше всё происходило будто бы покадрово. Немецкий снаряд ударил точно по крыше. Бревенчатые стены неестественно надулись, а затем лопнули, разлетаясь во все стороны в виде щепок и битого кирпича от печи.

Я уже лежал в колее с открытым ртом, ощущая в воздухе запах, похожий на жжёный чеснок и серу. А на языке был привкус земли.

Фигурку старика на крыльце просто стёрло. Его буквально поглотило облако огня и пыли. И только спустя мгновение докатился чудовищный грохот. Земля содрогнулась.

— Ходу! — крикнул я, начиная пытаться потянуть Колю, поднимая его из колеи на дороге.

Бросив взгляд на дом, я увидел, что пыль начала оседать. И на месте избы уже была воронка, окружённая раскиданными тлеющими брёвнами.

— Бежим, командир, — сказал он, стряхивая с каски на голове комья грязи.

Только мы отбежали на несколько сотен метров, как позади с оглушительным треском разорвался второй снаряд. Мимо начали мелькать искорёженные заборы и воронки.

До окопов осталось совсем немного. И тут я услышал нарастающий звук. Это был не свист, а какое-то резкое шуршание или шипение. Ещё мгновение и меня буквально отбросило в сторону. Голова закружилась, а в ушах зазвенело.

В глазах потемнело. Во рту заскрипела земля, а посторонние звуки исчезли. Тот самый звон в ушах буквально разрывал мозг.

Как тут не вспомнить знаменитое фронтовое правило — «свой снаряд ты не услышишь».

Сквозь мутную пелену я начал постепенно возвращаться в этот мир, зажимая руками уши. Было уже ощущение, что меня куда-то тащили. Я буквально ехал на спине, цепляясь сапогами за кочки.

Ещё несколько раз моргнул, прогоняя муть, и зрение восстановилось. Звон в ушах начал сменяться глухим гулом. Я инстинктивно убрал руки от головы и попытался закрыть рот, который по-прежнему держал широко открытым.

— Командир, ещё немного, — кричал мне один из братьев Васильевых, вытянувший меня из грязи.

Вот и пригодилась эвакуационная петля, пришитая к телогрейке. Однако, слова десантника долетали до меня словно сквозь вату. Бросив взгляд вправо, я увидел, как по грязи скользит измазавшийся Вова Васильев.

— И как вы успели отпрыгнуть, — крикнул он, смахивая со своей каски комки грязи.

— Успел? Коля, дальше сам пойду, — прохрипел я, повышая голос из-за временного оглушения, но Вова мне ничего не ответил.

Тело я уже стал ощущать вполне нормально. Остановив Колю, я приподнялся на ноги, и сам уже скатился в траншею.

Удержаться на ногах сразу не получилось. Меня пошатнуло, и я сильно ударился плечом в досчатую обшивку траншеи. Ногами почувствовал, что стою по щиколотку в воде, а рядом пробегают красноармейцы, хлюпая сапогами по этой жиже.

Следом, тяжело дыша, но аккуратно сжимая рацию и батареи, в окопы спрыгнули братья близнецы Васильевы.

Я осмотрел себя и стряхнул с плеч комки грязи. Вокруг стоял запах пороха и кислый аромат от разрывов немецких мин. А ещё был запах сырой, свежевырытой земли и поднятой взрывами пыли.

— Живее! На позиции! Чего встали⁈ — пробежал мимо нас сержант, подталкивая вперёд двух красноармейцев.

От самих бойцов исходил резкий запах пота, мокрого сукна и махорки. Вова и Коля смотрели на меня, ожидая дальнейших распоряжений.

— Андрей Николаевич, нам куда дальше? — спросил Коля, начиная снимать с плеч радиостанцию.

— Подожди. Не здесь… — произнёс я, и вновь недалеко разорвался снаряд.

После грохота я вновь смог взглянуть на происходящее вокруг. Мимо, пригнувшись почти вдвое, пробежал десантник, волоча за собой зелёный деревянный ящик.

— Ленту держи! — прокричал кто-то справа.

В нескольких метрах пулемётный расчёт работал как заведённый. Первый номер давал короткие очереди из «Максима». Его напарник, он же второй номер, с чёрными от копоти руками, выравнивал ленту.

Ещё дальше другой пулемётчик из ДП-27 тоже не прекращал стрельбу. Под его сапогами уже образовалась целая гора сверкающих гильз.

Поверх траншеи прошла длинная очередь, подняв куски земли и заставив меня присесть ещё ниже. Тут же слева от меня, привалившись спиной к земляной стенке, опустился в размокшую грязь раненый боец. Его телогрейка была распахнута, а сам он схватился за плечо и крепко держался за него. Через пальцы красноармейца быстро сочилась кровь, смешиваясь с грязью на тыльной стороне его ладони.

В этот момент рядом с ним оказался и санитар. Он торопливо начал бинтовать ему плечо. Молодой красноармеец смотрел прямо перед собой застывшим от шока взглядом.

— Да чтоб её! Грязь, сплошная грязь, — возмущался один из бойцов, занявший ячейку для стрельбы недалеко от меня.

Но у него заклинило СВТ-40, и он стал пытаться вычистить грязь из заклинившего затвора винтовки.

Всё вокруг находилось в непрерывном, суетливом движении. Бойцы перебегали от одной стрелковой ячейки к другой. В это же время все передавали по цепочке тяжёлые противотанковые гранаты. Следом двое бойцов тащили ящик со стеклянными бутылками. Те самые коктейли Молотова, которые нужны для того чтобы поджечь танки.

Для начала надо оценить обстановку. Немцы в условиях распутицы строили свою тактику на подавляющем огне и концентрации сил. Танки не могли маневрировать по раскисшим полям, поэтому они двигались бронированными клиньями вдоль дорог или возвышенностей, прижимая обороняющихся плотным огнём.

Я аккуратно выглянул из-за размытого бруствера. В глазах сразу же начало резать от едкого порохового дыма.

Из этой завесы были уже видны серые «коробки» немецких танков. Это Panzer III и Panzer IV. Они ползли на малых передачах, а их моторы издавали низкий гул. Гусеницы с чавканьем месили орловский чернозём. И весь этот набор звуков бил по нервам сильнее падающих мин.

За бронёй и между машинами я заметил перебегающих немецких солдат. Пехота фрицев пряталась за танками и вела непрерывный огонь на подавление, не давая десантникам поднять головы.

В этот момент у одного из танков произошла вспышка в районе башни. Спустя мгновение выпущенный им снаряд прилетел в один из брустверов на правом фланге, подняв в небо столб грязной воды и разорванных брёвен.

Следом и немецкие пулемётчики немедля стали поддерживать огнём танки. Воздух прямо над каской прошивали трассеры. Звук стрельбы из единого пулемёта MG-34 сливался в единый треск, похожий на работу циркулярной пилы.

Теперь я увидел достаточно. Вражеский кулак сжимался.

— Давай к комбату, — сполз я на дно траншеи и вопросительно посмотрел на братьев.

Они должны были меня отвести к командиру батальона майору Кудимову.

— Нам сюда, — сказал Володя и мы начали своё движение по линии обороны 3-го батальона.

За двое суток, что десантники были на этом рубеже, они успели оборудовать только одну передовую траншею с ячейками для стрельбы и неглубокий извилистый ход сообщения, ведущий в тыл к штабным землянкам и миномётчикам. Для создания многоэшелонированной обороны у них просто не было ни времени, ни строительной техники.

За широкой спиной одного из братьев Васильевых протискиваться по узким ходам сообщений было гораздо проще. Глина смачно чавкала под ногами, а сапоги вязли в грязи. Над головой со злым свистом проносились пули, срезая ветки, которыми маскировали брустверы.

Мы прошли один поворот траншеи, за ним ещё один. В одной из ниш, вырытой прямо в глинистой стене, сидел совсем молодой боец без каски, но в прыжковом шлеме. Его лицо было чёрным от копоти, а сам он с остервенением снаряжал патронами магазин от СВТ-40, тихо шевеля губами.

— Убью… убью фрица… убью, — шептал он.

В этот момент спереди послышался ещё чей-то громкий голос.

— Дорогу! Дайте дорогу.

Навстречу нам, пригнувшись, бежали два санитара. Они тащили на носилках тяжелораненого десантника. Я и братья вжались в мокрую земляную стену, чтобы пропустить их.

Санитары несли молодого парня, губы которого были уже практически синие. Куртка на животе и груди была разорвана в клочья, обнажая жуткое месиво.

На теле парня сквозь окровавленные бинты и порванную гимнастёрку можно было разглядеть края страшной рваной раны. Практически чёрная венозная кровь сочилась сквозь повязки, капая прямо в лужи на дне траншеи.

Боец не кричал. Он только слабо скрёб побелевшими пальцами грязный край носилок, глядя в небо.

— Продолжаем, — подтолкнул я Володю, который продолжал провожать взглядом санитаров, и застыл на месте.

В этот момент я сделал шаг и едва не наступил на лежащего в грязи сержанта. Он лежал без движения и был прикрыт плащ-палаткой. Из-под брезента торчала неестественно вывернутая под прямым углом рука с посиневшими и скрюченными пальцами.

Я медленно обошёл погибшего, но внезапный порыв ветра приподнял край плащ-палатки. На долю секунды я увидел, что половину лица погибшего снесло крупным осколком, оставив лишь раздробленные части костей черепа.

Следом мы прошли мимо «бронебоев» — одного из расчётов противотанковых ружей. Здоровенный сержант укладывал на бруствер свою «удочку», как обычно называли ПТРД между собой, а его второй номер протирал прицел грязным рукавом телогрейки.

В этот момент раздался очередной грохот разорвавшейся мины. Нас и расчёт ПТРД осыпало сверху кучей сухих комьев земли.

— Почти дошли, — сказал Володя, шедший впереди.

Я сделал несколько шагов и увидел, как перед входом в землянку, в стенку окопа буквально влетел связист с катушкой проводов на спине. Он пытался дрожащими пальцами и зубами зачистить концы оборванного телефонного кабеля.

В этот самый момент, Вова резко останавился. Перед нами был крепкий бревенчатый накат и тёмный провал входа в командирскую землянку, завешенный тяжёлым брезентом.

— Уберите! Всё уже, не поможем ему, — кричал кто-то из отстреливающихся десантников.

Только мы обошли тело ещё одного убитого, как я почувствовал, что меня в плечо толкнули. Однако, это был не толчок.

На меня упало тело ещё одного красноармейца. Я не успел его подхватить, и боец упал в лужу, подняв вверх брызги. Вода тут же стала менять свой оттенок на грязно-красный. У парня к тому ещё и оторвало правую ногу выше лодыжки.

И дальше ещё тела погибших. Оставшиеся в строю десантники перешагивали через своих убитых однополчан, сосредоточившись только на том, чтобы пережить очередную атаку немцев.

Я сильнее стиснул зубы, подавив подкативший к горлу тошнотворный комок. Именно в этот момент и ощущаешь всю разницу между нами авиаторами и теми, кто на земле.

— Где штабная землянка? — громко спросил я у Володи, который замедлил движение после очередного «прилёта» по окопам впереди.

— Уже скоро. Один поворот, — крикнул один из братьев Васильевых, сильнее прижимая к себе аккумуляторы.

Через несколько секунд мы оказались рядом с землянкой командира батальона. Я откинул брезент, заменявший дверь, и втроём мы вошли внутрь.

Ступеньками служили скользкие глиняные уступы. Внутри было тесно, душно и накурено так, что слезились глаза. Спёртый воздух густо пах махоркой и сырой землёй. Землянка была с низким бревенчатым потолком, который чуть не цепляли братья. Коле и вовсе прямо за шиворот накапала вода.

— Да, на моём участке. Уже есть потери. У меня только «сорокопятки» и ружья! Алло! — кричал командир батальона в трубку аппарата УНА-И.

В центре стоял импровизированный стол из ящиков из-под патронов с расстеленной картой. Единственным источником света была керосиновая лампа.

У самого входа, сидел совсем юный боец. Он прислонился к холодным брёвнам наката в насквозь промокшей куртке. Красноармеец со свистом хватал воздух ртом, а с его каски ручьями стекала грязная вода на земляной пол. В руках он намертво сжимал винтовку.

Скорее всего этот паренёк только что прорвался сквозь обстрел из передовой траншеи с докладом и теперь физически пытался восстановить дыхание перед обратным рывком

— Дайте огня по лощине. Да сколько можете! — кричал Кудимов, скорчившись над полевым телефоном.

Он повесил трубку и упёрся в стол почерневшими от въевшейся грязи руками. Глаза у него были красные, а на впалых щеках виднелась щетина.

Его гимнастёрка была расстёгнута, а на левом плече наспех намотан пропитанный кровью бинт.

Когда Вова и Коля протиснулись внутрь, едва не снеся головами низкий потолок, то сразу же с глухим стуком опустили на земляной пол ящик с рацией и тяжёлый поддон аккумуляторов.

Комбат резко обернулся. Он удивлённо уставился на меня и коробку приёмопередатчика.

— Ты — авиация, старлей?

— Да, товарищ майор. Надо… — начал говорить я, понимая, что времени на приветствия нет.

Так, видимо, думал и Кудимов, перебивая меня.

— Ай, знаю что надо! Прут на нас. Как бы ваших «горбатых» вызвать?

Я быстро подошёл к связисту, который сидел в углу за коммутатором. На листке обозначил ему сообщение, которое он должен передать в корпус. Именно там уже сидел представитель из полка штурмовиков.

— Сразу в корпус? — удивился связист.

В этот момент снаружи раздался взрыв, и с потолка посыпалась земля. Связист машинально пригнулся, закрывая голову руками.

— Передавай. Время на минуты идёт, — повысил я голос, и связист начал работать ключом.

В этот момент ещё один внезапный глухой удар сотряс землянку. Снаряд разорвался где-то совсем рядом. Бревенчатый накат скрипнул. С потолка прямо на стол посыпались комья глины и песок, едва не закидав керосиновую лампу.

Володя и Коля, удержавшись на ногах, инстинктивно закрыли своим телом ящики с рацией и аккумуляторами. Связист в углу лишь съёжился, но работать с «ключом», продолжая что-то кричать сквозь треск помех.

Командир батальона Кудимов почти не шелохнулся. Когда сыпаться с потолка перестало, майор смахнул грязь с топографической карты, сплюнул попавший в рот песок и посмотрел на меня.

— Откуда управлять будешь, старлей?

Кудимов глянул на братьев Васильевых, ожидая от них ответа. Но место, откуда управлять, я уже обсуждал с командиром бригады Тарасовым.

— Высота 229. Там развалины домов есть, — ответил я комбату.

— Это близко к переднему краю, — отметил Кудимов.

— Здесь уже везде передний край, товарищ майор. Готов выдвигаться, — настаивал я.

Командир батальона кивнул и объяснил, что совсем недалеко от этих развалин есть и позиция расчёта одной из 45-мм пушек. В самих развалинах и вовсе находится передовой наблюдательный пункт миномётного взвода, приданного батальону на время оборонительных боёв.

— Давайте, вперёд! Через сколько будут самолёты? — спросил у меня Кудимов, когда я уже был у самого выхода.

Я остановился и взглянул на часы. Время было уже 9:00. Атака немцев началась минут 15 назад и они совсем рядом. Артподготовку они уже провели, раз вперёд пошли танки и пехота.

— Подлётное время до связи со мной 30–35 минут. Это если команду успели передать сразу и без задержек, — сказал я.

По опыту боёв, немцы после артиллерийской подготовки в течение 15–20 минут сразу переходят в наступление основными группами. С учётом распутицы и движения пехоты, танки приблизятся к позициям наших подразделений в окопах через 30 минут. И только в это время появятся штурмовики на связи.

— Это долго. К этому времени танки будут в 100 метрах от наших окопов. Нас «горбатые» накроют своими «эрэсами», — возмутился Кудимов.

— У нас другого варианта нет. Иначе сомнут нас танки, — ответил я.

Комбат поджал нижнюю губу и медленно кивнул.

— Бегите на позицию.

Я первым откинул полог землянки и выбрался в траншею. Братья немного задержались, но потом вышли вперёд меня. Проверив свой ППД-40, я взглянул на часы, чтобы сделать себе пометку, во сколько должны к нам прилететь «горбатые».

— Не задерживаемся. Давай на высоту… — произнёс я и замолчал.

Я только успел сделать несколько шагов по траншее и выглянул из-за бруствера.

На фоне изрытого поля медленно ползли вперёд коробки немецких танков. Внезапно из башенного люка головной машины в небо взмыла сигнальная ракета. Следом с флангов, от наступающей цепи немецких солдат, вверх ушли ещё несколько ракет. Густые клубы дыма от брошенных шашек начали стремительно расползаться по раскисшей земле.

— Зачем это им? — спросил Вова.

В голове возникла только одна мысль — немцы обозначают где свои войска для авиации.

— Быстро уходим. Все в укрытие!

В этот момент ровный гул над полем боя и раскаты взрывов внезапно стали тише. А потом… появился вибрирующий звук, который стремительно нарастал, превращаясь в пронзительный визг. От которого было ощущение, что мозг кто-то сверлит. Это выли «иерихонские трубы».

Из-под кромки серых облаков на высоте около километра вывалился крестообразный силуэт Ju-87. Бомбардировщик клюнул носом, переходя в крутое пике. Секунда, и от чёрного брюха самолёта отделилась бомба.

И такое ощущение, что она падала прямо на нас.

Я с силой толкнул братьев за изгиб траншеи. Следом мы рухнули на дно узкой водоотводной щели в ледяную воду.

И тут чудовищный по силе удар сотряс землю. Над траншеей пронеслась плотная стена ударной волны. Вся мощь взрыва ушла вверх. Через секунду мне на спину обрушился настоящий камнепад вывернутого чернозёма и грязи.

Следом ещё несколько подобных взрывов, от которых земля «заходила ходуном».

Несколько секунд спустя я поднял голову и повернулся назад, чтобы увидеть, куда прилетела бомба.

Сквозь оседающее густое облако бурой пыли и сизого порохового дыма, я сфокусировал взгляд на месте командно-наблюдательного пункта батальона. Там, где ещё минуту назад возвышался бревенчатый накат, теперь была дымящаяся чёрная воронка, края которой продолжали осыпаться.

Сверху в это время падали вырванные с корнем и раскиданные взрывом брёвна. Теперь это уже простые щепки. Недалеко от меня на краю траншеи лежал искорёженный полевой телефон, разорванная в клочья карта и куски телогрейки. Ни стонов, ни криков не доносилось.

КНП батальона перестал существовать. Шансы на выживание после попадания 250-килограммовой авиабомбы в полевую землянку стремились к абсолютному нулю.

— Там же… комбат, — начал подниматься Вова, удерживая перед собой радиостанцию.

Сколько уже сегодня раз этот железный ящик мог быть разбит, но до сих пор выглядел вполне себе нормально.

— Стой! Нет уже там никого. Нам задачу надо выполнить, — остановил я одного из близнецов.

— Андрей Николаевич, а как же вызов авиации? Будут ведь уточнять, а у нас связи теперь нет…

— Всё уже передали. Надо идти на позицию. Поднимаемся, — сказал я и стряхнул с себя остатки грязи.

После удара по землянке раздумывать времени не было. Командованию батальона уже не поможешь, а вот атаку танков отразить ещё есть шанс.

Я привёл в чувство попавшегося мне по дороге красноармейца и сказал, чтобы он нашёл командира первой роты и сообщил ему о гибели комбата.

Володя Васильев показал, что двигаться нам нужно ещё дальше, но не вдоль всей линии окопов.

— Вся проблема в том, что нам придётся теперь бежать не по траншее, — сказал Вова, пригибаясь за брустверами.

Атака немцев по-прежнему продолжалась и становилась всё более ожесточённее. Плотность огня стала больше, а гул двигателей танков становился всё ближе.

Юнкерсы ушли за облака, закончив свою работу по авиационной поддержке.

Путь до развалин на высоте 229 представлял собой открытое пространство, простреливаемое немцами.

— Андрей Николаевич, сейчас придётся бежать. И очень быстро, — говорил мне со спины Коля, пока мы просачивались между нашими бойцами.

— Да тут пешком и не походишь, — сказал я, вписываясь в поворот в траншее.

— Мы на открытом пространстве будем. Запоминайте и делайте как мы, — добавил Володя.

Главный закон, как сказал Васильев, перебежка должна длиться не дольше 5–7 секунд. Именно столько времени потребуется немецкому пулемётчику, чтобы заметить цель, перенести огонь и нажать на спуск.

— Больше 10–15 метров не бегите. Встаёте сразу, а после перебежки падаете «камнем», — продолжал Коля меня инструктировать.

— Понял. И вставать нужно не с той точки, где приземлился. Отползти в сторону на пару метров, так как немецкий пулемётчик или снайпер уже взял это место на мушку, верно?

Володя остановился у края траншеи и приготовился вылезти с неё. Я поднял голову и увидел нужную нам высоту и развалины здания. Они на высоте 229 представляли собой остов старой сельской церкви.

— Да. Похоже, что вы не просто лётчик, Андрей Николаевич. Готовы?

— Подтвердил, — ответил я.

Впереди были метров 200 открытого пространства, которые с нашим снаряжением преодолеть не так-то просто.

— Вы первый. Пошёл, — хлопнул меня по плечу Володя и я выскочил из траншеи.

Сразу же почувствовал, что сапоги начали проваливаться в грязевую жижу. За спиной было слышно, как рванули за мной и два брата. Я один раз выполнил зигзаг, затем и второй, пригибаясь к самой земле.

Налипшая глина на сапогах и промокшая измазанная в грязи куртка тянули к земле, превращая каждый шаг в настоящее испытание.

И в этот момент справа ожил немецкий пулемёт MG-34. Рядом начали появляться шуршащие звуки летящих трассеров, а фонтанчики грязи взмывали буквально в полуметре от моих сапог.

Рядом я увидел старую воронку и сразу же прыгнул в неё. Следом за мной приземлились и братья Васильевы.

Только они запрыгнули, как над нами, словно рой разъярённых ос, пронеслись трассеры. В этот же момент земля вздрогнула метрах в десяти. На спины полетели мёрзлые комья глины.

Выдержав паузу, мы вновь рванули к возвышенности.

Тот самый эффект «туннельного зрения» оказался возможным не только в воздухе. Пространство вокруг как будто сузилось до спасительной воронки или бугорка впереди. Спина уже вся была мокрой от пота, который, кажется, проступал и через телогрейку.

Звук близких пуль походил на щёлканье кнута и сухой треск ломающихся веток у самого уха. Дыхание сбилось, во рту пересыхало, а сердце билось с каждым шагом всё сильнее. Ощущение, что все стволы на поле боя смотрят только на тебя.

Ещё пять секунд ускорения и вновь мы залегли. Я слегка отдышался и посмотрел по сторонам.

Напротив меня лежало разорванное тело убитого десантника. Он лежал на спине, а его глаза так и оставались открытыми. Теперь уже навсегда. С ним рядом ещё один погибший. Этот красноармеец с разодранной на спине телогрейке, лежал в обнимку с катушкой кабеля. Его каска с большой окровавленной дырой валялась рядом.

И таких тел здесь не один десяток. Весь десантный батальон стоял насмерть, готовый не пропустить танки противника к Москве.

— Последний рывок, — крикнул я братьям, которые залегли в небольшой канаве недалеко от меня.

Я поднял голову, чтобы лучше рассмотреть стоящую на возвышенности разрушенную церковь.

Купол и крыша рухнули, завалив всё внутри битым кирпичом и почерневшими балками, но толстые метровые стены и часть колокольни уцелели. Это была идеальная точка с круговым обзором лощины, но путь к ней лежал через несколько десятков метров голого и простреливаемого склона.

Моё тело начала бить дрожь от запредельного выброса адреналина.

— Внимание, паашли! — скомандовал я и рванул к церкви.

Пробежав несколько метров, вновь рядом произошёл глухой и плотный хлопок. Такое чувство, что гигантской ладонью по воде ударили.

Вверх моментально взмыл чёрный гейзер из комьев слякоти, воды и сизого дыма, а в лицо полетели куски грязи. В воздухе мгновенно повис резкий, удушливый запах серы и кислой гари, от которой спирало дыхание.

В этот момент ещё один дикий свист. Следом снаряд с оглушительным треском врезался в угол церкви, поднимая облако красной кирпичной пыли. Я только и успел отпрыгнуть в сторону, чтобы не попасть под обломки. Камни разлетелись во все стороны, но один из них, всё же прилетел мне по каске, но уже на излёте.

Ещё один рывок и я, буквально влетел в пролом стены, падая на груду битого кирпича. Сразу почувствовал, что ободрал ладони в кровь.

Через секунду рядом со мной с тяжёлым лязгом двух ящиков приземлились и братья.

— Командир, ну ты… и ускорился. Тебя не… догонишь, — пытался отдышаться Вова, прислонившись к стене и смахнув грязь с лица.

— Так у вас и груз дополнительный. Да и вообще, жить захочешь и не так побежишь, — перевёл я дыхание и взглянул на часы.

Прошло уже 12 минут после отправки запроса на авиационную поддержку. Надо было уже готовиться к встрече.

— Где разместимся? — спросил у меня Коля, снимая с плеч тяжёлый ящик.

Я осмотрелся по сторонам. Рядом с нами была огромная дыра и разбитое окно. Не самая лучшая позиция для авианаводчика.

— Может наверх? Там как раз и миномётчики? — предложил Вова.

Но и этот вариант не подходил. Слишком уж это банально и открыто для противника.

— Пошли в глубину. На нижний ярус, — произнёс я, показывая на проход рядом с несущей стеной церкви.

Теперь нужно найти небольшой прогал в стене, чтобы можно было видеть всё поле боя.

Я показал, где братьям натянуть антенну вдоль одной из уцелевших внутренних балок. Она как раз была в тени стены, не будет бликовать и со стороны напоминала кусок арматуры.

— Осталось 15 минут. Надо держаться, — сказал я, раскрыв карту и достав бинокль.

В это время начали появляться и остальные обитатели этого здания. Под уцелевшим сводом расположился наблюдательный пункт миномётчиков. Через огромную дыру в потолке над собой я увидел, как из-за укрытия торчали «зелёные рога» оптической трубы.

Один из бойцов резко оторвался от окуляров и кричал связисту. Я мельком успел заметить у него на петлицах лейтенантские «кубари». Связист же отчаянно крутил ручку индуктора, вызывая огневые позиции в тылу. Сквозь грохот разрывов он буквально орал в эбонитовую трубку.

— Ориентир три, вправо ноль-двадцать, прицел сто десять. Осколочным, четыре мины, беглым, огонь! — передал громко лейтенант.

Связист продублировал это целеуказание и получил подтверждение.

— Выстрел!

Лейтенант снова припал к трубе, не обращая внимания на нас, влетевших в развалины. Он фиксировал разрывы и давал новые поправки.

— Николаич, поставили, — сказал мне Коля, и я начал готовить радиостанцию для работы.

Сбитыми пальцами, я откинул крышку «железного чемодана», где хранилась рация. Предварительно я смахнул с неё грязь и всю пыль, что осела на ней. Сразу же подключил штекеры гарнитуры и микрофона.

Коля и Вова, понимая угрозу обхода, заняли позиции у двух широких проломов в стене. Они вскинули оружие и внимательно следили за подступами к церкви.

Я надел наушники и щёлкнул тумблером питания. В наушниках сквозь треск помех и грохот боя пробивался нарастающий шорох в момент прогрева аппаратуры. Похоже, что рация жива, связь есть, и теперь мы сможем ударить штурмовой авиацией.

Только я закончил проверку нашей РБМ, как здание сотряслось. Снаряд немецкого танка с грохотом ударил в стену над нами. На головы начал сыпаться град красного кирпичного крошева.

Коля отпрыгнул назад и инстинктивно накрыл своим телом хрупкую аппаратуру. Я же лишь стряхнул пыль с лица, которая начала намокать от пота на моём лбу.

— Держи позицию. Я её прикрою сам, — сказал я Николаю, придвигая радиостанцию.

Прислушиваясь к возможным разговорам в эфире, я бросил быстрый взгляд на правый фланг через расщелину в стене. В пятидесяти метрах от нас, в глубоком орудийном окопе, виднелись измазанные глиной каски расчёта и край бронещита 45-мм пушки.

— Огонь! — услышал я голос их командира.

Тут же ствол «сорокапятки» резко откатился назад, выплюнув короткий сноп пламени.

Следом наводчик пушки, не отрываясь от прицела, крутил маховики. Заряжающий, стоящий по колено в грязной жиже, перехватывал вылетевшую дымящуюся гильзу и с лязгом дослал в казённик новый бронебойный снаряд.

Далеко впереди, сквозь пелену дыма, я увидел, как один из немецких танков неестественно дёрнулся и замер, пуская сизый дым.

И в этот момент сверкнула жёлтая вспышка со стороны одного из наступающих танков противника. Это ударила 75-мм пушка Panzer IV.

Через наушники гарнитуры я услышал оглушительный треск прямо перед укрытием артиллеристов. В этот момент на месте пушки вспух черно-оранжевый шар взрыва. В небо взлетели куски брёвен и разорванные ящики со снарядами. Осколки со злым визгом посекли бруствер. Когда дым немного рассеялся, я смог разглядеть оружейный окоп.

В нём ствол «сорокапятки» был завален набок, бронещит смят, а на дне самого окопа в неестественных позах лежали перепачканные кровью и глиной тела артиллеристов.

— Командир, на нас пошли. Скорее бы авиацию, — крикнул Володя.

Я посмотрел через расщелину и увидел наступающих на нас немецких солдат. Они шли быстро, и перед ними уже не было никого, кто мог бы отразить атаку. До самой церкви им не больше 200 метров. На часах до расчётного времени выхода на связь осталось 8 минут.

— 20-й, 20-й, ответь «Янтарю», — произнёс я в эфир, но никто не ответил.

Немцы продолжали двигаться к развалинам, а танки обстреливать наше укрытие. Снаряды рвались постоянно. Как ещё только старая церковь не сложилась полностью.

— Товарищ старший лейтенант, где же «горбатые»? — кричал мне Николай, готовясь отстреливаться от приближающихся немцев.

