Утро. С погодой – не совсем ясно. Все окна нашей с Ф. квартиры выходят в переулок и упираются в два неоднократно на нашем веку менявших свой облик дома. Тот, в котором жил главный редактор «Воплей» (журнал «Вопросы литературы») Лазарь Лазарев и в который наведывалась наша с Ф. подруга Таня Бек, кажет нам глухую когда-то часть боковой стены. К ней примыкает здание бывшего Минтяжмаша. Наш с Ф. дом «литературный». В тридцатые годы три этажа стойкого старинного подворья надстроили двумя этажами под кооператив драматургов. Знаменитости давно вывелись, и теперь литературу представляем только Ф. и я.

Не то чтобы я прячу своего спутника за литерой. Так привыкла именовать в записных книжках. Пусть будет Ф. Мы сопутствуем друг другу много лет: в будущем году прозвенит немыслимая круглая дата. Не хочу озвучивать заранее.

Я много чего не хочу озвучивать по разным причинам. И за перо взялась с неохотой. Конечно, не за перо, а за комп. Всему виной карантин и фейсбук, на котором я имела неосторожность объявить о наличии у меня заполненных «мировою чепухою» (так говорил Блок) записных книжек. И даже описала некоторые экземпляры писчебумажных шедевров, подаренных знающими толк в красоте подругами.

Записные книжки, блокноты, рабочие тетради скопились с тех пор, как появилась московская крыша над головой. Систематические, хотя порой и бестолковые записи тянутся с 1980 года. Черные чернила случайных авторучек и наработанную ими с трудом отмывавшуюся мозоль на среднем пальце исчезли, уступив место любимому и долговечному темно-лиловому паркеру с кнопочной подачей стержня, черной пастой и золотой стрелкой-держателем. Он и сейчас со мной и естественным образом попал в стихи.

Память всегда вибрирует от слова «чернила». Бабка моя закидывает густо-фиолетовые таблетки в приспособленный для этих целей медицинский флакон с хорошо притертой пробкой и разводит чернила такой густоты и фиолетовости, что они, высыхая на бумаге, отливают золотом. Для деда, доктора, и для меня, школьницы. Деду чернила наливаются в хрустальный кубик со вставной емкостью и крышкой-куполком, на которой поблескивает бронзовая змея, отполированная дедовыми пальцами. У меня – фаянсовая непроливайка, которую я ношу в вязаном чехольчике и затягиваю его шнурком. Сначала футляры вязала бабушка, а потом и я научилась сносно вязать всякую мелочь из гаруса, орудуя крючком. Перья да и ручки у нас с дедом были разные. Его перо называлось «скелетик», а мое – № 86. От дедовой ручки пахло сандаловым деревом, а я свои вставочки вечно теряла. Судя по всему, и Евгений Евтушенко писал 86-м:

Мансарда над бывшим Минтяжмашем в нетронутом снегу. Сосулек с прошлого снегопада не появилось. Снег сгребает и сбивает сосульки по ночам пара таджиков в оранжевых робах. Работают шумно, страховки не видно. Заходят с разных концов, идут по самому краю, лупят по водосточным трубам, по гирляндам сосулек и громко перекликаются.

На лазаревском доме несколько лет назад на глухой боковой стене вместо упраздненной пожарной лестницы вдруг появился балкон – почти под самой крышей. Кто-то преобразовал чердак в пентхаус. Но столь же не предусмотренная никем мансарда теперь почти подпирает балкон. Света нигде нет, только лестничный пролет в глубине Минтяжмаша слабо освещен. Жизнь в нем давно замерла. А в перестройку бурлила. Через раскрытые окна было слышно, как чиновники разговаривают по телефону с регионами, не стесняясь в выражениях. Ночами, если не выли потревоженные припаркованные машины, были слышны московские куранты. Потом был затяжной ремонт, пожар на верхнем этаже, долгое возведение довольно нелепой мансарды.

Мы с Ф., оба неместные, по стечению обстоятельств поселились здесь тридцать три года назад (опять запоминающаяся дата!).

В том, что мы на излете перестройки вселились в эту квартиру, напоминавшую тогда бомжиное логово, повинна я одна. Ф., завидев ветхий фасад, с которого осыпались кирпичи, наружный ржавый лифт с кабинкой вроде тюремного бокса, облезлую, не единожды взломанную дверь, на которой красовался номер «13», хотел было дать задний ход. Мне удалось его удержать. Внутри были две изолированные (!) комнатушки, висящие гирляндами провода, среди которых – оборванный провод от радиоточки и, самое отрадное, наличие вожделенной проводки для телефона, без коего мы ухитрялись обходиться все эти годы. Предстояло «достать» унитаз, ванну, газовую плиту и колонку. Все это называлось «косметический ремонт». Он тянулся три месяца. Но у нас начали выходить книжки, и за переводы стихов исправно платили. Казалось, что вот-вот…

За несколько лет до вселения на Кисловку у нас с Ф. уже был шанс въехать в настоящую Москву. Союз писателей выдал двум обладателям писательских билетов ордер на квартиру. Билет этот дорогого стоил – давал право иметь дополнительные метры в качестве рабочего кабинета и даже, если повезет, на обладание казенной дачей. На дачу мы не замахивались. Радовались перспективе проводить двадцать четыре дня в году в коктебельском Доме творчества.

Квартира была хоть и не новая, но в престижном доме сталинской архитектуры на Фрунзенской набережной, с не помню чем торговавшим магазином «Тимур» и отделением милиции на первом этаже. В новую эпоху нашим соседом был бы журнал поэзии «Арион». Завидное помещение в соседнем доме получил для своего детища основатель и главный редактор Алексей Алёхин. Это стоило ему десятка лет неустанных хлопот и, надо полагать, большой кровушки. Слава Алёхину и «Ариону»! Журнал цвел двадцать пять лет. Увы, недавно закрылся.

Но вернусь к ордеру на мою с Ф. первую писательскую квартиру. К радости обладания примешивалась немалая доля грусти. В квартире жила и ушла в мир иной бывшая голливудская звезда и дочь писателя Куприна Ксения. С несметным количеством кошек. Ксения Александровна ушла, а усатых-полосатых выгнали вон. Хорошо, если они обосновались на ближайшей помойке.

Писатель-юморист Рейжевский, который слыл в писательской среде знатоком квартирного вопроса и вплотную занимался им в московском Союзе писателей, посоветовал Ф. не медлить со вселением. Ф. последовал его совету. Среди наших друзей обладателем тачки был один Даниил Чкония, он родился за баранкой.

Ф. сидел с поэтом Анатолием Брагиным за столиком ЦДЛ. При нем была раскладушка. Чкония прихватил Ф., Брагина и раскладушку, и они поехали на Фрунзенскую.

Толя в Москву так и не перебрался, уже много лет его нет. Он был очень самовитым поэтом. Всегда его вспоминаю, перечитывая «Анну Каренину». О месте гибели Анны, на станции Обираловка, ставшей Железнодорожным, он писал:

Стихотворение называется «Город Железнодорожный». Так при Толе называлась Обираловка, знаменитая, на самом деле, еще тем, что в тех местах испытывал аэродинамическую трубу в своем поместье один из братьев Рябушинских, Дмитрий. Был он крупным ученым и умер в Париже французским академиком.

…Ключа Ф. не выдали. Толя одним рывком открыл опечатанную дверь. Квартира была темноватая, окнами во двор. Вместо свежести Москвы-реки на трех поэтов пахнуло кошачьим логовом. Изодранные обои, пропитанный едкой кошачьей мочой паркет. Вместо двух обещанных комнат имелось всего полторы: комната и не очень вместительная ниша – альков. Сюрприз. Но не последний. Через несколько минут появился милицейский наряд, сопровождаемый очень возбужденными двумя дамами. Началось выяснение, кто есть кто. Ф. гордо предъявил ордер. Брагина представил слесарем, а Чконию – личным шофером. Разборка длилась недолго. Поэты малодушно отступили. Дамы были хоть и не прекрасные, но непростые: вдова и дочь генерала Доватора. Поселиться по соседству с заслуженной матерью собиралась дочь. У нее имелся ключ от квартиры Ксении Куприной. И ордер. Хоть и выданный на несколько дней позже, чем наш.

Поэты ретировались, прихватив раскладушку. Она еще много лет служила нашим гостям уже на Кисловке. ЦДЛ был в шаговой доступности, оттуда часто забредали засидевшиеся поэты. Продавленную, ненужную раскладушку мы отнесли на помойку прошлым ковидным летом.

В свою теперешнюю квартиру № 13 мы вселились через пять лет после описанного инцидента.

Кончился 2020-й, ковидный год, и, уже оглядываясь, хочется скорей перескочить через него, через все, что с ним связано. Сидя в четырех стенах, поневоле двигаешься не вперед, а назад: последняя наша Ялта была в 2019-м, близкие к итоговым книжки вышли – и у Ф., и у меня – в 2019-м. Его «Разумеется, оплачено» и моя «Общая тетрадь». Собраны и свалены в кучу черновики, дневники, записные книжки. Вспомнено про четыре не изданных книгами романа Ф. (опубликованы в «толстяках»). И один мой. Разобраться бы с этим. Страшно. Малодушно начата новая рабочая тетрадь, проставлена дата. В голову лезет всякая чепуха и отвлекает от неизбежной возни с прошлым. Один шаг вперед – три шага назад.

Сегодня я вырвалась в цирюльню. Это моя парикмахерская недалеко от Киевского вокзала называется «Цирюльник», вернее, целая сеть парикмахерских, но эта ближайшая. Те, что в шаговой доступности, не по карману. Такой уж у меня ареал. Впрочем, не факт, что дорогие мастера лучше моей Юли. Надо же так назвать: «Цирюльник»… Пока Юля закрашивает мои седины, я, держа свою карманную записную книжку так, чтобы ей не мешать, зачитываю «скомороший присказ», выписанный специально для нее:

Юля родом из Элисты, там живет с мамой ее сын, она их кормилица. Окончила художественное училище, чувство цвета у нее безошибочное. Похожа на девочку, тоненькая. Не люблю никого ни с кем сравнивать, но придется признаться: похожа Юля на актрису Чулпан Хаматову. Гораздо больше, чем я, голубоглазая, смахивала в юности на молодую же Ахмадулину. Я морщилась, когда мне говорили это в качестве комплимента. Юля сбежала в Москву от мужа-калмыка. Марина Цветаева напророчила: «Москва, такой огромный странноприимный дом…» Могла бы выпасть Юле и лучшая доля…

Я рассказываю ей, как еще не так давно уличные цирюльники в Первопрестольной таскали с собой ящик с инструментом и парфюмом, а на шее – деревянный стул. Профессия из древнейших. Средневековый цирюльник – тот же врач общей практики. Карантин тоже оттуда же, из Средневековья: quaranta giorni, сорок дней. Столько у итальянцев длился чумной карантин. А наше с Ф. затворничество затянулось по разным причинам на целый год. Ковид, можно сказать, приложение к основной проблеме. Целый год живем в непривычном для нас режиме. Но пока не хочется этот год выворачивать наизнанку. Живем дальше.

Есть у меня старый-престарый ивовый плетеный короб без крышки. В него я свалила свои рабочие тетради, блокноты, записные книжки, сохранившиеся с тех пор, как мы с Ф. перешли к относительно оседлой жизни. Достался этот раритет от кого-то из прежних обитателей нашего дома на Кисловке. Короб вместительный, размером с современный большой чемодан на колесиках. У нас есть такой на двоих с Ф., еще, правда, сак с ним в комплекте. Он уже лет десять служит нам в совместных путешествиях. Я очень люблю всяческие описания дорожных предметов – в классике ли, в более поздних и современных текстах – всегда интересно.

Для своего короба я придумала легенду, вполне правдоподобную. Как будто короб принадлежал Книппер-Чеховой. Во-первых, она несколько лет прожила в этом доме, пока в старости не съехала в более удобное жилище в переулке, который носит имя ее бывшего любовника. Во-вторых, в былые времена короб с крышкой, замком и кожаными ремнями выглядел очень стильно. А Ольга Леонардовна была дама очень элегантная. Есть описание, как она ехала со своей труппой на гастроли в теплушке. Сидит на своем чемодане и читает книгу в изящном переплете, а перед ней – будущий мой короб с постеленной белоснежной салфеточкой и на нем – свеча в подсвечнике. Сидит она царственно, в оренбургский платок не кутается, лежит он у нее на плечах, как мантия. На гастроли ездила часто, короб поистрепался и был оставлен за ненадобностью при переезде на новую квартиру. Послужил все же еще кому-то, пока не оказался во владении вдовы ныне забытого драматурга Гайдовского.

Вдова была последней обитательницей квартиры № 13, приютившей нас с Ф. Родственников она при жизни не жаловала, никого к себе не прописывала, поэтому выстроенная драматургом Гайдовским в тридцатых годах кооперативная квартира перешла Союзу писателей. Предыстории мы с Ф. не знали, дом и квартира были в 1987 году в таком плачевном состоянии, а квартирный вопрос в Союзе был не столь уж острый, чтобы нам это жилище не досталось. Дом стоял унылый и, казалось, вот-вот развалится.

Никто не предполагал, что в конце перестройки объявится в Москве бывший глава Штази[3] Маркус Вольф, сын известного писателя-антифашиста и брат знаменитого гэдээровского кинорежиссера. Его хлопотами дом подновили, и мы с Ф. присутствовали на открытии почти под нашими окнами солидной полированной мемориальной доски из черного мрамора с именами отца и брата Маркуса Вольфа (антифашисты жили этажом выше нас). Он произнес прочувствованную речь на чистом русском языке, а старая дама в чуть побитой молью дорогой довоенной шубе вытирала глаза платочком и называла его Мишенькой, которого помнила озорником и советским школьником. Не знаю, чья вдова была эта дама, она вскоре покинула этот мир и соседствующую с немцами квартиру. Маркус Вольф тоже умер, претерпев гонения от общенемецких властей объединившейся Германии.

Драматургом Гайдовским я не интересовалась, но Ф. аккуратно собрал все его валявшиеся на полу заброшенной квартиры тетради и бумаги, нашел обиженную племянницу вдовы и попытался вручить ей архив. Но племянница, вывезя еще до нашего появления мебеля́ ар-деко, бумагами не заинтересовалась. Ф. не нашел в архиве ничего стоящего и с чувством вины унес наследие Гайдовского на помойку. На этом не успокоился, прочел в Ленинке две его ранние пьесы и позднюю прозу. Гайдовский был одессит, и дуновение одесского причала пахнуло из мусорного бака на взгрустнувшего Ф. В дальнейшем одессит занялся литературной поденщиной и, мягко говоря, обыкновенной халтурой для заработка. Все-таки решение квартирного вопроса и тут сыграло свою коварную роль. До глубокой старости он не дожил, но вдова жила долго и зарабатывала на жизнь, сооружая шляпки для жен преуспевающих писателей. Я листала ее модные парижские и берлинские журналы и много лет, натирая старый дубовый паркет, находила в щелях и под плинтусами заржавленные шляпные булавки.

Дом, надо сказать, с появлением мемориальной доски постепенно преобразился. Однажды мы вернулись из долгой поездки и его не узнали. Он теперь смотрится почти шедевром конструктивизма и не дисгармонирует с грандиозным соседом – бывшим Моссельпромом, тоже обновленным. Картину портит лишь облезлый бывший театр «Секретарёвка» (по фамилии хозяина театра П. Секретарёва), на сцену которого выходил сам Станиславский. В промежутке между наружным лифтом, висящем на нашем доме, и притулившейся с этой стороны к нашему дому «Секретарёвкой» прячется с незапамятных времен маловыразительная и пострадавшая от природных катаклизмов мемориальная доска, посвященная сталинскому лауреату драматургу Б. Ромашову. На нее никто не обращает внимания. Пьесы забыты, а биография мутноватая.

Последний живой свидетель происшедших некогда событий, старенький Яков Матвеич к тому времени, когда мы тут объявились, совершенно один жил в необъятной ромашовской квартире, приходясь драматургу каким-то родственником по женской линии. Уже в нашу бытность он уехал доживать свой век в Сибирь. Впервые он туда отправился не по своей воле, а вследствие усилий Ромашова, которому он чем-то помешал. Срок свой он отбыл, был реабилитирован и по иронии судьбы оказался единственным наследником гонителя и претендентом на его квартиру. Мы с Ф. года два изредка общались с Яковом Матвеичем – его квартира была напротив нашей. На наших глазах витальный Яков Матвеич стал тускнеть. А появилась возможность – продал за баснословные миллионы свои апартаменты каким-то золотопромышленникам и опять отправился в Сибирь-матушку, где он, как оказалось, пустил корни. Говорят, помер. В квартиру кто-то изредка наезжает, но в основном она пустует.

Наш ареал назывался в очень отдаленном прошлом Кислошной слободой. Мы, называя это место Кисловкой, начали обживать его в 1987 году. Поневоле заново осваиваем теперь. Самоизоляция еще не кончилась, хотя мы сделали прививки от коронавируса и нам разблокировали проезд на все четыре стороны души по социальной карте москвича. Воспользовались мы ею впервые позавчера, 4 февраля 2021 года. Я хочу запомнить эту дату. Ездили мы с Ф. в его клинику. И ничего плохого ему там не сказали. Вот почему мне хочется пропустить 2020 год, когда все было так плохо и неожиданно. Но не получается.

Хорошее в повседневной жизни граждан 65+ наверняка присутствует, но его надо хорошо поискать. Плохое находится без труда и каждый день. Например, мне уже много месяцев закрыт доступ в библиотеки. Я не читаю толстые журналы. Я лишь случайно узнала, что «Вопросы литературы», «Вопли», изменили дизайн. Мне не кажется, что в лучшую сторону. Лазарь Лазарев и Таня Бек этого никогда не узнают. Но и у меня, как говорил поэт, «жизни заметная долька от жизни успела отпасть» (стих Межирова).

Нужные книги купить не на что. Даже лучшую прозу собственного мужа. Все книги в одном экземпляре и не всем друзьям подарены. Даже не радуешься, что тиражи расходятся. Библиотеки недоступны, но недальние прогулки не возбраняются.

Выхожу из дома, иду по переулку туда, где он упирается в здание последней московской гимназии Марины Цветаевой. Были и другие московские. И ялтинская, перед которой растет огромный кедр. Я по нему скучаю. Марину Ивановну мы с Ф., автором книги о ней в ЖЗЛ, зовем МЦ, она так подписывала свои письма к многочисленным адресатам. Письма собраны в четыре тома, которые подготовил к изданию Лев Мнухин. Нечеловеческий труд. Лев Абрамович пришел на презентацию книги Ф. в Некрасовку. Мне было боязно: что-то он, лучший цветаевед, скажет? Я знаю, что книга хороша. И Л. А. это подтвердил. Посетовал только, что нет алфавитного указателя. Л. А. сказал: «Ничего, составим сами». МЦ, как всегда, не очень везет: не успел, ушел. И пылкая Любочка Калюжная, редактор Ф., ушла. Сгорела на работе. Мы приехали из Ялты, я, как всегда, привезла ей пучок лаванды. Оказалось, на могилу…

Я все о грустном и о самом грустном. Синдром самоизоляции.

Прогуливаться пешком в пределах своего ареала не запрещено. Особенно – до помойки. Чтобы до нее дойти, надо миновать гимназию МЦ. За ней – хорошо устроенный маленький скверик, даже новые скамейки стоят и кустики подстрижены. Сейчас всё в снегу, лепота, будто и не на помойку идешь, потряхивая нерассортированным мусором. Нет условий сортировать в четырехметровой кухне. Помойка устроена эстетично: павильончик с воротцами, два никогда не переполняемых бака.

Еще недавно бытовой мусор нашего дома положено было выносить в нижний дворик бывшего Моссельпрома, там стоит такая же типовая мусорка. Раньше на нее смотрели сверху незанавешенные окна мастерской Ильи Глазунова. И даже снизу были видны сияющие оклады больших икон. Такие только в храмах бывают. Незадолго до нашего водворения на Кисловке из мастерской выбросилась в колодец двора глазуновская муза. Бывший Моссельпром кардинально заменил хозяев или хозяйствующих субъектов (мне без разницы): верхний моссельпромовский дворик-сквер, только-только благоустроенный городскими властями, вдруг был объявлен суверенной территорией новых моссельпромовцев. Доступ к «нашей» помойке наглухо перекрыли: в нижнем дворе ворота и калитку заперли на кодовые замки. Проходной сквер, через который мы из своего переулка попадали во двор с помойкой, снабдили оградой, достойной средневековой крепости, – ее даже штурмом не возьмешь. Обе калитки – на запоре. На каждой из них долго красовалось объявление: «Частная собственность». Мы привыкли и не посягали. Нашли новую помойку, куда ходим наверняка незаконно. Логика в действиях новых хозяев жизни есть: когда моссельпромовский скверик благоустроили городские власти, снабдили удобными скамейками и урнами-вазонами, он стал любимым местом отдыха всех окрестных бомжей. В иные сезоны бывает их большой наплыв. Они роются в помойке и в урнах, оставляют заметные следы своего пребывания, потеки мочи на асфальте дворика и дорожках сквера. А теперь сквер стал неприступной крепостью и объявлен детской площадкой, на которой не замечено ни одного ребенка или хотя бы детской коляски.

Я выбрасываю свой незаконный мусор в «цветаевском», пока доступном скверике. Заглядываю в неподалеку стоящую палатку, в которой девушка Гуля, у которой «полумесяцем бровь», торгует дорогой выпечкой. Гуля на мои редкие покупки не сетует, приветливо отвечает на мое «здрасте». Мы иногда разговариваем про жизнь.

За Гулиной палаткой начинается следующий сквер, метростроевский. Метростроевское здание, подстанция метрополитена, – шедевр архитектуры, я не шучу. Особенно выразительны горельефы по углам с устремленными в будущее фигурами метростроевцев обоего пола.

Метростроевский сквер выводит меня к переходу через Большую Никитскую.

Я иду повидаться со своим бронзовым земляком и ровесником (если совсем точно, он меня годом старше). Почти всю сознательную жизнь я прожила в Москве, но еще ни разу не назвала себя москвичкой. Что-то надо для этого иметь за душой (чего у меня, видимо, нет). Я хочу побродить по снежку в сквере Муслима Магомаева.

По стечению обстоятельств все мои знаменитые земляки, не только он, увековечены здесь, в шаговой для меня доступности. Старается скульптор Александр Рукавишников. Посмотреть на Муслима, который стоит на пересечении двух переулков, Вознесенского и Елисеевского, меня подвигла круглая дата: в сентябре этого года будет десять лет с тех пор, как он здесь стоит. Не то чтобы я была такая уж меломанка, нет. И слово «земляк» для меня, в общем-то, условность. Но родилась я в Баку. Это факт.

Магомаев стоит за пределами своего сквера. И сквер получил его имя постфактум. Сквер примыкает к Азербайджанскому посольству. В центре его сидит средневековый персидский поэт Низами Гянджеви – Абу Мухаммед Ильяс ибн Юсуф. Конечно, по чистой случайности я появилась на свет по адресу: Баку, Низами, 28. Свидетельство о моем рождении потеряно, а на мой запрос в бакинский ЗАГС мне ответили на азербайджанском языке, перешедшем на латиницу, что записи о моем рождении не сохранилось. Наверное, кто-то опасается моих претензий на азербайджанское гражданство. Нет, не претендую. Я с Баку рассталась добровольно, но что-то во мне иногда вздрагивает, просыпается детское зрение, и я вижу улицу Низами, бывшую Торговую, и роскошный и величественный снаружи дом с суматошным, крикливым внутренним прямоугольным двором, увешанным длинными балконами. Поперек двора натянуты веревки на роликах, на них вечно сушится белье. Помню, как бабка подтягивает веревку к перилам нашего балкона (балахана) и складывает белье в большой эмалированный таз, а на мне болтается ожерелье из деревянных прищепок, и я цепляю к нему те, что подает мне бабка.

С балкона виден черный ход ресторана «Ширван». К нему подвозят глыбы льда, осколки которого достаются разновозрастной детворе. Себя я помню с двух лет. Вертеться возле ресторана мне не позволял возраст. Но бабка приносит колотый лед в миске. Он быстро тает, его перепадает слишком мало, чтобы утолить жажду. Вкус льдинок я предпочитала мороженому: его доставал мороженщик из бидона, в котором был металлический цилиндр, обложенный льдом, и накладывал ложкой на вафельный кружок, покрывая второй такой же вафлей.

Веселая жизнь ресторана происходила за пределами двора, там шумел уже проспект Кирова, и мороженщика я помню на углу Низами и проспекта Кирова. А второй, нарядный балкон дедовой квартиры, где я родилась, висел над сквером «26 бакинских комиссаров», я смутно помню балконное литье и сквер в отдалении, потому что вся жизнь дома была сосредоточена во дворе. Чугунные лестницы крест-накрест в разных концах двора соединяли балконы. На противоположном «Ширвану» конце, рядом с лестницами, была арка, ведущая в неведомое мне пространство. Но, пройдя через эту арку, можно было добраться до квартиры, где жил старый певец Бюль-Бюль. Все, что было со мной в моем младенческом и детском Баку, похоже сейчас на игру в испорченный телефон с отголосками взрослых разговоров. Смутно помню про громкое убийство в квартире Бюль-Бюля, что-то связанное с его прислугой. Хорошо сквозь немыслимую толщу лет вижу знаменитую Шовкет Мамедову в длинном и ярком домашнем халате: она распевается этажом выше нашего. Зачем память хранит ее рулады?

Спустившись по гулкой лестнице, мы с бабкой проходили через ближайшее парадное на улицу Низами. На ее противоположной стороне росли олеандры. Я знала, что у них ядовитые цветы и листья. Не такие смертельные, как у анчара, но все-таки их следовало избегать.

До Баку, по рассказам бабки, она жила в деревеньке под Саратовом, принадлежавшей когда-то ее деду, а после смерти отца перебралась к брату в Баку. Брат служил в жандармерии и, кажется, погиб на боевом посту. Еще у нее была старшая сестра, Дарья Евгеньевна, горбунья, которая жила в Одессе, была замужем и имела дочь.

Бабка побывала в горничных в богатой бакинской семье Черномордиковых, претерпела вместе с ними погром. И оказалась в Иране на театре военных действий. Где-то по дороге она потеряла младшего, шестнадцатилетнего отпрыска семьи Черномордиковых, с которым пустилась в бега. Из вещественных доказательств ее пребывания в Иране (она говорила – в Персии) помню только два: ларец темного дерева, напоминающий сундучок, и маленький персидский коврик ручной работы, такой маленький, что пригодился мне для моих кукол. Возможно, он служил когда-то для намаза. Ценности в семье если и были, то все ушли в торгсин. Дед заканчивал свое медицинское образование в Баку, уже имея сына, а потом и мама подоспела.

Моя бабка была страстной курильщицей. В бабкином переднике всегда можно было обнаружить пару прокопченных мундштуков. Она чистила их длинной, почерневшей от никотина спицей. Спица всегда лежала в той самой шкатулке-сундучке, сработанной каким-нибудь кустарем с восточного базара.

В шкатулке хранились всякие крупные и мелкие предметы вроде зингеровских ножниц, наперстка, запасных ключей и переставших ходить серебряных часиков. Сверху всегда лежали какие-нибудь квитанции. Я часто просила у бабки сундучок – поиграть. Бабка на время высыпала все содержимое в большое майоликовое блюдо для плова. А сундук становился чаще всего сундуком-самолетом из сказки Андерсена. Герой летал в нем по ночам к турецкой царевне Будур. Роль царевны исполняла ряженая целлулоидная Катя, а сына купца играл второй мой пупс, китаец Ли. Араб, турок или китаец – разницы для меня не было. У меня был и Андерсен, и адаптированные сказки «Тысячи и одной ночи», и «По щучьему велению» (потом еще и фильм про Емелю вышел, но я больше любила «Золушку»). «Сказка» и «книжка» для меня были тогда синонимами (разумеется, этого слова я не знала).

Курить бабка начала давно, в боевой юности – будучи телеграфисткой в рядах Красной армии, совершавшей персидский поход. В тех же рядах служил, будучи тогда фельдшером, мой дед. Там они и соединились.

Мой «взрослый» Баку продлился недолго. Родители после демобилизации отца покинули Дальний Восток и уехали на его родину в Запорожье. Обосновались и получили квартиру в Мелитополе. А я, поступившая на филфак Дальневосточного университета, осталась во Владивостоке оканчивать первый курс.

Мне было семнадцать лет, и мне нечего было возразить родителям, когда меня решили перевести на второй курс Бакинского университета. Дед с бабкой давно жили в Дербенте, более отчетливом для меня городе, чем Баку. Но там не было университета. Бакинская квартира пустовала и предназначалась мне. Дед оставил эту квартиру в конце сороковых, срочно уехав из Баку в Дербент, по причине мне неясной. В Баку он занимал высокую должность в Министерстве здравоохранения.

Это уже был не тот город, который остался в моей детской памяти. Я чувствовала себя всему чужой и заброшенной. Я писала стихи по-русски, а стихия чужого языка меня пугала. Когда еще я его выучу, чтобы говорить на нем и понимать чужую речь вокруг меня? И нужно ли мне это? И я сделала то, что сделала: продала все ценное, что у меня было, бакинской однокурснице – и улетела во Владивосток…

Отец, военный врач, хотел, чтобы и я стала врачом – как его тесть, мой дед, как мой прадед. Но, похоже, видел, что я этого не потяну.

Отец был по-настоящему красив, мне нравилась его офицерская морская форма и особенно кортик. У него была врожденная военная выправка, хотя он когда-то страстно желал быть фотографом, а не военным и не врачом. Приехал перед самой войной из Запорожья в Кронштадт, но в училище, где учат на фотографов, припоздал. И поступил в фельдшерское. А потом война и база подводных лодок в Баку. И на войне бывают свободные минуты. Молодой фельдшер познакомился в Бакинской оперетте с моей мамой, вчерашней школьницей. И тут же захотел жениться. Больше всех этому был рад дед. В глубине души он не хотел, чтобы его Алёша (домашнее имя мамы) ушла на фронт, даже санитаркой или медсестрой. Вслух он этого не говорил. А мама, у которой семейная жизнь не заладилась, часто потом упрекала деда, что он «сбыл ее с рук». Едва ли мама была права. Отца моего он полюбил, как родного сына. Настоял, чтобы тот окончил медицинскую академию, и всех нас опекал до последних своих дней.

Медового месяца у моих родителей не было. Отцовская субмарина несла службу на Северном флоте. Вести оттуда приходили редко. Пришла посылка с галетами и шоколадом (они входили в паек, который получали подводники). В ответ была послана моя фотография с измазанной шоколадом физиономией. Я знаю, что отец очень любил сладкое, а я – не сластена. Перекормили в детстве.

После смерти отца мне досталось несколько моих детских фотографий, подписанных для него дедом. Кажется, отец, служа на Северном флоте, чаще получал письма от тестя, нежели от своей юной жены. Я не знаю, откуда появились у меня эти роскошные игрушки во время войны. На одной из фотографий я, полутора-двух лет, стою в зачехленном кресле и придерживаю за темечко сидящего на подлокотнике голого пупса Катю. А в ногах у меня – тряпичный Пьеро (никаких игр с ним я не помню). На второй фотографии, снятой в ателье, мы сидим рядком на замысловатом столике: плюшевый мишка, пупс Ли в трусах и я, с бантиком над челкой, в блузочке, в сарафане на перламутровых пуговицах и в явно новых блестящих ботиночках. Фотографии черно-белые, но я отчетливо помню шоколадного Ли в цветных трусах и бурого мишку по имени Мусик. Помню, что Мусику, пережившему со мной войну, через несколько лет младшая сестра Танька взрезала брюшко. Мне удалось до прихода взрослых собрать опилки и аккуратно зашить Мусика. Помню и подарок отца – нарядную немецкую куклу несказанной красоты. У нее были настоящие волосы и закрывающиеся голубые глаза с ресницами. На ней все было настоящее. Я назвала ее Мальвиной. Лысая Катька, из которой я до этого спокойно делала царевну Будур, была безжалостно лишена царских нарядов, они рядом с платьем Мальвины выглядели безнадежно. Но с Мальвиной приходилось играть украдкой, потому что любознательная Танька могла сделать такое, отчего мне заранее хотелось реветь. Выход нашла мама. Ей понадобились деньги, а просить их у деда и тем более у мужа она не любила. И чтобы спасти Мальвину от Таньки, она продала ее на барахолке. Мальвина оказалась, к ее удивлению, намного дороже, чем она думала. Туда же потом отправился детский аккордеон, на котором я даже не успела научиться играть.

До конца маминых дней сестра безвылазно жила при ней. Когда вышла замуж, уже мама, давно расставшаяся с отцом, жила при сестре. Мы выросли очень разные.

Отец не мог простить мне самовольства. Да и не до меня им было тогда: родители разводились. Дед и бабка поняли и простили. Деда после моего бегства во Владивосток я не видела ни разу. Хоронили его с почестями, подле крепости Нарын-Кала, которая господствует над древним городом. Положили на кладбище Кырхляр, рядом с сорока мучениками Аллаха. Дед был Доктор, уважаемый человек. Его не звали по имени-отчеству – Василий Лаврентьевич. Он был Доктор. Но пришли иные времена. Те, что ходили поклоняться мусульманским святыням, затоптали своими чувяками дедову могилу. Через несколько лет мы с Ф. добрались до Нарын-Кала. Но могилы уже не было.

Мы поженились через два года после моего возвращения во Владивосток, в день моего рождения. Мне исполнилось девятнадцать.

Теперь мы вдвоем бродили по пустынному мусульманскому кладбищу. Несколько баранов паслись каждый возле своего колышка. Травы мало. Жарко. Чуть поодаль привязан грязноватый недовольный жизнью ослик. Завидя нас, он взревел как-то уж слишком по-звериному. От неожиданности я вскрикнула: «Ах ты, ишак!» Мне тут же стало стыдно. Бедный ослик, каково-то ему на привязи. Да и баранам несладко.

Мы все же проникли в крепость через пролом в стене. Казалось, что ее ждет полное разрушение. Не верилось, что жизнь сюда вернется. Но недавно я услышала по радио о Дербенте как о культурной столице Дагестана. И громкое восхищение красотами твердыни Нарын-Кала.

Мы побродили у подножья крепости в зарослях кизила. Побродили по средневековому магалу («магал» значит «квартал», кажется, по-арабски) с диковинными для Ф. плоскими крышами. И побрели назад, следуя уступам полуразрушенной городской стены, к берегу Каспия. Последний, отдельный ее уступ кончался у самой железной дороги. Спустившись с насыпи, мы толкнули массивную деревянную калитку в стене из ракушечника. Она была выше человеческого роста, но скрывала весьма непритязательное дедово жилище из того же ракушечника, оплетенное плющом и посаженными дедом виноградными лозами. Дело шло к вечеру. Бабушка не находила себе места, тревожась за нас. Но в настоящий ужас она пришла, когда увидела, что́ я тащила на плече через весь город: это был старый, видимо, давно вышедший из употребления сосуд для подмывания. Такими пользуются мусульмане. Кувшин нам впарили как старинный в кустарной мастерской, не объяснив его назначения. Подшутили.