С верхнего этажа начал работать пулемёт. Оставшиеся в живых десантники открыли огонь, остановив продвижение пехоты противника. Но танки продолжали двигаться в направлении окопов.

— 20-й ответь «Янтарю»! 20-й, «Янтарю» на связь.

Но в ответ только одно шипение. Часы показывали, что осталась одна минута до подхода штурмовиков.

Очередное попадание снаряда и на верхнем этаже смолкли голоса миномётчиков. Через дырку в полу прямо передо мной упал покорёженный бинокль, а в дальнем углу произошло обрушение перекрытия.

Володя поменял позицию и начал перезаряжать свой ППШ. Очередь из пулемёта прошла точно над его головой, но он только слегка сощурился. Я посмотрел на часы и увидел, что время прибытия уже как две минуты назад истекло. И в эфире по-прежнему тишина.

Смахнув с каски пыль, Володя защёлкнул дисковый магазин и посмотрел на меня. В его взгляде всё уже было понятно.

— Командир, мы не продержимся…

Вокруг стоял оглушающий грохот. А внутри меня нарастали пустота и усталость. Ощущение, что тело становится ватным с каждой секундой. Запахи боя продолжают бить в нос, превращаясь в удушливую смесь. В воздухе витает пыль и мелкие части кирпичной крошки. Дышать тяжело, и кажется, что лёгкие обволакивает плёнкой.

Нарастало и то самое фронтовое чувство «сжатой пружины». Когда ты напряжён, а рефлексы заточены на выполнение задачи.

Я достал планшет с картой и ещё раз взглянул на ориентиры. Не время поддаваться панике и опускать руки. Мозг должен работать предельно ясно.

Посмотрев на братьев, я увидел, как они раскладывают на битом кирпиче гранаты.

— Возьми у меня два магазина, — махнул я Коле, который только что отвёл рукоятку затвора назад до фиксации на боевом взводе своего ППД-40.

— А вы с чем тогда останетесь? — спросил он, поставив на предохранитель и присоединяя диск.

— Возьми, — перебил я одного из братьев Васильевых, вытащил два диска из карманов и отложил их в сторону.

Пока Коля подползал к ним, достал три своих гранаты и положил рядом.

— И две гранаты забери, — сказал я, убирая одну из Ф-1 в нашитый на груди карман.

— Эм… а третья себе? — спросил Николай, увидев, куда положил я гранату.

— Надеюсь, что третья не пригодится, — ответил я.

Коля начал отползать обратно на свою позицию, а я сильнее прижал наушники к ушам.

— 20-й, ответь Янтарю! 20-й, вызывает Янтарь, — продолжал я вызывать командира штурмовиков, но всё было тщетно.

Я в очередной раз начал вызывать штурмовики, но по-прежнему в наушниках стоял только треск. Радиостанция не повреждена, да и антенна цела и невредима. Так что получается, их просто нет в эфире, либо они ещё далеко.

Атака немцев продолжилась после кратковременной паузы. Пули вновь крошили кирпичную кладку, не давая поднять головы.

— 20-й, ответь Янтарю! — прокричал я в микрофон.

В ответ был лишь монотонный треск радиопомех. Я бросил взгляд через пролом. Немцы ещё далеко, но сквозь серую пелену дыма уже проступали силуэты бронетехники. Всё сильнее доносился лязг гусениц и гул танковых двигателей. И чем противник ближе к окопам и нашим позициям, тем меньше будет шансов по ним ударить «горбатым». Естественно, не опасаясь за попадание по своим.

И тут же на склоне высоты уже начали мелькать немецкие солдаты стрелковых полков. Короткими перебежками, они продвигались от воронки к воронке, следуя в направлении наших развалин.

Десантники из окопов открывали по ним огонь, но слишком сейчас много немцев. Левый фланг, на котором и наша возвышенность, уже никем не прикрыта. Рядом с нами ещё одна позиция «сорокапятки» и оставшиеся в живых бойцы миномётного взвода.

— Обходят нас. Ближе подпускай, — крикнул Володя брату, чтобы тот раньше не открыл огонь.

В этот момент из низины «выползла» угловатая туша танка Panzer IV. Ствол его орудия, прозванный «окурком», начал медленно поворачиваться в нашу сторону.

По кирпичной кладке снаружи с сухим треском начал бить немецкий пулемёт MG-34, прижимая нас к полу. Красная пыль летела внутрь, забивая глаза и скрипя на зубах.

Я снова и снова вызывал штурмовики, но ответа не было.

И тут вспышка на конце ствола немецкого танка.

— Ложись, выстрел! — крикнул я и упал на покрытый обломками пол.

Раздался оглушительный грохот. Танковый снаряд врезался в одну из стен на втором этаже. Пространство внутри церкви буквально заполнило серой пеленой пыли и обломков. Старинная кирпичная кладка разлетелась на сотни, а то и тысячи кусков. На спину обрушился тяжёлый град камней.

Несколько секунд я приходил в себя. Ощущение, что полностью ослеп, забилась носоглотка, а на губах почувствовал кислый вкус сухой извести. Зрение начинало выхватывать детали сквозь кроваво-красную мглу.

Кашляя от едкой кирпичной пыли, я вцепился в брезентовые ремни тяжёлой рации. Мышцы спины горели от перенапряжения, но радиостанцию нужно убрать в более безопасное место. Если такое вообще есть в этой разрушенной церкви.

— Держи правый фланг, Коля! — донеслись до меня слова Владимира.

Снаружи продолжал работать уцелевший расчёт нашей 45 мм пушки, но им долго не удержать наступление бронетехники.

Оттащив ящики, я вновь сел рядом с радиостанцией, проверил крепление антенны и настройку частоты. Только я надел наушники, как через пролом в стене в низине вновь увидел, как полыхнула жёлтая вспышка.

Я вновь упал на пол и рефлекторно вжал голову в плечи ожидая новый удар по стенам. Очередной грохот разрыва ударил по ушам, но кладка над головой не обрушилась. Снаряд ударил рядом с церковью. Через пролом я увидел, что расчёт орудия, прикрывавший наш фланг, погиб. Теперь мы остались совершенно одни.

И вновь на несколько секунд воцарилась тишина. Немцы залегли, и как будто взяли паузу перед очередным рывком к нашим позициям. Я снова сжал микрофон и нажал на тангенту.

— 20-й, 20-й, 20-й, твою мать! Ответь Янтарю! — громко произнёс я.

Но в наушниках стоял лишь монотонный треск. Штурмовики молчали.

— Танки сейчас… перенесут огонь обратно на нас, — сказал Володя, смахнув пыль с лица и размазав по нему кровь.

— И пехота у самых стен, — выдохнул Коля.

Он отполз в сторону и дрожащими пальцами взял чей-то пулемёт ДП-27, который к нам свалился со второго этажа.

Прокашлявшись в этой пелене, я встретился взглядом с обоими братьями.

Володя и Коля смотрели на меня глазами, в которых было столько надежды, что разочаровать их было страшным грехом. Но порадовать мне их было нечем.

Когда пыль ещё больше рассеялась, я увидел, что половина уцелевшей стены просто исчезла, открыв огромную зияющую дыру прямо в сторону наступающих немецких солдат.

— Командир, они уже близко. Самолёты летят? — услышал я Николая, пока доставал из-под обломков планшет с картой.

Я всё ещё сидел на полу. Коля, которого каким-то чудом не задело крупными осколками, стряхивал с себя куски кладки. Его лицо превратилось в сплошную серую маску из пыли, по которой текли капли пота и крови из рассечённой брови.

Он с диким рыком поднялся на одно колено и переместился на другую позицию. Когда он сел, то вновь взглянул на меня.

— Командир, к нам уже близко подходят. Нам их не сдержать. Где авиация⁈ — громко сказал он, держа в руках пулемёт.

Я нащупал рукой наушники гарнитуры и микрофон. Металлический ящик радиостанции был наполовину засыпан щебнем, но индикаторные лампы чудом продолжали светиться сквозь слой грязи.

Подстроив частоту, я начал вновь выходить на передачу.

— 20-й, ответь Янтарю! 20-й, Янтарю на связь, — прохрипел я, сплюнув кровавую слюну.

Снова и снова я нажимал тангенту, но ответа не было. Повернувшись к Николаю, я помотал головой.

— Они не прилетят, да? — сказал Коля, понимая что вопрос был риторическим.

Я тяжело дышал, сжимая стёртыми в кровь пальцами приклад ППД-40. Глаза слезились от едкого дыма и кирпичной крошки. Сквозняк от пролома в стене внезапно разгонял густое облако пыли от уцелевшего свода апсиды.

Взрыв танкового снаряда сбил штукатурку, под которой была фреска. Не знаю, насколько она старая, но понять, что на ней было несложно.

Сквозь копоть на меня строго и спокойно смотрел лик Георгия Победоносца. Обычно я видел его изображение на коне, закалывающего змея. А сейчас он был изображён с копьём, держа левую руку на мече в ножнах.

Время словно замедлилось, а оглушающий грохот боя отступил на задний план. И как тут не вспомнить, что «дважды не умирают».

— 20-й, я Янтарь! 20-й, я Янтарь!

Я отпустил тангенту и убрал микрофон. Сухой щелчок контактов потонул в оглушительном треске пулемёта Николая, стреляющего в пролом и очередном разрыве мины.

В тяжёлых наушниках стояло лишь шипение и треск. Секунды ожидания казались вечностью, а по лицу и под взмокшей гимнастёркой потекли капли пота.

Я зажмурился, готовясь снова вызвать штурмовики. Поднёс микрофон, положил палец на тангенту…

— Ян…рь, Я…тарь, 20-му… связь, — прозвучал в наушниках громкий, но слегка грубоватый голос.

Запрос прерывался от помех, но что-то можно было разобрать.

— 20-й, отвечаю! Отвечаю! — крикнул я.

Да так громко, что даже Вова с Николаем услышали и на мгновение повернулись. На лице обоих проскользнула улыбка.

— 20-й Янтарю. Готов к работе. Готов! — доложил я.

— Подходим к цели. 15 километров до вас. Дай целеуказание.

Хотелось бы сказать, что вот оно спасение. Но теперь началась самая главная работа.

Сквозь пелену тумана и дыма в 100 метрах от пролома отчётливо проступали силуэты немецких солдата. Володя направил свой ППШ на них и пустил очередь.

В каменном пространстве развалин раздался, бьющий по ушам, треск длинной очереди. Вспышки из ствола на мгновение осветили закопчённые стены.

Я подполз к большому разрыву в стене, с которого прекрасно просматривалась вся полоса наступления немцев на наши позиции.

Взглянув в бинокль и сверившись с картой, я определил с какого боевого курса нужно будет работать нашим самолётам.

— 20-й, цель — танковая колонна. Ориентир 23 — руины каменной церкви на высоте 229.

— Вас понял, — растягивал командир слова в эфире.

Вновь в эфире треск помех, а немцы сильнее начали стрелять по нашему укрытию.

Одна из групп подобралась уже на дальность броска гранаты.

Николай пустил очередь из ДП-27, заставив немецких солдат отступить, а кого-то и скосил насмерть. Наступающая группа мгновенно упала на землю, укрываясь в воронках.

В этот момент Вова выдернул кольцо и бросил гранату в сторону «фрицев». Раздался сухой щелчок отлетевшего предохранительного рычага.

Снаружи раздался хлопок разорвавшейся Ф-1. Взрыв поднял столб чёрной земли, а крики команд на немецком сменились настоящей истерикой от боли.

Я же начал всматриваться с какого направления будут заходить штурмовики. Мне их нужно видеть визуально.

— Янтарь, я 20-й. Церковь наблюдаю, подхожу с «третьего», с «третьего»! — произнёс командир штурмовиков.

Ориентир номер три — это был как раз населённый пункт Нарышкино. Теперь ему главное обнаружить церковь и выйти на цель.

Но немцы не отступали. По кирпичной кладке они вновь открыли огонь из пулемётов. Пули крошили стены, заставляя нас вжиматься в пол.

Пододвинувшись ближе к краю большой щели в стене, я увидел, как со стороны Нарышкино приближалась группа Ил-2.

— 20-й, от 23-го на курс 330°, от ориентира 23 дальше 300 метров. Работай по дымам. По дымам!

Первая линия немецких танков сама же обозначала себя, когда их Юнкерсы наносили удар по окопам. Эти дымы всё ещё были видны, так что ориентироваться лётчикам можно было и по ним.

— Понял вас. Вижу… вижу дымы. Выход на боевой.

— 20-й, на боевой, — сказал я, не дожидаясь пролёта «горбатых».

Пространство внутри разрушенной церкви окончательно заволокло сизым пороховым дымом. Вова отстегнул опустевший дисковый магазин. Его брат Коля, отбросив пулемёт ДП-27, перекатился к уцелевшему куску стены. Схватил свой ППД-40 и сразу же открыл огонь, не давая вражеской пехоте поднять головы.

И в это время начал нарастать ещё один гул. Такой вибрирующий звук был характерен для двигателей АМ-38, которые стояли на Ил-2. С каждой секундой камни и стены дрожали всё сильнее.

Гул моторов нарастал, превращаясь в сплошной рёв.

— Янтарь, я 20-й. Цель вижу!

— 20-й, работу разрешил, — ответил я.

Ведущий Ил-2 клюет носом и пикирует на цель. Я опускаю тангенту и прижимаюсь к стене, чтобы видеть разрывы.

Над самой крышей церкви с чудовищным воем пронёсся первый из восьмёрки «горбатых». Такое ощущение, что он сейчас бы цепанул брюхом нашу возвышенность.

— Атака! — прозвучал в наушниках крик ведущего группы.

От плоскостей крыла самолёта с треском оторвались «эрэсы». Реактивные снаряды ушли к своей цели, оставляя за собой густые шлейфы серого дыма. Ощущение, что где-то разрывают брезент и что-то огромное шипит.

И тут же следом донёсся звук стрельбы пушек «горбатых».

Сквозь кирпичный пролом я в бинокль видел, как перед окопами десантников начали возникать ослепительные жёлто-чёрные вспышки. РС-82 ложились с небольшим разбросом. Два реактивных снаряда попали точно в моторный отсек и башню Panzer IV.

— Поражена. Цель поражена, — произнёс я в эфир.

Только через несколько секунд до развалин церкви докатился грохот. Танк содрогнулся, а из-под брони вырвался столб пламени.

— Очередной, работай правее 100 метров от разрывов, — скорректировал я следующего лётчика перед ударом.

Ил-2 командира штурмовиков вышел из атаки и выполнил боевой разворот влево. От его крыльев к земле потянулись яркие пунктиры трассеров из пушек. Снаряды перепахивали чернозём и уничтожали пехоту немцев.

Следом Ил-2 встали в свой атакующий круг и продолжили наносить удары пушками по пехоте и технике противника. Три минуты сплошного огневого поражения.

— Отходят! Немцы отходят! — услышал я крик Володи Васильева.

Я начал всматриваться на поле боя. В Вермахте при подавляющем огне с воздуха и отсутствии ПВО не стали бы дальше продолжать наступать, если уже потеряна инициатива и часть бронетехники.

Гул проносящихся над немцами штурмовиками совершенно не стихал. Я смахнул со лба липкую грязь и осторожно выглянул в разбитый кирпичный пролом.

Поле перед окопами десантников и склон перед нашим укрытием затянуло чёрным дымом от полыхающей немецкой брони. Сквозь дымовую завесу я увидел, что вражеская пехота больше не пытается продвигаться вперёд. Немцы в серых шинелях вжимались в воронки, а затем начинали лихорадочно отползать назад, в спасительную низину.

Один из уцелевших на фланге танков резко сдал назад. Он ехал к оврагу, отстреливая дымовые гранаты, чтобы скрыть своё отступление. Немецкие солдаты стрелкового полка, низко пригибаясь к земле, бежали прочь от наших позиций.

Напряжение последнего часа начало отпускать. Я выдохнул и съехал по стене на пол, отложив в сторону планшет с картой. Переведя дыхание, я посмотрел на братьев Васильевых. Вова и Коля сидели на своих позициях, устало посматривая на поле боя.

Я поправил наушники гарнитуры в тот момент, когда на связь вышел командир группы штурмовиков.

— Янтарь, я 20-й. На обратный, возвращаемся.

— Вас понял. Мягкой посадки.

— Спасибо за работу! Удачи!

Я снял наушники, выключил радиостанцию и упёрся затылком в стену. Во рту пересохло, тело начало отходить от напряжения, а раны и царапины саднили. Но на душе уже чутка спокойнее.

Напряжение спало, но время как будто остановилось. Витающие в воздухе пыль и дым постепенно рассеивались. Адреналин постепенно откатывал назад, но чувство такое, что меня прижали к обломкам на полу бетонной плитой. Не было сил встать.

На зубах скрипела кирпичная крошка. Правая рука слегка вздрагивала. Левой рукой я продолжал сжимать приклад ППД-40.

Положив пистолет-пулемёт, я опустил глаза на свои руки. Костяшки пальцев были сбиты в кровь о камни. Телогрейка и шаровары стояли колом от грязи и пота. Грудь тяжело вздымалась после каждого вдоха.

Я медленно поднял голову и посмотрел на братьев. Володя сидел у самого края пролома в стене. Лицо его было покрыто слоем копоти, пыли и пота. На этом фоне его глаза были расширенные и как будто сверкали. Он молчал и короткими движениями пытался присоединить диск к своему ППШ.

— Как будто целый день атака была, — сказал Володя, когда магазин наконец-то защёлкнулся.

Следом я перевёл взгляд на Колю. Тот грязным рукавом разорванной гимнастёрки стирал кровь с рассечённой брови. Заметив, что я смотрю на него, Николай устало улыбнулся, с трудом растягиваться уголки потрескавшихся губ.

— Ага. Прошло ведь всего ничего. Авиация вон несколько минут работала и улетела, — поддерживал разговор Коля.

— А им больше и не надо. Вон как разнесли танки, — улыбнулся Вова.

Далее я посмотрел наружу сквозь дыру в стене. Поле перед окопами и склон высоты 229 были усеяны воронками. Подбитые немецкие танки продолжали гореть, отбрасывая вверх чёрный дым. Запах горелого бензина, палёного металла и раскисшей земли буквально бил в нос, заставляя вздрогнуть словно от нашатыря.

Мышцы были ватные. Хотелось бы просто лечь на битый кирпич и закрыть глаза. Но пока не время для отдыха.

— Нам пора, мужики, — произнёс я, поднимаясь с пола.

— Думаете, сейчас накроют? — спросил Володя, поднимаясь за мной следом и направляясь к радиостанции.

Правило авианаводчика о смене позиции в моё время всегда было основополагающим. У нас было несколько минут, чтобы покинуть развалины церкви. Немцы уже могли понять, что здесь сидит тот, кто наводит авиацию или артиллерию. А значит, накроют высоту снарядами.

— Уверен. Давайте поторопимся, — подгонял я ребят.

Прошли секунды, прежде чем братья полностью вышли из оцепенения. Я взял ППД-40 и первым пошёл к выходу, чтобы прикрывать отход. Володя и Коля взялись за жёсткие брезентовые ремни радиостанции, и закинули оба ящика себе на плечи. Антенну сняли быстро и направились к выходу.

Пригибаясь, мы рывком вывалились из развалин церкви. Под сапогами всё ещё крошился битый кирпич, а ноги скользили по мокрой глине.

Короткими перебежками, мы двигались в направлении окопов, вглядываясь в серую пелену по горизонту.

И тут стал нарастать гул, похожий на рвущийся брезент. К этим звукам летящих снарядов уже начинаешь привыкать. Но они всё равно морально давят.

— Ложись! — крикнул я, толкая Володю в сторону одной из воронок и падая вместе с ним.

Сразу же я плотно прижал ладони к ушам, открыл рот, и в этот момент земля содрогнулась от удара. Следом раздался и звук взрыва. Он был настолько плотный, что я его почувствовал не только ушами, но и костями.

Грохот стих, и я приподнял голову. Уцелевшие остатки кирпичных стен церкви разлетелись в стороны. В небо взмыл столб дыма вперемешку с кирпичной пылью.

Увесистые куски кирпича и комья земли начали падать вокруг нас. Через несколько секунд град обломков прекратился.

— Ещё немного, и было бы поздно, — сказал я и показал ребятам в сторону траншеи.

Не дожидаясь второго залпа, мы вскочили на ноги, чтобы сделать ещё один рывок к окопам. Добежав до бруствера, я с разбегу скатился на дно траншеи.

Приземлившись, я по щиколотку ушёл в серую жижу, смешанную с кровью. В нос немедленно ударил запах крови, пороховой гари и… запах нечистот. Ногой я почувствовал, что рядом со мной лежит что-то мягкое.

Опустив взгляд, я увидел разорванное пополам тело десантника.

— Андрей Николаич, а теперь куда? КНП ведь разрушили? — спросил у меня Коля.

— Батальонный да, но ведь какой-нибудь из ротных КНП цел. Вот нам туда.

— Связи, наверняка, нет, — расстроено сказал Володя, пригибаясь в траншее.

— Будет. Пошли, — ответил я, и мы начали пробираться по узкому проходу между окопами.

Атака немцев была отбита, грохот взрывов и стрельбы стих, уступив место более страшным звукам. Отовсюду доносились истошные и нечеловеческие крики.

Окопная правда войны раскрывалась с новой силой.

Вова, который шёл впереди, вынужден был перешагивать через тела красноармейцев. Пройдя небольшой закуток, я увидел, как один из медиков укрывал брезентом раненого.

— Дай! Дай, говорю! — кричал парень, а санитар смотрел на него с непониманием.

Раненый десантник цеплялся за медика окровавленными пальцами и продолжал что-то просить.

Траншея сузилась наполовину, поскольку от взрывов обвалился кое-где бруствер. Здесь же лежали вповалку несколько убитых солдат. Чтобы пройти дальше, пришлось переступить через тела. Иначе было не пройти, а нам надо было попасть к нынешнему комбату очень срочно.

— Если не восстановим связь с корпусом, что тогда делать? — спросил Коля, следуя за мной.

— Связь в любом случае восстановится. Хоть посыльными, хоть голубями, но она будет. Вопрос только в быстроте передачи информации, — ответил я.

— Ну да. Голубями будет не быстро, — покачал головой Володя.

— Как будто посыльным быстрее, — ответил ему Николай.

Мы прошли поворот на разрушенный КНП батальона. С него как раз выносили тела убитых и разбирали завалы. Следом ещё один поворот и очередная жуткая сцена.

— Степаныч, брось его. Брось, я говорю, — сидел на корточках один из санитаров и пытался что-то объяснить одному из бойцов.

Повернув голову, я увидел, что рядом с бруствером сидел измазанный сержант. Из его ушей и носа текли тонкие струйки крови, а сам он бессмысленно раскачивался из стороны в сторону, прижимая к груди красноармейца, который был уже мёртв.

— Всё, всё, всё, — услышал я его шёпот.

Сержант буквально баюкал на руках тело молодого бойца. Голова убитого была запрокинута, а на груди рваная рана. Кисти рук сержанта были почерневшие от копоти, и он так и продолжал сидеть.

— Потерпи, потерпи, потерпи, — повторял сержант.

— Степаныч, оставь его. Всё уже, — наклонился к нему Володя, пытаясь разжать руки сержанта.

Но тот только резко завыл и оттолкнул Васильева. Видно, что парня сильно контузило.

— Всё, всё, всё, — вновь произнёс сержант и уставился перед собой, продолжая раскачиваться.

— Степаныч, помер Димка. Отдай его, — говорил санитар, пытаясь разжать руки контуженного.

В этот момент сержант внезапно перестал качаться. Тут же он по-звериному зарычал и оскалил зубы.

— Всё! Всё, я сказал! — прокричал сержант, ещё сильнее стискивая погибшего в объятиях.

К горлу подкатил ком от одного только взгляда на сержанта. Он сидел абсолютно с пустыми стеклянными глазами. Я слышал, что такое состояние раньше называли «выдутой душой».

Нельзя его оставлять в таком состоянии и с телом погибшего на руках.

— Подержи, — протянул я свой ППД-40 Николаю.

Следом я отодвинул в сторону санитара и Володю, а затем опустился на корточки перед сержантом.

Надо, чтобы я был на одном уровне с его глазами. В этот момент я внимательно смотрел на Степановича. Он продолжал быть отрешённым от мира и крепче прижал погибшего.

Я медленно положил свою ладонь поверх стиснутых пальцев сержанта, которые он сцепил в замок.

— Товарищ сержант, смотри на меня. Смотри, я говорю, — произнёс я и поймал на себе взгляд Степановича. — А теперь отпусти Диму. У тебя есть приказ — держать этот рубеж.

Стеклянные глаза сержанта уже начали фокусироваться на моём лице. Раскачивание чуть замедлилось.

Свободной рукой, я нащупал что-то в грязи. Это был ППШ, но без диска, с кривым стволом и треснутым прикладом.

— Проверьте, чтобы был не заряжен, — ответил я и передал его Володе.

Тот быстро проверил пистолет-пулемёт и отдал мне. Я же начал медленно втискивать деревянный приклад прямо в руки сержанта, вытесняя тело бойца.

В следующие несколько секунд руки Степановича соскользнули с ремней мёртвого товарища и крепко вцепились в автомат. Санитар и Володя забрали тело погибшего, а сам сержант перестал рычать и упёрся спиной в стенку окопа.

— Кто сейчас за командира? — уточнил я у медика.

— Мне задачу ставил командир первой роты. Он на своём месте, — показал вперёд санитар.

Я кивнул, и мы продолжили идти в направлении КНП роты.

И в это же время, на фоне стонов, криков от боли и далёких звуков взрывов, в траншее кипит работа. Слышен непрерывный звук сапёрных лопаток о каменистый грунт. Все десантники отчаянно вгрызаются глубже в землю, готовясь к артобстрелу и очередной атаке.

Пройдя мимо пулемётного расчёта, я заметил как пожилой сержант, матерясь сквозь зубы, выколачивает шомполом заклинившую гильзу. Его второй номер, перемазанный глиной, пытается ему что-то сказать, но сильно заикается.

— М… моторы гудят за лесом. Сейчас опять попрут, гады.

— Ага. Патронов всего ничего осталось. Скоро там трофеи принесут? — спросил мужик.

У полуразрушенной стенки окопа сидели трое бойцов, передавая по кругу пухлую самокрутку из газеты.

— Второго взвода нет. Комбата нет. Комиссара нет. Смирнова убило, Паше вон ноги оторвало, — говорил один из них, затягиваясь самокруткой.

— Если с фланга опять танками навалятся, нас тут всех положат. Вон на высоте ничегошеньки не осталось, — отвечал ему товарищ.

Третий боец с перебинтованной головой жёстко оборвал его.

— Отставить сопли жевать! Передавай курево дальше, — ворчал он.

Пройдя ещё несколько метров, вновь заговорил Николай.

— Люди на пределе. Если немецкая броня опять до бруствера докатится, одними гранатами мы их не удержим.

— Авиацию будем звать, да командир? — обратился ко мне Володя.

— Будем звать. Но они тоже в средствах ограничены.

Коля утёр грязный лоб, размазывая кровь из раны. КНП уже было в пределах видимости.

— А вообще, главное, что мы высоту удержали. Если честно, уже думал, сомнут нас, — размышлял он.

Вова кивнул, соглашаясь с братом. Он мечтательно поднял глаза к небу, сделал глубокий вдох и вздохнул.

— Эх, сейчас бы в речке искупаться, да Коль?

— Сходил бы. И с удочкой бы посидел. Помнишь, как дома — управился и только пятки сверкают. Бегом на берег!

Когда вокруг столько смертей, а впереди пугающая неизвестность, как никогда хочется жить. Хорошо, что ребята перевели тему разговора. Надо бы поддержать диалог. Да и самому интересно, кто рядом со мной. Однако, меня ребята опередили.

— Андрей Николаевич, а вы откуда родом?

— С Поволжья я.

— А мы с Пскова. Ну так, тридцать километров от него, — рассказал Коля.

— Ага! Мы ж четыре класса закончили, а потом понеслась работа, — добавил Вова.

Братья после школы работали наравне со взрослыми, а в шестнадцать лет в город переехали. Завод, занятия в ОСОАВИАХИМе и призыв в армию в 1939 году.

— В общем, псковский у нас отряд, — улыбнулся Володя.

Я кивнул, и у меня машинально вырвалась строчка из песни.

— Псковский отряд, 90 ребят… с высоты 776, — напел я тихо несколько слов известной композиции Олега Абрамова.

В этот момент Вова и Коля переглянулись. Один из братьев прищурился и посмотрел на меня.

— Андрей Николаевич, это вы о чём? Я никакой высоты 776 не знаю, — спросил у меня Володя.

М-да, так себе ситуация. Бой 6-й роты — важное историческое событие в отечественной военной истории. Но оно ещё не произошло. Надо как-нибудь выкрутиться из этого положения.

— История эта легендарная. Целая рота сражалась против двух тысяч бойцов противника.

— Ого! Это интересно. Расскажете? — спросил Николай, чьи глаза буквально загорелись от нетерпения.

— Да, командир. Мне тоже расскажите.

— Пошли, к командиру первой роты сходим. Никуда эта история не «убежит», — сказал я.

Через минуту мы протиснулись в узкий, укреплённый брёвнами, проход в землянку. Войдя внутрь, я сразу смахнул грязь с лица, а братья опустили части тяжёлой радиостанции на сырой земляной пол.

Воздух внутри был спёртый, а обитатели этой землянки практически в полном составе дремали, пытаясь хоть немного восстановить силы. В центре тесного помещения, рядом со сколоченным из патронных ящиков столом, находились два человека.

— Терпи. Сейчас завяжу, — услышал я хриплый голос.

Рядом со столом спиной ко мне стояла девушка, чьего лица в полумраке я не видел. Она как раз заканчивала оказывать помощь ротному.

За столом сидел крепкого телосложения старший лейтенант, которому перевязывали шею. Командир первой роты с трудом сфокусировался на мне и тяжело махнул рукой.

— Ответьте тройке! Ответьте тройке! — громко кричал в трубку связист, сидевший в углу.