Азербайджан окончательно стал чужой страной, но странное тепло во мне осталось. Мне нравится сквер Низами-Магомаева. Нравится, что земляк стоит на перекрестке, не посягая, как и я, на обжитую уже землю. Муслим стоит на цилиндрическом постаменте, на котором выгравировано его имя, а под ним еще и гранитная глыба, которой придана форма рояля. На стенке «рояля» – ноты и слова песни «Ты – моя мелодия». Вознесся он довольно высоко над землей. И все же сквер, принадлежавший Низами, переназвали в 2018 году. И теперь это сквер имени Муслима Магомаева. Слава богу, что никому не пришло в голову потревожить древнего поэта, который тоже отмечает в этом году круглую дату: его посадили в этом сквере тридцать лет назад сами азербайджанцы.

Еще один мой знаменитейший земляк – Мстислав Ростропович – тоже приобрел поблизости свой сквер. Но сидит тоже не в центре, а сбоку припека. В центре – бронзовый юноша с крылышками восседает на звере, похожем на льва. Бронзовый Ростропович – при своем верном инструменте, за работой. Сквер его имени – за спиной, а перед лицом, хоть и сбоку, – православный храм Воскресение Словущего на Успенском вражке.

Ростропович с Вишневской жили тут же рядом, по адресу: Брюсов переулок, 8/10, в доме, специально выстроенном для композиторов и профессоров Московской консерватории. Арам Хачатурян тут жил и Дмитрий Шостакович. Нас в этот дом как-то привел дядя Ф., Исай Фаликов, опереточный режиссер. До сих пор идет где-то поставленная им оперетта, и кое-кто спрашивал у Ф., не его ли это работа. Привел нас дядя Исай на обед к Людмиле Лядовой. Тогда Людмила Алексеевна была живая и веселая. И сильно кокетничала с молодым поэтом. Даже песенку какую-то спела, сказав, что сочинила ее в 1942-м. Я ревниво съехидничала, сказав, что песенка – ровесница Ф.

Неужели карантин подходит к концу? Да, разблокировали нам с Ф. проезд на городском транспорте. Спасибо, конечно, за заботу. До библиотеки в Доме Гоголя, куда нужно позарез, я могла бы и пешком дойти. Вот чего я не могу понять, так это «ковидных ограничений» для лиц 65+, запрещающих посещение библиотек. Не наблюдала я, чтобы старичье прямо-таки туда ломилось. А как же быть с теми, кому библиотека жизненно необходима, кому принесенная из хранилища или снятая с полки книга скажет больше, чем ее оцифрованный вариант? Про архивы даже не заикаюсь. Это отдельная тема, я до нее еще доберусь. Мой вопрос получился риторическим, как и многие другие, возникшие, как всегда, неожиданно. Я никогда не пряталась от своего возраста, но и подчеркивать его не собиралась. И не могу благодарить тех, кто сделал это за меня.

Мы с Ф. навещаем сквер с сидящим посередине удрученным Николаем Васильевичем. Ковидным летом его ненавязчиво подновили. Я все еще оглядываюсь на это непривычное лето – без Ялты, без привезенных оттуда стихов и пучков лаванды. Мы это пережили, другие были «развлечения».

Осенью я с большим облегчением спрятала в папку «выписной эпикриз» Ф. Прежние я тоже храню.

Мы стряхиваем снег со скамьи и на минутку присаживаемся возле Н. В. Погода позволяет. Стряхнуть снег с гоголевской крылатки некому. Вход в библиотеку прячется в колоннаде, над которой нависает заваленный снегом балкон. Всё по-зимнему, хотя нечто, витающее в воздухе, дает мне почувствовать, что мы с Ф. перезимовали. Открывается тяжелая дверь в библиотеку и выпархивает стройная и хорошенькая Машенька. Она работает в абонементе, и я всегда прихожу в ее часы. Она, кажется, не курит. Выбежала на минутку воздухом подышать? Она замечает меня, смотрит виновато. У меня на руках второй том Шеллинга. Толстые журналы и первый том мне удалось вернуть в срок. А второй том сильно у меня задержался, я все боюсь, как бы он не затерялся среди моих домашних книжных завалов. Машенька меня успокаивает.

Сегодня мы не пойдем на Поварскую, в «сквер Беллы». В нем почти всегда скучает какая-нибудь детская коляска. Иногда выпивают, чокаясь шкаликами, бомжи новой формации. Они едва ли что-нибудь знают о Белле. Но та Белла, в честь которой пивнушку на Аэропортовской назвали «Ахмадуловкой», тоже другая.

Вход в мессереровскую мастерскую совсем рядом. В ней, а не в респектабельной квартире на Ленинградке, которую построил ПЕН-клуб, ей бы хотелось жить. Там она одиноко бродит взаперти, ничего не видя вокруг. Посреди сквера – огромный старый тополь, я бы даже сказала – древний. Не могла Б. А. его не любить. А я не могла о ней не вспомнить, перебирая по необходимости давние и новые выписные эпикризы Ф.

Новым любопытством к старому писателю Погорельскому я в некоторой степени ей обязана, ее восторгам по поводу его «Лафертовской маковницы», которую нельзя было не перечитать. Выписные эпикризы как таковые мне напомнили, что даже Антония Погорельского (в старом издании, со старой орфографией) читала она в больнице, куда частенько попадала. Тогда она оказалась в питерской больнице, на Васильевском острове. Сначала читала Пушкина и Гоголя, а потом добралась и до Погорельского, которого, как сама признаётся, читала впервые.

За Погорельского, возможно, взялась, прочтя письмо А. С. из Михайловского брату Лёвушке. Он там очень забавно изображает себя котом. Я проверила, писано 27 марта 1825 года: «Душа моя, что за прелесть бабушкин кот! Я перечел два раза и одним духом всю повесть, теперь… ‹…› Выступаю плавно, зажмуря глаза, повертывая голову и выгибая спину». В «Гробовщике» А. С. упоминает одного из героев «Маковницы»: «Лет двадцать пять служил он в сем звании верой и правдою, как почталион Погорельского». Вслед за Б. А. перечитывая Погорельского-Перовского, я уяснила, что «лафертовская» – это переиначенная «лефортовская». И что действие происходит у Проломной заставы. При первом чтении много чего ускользает.

Б. А. так описывает свой роман с Погорельским: «Прямо перед окнами палаты был дом, который казался мне таинственным. В нем то зажигался, то гас огонь свечи и мерцали глаза кошек. Я выходила в больничный двор. Возвращалась в палату, читала Погорельского, а вблизи стоящий дом с чердаком опять был освещен мерцанием свечи и глазами кошек. Все это происходило на Васильевском острову (так писали в то время)». Небольшой том ахмадулинской прозы составил, снабдил портретом своей работы и издал в «Вагриусе» Борис Мессерер (2001). Там не пропустила я зарисованного с натуры кота деревенской приятельницы Б. А., колоритной тети Дюни, достойного пополнить галерею знаменитых котов:

«В утешение себе воспомню и воспою единственную тети-Дюнину живность: поджарого, мускулистого черного кота, состоящего из мощной охотничьей энергии постоянной азартной проголоди. При нас он питался сытно и как бы роскошно, но неутомимо мышковал, рыбачил, стрелял глазами по птицам. Тетя Дюня убирала всю снедь на высокую недоступную полку, приговаривая: “Близко молоко, да рыло коротко”. ‹…› В тот раз, не дожидаясь моих постыдных рыданий, он выхватил из дырявой тары живого рака, унес на крыльцо и там съел целиком, оставив на ступеньке убедительно наглядное “мокрое место”».

В сборнике, в котором я обнаружила среди прозы других авторов «Маковницу» Погорельского, оказался Одоевский с его «Необойденным домом». А в следующий заход в Гоголевку Машенька вынесла мне откуда-то из недр абонемента мало востребуемый томик Одоевского («О литературе и искусстве»). В приложении, в угловых скобках значилось: «Беседа В. Ф. Одоевского с Шеллингом». Запись в путевом дневнике. Вот так от Беллы протянулась ниточка к Одоевскому, а от Одоевского – к Шеллингу, которого князь сразу же по знакомстве пригласил к себе на обед, – и Шеллинг, не чинясь, согласился. О России Шеллинг говорил: «Чудно́е дело ваша Россия, нельзя определить, на что она назначена и куда идет она, но к чему-то важному назначена».

В литинститутские годы на Шеллинга времени у меня не хватило. Остался за бортом вместе с любомудрами. Впрочем, его двухтомник на русском языке, составленный А. Гулыгой, вышел почти через два десятилетия после окончания мною Литинститута. Желание заглянуть в Шеллинга внезапно возникло, когда Ф. занялся МЦ и подписал договор на свою будущую книгу о ней с «Молодой гвардией». С чего я взяла, что МЦ читала Шеллинга? В детстве и юности она читала много немцев. Но ее «Сводные тетради» свидетельствуют: «…за всю жизнь не прочла ни единой философской строки, но я знаю душу, я каждый день вижу небо и каждую ночь вижу сны» (Неизданное: Сводные тетради. – М., 1997, с. 222). Она и Чехова не читала, там же, на странице 221-й признаётся: «не читала ни “Дяди Вани”, ни “Трех сестер”, ни “Чайки”». Здесь они с Анной Андреевной вполне единодушны, может быть, в первый раз. Когда я определила круг ее чтения, стало понятно, что немец Шеллинг туда не вписывается. Я с удивлением обнаружила, что МЦ любила в основном «подростковую» литературу. Даже ее Федра вышла из какой-то популярной античной хрестоматии на немецком, а вовсе не из шеллинговской философии мифологии. «Ипполит, Ипполит, болит…». Еще я выяснила для себя, что и «Евгения Онегина» Марина Ивановна читала не очень прилежно. И считала, что детям до четырнадцати лет его вообще читать не следует. С гениями это случается.

Я все читаю с опозданием. Обрадовалась было, что карантин позволит время от времени валяться на диване и читать что заблагорассудится. А вот нет: о библиотеке ЦДЛ можно было забыть навсегда еще до карантина. Уж не помню, сколько лет назад ее закрыли «на ремонт». Ремонт состоял в том, что помещения библиотеки занял кабак, а книги складировали где-то в подвалах.

Самый памятный мне выписной эпикриз Ф. получил в апреле 1993 года, накануне дня рождения Ахмадулиной.

Они попали в соседние палаты тогда еще существовавшего литфондовского отделения 7-й больницы. Чинно кланялись друг другу в столовой, в крохотной курилке на этаже и больничных коридорах. Иногда в палату Ф. доносился ее голосок. Ее (не без гостинцев во флаконах) посещал только медперсонал. Однажды слышу мужской баритон: «Ты не чирикай, лучше прочти стишок». Ангельский голосок что-то отвечает. Эпикриз свидетельствует, что это соседство продолжалось с 23 марта по 9 апреля. Я с Б. А. за это время ни разу не столкнулась. Но накануне выписки Ф. произошло нечто примечательное. Я спешила к нему и у метро увидела своего земляка-азербайджанца с ведром белых и лиловых левкоев. Я четверть века к тому времени прожила в Москве – и ни разу не видела любимых цветов моего детства. В Баку левкои всегда украшали бабкин пасхальный стол. Москва меня цветами не баловала, разве что черемухой и сиренью. Две черемухи цвели у главной клумбы Александровского сада подле старого тополя-гиганта. Наподобие того, что растет посреди сквера Беллы. Старика несколько лет как снесли, хотя он исправно зеленел весной, опережая всех соседей. Обе черемухи каждый раз напоминали мне, как мы с Ф. ночью одурели от аромата, заполнившего нашу горницу в дальневосточной таежной деревне: огромная охапка черемухи стояла в ведре у нашего изголовья. Ф. учительствовал в деревенской школе, проходил студенческую практику. А я приехала его навестить.

Старые сирени и обе черемухи Александровского сада не вписались в его новейший облик, целая шеренга лип вдоль допожарного Манежа исчезла, как не было. Теперь – нахрапистые кони Церетели, зверье на дне канавки и прочий его фирменный кич. Пузыри на Манежной. А было: «На площади Манежной бросал монету в снег…» До чего же грустно и нежно звучит голос Беллы внутри меня!

Земляк-азербайджанец отдал мне левкои совсем даром. До больницы я шла, опустив лицо в свой невероятный белый и фиолетовый букет. Не могла надышаться. Это были единственные левкои за всю мою четвертьвековую Москву.

Из глубины коридора мне навстречу в коротком халатике, в шлепанцах на каблучках своей зыбкой походкой шла Б. А. И я поняла, чьи левкои у меня в руках. Цветы ушли по назначению.

В ее палате по всем углам стояли маленькие дешевые иконки, в банке с несвежей водой – три поникшие гвоздики. Ее день рождения еще не наступил.

Я записываю то, что вспоминаю, не соблюдая хронологии. Это, по-моему, естественно. Пусть вспоминается как вспоминается. Даже если бы я этого не записывала, все равно что-то постоянно в памяти всплывает. Или снится во сне.

…Неведомо куда мчится поезд, составленный из разнокалиберных вагонов. Такие бегали в сороковых, пятидесятых, шестидесятых. Удушающе пахнет паровозной гарью. Я вижу себя на станции с пирамидальными тополями: сажусь в притормозивший поезд, иду по вагонам, ищу свободное место. В поезде – одни литераторы, весь, в моем понимании, цвет Союза писателей. В конце последнего вагона вижу Олега Чухонцева, притулившегося на боковушке. Он меня не видит, смотрит в окно. А я думаю: можно ли считать, что мы знакомы?.. Сон кончается, никто никуда не доехал.

Как всегда жалко, что сон кончился. Просыпаюсь, как правило, посреди ночи. И уже до утра не получается уснуть. Гадаю: на какой станции я села в поезд? Таких две. Закрою глаза и отчетливо вижу Дербент с шеренгой тополей за железнодорожными путями. Опять закрою глаза – и вижу Мелитополь. Там они росли повсюду. Все последние годы прошлого века я проезжала мимо, едучи в Крым. В Дербенте могилу деда на кладбище Кырхляр сровняли с землей. Даже Мелитополь стал заграницей. Пока была жива, могилу отца навещала лишь его единственная сестра Надежда. Братьев было четверо.

Не спится. Лежу и думаю о своем и чужом: где между ними граница? Вспоминается вычитанное у Плутарха: «Поскольку поток времени бесконечен, а судьба изменчива, приходится удивляться тому, что часто происходят сходные между собой события». А какой-то классик сказал, что мелкие события сближаются столь же странно, как и великие.

Вспомнилась Ялта позапрошлого лета, возможно, последняя наша с Ф. Ялта.

И опять вспомнилась Белла. Она углядела в Ялте любимую птицу моего детства. Было это в мае 1970 года: я видела в книге воспоминаний о ней[4] воспроизведенную страницу ее письма к дочке Ане. Там был и стишок.

Под стихами нарисован удод – на повисшей в пространстве ветке. И сбоку – автопортрет Б. А. Во весь рост, с простертой к птице рукой. Похоже на детский рисунок. Портрет удода – так себе. Он во всей красе виден только в полете. Автопортрет удачней – сходство передано неуловимо. Так бывает, когда рука талантлива. Небрежная прическа, расклешенные брючки по моде семидесятых. И жест свой она передала достоверно. Стихи про удода помню по публикации в «Юности». Они начинались строкой «Анина мама, гуляя у дома, каждое утро встречает удода».

Что же касается меня… Я перешла в пятый класс в еще недавно бранденбургском Пиллау. Теперь это Балтийск. Но учиться дальше мне пришлось в Дербенте – родители за очередную выходку отправили в очередную кавказскую ссылку. К деду и бабушке. С ними мне было хорошо, а вот с родителями – не складывалось. Первый раз я попала в переплет, когда отец служил в предместье бывшего Кёнигсберга (он был к тому времени офицер, военный врач, флотский), а я пошла в первый класс. В свою первую школу я ходила по заброшенной немецкой узкоколейке, проложенной через лес с корабельными соснами. Высажены они были и росли как по линейке. Но ходить в лес было строжайше запрещено. Повсюду надписи «Запретная зона» и «Осторожно, мины». Но я и мои товарищи, деревенские мальчишки, дети переселенцев из разоренных войной белорусских сел, частенько пренебрегали запретами ради пригоршни черники или особенно блестевшей патронной гильзы. Однажды мне было поручено спрятать немецкую гранату. Мне, потому что только у меня был портфель, а у моих одноклассников не было ни портфелей, ни учебников, ни пеналов, ни чернильниц-непроливашек. В школу меня собирала бабушка: сшила форму из маминого школьного платья старшеклассницы. И три фартука, два черных и один белый. Научила пришивать кружева к воротнику-стойке и манжетам. У нее откуда-то была целая шляпная коробка тесьмы, кружев и лент. Из этой коробки возникло для меня загадочное слово «Валансьен», которое всплыло и пригодилось только в следующем веке. Дед подарил маленький коричневый портфель из тисненой кожи с замочком. Мне было стыдно, что я явилась в школу при таком параде. Но делать было нечего. Впрочем, меня, белую ворону, никто не обижал. И даже мой портфель с замочком пригодился. В него-то мы и упаковали найденную гранату.

В тот день меня гулять не выпустили, а к вечеру у меня поднялась температура. Гранату я привязала к маминому поясу от халата и спустила из окна бельэтажа сыну нашей молочницы Борьке. Пояс так и остался привязанным к гранате, когда она в тот же вечер взорвалась. Он-то и выдал мою причастность к истории с гранатой. Один из мальчишек погиб, Борька остался без глаза. А меня больше в школу не пустили. За мной приехала бабушка и увезла в Дербент.

В Дербенте я окончила второй класс. Отца перевели в Балтийск. Третий класс прошел там благополучно, а в четвертом я ухитрилась провалиться под лед, попав в полынью, оставленную рыбаками. На Каспии дед брал меня на рыбалку, но ловили мы с берега тарань и бычков или шемайку с камней возле бойни…

В пятый класс я пошла в уже знакомую школу в Дербенте. Была она в соседстве со станцией, на мощенной булыжником улице, и именовалась «железнодорожной». Название улицы я забыла. В школу меня провожала бабушка и приходила за мной к окончанию уроков. Она сидела и ждала меня в соседнем скверике, из которого были видны школьные ворота. Я такой плотной опекой тяготилась, но помалкивала.

В отпуск в Дербент приехал отец. И в тот же день был вызван в школу. До его приезда никаких эксцессов со мной не происходило. Вызвала родителей «англичанка» – армянка. Мне она поначалу нравилась: красивая, яркая, с крупным носом. И одевалась она по тем временам очень нарядно. Имени ее уже не помню. Но помню, что она любила повторять на разные лады: «Вот так, в таком разрезе». Английский в ее подаче меня не увлек: я начала писать стихи, и особенно одолевал меня этот зуд на уроках английского. В тот злополучный день она застукала меня за попыткой воспеть удода, поразившую меня экзотичную птицу: ее сильный длинный клюв, почти павлиний хохолок и непохожие на птичьи узорчатые крылья. В полете он казался мне похожим на бабочку. А на земле вечно ковырялся в бабушкиной клумбе, добывал рыже-коричневых медведок, весьма устрашающего вида насекомых с мощными челюстями. Даже скорпионы меня пугали меньше – в них было что-то опасно-грациозное. Скорпионий укус мне случилось претерпеть, когда я, забравшись на высокую ограду из ракушечника, окружавшую наш двор, пыталась разглядеть в бабкин театральный бинокль крепость в горах – Нарын-Кала. И я очень хотела там побывать. А потревоженный в своей щели скорпион уколол меня своим ядовитым хвостом. Бабушка, ворча, достала из шкафа банку с оливковым маслом, в котором плавали сородичи моего обидчика, и тампоном, смоченном в этом снадобье, помазала укушенное место.

Про удода я писала так:

«Англичанка» почему-то решила, что я высмеиваю ее. Она вырвала у меня из рук листок, разорвала его в клочья, выгнала меня вон и велела прийти с родителями. Утром я появилась с отцом. У него была отличная выправка, голубые глаза, орлиный нос и неотразимая военно-морская офицерская форма. И я поняла, какое впечатление он произвел на бедную училку. Видела бы она его в парадной форме с кортиком!

Она терпела неделю, а потом вызвала его снова. И я сказала ей: «У папы кончился отпуск. Дедушке прийти?» – «Вот так, в таком разрезе… – сказала она, – нет, дедушку тревожить не будем».

Английский я до сих пор знаю скверно. Даже армянский, который я решила освоить в Литинституте, давался мне легче.

Пандемия придала нашей повседневной жизни абсолютно иной ритм. К ограничениям мы довольно легко и быстро привыкли, несмотря на потерю летней Ялты, весьма ощутимую. Мы обзавелись новыми привычками.

Наше внимание привлекла клумба в метростроевском сквере. В прошлом эта территория была монастырским садом, к которому примыкала гимназия Марины Цветаевой. Она сад навещала. Но от того сада едва ли осталось хотя бы одно прежнее дерево. У нас было подозрение по поводу возрастного с виду английского клена на самом краю сквера, но кто же в саду, да еще монастырском, заводит клены? Английские клены, по моим наблюдениям, долголетием не отличаются. Они обрастают морщинистыми наростами, в ураганные дни теряют крупные ветки, по-стариковски сутулятся.

Знаю один в Лебяжьем переулке в тылу межировского дома. Клены эти еще тем прекрасны, что, при голизне соседей, стоят обвешанные золотистыми летучками с семенами внутри. Зачем-то берегут семя при себе. Но поздней осенью и зимой они радуют этими золотистыми то ли кружевами, то ли кудрями. Клен в Лебяжьем переулке не живописен и не кудряв. Похоже, что на середине ствола по нему прошлась пила тех, кто отвечает за городское озеленение (не знаю, как называется эта контора). Главный ствол – в полтора моих роста, то есть всего-то метра в два с половиной. На уровне моего лица – нарост с человеческую голову.

Я пригляделась к нему. И он вроде как глянул на меня – это был лик сэра Уистена Одена. Для меня его метафорой раньше виделся старый известняк с рытвинами и трещинами. Впрочем, морщинистое лицо уходящего сэра Уистена мне не казалось старым. Оно излучало особенное, оденовское обаяние мудрого английского алкаша, никогда не теряющего самообладания. Я прочла у Бродского перечень напитков, которые сэр употребил в день их знакомства в его присутствии. Это питие как бы заменяло стихотворение, которое пишется для разгонки. Вырисовывается пучок неожиданных строк, которые непременно пускаются в работу. Впрочем, Оден писал каждый день не только стихи. Не знаю, чем он страдал, трудоголизмом или алкоголизмом. Оденоподобный клен, ствол которого укоротила неведомая пила, выбросил в пространство пук прямых, расходящихся в стороны молодых веток. Они зеленели вхолостую, не думая о потомстве. «Здравствуйте, сэр Уистен, – говорю я. – Вас не стесняет такое близкое присутствие этого дома? Не заслоняет ли он свет? Не слишком ли густая падает от него тень? Уж не это ли соседство оставило вас без изначальной кроны?» Мне нравится болтать эту чушь. Ф. стоит рядом и слушает вполуха.

Лебяжий переулок, дом 1. Адрес указан в стихотворении Межирова «Медальон». По этому адресу межировский герой шлет треугольники писем с фронта. Об этом же доме молодой Пастернак, снимавший там комнату, писал: «Коробка с красным померанцем – моя каморка…».

Под этой крышей срифмовались две войны!

В бывшей Лебяжьей слободе, а это были земли боярина Никиты Зотова, вечно что-то перестраивалось. И хозяева тоже менялись. К ХХ веку образовался изряднейший культурный слой. С 1912 года перестройкой будущего дома с майоликами в Лебяжьем занялся архитектор Сергей Гончаров, отец моей любимой художницы Натальи Гончаровой.

Когда началась Первая мировая война, гончаровская перестройка все еще длилась: на полях войны с переменным успехом сражаются русские и немцы, а в абрамцевской печи обжигаются майоликовые плитки, чтобы сложиться в панно под крышей гончаровского дома. На современные события майолики только намекают – на них изображены сцены из баллады А. К. Толстого «Боривой»: «Сшиблись вдруг ладьи с ладьями – и пошла меж ними сеча». Примечательна дата этого крестового похода немецких князей на балтийских славян: 1147-й. Год первого упоминания Москвы в летописях. Едва ли это случайное совпадение. А. К. наверняка об этом помнил, когда писал свою балладу. Славяне немцев победили. Что из того, что своего грозного Боривоя, славянского вождя, поэт придумал? Духоподъемные майолики появились в Лебяжьем в дни Первой мировой, когда опять пролилась кровь давних противников. Всего десятилетие пройдет – и в Лебяжьем появится на свет Александр Петрович. Он сам признавался, что родился фантазером и мечтателем. Не успел выйти из мальчишеского возраста – «как вдруг война», нешуточная, Вторая мировая. «Я прошел по той войне, и она прошла по мне…».

В Лебяжий я попала после выхода книжки Межирова «Лебяжий переулок». Однажды он после своего семинара на Высших литературных курсах посадил меня в машину и повез показывать Москву. Привез в Лебяжий и сказал: «Я здесь родился». Еще мы тогда побывали на Новодевичьем – А. П. показал мне могилу Луговского, своего учителя.

Знакомством с семьей Межировых я обязана Ф. Сама бы я в дом поэта прийти не осмелилась, уже было написано Ахматовой «Я пришла к поэту в гости…». Подражать стыдно. Пусть А. П. и был для меня, как Блок.

Межиров написал очень похвальный отзыв на зависшую в Дальневосточном издательстве рукопись стихов Ф., часть отзыва потом стала предисловием к вышедшей книге «Олень» (1969). Ф., будучи в Москве, в разговоре с Александром Петровичем упомянул, что его жена, то есть я, приедет в Москву учиться в Литинституте. А. П. заочно пригласил меня в гости.

Этот день я помню еще и потому, что это день похорон И. Г. Эренбурга, в центре города на улицах было некоторое напряжение. И мне по телефону Елена Афанасьевна, жена А. П., объясняла, как к ним добраться от Новодевичьего. А Ф. в это время уже бороздил дальневосточные моря. Он ходил то матросом, то библиотекарем на огромной, как город, плавбазе. Есть чудная фотография: он, юный, сидит на фоне книжного ряда своей библиотеки с развернутой «Литературной газетой» в руках. В этом номере напечатано его стихотворение «Татьяна Ивановна».

Лебяжий переулок мы теперь навещаем вдвоем. Разглядывая центральное панно межировского дома, выполненное по отливкам Врубеля, я однажды предположила, что именно красавица в подводном царстве, которая изображена на нем, – прообраз межировских балерин. Он видел ее еще до того, как его «писать учили Тулуз-Лотрек, Дега». Эта модель Врубеля по фамилии Гузикевич была балериной в театре Солодовникова, бывшего владельца дома. Глядя на красавицу на центральном панно, рядом с которой идет сражение, разбиваются в щепки и тонут боевые ладьи, я вспомнила межировское стихотворение про балерину из кордебалета, поразившую воображение мальчика-солдата на театре войны: «Переулок мой Лебяжий, лебедь юности моей…».

Метростроевская клумба круглится посреди хорошо подстриженного газона. Над ней постепенно поднимаются стебли цветов, которые мы условно называем «тиграми». Условно, потому что они имеют отдаленное сходство с тигровыми лилиями и дикими саранками, которые гораздо скромнее (привет из дальневосточного детства Ф.). «Тигры», которых множество росло в палисадниках облюбованного нами уголка Ялты, обычно начинали цвести с приближением дня рождения Ф.

Обнаружив московскую клумбу с начинавшими подниматься знакомыми стебельками там, куда мы обречены ходить чуть ли не ежедневно, мы сочли это добрым знаком. Нам перекрыли доступ к прежней помойке, но метростроевская, как оказалось, имела свои преимущества. Опустив мешок с мусором в контейнер, мы отправлялись наблюдать за «тиграми». Они нас не подвели: 24 июня я, оправдывая себя пандемией, – назло врагу сорвала с клумбы влажный от утренней росы стебель с оранжево-красным цветком и еще двумя готовыми раскрыться бутонами. Оба по очереди расцвели на столе у Ф. За обедом я выпила бокал массандровского шардоне, чокнувшись с флорентийской замысловатой бутылью, в которой пылал цветок. Ф. временно наложил на себя запрет на спиртное.

Прошедший год все отдаляется и отдаляется, а карантин, хоть и ослабевая, длится и длится. Вот уже и февраль на исходе, с переизбытком снега, с, казалось бы, забытыми морозами, ощутимо о себе напомнившими.

Иду по заснеженной Поварской в Дом литераторов. Давненько туда не заглядывала. Все еще фальш-фасад закрывает здание с аркой, ведущей к Гоголевскому скверу, но арка не перекрыта. Можно было бы попетлять по переулкам и потом уже выйти к ЦДЛ. Но в переулках снег не убран, бог знает что прячется под ним на тротуарах, а во дворах и вообще по пояс. Поварскую в такой красе я тоже не упомню, когда видела. Снег чистый, в воздухе кружатся мелкие снежинки, не мешают ни ходу, ни зрению. Даже наоборот.

Подхожу к скверу, перед которым стоит… Нет, это не Бунин. Это какими же глазами надо было увидеть Ивана Алексеевича, чтобы он оказался похожим на трактирного полового? Стоит истукан с перекинутым через руку полотенцем: «Чего изволите?»

А сквер заснеженный – прекрасен. Замело снегом пень знаменитого вяза, но я его помню огромным, зеленым, казалось, готовым простоять еще не одну сотню лет. В перестройку на него покушались – общественность стеной встала на защиту. Еще немного он постоял, а потом втихомолку снесли, оставили огромный пень с табличкой, чем он был.

Поэта, который громче всех защищал исполина, уже нет на свете. Каюсь, меня не было среди тех, кто его читал. Помню, что однажды обнаружила в холодильнике недопитую кружку пива, накрытую его книжкой под названием «Ярило». Издательство помню – «Современник». А имя начисто забыла. Мой сын после ухода из вуза, собираясь идти в армию, на время устроился в ЦДЛ работником сцены. Мне, зашедшей туда по пути домой, на мой вопрос, не видел ли он отца, ответил: «Сидит в Цветном кафе с Ярилой».

У меня в изголовье висит фотография моего по-мальчишески миловидного сына той поры, сделанная штатным цэдээловским фотографом.

В фойе ЦДЛ у администратора, в шкафчике под лампой, Ф. и мне оставлена новая книга Юрия Ряшенцева. Сам автор оставил, еще неделю назад.

ЦДЛ вполсилы, но заработал. Юрий Евгеньевич приходил встречаться с «мальчишками». Выпивали в кафе, не кофе (рассказала подруга, Наталья Познанская, она же – заведующая литчастью ЦДЛ). «Мальчишкам» под девяносто. У Ю. Е. эта круглая дата (круглее не придумаешь) – в нынешнем июне. В Коктебеле в былые годы дни рождения отмечали с небольшими передыхами почти весь месяц: художник Валерий Сергутин, поэт Борис Романов, поэт Юрий Ряшенцев, поэт Илья Фаликов.

В редакции поэзии журнала «Новый мир» поныне висит на стене венок, сплетенный мной из горной флоры в Коктебеле для Олега Чухонцева, в свое время сидевшего в том кабинете. Привезя с юга это незатейливое изделие, я вручила его поэту – певцу Коктебеля. Он был крайне растроган, долго упивался его запахом и собственноручно прикрепил высоко на стену, над своим местом в редакции.

В 2000 году я помогала Владимиру Коробову (в Союзе российских писателей) составлять крымскую антологию, которую он назвал «Прекрасны вы, брега Тавриды…». В том же году она и вышла. В выходных данных – те же имена: редактор Б. Романов, художник В. Сергутин. Ф. прячется за псевдонимом – корректор И. З. Седловский. Фаликов тоже присутствует: набор – И. И. Фаликова. Это наш с И. З. сын.

Я тоже объявлена – в длинном списке тех, кого В. Б. Коробов благодарит за помощь (вкупе с Российским авторским обществом, порог которого я обивала, ища обладателей авторских прав и предупреждая, чтобы денег не ждали…).

В число авторов мы, в каком-то смысле «последние коктебельцы»[6], тоже вошли. Последний коктебельский день рождения Ф. мне особенно памятен. Ряшенцев прочел с листа стихотворение «Феодосийское лето» и вручил, с посвящением, новорожденному. Существовало оно в одном экземпляре, написанное от руки. Было вручено Ф. 24 июня 1998 года. По моей просьбе включено Ю. Е. в его подборку в антологии. Он удивился. Он уже забыл о своем шедевре, а я до сих пор вздрагиваю от строки «спор камней у фонаря…». Листок я нашла.

…Хорошо помню разговор с Юрием Кузнецовым, которого я с несвойственной мне настырностью уговаривала поучаствовать в крымской антологии. Раздраженным и категорическим тоном – по телефону – он говорил мне, что о Крыме никогда не писал, а я стала читать ему – по его книге – длинную фантасмагорическую балладу «Четыреста», и он дослушал ее до конца (она заняла потом шесть страниц в антологии). Потом он разговорился, и мы как-то даже нехотя расстались навсегда.

Мы учились в Литинституте почти в одно время. Был только один эпизод, с ним связанный: однажды я с его будущей женой, Галей Каукеновой, целую ночь переписывала изданный за рубежом сборник Гумилева. Гумилев ее не интересовал, она хотела сделать подарок Юре. В Литинституте она называла себя Галей. Но свою жену Юрий называл ее настоящим казахским именем Батима. У нее были сильные, длинные, ниже пояса, волосы, похожие на роскошную гриву породистой вороной кобылицы. После Литинститута она многие годы работала переводчиком в Верховном суде. Его здание высится рядом с бывшим издательством «Советский писатель».

Помню отказ А. С. Кушнера участвовать в антологии – гонораров авторы проекта не предусмотрели, а сообщать поэтам эту приятную новость предоставили мне. А. С. резонно полагал, что за работу надо платить. У меня тоже были претензии к руководителям проекта, но они оформились не сразу. Уж очень нравилась идея антологии, и не было представления о законах рынка, много чего не было. Денег тоже не было, но они так и не появились никогда. Зато антология есть. Тираж 5 тысяч. Даже у моей первой книжки «Терновник», вышедшей в 1983-м в «Советском писателе», тираж был 10 тысяч.

В более поздней книге «Крымские страницы русской поэзии: антология современной поэзии о Крыме: 1975–2015» (СПб: Алетейя, 2015), мы с Ф. тоже участвуем большими подборками, в незримых ветеранских лаврах…

Я все еще бреду домой из ЦДЛ. Обратно – по Большой Никитской. Хожу я по ней полвека. Никогда она не была такой великолепной. Когда-то, уже при мне, и про нее можно было сказать «неровный строй домов сутулых» (стих Межирова). Я счастлива, что она есть – такая, какая есть сейчас. Вся закутанная в снега. Вокруг храма Большого Вознесения уже в мою бытность деревья стали большими. На них сейчас пышные барские шубы. В воздухе порхают легкие снежинки. 61-метровая колокольня, которую наконец-то получил храм, возникла и стоит, как будто всегда так и было. 20 мая 2004-го ее освятил патриарх Алексий II. Колокольня не выглядит новоделом, жаль, что Пушкин венчался не под ее колокола. Про странную ротонду с незнакомой малорослой парочкой внутри, странный придаток к храму на краю сквера, промолчу. Красный граф А. Н. Толстой сидит, бронзовый, лицом к колокольне, спиной к палатам великого Суворова. Александр Васильевич крестил свою Суворочку не в недостроенной громадине Большого Вознесения, но здесь же, сбоку припеку, у Феодора Студита, в его вовсе не студеной, а теплой и уютной церковке. Здесь, раз в жизни, по просьбе своего растерявшегося сына, я со слезами молилась перед образом, который мне указала торговавшая свечами женщина, уверенная, что он помогает роженицам. На белой стене висел вовсе не образ, даже не икона, а тускловатыми красками писанная картина, сюжета которой я не помню. Я плакала от бессилия, от презрения к своему неверию и читала подряд все молитвы, которые помнила наизусть. Читая молитву Ефрема Сирина, я пришла в себя. «Господи и Владыко живота моего…»

Невестка моя трудно, но родила. Моего внука сын назвал не в честь императора Константина и не в честь города, в котором родился преподобный Феодор Студит, а в честь своего друга Кости, единственного из сверстников, к которому он тянулся. Счастлив в дружбе мой сын не был. На крестины меня не позвали.