Он остервенело крутил ручку полевого телефона, пытаясь докричаться до командования бригады.

— Не ори. Не слышат нас. Как кабель сделают, свяжемся, — прохрипел ротный и повернулся ко мне.

— Меньше разговоров, — едва слышно прошептала девушка.

— Да хватит, доктор. Мне надо с «авиацией» поговорить, — ответил старлей и поднялся на ноги.

— А я вам сказала, меньше… разговоров! — прикрикнула доктор звонким голосом.

И этот голос был до боли мне знаком.

Уж кто, а эта девушка настолько целеустремлённая, что иногда так и хочется… ей об этом сказать в грубой форме. Когда она служила в нашем 139-м истребительном полку, она иногда и Батю могла «накрячить». Даже находясь в окопах и рядом с суровыми десантниками, она умудряется всех строить.

Осталось только понять, как старший военфельдшер Наталья Рубель попала на передовую. Ведь Зина Куйко говорила, что Наташу после переформирования нашего 139-го полка забрали на службу в госпиталь Бурденко.

— Товарищ Рубель, вы не в своём медпункте… ой, — прохрипел командир роты, схватился за шею и опустился за стол.

Со стороны внешний вид Натальи Рубель сильно контрастировал с её девичьей хрупкостью. На голове у неё была армейская шапка ушанка, которая слегка съехала на затылок. Также на ней была ватная телогрейка, подол и рукава которой покрыты коркой засохшей грязи. Под телогрейкой виднелся воротник хлопчатобумажной гимнастёрки с тремя кубарями на петлицах. Талию туго стягивал широкий командирский ремень, на котором висела кобура с пистолетом.

— А я вам сказала — меньше разговоров, товарищ старший лейтенант.

— Наталья Андреевна, спасибо, но времени нет, — сказал ротный, и в этот момент снаружи громыхнуло.

Следом ещё и ещё раз. С потолка землянки посыпался песок. Связист заволновался и начал судорожно что-то искать у себя на столе.

В этот момент старший военфельдшер даже не шелохнулась, продолжая бинтовать шею исполняющего обязанности комбата.

— Наталья… — повторил он.

— Всё. Заканчиваю. Вот так. Кровотечение остановлено, но вам нужны постоянные перевязки.

Наталья продолжила работать с повязкой, затягивая последний узелок бинта на шее ротного. Она достала ножницы из своей санитарной сумки и ловко отрезала концы.

Ко мне наклонился Вова, убирая в сторону радиостанцию.

— Это Наталья Андреевна. Она у нас недавно, но женщина суровая и требовательная.

— Ага. Мне такую прививку сделала перед убытием, что «булка» до сих пор болит, — добавил Коля.

— Это она вас ещё клизмой не пугала, — сказал я, и двое братьев болезненно скривились.

В этот же момент Наталья Рубель от неожиданности столкнула свою медицинскую сумку со стола и она упала на земляной пол.

Я подошёл к столу ближе, нагнулся и поднял её, чтобы отдать девушке.

— Вы уронили, Наташа, — спокойно сказал я, протягивая сумку старшему военфельдшеру.

Она медленно на меня повернулась и внимательно посмотрела.

Её лицо с момента нашей последней встречи осталось таким же белоснежным и совершенно не изменилось. На бледной щеке был мазок сажи, а прядь светлых волос выбилась из-под шапки и упала на лоб.

Голубые глаза всё так же смотрели на меня, а уголки губ вздрогнули, расплываясь в милой улыбке.

— Рад вас снова видеть, товарищ старший военфельдшер, — улыбнулся я.

— Я тоже… кхм… рада, — заволновалась Наташа, застенчиво опуская глаза.

Девушка смотрела на свои пальцы, испачканные йодом, которые немного вздрагивали в данный момент. Несмотря на мешковатую и грубую форму, Наташа была всё такой же девочкой с бойким характером строго учителя.

— Да, само собой. Что-то ещё, товарищ Рубель? — спросил командир первой роты, отрываясь от разговора по полевому телефону.

Наташа повернулась к нему, прокашлялась и вновь перешла к своей работе. Она начала докладывать о состоянии дел с раненными.

Со слов старшего военфельдшера, положение не самое хорошее. Да оно и не могло быть таковым, после стольких атак немцев. Судя по докладу Натальи, батальон понёс огромные потери. И основная масса от непрекращающихся ударов авиации и артиллерии.

Пока Наташа сухо докладывала цифры потерь во второй роте, новый командир батальона буквально скрипел зубами от злости и нервно постукивал по столу.

— В третьей роте двадцать четыре тяжелораненых. В основном осколочные ранения, но троим необходима хирургическая ампутация. Жгуты держать больше нельзя. Срочно нужна эвакуация в тыл, — продолжала Наташа.

— Это за всё время такие потери?

— Это за последнее боестолкновение, товарищ старший лейтенант. Потери от числа штатного состава составляют порядка 40%. Это только убитыми и пропавшими без вести. Цифра пока примерная.

Старший лейтенант выдохнул и достал портсигар. Когда он открыл его, я увидел, что там осталось четыре папиросы. Командир первой роты отвлёкся на связиста и Наташа повернулась в мою сторону.

— Как вы здесь оказались? Да ещё и… разжалованным, — кивнула девушка на мой воротник без петлиц.

— Меня не разжаловали, а форма для маскировки. Выполняю задачу по взаимодействию авиации и пехоты.

— Вас, и в окопы⁈ — удивилась Наталья.

— Ну вас ведь тоже отправили сюда. Мне говорили, что вы в Бурденко работали?

— Там всё не так. На войне проще.

— Но опаснее, — ответил я.

— Переживаете за меня? — подняла глаза Наталья и улыбнулась.

— Как же за вас не переживать.

Рубель стеснительно опустила голову и вновь посмотрела на ротного. Он закончил давать указания по полевому телефону и вернулся к нам.

— Так, Наталья Андреевна. Что у вас?

— Эвакуация раненых…

— Да какая эвакуация, Наташа⁈ — замахал руками ротный, который так и не закурил.

Он обошёл стол. Песок с потолка сыпался всё больше. Немцы артобстрел не прекращали.

— Товарищ командир, иначе до вечера раненые истекут кровью или умрут от болевого шока.

— Машин нет, повозок нет, лошадей побили. Будем держать их здесь до темноты. А там глядишь прибудет машина с бригады. Иначе никак.

Лицо Натальи закаменело, и она сделала шаг ближе к столу.

— Одной машины недостаточно. У меня медикаментов мало. Да и не доживут многие до ночи, — возмутилась старший военфельдшер.

Старший лейтенант поднял на неё покрасневшие, впалые глаза, в которых читалось бессилие.

— Делай что хочешь, но доживи с ними до ночи. Там будет транспорт. Это всё, — ответил ротный.

Наталья кивнула, посмотрела на меня и пошла в направлении выхода. Из землянки выходить было пока нельзя, чтобы не попасть под обстрел. А немцы всё продолжали обстреливать нас, не снижая интенсивности.

Как только Наташа отошла подальше, ротный повернулся ко мне и протянул руку.

— Не знакомились ещё. Вилков Савелий Сергеевич, теперь уже комбат.

— Михайлов Андрей Николаевич. Пока ещё командир эскадрильи, — ответил я.

Ротный усмехнулся, поморщился от боли в шее и тяжело опёрся кулаками на карту.

— Видел, как вы по склону перемещались. Для нас высоты 229 больше нет. Немцы её пристреляли, а старую церковь сровняли с землёй.

— И не нужно. Займу другую позицию. Немцы будут бить артиллерией по центру и допахивать высоту.

Вилков непонимающе нахмурился.

— Тогда куда ты пойдёшь? Лес далеко, а с моей землянки особо ничего не увидишь.

Я посмотрел на карту и показал пальцем почти на самый край позиций батальона.

— Вот сюда, на правый фланг. Там изгиб траншей у оврага. Рельеф даёт небольшой скат. Я смогу видеть долину, по которой пойдёт их броня, как на ладони, прямо в профиль.

Савелий покачал головой, присаживаясь на своё место.

— Правый фланг, говоришь? Если немецкие танки прорвут фланговое охранение, вас отрежут за считаные минуты.

— Иной позиции нет, — ответил я.

Старший лейтенант Вилков несколько секунд сверлил меня тяжёлым взглядом, затем махнул рукой и кивнул.

— Дело твоё. Сколько времени тебе надо, чтобы занять позицию и подготовиться к работе?

— Двадцать минут. Но самая проблема — вызов авиации. Есть ли связь с бригадой или корпусом?

Савелий помотал головой, посмотрев на связиста. Если всё так плохо, то моя работа вообще не состоится.

Спустя несколько минут обстановка успокоилась. Я объяснил порядок вызова авиации новому комбату, и мы начали перемещаться на свои позиции. Наталья отправилась к батальонному медицинскому пункту, а я с братьями на правый фланг.

Пока мы передвигались по окопам, обстановка стала несколько иной. В лицо стал бить промозглый осенний ветер, в воздухе продолжали витать запахи пороха и сырой земли, но среди десантников уже было некое состояние «спокойного ожидания».

Для меня и десантников наступили минуты короткого затишья. Мы прошли один из поворотов, за которым обнаружили несколько сгрудившихся красноармейцев. Они спали, привалившись спинами к холодной земле стены траншеи.

У всех были открыты рты, а свои СВТ-40 они не выпускали из рук.

Пройдя чуть дальше, я обнаружил ещё одну группу бойцов. Они сидели молча, протирая затворы и загоняя патроны в обоймы. Ещё один парень орудовал камнем, натачивая сапёрную лопатку.

Проходя мимо позиции пулемётчиков, я обнаружил двух ребят в лежачем положении, занявших небольшие ниши в стенах траншеи друг напротив друга. А рядом с ними сидел ещё один.

И его внешний вид меня несколько удивил, а уж чем он в этот момент занимался и подавно.

Среднего возраста мужик, кряхтя стянул через голову гимнастёрку и нательную рубаху, оставаясь по пояс голым. В этот момент он достал из кармана самодельную зажигалку, сделанную из винтовочной гильзы, высек искру и начал методично водить пламенем вдоль толстого шва на гимнастёрке.

— Митрич, твою мать! Нашёл время! — возмутился Володя, который шёл впереди меня.

— Васильев, не отвлекай. Я уже не знаю, что и хуже — немецкие бомбардировщики или эти твари. Закусали так, что сил больше нет.

В одной из ниш показался парень с перепачканным лицом, веснушками и рыжими волосами. Вылитый Антошка из старого советского мультика!

— Слышь, Митрич, лупишь прямо как из «Дегтяря». Ты их там поодиночке снимаешь или массированным огнём кроешь? — спросил рыжий, намекая на стрельбу из пулемёта ДП-27.

Митрич, не отрывая прищуренного взгляда от тлеющего шва, не спешил с ответом.

— Гимнастёрочка казённая, так что не спали её, — улыбался рыжий.

— Это, Петруха, точечные бомбовые удары. У меня тут не вши, а тяжёлая бронетехника, мать их за ногу. Такую тварь ногтем не возьмёшь, только огненным воздействием, — ответил Митрич, когда мы уже прошли их позицию.

После таких житейских эпизодов есть ощущение, что та самая «пружина напряжения», разжалась и не готова была пока вновь сжиматься. Немцы ведь и сами не роботы, чтобы бесконечно атаковать. Тоже, наверное, взяли паузу на обдумывание дальнейших действий.

— Время на отдых есть, а нам покой только снится, да Андрей Николаевич? — спросил меня Володя, идя впереди и переступая через обрушенные взрывами брустверы.

— Чем быстрее займём позиции, тем глубже окопаемся и оценим местность, — ответил я, пробираясь по узкому ходу сообщения.

Под ногами звенели стреляные латунные гильзы, густо усеявшие размокшую глину. За следующим поворотом одиноко сидел паренёк с небольшим листком бумаги и надорванным конвертом.

А рядом с красноармейцем сидел сурового вида сержант с перевязанной головой. Он деловито скрепил в связку гранаты, а потом переключился на бутылки с зажигательной смесью.

— Давай, протирай их. Времени нет, — толкнул он красноармейца, и тот убрал письмо и принялся обтирать бутылки от грязи.

Нам до нашей позиции уже осталось совсем немного. Уже был виден изгиб траншей у оврага и тот самый скат.

В это время о десантных шутках вспомнил и Николай.

— Командир, а вот ещё одна мысль. Обычный боец воюет там, куда привезли, а десантник там, куда ветер занесёт, — улыбнулся Коля.

— Не поспоришь, — ответил я.

— Я вот помню, меня в мой первый прыжок унесло чёрт знает куда… — мечтательно закатил глаза Коля, но его тут же перебил Вова.

— Ну не скромничай, братишка! Вся рота знает, что ты приземлился в свинарник.

Мы как раз проходили мимо двух красноармейцев, один из которых решил тоже вспомнить этот эпизод.

— Ага! Я долго смеялся… Я по… пошутил! — начал улыбаться паренёк, и тут же его лицо пронзила гримаса ужаса.

Он как раз увидел занесённую Николаем над ним ладонь. А она у него размером с маленькую сковородку. Так что пареньку повезло, что наш Коля добрый.

— А у вас есть в авиации ещё какие-нибудь приметы и шутки? — спросил Володя.

Мы преодолели очередной поворот траншеи и были уже совсем рядом с нашей будущей позицией.

— Авиация вообще строится на заклёпках и подколках, — ответил я.

— Ну ещё какую-нибудь примету, — улыбнулся Коля.

— Хорошо. В авиации есть много неофициальных правил. Вот например, «перья из жопы растут пропорционально налёту», — ответил я.

Парни рассмеялись, но смысл этого неписаного закона авиации поняли сразу.

— Кстати, Андрей Николаевич, вы обещали нам про легендарный бой рассказать. 90 десантников против 2000, — напомнил мне Коля.

— Да. Очень интересно послушать.

Ага, мне тоже интересно, как я буду выкручиваться с этой ситуации. Особенно если учесть, что этого события ещё не произошло.

В это время мы как раз пришли на наши позиции.

— Здесь? — показал Володя на бруствер, чтобы начать выкапывать нишу под радиостанцию.

— Да. Здесь будет нормально, — ответил я и достал планшет с картой, чтобы наметить ориентиры и рассчитать примерные курсы выхода на цели.

Пока ребята делали «лисью нору» под радиостанцию, я сделал расчёты и стал осматривать в бинокль возможные места подхода к нам бронетехники.

Володя, откидывая сырые комья, ворчал сильнее всех.

— Ты глубже копай, Колька. Представь, что маме огород под картошку пашем, — сказал он.

— У мамы картошка в ответ не стреляет. Да и навоз у неё пахнет поприятнее, — ответил Николай.

Тут я вспомнил, что надо бы ребятам и рассказать о 6-й роте. Но так, чтобы не прослыть сумасшедшим.

— Итак, вы про десантников хотели услышать?

— Да! — хором ответили Вова и Коля, перестав копать.

— Ну тогда слушайте. Когда на Кавказе ещё шла война, одна из рот…

— Десантная? — спросил Коля.

— Да не было тогда ещё десантников. Казаки, наверное? — поправил брата Володя.

— Одна из рот 6-го егерского полка. В царские времена на Кавказе была война. Егерская рота получила приказ занять господствующую высоту и не допустить прорыва противника.

— Прям как у нас. Тоже стоим и держимся. И высота у нас рядом, — кивнул Володя.

— И правда. А с кем тогда воевали? Понятно, что с кавказцами, но кто у них там были? Басмачи? — переспросил Коля.

— Вроде того. Были среди них бандиты. Ненавидели русских до скрежета в зубах…

Я собирался продолжить рассказ, но внезапно тишину нарушил шелестящий звук, переходящий в вой.

— Залп! Ложись! — крикнул я и упал на дно траншеи вместе с братьями.

Володя бросился к радиостанции и накрыл её собой. Позади нас с оглушительным треском разорвался немецкий снаряд.

Земля содрогнулась, словно при мощном землетрясении.

— Долбят так, что головы не… поднять, — кричал Николай, пока мы пробирались к ближайшему укрытию.

Ещё серия разрывов буквально в пятидесяти метрах. Сверху на головы бойцов летели огромные куски сырой вывернутой земли и кустов. Дышать становилось тяжелее из-за гари и удушливой пыли.

Коля, откашливаясь от набившейся в рот земли, с трудом поворачивал голову к брату. Вова лишь хрипло матерился в ответ, стряхивая с широких плеч тяжёлый ком.

Минуту спустя огневой вал начал сдвигаться вглубь обороны батальона. В этот момент сверху, вместе с осыпающимся бруствером, прямо на Володю скатился перемазанный сажей и землёй боец.

— Товарищ… там… того… — пытался он отдышаться и обратиться ко мне.

Похоже, что он принёс важное известие.

— Что там? — громко спросил я, пытаясь перекричать гул разрывов.

— Провод восстановили. Связь есть! Старший лейтенант Вилков передал, что авиация будет. Их уже вызвали! Передали, что осталось уже 20 минут.

Я кивнул и сказал парню зарыться здесь с нами, пока не стихнет канонада.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем земля перестала содрогаться. Сплошной рёв взрывов внезапно превратился в глухой гул за спиной. Артиллерия противника перенесла огонь на другой участок.

Я с трудом разлепил веки, покрытые толстым слоем серой пыли, и потряс головой.

— Давай к радиостанции, — крикнул я братьям, и Вова с Колей начали вылезать из своих ниш, сбрасывая комья грязи.

Я слегка выглянул над разбитым бруствером. Сквозь рассеивающийся дым, в нашу сторону потянулись цепи серых фигур, которые короткими перебежками методично сближаются с позициями батальона. До них меньше четырёхсот метров.

С ними и танковые подразделения.

Я скатился на дно траншеи и схватил гарнитуру радиостанции. Быстро сбросил с неё комья сырой земли, проверил тумблеры и целостность корпуса.

— Антенну, — крикнул я и Коля с Николаем устремились устанавливать лучевую антенну, маскируя её ветками.

Васильевы долго с антенной не возились, и уже через минуту вернулись обратно.

— Готово, — хором крикнули братья, приготовившись к отражению атаки.

Пистолеты-пулемёты у них уже наготове, гранаты под рукой и они внимательно смотрели на меня, как я готовлю радиостанцию. Над головами с мерзким визгом проносились пули и осколки, а сами братья синхронно припадали к разбитому брустверу.

Я плотно прижал наушники к ушам, подключил штекер тангенты и до щелчка повернул тумблер питания.

Секунда, две, и вокруг меня как будто всё стихло. И это не попадание снаряда или смерть. Я её уже пережил, и она совсем не такая.

— Николаич, что там? — крикнул мне Вова.

— Ничего. Совсем ничего, — ответил я.

В наушниках стояла абсолютная тишина. Ни треска статики, ни морзянки. Земля содрогнулась от нового залпа, но никакой связи не было.

Недалеко вновь разорвался снаряд, обдавая всех кусками поднявшейся грязи.

— Командир, они уже рядом. Совсем рядом, — кричал Коля.

— Идут быстрее, чем раньше, — добавил Володя.

Я быстро перещёлкнул тумблер и проверил подсоединение аккумуляторов. Но всё было без толку.

Рация мертва.

Грохот разрывов не смолкал. Воздух наполнялся треском немецких пулемётов MG-34, а пули с мерзким визгом попадали в бруствер, осыпая меня и братьев фонтанами мёрзлой глины.

— Андрей Николаевич, что с этим ящиком? — спросил Володя, пригнувшись за бруствер.

— Не работает. Нет связи, — громко сказал я, проверяя кабель питания.

Медные жилы плотно сидели в клеммах аккумулятора, контакт был надёжный.

Ещё один удар. За траншеей разорвался снаряд, поднимая вверх куски грязи. Коля отпрыгнул от бруствера и наклонился к радиостанции вместе со мной.

— Сколько у нас времени, товарищ старший лейтенант? — спросил он, перекрикивая шум.

— Мало. Десять-двенадцать минут, — сказал я.

— Ага. Ну тогда вот… так, — произнёс Николай и сам решил «произвести ремонт» радиостанции.

Я даже ничего сделать не успел, а Коля дважды со всего маху приложился рукой сверху по металлическому корпусу рации РБМ. Грохот был такой, что я думал, он пробьёт этот металлический ящик.

— Ну и третий раз… — замахнулся Васильев, но я остановил ефрейтора, перехватив его руку.

— Стоять! Не помогает. Дальше я сам.

— А что делать?

— Чинить.

Если бы я ещё знал все особенности таких «агрегатов», как РБМ. Но искать связиста во время боя по окопам времени и возможности нет совсем.

Если такие простые методы починки, как «удар сверху» не помогли, придётся лезть внутрь. Пока Коля и Вова вели беглый огонь, я с трудом убрал радиостанцию в нишу и начал над ней работать.

— Николаевич, близко уже подходят! — кричал Володя.

Вновь земля содрогнулась от разрыва немецкого снаряда. Слышу, как Коля буквально зарычал от злости, швыряя гранату в сторону наступающих немцев.

Я перевёл тумблер питания в положение «Выкл» и отсоединил аккумуляторы, чтобы не было короткого замыкания. Следом попробовал руками открутить невыпадающие крепёжные винты, расположенные по краям лицевой панели. Но они не поддавались. Ещё и руки были в грязи и проскальзывали.

Достав нож, я раскрутил винты. Следом потянул за ручки и вытащил внутреннее шасси с радиодеталями из ящика. Конечно, я не ожидал увидеть нанотехнологии. Лампы, провода, контакты, клеммы и всё было таким большим, что пару секунд у меня ушло на осознание увиденного.

Внезапно земля содрогнулась от удара. Разрыв был совсем недалеко. Взрывная волна была такая, что отшвырнула на дно окопа стоящий недалеко от нас пулемётный расчёт.

И в этот момент сверху на меня упало тяжёлое тело. Это один из оборонявшихся красноармейцев. Я помог ему сесть.

Лицо бойца было залито кровью, а на месте левой половины грудной клетки была рваная рана от крупного осколка. Он смотрел на меня широко распахнутыми серыми глазами, крепко сжимая моё запястье. Боец попытался сделать вдох, но тут же стал захлёбываться кровью. Ничего сделать было нельзя. Рана оказалась смертельной… Хват на моей руке стал ослабевать. Глаза неизвестного мне парня, чьего-то сына, брата, возможно возлюбленного, навеки застыли.

— Царствия небесного, — тихо прошептал я, прикрыв его веки.

Я вытер об себя окровавленные руки, надо было вернуться к радиостанции. До подлёта авиации несколько минут.

Я проверил, как лампы сидят в своих гнёздах. Следом посмотрел верхние колпачки и механические выводы. Делать столь «хирургические» манипуляции в разгар боя было сложно.

— Николаич, что там? — крикнул Володя, отбрасывая в сторону пустой диск и пристёгивая новый.

Вот она причина! Одна из ламп вылезла из гнезда. Надо её теперь вставить обратно в гнездо до упора.

— Справа! Справа! — крикнул Володя, но я и сам уже увидел, кто со мной рядом.

Над краем траншеи мелькнула серая фигура. Коля стреляет в упор, и мёртвое тело немца падает прямо на бруствер.

Я провёл манипуляцию и задвинул панель обратно. Но тут же ещё одна такая же серая тень.

Прямо надо мной, на осыпающемся краю бруствера. Немец был в надвинутом на брови стальном шлеме. Его лицо перекосило от ярости, а по щекам были разводы копоти. Он был уже совсем близко, вскидывая для атаки свой магазинный карабин Mauser.

Времени у меня тянуться за пистолетом нет. Я с силой сжал рукоять ножа, которым только что раскручивал винты, и ушёл в сторону с линии огня. В это же время пуля прошла совсем рядом со мной.

Резко подхватив немца за ногу, я стащил его с края бруствера и в этот же момент ударил ножом прямо в горло.

Глаза немца безумно расширились, из горла вырвался хрип, а мои пальцы начала заливать его кровь. Mauser выпал из его рук и он обмяк. Я оттолкнул его в сторону и вернулся к радиостанции.

Я включил тумблер питания. Услышав характерный шум эфира, заново настроил частоту. Только закончил калибровку, как появился в эфире и командир группы штурмовиков.

— Янтарь, Янтарь, ответь 20-му! Ответь 20-му!

— На связи 20-й. Готов к работе! — громко сказал я в микрофон.

В наушниках прорывался плотный треск помех. Штурмовики уже показались над лесом, а танки немцев шли в свою очередную атаку. Я крепко зажал тангенту перемазанными в глине и чужой крови пальцами.

— 20-й, ориентир — 15. Далее выход на боевой 290°. Цель — колонна «коробочек». Ведомому работать по разрывам, — дал я команду ведущему группы.

— Янтарь, я 20-й. Понял тебя. Выходим на боевой, — доложил командир штурмовиков.

Я ещё раз приподнялся над бруствером. Сквозь пелену дыма видел двигающиеся в направлении наших траншей угловатые силуэты немецких танков, которые вели огонь с ходу.

Ещё минута, и штурмовики были готовы атаковать.

— Янтарь, я 20-й. Цель вижу, атакую.

Со стороны Нарышкино нарастал тяжелый, вибрирующий гул авиационных моторов. Следом четверка Ил-2 с ревом пронеслась над нашими позициями.

Первый залп эрэсами, и они легли точно по одному из танков.

— Правее двести, дальше сто! — подсказывал я ведомому.

Второй Ил-2 начал пикировать следом. Ещё секунда и из-под его плоскостей сорвались реактивные снаряды, устремляясь прямо в немецкую бронетехнику.

Земля содрогалась от серии взрывов, перекрывающих лязг гусениц, а нас с братьями накрывало градом кусков земли.

Очередная атака была отбита, а немецкие танки вновь вынуждены были откатиться назад. Следом ещё два таких же наступления оказались для немцев неудачными.

С приближением вечера обстановка несколько успокоилась. Были слышны отдельные разрывы снарядов, но в нашей траншее время как будто остановилось.

Прошла спокойно и ночь. Несколько раз немцы «кошмарили» нас артиллерией, но в атаку не шли.

Под утро я зашёл в медпункт, чтобы проведать Наталью.

Батальонный медицинский пункт десантников размещался в большой землянке позади всех позиций.

Я медленно вошёл в землянку и сразу же попал, как будто в другой мир. В тесном помещении густо смешивались запахи крови, нечистот, рвоты, йода, карболки и табачного дыма.

Операционными столами служили сдвинутые ящики из-под патронов, накрытые клеёнкой и брезентом. На печке-буржуйке в ведре кипятилась вода. Бинты сушили здесь же, чтобы пустить их в дело снова.

На полу вповалку лежали десятки раненых в ожидании эвакуации. А в углу под плащ-палаткой лежали несколько тел умерших бойцов, которых ещё не успели вынести.

В тусклом свете коптилки я увидел и Наталью. Она тихо сидела на ящике у импровизированного операционного стола. В её дрожащей руке тлела папироса, серый пепел с которой падал прямо на залитые кровью штаны.

Я медленно подошёл к ней, не торопясь первым заговорить. Да и не тот был момент.

— Ах да степь широкая. Широка ты, матушка протянулась… — тихо пела молоденькая санитарка, утирая слёзы с лица.

На операционном столе лежал совсем юный паренёк с перевязанными ногами, оторванными по колено. Его открытые глаза неподвижно смотрели в деревянный потолок землянки.

Голос санитарки казался хрустально чистым и был невероятно красивый и… настолько же трагичным. Я с трудом сглотнул тот ком, что образовался в горле.

Девушка ещё продолжала напевать песню, а я протянул руку и осторожно положил ладонь Наташе на напряжённое плечо.

Следом Рубель внезапно подалась ко мне и прижалась холодной щекой к тыльной стороне руки. Её испачканные чужой кровью пальцы судорожно прикоснулись к запястью, намертво удерживая мою ладонь.

— Он просто попросил спеть ему любимую песню о доме. Просто попросил… — тихо сказала Наташа, когда девушка уже закончила петь.

— Держишься? — спросил я, не отпуская плеча Натальи.

— Да. С трудом, но держусь. Ещё одного дня мы не выдержим. Медикаментов нет, раненных положить некуда. Машина забрала только тех, кого ещё можно спасти.

Я оглянулся по сторонам и увидел, что на полу ещё лежали бойцы, которые с трудом, но дышали. Кто-то ещё стонал, у некоторых была дрожь и озноб.

— Выходит…

— Все, кого ты видишь…

Ночью я так и не уснул. А уже с самого утра немецкие атаки начались с новой интенсивностью. В очередной раз нам удалось отбиться, но с каждым разом делать это получается всё труднее.

Как и вызывать авиацию.

К вечеру силы меня совсем покинули, и я привалился затылком к сырой глине в окопе. Тело слегка вздрогнуло от холода. Мокрая от пота спина покрылась мурашками, но сил укутаться в лежащую рядом окровавленную шинель не было.

Немного прикрыв глаза, я смотрел вверх. В узкой полоске неба над бруствером уже сгустились осенние сумерки. Солнце почти зашло за линию горизонта, испуская последние лучи этого дня.

От усталости глаза закрылись сами собой. И снова мой сон, который меня не отпускает с первых дней новой жизни.

Голубая линия моря и пикирующий от солнца самолёт. Я маневрирую, уходя к самой земле, вывожу самолёт на вертикаль, и меня прижимает перегрузка. Да так, что не продохнуть. В шлемофоне слышны команды, подсказки и даже немецкая речь. Всё смешалось. Но в этот раз появился какой-то особенный запах…

— Командир, вы как? — услышал я сквозь сон чей-то голос.

Открыв глаза, вновь обнаружил себя в траншее рядом с Нарышкино. Передо мной сидел Володя Васильев, быстро орудуя ложкой в котелке и закусывая при этом куском тёмного хлеба.

Я повернул голову вправо и увидел Николая, стоявшего с двумя такими же котелками.

— Нормально всё, Коль. Заснул немного, — ответил я.

— Вот ужин привезли. Перекусите, — протянул он мне котелок с ложкой и кусок хлеба.

От котелка ещё исходил слабый пар, но вот хлеб уже был по твёрдости соизмерим с сухарём. Я взял котелок двумя руками, металл которого был уже едва тёплый.