За два года до рождения внука мою внучку крестили в Большом Вознесении. Крестным был мой деверь. Хороший был день. Никто никого не раздражал, все были родные. Такие дни выпадают редко. Про свою крестницу деверь потом ни разу не вспомнил. Воцерковление его как-то сошло на нет, а я и вовсе не воцерковлялась. Но «атеистка» – это не про меня. Заполняя немецкую анкету по приезде в немецкую деревню Лангенбройх к Ф., тогдашнему стипендиату Фонда Бёлля, в графе «вероисповедание» я тогда написала «традиционное». И я знаю, что Ф., сказавшийся атеистом, никакой не атеист по сути. Дед его, сын сосланного в Сибирь поляка Седловского, естественно, был католик. Ни малейшей тяги к католицизму я за Ф. не наблюдала, но и к атеизму – тоже. А во мне, когда я твердо выводила «традиционного вероисповедания», ощутимо зашевелились мои православные корни. Правда, мой дед по отцу, Михаил Иванович Аришин, которого я никогда не видела, был, по семейному преданию, из ссыльных молокан. У меня с Ф., у обоих, оказались ссыльные предки. Надо ли придавать этому какое-нибудь значение? Некоторые вопросы всегда остаются без ответа.

Я прохожу, мысленно все же перекрестясь, мимо Феодора Студита. Благодарю его за помощь, за то, что я пережила, стоя перед той необычной иконой. Вспомнила и Ефрема Сирина, но вместо его великопостной молитвы, вместо «Господи и Владыко…» всплыло пушкинское «Отцы пустынники и жены непорочны…».

Место, где стоит храм Большого Вознесения, очень наташинское: царица Наталья Кирилловна жила неподалеку, там, где сейчас Столовый переулок. Первая Наталья. Дочка Суворова – вторая, дворец полководца еще ближе к храму в последней редакции (первый был деревянный; при Наталье Кирилловне – уже каменный). И Натали Гончарова тоже жила поблизости от Никитских Ворот. Конечно же, мою внучку крестили Натальей.

Недавно узнала, что и Феодор Студит был поэтом.

Духоподъемное слово я нашла у, как оказалось, близкого мне поэта Феодора Студита. Называется этот текст «К ухаживающему за больными»:

Первоначальной целью, ради которой я села за свой видавший виды комп, было избавление себя от накопившейся груды записных книжек. Нет, от дареных избавляться я не собиралась. Уж очень они великолепно сработаны, прямо шедевры. Вот и преподобного Феодора Студита я цитирую, сначала погладив шелковистую обложку с вытесненным на ней цветком лотоса. Прекраснейшая бумага, ни тебе клеток, ни тебе линеек. Подарок Наташи Познанской.

Миновав дурацкую ажурно-металлическую арку, которой за счет городского бюджета опять «украсили» начало Никитского бульвара, мимоходом зацепив глазами афишу театра Розовского (он, Розовский, наверняка был на ряшенцевском мальчишнике в ЦДЛ), пройдя хорошо вычищенный Калашный, я уже почти дома. Еще несколько шагов – и я нырну в свой подъезд, спрятанный под наружным лифтом (лифт уже несколько дней почему-то ходит только вниз).

«Почему “Емелино озеро”? – думаю я о книжке Ряшенцева, которую мне не терпится открыть. – И что это за Емеля?» Я хорошо помню книжку ЭКСМО 2019 года с аляповатой обложкой: «В кружащей лодке». Лодка с героем не в этом озере кружила. Хотя в третьем томе ряшенцевского пятикнижия названы Ивашка и Емелька и сказано: «уж если что в дефиците – это / кивающий вовремя собеседник». И названа тройка, в которую входят «герои российского быта»: Левша, Емеля и Балда. Это явно не цэдээловский ряшенцевский мальчишник.

Собираясь открыть Ряшенцева, я заглянула в фейсбук (до ковидного года такой привычки у меня, можно сказать, не было).

Ростовчанин Эмиль Сокольский уже прочел «Емелино озеро». А ведь за «Озером» (2020) не так давно поднявшийся огромный горный массив – вышедшее за последние годы пятикнижие Оренбургского издательства, 2011–2017. А еще «Сто стихотворений» (М.: Прогресс-Плеяда, 2018) и «В кружащей лодке» (2019)… Титан Ряшенцев!

«…Неважно, о чем идет речь – о детстве или о старости, о Москве или Провансе, о Боге или мировой литературе, важно иное: сплетение слов, мерцание метафор, настройка звука, ход ритма, поворот строки. Не тема, а фактура слова. Я могу не согласиться с тем, что стих Блока об остром французском каблуке плох, безвкусен, но я не могу не согласиться с полногласием сказанного поэтом о том или о сем, меня убеждает сам стих, а не сопутствующие ему предтекстовые задания. Стих передает состояние автора, его смятение и тоску, ностальгию по молодости, любовь к родине или ненависть к ней. У него нет окончательной точки. Он противоречит себе. Восторг, обращенный к былому, соседствует с проклятием времени, в котором происходит это великолепное былое. Просто оно прошло. “Вот и все”, как сказано у него. ‹…›

Роща поколения редела. Уходили, замолкали, терялись. Уцелевших можно пересчитать по пальцам, заговоривших по-новому почти нет»[8].

Я читаю Ряшенцева «для себя», я не ученица Ряшенцева, большую часть жизни я смотрела на него издали. Можно было бы сказать, что я ученица Межирова. Но он учил, как Анненский Гумилева, сказавшего: «Десяток фраз, пленительных и странных, / Как бы случайно уроня…» Слишком многое из того, что он ронял, я не могла поднять, я в те годы была к этому не готова. Я училась сама, но с оглядкой на него.

А за Ряшенцевым увлекательно было наблюдать издали в Коктебеле. Я это наблюдение называла «Ряшенцев под сенью девушек в цвету». Среди них – его будущая жена, неотразимая гречанка Галя Полиди. Ее коротенькая юбка мелькала на теннисном корте рядом с ним. Это было эстетичное зрелище. Я звала ее про себя «Дианой-охотницей». Потом расстояние между нами как-то само собой сократилось. Мою любимую его книжку, изданную «Прогресс-Плеядой», он надписал так: «Дорогим Наташе и Илюше, с чувством очень большой близости. Обнимаю!»

Претензий на анализ его творчества у меня нет. Мне интересно следить, как по ходу возникновения моего текста, в котором он присутствует, появляются рядом с ним другие фигуры, в разной степени близкие и интересные мне.

Скажем, Юлия Добровольская. Она на год старше моего отца. В этом году ей должно бы быть 103 года. Я купила ее мемуары в подвале Моссельпрома, в котором тогда кроме салона красоты помещался еще и книжный магазинчик «Летний сад». С Ряшенцевым я ее имя не связывала.

Вход в подвал находился в нижнем дворике Моссельпрома, в соседстве с помойкой, куда было предписано выносить мусор жильцам нашего дома. Я немного повторяюсь: путь в нижний дворик шел через сквер, лучшее украшение нашего переулка, уже описанный мной. Все изменилось: «Летнего сада» давно нет; в прошлом году те, в чьи руки попал Моссельпром, объявили сквер своей собственностью и перекрыли нам доступ к помойке. Слово «помойка» в ковидном году звучит символично. Помойка – символ свободы. Только в сторону помойки гуляй сколько хочешь.

У тогда еще доступной моссельпромовской помойки я познакомилась с единственным продавцом «Летнего сада» Викой Волченко. Она появлялась с тоненькой сигареткой, а я приносила мусор. В конце концов мы стали здороваться. И теперь я после помойки всегда заходила к ней в подвальчик. Биография у Вики трудная. Доверенные мне подробности я разглашать не собираюсь. Скажу только, что она прекрасный поэт. Кому интересно, могут прочесть ее стихи в журнале «Знамя» перестроечной поры.

Меня в ту пору заинтересовала Юлия Добровольская (наряду с Омри Роненом) воспоминаниями о Нине Берберовой. Потому я и купила книжку Добровольской «Post Scriptum. Вместо мемуаров», изданную «Алетейей» в 2006-м. И обнаружила там след Ряшенцева и Чухонцева.

Первыми двумя томиками Омри Ронена, «Из города ЭНН» и «Шрам», я тоже обязана Вике и «Летнему саду». За третьим, «Чужелюбие», в бытность в Питере, ходила в редакцию «Звезды», издательство которой выпускало Ронена, живущего за океаном. Последний том, «Заглавия», увы, посмертный, я получила из Питера по почте от нашего с Ф. друга юности Игоря Кравченко.

Игорь, несколько старше нас, ученик Павла Григорьевича Антокольского, романтик, красавец и военный врач (окончил ту же военно-медицинскую академию, что и мой отец), в начале шестидесятых прибыл во Владивосток на службу, издал в Дальиздате свою первую книжку («Я ищу тебя», 1962) и женился на моей школьной подруге Вере (Веронике. – Ред.) Павловой («Я знал, что тебя встречу, / ведь живешь же ты где-нибудь»). Его учителю Павлу Григорьевичу моя Вероника очень понравилась: голубоглазая, с золотисто-пепельными волосами до пояса. У нее и сейчас роскошная корона на голове, серебряная. Их было три сестры Павловых, одна другой краше. Мы с Вероникой учились на втором курсе ДВГУ (она – на физмате, я – на филфаке), когда умер их отец. Я снимала угол неподалеку от их полуподвального жилья. Вероникин отец Вячеслав Сергеевич всегда находился дома. Не помню, чтобы он вообще куда-то выходил. Когда мы, случалось, оставались с ним вдвоем, он, почти всегда бесстрастный, более заинтересованно, как мне казалось, меня слушал. Советов не давал.

Вероника прибежала ко мне ночью – весь остаток ночи мы провели в их гостиной: мама, Валентина Мартыновна, Вероника, Надя, Оля и я. Посредине на стульях лежал мертвый Вячеслав Сергеевич, а мы, кто на чем, сидели вокруг и молчали.

Биография у Вячеслава Сергеевича, как я теперь понимаю, была сложная. Про таких еще в мое время говорили «из бывших». Отчество и фамилия моей подруге достались в русифицированном виде, но мы этим мало заморачивались. В. С. был немец. Частица «фонъ», которая должна была прилагаться к Вероникиной фамилии, нас почему-то смешила. Я, тоже со смехом, выкладывала: «А моя бабуля, по фамилии Чечеткина, говорила, что она столбовая дворянка. Дворянка Чечеткина! Ха-ха-ха!» Мы до этой ночи очень были смешливые. Я вычитала у Даля: «Что она, фонъ-монъ или шлюхъ-плюхъ? спрашивала одна барыня о роде-племени другой». И мы заливались смехом.

Когда Игорь и Вероника перебрались в Питер, у них уже было два сына. Игорь демобилизовался и закончил Высшие литературные курсы (семинар А. П. Межирова). В Питере Литфонд сдал им в аренду на несколько лет «будку» Анны Андреевны Ахматовой в Комарово… Но они были не первые «наследники» А. А.

Я побывала у них. Даже наш финский домик неподалеку от Комарово, в Песочной, где мои родители жили, пока отец учился на командном факультете Медицинской академии (так называлась, если я не ошибаюсь, военная аспирантура), – верх комфорта по сравнению с «ахматовской будкой».

Гостеванье было незабываемое: мы ели чернику и собирали сыроежки по дороге на Щучье озеро, считали муравьиные кучи – таких огромных муравейников я никогда не видела. Побывали на Комаровском кладбище и помянули Анну Андреевну. Мы плавали с Вероникой в Щучьем озере среди водяных лилий. К нам вернулся смех.

Это Вероника, когда прервалась наша обычная переписка, а наезды, их – в Москву, наши – в Питер, заставила меня завести электронную почту. На первых порах наша переписка стала как никогда оживленной, но постепенно не то чтобы увяла, но стали мы кое-что не договаривать, чтобы друг друга не огорчать. А ковидный год и болезни, которые, словно сговорившись, обрушились как на Москву, так и на Питер, и вовсе изменил тон наших эпистол.

Недавно Ф. обнаружил в своей почте мое беззаботное письмо к Веронике из Ялты. Там у нас с Ф. был один комп на двоих. Он обнаружил мою папку-2018, о которой я успела забыть. Из моего письма к Веронике явственно пахнуло теперь утраченной, а тогда почти безоблачной и беспечной на закате июньского дня Ялтой. Письмо снабжено ремаркой Ф.: «Отчет Натальи по питерскому адресу в связи с большим волнением, охватившим друга Игоря по поводу моего образа жизни».

«Верочка, думаю, что о здоровом образе жизни нам с И. З. мечтать уже поздно, не все мечты сбываются. Как говорила МЦ – “Как мы вероломны – то есть – как сами себе верны”. Теперешние возлияния не похожи на прежние, те, что запечатлелись в поэтической памяти И. Г. (Игоря Георгиевича Кравченко. – И. Ф.). Да, были когда-то и они рысаками. С медицинской точки зрения рассматривать И. З. совершенно бессмысленно и бесполезно. Конечно, мой минимальный пригляд необходим. Собственно, в свободные дни его возлияния (это исключительно массандровские красные сухие вина, как то: каберне, бастардо, санджовезе, саперави) начинаются с ланча. Ланч происходит около одиннадцати. Поднимается он в пять, а то и раньше. Возится у компьютера. Около семи ест рисовую или гречневую кашу, ничего другого в него не втолкнешь. В восьмом часу идем на пляж. В море он не выдерживает больше пяти минут, но терпеливо ждет, когда я сделаю заплыв до буйка на первом массандровском пляже, ближайшем к нашему выходу на море (это тоже около пяти минут). Потом мы, не одеваясь, идем по променаду до камней. Я на своей книжке как раз запечатлена в конце променада, над пляжем с камнями, это три скальных обломка, довольно живописных. Я спускаюсь по лестнице вниз, делаю еще один заплыв, потом, если не мешает какая-нибудь словоохотливая туша, лежу среди водорослей возле одного из камней. И. З. наблюдает сверху, сидя на нашей любимой скамейке и созерцая Могаби и Ай-Петри, при этом беспрерывно куря winston, на пачках которого надписи, обещающие ему инфаркт, новообразования, импотенцию и много чего еще, не упомню. Чтобы не продлять это его удовольствие, я не затягиваю свое – поднимаюсь. И мы еще некоторое время, недолго (чтобы он не успел еще раз закурить), сидим, созерцая морские просторы. Иногда на горизонте появляется парусник “Херсонес”, чтобы пришвартоваться на набережной. Морской порт давно в запустении. Еще недавно там был “торговый центр”… “Херсонес” еще не успевает пришвартоваться, когда мы, пройдя променад в обратном направлении, швартуемся в своем пещерном жилище. Дождавшись ланча, И. З. вынимает из холодильника початую бутыль и под спагетти с овощами опрокидывает первую сотку, плеснув и мне четверть бокальчика. Потом он отправляется на двухчасовую прогулку с посещением кафешки на Учан-Су и погребка на Екатерининской. Судя по количеству дензнаков, запрашиваемых из семейной кассы, его потребности ограничиваются пачкой вышеозначенной гадости (“пещеру” он коптит при помощи трубки) и соткой сухача в каждом из перечисленных заведений. Когда он возвращается восвояси, его ждет обед, отнюдь не диетический (за исключением вегетарианских щей, борщей и пр.). Не знаю, можно ли назвать полезными для И. З. блюда из морепродуктов, крымской баранины, перепелов и перепелиных яиц в моем исполнении. Аппетит у него отменный, жалуется в основном на опорно-двигательный аппарат. Никаких лекарств не пьет. После обеда отдыхает. Требует полдник (для того, чтобы законно опрокинуть свою сотку). Увы, мы не избегаем копченостей. Они здесь незабываемые. Ужин чаще всего бывает скромным. Под глазунью из перепелиных яиц с пармезаном и мне перепадает несколько глотков саперави. А чашку цикория перед сном со стопкой десертного бастардо или черного муската И. З. со мной не разделяет. Все перечисленные продукты, немыслимые в столице, как-то умещаются в наш бюджет… Это письмо – в основном – отчет для И. Г. Увы, для нормы мы не созданы. В общем, будем здоровы. Целую. Форель».

Мое любимое чтение – перечитывание, продолжающееся по сей день. Я согласна с Омри Роненом – книги и жизнь надо перечитывать.

Юлия Добровольская возвращает меня в Питер. О ней знаю лишь то, что заключено в ее скромной по объему книжке, которую она писала на склоне лет. Была она в Питере подругой двух сирот, сестер-близнецов, своих сверстниц, Валерии и Ирины. А вырастила близнецов их родная тетка, красавица Ксения Александровна Ряшенцева. Уже в московскую пору жизни Ю. Д. попала в очередную передрягу своей непростой жизни:

«“Ксешенька, я погибаю, что мне делать?” – “Все брось и переезжай к нам!”

Назавтра Юра Ряшенцев приехал за мной и отвез в Языковский. Уступил мне свою комнату – они с [женой] Женей несколько месяцев, покуда я у них жила, спали в столовой на тахте.