Внутри плескалась жидкая пшённая каша. Это был знаменитый фронтовой кулеш, покрытый застывающей плёнкой комбижира.

Коля тяжело опустился рядом со мной, опираясь на глиняную стенку траншеи, и сразу же застучал ложкой внутри своего котелка.

Володя, закончивший с едой, достал из кармана куртки сухарик. Он аккуратно сдул с него налипшие крошки махорки, разломал на три части и протянул нам с Колей по кусочку.

— Спасибо. Кушай, Коляныч. Тебе ещё расти надо, — улыбнулся я, отдавая Васильеву кусочек сухаря.

— Спасибо, Андрей Николаич. Это, конечно, не ваша лётная пайка, но жить можно, верно? — сказал Коля.

Я распробовал принесённую мне еду. По вкусу кулеш отдавал гарью и металлом. Но в данную минуту мне этот фронтовой деликатес казался лучшей едой за две моих жизни. Как будто ничего вкуснее и не бывает.

— Голод, как говорится, не тётка, — ответил я.

— А у меня вот до сих пор от вчерашней «шрапнели» на зубах хрустит, — возмущался Володя, ковыряя в зубах и вспоминая фронтовую перловую кашу под её фольклорным прозвищем.

Я закончил с приёмом пищи и запил водой из фляжки. На горячий чай рассчитывать было глупо. Слишком уж в окопах все ограничены в средствах. Да и костры разводить нельзя.

Осмотревшись по сторонам, я увидел, что все ребята в окопах буквально застыли. Никто не разговаривал, будто бы экономя силы для дальнейшей обороны. В этот момент я полез в нагрудный карман гимнастёрки. Был у меня для ребят один презент, чтобы их порадовать.

Открыв нагрудный карман, я вытащил упаковку из серой пергаментной бумаги с печатью «Наркомпищепром СССР».

— Угощайтесь. Один из главных атрибутов лётного пайка, — протянул я Николаю свёрток.

Это была плитка горького шоколада, которую мне дали в день перед моим убытием сюда. Надо было видеть, какими глазами смотрели два здоровых мужика на эту плитку.

Вова удивлённо моргал, а у Николая его огромное, покрытое щетиной и копотью лицо, вытянулось.

— Товарищ старший лейтенант, это сладкое? — уточнил Володя.

— На упаковке же написано «Шоколад», — проворчал Николай.

— Это… не жалко? — переспросил кто-то из красноармейцев, сидящих недалеко.

Я улыбнулся.

— Подели, насколько сможешь, — сказал я Коле.

Два брата бережно раскрыли упаковку и положили плитку шоколада в ней на цинк из-под патронов. Следом Коля взял нож, готовясь делить плитку на всех.

Его большие, перепачканные глиной, пальцы перехватывали рукоять с хирургической нежностью. В траншее повисла абсолютная тишина. Раздался тихий, сухой хруст ломающегося шоколада. В следующие несколько минут он делил плитку на крошечные квадратики.

— Смотри, правее бери. У кого-то кусок тоньше выходит, — подсказывал Николаю Вова.

Скоро разделение закончилось. Всем, кто сидел близко к братьям, Коля начал передавать маленькие кусочки сладкого деликатеса. Сразу же все начали вспоминать о тех сладостях, которые они ели в детстве и до войны. Кто-то не сдерживался и прятал лицо, чтобы не показывать все эмоции. А кто-то старался быстрее растереть слёзы, вспоминая о доме или погибших родных.

Молодой красноармеец с разбитым носом и перевязанной ладонью, зажмурившись, положил крошечный кусочек шоколада в рот.

— Эх, первое мая вспомнил. Яркое солнце, Любовь Орлова поёт из громкоговорителей. Мамка с папкой рядом идут… Папка помню всегда на демонстрацию брал меня с собой и целый кулёк конфет. Пока идём, я их закидываю себе, — улыбался паренёк.

— Проглот ты, младшой! — воскликнул Митрич, который положил свой кусок шоколада в рот и активно чесался от доставших его вшей.

Молодой парень тихо начал напевать какой-то мотив весёлой песни, но путался в словах.

— Вьётся дымка золотая, придорожная… — тихо пел он, держа глаза закрытыми.

Следом и Коля медленно выдохнул через нос. На него тоже нахлынули воспоминания.

— Ты чего, брат? Вспомнил чего? — спросил Володя.

— Вечер у заводского клуба вспомнил. Галку Матюшину с вот такими… косичками. Я со смены бегу, а она стоит у клуба и прыгает на месте. Снег скрипит под валенками. Лицо румяное у неё. Улыбается…

— Это когда ты хотел ей с получки коробку конфет купить? — улыбнулся Вова.

— Конечно. Я два вагона разгрузил, конфеты купил. Так она меня в кино позвала на «Волга Волга». А через неделю с каким-то шнырём пошла. Вот знал же, что надо было самому лучше съесть «Мишку косолапого».

Всего одна плитка шоколада, а какая эмоциональная реакция. Я и сам вспомнил один момент из своей жизни. Не с шоколадом связан, но тоже… с дефицитом.

— Андрей Николаевич, а вы тоже что-то вспомнили? — спросил Коля.

— Да. Не про шоколад, конечно, но вспомнил.

Эх, хотелось бы ребятам рассказать, как оно реально было. Боюсь, только не поверят, что история эта произошла, когда страны уже под названием СССР не стало.

Когда дядя принёс перед Новым годом мне сладкий подарок, а сам пошёл на кухню и… просто хлеб с растительным маслом и солью съел. А в холодильнике только бутылка кетчупа стояла.

Вот перекусил и на подработку вагоны разгружать.

— Андрей Николаич, а что там на Кавказе дальше случилось в бою? — спросил Николай.

Я уж думал ребята про бой 6-й роты и забыли, но нет. Братья на меня пристально смотрели, ожидая продолжения истории.

— Итак, выдвинулась рота на высоту. Отметка была 776.0. Нужно им было её занять и удерживать, чтобы не выпустить басмачей из окружения. Только никто не знал, что этих бандитов будет так много.

— И что дальше? Бой? — спросил Володя.

— Сначала егеря отправили в разведывательный дозор. Вот он первым и вступил в бой с передовым отрядом басмачей. Дозор начали окружать, и сам командир роты пошёл на выручку.

Ребята слушали с интересом. Даже находящиеся рядом с нами красноармейцы стали тоже прислушиваться, стараясь уловить все подробности.

— Начался бой, в начале которого погиб командир всей роты. Отстреливаясь и вынося раненого командира роты и своих товарищей, дозор начал отступать обратно на высоту 776.

— И без командира остались? — спросил Володя.

— Нет, конечно. Без командира нельзя. Вот в составе егерей был целый подполковник. Он и принял командование.

Рассказ я не закончил, поскольку меня позвал к себе Савелий Вилков, прислав посыльного. Через пару минут я вошёл в его землянку, где он съёжился у своей буржуйки. Огонь в печке горел еле-еле, так что особо помещение не протопилось.

Связист спал, положив голову на стол, и укрывшись прострелянной немецкой шинелью. Каждый утеплялся как получится.

— Как ты, Николаич? — спросил Савелий Сергеевич.

— Нормально. Перекусил и уже не так плохо.

— Понял. Давай к карте. Смотри, — подозвал меня Сава и я подошёл к столу.

Он склонился над картой и начал водить карандашом по линии обороны батальона. Пока что говорил он что-то совсем несвязное.

— Третьей роты нет в полном составе. Из личного состава батальона осталось уже 30% списочного состава. Ну это навскидку. А вот тут у нас вообще фланг не закрыт. Немцы с высоты нас… вы… нас выбили… — показывал Вилков широко зевая, и медленно закрывая глаза.

Савелий похоже вот-вот вырубится от усталости.

— Сергеич! — сказал я и Вилков открыл глаза.

— Да-да. Короче, плохо всё, Андрей Николаевич. У меня из командного состава остался только я и один взводный. И тот контужен. Ну и ты, авианаводчик, — произнёс исполняющий обязанности комбата и бросил карандаш на карту.

Он сложил руки на груди и начал ходить вокруг стола.

— В штаб бригады доложил?

— Да. Там сказали держаться, сколько можно. Оборона вокруг Орла не сформировалась ещё, поэтому мы и должны задержать наступление. Но у нас чуть меньше 200 человек осталось. Патронов тоже ненадолго. Противотанковых ружей и «сорокопяток» тоже мало. Отступать нельзя. Во-первых, это позволит немцам занять возвышенности, и тогда они вклинятся в оборону всего корпуса. Во-вторых, я приказ не отдам, — сказал Вилков.

— Если у нас приказ стоять до конца, отправь медпункт в тыл. Ночью ведь ещё машины придут.

Вилков открыл портсигар и закурил. В запасе осталось у него ещё две штуки. Он сделал затяжку и выдохнул дым.

— Ночью медпункт эвакуируем. А нам с тобой… а нам ни шагу назад.

Солнце ещё не вышло из-за горизонта, а мы с братьями уже отправились оборудовать очередную позицию для нашей работы. Сложно уже было что-то выбрать на полностью простреливаемой местности. Как бы я ни маскировался, очередная позиция всё равно вскроется немцами в течение этого дня, так что придётся её менять снова.

Место для новой позиции было выбрано нетипичное. Это был изгиб хода траншеи, а рядом с ним обрушенный огромный дуб. Прямо под корнями этого дерева, вывернутого взрывом, я и начал располагаться.

Пока готовился к очередному дню в окопах, изучая новые ориентиры на местности, братья готовили места для стрельбы. Коля с кряхтением пытался втиснуть свои огромные плечи в узкую щель траншеи, попутно рубя сапёрной лопаткой толстый корень дуба.

— Николаич, а почему именно здесь? — спросил он.

— Во-первых, потому что мы здесь ещё не были. Во-вторых, отличный обзор. Отсюда видно всё поле боя и остаёшься невидимым с фронта. В-третьих, вывороченные корни и комья земли идеально скрывают штырь антенны, — начал объяснять я, поправляя тяжёлую рацию на патроном ящике, прикрывая её куском плащ-палатки.

Николай кивнул и продолжил окапываться. В это время Володя протирал пулемёт ДП-27 и что-то фыркал себе под нос.

— Фрицы, когда нашу позицию увидят, подумают, что тут целый ДОТ замаскирован, — сказал Владимир, съехав вниз в траншею.

— Ну да. А на самом деле это просто твоя каска торчит. Настолько огромная, что они и путают, — улыбнулся Коля.

— Да у тебя такая же. Жбаны у нас с тобой ведь одинаковые, — посмеялся Володя, и я сам не сдержал улыбки.

Братья совсем не унывали. Они уже были опытными бойцами, и сложность нашего положения для них тайной не была. Тем более что ночью уже отправили в тыл медицинский пункт во главе с Наташей Рубель.

Я оторвался от карты и осмотрел местность в бинокль. Передо мной ещё висел густой туман. Сквозь обгоревшие стволы деревьев медленно проступало осеннее солнце, поднимаясь над горизонтом.

Коля закончил с оборудованием позиции и стал методично протирать свой ППД-40, дыша на пальцы, чтобы согреть их от холода.

Недалеко от нас один из красноармейцев молча сидел на патронном ящике, перематывая портянки. Рядом с ним такой же боец ожесточённо растирал ступни, чтобы вернуть в них кровообращение.

Когда братья закончили подготовку, то придались воспоминаниям.

— Товарищ старший лейтенант, а вы у нас в Пскове не были? — спросил Володя.

Мой предшественник, возможно, и не был никогда в этом старинном русском городе. А вот мне приходилось там бывать. Особенно в последние годы.

— Был. И Кремль ваш знаю, и башню…

— Гремячую? — обрадовался Николай.

— Да. Там ещё легенда есть про какую-то княжну.

— Ага. Мы постоянно туда пытались пробраться, но страшно до жути. Эх, я, кстати, туда с Галкой Матюшиной ходил. Во был вечер! А глаза у неё какие.

— Ты только глаза у неё разглядел? — спросил Володя у брата.

— Нет. Вот ещё как вспомню, какие у неё… руки, — мечтательно закатил глаза Коля.

Я улыбнулся, а вот Володя решил, что информация неполная.

— А что у Галки с руками было? — спросил он.

— Как что⁈ Ну, тёплые они у неё, нежные, приятные, аккуратные такие, — улыбался Коля.

— Так всё! А то я сейчас… короче, приятно вспомнить дом, — прервал его Володя.

— Да. Всё же, хорошо там, где нас нет, — кивнул Николай, обнял свой ППД-40 и прислонился к стенке траншеи.

Он с грустью посмотрел на брата, а потом и на меня. В его взгляде читалось, насколько этот здоровенный парень переживает трагедию своего города.

— Не-а. Плохо, что нас нет там, где хорошо. Псков-то наш сейчас под «немцем», — добавил его брат, и расстроенно опустил взгляд на дно траншеи.

Псков был оккупирован немцами ещё в июле 1941 года. Братья, даже не смогли получить и одного письма от родных и близких. А до освобождения города ещё почти 3 года.

— Андрей Николаевич, продолжите историю про роту егерей на Кавказе? — спросил у меня Володя.

В этот момент к нам ближе подошёл ещё один красноармеец.

— Да, товарищ старший лейтенант. Я вчера от ребят узнал об этой истории. Тоже заинтересовался, — сказал он.

Следом за ним ещё двое, и всех интересовало а что же там дальше то было.

— Само собой. На чём мы остановились? — спросил я.

— Они обороняли высоту 776. Разведдозор вернулся обратно, и басмачи пошли на прорыв.

Я кивнул и продолжил рассказывать о событиях 2000 года, спроецированных на Кавказскую войну 19 века.

— Вся рота не успела окопаться и была вынуждена спешно занимать круговую оборону прямо в лесу, принимая на себя удар основных сил наступающих басмачей. Они оказались в окружении. А потом им на выручку отправится отряд во главе с майором. Он был на соседней высоте.

— И это спасло положение? — спросил Володя.

— Отчасти. Это дало возможность продержаться ещё немного. Вся группа, которая пришла на выручку, погибла. Наступал рассвет, а егеря продолжали сражаться в окружении…

И в этот момент я услышал знакомый пульсирующий звук. Гул стремительно нарастал и вскоре превратился в рёв двигателей.

— Юнкерсы! В укрытия! — крикнул я, схватил тяжёлую радиостанцию, чтобы спрятать её в «лисью нору».

Коля следом же положил и аккумуляторы в вырытую рядом нишу, и начал проталкивать весь комплект дальше, чтобы уберечь от осколков.

— Живее! Уже пикируют, — сказал я, и сам начал забиваться в подобное боковое укрытие.

Краем глаза уловил, как ведущий группы бомбардировщиков «клюнул» носом и начал пикировать. Над полем боя начал нарастать пронзительный вой сирен, заглушая все остальные звуки.

Братья синхронно упали на самое дно окопа. Я тоже плотно прижался к сырой глине, широко открыв рот, чтобы не лопнули барабанные перепонки от взрывной волны, ещё и натянул каску сильнее на голову.

Вой сирен становился невыносимым, звон пробивался даже через прижатые к ушам ладони. Я уже почти залёг в укрытие, как в этот самый миг от брюха Юнкерса оторвалась первая «чёрная капля». И в этот момент с жутким свистом бомба полетела на наши позиции.

Буквально через мгновения земля содрогнулась от первого удара. Взрывная волна пронеслась над бруствером, срывая сухие ветки и поднимая в воздух куски глины.

Следом взрыв второй авиабомбы. Траншею заволокло едким дымом. Сквозь звон в ушах я услышал металлический хлопок в небе. Что будет дальше, мне уже было знакомо.

Это раскрылся кассетный контейнер. Начался жуткий шелест падающих сотен бомб. Разрывы слились в единый оглушительный треск. Я максимально вжимался в землю, но сквозь узкую щель под корнями увидел молодого красноармейца. Он не успел нырнуть в укрытие. Прямо на бруствере рядом с ним разорвался кассетный заряд. Яркая вспышка на долю секунды осветила траншею.

Следом изрешеченное осколками тело бойца отбросило на противоположную сторону окопа. Стальные осколки с визгом секли пространство.

Прошло несколько минут, прежде чем атака бомбардировщиков закончилась. Я прокашлялся, поскольку в рот попала пыль, а на зубах хрустел песок и глина. В это же время пробивались хриплые стоны раненых.

— Все… кхм… живы⁈ — крикнул я.

— Да, к… кхм… командир, — услышал я сквозь пылевую завесу голос Володи Васильева.

Я попробовал немного вылезти из «норы», чтобы хотя бы осмотреться в траншее. Вокруг никого, а рядом с поворотом лежало тело одного из бойцов, изрезанное осколками. И чем дальше я всматривался в узкий коридор окопа, тем больше было убитых.

Взяв бинокль и смахнув с него грязь, я начал вглядываться в даль. После налёта немцы сидеть не станут и пойдут вперёд.

В направлении наших позиций начали движение танки противника.

— Товарищ старший лейтенант! — кричал мне кто-то из-за поворота траншеи.

— Кто там? — спросил я.

— Комбат сказал, что авиация будет через 30 минут. Через 30… — начал отвечать мне парень и его голос оборвался.

Если так, надо удостовериться, что радиостанция в работе. Мы уже три дня её используем, так что надо проконтролировать аккумулятор.

— Что там с радиостанцией? — спросил я, но Николай мне не ответил.

— Сейчас… я её вытащу, — с трудом говорил Коля, но в этот момент появился очередной страшный звук.

Едва стих гул улетающих Юнкерсов, как сквозь оседающую пыль прорезался нарастающий шелест, переходящий в рвущий барабанные перепонки свист летящих мин и снарядов.

— Мины!

— Ложись!

Кто это кричал, разобрать было уже сложно. Земля вновь начала содрогаться от мощных ударов. Теперь это были артиллерийские снаряды. Они буквально «выворачивали» грунт целыми пластами. Никакие окопы здесь бы уже не помогли, если только не удалось спрятаться в нишу, подкоп, укрытие… куда угодно.

Я вновь вжался в глиняную поверхность, прижимая колени к животу, закрыв уши руками и держа рот открытым. Осколки тяжёлых снарядов с воем проносились над траншеей, с треском срезая уцелевшие стволы деревьев. Ощущение, что траншея ходила ходуном.

Бежать по траншее сейчас — верная смерть от мин и неразорвавшихся авиабомб.

В этот момент послышался очередной оглушительный визг тяжёлого снаряда, совсем недалеко от меня произошёл взрыв. Мой окоп мгновенно погрузился во мрак от поднятой в воздух земли.

Спустя несколько секунд грохот начал стихать, и теперь разрывы были слышны за нашей траншеей. Я вылез из укрытия, чтобы осмотреть себя и сбросить комья земли. Пыль ещё не осела, но громкий голос Володи я услышал.

— Кольку завалило! Командир! — крикнул Володя.

Я обернулся на его голос и увидел, что недалеко от нас была дымящаяся гора рыхлого грунта. Я бросился туда и сразу начал разгребать плотную глину голыми руками. На таком адреналине я с трудом ощущал, как зудят ногти и саднят ладони от той скорости, с которой отбрасывал землю.

Володя хрипло рычал от отчаяния, откапывая брата. Использовать сапёрную лопатку нельзя, чтобы вслепую не покалечить товарища. Счёт здесь идёт на секунды.

Ещё одно движение и мой большой палец с силой воткнулся во что-то металлическое.

— Здесь он. Давай здесь копай, — крикнул я.

Вдвоём мы освободили из песка голову и плечи Николая. Следом из-под завала показалось перемазанное лицо нашего друга и брата.

— Сейчас… я… сам, — сказал Володя и мощным рывком вытащил брата.

Лицо у Николая какое-то совсем багровое. Из ушей и носа у него пошла кровь. Нос и рот были забиты землёй. Он судорожно и свистящим хрипом пытался втянуть воздух.

— Переворачивай его набок. Быстрее, — сказал я Володе.

Грохот разрывов ещё доносился до нас. Как и лязг гусениц. Немцы продолжали наступать, верно приближаясь к окопам.

Я помог быстро перевернуть товарища на бок. Колю в этот момент начало спазмами рвать земляной жижей. Его трясло и глаза были закатаны.

Я начал пальцами выгребать изо рта и носа Николая забившуюся глину, сгустки крови и слизь, чтобы воздух мог поступать в лёгкие.

Володя пока держал его тело на боку. Взгляд его был потерян, а движения раскоординированны.

Нащупав руками ворот гимнастёрки у Николая, я расстегнул его и ослабил ремень. Так у него будет больший приток кислорода. Если он в таком дыму и пыли ещё остался в нашей траншее.

— Так, главная задача — выйти в эфир. Авиацию комбат должен был вызвать, — произнёс я и потянулся к той самой «лисьей норе», куда Коля прятал части нашей радиостанции.

Только я взглянул на укрытие, как мне всё стало понятно. Вова, тяжело опираясь на осыпавшуюся стенку окопа, вытянул перемазанную кровью и грязью руку в сторону ниши.

— Командир, нет больше рации, — сказал Васильев, утирая лицо от грязи.

Немецкие танки начали обстрел, а миномёты стали смолкать. Всё дальше и дальше были разрывы, которые теперь были слышны за нашими позициями. Там не было второй линии обороны нашего батальона. Её просто уже некем было вести.

Я подполз к углублению, где и была радиостанция. Оно наполовину обвалилось. Из-под огромного отщеплённого куска дубового корня торчали искорёженные остатки радиостанции РБМ. Сама рация была расколота на два вмятых в глину металлических ящика. Зелёный корпус пробит насквозь крупным осколком, наушники и микрофон разлетелись на мелкие обломки, а наружу вывалились стеклянные осколки перебитых радиоламп.

— Связи больше нет. Что дальше? — спросил Володя.

Земля начала мелко вибрировать. Я выглянул из-за бруствера и обнаружил танки уже совсем близко у траншеи.

— К бою, Володя, — сказал я, и Васильев молча кивнул.

Колю мы отнесли в небольшое укрытие, чтобы его сейчас не переехали танком. Артиллерия немцев начинала уже смолкать, поскольку есть вероятность попасть по своим.

Я приготовил свой ППД-40 и быстро протёр его. Лязг гусениц был уже близко. Сквозь рёв двигателей были слышны немецкие слова и отдельные выстрелы как из танковых пушек, так и из стрелкового оружия со стороны немцев.

Танки останавливаться у траншеи не будут. Они пройдут через нас и устремятся в тыл. Тут-то и есть у нас шанс.

— Если задержим их, штурмовики накроют и без нашего наведения, — сказал я, выглянув из-за бруствера.

Немцы были уже меньше чем в 200 метрах от нас.

— Нам надолго не задержать их, командир. У нас человек 40 в строю, — сказал Володя, готовя связку гранат.

— А долго и не нужно. Осталось… 20 минут до прилёта, — ответил я, затягивая ремешок каски на подбородке.

Плотность огня усилилась. Пули и снаряды всё чаще пролетали над головой, поднимая фонтаны земли.

— Командир, сейчас будет «утюжка», — сказал Володя, назвав фронтовым сленгом проезд танка через траншею.

— Пригибаемся.

Через пыль над краем бруствера с оглушительным лязгом и рёвом мотора надвигалась грязная стальная гусеница немецкого танка. Медленно, но верно, Panzer IV переваливался через траншею. На моё лицо и спину сыпались комья глины. В нос бил удушливый запах сгоревшего пороха и едкого бензинового выхлопа.

Тяжёлая махина проезжала прямо над головой. Окоп погрузился во мрак под металлическим брюхом. Звук работающего двигателя многократно усиливался в узком пространстве, давя на уши.

Внутри всё сжалось. Ни в одной из двух жизней я не мог представить, что «по мне» будут вот так ездить немецкие танки. С трудом понимаешь, что ты не на полигоне, и эта махина может тебя сровнять с землёй, намотав останки на гусеницы.

Прошло несколько секунд, и танк с лязгом сполз за бруствер, оставляя после себя облако густой сизой пыли и осыпающиеся стенки окопа.

— Готов, — громко сказал Володя, поднимаясь со дна траншеи вместе со связкой гранат.

Он сделал резкий замах, целясь прямо на ребристые жалюзи моторного отсека, и бросил её. Тяжёлая связка с металлическим стуком упала на решётку охлаждения над бензиновым двигателем. Танк продолжал ползти вперёд, а Володя и я мгновенно упали обратно на дно окопа, прикрывая головы.

В этот момент и раздался оглушительный взрыв. Ударная волна снесла пыль с бруствера. Двигатель танка захлебнулся и резко заглох. Из пробитого моторного отсека вырвался густой чёрный дым, а затем и яркие языки пламени.

Горящий Panzer IV замер на месте. Из люков в панике попытались выбраться немецкие танкисты, но их «срезали» меткими выстрелами соседние десантники на позициях.

— Немцы! Близко! — кричал кто-то на правом фланге.

Теперь надо было быстрее отсекать пехоту. Немцы шли на расстоянии от 30 до 50 метров позади бронетехники. Это означало, что у нас 15–20 секунд, чтобы стряхнуть с себя землю, подняться и атаковать их.

Володя быстро приготовил свой «Дегтярь» и вместе со мной занял позицию. Я плотно прижался к стенке траншеи. ППД-40 с примкнутым барабанным магазином на 71 патрон весит больше пяти килограммов, поэтому требует жёсткой фиксации. Я вжал приклад в плечо, прижавшись к нему щекой. Вдох-выдох, и…

— Огонь! — громко сказал я и высунулся из траншеи.

Я бросил взгляд через секторный прицел, совмещая ровную мушку с прорезью целика, и навёл её точно на бегущего немецкого солдата. Пальцем плавно нажал на спусковой крючок, без рывка.

Стрелять начал очередями по 2–4 выстрела. Нажал на спуск и отпустил через долю секунды. Тяжёлый затвор срывался вперёд, пистолет-пулемёт часто бил в плечо, «выплёвывая» горячие гильзы.

Ещё одна очередь, и пуля бьёт бегущего впереди автоматчика прямо в грудь. От удара немца отбросило назад, его каска слетела, а на кителе расплылось тёмное пятно.

Немцы хорошо перемещались, мгновенно падали на перепаханную землю, перекатывались в воронки и открывали плотный заградительный огонь. Над головой с визгом проносились пули, срезая бруствер.

— Меняй, — сказал я Володе, чтобы он переместился на другую позицию.

Васильев быстро сместился по траншее и снова начал стрелять из своего ДП-27. Я в этот момент поймал в прицел другого немецкого солдата, пытающегося коротким броском, сменить укрытие. Выстрел, и пуля раздробило немцу колено. Тот с истошным криком упал в грязь.

За спиной рвались гранаты, которыми десантники подрывали танки.

Но фашисты шли вперёд, неся потери. Они уже были совсем рядом.

И в это время я заметил на фоне серого от пыли неба, как прямо в траншею летела немецкая граната-колотушка с длинной деревянной рукояткой. Как в замедленной съёмке, граната падала на изрытое дно окопа всего в двух метрах от нас с Володей.

— Граната! — крикнул я.

Времени среагировать совсем мало.

Васильев в этот момент отстреливался из ДП-27 и не заметил летевший «подарок» от фашистов.

«Колотушка» ещё не коснулась дна траншеи, а я уже сорвался с места. Бросившись на Володю, изо всех сил толкнул его обеими руками.

В этот момент мы потеряли равновесие и стали заваливаться за изгиб траншеи. Упав на землю, я инстинктивно вжал голову в плечи, накрывая затылок руками и широко открывая рот.

И тут взрыв. Раздался резкий грохот. Следом меня окатило «дождём» из земли и камней, а в ушах слегка зазвенело.

Не прошло и нескольких секунд, как Володя откашлялся и упёрся в стенку траншеи.

Над нами произошёл ещё один взрыв, за ним ещё и ещё один. Траншею затянуло дымом, и отчётливо стали слышны голоса немцев.

— Спасибо, Андрей Николаевич. Немцы уже в окопах… кхм, — прокашлялся Володя.

— Слышу, — ответил я, нащупав на земле чью-то сапёрную лопатку и достав из кобуры ТТ.

Густой серый дым застилал дно окопа. В ушах стоял пронзительный писк, заглушающий все остальные звуки. Я потряс головой и сбросил с плеч тяжёлые комья глины.

Володя заготовил нож и подобрал чей-то ППШ. Он тяжело прокашлялся, сплюнул слюну, смешанную с грязью, и посмотрел на меня воспалёнными глазами.

— Командир, ответь на вопрос. Что стало с егерями на той высоте?

Я прокашлялся, переводя дыхание и смотря на грязное лицо Володи. Врать в такой ситуации нет смысла. Да и это будет несправедливо к той жертве, которую принесли ребята на отметке 776.0.

— Почти все егеря погибли, но высоту не оставили, — ответил я.

Сверху, прямо над головами, уже слышался глухой топот сапог и команды на немецком языке. Им всего несколько шагов до окопов.

Володя вытер кровь с разбитой губы. На его перемазанном грязью лице начал расплываться звериный оскал человека, которому больше нечего терять.

В этот же момент над нами навис один из немцев. Вова первым вскочил и стянул его в окоп.

Следом я резко поднялся на ноги и выстрелил из ТТ. Первый немец упал замертво. Следом на меня с криком бросился другой немецкий солдат, целясь штыком прямо в грудь. Я сделал резкий шаг в сторону и левой рукой ударил его сапёрной лопаткой по стволу карабина Mauser.

Звон металла был такой, что он «пробился» сквозь писк у меня в ушах. Тут же я вскинул ТТ и дважды стрельнул в упор. Немец сразу упал на дно окопа и больше не шевелился.

Не успел я опомниться, как с бруствера в траншею спрыгнул ещё один «фриц», целясь мне в голову прикладом.

В последний момент я успел отпрыгнуть, а сам приклад вскользь прошёл по моей каске. Такой удар сразу отразился болью в шее, но я устоял на ногах. Дистанция между нами слишком мала для выстрела.

Немец сделал стремительный выпад вперёд. Он попытался проткнуть меня штыком, но я ушёл в строну. Резко замахнулся лопаткой и ударил его.

Удар пришёлся прямо под край немецкой каски, перерубая ключицу и шейную артерию. Тут же на меня брызнула кровь, а сам немец упал лицом в грязь.

Едва я успел выдернуть лопатку из шеи убитого, как солнце справа от меня будто кто-то заслонил. Размер тени был огромный. Такое ощущение, что на меня вот-вот один из братьев Васильевых набросится.

— Сдохни! — услышал я крик огромного немца, набросившегося на меня.

Широкоплечий немецкий солдат упал на меня, придавив ко дну окопа. Из рук выскочили лопатка и пистолет. Немец пытался меня вдавить в грязь, но я смог вырваться и вскочить на ноги.

— Шайсе! — крикнул немец и со всего маху ударил меня с ноги в грудь.

Дыхание у меня мгновенно оборвалось. Перед глазами вспыхнули белые круги. От такого удара я отлетел назад, впечатываясь спиной в стену траншеи.

Немец бросился следом. Тут же я ударил его боковым справа, но он даже не шелохнулся.

Теперь он замахнулся и попытался пробить мне слева. В последний момент я пригнулся, а немецкий солдат ударил в земляную стену окопа.

Следующим ударом я пробил ему в подбородок. Но его это только ещё больше разозлило. Он мощно пробил мне боковым справа, но я успел заблокировать.

Только удар настолько был сильным, что меня слегка повело. Голова резко откинулась вбок, ударяясь о земляную стену. Во рту появился вкус крови, а в мозгу запульсировала тупая боль.

— Проклятье! — крикнул немец и схватил меня двумя руками за горло.

Я почувствовал, как у меня как будто шея хрустнула.

Он железной хваткой сомкнул огромные пальцы, стянул меня вниз и стал вдавливать в землю.

От недостатка воздуха грудь и лёгкие начали гореть огнём, а сознание стремительно меркнуть. Глаза затягивало чёрной пеленой.

Последнее что я видел, это яростные глаза немца.

— Свинья! — рычал немец, сдавливая мне шею и обдавая шлейфом зловония изо рта.

Пока я был в сознании, правой рукой пытался за что-нибудь ухватиться. Но пальцы только шарили по дну окопа. Одна жижа, вода, камни и… пальцы ухватились за что-то металлическое.

Воздуха уже совсем не хватало. Но мозгом я осознал, что нашёл в этой грязи нож. Это последний шанс, пока я ещё был в сознании.

Силы ещё есть. Я почувствовал, как издал звериный рык. Рука крепко схватила нож. И тут же резкий удар с размаху в висок немца.

Кровь полилась мне на лицо, здоровяк замер. Его глаза широко распахнулись от шока. Хватка на горле мгновенно ослабела, и я смог вздохнуть. Прокашлявшись, я начал подниматься на ноги. Всё тело била крупная дрожь от напряжения, но бой всё ещё продолжался.

Это была абсолютно звериная бойня. Со всех сторон доносились мычание, матерные выкрики, тяжёлое дыхание и предсмертные хрипы. И никакого чувства боли или жалости к врагу, пришедшему к нам убивать.

В нескольких метрах от меня была настоящая первобытная сцена. Молодой десантник барахтался с немцем в грязи, удерживая его в кровавой серой жиже и не давая вздохнуть.

Ещё чуть дальше по траншее другой красноармеец с рычанием, раз за разом, как кувалдой, бил прикладом в голову лежащего немца. Сквозь общий гул отчётливо пробивался хруст ломающихся костей фашиста.

И нет никакой тактики, строя или команд. Шла хаотичная свалка, где мы удерживали этот рубеж обломками оружия, сапёрными лопатками, касками и голыми руками.

Ещё один немец бросился на меня. Сцепившись с ним, я прижал его к брустверу и ударил ножом в шею.

Справа от меня Володя, весь измазанный чужой и своей кровью, прижал немца к земле. Он отбросил сломанную лопатку и теперь глухо бил фашиста немецкой каской прямо в лицо. Кровь уже летела во все стороны, а он всё не останавливался.

И тут за спиной Володи появился немец с ножом.

— Сзади, Вова! — крикнул я и бросился на противника.

Я перехватил его запястье, вывернул руку до громкого хруста и повалил его в жидкую грязь под ноги.

Пока я несколько раз ударил его ножом, увидел и Николая. Тот сидел у стены траншеи, удерживая сапёрную лопатку воткнутой в кадык немца.

Тут же ещё один немец прыгнул на меня со штыком. Уйдя в сторону, мы сцепились с ним, упав в грязь. В это же время Володя почти без сил, утирая лицо окровавленной ладонью, встал во весь рост.

И в этот момент из-за угла траншеи показался ствол немецкого МР-40, а за ним и его владелец. Следом ещё четыре человека с карабинами Mauser.

— Ложись! Ложись! — крикнул я, отталкивая в сторону немца.

Но Володе уже не уйти с линии огня. Немецкие солдаты вскинули оружие, готовясь расстрелять его в спину. Вова только успел повернуть голову.

И тут залп.

Перед немцами буквально вырос Николай, взревев нечеловеческим хрипом. Из последних сил он сделал рывок на непослушных ногах и встал в полный рост.

Коля сделал шаг вперёд, своей огромной фигурой полностью перекрывая линию огня и заслоняя брата. Выпущенные пули прошили гимнастёрку Николая, и его тело содрогнулось от попаданий. На спине появились багровые пятна, но он не упал.

Николай Васильев сделал последний выпад вперёд и обрушился прямо на опешивших немцев, намертво сжимая их и подминая под свой вес.

— Коля! Брат! — крикнул Вова, пытаясь броситься на выручку, но тут произошёл взрыв.

Вспышка смешалась с фонтаном чёрной земли, дыма и кровавых ошмётков. Ударная волна сбила с ног спасённого Владимира, а меня накрыло кусками грязи.

И тут я услышал знакомый гул двигателей в воздухе. Лёжа в грязи, медленно повернул на себя наручные часы. Стрелки показали расчётное время подлёта штурмовиков. Надо уйти в укрытие, в нору, в воронку, хоть куда… Сейчас «горбатые» будут работать по окопам.

Я с трудом поднял голову и увидел силуэты пикирующих самолётов Ил-2. Обозначить себя я уже не смогу.

И в этот момент раздалась первая серия взрывов. На правом фланге в траншее вырос столб огня, поднимая вверх куски земли. Ударная волна сбивала с ног уцелевших солдат. Земля содрогалась так, словно началось землетрясение.

Я бросился к Володе, вцепился в ворот его гимнастёрки. Несколькими рывками, обдирая руки, тащил его за собой в глубокую перекрытую нишу.

В это время ещё серия оглушительных разрывов. На меня и Вову рушилась земля с потолка укрытия. И постепенно наступала кромешная тьма.

Спустя несколько минут разрывы начали стихать. Гул двигателей отдалялся на восток, так что нам можно было и покинуть своё укрытие.

Я и Володя общими усилиями отодвинули несколько брёвен, которые были засыпаны землёй и перекрывали нам путь на воздух.

Только мы вышли в траншею, как я стал смотреть по сторонам. Воздух был сизым от гари и пыли.

В окопах вся поверхность превратилась в перепаханную воронками канаву. Повсюду разбитое оружие вперемешку с дымящимися комьями земли и разорванными телами.

Стояла совершенно жуткая тишина.

— Где он? Я его найти хочу, — сказал Володя, направляясь к месту, где погиб его брат.

Сильно пошатываясь, он упорно шёл к месту, где принял свой последний бой Николай. Подойдя к груде тел, он обессиленно упал на колени.

Васильев лихорадочно разгребал руками кровавое месиво, пытаясь найти брата. Отбросив тела двух немцев, он смог найти Колю.

Увидев брата, он дрожащими, изодранными руками осторожно коснулся чёрного от копоти лица Николая, словно боясь причинить ему боль. Володя склонился над братом, пытаясь сдержать рвущийся из груди крик. Но не выдержал…

— Ааа! — вскрикнул Васильев совершенно не своим голосом, пытаясь унять дрожь в руках.

Я смотрел на эту сцену, ощущая упадок сил, сжимая челюсти и сглатывая ком в горле.

— Т… товарищ… старший… — услышал я за спиной слабый голос.

Как будто человек захлёбывался и пытался мне что-то сказать. Я зашёл за поворот траншеи и увидел… связиста из землянки Вилкова.

Парень сидел в грязи, неестественно привалившись к глиняной стене. Его лицо приобрело мертвенно-серый оттенок, а по подбородку стекала тёмная кровь. Связист с трудом фокусировал помутневший взгляд на мне.

— Комбат… приказал… срочно к нему, — сказал связист.

Я опустился вниз и начал осматривать парня.

— Держись, парень. Сейчас помогу… — сказал я и расстегну широкий ремень бойца.

Гимнастёрка на животе парня была разорвана в клочья крупным осколком. Как раз в районе кишечника.

Я инстинктивно пытался придержать его внутренности окровавленными руками, но пальцы бесполезно скользили. Помочь в полевых условиях при такой травме уже невозможно. Парень сделал последний вдох, выплюнул чёрный сгусток крови прямо на мой рукав. Его тело мгновенно обмякло, голова тяжело завалилась на грудь, а глаза навсегда остекленели.

Я и Володя подобрали оружие и направились на КНП. Нашли мы его не сразу, поскольку оно полностью обрушилось от попаданий артиллерии.

Недалеко от ротного КНП, ставшего в последние дни и батальонным, сидел и Вилков. Его гимнастёрка была порвана в клочья, образуя сплошное багровое пятно от тяжёлого осколочного ранения. Дыхание сопровождалось влажным хрипом и кровавой пеной на губах.

Ослабевшей рукой Савелий Сергеевич отбросил в глину чёрную эбонитовую трубку полевого телефона. Он посмотрел на меня и едва слышно выдохнул:

— Заговорённый ты что ли, Михайлов. Ни одной царапины, — с трудом улыбнулся Вилков, не сдерживая свой кашель с кровью.

— Так уж вышло. Связи нет? — спросил я.

— И не будет. Я успел на нас удар… кхм… удар вызывал. И кабель перебило, — сказал Вилков.

Я опустился рядом с Вилковым и попытался зажать рану. Но в глубине души я понимал, что это конец. Володя в это время тяжело поднимался и выглядывал поверх искорёженного бруствера.

— Отходите. Это приказ, Андрей. Кого выживших найдёте, бери с собой…

Я посмотрел на Володю, но тот замер. Его глаза расширились. Сквозь чёрный дым от горящих немецких танков на поле стремительно выкатывались силуэты с длинными стволами.

И их было много.

— Наши, — прошептал Володя.

Только на вторые сутки после боя под Нарышкино я смог добраться в свой полк.

Володю и оставшихся в живых десантников отправили в госпиталь. В живых осталось всего 12 человек вместе со мной. Так что 3-й батальон 11-й бригады воздушно-десантного корпуса практически перестал существовать.

Когда я прибыл в полк, вид у меня был совсем не презентабельный. Модернизированная форма была вся порвана, грязная и пропахшая окопными запахами. Узнали меня измазанного и небритого не сразу.

После доклада командиру полка у того остались смешанные чувства. Конечно, Василий Иванович бросился ко мне обниматься и расспрашивать, как я смог выжить. Мыслей как ответить на его вопрос у меня не было. Я и сам не понял, как вышло, что сейчас стою перед ним, а не лежу рядом с погибшими десантниками.

Комполка мучить меня вопросами не стал и отпустил на помывку. Вот что, а баня была мне необходима. В этом плане на нашем полевом аэродроме всё было хорошо.

Баня представляла из себя землянку. Стены укрепили досками от ящиков и бомботары. Из них же сделали крышу, которую сверху густо засыпали землёй, дёрном или накрыли брезентом. Даже замаскировали, накидав на крышу веток.

Сердцем бани была печь-каменка. Представляла она из себя металлическую бочку, обложенную булыжниками. Рядом и вторая бочка для нагрева воды.

Обливаясь подогретой водой, я всё ещё видел перед глазами вспышки разрывов, мелькающие трассеры пулемётов, слышал гул двигателей и крики наших бойцов.

Но если это всё было ещё можно перенести, то запах смрада и нечистот, смешанный с выхлопными и пороховыми газами до сих пор ощущался. Я даже несколько раз поднёс кусок мыла к носу и сильно вдохнул, но так и не смог перебить оставшийся запах окопов.

Выйдя в предбанник, я быстро вытерся сухим полотенцем и начал надевать чистое бельё. Привычных мне тапочек не существовало ещё. Так что в качестве банной обуви использовались деревянные «колодки». Я сбросил их, присел на скамью и начал надевать штаны. В этот момент в дверь бани постучали.

— Заходите. Уже заканчиваю… — недоговорил я, взглянув на вошедшего человека.

Это была Зина Куйко, пришедшая со своей медицинской сумкой. Начальник передового медицинского пункта оглядела меня с ног до головы и поставила сумку.

Зинаида, не говоря ни слова, тяжело вздохнула и начала медленно расстёгивать пуговицы телогрейки. Повесив её на гвоздь, она стянула с себя широкий командирский ремень. Но на этом всё не закончилось. Девушка расстегнула верхние пуговицы гимнастёрки, обнажив ключицы, и принялась стягивать кирзовые сапоги, а затем и толстые шерстяные носки. Оставшись в форменных шароварах и расстёгнутой гимнастёрке, она сунула босые ноги в деревянные «банные шлёпанцы» и медленно направилась ко мне. На каждом шагу она расправляла воротник гимнастёрки. Подойдя ко мне вплотную, она собрала волосы в хвост.

Зина вообще меня удивляла. Мне в прошлой жизни казалось, что в эти года девушки скромные и сильно целомудренные. Наверное, на эту девушку повлияла её работа. Всё же врач, тем более военный, не должен стесняться.

Но чтобы вот так! Зина не сводила с меня своих зелёных глаз. Да ещё и языком губы облизнула.

В освещённой несколькими керосиновыми лампами бане, кажется, даже огонь в печке перестал трещать.

— Ну и чего ты смотришь, Андрей? Мне просто жарко, — сказала Зина, помахав у лица ладонями.

— Не поверишь, точно так же подумал, — ответил я, поправляя штаны в промежности.

Зина улыбнулась, доставая из кармана фонарик. Она посветила мне в глаза, проверяя реакцию зрачков.

— Я бы к тебе и в медпункт зашёл на осмотр.

— Ага. Я бы за тобой по всему аэродрому бегала. Да и зачем тебе дважды передо мной раздеваться, — улыбнулась Зина.

Начальник медпункта проверила мою реакцию и повреждения на голове.

— У тебя здесь печка кочегарит так, что задохнуться можно. Кстати, почему не в колодках? Грибок подцепить хочешь?

— Только скинул, Зина… ай! — воскликнул я, когда доктор чуть сильнее дотронулась до огромного синяка у меня на боку.

— Болит, значит. Но перелома нет, — протянула старший военфельдшер, показав мне встать.

Она осматривала моё тело, но больше всего её интересовала моя голова. Вновь она её осмотрела на предмет повреждений.

— Кстати, в голове не звенит? — спросила Зина.

— Нет.

— Понятно. Ещё бы ты признался, Андрюша. На вид ты в рубашке родился. Можешь мне поверить, ребят после окопов я видела много. А судя по тому, что… ох… что мне рассказали о ваших боях в районе Нарышкино, там было не менее страшно, чем под Ярцево.

Зина служила в Оперативной группе Рокоссовского летом этого года. В боях под Ярцево им пришлось несладко.

— Есть такое. Каков вердикт, доктор?

Зина провела рукой по моей голове и села рядом со мной.

— Надо отдохнуть тебе, Андрей. Не рвись сразу в бой. Неделю точно. Ну кто его знает, какую ты мог баротравму получить.

— Да ничего я не получил. Голова светлая. Ссадины и ушибы только.

Зина выдохнула и покачала головой.

— Все вы так говорите. Ладно, я с Коровиным поговорю. Посмотрим, что он скажет. Но пока не поговорю, к самолёту не подходи… Хотя, кому я это говорю, — улыбнулась Куйко и пошла одеваться.

Я рассказал ей, что видел её золовку Наташу, но оказалось, что и здесь девушки уже успели пересечься. После того как медпункт с передовой эвакуировали, Рубель отправили вместе с раненными в госпиталь в районе Черни. Там же и оставили её пока. Так что она теперь совсем рядом с нами.

— Аппетит есть? — спросила Зина, надевая сапоги.

— Не особо. Сама понимаешь, что после увиденного не очень кушать хочется.

— Но надо. Не голодай, хорошо? — сказала старший военфельдшер, и я молча кивнул.

Зина пожелала мне «С лёгким паром», накинула куртку и подошла к двери. Гимнастёрка была ещё расстёгнута, а ремень снят.

И в этот момент дверь в баню открылась, впустив прохладный осенний воздух. На пороге оказался капитан Ростислав Шадрин. Красавец и главный сердцеед госпиталя ЦНИАГ, когда я там проходил восстановление.

— Андрюха, я… опачки! — воскликнул он, посмотрев на меня и Зину.

В руках у Ростика были не банные принадлежности, а… горшок с цветком и свёрток, от которого приятно пахло. Явно это всё предназначалось не мне.

Посмотрев на Зину, сразу же он оценил данную ситуацию по-своему. Шадрин уже как-то пробовал навязать своё общество Куйко, но получил от неё хлёсткий удар ладонью справа. Или слева… что не особо важно.

Ростислав чуть приоткрыл рот, продолжая переводить взгляд на меня и на Зину. Видимо, он шёл в баню целенаправленно не только мыться.

— Доктор, я просто… — сказал Ростик.

Но Зина его остановила и чуть приподняла подбородок, закрывая его рот.

— Товарищ капитан, у вас челюсть выпала. Подними… те, — сделала Зина акцент на последнем слове и вышла из бани.

Ростик посмотрел ей вслед и повернулся ко мне, расставив руки.

— Андрюха, я ж её думал… Она как зашла сюда… Женский ведь день сегодня в бане.

— Здорово, дружище. Ты дверь закрывай. Тепло выпускаешь, — ответил я, надевая чистую нательную рубашку.

После бани мне пришлось несколько минут убеждать Ростика, что ничего у меня с Зиной не было. Затем я в очередной раз дал ему понять, что и у него вряд ли получится. Поскольку наш старший военфельдшер безнадёжно замужем, хоть я и не знаю, кто у неё муж. Хотя… муж у неё брат Наташи Рубель.

Очередной лётный день для полка заканчивался, и я направился в столовую. После окопного фронтового кулеша, гречка с тушёнкой казалась деликатесом из ресторана «Астория».

С трудом, но я начал есть. Надо было восстановить силы и немного здоровье. В воздухе ведь перегрузки могут по-разному влиять на организм. А если он ослаблен после таких мощных боёв, то произойти может всякое.

Ел я медленно, почти в гробовой тишине и старался не разговаривать. Но в этот вечер в столовой мне кусок в горло не лез. Мой ведомый Вася Пупкин сидел напротив и не сводил с меня взгляда, наблюдая за каждым моим движением.

— Спрашивай уже, что хотел.

— Как оно там, ну… на земле, а не в воздухе.

Я рассказывал медленно, не вдаваясь в подробности ужасов войны, которые видел.

— Следом ещё одна атака. И ещё, и ещё. Вот так и проходят дни в окопах. А в перерывах артобстрелы и Юнкерсы бомбят, — рассказывал я, сидящему напротив меня Васе Пупкину.

Сержант кивал и продолжал слушать внимательно.

— Я так скажу, можно иметь самое передовое вооружение, самолёты и огромное количество танков. Но всё решает простой боец в окопах. На нём вся тяжесть войны. И мы все работаем на то, чтобы именно наш красноармеец шёл вперёд и давил врага, — добавил я.

Вася кивнул и чуть нагнулся ко мне.

— Командир, может соль? Сегодня чёт гречка так себе…

— Эй, Васька! Ты чего несёшь⁈ Ел так, что за ушами трещало… — начал возмущаться наш старший повар в звании старшего сержанта.

— Тихо! — хором на него шикнули человек 30, собравшихся в столовой, чтобы меня послушать.

Конечно, мне было неудобно рассказывать и при этом кушать. Но все собравшиеся лётчики в это время то пили чай, то ужинали сами. Вернее, пытались и при этом слушали меня.

Как только я закончил, в столовой появился Коровин с Храмцовым и Гавриловым.

— Приятного всем аппетита! — громко пожелал Василий Иванович и направился на своё место недалеко от меня.

Через пару минут я закончил есть и начал уже сам расспрашивать, как обстоят дела в эскадрилье. Старший лейтенант Артемьев рассказывал, что за прошедшие дни потерь не было. Даже удалось техникам восстановить один ЛаГГ-3 в первой эскадрилье.

— Вроде ещё один обещали нам дать. В каком-то полку на нашем фронте стоит ЛаГГ-3, но на нём никто не летает. Мол, не умеют. В полку только И-16 и МиГ-3, — объяснил Артемьев.

Остальные лётчики эскадрильи сидели рядом, внимательно слушали и сами рассказывали интересные моменты.

— Вай ме, командир, как эти «матёрые» твари надоели! Мы прикрывали «эсбэшки», так опять, как начали пикировать. Мы как ишаки крутились с основной группой, а звено с другого полка их упустили, — возмущался Шамиль, рассказывая как вновь им пришлось пересечься с немецкими экспертами.

Следом своими впечатлениями поделился старшина Хачатрян. Ему и Кожину тоже пришлось вступить в бой с «экспертами».

— Группа «горбатых» у нас по погоде должна была сесть. Новые шли, с завода. Сами знаете, что их полк чуть южнее нашего. Вот их туда и гнали, но туман сел, — начал рассказывать Арарат.

— «Компаса»… кхм… майор Коровин на вылете был. Как раз к вам на штурмовку летали, — продолжил за ним молодой сержант Кожин.

Похоже, что прозвище Василия Ивановича начинает укореняться в умах лётчиков.

— Что дальше? — спросил я.

— «Горбатых» мессеры перехватили. Мы давай дежурной парой взлетать. Меня чуть на взлёте не подсекли. Нам засаду решили сделать, чтобы мы штурмовикам не помогли. Хорошо Петя-джан первым взлетел и спикировал. Как тот уж на сковородке извернулся, но отогнал.

— Правда, всё равно они два «горбатых» сбили, пока мы взлетали на помощь, — расстроено сказал Петя.

— А почему сразу Илы не прикрывали? Над аэродромом почему не встретили? — спросил я.

В этот момент на меня пристально смотрел Храмцов. Что-то его в моём вопросе насторожило. Да и мои ребята промолчали, не развивая данную тему.

— Я, вообще-то, вопрос задал, мужики. Мы не на суде и не на допросе, — сказал я.

— Командир, тебе лучше об этом у Храмцова спросить. Он лучше знает, — шепнул мне Артемьев.

Что ж, и у Виталия Павловича — нашего военного комиссара полка, я обязательно поинтересуюсь, как «горбатые» остались без прикрытия. В итоге, фронт на ровном месте потерял самолёты.

Ужин заканчивался, а мои разговоры только начинались. Через несколько минут к нашему столу подошёл Коровин и попросил всех оставить нас наедине. Ребята быстро ушли, а мы с Василием Иванычем остались вдвоём. Вышел из столовой и Храмцов.

Только какой-то он странный. Слишком уж пристально озирался в нашу сторону.

— Как состояние? — спросил у меня Василий Иванович, откладывая на лавку свою фуражку.

— Нормально. Готов к работе, — ответил я.

— Ясно. Доктор ко мне приходила. Догадываешься, что сказала?

— Естественно.

Старший повар лично принёс нам чай. Я придвинул к себе железную кружку. Посмотрев внимательно на горячий напиток, отметил для себя «почти» сходство с настоящим чаем.

— Опять морковный? — спросил Коровин, поворачиваясь к старшему сержанту.

Старший повар развёл руками.

— Товарищ командир, со снабжением не совсем хорошо. Пока что только вот так. Обещали через неделю улучшить. Мы добавили в котёл немного заварки и мяты. Чтоб не так уж… заметно.

Я отпил из кружки этот интересный напиток. На вкус сладковатый, но с привкусом хлеба.

— Цвет чая, а на вкус сладковатая горячая вода с дымком. Придумай ещё что-нибудь, Филипыч. Чтоб больше на чай походил, — сказал ему Коровин.

Повар ушёл оставив нас вдвоём и с полным чайником этого «бодрящего» напитка.

— Знаешь, командир, а после пятого глотка вроде ничего. Привкус и аромат мяты есть, — улыбнулся я.

— Ну тебе после окопов всё будет вкусным казаться. Давай с темы не съезжать. Доктор сказала, что надо тебя пока к самолёту не подпускать.

— Да. Мне тоже говорила. И что ты решил, Василий Иванович?

— Пока два дня без полётов. Всё равно погоду нелётную дают. Восстанавливайся. Ребят подтяни по матчасти и сам в русло войдёшь. Понял? — спросил Коровин, и я согласился с ним.

Чай мы допили, но вот разговор не завершили. Пришлось ещё по кружке «морковного» налить.

— Может чего спросить хочешь? — задал мне вопрос Коровин.

— Да. Как так получилось, что не прикрыли «горбатых»? Мне ребята всё рассказали.

— Не ищи тут врагов. Да, Храмцов может и долго принимал решение, пока меня не было. Но ничего об этих перегонах мы не знали. В «высоком» штабе только в последний момент решили поднять нашу пару, когда мы сами это сделали. Пока ещё имеется неразбериха. Резников постоянно пытается наладить быстрое прохождение команд, но всё пока с запозданием. Это у тебя с вызовом авиации получилось быстро.

— Ясно.

Командиру я, конечно, доверяю. Но всё очень и очень странно. Виталий Павлович уже давно мне кажется каким-то странным. То у него руки трясутся перед вылетами, то он ногу лечит так долго, будто бы там перелом, то теперь и… вот эта «история» с Илами.

— Так, ну и на закуску. Праздник у нас скоро будет. Наш полк решили прямо здесь доукомплектовать. И личным составом, и техникой.

Удивительно, что в условиях эвакуации заводов нашему полку перепадает партия новых самолётов. Главное, чтобы они были собраны качественно. Ведь увеличение скорости сборки не всегда хорошо влияет на конструкцию самолёта.

— Это хорошая новость. Есть уже дата прибытия? — спросил я.

— Пока нет. Сначала была команда нам самим убывать на завод за самолётами, но командование ВВС решило время на это не терять. Специальные «бригады» лётного и технического состава теперь формируются для перегонки. Так что ждём, — улыбнулся Коровин.

Следующие два дня пролетели в постоянных заботах на технике и тренажах с личным составом.

Утром, когда погода наладилась, начались вылеты на сопровождение. Пока у меня было время до заступления в дежурное звено, я смог написать письмо сестре моего предшественника в Горький. Она ведь как бы теперь и моя сестра.

Письмо вышло предельно коротким и весьма сухим. Но такова военная цензура.

В письме нельзя было писать ни про окопы, ни про вылеты, ни про какие-то частности службы. Пока сидел и писал это письмо, пытался вспомнить, как сестра предыдущего Михайлова вообще выглядит. Хорошо, что вспомнил её имя — Мария. И ещё один эпизод всплыл в памяти.

«Ты писала про нашего брата такого курносого, который тебя нашёл. Расскажи мне, кто он и как зовут», — написал я.

Только я поставил точку, как в палатку вошёл Вася Пупкин в уже одетом шлемофоне и с планшетом через плечо.

— Командир, нам через 20 минут заступать, — позвал он меня.

Вася, как и всегда, говорил скромно и с особой академичностью в голосе. Не устаю сравнивать тембр его голоса с голосом слонёнка в известном советском мультике про попугаев.

— Спешишь, Василий. Нам в кабине час ещё сидеть. Повалялся бы на кровати, — ответил я, убирая недописанное письмо в мешок.

— Моя мама мне всегда говорила, что если буду много лежать, пролежни будут на теле. И вообще, она меня учила всегда «пунктуации», — сказал Вася.

— Может пунктуальности? — спросил я.

Вася задумался, хотя ответ лежал явно на поверхности.

— Нет. Точно вам говорю — пунктуации, — кивнул Пупкин.

— Ну, пускай будет пунктуации. Тоже хорошее дело, — посмеялся я, взял планшет, шлемофон, портупею с пистолетом и направился с Васей на стоянку.

Мой механик Акимович уже подготовил самолёт и лично встречал меня у крыла. Пока он помогал мне надеть парашют, на стоянке появилась Зина Куйко в меховой шапке и телогрейке. Да с таким суровым выражением лица, что даже старшина Донских отвлёкся от помощи мне.

— Николаич, доктор пришла. Погутарить хочет, — сказал он.

— Вот правильно говоришь, Степан Акимович. Я ему сейчас «нагутарю» по полной, — проворчала Зина.

Я улыбнулась и подмигнул Акимовичу.

— Товарищ старший военфельдшер, разговор с командиром был о двух днях…

— Мало два дня. Я ему согласия не давала, — возмутилась Зина.

Но в этот момент в воздух взмыла зелёная ракета. Вновь над лётным полем раздалось шипение, и в голубом небе вспыхнул огонёк.

— От винта! — скомандовал я, запрыгивая в кабину.

— Есть от винта! — раздался крик Акимовича.

Винт раскрутился, а из патрубков выбился огонь на запуске. Самолёт вздрогнул и начал оживать. Стрелки приборов пошли по кругу, а в кабине начал ощущаться запах выхлопных газов.

— 88-й, выруливайте. Задача — встретить группу. Времени подхода к аэродрому — 7 минут, — услышал я в наушниках громкий голос дежурного по стартам.

— Понял. 88-й, рулим, — ответил я и дал команду Васе Пупкину.

На полосе я плавно двинул рычаг управления двигателем от себя. Двигатель М-105П взревел, сотрясая фюзеляж. Я отпустил тормоза, и ЛаГГ-3 начал стремительный разбег по раскисшей осенней грунтовке.

Самолёт набрал скорость, разбрасывая комья грязи из-под колёс. Вася ещё не начинал разбег. Он стартанёт, когда от земли оторвусь я.

Ручку управления взял на себя и… отрыв. Как же приятно снова взлететь! Поймал себя на том, что после отрыва от полосы у меня не сходит с лица улыбка. Через минуту в зеркале заднего вида показался ведомый Вася.