Я лежала пластом. Вечерами, за “распутинским” круглым столом собирались Юрины друзья – режиссер Марк Розовский, поэт Олег Чухонцев, остроумец Илья Суслов. Меня насилу вытаскивали посидеть со всеми».

«Случайность бывает на удивление точной» – это цитата из Ирины Васильковой, проза которой мной срифмовалась с первым романом Ф. «Белое на белом». Цикл из трех историй «Тушь, гуашь, пастель» И. В. связан фигурой художника. Книжка васильковской героини называется «Белое в белом». В ней нетрудно различить некоторые черты И. В. За обличьем героя романа Ф., художника Гуликоса, тоже прячется сам автор…

И вот я уже смело привожу эту цитату из триптиха Иры Васильковой, избавившей меня от неизбежного употребления уже затертой до дыр фразы «Бывают странные сближенья». Тем более что о «странных сближениях» говорят чаще всего люди, не подозревающие об истоках этой фразы, так хорошо растолкованной Лотманом.

Очевидная случайность соединила в моей голове итальянистку (она сама себя так называла) Юлию Добровольскую и поэта Викторию Волченко. Случайность превратила книжную лавчонку в подвале Моссельпрома, приютившую Вику, в исторический vicus Sandalarius, Сандаларийский квартал в Риме. Стихотворение я посвятила Вике:

Читаю Ряшенцева. «Емелино озеро» он написал за год. 22 мая 2020 книга ушла в печать. Ловлю себя на том, что ищу прежнего Ряшенцева. И что от нового? Самоповторы у него умышленные. Он верен себе, с прежним собой не порывает.

Нахожу у него «Челиту». Но она и та, и не та.

В пятикнижии:

При первом прочтении сразу вспомнила Семена Липкина:

Четко осознаю, что цокот копыт этих лошадок пробудил к жизни моего «Верблюжонка» и моего «Лекаря на ослике». Но кто же будет в этом разбираться…

А Челита жива, кобылка. Доскакала до «Емелина озера».

Странно, но после «Емелина озера» мне захотелось перечитать Ахмадулину с ее погружением в народ:

«Емелино озеро» – это еще теплые, всего год назад появившиеся стихи. Челита выпряжена из телеги и оседлана. Из прежнего, по моим наблюдениям (едва ли я что-то пропустила), только поэма «Август, сентябрь». На эту поэму он когда-то пригласил нас с Ф. к себе домой. Мы сидели за большим, круглым, дубовым, старинным столом, щедро накрытым хозяйкой дома. Читал он с удовольствием, взволнованно и напряженно, в перерывах запивая чистейшим первачом. Он читал ее и на последнем вечере – презентации пятикнижия – в Малом зале ЦДЛ. Чем-то она ему особенно дорога.

Последний зимний день 2021-го. Утро началось удачно: нажала на кнопку приемничка у себя в головах (мой Panasonic работает только на одной волне), а оттуда – «Одинокий пастух» Эннио Морриконе…

Выглянула в окно – нет, на волю лучше не соваться. Если сумерки – пора меж волка и собаки, то время между концом зимы и началом весны хотелось бы поскорей проскочить, не подбирая метафор. С крыши напротив все сосульки сбиты, на нашей – сбивали с грохотом два дня подряд, даже ночью какое-то движение происходило. Заснеженная крыша с гирляндами сосулек из моего окна выглядит волшебно. А сейчас это просто крыша над нелепой мансардой с грязными фрамугами.

Но весна все равно придет. И мой день рождения на мартовские иды. Отметим с Ф. вдвоем: в этот день мы поженились.

Помню свою растерянность в начале девяностых. И одновременно свой безудержный и безбашенный энтузиазм.

Позвонила Лариса Васильева с идеей организовать Федерацию писательниц при Союзе писателей СССР. В свое время Лариса и А. П. Межиров, оба по своей инициативе, дали мне рекомендацию в Союз писателей, куда я, однако, очень медленно собиралась. Мое знакомство с Ларисой прервалось ее отъездом в Туманный Альбион, где она прожила несколько лет, но потом она снова меня нашла.

Лариса любила руководить и покровительствовать. Это не секрет, что у нее была генеральская закваска. Федерацию она задумала с размахом. Во все кабинеты писательских начальников была вхожа. Охваченному ею женскому контингенту сулила золотые горы: женский клуб, альманах, антологию, стипендии, заграничные поездки. У всех кружилась голова, но быстро стало понятно, что руководить хотят все, а чьими руками и как дело будет делаться, мало кто задумывался.

Лариса быстро заметила во мне преизбыток энтузиазма и недостаток амбициозности. Мне было интересно, что из этого выйдет, но своей роли в ее затее я не видела. Я считала, что должна ей помочь, раз она меня об этом просит.

Она перезнакомила меня со всеми писательскими чиновниками и начальниками. Нам, для проведения учредительной конференции, был обещан Большой зал ЦДЛ, не существующая нынче гостиница «Россия» для размещения делегаток, банкет на триста человек. Все это надо было организовать, этим я и занималась. Я понятия не имела, что Союз писателей – такая богатая организация.

Проект был запущен. В самый разгар всей этой суеты Лариса внезапно объявила мне, что едет в Италию с Горбачевым и Раисой Максимовной (она просто бредила этой парой), а бразды правления передает… мне. Приедет к началу конференции и сделает доклад. А на открытие я должна сорганизовать Сергея Владимировича Михалкова и не забыть приготовить для него текст приветствия. Это плевое дело, но ей некогда. В память об этом «сотрудничестве» я не отказалась в 2015 году от премии имени С. В. Михалкова, о которой хлопотала без моего ведома его секретарь и помощница Л. Д. Салтыкова. Верный его Фирс.

Я могла бы отказаться взвалить на себя затею Ларисы, как поступили ее более близкие подруги. Но уже поздно было идти на попятную. Письма в республики и регионы сочиняла и рассылала я. Откликнулись почти все. Многих я знала по Литинституту. Приедет Алла Коркина из Кишинева. Для нее это важно. Она почти оторвана от Москвы. Прилетит Раиса Мороз из Владивостока. Неближний свет. Многих наше мероприятие явно греет.

Я никогда и никем не руководила и не люблю это дело. У меня к этому времени вышли две малозамеченные книжки стихов и переводы самоубийцы Арии Элксне, с латышского. Третья собственная книжка лежала в «Советском писателе», там же должны были выйти переводы из Шота Зоидзе, батумца, и уже получен аванс; четвертая – в издательстве «Столица». Забегая вперед, скажу, что ни одна из этих уже одобренных книг не вышла. Именно это была моя настоящая забота и работа, до которой часто не доходили руки. А. П. Межиров называл это недостатком творческой воли.

А тут непонятная затея с Федерацией. Конечно, сейчас все это видится с большей очевидностью. Гордость не позволяла признаться, что, наконец-то получив возможность заниматься своим делом, я попала в чужую игру. Получилось, как у Портоса: «Я дерусь, потому что дерусь».

Приступила к делу. Начала с того, что определилась со своим гардеробом. Посетила французскую парикмахерскую, благо таковая оказалась в двух шагах от ЦДЛ. Жена моего деверя, бывшая сотрудница Института США и Канады, а в тот момент – секретарь по культуре посольства в Вашингтоне (послом был В. Лукин), подключилась к созданию моего имиджа. У меня не было недостатка в колготках, краске для волос, лаке для ногтей и губной помаде (было время, когда писательницы и писательские жены получали губную помаду и духи по талонам в Литфонде из рук грозной начальницы – Мережко).

Во всеоружии я, подражая Ларисе, стала непринужденно являться в начальственные кабинеты. На голубом глазу. Главный начальник Ю. Верченко отнесся ко мне по-отечески. Он мне тоже понравился – такой большой мудрый мужик, который все видит и все понимает. Никто никаких препятствий не чинил. Писательниц разместили с комфортом в номера с видом на Кремль. СМИ были оповещены и откликнулись.

Когда пришел черед заказывать банкет, я вспомнила о всезнающем юмористе Рейжевском, который уже давал мне и Ф. ценные советы (по квартирному вопросу). Он охотно откликнулся и уже по своей инициативе открыл мне глаза на многие вещи, о которых я не догадывалась. К возвращению Ларисы я вполне освоилась в Большом союзе. Я даже подружилась с симпатичными мне сотрудниками. Почти никого уже нет в живых, а в Союзе, начиная с Пулатова, начался форменный караван-сарай. Я давно туда не ходок, в этот роковой особняк на Поварской. Давно в его флигелях господствует восточная кухня, под носом у сидящего в центре партера Л. Н. Толстого убили какого-то мафиози. Еще раньше помещение покинула старая «Юность», а потом и «Дружба народов».

Конференция прошла с блеском. С. В. Михалков воспел прекрасных дам. Лариса выказала всю свою пассионарность. Я в полубезумном состоянии носилась по ЦДЛ. Получила много комплиментов, попала в кадр (телевизионщиков понаехало много). Ни в каких выборах я участвовать не собиралась. Хотелось скорее все это закончить и – домой, домой!

Думаю, не только для меня, но и для большинства присутствующих было большой неожиданностью, что меня избрали вице-президентом Федерации писательниц. Кто-то из зала выкрикнул мою фамилию.

Мне иногда попадается в книгах закладка – первая и последняя моя визитка, сработанная исчезнувшей на просторах Канады поэтессой Ларисой Сушковой. Она окончила Архитектурный институт одновременно с Андреем Вознесенским. Всему руководству Федерации бесплатно заказали такие визитки с перышком из школьной вставочки на уголке.

Зое Богуславской визитки не понравились. Не помню, чтобы я кому-нибудь вручала свою, разве что (в ответ) южнокорейским писательницам, когда к нам приехала большая корейская делегация. Свой «статус» я воспринимала как недоразумение. Ответный визит в Корею не состоялся. Кореянками занималась бодрая и подтянутая Татьяна Кудрявцева. Помогала ей Леночка Редина из иностранной комиссии (она вскорости неожиданно умрет в Японии). Все кореянки говорили по-японски. Татьяна Алексеевна – тоже. Корейский язык не понадобился. Жили дамы в Переделкине. Культурная программа общения с нашими рядовыми федератками не предполагала. На память о кореянках у меня остался список делегации, кучка визиток и сувенир – яркая шелковая косынка с синими ирисами.

Я только недавно стала носить вместо нее другую, подаренную мне щедрой подругой Ларой Богдановой – по случаю презентации в ЦДЛ моей книжки – роскошную косынку от «Гуччи». Лара появилась в моей жизни в результате очередного поворота моей «карьеры». Кавычки уместны: моя «карьера» – цепь абсолютных случайностей. Лару я обрела в редакции «Работницы», где мы несколько лет сидели визави и претерпели крушение этого раритетного издания, просуществовавшего вовсемьдесят лет и почившего позорным и скандальным образом.

…Кореянки улетели, оставив на память впечатляющий телевизор, привезенный ими с собой. Своего помещения у Федерации не было и не намечалось. В конце концов телевизор устаканился на генеральской даче Ларисы, и о нем забыли. Не унималась только поэтесса Дина Терещенко, так до самой своей смерти и не простившая Ларисе историю с подарком кореянок. А теперь мало кто помнит и о Дине Терещенко. Славилась она в основном красотой, что среди поэтесс – редкость. Красоту, энергию и женские амбиции она сохраняла долго. Годы для нее были не помеха. Во сне ей снился генерал Лебедь: на посиделках в женском клубе она рассказывала свой сон в подробностях.

ЦДЛ позволял собираться в одном из помещений под его крышей для обсуждения планов дальнейшей деятельности новоиспеченного сообщества. Ларису это интересовало мало. Федерация предоставляла возможность контактов с зарубежными женскими организациями. Я в этой кухне разбиралась плохо. Одно было ясно, что целью Ларисы являлись именно эти контакты, а не общие чаепития. И ее цель осуществилась. И меня она при этом в виду не имела, что было вполне естественно. Но и управлять массовкой я ей не обещала.

Мой домашний телефон разрывался от звонков. Я была завалена протоколами и прочими отходами так и не начавшейся жизнедеятельности столь широко заявленной организации. На очередных посиделках новой структуры – женского клуба – два часа обсуждалось его название. Я почему-то считалась его основательницей. Ко мне же стекались многочисленные рукописи для обещанного альманаха. Ларису массовка побаивалась, а я была доступна. В регионах тем временем не дремали. В Карелии провели свою конференцию и даже выпустили женский альманах, который открыли моим стихотворением «Мария» (у альманаха было то же имя). Мы с Радой Полищук отправились на презентацию в заснеженный Петрозаводск и Костамукшу. Мое тогдашнее настроение выдает коллективный снимок: я прячусь в задних рядах, а в центре группы сидит представительная Рада.

Запомнилась и поездка в Дубну на Первый Независимый Женский Форум. Признаться, ключевым словом для меня была сама Дубна. Тем более у вагонного окна сидела Оза, героиня знаменитой поэмы. «Люблю я Дубну. Там мои друзья. / Березы там растут сквозь тротуары…» – звучало у меня в голове. Я спросила Зою Борисовну Богуславскую, почему у Вознесенского ударение в слове «Дубна» стоит на первом слоге. «Так ему захотелось», – ответила Оза. Она отменила отчества при моем с ней знакомстве. Я бы с удовольствием звала ее Озой, но не решалась.

Очередной поворот в моей биографии совершился благодаря одному дружественному жесту с ее стороны. Я об этом всегда помню. Но тот поворот еще впереди, а пока мы едем в Дубну. З. Б. сидит у окна, дремлет, накрыв лицо влажным платком. Так кожа сохраняет свежесть. Такое впечатление, что ее собранность, подтянутость, внимание окружающих и к окружающим даются ей легко. Но я уже так не думаю. З. Б. не позволяет себе ни минуты праздности, в чем бы она ни заключалась.

Мне нравится фраза «меж высоких сугробов метростроевского сквера…». Жаль, они явно продержатся недолго. По календарю почти весна. В чистом снежном лабиринте легко дышать после моей «коробки с красным померанцем» с мутным послезимним окном, с обоями, отстающими, как сухие апельсиновые корки, с потрескивающей от невыносимого жара старой, исправно греющей тяжелой батареей. Жар уменьшить нельзя – у этого раритета никаких вентилей нет и в помине. На шикотанских этюдах и фотографиях, которыми увешаны стены, рассыхаются рамы, пучки позапрошлогодней лаванды поседели и почти потеряли запах. Десятиметровую комнату не грех обозвать каморкой, но мне едва ли было бы уютно в любой другой. Я давно притерпелась к книжным завалам, забитым полкам со стоящими в три ряда книгами, мне удобно, сидя за компом у откинутой доски секретера, нашаривать в притулившемся под локтем плетеном коробе нужную тетрадку. Когда я лежу под окном на своем старом диване, набитом старыми рукописями и номерами перестроечных журналов, мне видно по отсвету в трех квадратных окошках наверху дверной рамы, что Ф. бодрствует у себя или сидит на кухне над чайником, чтобы вовремя снять его с плиты, пока не сработал свисток. Он думает, что я сплю. Он давно не делает порывистых движений, за последние годы его походка претерпела возрастные изменения – он ходит тихо и почти бесшумно.

Я обдумываю очередной фрагмент своего мемуара. Мне нетрудно воспроизвести последовательность событий, но канва жизни сама по себе скучна, нужны внезапные вспышки памяти. То хочется забежать вперед. То не хочется договаривать до конца вдруг наскучившую фразу. И переговаривать тоже не хочется. Перечитала текст – вижу некоторые нестыковки. Управлять своей памятью, наверное, невозможно. Помню как раз то, что не хотелось бы помнить.

Я не попрощалась с Ларисой Васильевой, не поехала к ней в последний ее день рождения. Сослалась на то, что далеко. Она басила: «Пусть муж вызовет тебе такси, я заплачу». У меня не было причин не ехать. И такси Ф. без проблем вызвал бы и оплатил. Если бы я знала…

В последние годы мы снова перезванивались. На приглашение поучаствовать в вечере, который она собралась вести в ЦДЛ, я не откликнулась. «Ты мне отказываешь?» – удивилась она. Развивать тему мы не стали. Нам всегда хорошо было вместе в Шахматове и Тараканове в блоковские дни. Она излучала неподдельное тепло. В памяти с нежностью храню ее стихи. Их, увы, немного:

Межиров хвалил мои строки, написанные после встречи с Ларисой в 1967 году. Теперь я знаю, почему мое давнее стихотворение так и не состоялось. А. П. никак не связывал его с Ларисой. Но я-то себе врать не буду: «Я в твой высокий дом по лестнице вбегаю, / и холодом судьбы от белых веет стен». Дом – межировский, но ступени – ее.

С поэтом Межировым я не рассталась, но Лариса от меня ушла, та Лариса, которая была мне созвучна:

На юбилейном вечере Ларисы Васильевой в лужковской мэрии два автора читали стихи в честь юбилярши. Юрий Кузнецов и я. Помню его явление с большим букетом алых роз. Лариса не выносила срезанные цветы. Юрий Поликарпович наступил на горло собственной песне: галантность не входила в его привычки. Увы, не помню, что он читал. А у меня было важное для меня стихотворение: первый промельк Ялты, где потом я напишу две свои книжки, и появление в нем Рубцова, которого Лариса любила и наверняка пригласила бы на свой юбилей, если бы он был жив.

Уже почти позади была моя маета с Федерацией писательниц, каковая сдулась. Взамен Лариса решила учредить «Лигу писательниц», к которой подключила вдову общего нашего доброжелателя поэта Сергея Поликарпова. С Аленой я сблизилась после смерти Сергея. Лариса его воспела, устроила теплый вечер его памяти, на котором блистали Андрей Вознесенский и Нина Краснова. У меня с Сережей были стилистические и эстетические разночтения, с Аленой – не было. Но Алена не была поэтом. Она заведовала химической лабораторией – там ее предшественницей была блестящая Майя Луговская. Алена меня с ней познакомила незадолго до ее гибели. Помню нетронутую временем красоту Майи.