— 37-й, на месте справа, — доложил он.

— Понял. Пошли в набор, — ответил я, отклоняя ручку управления на себя и добавляя обороты.

Набирать высоту начали прямо над аэродромом. Нам нужно занять 2500 метров, чтобы нормально контролировать возможное появление мессеров.

Тело на развороте слегка вжало в кресло. Вокруг ослепительно-белые края облаков и слепящий диск яркого солнца. Лучи пригревают через остекление кабины, а глаза сильно слепит, когда смотришь на небесное светило, ожидая атаки именно оттуда.

Пупкин держался ровно, повторяя разворот за разворотом на нашей восходящей спирали. В шлемофоне было слышно тихое потрескивание рации и гул двигателя М-105П.

— Выводим, — произнёс я в эфир, когда мы заняли 2500 метров.

Мы вышли в горизонт, и Вася пристроился ближе. В это время на северо-востоке, чуть ниже нас, на фоне серой дымки горизонта вспыхнул солнечный блик. Видимо, это остекление чьей-то кабины.

Через минуту показались и знакомые силуэты ЛаГГ-3. Группа из шести новеньких машин «шла» растянутым клином и уже начинала снижаться к аэродрому Черни.

Ведущий из группы покачивал крыльями и выходил на посадочный курс.

Я продолжал смотреть наверх, пытаясь разглядеть силуэты самолётов. Немцы могли выпасть откуда угодно и атаковать на проходе заходящих на посадку.

— 88-й, слева над нами, — услышал я голос Василия.

— Атакуют! — произнёс я, наблюдая как со стороны ослепительного «солнечного диска» небо рассекают трассеры.

Бьют как будто из ниоткуда. И в эту же секунду из солнечного марева, как хищные птицы, вывалились два желтоносых силуэта Bf-109. Они падали в отвесном пике на колоссальной скорости.

Надо давать встречный залп и заградительный огонь. Но внизу ещё одна пара.

На фоне деревьев к заходящему на посадку ЛаГГ-3 двигались ещё два «худых».

Вот так ситуация! Атаковать сразу две пары не получится, а они обе угрожают нашим самолётам.

В наушниках шлемофона продолжался треск. Боковым зрением я видел, как продолжала на нас пикировать пара мессеров.

— Группа, справа вас атакуют! Атакуют справа под 90! — проговорил я в эфир, но никаких действий от подлетающих ЛаГГов.

Их вот-вот расстреляет ещё одна пара «худых», летящая на малой высоте.

Надо действовать быстро. Придётся рисковать.

— 37-й, отсекаем верхних, — произнёс я в эфир, взяв ручку управления на себя.

Самолёт задрал нос, а меня самого прижало к креслу. Верхняя пара мессеров хоть и не попала в прицел, но уже была совсем близко.

В этот момент я и нажал на гашетки, выстреливая в сторону мессеров несколько трасс из пушки и пулемёта. Фюзеляж мгновенно задрожал, а в кабине появился запах сгоревшего пороха. Смотреть, что будет дальше, нет времени.

— Пикируем, — сказал я, отклоняя ручку влево и начиная выполнять переворот.

Левую педаль нажал до упора, переворачиваясь на спину. Земля теперь у меня буквально перед глазами, а тело повисло на ремнях.

Кровь прилила к голове, и самолёт начал пикировать вниз. Вой набегающего потока возрастал с каждой секундой, заглушая рёв двигателя. Стрелка указателя скорости проскочила отметку в 500 км/ч и пошла дальше.

Кабину мелко трясло. Сквозь плексиглас я видел, как над самыми верхушками деревьев вторая пара «худых» уже выходит под ракурсом к заходящим на посадку ЛаГГам.

— 88-й… справа… пикирую, — сказал в эфир Вася, держась за мной в этом манёвре.

Высота у меня стремительно уменьшалась. До нижних мессеров метров 400 осталось, но и они уже совсем близко к «перегонщикам». Ждать нельзя. Надо делать заградительную стрельбу.

Большие пальцы уже лежали на гашетках стрельбы. В висках пульсировало, а дыхание как будто бы остановилось.

— Огонь! — громко сказал я вслух.

Залп был практически на предельной дистанции. Я почувствовал, как завибрировали педали под ногами. Длинная огненная трасса устремилась вниз и прошла перед самыми носами атакующих немцев.

Тут же они ушли влево, проносясь над деревьями. Эффект внезапности у них теперь потерян.

Я начал выводить самолёт из пикирования. Перегрузка будто бетонная плита навалилась на грудь. Ощущение, что воздух со свистом выдавливался из лёгких. Щёки обвисли, а зрение начало сужаться, уходя в серый тоннель. Я сжал челюсти и напряг мышцы пресса.

Скорость на выводе почти 500 км/ч, а дистанция до пары мессеров совсем небольшая. Можно атаковать.

Вновь нажал на гашетки. Снаряды пушки ШВАК достали до ведомого немца. От его правой консоли крыла будто отлетел кусок, но фриц свой самолёт удержал. Ещё одна очередь, но теперь снаряды прошли совсем рядом с кабиной.

Ведущий немец начал выполнять боевой разворот с набором. Как только он ушёл влево, я смог разглядеть огромное количество засечек у него на киле и эмблему, похожую на ворона с зонтом.

А вот ведомый его вверх не пошёл. Летел по прямой и совсем уж сбросил скорость. Как будто завлекал нас.

Только я отвернул за ведущим, как второй мессер резко ушёл вправо. Похоже, что начали выполнять «ножницы». Надо сразу отсечь ведомого, пока он не вышел в более выгодное положение.

Как раз Вася уже выходил из пикирования на большой скорости. Ему удобнее атаковать цель сверху.

— 37-й, атакуй! Вправо пошёл, — произнёс я.

В зеркале заднего вида вижу, как ЛаГГ моего ведомого отвернул вправо и открыл огонь.

На фюзеляже немца начали вспыхивать мелкие огни. В один момент мессер вспыхнул, погрузившись в белое облако и чёрный дым. Секунда, и этот огненный ком рухнул вниз.

Молодец, Василий!

— 37-й, пристраивайся, — произнёс я в эфир, наблюдая как Вася выскочил вперёд во время атаки.

Теперь ему нужно меня догонять. По-другому было нельзя, иначе бы мессер оторвался и вышел позади заходящей на посадку группы.

— Да… рядом… почти, — запыхавшись отвечал Василий.

Я начал выполнять разворот, чтобы вновь держать перед собой ведущего этой пары. А заодно и контролировать мессеров, пикировавших на нас ещё минуту назад. Но эти Bf-109 уже разыгрывали другой манёвр.

Один из них был справа от меня и уходил вверх после пикирования. Его ведомый отвернул в сторону, выполняя вираж.

А за ведущим пошёл… ЛаГГ из заходящей на посадку группы. Да так пошёл, что стал сразу же стрелять, выпуская по мессеру длинные залпы из пушки.

— Куда полез⁈ Куда! — громко произнёс я в эфир, наблюдая опрометчивый манёвр одного из лётчиков, перегоняемых ЛаГГов.

Он начал выполнять просто-таки гибельную горку за ведущим первой пары. Задрал нос и устремился вверх, но слишком быстро потерял скорость. Вот-вот зависнет.

— Да уйди ж ты вниз! — крикнул я в эфир, держась за мессером, который всё ещё был в развороте.

В это время ведомый из первой пары выходил из разворота. Вот сейчас-то он и накроет нашего лётчика.

Расстояние между ними уменьшалось. Если его не перехватить, он с одного залпа накроет ЛаГГ, который совсем потерял скорость на горке.

— 88-й, он его накрывает. Накрывает! — услышал я в эфире голос Василия.

— Вижу, — проговорил я, отклонил ручку управления вправо и на себя.

Пришлось оставить немецкого эксперта.

Немецкий ведомый, грамотно срезав траекторию, шёл с набором высоты, выходя позади нашего ЛаГГа перегоночной группы. «Худой» уже не менее, чем на 2000 метров. Дистанция между ними сокращалась. Но от меня немец всё ещё был далеко.

Левой рукой до упора я толкнул вперёд рычаг управления двигателем. Обороты уже 2700 в минуту.

Правой ногой я отклонил педаль, а ручку управления на себя и вправо.

Я начал задирать нос, чтобы отсечь его от нашего новичка. Дистанция большая, и перехватить его не получится. Только заградительный огонь. Дальность 600… 500… 400. Немец уже задрал свой жёлтый капот «мессера», чтобы сбить наш ЛаГГ.

Я чувствовал сильное напряжение в шее, да и зрение по краям начало затягивать серой пеленой. Самолёт противника идёт поперёк курса с набором высоты. Тянуть дальше нельзя. Он уже совсем близко к нашему ЛаГГу.

Если буду ждать пока он мне подставит брюхо, потеряем самолёт и лётчика.

Я сглотнул слюну и зажал гашетки на ручке управления. Отдача 20-мм пушки и крупнокалиберного пулемёта сотрясла приборную доску. Пунктиры трассеров вылетели из-под капота, прочерчивая в небе линии.

Снаряды прошли прямо перед немцем, и он отвернул влево, пролетев недалеко от меня. Нажать на гашетки он не успел, так что вышел из атаки.

Я выровнял самолёт уже на 1500 метров. Дыхание у меня слегка сбилось, а пот выступил на лбу.

— 88-й, меня отсекли. Не могу… пристроиться к тебе, — услышал я Васю, который в это время маневрировал у самой земли.

Группа ЛаГГов уже пропала из виду, но на земле кроме обломков одного мессера никаких более упавших самолётов.

— Понял. Иду к тебе, — произнёс я, собираясь спикировать вниз.

Я приготовился отклонять ручку управления, как в зеркале заднего вида мелькнул размытый диск винта и жёлтый нос Мессершмитта. Враг уже был совсем близко.

— 88-й, у тебя на хвосте. На хвосте!

В носовой части Bf-109 вспыхнули пульсирующие огни.

Я сразу же отклонил левую педаль и толкнул ручку от себя, чтобы набрать скорость. Две светящиеся трассы пролетели мимо, но очень близко от фонаря кабины.

Вывел ЛаГГ пикирования, но мессер всё равно на хвосте. Сделал ещё один резкий отворот, но он не уходит. Слишком сильно вцепился в меня.

Видно, что он не дёргает свою машину, а плавно срезает углы, удерживая меня в прицеле. Вновь немец сократил дистанцию и дал залп.

Казалось что огненные шары летели очень медленно. А потом вдруг резкий свист. Несколько трасс вновь пронеслись мимо кабины.

Справа я услышал жуткий звук рвущегося перкаля. Несколько пуль прошили правую консоль крыла. Трассирующие снаряды пронеслись буквально в сантиметрах от козырька кабины. Вспышки ослепили глаза, тесную кабину мгновенно заполнило запахом озона, сгоревшего пороха и палёного дерева.

Ещё раз сманеврировал, пытаясь уйти от него на скольжении. Сделал перекладку за перекладкой, работая педалями и заставляя нос рыскать. Желудок подкатил к горлу, а в висках чувствуется, как стучит пульс.

Вновь залп. Я успел влево, но самолёт тряхнуло. Было попадание в фюзеляж, но самолёт всё ещё управляем.

Похоже, что немец пристрелялся. Следующую очередь мой ЛаГГ может уже не выдержать. Надо выходить из этого положения.

Немец совсем рядом. Дистанция между нами метров 250–300. Пора и по-другому маневрировать.

Я взял ручку управления на себя. Обороты двигателя прибрал. Нос начал задираться, скорость упала. На указателе уже 380… 350… 330 км/ч.

Сразу же отклонил правую педаль и отвёл ручку влево. Самолёт начал переворачиваться.

В кабине наступила жуткая секундная тишина из-за сброшенных оборотов двигателя. Земля вновь прямо передо мной на какие-то мгновения, пока я делаю вращение. И в этот момент прямо подо мной проносится Мессершмитт.

Скорость сближения колоссальна, но время как будто остановилось. Я отчётливо видел чёрные кресты на крыльях, силуэт немецкого пилота и все его надписи и эмблемы на фюзеляже.

Немец после такого резкого манёвра просто не успеет погасить огромную инерцию своей машины. И в ту же секунду он проскочил, а я начал выравнивать самолёт.

Теперь всё поменялось. Мессер отчаянно пытался уйти с линии огня в вираж. Но его силуэт уже прямо в перекрестие прицела ПБП-1.

Я нажал на гашетки и ЛаГГ содрогнулся от сильной отдачи бортового вооружения. Снаряды попали в правую часть фюзеляжа в районе двигателя. Из-под капота мгновенно вырвалось густое белое облако, которое тут же сменилось языками пламени.

В этот момент немец задрал нос. От самолёта отлетела ещё одна крупная часть, похожая на фонарь кабины. И в этот момент он переворачивает горящий истребитель на спину.

Со стороны кажется, что из самолёта мешок выпал. Но потом раскрылся белый купол, и немец начал опускаться вниз.

Спустя мгновение горящий Мессершмитт врезался в землю чуть дальше по курсу, разлетаясь на части на опушке леса.

К этому моменту оставшиеся два мессера ушли за облака, и мы их потеряли.

— Амур, Амур, 88-му на связь! Амур, 88-му на связь, — запросил я дежурного по стартам на нашем аэродроме.

Пока ответа не было, я барражировал над опускающимся немецким лётчиком. Высота у него уже была почти 400 метров, и приземлялся он совсем недалеко от нашего аэродрома.

— Амур, 88-му на связь, — запросил я.

— 88-й, слушаем тебя, — ответили мне с земли.

— Наблюдаю лётчика в трёх километрах на северо-запад от аэродрома. Спускается на парашюте, — доложил я.

— Поняли тебя. Поняли! На посадку, 88-й.

Вася Пупкин зашёл на посадку передо мной, а следом приземлился и я. Сегодня у моего ведомого праздник. Не каждый день он сбивает самолёт противника.

Я зарулил на стоянку, заметив насколько большая вокруг была суета. Техники встречали новые ЛаГГи, заталкивая машины под деревья и моментально накрывая их маскировочными сетями. Небольшой отряд красноармейцев во главе с уже не хромающим комиссаром Храмцовым построились рядом с двумя «полуторками» и готовились выдвигаться в лес.

— Он нужен живым. Стрелять по ногам, — давал указания Храмцов, инструктируя людей перед посадкой в грузовики.

Если это один из тех двух экспертов, что преследовали нас последнее время, то будет сложно удержать ребят от расправы. От действий этих экспертов погибли наши товарищи.

— Я тоже поеду. Буду… буду спокоен, Палыч, — прорывался в машину Шадрин, пытаясь уговорить Храмцова, чтобы взяли и его с собой.

Ростислав даже где-то взял СВТ-40 и показывал комиссару свою решимость найти сбитого немца. Но скорее всего Ростислав желал поквитаться с ним, ведь именно лётчики его эскадрильи погибли в боях с немецкими экспертами.

— Шадрин, отставить! Ты здесь нужен. Разговор окончен, — крикнул Храмцов и закрыл дверь кабины перед Ростиславом.

Я снял шлемофон и начал отстёгиваться от кресла. В кабину заглянул Акимович и помог мне стянуть лямки. Смахнув пот с лица, я взял из рук моего механика кружку чая. Того самого морковного с примесями мяты.

— Как оно, Николаич? — спросил старшина, пока я сидел и пил чай.

— Нормально. Сели все?

— Да. Шесть новеньких ЛаГГов пригнали. Того глядишь и мы скоро полным полком станем, — улыбнулся он.

Я кивнул, допил чай и протянул пустую чашку Донских. Следом вылез из кабины и взял из рук своего механика фуражку.

— Где ведомый мой? — спросил я.

— Васятка вон. У самолёта на вопросы публики отвечает. Гутарят, что он тоже сбил.

Я посмотрел в сторону самолёта Васи. Мой ведомый стоял рядом со своим ЛаГГом и показывал руками манёвры, которые он выполнял. Вокруг него собрались лётчики нашего полка и внимательно слушали, как он сбил самолёт.

Под деревьями в это время стоял Коровин и улыбался от этой сцены.

— Ты смотри, как показывает. Дюже хорошо сбил? — спросил Акимович.

— Так и есть. Поймал мессер на манёвре и атаковал. Так что сегодня может и порадоваться за себя, — улыбнулся я.

К нам подошёл командир полка, и я ему доложил о вылете. Видимо, Василий Иванович решил у меня сразу узнать, как и что произошло.

Ещё я ему рассказал, что это были снова «матёрые» немцы. Теперь же их как минимум на одного меньше. Плюс одного из немецких лётчиков сейчас должны найти в лесу.

— Достали эти «эксперты». Второй раз пытались у нас на посадке подловить самолёты. Как будто знали, что прилетят с завода.

— Может и знали. В этот раз ничего у них не вышло. Предполагаю, что третьего раза не будет. Потери понесли, да и эффекта внезапности могут не добиться.

— Да, ты прав, Андрей. Тем не менее смотрим в оба и следим за обстановкой. Как со своими закончишь, приходи рапорт писать, — сказал Василий Иванович.

— Да вроде всё было и так понятно. Все видели, что сбил. Чего там писать, командир? — спросил я.

— Ну ты даёшь, Андрей. Какой это у тебя уже по счёту? — уточнил Василий Иванович.

— Не помню. Вроде десятый, — ответил я.

— А вот я точно помню, что десятый. Так что, готовь дырочку, — показал мне на левую сторону груди командир полка.

Награды — это всегда приятно, но ещё было бы замечательно, чтобы война закончилась нашей победой быстрее.

Коровин ушёл к себе в землянку, а я остался на стоянке. В течение нескольких минут я разобрал полёт с Пупкиным, поздравил его со сбитым и отпустил. Но меня самого в этот момент «перехватили».

— Молодой человек, а вы не поможете? — услышал я за спиной строгий женский голос.

Повернувшись, я увидел перед собой даму в лётном обмундировании. Фуражка на голове была сдвинута назад и вправо, открывая огненно-рыжие волосы. Выразительные карие глаза смотрели на меня оценивающе. Она явно не знала кто я.

Кожаный реглан девушки был расстёгнут. Под ним была ушитая по размеру гимнастёрка с петлицами старшего лейтенанта. На груди поблёскивали награды, а именно ордена Ленина и Красного Знамени. Для девушки это весьма серьёзные достижения. Тем более что война только началась, а женских полков ещё не сформировали. Конечно, если история и в этом моменте не поменялась.

— Добрый день! Чем вам помочь?

— Мне командир ваш нужен. Коровин его фамилия.

— Только что был здесь. Вы к нему по какому вопросу? — спросил я.

На лице девушки появилось удивление.

— У меня к нему личное дело. Так что проводите меня к нему, если вас не затруднит.

— А вы не могли бы сначала представиться?

Старший лейтенант сощурилась и подошла ко мне ближе. Она опустила глаза и увидела мои петлицы на воротнике.

— Ладно. Раз мы с вами одного звания, ругаться не буду. Светлана Сарская, старший лейтенант и лётчик-испытатель НИИ ВВС, — представилась девушка.

— Очень приятно. Андрей Михайлов, тоже старший лейтенант и командир эскадрильи.

Карие глаза Сарской на мгновение расширились от удивления. Улыбка так и застыла на ее губах, пока она заново оценивала меня.

— А не вы ли сейчас…

— Я, товарищ Сарская. Дайте угадаю, это вы пытались атаковать мессер? — перебил я Светлану.

— Да. Единственный момент, конечно, не учла некие стороны манёвренности ЛаГГа и Bf-109.

Радует, что Сарская не бравирует своими заслугами, а признаёт ошибку. Проблема в том, что эта ошибка могла стать смертельной.

— Я бы сказал иначе, товарищ старший лейтенант. Это было опрометчивое решение. Ещё немного и вас бы уже не было в живых. А ещё не отвечали нам в эфире.

— Радиостанция отказала на подлёте. Вообще, спасибо вам, что прикрыли. Я… я действительно только на земле осознала, какую ошибку совершила. Ну и ваш манёвр в бою с тем немецким истребителем… высший пилотаж, — улыбнулась Сарская.

— Это не высший пилотаж. В той ситуации иначе было не выбраться из сложившейся обстановки. Такие манёвры нельзя делать просто так и на авось. Они должны иметь тактическую необходимость, — ответил я.

Я показал Сарской в сторону штабной землянки и пошёл вместе с ней. Как и любого лётчика из «науки» её интересовали именно научные аспекты боя.

— Я же больше склонен думать, что на войне больше нужна тактика. Аэродинамику нужно учить и рассказывать на земле. В воздухе думать некогда. Надо соображать, — ответил я.

Светлана кивнула и убрала в карман свой шлемофон. Под мышкой она несла портфель, набитый формулярами и документами, которые необходимо было передать вместе с самолётами.

— Интересный у вас подход. А своих лётчиков вы учите тому же? У вас на счету эскадрильи много сбитых самолётов, как мне сказали на стоянке.

— Своих лётчиков я учу, что нет в воздухе непобедимых. Во главу мы ставим выполнение поставленной задачи. Личный счёт не показатель.

Сарская улыбнулась и остановилась у входа в землянку.

— Но ведь немецкие лётчики — профессионалы. С ними сложно. Я видела сегодня, как они летали. И то что вы этих…

Светлана остановилась и замолчала. Я повернулся назад и увидел, как к землянке подъехала полуторка. Первым вышел из кабины Храмцов и достал из кобуры пистолет. А следом из кузова вытащили и немецкого лётчика.

На нём была измазанная лётная куртка из серой кожи. Под ней сине-серая суконная униформа. Лицо бледное от потери крови и болевого шока. Шлемофона на голове нет, а светлые волосы слиплись от пота. На шее болтался сбитый набок Рыцарский крест, тускло поблескивающий на солнце.

Сбитый лётчик прихрамывал на правую ногу. Штанина его галифе была разорвана от колена до самого бедра. Ткань пропитана кровью, а сама рана замотана советским индивидуальным пакетом, сквозь который проступало пятно крови.

Пленный тяжело дышал и с трудом шёл в направлении землянки, кривясь от боли. В этот момент он начал смотреть по сторонам. Взгляд у него был затравленный. Как у зверя, которого загнали в угол клетки и он не знает, куда ему метаться.

Вокруг землянки собрался, почти весь аэродром. Все хотели посмотреть на поверженного немца. Но больше всего интереса было в глазах моих лётчиков и подчинённых Шадрина. Именно этот немец сбил некоторых их товарищей и вселил некий страх в умы молодых лётчиков. Мол, как можно побеждать таких профи, как эти немецкие «эксперты».

Немца провели мимо меня, и я встретился с ним взглядом. И в этот момент это был уже не потерянный человек. Глаза у него были по-настоящему колкие и волчьи. Чувствовалось, что он хочет расправы над всеми нами. А посмотрев на Светлану, его рот исказила надменная улыбка.

— Вы про этих профессионалов? — спросил я, когда немца завели в землянку.

— Да. Никогда не видела пленных немцев. А тут сразу лётчик.

— Как видите, ничего особенного. Человек с той разницей, что фашист, — ответил я.

Дверь в землянку открылась, и на улицу вышел комиссар Виталий Павлович Храмцов.

— Андрей, зайди. Нам твои знания немецкого нужны.

Я вошёл в землянку и закрыл за собой дверь. Запахи пота и бензина внутри были весьма стойкими, а тяжёлое дыхание пленного немца таким громким, что заглушало звуки снаружи.

Источниками света в землянке были несколько керосиновых ламп. И в этом полумраке штабной землянки я более тщательно рассмотрел вражеского пилота.

Это был коренастый, широкоплечий мужик с грубоватым лицом и массивной челюстью.

Несмотря на разорванную штанину и пропитанную кровью повязку на ноге, немецкий лётчик сидел на табурете спокойно. Он не пытался держать идеальную выправку, но от всей его фигуры исходила аура агрессии, упрямства и подавленного бешенства.

Он сидел без куртки и своего креста, который рассматривал Коровин.

— Не просто Рыцарский крест, а с дубовыми листьями, — сказал мне Василий Иванович и отбросил в сторону награду немецкого лётчика. — Ну что, долетался, чёрт⁈

Коровин посмотрел на немца и улыбнулся.

После этого командир полка несколько раз потёр об себя ладони, которыми держал Крест. При этом сильно скривился от неприятного ощущения, что держал в руках высокую фашистскую награду.

— Чем я могу вам помочь? — спросил я, подходя ближе к столу.

— Знания твой нужны. Я с ним попробовал поговорить, а он совсем ни «бе», ни «ме», ни «ку-ка-ре-ку». Одно слово — нерусь, — махнул рукой Коровин и полез в карман за папиросами.

— Так… он же немец, товарищ майор, — услышал я знакомый голос из угла комнаты.

— Да какая разница? — отмахнулся Василий Иванович.

Там, где должен был сидеть штабной писарь, в это время находился исполняющий обязанности адъютанта моей эскадрильи Тимофей Скворцов. Этот щуплый парень в больших очках переписывал все вещи, найденные при сбитом немецком лётчике.

Я подошёл к нему ближе, чтобы рассмотреть изъятые вещи.

На столе перед Тимохой лежали личный жетон овальной формы, пистолет Вальтер ППК, наручный компас, портсигар, бензиновая зажигалка и часы с надписью Hanhart. Но самый интересный предмет это баночка шоколада с кофеином Scho-Ka-Kola.

— Андрюха, давай к делу. Я прям вижу, как он хочет поговорить, — торопил меня Коровин, откладывая в сторону полётную карту немца и передав мне «зольдбух».

Я открыл личные документы и прочитал, кто же был перед нами. С трудом, но я удержался, чтобы не показать своё удивление. Похоже, что вновь передо мной известная личность среди немецких пилотов времён Великой Отечественной войны.

— Обер-лейтенант Оскар-Хайнрих Бэр. 51-я истребительная эскадра, 4-я группа, командир эскадрильи, — произнёс я на немецком, а затем и на русском.

— Верно. Можно просто Хайнц. Хоть кто-то из вас прочитал правильно моё имя, — прокомментировал Бэр мои слова.

— Это было не сложно, — ответил я ему на немецком, обошёл и сел на ящик, стоящий напротив.

Взгляд у Бэра был как у волкодава. И теперь Хайнц сфокусировался на мне. В его глазах не было страха. Зато надменности и презрения хоть отбавляй. Видимо, он по-прежнему считал себя «сверхчеловеком», представителем арийской расы, лучшим из лучших.

И наверняка он считал, что имел на это право. Насколько я помнил из истории, он сбил огромное число самолётов. К этому моменту более 80-ти сбитых.

Но был один нюанс — за время всей войны его сбивали 18 раз, но он всегда приземлялся на своей территории или успевал добраться до своих. Так что у меня получилось сделать так, чтобы он больше не «мучился».

— Вы хорошо говорите на немецком языке, — произнёс Бэр и откинулся назад на стуле.

Однако презрительная ухмылка ни на мгновение не сползла с его лица.

— Андрюха, давай спроси про дислокацию его части. Сколько и какие самолёты у них в эскадре? Количество личного состава… — начал говорить Коровин, но в это время открыл рот и немец.

Он не мальчик уже, так что прекрасно понимает, о чём мы будем спрашивать. Бэр вскинул подбородок и начал говорить.

— Слушайте сюда, вы узнали моё имя и звание. Больше ничего не узнаете. Я не собираюсь разговаривать с унтерменшами, которые летают на… дровах, — усмехнулся немецкий лётчик, и я перевёл его слова.

Коровин усмехнулся и хлопнул по столу.

— Ты ему скажи, что ты тот самый советский лётчик, который только что сбил его на этих самых «дровах», — сказал Василий Иванович.

Когда Бэр услышал от меня перевод, то начал хохотать. Да так противно, что желание «втащить» ему только увеличилось. Оно и так было запредельным, но его ржач заставлял вскипать.

— Я почти вытянул машину наверх, и тогда бы ушёл за облака. Вы побеждаете только случайно, потому что вас много. Вы не умеете воевать, так как это делаем мы, — продолжал злобно улыбаться Бэр.

Похоже, что разговора не получится. Я перевёл всё Коровину. Тот надул щёки и задумался. Обер-лейтенант в этот момент повернулся к нему и ухмыльнулся в лицо.

— Ха! Лек михь ам арш, — выругался фашистский лётчик.

Это можно было примерно перевести, как требование «поцеловать его в задницу».

— Чего он сказал? — спросил у меня Василий Иванович.

— Не уверен, что вам захочется это знать, командир.

Тут уже напрягся военный комиссар полка Храмцов. Он делал какие-то пометки у себя в блокноте.

— Переведи, Андрей, — сказал Виталий Павлович.

Я взглянул на Коровина и тот несколько раз кивнул.

— Сами напросились. Гражданин «немец» просит вас поцеловать его в…

Договорить я не успел, поскольку окончание фразы Коровин понял сразу. Он резко вскочил, потянулся к немцу и схватил того за самое-самое «чувствительное» место. То, которое все суют в «нужные и ненужные» дела.

— Ауа! — вскрикнул немецкий лётчик, когда Василий Иванович схватил его за нос и начал крутить ему «сливу».

— Ах ты тварь фашистская! — воскликнул Коровин, прокрутив кончик носа пальцами.

Я рванул к командиру и успокоил его. Он отпустил фрица, достал платок и начал вытирать руку. Немец немного пощурился и вновь надменно начал смотреть на всех. Правда теперь уже с багровой отметиной на носу. Ещё и губы скривил в издевательской усмешке.

— Дикари! У меня восемьдесят побед. Вы, унтерменши, летаете на фанерных гробах. Я жёг вас десятками и буду жечь. То что я здесь — просто статистическая погрешность, дурацкая случайность. Вот увидите, через месяц наши танки войдут в Москву, а меня освободят, и я буду пить шнапс в доме с видом на ваш горящий мавзолей. А вас всех повесят.

Коровин нахмурился, не понимая слов. Я не стал переводить и сделал шаг к пленному. Присев напротив, я подался вперёд и оказался лицом к лицу с фашистом.

Бэр скривил губы в хищной ухмылке. Несмотря на рану, он выпрямил спину, стараясь выглядеть хозяином положения.

— Вы можете радоваться этой мелкой удаче. Вам всё равно не победить. Триумф фюрера, триумф великой Германии вот-вот настанет. Нет силы, что победит нас, — пытался Бэр меня убедить.

Я не стал отвечать, а только придвинулся ещё ближе к немецкому лётчику. Теперь я смотрел прямо в бледно-голубые глаза Бэра.

Что я в них видел? Злобу, надменность, жестокость. А ещё ненависть ко всему русскому миру. Да не только к нему. Сидящий напротив меня обер-лейтенант просто фанатик, сошедший с ума от своей исключительности.

Бэр смотрел на меня с высокомерным прищуром, пытаясь как бы задавить уверенностью.

Мой взгляд оставался неподвижным. Я не моргал, изучая врага.

— Великий Рейх победит, это вопрос нескольких недель, — произнёс Хайнц, но уже не так лихо.

Похоже, что в этот момент его непробиваемая уверенность дала трещину. Правый глаз немца нервно задёргался. Он сделает судорожный вдох, пытаясь отвести взгляд, но снова заставил себя смотреть на меня.

И тут я заметил, как по его переносице начала медленно скатываться капля пота. Следом и на лбу появились испарины. Он начал часто моргать, не выдерживая этой давящей тишины. Спесь «сверхчеловека» начала ломаться.

— Вы не войдёте в Москву. Весь ваш паскудный Рейх захлебнётся собственной кровью и сдохнет на руинах Берлина.

Я отклонился назад и встал, смотря сверху вниз на Бэра.

— Но ты этого не увидишь. Для тебя война закончилась сегодня. Твоё будущее — это гнилой барак в Сибири, цинга и вечная мерзлота, долбить которую у тебя скоро не останется сил.

Тут заволновались Коровин и Храмцов.

— Андрюха, ты… того… спокойно, — услышал я Коровина.

— Да. Николаич, он ещё нужен. Скоро за ним приедут, — добавил Храмцов.

Я кивнул, перевёл всё, что я сказал Бэру, и вновь взглянул на немца. Он уже не поднимал на меня взгляд, а только с трудом сглотнул. Будто у него в горле застряла вся та информация, что я ему довёл.

В это время прозвучал звонкий металлический треск полевого телефона УНА-И на столе Коровина. Тот снял трубку и представился звонящему.

— Да, здесь. Понял, ждём. Ничего… ничего не предпринимаем. Оказали, оказали, к сожалению. А как я ещё по-вашему должен к нему относиться⁈ Вот и приезжайте быстрее, пока он ещё живой и я его не расстрелял. Всё! — громко сказал Василий Иванович и с грохотом положил трубку телефона.

— Кто? — спросил Храмцов.

— Хер в чёрном пальто. Особисты, короче. За этим уже едут. Переживают, чтобы мы его не убили, — заворчал Коровин и достал папиросу.

Василий Иванович закурил и уже показал мне, что могу идти отдыхать. Однако тут прорезался голос у Бэра.

— Если ответите мне на один вопрос, я дам вам нужную информацию, — сказал Хайнц.

Я перевёл слова немца, и Коровин сел на своё место. Он молча кивнул и затянулся папиросой.

— Какой вопрос?

— Я хочу увидеть советского лётчика с позывным 88, — произнёс Бэр.

Василий Иванович поморщился, а Храмцов подсел ближе к столу командира.

— Зачем вам этот лётчик? — спросил Виталий Павлович, и я перевёл вопрос Бэру.

— Он сбил нашего «Фати» Мёльдерса. А ещё разведка прожужжала нам все уши этим позывным, что он сбил родственника Геринга.

Так-так! Сюжет совсем уж фантастический, но у немцев авиационная разведка работала очень системно. Они перед каждым вылетом доводили информацию о наших частях, численности, тактике и уровне подготовки. Однако, чтобы вот так вычислить лётчика по позывному весьма сложно. Радиостанции работали плохо, а эфир был забит шумом. Да и мало ли у нас летает с позывным «88».

Но ведь Бэр назвал конкретный позывной из сотен возможных. Слишком велико совпадение.

— Почему спрашиваете у нас? — спросил я.

— Потому что этот лётчик летает где-то на этом направлении, — сказал Хайнц.

Коровин кивнул и начал говорить. Я старался сразу переводить за ним.

— Обер-лейтенант, я знал того летчика. Он был хорош. Но он погиб. На следующий день после того, как сбил какого-то вашего командира. Теперь под его позывным летает старший лейтенант, — сказал Василий Иванович и показал на меня.

Бэр скривился и взглянул на меня.

— Достойная замена. Давайте карту, — ответил немецкий летчик и Виталий Павлович положил перед ним его же планшет.

После нескольких вопросов Бэр вновь «встал в позу» и вспомнил о том, что он представитель «высшей расы». Информацию, которую он дал, всё равно ещё придётся проверять. Тем более, её необходимо было передать в разведотдел армии.

Выйдя из землянки, я сразу же попал в эпицентр средневековых баталий.

Крепостью выступал кузов полуторки, а осаждающими — пара десятков человек от простых механиков до красноармейцев. Они все толкались между собой, заламывали друг другу руки и пытались прорваться в кузов ГАЗ-АА.

— Ты обалдел⁈ Кто ездил за этим парашютом⁈ Вы тут сидели, — кричал один из бойцов механику из первой эскадрильи.

— Закрой рот! Не ваш трофей. Подобрали его, как стервятники, а теперь между собой порезать решили, — отвечал ему другой механик.

— А ну закрылись оба! Вообще, не наше это. Вон, пускай лётчики решают. Они же сбивали! — заорал ещё один техник.

— И что⁈ Мы ездили, мы пленного фашиста привезли. Значит, и наш трофей, — надрывался сержант из батальона аэродромного обслуживания.

В центре всей этой людской массы возвышался, словно орёл на вершине, сержант Шамиль Мусаев. Он таким образом охранял парашют сбитого немца.

— Э-э-э, куда грязными лапами⁈ Я сейчас кому-то эту руку откушу, — возмущался Шамиль, отпихивая кого-то рукой.

— Слышь, Шама, отдай по-хорошему! — пыхтел багровый техник, пытаясь зацепить ткань.

— Мусаев, совесть имей! — кричал один из бойцов, изо всех сил дёргая за стропу.

В этот момент через борт в кузов неуклюже перевалился Вася Пупкин. Он поправил съехавшую пилотку, взялся за край парашюта и, глядя на разъярённых техников, заговорил с расстановкой, чуть в нос.

— Извините, пожалуйста. Вы, конечно, делаете очень важное дело. Но тянуть чужое имущество не совсем вежливо…

— Вай ме! Вася, не нуди, и дай им по рукам! — крикнул Шамиль, перехватывая стропы.

— А не могли бы вы, будьте так любезны, отпустить этот край? Понимаете, этот парашют сбил наш товарищ командир… — обратился Вася к вспотевшему технику.

Тот от такой вежливости сначала и правда бросил край, а потом одумался. Делёжка не прекращалась. Понятно, что по закону всё что добыто в бою, является трофеями и должно быть сдано. В нашем случае — укладчику парашютов. И то, если даст команду Коровин, как командир полка.

Но с уставными парашютами у нас всё нормально. Так что есть более важное направление, где немецкий шёлк нужен в первую очередь.

Я направился в толпу «парашютистов», чтобы этот спор остановить. В этот момент на горизонте появился Акимович. Крепкий и авторитетный механик мгновенно оценил ситуацию, когда увидел, что я иду к машине.

— Разошлись! — громко пробасил Донских, подойдя к кузову «полуторки».

— Разошлись! Командир наш идёт, — повторил за ним Шамиль.

Все сразу отошли от машины и начали поправлять одежду. Лица у всех были красные от криков.

— Вы чего тут устроили? Из-за куска ткани поубивать друг друга решили? — посмотрел я на всех участников спора.

— Товарищ старший лейтенант, но мы же… — начал говорить сержант из БАО, но когда я на него взглянул, он замолчал.

Я подошёл к кузову и посмотрел на парашют. С виду целый и вполне себе может пригодиться в хозяйстве.

— Акимыч, ты старший. Доставить товарищу Куйко в медпункт. Всё что останется, поделить поровну, но по потребностям полка, ясно?

— Да, командир. А Василий Иваныч против не будет? — уточнил старший техник моей эскадрильи Кукин.

— Я решу вопрос. А теперь всем разойтись.

К вечеру приехали представители Особого Отдела армии и посадили Бэра в свою «Эмку» на заднее сиденье. Так закончилось его пребывание в нашем полку.

Перед ужином я провёл полный разбор полётов со своими лётчиками. Особо разбирали, как нам с Василием сегодня удалось противостоять четырём мессерам во время их атаки на группу ЛаГГ-3, которые перегоняла бригада Сарской.

Всё вечернее собрание провели на улице перед палаткой.

— Завтра, Борисыч, со своим звеном летите на прикрытие «горбатых». Налёт будет большой. Старший группы будет Шадрин. Он со своим звеном идёт выше вас в атакующей группе. Вы — в прикрывающей. От штурмовиков не отходить. Это понятно? — спросил я, показывая на построение в виде камней на земле.

— Да. Сразу двумя звеньями идём? — уточнил Артемьев.

Он, как опытный лётчик понимал, что если большой налёт, то и цель «жирная».

— Подтвердил. Будьте внимательны. Погоду завтра обещают солнечную. А как у нас мессеры атакуют от солнца, вы знаете, — ответил я.

Мы быстро разобрали как ребята будут действовать в парах, и они разошлись по своим «делам» перед сном.

Я подошёл к рукомойнику, чтобы плеснуть немного воды на лицо. Она, конечно же, ледяная, но бодрит лучше всего. В это время услышал шаги позади себя.

— Закаляетесь? — задала мне вопрос девушка.

Голос я узнал. Это была наша гостья Светлана Сарская. Девушка закуталась в реглан, а на голове у неё был берет. Явно «неуставной».

— Бодрюсь. Симпатичный у вас берёт, — сказал я, вытираясь полотенцем.

— И тёплый. Не всё же в фуражке или шлемофоне ходить. Не пройдётесь со мной? — спросила Света.

Не так уж мы и близко знакомы с ней, но в приятной женской компании провести вечер было бы неплохо.

— Раз дама просит. Почему бы не пройтись.

Мы вместе с Сарской прошлись по расположению, натыкаясь то на продолжающих работать механиков, то на бойцов из БАО.

— Наблюдала, как вы объясняете полёты в парах. Это не совсем по Уставам. Вас ещё не наказывали? — спросила Света.

— Нет, но ворчали периодически.

Я вкратце рассказал ей, почему в парах летать лучше. Затронул и полёты «этажерками». В общем, пересказал весь набор тактических навыков, которыми мы в полку стараемся овладевать в совершенстве.

— Если взять научно, то всё вы говорите правильно. Почему высшее командование ещё не взяло ваши разработки? — спросила Света.

— Это не так-то просто взять и всей авиацией начать летать по-новому. Да и вряд ли мы одни такие, кто уже летает парами. Думаю, что и в запасных полках уже такое показывают и новые боевые авиационные части будут на фронте так летать.

Сарская кивнула и сложила руки на груди.

— Сейчас все средства хороши. Всё что работает на победу, должно использоваться. Так, что дерзайте, — улыбнулась мне девушка, аккуратно погладив по плечу и дотронувшись пальцем до кончика носа.

— Звучит так, будто вы мне это разрешаете делать, — сказал я.

— Может и так, — подмигнула Светлана, и мы пошли дальше.

Я расспросил Сарскую, как она попала в авиацию. Для этого времени её путь был абсолютно идентичным десяткам лётчиков, ведь перед войной в Советском Союзе произошёл настоящий бум развития авиации. После аэроклуба она закончила Военную школу лётчиков в Энгельсе. Ещё через год перешла на работу в НИИ ВВС. Интересно было послушать, как такая хрупкая девушка ставила рекорды скорости на самолёте УТ-1 и осуществила длительный перелёт на экспериментальном ЦКБ-30, будущем ДБ-3.

— А вы меня в газете не видели? — спросила Света.

— Да как-то не заметил, — ответил я, чем несколько расстроил девушку.

— Понятно. Значит, не читали о нашем перелёте с Хабаровска во Львов?

— Видимо, был в тот момент занят обучением.

— Жаль. Я там на фотографии хорошо получилась рядом с товарищем Калининым и Ворошиловым.

Света скосила на меня взгляд, ожидая какой-то реакции на то что она была рядом с такими известными политическими и партийными деятелями страны. Но я даже не среагировал на это.

— Хм, а вас мало чем можно удивить, товарищ Михайлов, — улыбнулась Света.

Я проводил девушку до женской палатки и уже собирался попрощаться, но Сарская меня остановила. Она посмотрела на меня, улыбнулась и шагнула ещё ближе. В тусклом свете керосиновой лампы на входе в палатку её рыжие волосы отливали медным цветом, а в карих глазах буквально плясали лукавые искорки.

— Знаете, Андрей. Смотрю на вас и вижу, что вы даже сейчас просчитываете траекторию нашего с вами сближения, — сказала Светлана.

Её бархатный голос стал совсем тихим. Девушка она очень красивая. Я поймал себя на том, что мне отчаянно нравится смотреть на неё. И отрываться не хочется.

— Думаю, что уже расчёты излишни. Вы и так рядом.

— А могу быть ещё ближе, — совсем тихо сказала Света и приблизилась вплотную.

Настолько близко, что её грудь стала упираться в мою. Под её формой угадывалась хрупкая, но очень женственная фигура, а от волос едва уловимо пахло чем-то мирным и домашним.

Как-то сразу Светлана начала «сокращать дистанцию».

— Ты делаешь успехи, командир, — улыбнулась она и потянулась ко мне.

Света прикрыла глаза и нежно прикоснулась своими губами к моим на несколько секунд. Было неожиданно, но очень приятно.

— Это за сегодняшнее спасение, — подмигнула Сарская.

И тут за спиной послышался звук моторов машин. В глаза начали светить фары, а сами машины остановились рядом со штабной землянкой. Это была одна полуторка и ГАЗ-М1.

— Это за нами, Андрей.

— В смысле, за вами, верно? — уточнил я.

Светлана рассмеялась и поправила съехавший берет. Она сделала шаг чуть назад и посмотрела на меня.

— Да. Убываем в тыл. Потом из Глоково самолётом в Москву. Перегон завершили, получили нужные данные и… эмоции, — улыбнулась Сарская, тронув меня за кончик носа.

Девушка сунула руку в карман галифе и вытащила крошечный, сложенный вдвое листок. Следом она ещё раз приблизилась ко мне, чуть отодвинула ворот куртки и медленно скользнула рукой по груди к карману гимнастёрки, не сводя своих глаз с меня.

Медленно Света вложила бумажку в карман.

— Что это? Письмо наудачу? — спросил я.

— Лучше. Это мой московский адрес и номер телефона. Когда будешь в Москве, звони. Не стесняйся.

Она плавно убрала руку, задержав манящий взгляд чуть дольше положенного, и медленно обошла меня в направлении машин.

— Спокойной ночи. Смотри, не потеряй мои координаты.

Через пару минут машины уехали, и я направился к своей палатке. Проходя мимо штабной землянки, меня окликнул Коровин, который провожал группу Сарской.

— Гуляешь? — спросил Василий Иванович.

— Вечерняя прогулка. Кстати, отправили пленного? — подошёл я к комполка.

— Да. Недолго здесь были ребята из Особого отдела. Кстати, наш общий «друг» звонил, — посмеялся Коровин и затянулся папиросой.

— Уж не Вилор ли Владимирович?

— Он самый. Грозился меня снять за то, что ты в окопах пробыл неделю и чуть не погиб. Вот видишь, до сих пор трясусь.

Мы поулыбались с Коровиным, и я поднял голову вверх. Небо сегодня было безоблачным, и можно было разглядеть много созвездий.

— Знаешь, Андрей, я тут вспомнил, что Бэр ведь летал с ещё одним экспертом.

— Да. Можно сказать звеном работали. А что?

— Просто… этот второй ещё остался.

— Значит и его выведем из строя. Как Бэра.

Коровин кивнул и затушил папиросу об подошву ботинка.

— Да, и про Сарскую. Ты бы с ней поаккуратнее. Она дама серьёзная. Своего не упустит.

— Под «своим» ты меня подразумеваешь? — посмеялся я.

— Мне кажется, ты ей приглянулся. Она про тебя всё расспросила. Особенно личный счёт и как ты командуешь.

— И ты ей так просто рассказал, да? Не странно, что вот так мной она интересуется? А вдруг она шпионка?

Коровин улыбнулся и пожал мне руку.

— Мало ли что в голове у влюблённой дамы, — развёл руками Коровин.

— Если разок под луной прошлись, это ещё не говорит о большой любви, — сказал я Василию Ивановичу.

— Но с чего-то же надо начинать. Доброй ночи!

Я сразу заметил к своей персоне внимание со стороны товарища Сарской. Да и она сама как бы девушка-то весьма красивая. Её невозможно не заметить. Она броская, яркая, рисковая, и в чём то даже дерзкая.

Пройдя несколько метров от штабной землянки, я увидел, как в сторону медицинского пункта «проскользнул» чей-то силуэт. Даже гадать не надо, кто отправился на приватную беседу с медиками. Только у одного из моих товарищей образовалась сильная «зависимость» от посещения медпункта.

В палатке уже все спали, когда я решил сесть за письмо сестре. Оставалось ещё немного дописать и можно было отправлять весточку.

Странное ощущение, но во мне будто уживались два человека. Один мой предшественник, который помнил свою сестрёнку. Как он с Машей играл в доме родителей, как учился на дому наукам и разучивал вальс с ней прямо у тёплой печи в небольшой комнате. А ещё помнил, как она его провожала в лётную школу. Была одна Маша на вокзале и никаких более родственников с ней рядом.

А второй человек, это я из будущего. Отца не помнил, а воспитывал меня дядя. И мне всегда казалось, что я один. Ни братьев, ни сестёр. Своей семьи не построил.

Так что раз в новой жизни есть родственники, надо с ними держаться. Тем более, Маша писала, что и брат объявился.

От своих размышлений я вернулся в реальный мир и продолжил дописывать письмо в полумраке палатки. Меня даже не отвлекали всхрапывания Артемьева и Пети Кожина.

И в этот момент в палатку вошёл Ростислав Шадрин.

— Добрых вечеров! — сказал я.

— Ага, — проворчал командир первой эскадрильи.

Он шагнул дальше, зло сорвал фуражку и швырнул её на свою пустую койку. При свете керосиновой лампы на правой щеке Ростислава отчётливо алела свежая пятерня.

Похоже, Зина Куйко не сдаётся на милость ловеласу.

— Я смотрю, ПВО нашего медпункта работает без сбоев? — спросил я, откладывая карандаш.

— Смейся, смейся, Михайлов, — проворчал Ростик, обиженно потирая щеку.

Я посмеялся, сложил письмо в треугольник и убрал в гимнастёрку. Ростислав разделся, подошёл к буржуйке и присел рядом с ней, обогревая руки.

— Нет у этих женщин сердца. Я к ней со всей душой, с самыми чистыми намерениями. А она… опять по морде.

Ростислав отошёл от печки и сел напротив меня.

— Ты свой… точнее, свою «открытую душу» куда пытался пристроить? — спросил я.

Шадрин напрягся, сжал кулаки и продолжил.

— Я ей говорю: «Зиночка, ваши глаза сияют ярче, чем звёзды в летнюю ночь». Хотел приобнять аккуратно, от избытка чувств. А она мне как закатает по физиономии. Я же лётчик, командир. Можно сказать, Сталинский сокол.

— Ну да. Хорошо, что не Гудзонский ястреб, — ответил я, стараясь не разбудить спящих.

— А это ещё кто? — переспросил Ростик.

— Да никто. Я же тебя предупреждал — девушка замужем. А ты этого понять никак не можешь. Как будто не может быть такого, чтобы девушке ты был неинтересен.

— Нет. Я всегда был им интересен… ой, ничего ты в романтике не понимаешь, Андрюха, — махнул рукой Шадрин и пошёл к себе в кровать.

Ростислав лёг и повернулся сначала к стене, но потом вновь ко мне.

— Николаич, ну может ты с ней поговоришь?

— О чём? Мол, Зиночка, дай шанс Ростику, и всё равно, что ты замужем. Не неси пургу, — ответил я.

— Ну, дружище. Я уже не знаю, что делать. Влюбился, значит. Прям по уши!

Обалденное признание капитана Шадрина! Как будто не понимает, что для любви нужны два человека. Это как минимум.

Только я собирался ответить ему, как в другом углу заскрипела кровать.

Кто-то громко зевнул, и после чего из-под одеяла показалась голова Васи Пупкина. Он сонно похлопал глазами, уставился на пылающую щеку капитана и деликатно кашлянул.

— Извините, товарищ капитан, что вмешиваюсь. Но вот моя мама всегда говорила: чужая душа — она как улей с мёдом. Если с ходу голыми руками лезть, без дымаря, да ласкового слова, то только по морде от пчёл и получишь.

Я посмеялся, поспешно закрывая рот ладонью, чтобы не разбудить остальных.

— Спи давай. Тоже мне, пасечник нашёлся, — проворчал Ростислав.

— Просто мама учила: если человек обжёгся, надо ему добрым советом подуть. А вы, товарищ капитан, в следующий раз ей конфету подарите. Мама говорила, от сладкого даже самые строгие пчёлы добреют…

Шадрин только махнул рукой, отвернулся к стенке и с головой укрылся. Я уже не в силах сдерживаться, беззвучно трясся от смеха.

— Спокойной ночи, пасечники, — буркнул Ростислав.

Утром я ещё раз проверил своих ребят, которые летели на прикрытие штурмовиков сегодня.

Артемьев был как и всегда серьёзен и постоянно что-то бурчал под нос. Его ведомый старший сержант Булкин в отличие от Борисовича под нос не бурчал. Зато он в нём ковырялся.

— Слава, ну хорош уже нефть там искать, — сказал я, одёргивая Булкина от его нервного тика.

— Командир, ну ноздри забились. Надо… про… прочистить… ай! — воскликнул Слава.

Он как раз запихал в нос аж наполовину пальца. Что там можно так глубоко искать мне непонятно. Тем не менее «глубинное бурение» Булкина было остановлено хлопком по рукам от Артемьева.

— Всё, прекратил, — сказал Слава.

Мы быстро прогнали некоторые особенности и провели пеший по-лётному с другим звеном. Старший всей группы был Шадрин, но он пока не появился.

Уже и Зина Куйко пришла на стоянку, чтобы проверить состояние ребят, а командира первой эскадрильи всё нет. Я подошёл к старшему военфельдшеру и встал рядом с ней, смотря как парни общаются между собой в ожидании Ростика.

Начальник медицинского пункта Зина Куйко стояла рядом, сложив руки на груди. Слабый ветер развевал выбившуюся из-под берета прядь рыжих волос.

— Всё нормально, Зин? — спросил я.

— Да, а что?

— Нет, ничего. Как спалось?

Зинаида улыбнулась и посмотрела на меня пристально.

— Нормально. Только я и моя койка в медпункте. Говори уже прямо, что хотел?

Я улыбнулся и рассказал ей про Ростислава. Зина посмеялась и рассказала о визите.

— Уже и не знаю, как ему сказать. Предупредила, что в следующий раз удар будет аккуратный, но сильный. И не по щеке.

— И куда же? — посмеялся я, хотя знал ответ, куда бы направила свой удар Куйко.

— По большому «самолюбию» капитана Шадрина.

Через минуту появился и Ростислав. На вид он был спокоен, собран и настроен на вылет. Он поприветствовал лётчиков и подошёл к Зине.

— Товарищ старший военфельдшер, капитан Шадрин явился на медосмотр! Самочувствие хорошее, спал хорошо, завтрак съел весь, — вытянулся перед врачом Ростислав.

Зина улыбнулась и подошла к нему. Она осмотрела его, померила пульс и отметила в блокноте, что он прошёл медосмотр.

— Допущены, Ростислав. Удачи вам, — пожелала Зина.

Шадрин кивнул, но не отходил от старшего военфельдшера. Он мягко перехватил её руку и не отпускал.

Я стоял чуть в стороне и наблюдал за этой картиной. Ростик не спешил уходить. Надо признать, смотрелся Шадрин рядом с Зиной весьма эффектно. Он был крепкий, стройный и широкоплечий парень с правильными чертами лица. И в этот момент он смотрел на Зину так, словно перед ним была не строгий доктор в берете, телогрейке и гимнастёрке, а советская кинозвезда.

В глазах Шадрина читалась такая искренняя и совсем неприкрытая влюблённость. Зина слегка нахмурилась, явно ожидая очередного нелепого комплимента, но Ростик вдруг склонил голову и галантно, по-гусарски, поцеловал Зине тыльную сторону ладони.

Куйко даже сказать ничего не успела, а только удивлённо распахнула глаза. Ростислав отпустил её руку и резко развернулся к стоящим неподалёку лётчикам.

— По самолётам! Запуск по зелёной ракете, — произнёс Ростислав, надел шлемофон и убежал к самолёту.

Зина отошла под деревья и присела на ящик, не сводя глаз со стоянки самолётов. Я же смотрел на своих ребят, кто и как занимает места в кабинах.

Всегда есть небольшое волнение, когда твои подчинённые летят на задачу.

Я видел, как Артемьев привычным движением накинул лямки парашюта и поднялся на крыло своего истребителя.

Булкин молча и сосредоточенно застегнул парашют. Затем, смешно переваливаясь под его тяжестью, полез в кабину.

Старшина Хачатрян подшучивал над механиком, пока готовился забраться в кабину. Он по-хозяйски осмотрел капоты, перекинувшись парой слов с одним из мотористов.

Больше всех напряжённым был Петя Кожин.

— Петя, побыстрее, — крикнул ему Артемьев, который уже сидел в кабине.

— Да… сейчас… почти, — сказал Кожин.

Он топтался у крыла, пытаясь застегнуть парашютные ремни. Металлический карабин на груди никак не хотел защёлкиваться. Механик направился к Петьке, чтобы помочь, но я махнул ему, что сам это сделаю.

— Давай помогу, — спокойно сказал я, подойдя к Петру.

Я сунул карабин в замок до щелчка и подтянул ремни. Закончив, отступил на полшага и внимательно посмотрел на сержанта.

— Готов лететь, Петя? — спросил я, смотря ему в глаза.

Взгляд Кожина был абсолютно ясный и сфокусированный. Я посмотрел на его руки, сжимающие парашютную лямку. Его пальцы не дрожали, и сам он не дёргался.

— Готов, товарищ командир! — звонко и без запинки ответил Кожин.

Я улыбнулся и хлопнул его по плечу.

— Давай. Хорошей работы!

В этот момент вверх взмыла и зелёная ракета. Самолёты запустились, а стоянка погрузилась в дым от выхлопных газов. Через несколько минут четыре ЛаГГа и четыре Як-1 поднялись в воздух и отвернули на запад.

Мы сидели с Зиной на пустом деревянном ящике, вслушиваясь в удаляющийся гул двигателей. Зина придвинулась ближе и плотнее закуталась в телогрейку.

— Волнуешься за своих? — тихо спросила она, не глядя на меня.

— За них всегда волнуешься, — ответил я.

— Ой, я тоже. Вот вы улетаете, а я тут постоянно сижу. Жду вас на… медосмотр, — выдохнула старший военфельдшер, поправляя на шее тёплый шарф.

Несколько секунд спустя Зинаида хмыкнула и по-свойски толкнула меня в плечо.

— Ты мне лучше скажи, Андрюша, наш Ростислав Шадрин совсем глухой или как? Сколько ему можно говорить, что я замужем.

— Он — целеустремлённый. Нравишься ты ему.

— Ага. От моего мужа он может таких выхватить, что этой его «целеустремлённости» поубавится сразу, — проворчала Куйко.

Зина мне не рассказывала, кто у неё муж и где он сейчас. Наверняка, как и большинство, на фронте.

— А что на этот раз исполнил Ростик? Или это тебе гусарский поцелуй ручки не угодил?

Зина фыркнула, но в глазах её явно заплясали смешинки, и она засмеялась.

— Ты знаешь, что этот Ростик мне вчера вечером приволок в качестве романтического подарка?

— Мыло? Может трофейный шоколад? — предположил я, вспоминая, что у пленного немецкого лётчика была баночка шоколада с кофеином Scho-Ka-Kola.

Зная таланты Ростика и его способности уговаривать, он мог и договориться с Коровиным, чтобы забрать себе такой трофей.

— Ага, веник! Банный веник, представляешь⁈ — выпалила Зина, всплеснув руками.

Зина пыталась сохранить серьёзное лицо, но губы всё равно предательски дёргались.

— Пришёл и говорит: «Зиночка, я в деревне у бабки на тушёнку выменял. Дубовый, летней заготовки, лист к листу! Специально для вашего здоровья!».

Я улыбнулся, да и Зина уже сама «вышла из образа» и повеселела.

— Нет, ты представляешь? Ну хотя бы ромашку какую, а он мне — дубовый веник! Да ещё и хвастается, что он в горячей воде хорошо разойдётся. Романтик, мать его за ногу!

— Всё правильно, Зин. Октябрь на дворе, сырость. Хороший дубовый веник сейчас лучше духов «Красная Москва» будет. Вещь дефицитная. Ростик о твоём здоровье заботится. Практичный подход!

— Я ему этим веником в следующий раз по спине практично пройдусь. Ухажёр с пропеллером, — ответила Зина и вновь посмеялась.

Пока группа не вернулась, я работал в кабине одного из новеньких ЛаГГ-3, выполняя гонку двигателя. Проверив давление масла и температуру, я заглушил двигатель, выбрался на крыло и перекинулся парой слов с механиками. Затем я направился в сторону штабной землянки.

Я был уже у самого входа, как вдруг донёсся нарастающий гул заходящих на посадку самолётов.

Двигатели один за другим смолкали, а в воздухе нарастал запах выхлопных газов и паров бензина. Пока я дошёл, из кабины своей машины вылез Сергей Борисович Артемьев.