Мы с Ф. были в Ялте, когда Алена ушла. Почти так же, как Майя. Уехала в Дубну к своему бывшему свояку, навестить. И умерла. Она очень боялась умереть в одиночестве. Ее и Сережина дочь Наталья и внучка Саша живут в Нидерландах. Через считаные недели после ухода Алены родилась правнучка, которую она так ждала.

Вернувшись из Ялты, я искала Алену по всем телефонам. Отозвалась Лариса своим незабываемым контральто: «Алены больше нет». Алена и Сережа лежат рядом под черным гранитным надгробьем. Помню, как Алена перестала сажать там розовые кусты, оставив только долговечный голландский дерн, лишь бы могила выглядела опрятно. Наталье навещать родителей – неближний свет.

Не хочется возвращаться к мертворожденной федерации, но сюжет требует завершения. С распадом СССР вопрос решился сам собой, связи с республиками разрушились. Но на мой адрес все еще приходили бандероли со стихами для альманаха федерации, в ЦДЛ собирался практически неуправляемый женский клуб. Нестареющая Дина Терещенко тормошила меня, изыскивая поводы для встреч. «Давай обзванивать девочек, – говорила она, – послезавтра Масленица». Или что-нибудь в том же роде.

Дину эта самодеятельность вполне устраивала. Она не занималась литературной поденщиной, а стихи были для души, стихи – это не заработок. На худой конец у нее имелась пенсия и остатки прежней роскоши.

Мне вернули рукопись из умирающего во младенчестве издательства «Столица». С «Советским писателем» я уже имела дело (первая моя книжка «Терновник» выходила там в течение пятнадцати лет), за переводы перестали платить. Приближалась компьютерная эра. Про мою палочку-выручалочку – машинопись – можно было забыть, хотя диссертации продолжали выпекать. Один мой товарищ по семинару Ошанина в Литинституте (завлаб, как и Алена) неплохо жил, пиша диссертации друзьям из республик и иным платежеспособным соискателям. Состояния он, к сожалению, не нажил: любил выпивать, да еще и стихи писал.

…Позвонила Лариса: «Я к тебе зайду». Приехала, вся пушистая, в меховом жакете из пестрокрашенных кусочков песца, в крупной бижутерии, заполнила собой всю нашу квартирку. «Почему у Фаликова комната больше твоей?»

Чаев гонять не стали. Я видела, что она зашла по делу. Намечалась по женской линии поездка в Испанию. «Ты поедешь в Корею», – успокоила она меня, хотя никакого беспокойства я не проявляла и вопросов не задавала, ни в Испанию, ни в Корею не намыливалась. Да у меня и паспорта заграничного сроду не было. А доллары я впервые увидела, когда Лариса их получала в кассе Большого союза перед предыдущей поездкой.

«Знаешь, – сказала она, – ты все равно мой “вице”, а Вике Токаревой для поездки в Испанию нужен статус по феминистской линии». – «Ну так пусть она будет твоим “вице”, мне без разницы». – «Ты ничего не понимаешь». – «Не спорю». – «Мы должны избрать ее президентом женского клуба ЦДЛ». – «Диночку Терещенко удар хватит». – «На тебя-то она согласна, вот ты ее и уговоришь, чтобы временно избрали Вику». – «Давай без меня». – «Без тебя будет возня, а время не терпит». – «Ну черт с тобой», – сказала я.

Оказалось, что внизу на улице стоит ее машина, женская общественность оповещена, нас ждут.

Не помню, где мы заседали, кажется, в бывшем парткоме над Дубовым залом ЦДЛ. Помещение было набито битком. Я с удивлением увидела Зою Богуславскую, она поедет в Испанию. (У них с Ларисой будет один номер в гостинице. Она потом расскажет мне, что Лариса оказалась легка в общении, чрезвычайно организованна. По утрам делала гимнастику.)

Мне улыбнулась обычно строгая Татьяна Алексеевна Кудрявцева. О Ларисе она как-то поведала мне, что дружит вообще-то с Олегом Васильевым, мужем Ларисы. Но я промолчала, когда она похвалила «Кремлевских жен». Я храню томик переведенного Т. А. в девяностых Грэма Грина с нежным автографом.

Вика Токарева сидела на видном месте и смотрела вопросительно. Вокруг нее сидели дамы, в нашей тусовке прежде незамеченные. Почему-то очень решительно выглядела моя литинститутская однокорытница Надежда Кожевникова.

Наш клуб с подачи Дины Терещенко уже условно назывался «Московитянка». Лариса заняла председательствующее место, а я села писать протокол. Забавно было бы сейчас вытащить кое-какие сохранившиеся бумаги из моего дивана, но пружина, поднимающая лежак, давно сломалась, и трогать диван опасно. Если он развалится, спать будет не на чем. Кушетка Ф. тесна даже нам двоим. Было жалко смотреть, когда на нем провел пару-другую ночей Борис Чичибабин, да еще вдвоем со своей Лилечкой Карась. Пришлось подставлять стулья…

Шуму было много. Единогласно решено утвердить название клуба. Московитянки ко мне привыкли, и на стороне постоянных участниц чаепитий был перевес. Я взяла самоотвод. Вика стала президентом. Моя группа поддержки была разочарована. Маша Авакумова перестала со мной здороваться. Не помню, провела ли Вика хоть одно заседание. По просьбе Диночки Терещенко мы снова собрались. Выбрали ее президентом. И она руководила «Московитянкой» до своего ухода в лучший мир. Меня она, не слишком обремененная образованностью бывшая рабфаковка, звала Alma Mater.

В фойе ЦДЛ подошла Зоя Богуславская и спросила, не хочу ли я устроиться на работу. Я ответила, что еще как хочу. Она улыбнулась и продолжила: «Редактором отдела культуры в “Работницу”». Только что оттуда ушел Саша Ткаченко в главные редакторы «Юности». Предложение было неожиданное, как и внимание Зои Борисовны. Я спросила, сколько времени у меня на размышление. Она наклонилась к моему уху и сообщила размер зарплаты. Прекрасно помню дату, когда я возглавила отдел культуры: 5 мая 1991 года.

В Ялте-2019 я много думала о Ларисе. Написалась «Слава».

В итальянском городе Таормина Лариса получила премию – ту же, что и Ахматова. Аналогию с ААА она постоянно держала в сознании. И некоторое условное сходство было. Скажем, низкий ее голос. Впрочем, она говорила так смолоду, а Анна Андреевна – только в старости. Ларисе представлялось, что Михаил Сергеевич Горбачев был увлечен ею по-мужски, и это каким-то образом повлияло на ход мировой истории – подобно тому, как ААА считала причиной холодной войны свою встречу с Исайей Берлиным.

Тема Дубны была бы неполной, если бы я не описала неожиданную встречу в поезде. Лицо и осанка сидящей рядом попутчицы показались мне определенно знакомыми. Она тоже приглядывалась ко мне. Я первая ее вспомнила, вдову моего давнего коллеги Володи Никонова. История очень давняя, но мне важно ее вспомнить.

Начать придется издалека.

Первые мои семь лет после Литинститута никак с литературной работой не соприкасались. Рукопись первой книжки без движения лежала где-то среди многочисленных несрочных рукописей издательства «Советский писатель». Судьба ее была проблематична. Я старалась об этом не думать. Ф. вдалеке бороздил моря…

В год моего окончания Литинститута наш сын должен был идти в первый класс. Для этого нужна была крыша над головой, прописка и постоянная работа. Работу я нашла, еще учась на втором курсе вуза. Просто перешла через Тверской бульвар и остановилась перед входом в самый красивый особняк бульвара. Он и сейчас привлекает внимание своими эркерами, парящим балконом прихотливого литья, цветными витражами над ним. Я не знала тогда, что к нему приложил руку Шехтель. В окне у входа белел листок с объявлением: «Требуется уборщица». На вывеску учреждения я внимания не обратила и толкнула дверь.

Вестибюль украшала лестница в стиле модерн. Белые своды потолка напоминали храмовые. Почти у входа за внушительным письменным столом сидел милиционер, за спиной которого всю панель занимали какие-то кнопки, связанные с охраной. На противоположной стене вестибюля на дубовой двери блестела табличка с надписью: «Главный бухгалтер М. И. Хренова».

Постовой еще не успел сориентировать меня насчет объявления. Отворилась дверь, выплыла сурового вида тетка и вопросительно посмотрела на него. «Вот, Мариванна, – сказал милиционер, – на работу хочет устроиться, уборщицей». М. И. оглядела меня с ног до головы. На мне была пушистая итальянская кофта цыплячьего цвета. «Уборщицей? Такая красивая девка – плевательницы за этими… (тут М. И. употребила не очень цензурное слово) мыть?!» «Деньги нужны, Мария Ивановна». Услышав, что я давно совершеннолетняя и что имею сына, М. И. заметно ко мне расположилась. «Грамотная… Стишки, значит, пишешь… Что еще умеешь?» Я даже вздрогнула, до того бурно она обрадовалась, что я профессионально печатаю на машинке. «Приходи завтра. Будешь у нас референтом». По сравнению со стипендией в 26 рублей 50 копеек, которой меня, как замужнюю, едва не лишили, зарплата в 130 рублей мне показалась сказочной. Мария Ивановна была фронтовичкой. Она и потом меня опекала. А контора, куда я ткнулась, прельстившись изысканной архитектурой, оказалась Прокуратурой Московской области.

С постовым Геной подружился мой сын: я часто по выходным брала его с собой на работу. Постового он звал Крокодилом Геной. Мои сослуживцы его баловали. Однажды Гена подарил ему машину с ракетами, которой можно было управлять при помощи пульта. Я сидела в приемной и перепечатывала очередное обвинительное заключение, а Чебурашка занимался своей игрушкой. Внезапно (это была то ли суббота, то ли воскресенье) в приемную вошел мой начальник, областной прокурор Владимир Васильевич Кузнецов. Проворчал по поводу папок с уголовными делами, которыми снабжало меня следственное управление: для перегруженных следаков вовремя перепечатать обвинительное заключение было большой проблемой. В мои обязанности, референта прокурора, это не входило. «Обнаглели», – проворчал В. В. и прошел в свой кабинет. Послышался какой-то шум, голос моего сына: «Цель опознана! Огонь!..» Он спрятался в камине и оттуда пальнул ракетами в моего начальника. Тот от неожиданности опрокинул стул. Я влетела в кабинет. Произошла немая сцена. Последствий инцидент не имел.

Я почти приблизилась к истории моей попутчицы, котораятоже ехала на женский форум в Дубну. Она и ее муж были юристы. И родители обоих занимали крупные должности. Особенно отец Володи, генерал КГБ. По Володе это было совсем незаметно. К тому времени, как он появился в нашей конторе, я опять была студенткой. Меня приняли сразу на третий курс ВЮЗИ, заочного юридического института. Я путалась в хвостах по специальным предметам. Покой мне только снился. Должность моя называлась следователь-стажер. Мои коллеги и доброжелатели не поддерживали мой выбор, мой начальник облпрокурор хотел, чтобы я со временем возглавила отдел статистики. А я выбрала на свою голову следственное управление. Мы успели поработать с Володей в одной следственной бригаде, но вскоре открылась вакансия в Генеральной прокуратуре (генпрокурором был наш прежний начальник, прокурор Московской области С. И. Гусев) – и Володя стал важняком, следователем по особо важным делам.

В ту ночь я дежурила в своей конторе. Зазвонил телефон. Володя умер на генеральской даче, на руках жены. Оторвался тромб. Ему было 26 лет.

Прощались с Володей в клубе на Лубянке. Я пришла рано. Посреди зала он лежал один. Потом стали собираться люди. Я боялась смотреть на вдову. И мой взгляд почему-то упирался в ее красивые полные ноги в туфлях на высоких каблуках (я машинально отметила: Gabor) и в черных тончайших колготках. В голове вертелась тупая мысль: где-то я уже видела такую нарядную скорбь… Вспомнила актрису, приятельницу Евтушенко, молодую вдову Михаила Луконина у его гроба на сцене Большого зала ЦДЛ и живущие отдельной жизнью, притягивающие взгляд ноги. Потом были еще одни неожиданные похороны, на которые я попала по службе – мне надо было встретиться с родственниками самоубийцы. И в моей, как мне казалось, бесполезной рабочей тетради появилось стихотворение под названием «Нелли».

Когда я поставила точку, мне стало очевидно, что никаким юристом я не буду. Я заменила ее многоточием, но оно оказалось еще красноречивее. В тот же день я положила на стол прокурора заявление об уходе. Поступила по формуле: «Чин следовал ему: он службу вдруг оставил…» Даже не дождалась обещанной квартиры. До сих пор не знаю, почему именно Нелли поставила эту точку. Она действительно ушла. И моя жизнь опять круто изменилась.

Мой редактор в «Советском писателе» Евгений Храмов про «Нелли» и прочие такие стихи говорил: «магия». Ни во что не вторгался. Был он крупный, вальяжный, доброжелательный. В свободное от стихов время переводил маркиза де Сада. На днях мы с Ф., в который раз глядя на пафосный горельеф в метростроевском сквере, вдруг одновременно вспомнили песню, которую горланили в школьном хоре, ничего не зная об авторе слов, а это был Евгений Храмов, всего лет на десять нас постарше:

Сквер был пустой, никто не удивился вышагивающей меж высоких сугробов возрастной парочке, распевающей всеми забытые теперь комсомольские песни. Примерными комсомольцами мы не были. А меня и вовсе в первом моем вузе из комсомола выгнали, не разобравшись в характере наших с Ф. отношений: женитьба это или моральное разложение. А про то, что заявление лежит в ЗАГСе, было сказано: «Бумажкой хотите прикрыться». Ф. не пострадал, потому что у него был академический отпуск. Не совсем, впрочем, добровольный. Разнообразную мы прожили жизнь. Времена менялись не единожды. И сюрпризы явно еще будут.

Я не знаю, не будь этой вынужденной ковидной домашней отсидки, этого, вполне можно сказать, домашнего ареста, взялась бы я (в том числе «с отвращением») так подробно читать свою жизнь. Есть вполне приемлемые эпизоды. С ними я справилась: четче всего вижу свое детство. Если оглянуться на А. А. Ахматову – она те эпизоды своей жизни, которые удостаивала неоднократного пересказа, называла «пластинками». Но я не знаю, с каких пор она стала пользоваться этой удобной формой, чтобы вспоминать. Уже приписав изобретение «пластинки» ААА, я случайно наткнулась на текст Юрия Олеши (из его дневника 1930 года, который он начал весной): «Сейчас я вынимаю из памяти куски, сортирую их, складываю. Затем нужно будет изготовить пластинки, вроде тех, какие вдвигаются в волшебный фонарь, и придумать аппарат, который мог бы просветлять их и проектировать».

Я заглянула в «Записные книжки (1958–1966)» ААА (изданы в 1996-м, М. – Турин). Записных книжек осталось только двадцать три, издание занимает 850 страниц. И Юрий Карлович упоминается один раз, на с. 743[9]: «Ю. Олеша. Ни дня без строчки. М., 1965». И всё. Никаких пояснений.

Записная книжка, в которой он упоминается, у архивистов значится под номером 23. Хотелось бы на нее взглянуть и взять в руки (ед. хр. 116)…

«Записная книжка в черном ледериновом переплете с золотым обрезом. На переплете тисненая надпись золотом: “Notes”. На шмуцтитуле рекламное объявление “The Premier Series of Light Handy Books”. На контртитуле печатная надпись: “Made in England”. Бумага голубая, в линейку. 10,7 × 12. 18 л.

Книжка подарена Ахматовой в Лондоне И. Берлином. Заполнялась с сентября 1965 по февраль 1966 г. Большая часть осталась незаполненной.

Л. 1. “A. A. from her first foreign visitor in 1945. 15.6.65”[10].

Рукой Берлина».

Пластинки «Ахматова – Олеша», видимо, не существует. Но времени, потраченного на ее поиски, – не жалко. В записной книжке № 23, л. 2, есть записи, озаглавленные «К плану биографии». Чем не пластинки: «Дому было 100 лет. Зимы»; «Херсонес (летом). [У самого моря] (1914)»; «Встреча с Гумилевым (Сочельник). Гимназия. Стихи»…

Заглянула я и в «Записки об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской – не говорили ли они с Анной Андреевной о Юрии Карловиче? Таких записей нет. Есть грустная запись 1960 года о болезни и уходе в мае того года Юрия Олеши и Бориса Пастернака. Лечили их одни и те же врачи, у Б. Л. сначала подозревали инфаркт…

Читала – как в первый раз («Записки об Анне Ахматовой», т. 2, с. 385):

«Лечит Пастернака Фогельсон, а дежурят возле него литфондовские врачи и сестры; инфаркт тяжелейший. Фогельсон говорит – тяжелей, чем у Олеши.

Зачем же он это говорит!

Олеша вчера умер».

С. 886–887:

«14 мая 60

А. А. отяжелевшая, слабая, полубольная.

Я была у нее недолго.

‹…›

Заговорили о Б. Л. – о его болезни. (Фогельсон полагает – мне передавал Асмус: инфаркт еще страшнее, чем у Олеши, но организм гораздо могущественнее; состояние хотя и тяжелое, но далеко не безнадежное.)»

Ю. К. ушел 10 мая 1960-го (я видела его могилу на Новодевичьем).

Б. Л. умер (не от инфаркта) 30 мая того же года. Помню, как, поступив в Литинститут в 1967-м, отправилась в первый раз в жизни в Переделкино, на его могилу. Теперь его ближайший сосед – Е. А. Евтушенко. И Асмуса тот же погост приютил…

Так я и не узнала, кто придумал «пластинки». Граммофоны, патефоны, пластинки отжили свой век. Но и я пишу о прошедшем. И мне подходит такая форма изложения. Детских «пластинок» у меня множество: чем больше вспоминаешь, тем теплее делается. Были, конечно, и горькие моменты. В детстве боль быстро проходит. Детство кончилось сравнительно рано.