Он спрыгнул на землю, посмотрел по сторонам и сдёрнул шлемофон. Скинув парашют на крыло, он увидел меня и следом направился в мою сторону.

Вид у Борисовича был несколько обречённый. Лицо обычно всегда спокойное и суровое, сейчас было серым, а под кожей отчётливо ходили желваки.

Он смотрел по сторонам исподлобья, и был на взводе… Остановившись в двух шагах от меня, он вытянулся по стойке смирно и набрал в грудь воздуха для уставного доклада.

Но всё и так было понятно. У меня у самого во рту пересохло от напряжения.

— Кто? — спросил я.

До окончания лётного дня никто не хотел признавать столь ощутимую потерю в полку.

Вопрос с признанием отложили до вечера. В назначенное время вызванные для разговора люди сидели в штабной землянке.

Все молчали. Артемьев сидел перед столом Коровина, сгорбившись и опустив голову. Рядом с ним сидел и один из лётчиков первой эскадрильи — сержант Орланов.

Заместитель командира полка Гаврилов упёрся в стену землянки и держал в руках железную кружку с давно остывшим чаем.

Командир полка майор Коровин нервно мерил шагами пространство у своего стола. Заложив руки за спину, он чеканил шаг, и только скрип дощатого пола да потрескивание дров в печке нарушали мёртвую тишину.

Я же сидел на простом деревянном ящике в ожидании развязки и получения достоверной информации.

— Ты не мог ошибиться, Борисыч? — спросил Гаврилов у Артемьева.

— Там всё было хорошо видно. Я был бы рад, если ошибаюсь, но… не выжил он, короче, — ответил командир одного из звеньев моей эскадрильи.

К доске, где указывался боевой расчёт полка, подошёл штабной писарь и приготовился вновь «исправить» количество лётного состава в полку.

— Нет, пока. Сейчас комиссар вернётся, и тогда сотрёшь, — остановил его Гаврилов.

Коровин сурово взглянул на писаря в звании сержанта и показал ему вернуться на своё место.

— Борисыч, давай ещё раз. Как всё было? — спросил я.

Артемьев прокашлялся и начал рассказывать. Он смотрел в одну точку перед собой и говорил ровным голосом.

— «Худые» свалились на штурмовиков сверху. Ударная группа уже была скована боями. Мы, как и положено, отсекали их от «горбатых». Они штурмовку как раз закончили и на обратный курс встали. Тут опять вынырнул, как чёрт из табакерки, этот…

— «Матёрый»? — перебил его Коровин.

— Да. Мессеров вокруг штук восемь было. А эта тварь прям на замыкающего «горбатого» пикировал. Ну один из Яков пошёл за «экспертом».

— Шадрин? — спросил я и посмотрел на Орланова.

Сержант кивнул, и сам продолжил рассказывать.

— Да. Атаковал его. Я за командиром, а он мне говорит прикрывать «горбатых». А куда я его одного⁈ Ведь я же ведомый, а он мне…

— Приказы надо выполнять, Орланов. Значит, в тот момент так было надо. Что дальше было? — спросил Коровин.

— Я пока крутился, смотрю, а капитан Шадрин уже на хвосте у «эксперта». Даже сказал в эфир, что зацепил его. А потом смотрю, у командира дым повалил.

Орланов закончил, и вновь продолжил Артемьев.

— Я ему кричу, прыгай, а он ни в какую. Через минуту вижу, что от его самолёта отделилась точка. А потом и купол раскрылся. Думаю, ну всё хорошо.

— Но рано подумал, да? — спросил Гаврилов, подошёл к двери, открыл её и вылил на улицу остывший чай.

— Похоже, что так. В этот момент немец на него и зашёл. Дал очередь, а потом и купол исчез. Только и вижу, что чёрная точка к земле летит.

— Товарищ майор, я видел, как эта тварь его расстреляла. Почти в упор у самой земли над лесом. Ещё и крылом помахал, когда за облака уходил, — добавил Орланов, опустив расстроено голову.

Коровин сжал губы и покачал головой. Он подошёл к столу, снял фуражку и с силой сжал её.

— Ещё что видели? Почему решили, что опять «эксперт»? — сурово спросил Василий Иванович.

— Командир, а у кого ещё весь фюзеляж размалёван палками и крестами? Ещё и на киле куча отметок. Он это. И почерк работы тот же, — сказал Артемьев.

Я наклонился вперёд и посмотрел на Орланова.

— А ты отметки помнишь какие-нибудь на его фюзеляже? — спросил я.

— Да… вроде рядом с крестом два «угла» были. Да, точно! Остальные отметки сильно не рассмотрел, а вот эти увидел.

— И линия волнистая за ним. Горизонтальная, — добавил Артемьев.

Если такие отметки есть у фрица на фюзеляже, значит Шадрина расстрелял в воздухе сам командир IV группы из 51-й эскадры.

В этот момент скрипнула входная дверь, впустив в землянку холодный воздух. На пороге появился военный комиссар полка политрук Храмцов. Он снял фуражку и обвёл нас потемневшим взглядом.

— Связался. Нашли его. В трёх километрах от наших позиций. Погиб наш Шадин, — глухо произнёс Виталий Павлович.

Коровин выругался и сел на своё место. Я сам уже не питал иллюзий, что Ростислав может выжить после такого. Рассказ Артемьева и Орланова шансов ему не оставлял. Но мне ли не знать, что чудеса случаются.

Вот и хочется верить, что сейчас зайдёт кто-то и крикнет: «Живой!». Слабая, но надежда, которая последней и умерла вместе с Ростиком.

— Что там ещё, Палыч? — спросил Коровин, который сам подошёл к доске и медленно начал стирать фамилию Ростислава.

Видно, что тяжело было Василию Ивановичу это сделать. Храмцов в это время расстегнул свой реглан и сбросил его на топчан в углу.

— Сказали, что весь был замотан в парашют. Тело «прошито» насквозь пулями. Попадания в лицо были даже. Всё в крови и… короче только по документам можно было опознать и «смертному медальону».

Коровин отпустил Артемьева, Орланова и штабного писаря со связистом, а сам сел за стол и задумался.

— Комэска потеряли. Опытного, влётанного, хорошего, — сказал Василий Иванович, доставая портсигар.

— Кто командование возьмёт в первой? — задал вопрос Храмцов.

— Слушайте, давайте пока я возьму над ними шефство. Мне одобрение не нужно по партийной линии, — сказал Гаврилов.

— И вам нужно. Есть к вам вопросы, Александр Витальевич, — поджал губы комиссар.

— Виталий Палыч, не самый лучший момент определяться с командиром эскадрильи, — сказал Коровин.

— Как раз сейчас и нужно. В полку должны видеть, что мы двигаемся вперёд. Тем более что нового командира эскадрильи ещё нужно одобрить… Никакие потери не должны приводить к разрушению системы управления. Паниковать и впадать в уныние нельзя.

Я уже собрался ответить политруку, но заключительное предложение явно разозлило Коровина.

Он и так был на нервах, а здесь ещё и Храмцов начал его подначивать на какие-то действия. Как будто не мог подождать до завтра.

— А никто и не впадает! — буквально взревел командир полка и хлопнул рукой по столу.

Храмцов подошёл ближе и что-то собирался сказать Коровину.

— Вы, товарищ майор, забываетесь, кто я.

— А вы, товарищ политрук, охренели. Совесть надо иметь, чтобы такое говорить, Виталя. Так, всем на ужин, — скомандовал Василий Иванович.

Мы с Гавриловым вышли, а комиссар и командир полка остались вдвоём. С улицы было слышно, как они общаются на повышенных тонах.

В столовой все сидели молча. Слышно было только, как гудит холодный ветер за окнами. Лётчики моей эскадрильи сидели за столами, ссутулившись над тарелками с остывшей кашей. Аппетита ни у кого не было.

— Всем есть через не могу. Завтра новый день и новый бой, — сказал я, опускаясь на своё место рядом с Васей Пупкиным.

Напротив меня сидел задумчивый Артемьев, ковыряясь ложкой в тарелке.

А за соседним столом уже было оставлено пустое место.

Через несколько минут пришёл и Коровин с Храмцовым. Когда они зашли, за ними появилась и Зина Куйко. Она медленно прошла между столами и села за стол с механиками.

— А почему техсостав здесь? — услышал я вопрос от Храмцова.

— Мой приказ. С БАО вопрос решён. И прекращай включать истинного комиссара. Надоел! — тихо сказал Василий Иванович.

— Я наоборот «за». Это сплачивает коллектив. Одобряю ваше решение.

Коровин покачал головой и подошёл к своему столу. Командир полка взял гранёный стакан и посмотрел на всех.

— Ну… помянем, — тихо произнёс он.

В столовой все поднялись со скамьи, сжимая в руках кружки. Я посмотрел на своих парней.

Шамиль стоял с прямой спиной, глядя как будто сквозь брезентовую стену палатки столовой. Юный Петя Кожин заметно побледнел, а его кадык нервно дёргался.

У дальней стены замерли наши техники, один из которых с трудом сдерживал слёзы. Это был как раз механик самолёта Шадрина.

А дальше я остановил свой взгляд на Зинаиде. Она стояла ровно, крепко обхватив жестяную кружку обеими руками, поверх накинутой телогрейки. Её обычно живое и насмешливое лицо в этот момент было словно мраморное. Она старалась сдержать эмоции, но я увидел, что по щеке медленно скатилась одна слеза, которую она быстро смахнула.

Коровин выдохнул и выпил первым. Следом и мы все, не чокаясь, опустошили залпом свои кружки.

Я закусил хлебом и посмотрел, как Зина прикрыла глаза и сделала небольшой глоток. Она сильно зажмурилась, но даже не поморщилась от обжигающей горечи. Только тихонько кашлянула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

А напротив места, где всегда сидел Шадрин, остался стоять полный гранёный стакан, накрытый толстым ломтем ржаного хлеба.

Следующий месяц казался мне какими-то не то что долгим. Это была настоящая пытка боевыми вылетами, слякотью и неопределённостью.

Наш Брянский фронт продолжал держаться на занимаемых ранее позициях.

Вылетая на прикрытие штурмовиков, я прекрасно видел, где сосредоточены немецкие танковые клинья и куда они постоянно пытаются прорваться. А ещё где стоят наши ключевые узлы обороны. Да и на каждой постановке задачи Коровин всегда обрисовывал наземную обстановку.

Так что я уже смог для себя определить, как строилась оборона в районе Орла.

Она выстраивалась в три эшелона.

Первым шёл передовой рубеж в 35–40 км южнее Орла. Он проходил по линии посёлка Кромы. Здесь развернулась как раз 4-я танковая бригада, которой в моём прошлом командовал Катуков. Я только недавно узнал, что именно его танки отбили наступление немцев на позиции 3-го десантного батальона, когда я был прикомандирован к ним в качестве авианаводчика. Как я понял, танки этой бригады делали постоянные засады вдоль главного шоссе.

Вторым эшелоном шли фланговые заслоны примерно в 20–25 км от города. Именно здесь разместился 5-й воздушно-десантный корпус. Десантники так и продолжали держать жёсткую оборону на юго-западном направлении в районе Нарышкино, чтобы отсекать любые попытки немцев обойти Орёл со стороны Брянска и Карачева.

На юго-восточном фланге стояли передовые части 1-го гвардейского стрелкового корпуса. А ведь он уже к ноябрю должен был войти в состав 50-й армии. Но пока что действовал отдельно.

Третьим эшелоном был главный городской обвод в 5–10 км от центра города. Линия проходила через южные пригороды Знаменка и Лужки по берегам реки Ока.

А наш полевой аэродром в районе Черни так и оставался тылом. Мценск со своей железнодорожной станцией и вовсе работал как мощная база снабжения.

Очередной день на войне заканчивался. Крайний на сегодня вылет в дневную смену был завершён. Колёса моего ЛаГГа тяжело проминали промёрзшую землю полевого аэродрома. Морозный ветер задувал в открытую кабину, фонарь которой я открыл после посадки.

Зарулив на стоянку, я зажал тормоз до упора. ЛаГГ-3 застыл на месте, вибрируя на малых оборотах двигателя. Стрелки на приборной доске подрагивали. Температура воды была девяносто градусов, а масло восемьдесят.

К самолёту подбежали моторист и механик Акимыч. Они бросили под колёса деревянные колодки, установили их и показали, что можно выключать двигатель.

Я потянул назад рычаг управления двигателем и перекрыл пожарный кран. Следом рука уже привычно легла на щиток, и я выключил тумблеры магнето. Оглушающий рёв двигателя М-105П мгновенно оборвался. Трёхлопастный винт со свистом рассёк воздух несколько раз и замер.

Я почувствовал, как под меховой курткой гимнастёрка прилипла к взмокшей спине. Шею слегка ломило, а руки за весь сегодняшний лётный день устали так, что я с трудом сжимал и разжимал кисти рук.

Отстегнувшись, я снял лямки парашюта. Следом стянул с головы шлемофон с меховой подкладкой, сунул его за пазуху и откинулся назад, смотря в закатное небо. Закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Много было мыслей в голове. Картины воздушного боя перемешались с воспоминаниями разговоров за завтраком. Постановка задачи Коровиным шла вперемешку с медосмотром у Зины. Воспоминания о запахе медикаментов в её палатке медпункта смешались с ароматами веников в бане. Всё это под тихий треск остывающего металла выхлопных патрубков и…

— Ах вы ж сучье немецкое вымя, — послышалось недовольство Акимыча.

Открыв глаза, я выглянул из кабины. Мой механик аккуратно водил большим пальцем по краям дырки на левой плоскости крыла.

— Чего ругаешься, Акимыч? — спросил я, вылезая из кабины.

— Да только недавно заштопали перкаль. И тут опять. Чтоб у этих мессеров моторы клином встали и хвосты поотваливались, гниды фашистские, — возмущался старшина.

Сделав пару шагов по усиленной части крыла, я спрыгнул на промёрзшую землю. Ноги чуть подогнулись, встретившись с поверхностью.

— Как аппарат, товарищ командир? — спросил Акимович, подходя ближе и протягивая мне шапку-ушанку.

Я стянул с рук лётные перчатки и хлопнул ими по ладони. Приложив правую руку к фюзеляжу, похлопал самолёт как бы благодаря его за хорошую работу.

— Двигатель тянул ровно. На боевом развороте, когда сектор газа до упора сунул, он чуть сизым дымком плюнул, но обороты не просели. Температура воды выше девяноста не лезла, даже когда от «мессера» на максимале уходил. Масло тоже в норме.

Донских удовлетворённо кивнул и тоже погладил ладонью борт ЛаГГа, словно это был верный конь, а не самолёт.

— Добре. ЛаГГ он и ласку любит, и догляд. И тогда не подведёт, — улыбнулся Акимович.

Я указал на закопчённый нос истребителя и подвёл старшину ближе.

— Двигатель-то в норме, а вот УБС после второй очереди замолчал. Гляньте пневмоперезарядку. Мне показалось, воздух где-то в магистрали травит.

Старшина выдохнул пар изо рта, нахмурил густые с проседью брови и тут же кивнул.

— Усё сделаем, Николаич.

Только я отошёл, как увидел, что механики вновь разгружают из ЗиС-5 ящики со снарядами и бомбы.

— Акимыч, это сегодня уже третий грузовик. Куда столько? — улыбнулся я, показывая на разгружающих.

— Гутарят, чтобы ещё ждали. Вы пока летали, 40 бочек с бензином привезли. Нам уже закапывать некуда, — ответил старшина.

Я кивнул и ещё раз глянул на бойцов, которые вытаскивали из кузова очередную бомботару с ФАБ-50. Действительно, давно я не видел, чтобы вот так завозились нам боеприпасы.

Поблагодарив механика Донских за работу, я начал уже отходить от самолёта, но меня перехватил Пупкин.

— Товарищ старший лейтенант, задание…

— Без гимнастики, Вась. Нормально всё. Держишься хорошо. Команды слышишь в эфире. Вот только когда мы не в самой «мясорубке», под меня лезть не надо. Ты же так лишаешь себя хорошего обзора, понял?

Я показал Васе ещё раз, как ему правильно лететь со мной в паре. Всё же располагаться сзади и выше — тактически более выгодно, чем лететь ему с принижением.

— Запас высоты легко конвертируется в скорость при резком манёвре, позволяя тебе быстро догнать ведущего или спикировать на врага, атакующего ведущего.

— Понял, Андрей Николаич, — кивнул Василий.

— Это хорошо. Давай руки мыть и на ужин, — сказал я и отпустил Пупкина.

Я уже сделал пару шагов в сторону штабной землянки, как Вася меня снова остановил.

— Командир, а вы ничего не чувствуете? — спросил он.

Вася и раньше мог задать непонятный вопрос, но в данный момент он мне показался совсем уж странным.

— Ты про что?

— Ну вот смотрите. Уже неделю летаем на патрулирование, чтобы ни один самолёт, особенно «рама» не подлетел к Орлу. Раньше такого не было.

«Рамой» мы называли самолёты-разведчики Fw-189. Да, в последние дни они всё чаще стали залетать к нам и приходилось их сбивать. А это было не самой лёгкой задачей.

— Немцы выдыхаются. Они уже с трудом проводят атаки на позиции в районе Орла. На других участках то же самое происходит. Вот они и пытаются найти брешь в обороне с помощью разведки.

Василий кивнул, поправил свою шапку-ушанку и задумался.

— Мы ж так и не отомстили за Шадрина. «Эксперт» пару раз всего объявлялся.

Я подошёл ближе, чтобы Пупкин меня услышал чётко и ясно.

— Наша самая лучшая месть будет, когда мы победим. Чтоб эта тварь своей собственной желчью захлебнулась от безысходности. А для этого мы должны выполнять поставленные задачи, несмотря ни на что.

— Понял, товарищ командир. Просто… уже ноябрь. Война идёт который месяц, а мы всё отступаем либо обороняемся, — кивнул Вася и расстроено посмотрел на меня.

Я поднял воротник куртки, чтобы не задувало в шею. На календаре и правда уже 13 ноября. Фронт, судя по всему, стабилизировался. Да и у немцев всё пошло не так, как было предусмотрено планом операции «Тайфун».

Причём даже и близко не так, как я знал из истории.

— «Эксперт» своё получит. А по поводу войны и жизни вообще есть хорошие слова: всё течёт, всё меняется, Вась, — ответил я.

Пупкин искренне улыбнулся.

— А моя мама любила говорить: «ничто не ново под луной».

— Твоя мама любит Карамзина? — спросил я.

— Эм… вообще-то всегда говорила, что любит меня и отца, — застеснялся Василий.

Я улыбнулся и похлопал своего ведомого по плечу.

— Николай Карамзин — это русский поэт, историк и писатель. Он написал стихотворение: «Ничто не ново под луною. Что есть, то было, будет ввек. И прежде кровь лилась рекою, и прежде плакал человек».

— Я в школе плохо литературу учил. А вот мама мне любила читать стихи, — ответил Вася и опустил голову.

Он медленно повернулся, собираясь уйти, но я его придержал за локоть.

— Вась, подожди. А почему ты говоришь, что мама именно «любила читать стихи»?

Только сейчас заметил, что Пупкин говорит о маме в прошедшем времени.

— У меня бабушка в Белостоке жила. Мама и папа поехали туда навестить её. Должны были 22 июня оттуда выезжать. Когда я летом ещё в госпитале был под Вязьмой, встретил там родственницу. Она мне и рассказала, что немцы сначала церковь сожгли с людьми внутри, а потом и всех, кого рядом поймали, убили. Кого-то расстреляли, а кого-то повесили. Маму с отцом тоже.

Вася опустил голову. Я приобнял его за плечо, хоть это и не такая уж большая поддержка. Представляю, как моему ведомому тяжело это всё вспоминать. Ничего нет святого и человеческого в этих гадах, пришедших к нам.

В штабной землянке Коровина не оказалось. По словам военного комиссара полка Храмцова, Василий Иванович убыл в штаб армии. Такого тоже не случалось уже довольно давно. Не было его и на ужине, так что я уже и не рассчитывал командира полка сегодня увидеть.

Однако, едва я зашёл в палатку, меня тут же позвали в землянку. Как объяснил мне адъютант нашей эскадрильи Тимофей Скворцов, командир меня ищет, и я срочно должен быть у него. Практически «ещё вчера».

— Разрешите войти? — спросил я, приоткрыв дверь.

— Андрюха, заходи быстрее и дверь закрывай. Холодно уже, — махнул мне Коровин, который был ещё в своём утеплённом лётном комбинезоне.

Василий Иванович летал в штаб армии на восстановленном силами наших техников У-2. Его недавно даже поставили в штат к нам в полк. Оттого Коровин и стоял у печки и грел руки.

— Ух! «Генерал Грязь» ушёл, а ему на смену пришёл «генерал Мороз», — улыбнулся командир полка.

— Ага. Смена командования. Странные у вас сравнения, Василий Иванович, — буркнул Храмцов.

— Ой, ладно тебе! Стареешь ты, Виталий Павлович, — сказал Коровин и показал мне сесть за стол.

Пока командир полка снимал верхнюю одежду, я рассказал о сегодняшних вылетах. Следом за мной про вылеты первой эскадрильи доложил майор Гаврилов. Пока он временно шефствует над первой эскадрильей, поскольку комэска так в ней и нет.

Из тех лётчиков, кто остались, достойной замены погибшему Ростиславу Шадрину не нашлось. Так что на месте его фамилии на доске боевого расчёта до сих пор пустота.

— Так, ну мне всё предельно ясно. Как это ясно и командованию. Был на совещании в штабе армии. Новостей как минимум две. Но сначала…

Коровин не успел договорить. В этот момент дверь в землянку открылась и с улицы вошла Зина Куйко.

— Разрешите…

— Забегайте, Зинаида. Я… то есть, мы вас уже давно ждём.

Старший военфельдшер была похожа на небольшого медвежонка в столь тёплой и объёмной одежде. На голове у неё была шапка-ушанка, но с опущенными ушами, завязанными на подбородке. Вместо телогрейки она теперь носила овчинный полушубок. Только он был на пару размеров больше, и рукава сильно выступали. Ну и утеплённые штаны и вовсе с трудом заправлялись в сапоги.

— Вы отлично выглядите, товарищ Куйко. Вам этот образ идёт, — шепнул я ей.

— Ой, зато не холодно, Андрюша. Ты бы тоже утеплялся сильнее и поберёг кое-что, — толкнула Зина меня в плечо.

— Своё большое «самолюбие»? — улыбнулся я.

— Да. Есть что утеплять. Я ж видела, — подмигнула Зина, присаживаясь рядом со мной на скамью.

Пока я переглядывался с Зиной, политрук Храмцов вместе с Коровиным раскладывали на столе коробочки и орденские книжки. И было их немало.

— Ладно, начнём с приятного, — произнёс Коровин, закрывая свой портфель.

Василий Иванович взял первую коробочку и вышел на центр землянки.

— Кхм… пускай не по порядку, но дамы вперёд. Старший военфельдшер Куйко! — громко произнёс Василий Иванович.

Зина от неожиданности не сразу поняла, что позвали её. Когда Коровин повторил, она быстро вскочила, скинула с себя шапку и полушубок. Поправив одежду, она вдруг схватилась за голову.

— Ой, нет. Не расчёсанная, — тихо сказала Зина и вновь надела шапку-ушанку, чтобы прикрыть распустившиеся рыжие волосы.

Заправив их под шапку, она вышла на середину и вытянулась перед командиром полка.

Военный комиссар полка Храмцов поднялся тоже на ноги и взял желтоватый лист бумаги с текстом приказа.

— Итак, приказом командующего войсками Брянского фронта, за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте и борьбу с немецкими захватчиками, наградить начальника медицинского пункта старшего военфельдшера Куйко Зинаиду Ивановну медалью «За боевые заслуги», — произнёс политрук.

Девушка сдержанно улыбнулась, но было видно, что ей очень приятно. Она свою награду заслужила ещё летом в Оперативной группе Рокоссовского под Ярцево.

— Вы, Зиночка, молодец, — сказал Коровин, протягивая девушке коробку с наградой.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканила Зина, прикладывая правую руку к виску.

— То как вы готовите нас к вылетам, заслуживает особого уважения.

— Это моя работа, товарищ майор. Всё для победы, — кивнула девушка.

Коровин пожал Зине руку, и она развернулась, чтобы вернуться на своё место. Я развёл руками, показывая Василию Ивановичу, что он кое-что забыл. Всё же, у Зины вчера, 12 ноября, был день рождения, и мы всем полком решили ей сделать подарок. Как раз Коровин летал в тыл и смог кое-что достать.

В этот момент командир полка остановил девушку. Василий Иванович кашлянул в кулак, заметно смущаясь, и приготовился преподнести наш подарок.

— Зиночка, подождите. Мы… тут всем личным составом… ну где он там, Палыч⁈ — повернулся он к военному комиссару.

— Ох, да! Здесь он был, — сказал Храмцов.

Политрук извлёк из-под стола объёмный бумажный свёрток и передал его Коровину.

— Вот это, Зинаида Ивановна, от всего личного состава полка, — пробасил майор, передавая свёрток Зине.

Она развернула его и широко улыбнулась. Внутри оказался роскошный, белый пуховый платок.

— Зима на носу, а вы у нас в палатке мёрзнете. И там ещё… в общем, от меня лично кое-что, — совсем стушевался Коровин, отвёл взгляд и усердно потёр переносицу.

Зина развернула платок и охнула. Там лежал свёрток с куском земляничного мыла и крошечный флакончик духов «Красная Москва». Подарок в нынешних условиях невероятно редкий и ценный. Эх, Василий Иванович, красиво подкатывает к нашему врачу!

Зина подняла на майора хитрый взгляд и загадочно прищурилась.

— Спасибо большое. Но, товарищ командир, это вы на что намекаете? Что от начальника медпункта спиртом, таблетками и мазями за версту несёт?

Коровин густо покраснел, а все собравшиеся в землянке засмеялись. Таким потерянным я Василия Ивановича никогда ещё не видел.

— Что вы, ни в коем случае, Зинаида Ивановна! Исключительно для поддержания женского боевого духа. И вообще… отставить смешки в штабе! — попытался Коровин включить строгого начальника, но сам не выдержал и широко улыбнулся.

Зина рассмеялась, бережно прижав подарок к груди.

— Спасибо, товарищ майор. Всем большое спасибо. Это… это очень приятно, знать, что я чем-то могу вам помочь, пока вы бьётесь в небе за нашу Родину.

Старший военфельдшер ещё раз пожала руку Коровину и вернулась на своё место.

— Про мыло ты подсказал? — шепнула мне Зина, продолжая всем улыбаться.

— Ну ты же мне как-то говорила, что надоело банное мыло, которое выдают. Хочется вкусно пахнуть.

— Да. А теперь все подумают, что я воняю, — проворчала старший военфельдшер.

— Ну ты ж не воняешь. Девушки даже в туалет ходят цветочками, — посмеялся я.

— Михайлов! Зачем такие секреты выдаёшь, — толкнула меня Зина, не сдерживая широкой улыбки.

Сам Василий Иванович на место не садился. Он ждал, когда ему ещё что-то передадут.

Храмцов взял коробку с наградой и протянул её Коровину.

— И ещё одна награда. Старший лейтенант Михайлов, ко мне, — произнёс командир полка.

Я встал со скамьи и подошёл к Василию Ивановичу.

— Товарищ командир, старший…

— Да, брось. Слушай приказ, — остановил меня Коровин, и я выпрямился.

— Приказ командующего войсками Брянского фронта. От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР, за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте, борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество, наградить старшего лейтенанта Михайлова Андрея — командира эскадрильи 126 истребительного авиационного полка орденом Красного Знамени.

Это одна из самых почётных и уважаемых наград в Красной армии. Даже и представить не мог, что когда-нибудь буду иметь право носить её.

Я открыл коробку и осмотрел орден.

Пока что он вручается без пятиугольной колодки, но менее красивым он от этого не стал. Даже дух захватывает, что в этой реальности у меня уже третья боевая награда.

— Эта награда должна быть ориентиром для тебя. И как напоминание о тех боях под Нарышкино. В наградном листе мы писали именно о них. Поздравляю!

— Служу Советскому Союзу! — ответил я и пожал Коровину руку.

Василий Иванович отправил меня на место, а сам потёр руки, продолжая отогревать их.

— Зинаида, я вас ещё раз поздравляю и более не задерживаю, — улыбнулся командир полка и пропустил старшего военфельдшера к двери.

Когда она вышла, Коровин отправил на улицу ещё и связиста с писарем, чтобы остались только командиры и Храмцов, как военный комиссар полка.

— Что-то важное, Иваныч? — уточнил Гаврилов.

Командир полка прошёлся по землянке, приоткрыл дверь и выглянул на улицу. Я увидел, что там пошёл снег. Крупный настолько, что вход в штабную землянку уже начало заносить.

— Вот и снег. Надо дать команду перекрасить самолёты. Причём и те, что у нас, и те, что придут, — ответил Василий Иванович и закрыл дверь.

Он вернулся за стол и сел, скрестив руки перед собой.

— В смысле, «те, что придут»? К нам ещё присылают машины? — уточнил Храмцов.

Коровин молча кивнул. А я уже начал соотносить всю информацию и совпадения.

Усиленное снабжение боеприпасами и топливом, указания от начальства сбивать немецкие самолёты на дальних подступах, а теперь ещё и новая партия самолётов. Да и почему награды вручали в землянке? Нет, я негордый, но ведь ясно, что это было сделано для скрытия построения личного состава.

Все эти события являются признаками только одного.

— К нам добавляют третью эскадрилью. Она будет летать на Як-1. Что касается нас, мы теперь более не в составе ВВС 50-й армии. Теперь мы подчиняемся недавно сформированным ВВС 10-й армии. Будем прикрывать маршруты их выдвижения, а также действия сразу двух штурмовых авиаполков. Догадываетесь, что начинается? — улыбнулся Коровин.

Я промолчал, а остальные в землянке выдохнули. В глазах у каждого увидел, что разгорается у них настоящий огонь. Каждый после слов Коровина был готов к выполнению задачи. И она была налицо.

Командир полка сжал губы и хлопнул ладонью по столу.

— Мы переходим в контрнаступление.