Я уже с самого начала своего рассказа не стала ставить все «пластинки» подряд. Но начать следовало бы не с виртуальных, а с вполне осязаемых, патефонных. Помню дербентское постпослевоенное лето с «Рио-Ритой», «Домино», «Голубкой» наравне с «Катюшей» и «Землянкой». Мы, дедовы нахлебники, крутили пластинки на балахане с видом на часто бурлящий Каспий. Мы – это я с младшей сестрой и двоюродные сестра и брат, дети старшего брата мамы, которого я звала просто по имени – Женя. Он возился со мной в мою младенческую пору в Баку, и я помню его военную форму. Во время войны он был летчиком. Дядя и отец появлялись ненадолго. За нами присматривали наши неработающие мамы.

Под балаханом, в летней кухне, трудилась бабка, работали керогаз и керосинка со слюдяным окошком. Иногда мы принюхивались к мангальному чаду. Благоухал лилиями бабкин цветник, медленно зрели виноградные гроздья: виноград был черный, но кисть наливалась цветом неравномерно, темные ягоды теснились среди зеленых. Мы ежедневно пощипывали кисти на лозе, увивающей наш любимый балахан. Не унимался от рассвета до заката бабкин птичник, еле умещаясь в углу двора в вольере, сооруженном дедом из жердей и рыболовных сетей. В те счастливейшие годы, когда я жила под крышей у деда, весной мы с бабкой поднимались на железнодорожную насыпь в десятке шагов от нашего подворья и шли с оглядкой по шпалам километра полтора до заведения под названьем «инкубатор». Там мы набирали в четыре затянутых марлей лукошка цветных цыплят, капризных, на шатких лапках, индюшат, гусят и шустрых пекинских утят. Вперед я смотреть не умела, тем более – видеть в этой живности еду. Я любовалась пушистыми шариками, наблюдала, как они росли, чтобы потом видеть этими же глазами, как бабкин специальный для этих целей нож одним махом сносил птичьи головы. Вспомнишь тут «Черную курицу» Погорельского… Дюжина «пластинок» из жизни крылатых и четвероногих обитателей дербентского подворья по трагизму может сравниться с историей Муму или Каштанки.

Город, хоть и дышал рядом, на расстоянии вытянутой руки, был вне наших интересов. Впрочем, мы, дети нашей семьи, навещали летний кинотеатр и какую-нибудь заезжую оперетту. Ни дед, ни отец, ни дядька ни в кино, ни в оперетту не ходили, но к нам всегда присоединялась бабка. Она надевала свои крепдешины или креп-жоржеты, укладывала волосы, красила темной помадой, двумя точными мазками, тонкие губы, душилась «Красной Москвой» или «Красным маком», обувалась в лакированные лодочки, возможно еще из бакинских запасов. У нее была ножка тридцать третьего размера, в Баку ей шил обувь армянин-репатриант дядя Артем. Я помню, как его сынишка, неся бабке обнову, зазевавшись, потерял одну из сафьяновых, почти кружевных туфелек цвета сливочного мороженого на французском каблуке. Мне было года четыре, я играла с этой туфелькой в «Золушку».

Бабка преображалась не хуже Золушки. Со спины ее принимали за девушку. В кино нам покупали жареные семечки – с условием, чтобы мы не плевались и не роняли шелуху. У каждого было по два газетных кулька – один пустел, другой наполнялся. После сеанса мы сдавали мусор бабке. Попкорн назывался просто жареной кукурузой. Бабка покупному не доверяла – у нее для каштанов и для кукурузы была специальная жаровня. В ней же изготовлялся «вареный сахар» с грецкими орехами. По вкусу это напоминало конфеты под названьем «Рококо» (проще – теперешнюю «Коровку»), которые приносил дед. Но особенно мы любили «Морские камешки» с изюминкой внутри (дед говорил «катышки») и миндаль в шоколаде.

Дед начинал свой день с рыбалки, благо жили мы на самом берегу. Вставал в четыре утра. К завтраку у нас были жареные бычки и тарашка. А дед уходил на работу, с портфелем, помахивая тросточкой. Выглядел он, как старик Хоттабыч, только молодой, без бороды, но зато с усами, как у Чарли Чаплина: в парусиновой паре, канотье, белых парусиновых туфлях, которые бабка чистила зубным порошком. Дома дед любил ходить в рабочем темно-синем кителе, к которому бабка подшивала белый подворотничок. Китель достался деду от зятя, моего отца.

Мы никогда не видели, чтобы дед и бабка ругались, хотя прекрасно знали, что во многом они не совпадали друг с другом. Видимо, они умели друг другу уступать. Бабка курила – дед не курил. И к живности относились по-разному. Бабка – как к еде, а у деда с каждой тварью были особые отношения. Помню любимого дедова кота Ваську и кошку Манишку (у нее, чернушки, была белая грудка): деда звали Василий, бабку – Мария. Был еще рыжий голубоглазый котенок Серунджан – дед подобрал его на железнодорожном переезде и вылечил от поноса. И это еще не весь дедов зверинец. Летом обеденный стол стоял на воле, под навесом. И за едой деда окружали его любимцы: Дылда, здоровенная коричневая курица, которая несла двухжелтковые яйца, Голик, совершенно голый петух, у которого вместо хвоста торчали всего три белых пера и что-то похожее на перья на концах крыльев. Пух с него сошел, кожа задубела, перьями он так и не оброс. Был еще Пип, странный гусенок. У него была короткая шея и сплюснутое туловище. Собратья его не принимали, шипели, щипались. Пип жил во дворе, на воле, – как собачонка. Он и на море с нами ковылял на своих крепких коротких лапах. Все пернатые, включая Голика, обожали хлебные шарики, которые дед умел каким-то особым макаром скатывать. Он всех щедро угощал.

Каждый раз, когда бабка обезглавливала очередную жертву, я рыдала. Я понимала, что ораву, которая каждое лето сваливалась на нее и деда, кормить надо. Но и сегодня не могу себя заставить есть суп и вареную курятину или другую птицу, особенно когда готовлю сама. Но спокойно ем котлеты и колбасу, а в Дербенте преспокойно ела выловленных дедом бычков, тарань и весьма охотно – контрабандную севрюгу и черную икру, за которыми мы с бабкой ходили на рассвете к рыбакам.

Особенным кошмаром для меня было убийство Пипа. Вольер уже опустел. Я была в школе, когда бабка зарезала Пипа на день рождения сестры. Сестра первые годы своей жизни провела с родителями в послевоенном Ленинграде, все еще полуголодном и не отошедшем от блокады. Я там побывала в мои шесть лет. Помню дворы с дровяными штабелями (родители занимали пенал в коммуналке на Пятой Красноармейской). Внутри штабелей можно было прятаться, чего до ужаса боялась мама. Долго я в Питере не задержалась. Я не знала, что такое голод, а сестра любила поесть. До сих пор помню, как она ела Пипа. Ей, как новорожденной, выбирали лучшие куски и восхищались ее аппетитом и чумазой круглой мордашкой.

Дербентский патефон на балахане был первым патефоном в моей жизни. Был второй, и он же последний. Мы с Ф. обнаружили его, когда вселялись впервые в собственное жилище. Даже не патефон, а ящик от патефона («а музыку, – по Вознесенскому, – унесли»). Не стоит, конечно, злоупотреблять чужими метафорами. Но так и тянет сказать, что одни истории похожи на патефонные пластинки, другие – на долгоиграющие, третьи – на гибкие, как те, что когда-то выпускались в приложении к журналу «Кругозор».

За вторым патефоном придется вернуться во Владивосток, но уже едва ли доведется добраться туда физически.

Уже мужней женой я, после изгона из университета и комсомола, работала секретаршей в идеологическом отделе Владивостокского горкома партии. Ф. попросил какого-то с детства знакомого ему комсомольского вожака, кажется секретаря комсомольского райкома, о моем трудоустройстве. И тот привел меня – в горком партии.

Мой первый начальник, идеологический секретарь Владивостокского горкома, Геннадий Алексеевич Соколов, звонил по телефону сам, соединять мне его почти никогда не приходилось, только если ему звонило высшее руководство. Печатать на машинке я не умела, и сначала он носил свои бумажки в машбюро, тоже самостоятельно. Чаи он в рабочее время не гонял, а когда оставался после рабочего дня в своем кабинете, спроваживал меня домой и с чайником тоже справлялся сам. Сидеть сложа руки было тошнотворно – я вытребовала себе у завхоза новенькую «Оптиму» и довольно быстро научилась печатать.

Я впервые увидела свои стихи отпечатанными – на белой горкомовской бумаге.

Своими успехами я поделилась с Геннадием Алексеевичем и сказала, что ему незачем обращаться в машбюро (там на него вечно ворчали, имея в виду меня). Он спросил: «Под диктовку сумеешь?» Я не знала, но ответила утвердительно. Он перетащил машинку в свой кабинет и начал диктовать, предупредив, что к работе горкома его рукопись отношения не имеет. Мне это было до лампочки. Мне хотелось, как, впрочем, и ему, удостовериться, что у меня получится. Как ни странно, получилось хорошо. Диктовал он четко. Текст был интересный, про хунвейбинов – в Китае шла «культурная революция». По образованию Геннадий Алексеевич был историк. И очень скучал по научной работе. Статью про хунвейбинов он написал для какого-то журнала. В отделе тоже были довольны, что обзавелись собственной машинисткой.

У Ф. тогда были довольно частые нелады с милицией. Случалось разное. И мне иногда приходилось, используя «служебное положение», вызволять его из ментовки. Никаких особых правонарушений он не совершал, но компания у него была шумная и отличалась выдумкой.

Как-то группа молодых поэтов позвонила в дверь местного классика по фамилии Халилецкий (он тогда был еще и собкором «Литературки» по Дальнему Востоку). В руках у одного из поэтов был красный флаг, который он попытался вручить супруге классика, вышедшей на шум. В честь всенародного праздника 8 Марта. Шутка понята не была.

Не помню, по этому ли случаю я просила помощи у Геннадия Алексеевича. В следующий раз Ф. однажды вечерком, вместе с молодым преподавателем Дальневосточного университета, прокатился на тележке, с которой днем торгуют мороженым, по Океанскому проспекту, круто спускающемуся почти к самому берегу Золотого Рога, и самое веселое – их поездка привела непосредственно к порогу отделения милиции. Преподавателя по имени Боб вызволил отец-декан. А Ф. получил предупреждение об исключении из вуза. Последнее произошло, но по другой причине, скажем кратко – за драку в ресторане с последующим наказанием в виде пятнадцати суток (держали в городской тюрьме, водили на черную работу под конвоем), но эту подтему можно закрыть за давностью событий…

Как-то Г. А. спросил меня: «Почему ты нигде не учишься? Вон у твоего муженька времени хватает и стихи писать, и учиться, и хулиганить, а ты так и будешь всю жизнь за машинкой сидеть и бегать его выручать?» Я честно призналась, что из университета меня выгнали по доносу однокурсниц, которых оскорбил мой с Ф. в тот момент вольный союз, продолжавшийся одну ночь. И что изгнана я с формулировкой «моральное разложение». Г. А. вздохнул и взялся за телефон. Возвращаться на курс, собрание которого почти единогласно заклеймило меня позором, мне не хотелось. Я знала цену своим доносчицам: в снятую мной комнату, почти рядом с университетом, я позвала их на совместную жизнь из многолюдного полуподвального общежития. И комната была оплачена мной вперед.

Я еще года три с лишним потянула волынку на заочном отделении, ходатайства о восстановлении меня в комсомоле не подавала, а потом уехала поступать в Литинститут.

Владивосток, отметивший 100-летие в 1960-м, в те годы бурно строился. Бухгалтерша горкома получила квартиру в обновленной части города – Моргородке. А до этого всю жизнь прожила в коммуналке, в пенале с печным отоплением. Ее комнатушка досталась нам.

Печка, скорее плита – с духовкой и двумя конфорками, стояла у стены, посередке, доминируя в темноватой комнатушке. У двери – умывальник, под ним – цинковое помойное ведро и на нем, прикрывая его, – эмалированный тазик с побитой эмалью. На подоконнике пылился патефон без ручки с почти выпотрошенной начинкой. Сортир и колонка – в глубине двора, большую часть которого занимали дровяные сараи, среди них и наш, с остатками угля и ящиков для растопки. Печку мы никогда толком не топили.

Это был самый центр города-порта, в дореволюционном прошлом рассадник всяческого разврата, разгула и разбоя: притоны и малины, шалманы и кафе-шантаны.

Бывшая квартира моих родителей, занятая флотским начальством, находилась рядом, на Китайской улице (будущем Океанском проспекте), в респектабельном доме сталинской постройки. А весь тот шанхай, который замыкал наш с Ф. дом, выходя фасадом уже на улицу Колхозную, был как раз напротив. В одном из шанхайских строений помещалось художественное фотоателье. Сохранился снимок, сделанный, когда мне было 16 лет.

Весь шанхай смели в наше отсутствие. Наш дом уцелел и преобразился, в перестроечные времена туда вселился, как гласила реклама под крышей, Инкомбанк. Фотографии нашего старого дома нет. Мы, навестив Владивосток в 1989 году, сфотографировали его в новом облике. А заодно и родительский, с аркой. Я долго искала глазами мой бывший балкон, чуть было не ошиблась этажом. Инкомбанк, кажется, вскоре скоропостижно прогорел.

Чем был наш с Ф. владивостокский дом в прежние времена, я достоверно не знаю. Он состоял из трех этажей, мы обитали на третьем. В квартиру, которую предварял наш пенал, вела облезлая деревянная лестница, напоминающая чердачную. Кто занимал «бельэтаж», я не интересовалась, было слишком много отвлекающих моментов. Чердачная лестница вела в довольно обширный зал с двумя окнами по одной стене, той, что напротив входа, который на ночь запирали на чугунный крюк наподобие кочерги. Забегая вперед, скажу, что из-за этой кочерги Ф. приходилось частенько возвращаться домой нетрадиционным образом: недалеко от нашего окна, выходящего во двор, висел покореженный фрагмент пожарной лестницы. Ф. подпрыгивал, цеплялся за него, подтягивался, проходил по кирпичному карнизу и нырял в форточку – наш диван стоял прямо под окном. Однажды, будучи навеселе, он перепутал окна и нырнул среди ночи к толстой соседке Лизке.

Предание гласит, что в нашей коммуналке некогда был то ли бордель, то ли опиумная курильня. В общую залу с потолком, украшенным лепниной из амурчиков, вели шесть дверей, включая нашу. Наша помещалась по одну сторону от входа, а противоположная дверь была огорожена выцветшими ширмами с японским орнаментом. За ширмами, в большой комнате, выходящей на улицу Колхозную, ведущую к заливу, жила пожилая супружеская пара, Васса Яковлевна и Николай Семеныч. У них за ширмами было два умывальника, два помойных ведра и по электроплитке. Каждый готовил на своей. Когда нас навестила моя свекровь, по ее уходу Васса Яковлевна призналась мне, что видела ее раньше при весьма драматичных обстоятельствах. На какое-то время под этой крышей нашел приют отец Ф. со своей новой избранницей. И моя свекровь Анастасия Александровна, которую я без усилия называла мамой, женщина очень решительная, приходила выяснять отношения со своей соперницей. Кажется, сильно пострадала роскошная коса будущей матери моего красивого деверя.

Когда я уехала на учебу, Ф. перестал запирать дверь в наш пенал. Вместо замка в двери зияла внушительная дырка, в которую регулярно посматривала толстуха Лизка. Она жаловалась на Ф. и его шумных гостей в ближайший агитпункт, но напоролась на знакомую Ф., которая, боясь не расхохотаться, сочувственным образом уверяла Лизку, что будут приняты самые строгие меры: «Не волнуйтесь, если надо, мы и в суд пойдем!» Лизка возвращалась домой успокоенная и уверяла соседей, что Ф. скоро угодит за решетку. «Да гори он синим огнем!» – говорил из своего угла добрый молодожен, завидуя вольному нраву соседа.

В виде компенсации за неудобства Лизка присвоила мое столовое серебро, опрометчиво присланное бабкой в качестве приданого, а заодно и всю мою коллекцию кулинарных книг, включая потрепанную Молоховец. Все это добро бесхозно пылилось в старом комоде, который стоял незамкнутым на общей кухне рядом с нашей комнатой. Чудом уцелела только мамина «Книга о вкусной и здоровой пище», затерявшаяся среди книг, которые Лизку не интересовали. Она очень жалела, что до суда дело не дошло: Ф. ушел в моря.

Но перед этим случилась история, которую с неостывшим ужасом поведала моя мужественная свекровь, которая нередко навещала сына по утрам, перед работой. Работала она кассиром в универмаге под названием «Зеленые кирпичики», рядом с драмтеатром. Теперь там помещается книжная лавка. Об этом я узнала на фейсбуке от Алексея Супранова, с которым там познакомилась и подружилась: он поместил фотографию книжной полки магазина с нашей совместной с Ф. книгой «Сговор слов».

…В то утро мою свекровь ждал сюрприз в виде лежащей вверх тормашками полуобгоревшей, еще дымящейся тахты, выброшенной явно из нашего распахнутого окна. «Ладога», тахта местного производства, была куплена мной в рассрочку взамен окончательно обветшавшего дивана (наша «обстановка» состояла из списанной горкомовской мебели, которой до нас пользовалась бухгалтерша). Последний взнос я аккуратно внесла перед отъездом.

Матушка с горестным воплем, к которому примешалось несколько крепких слов из обсценной лексики, птицей взлетела по чердачной лестнице и ворвалась в наше разрушенное гнездо. Ф. спал сном младенца на куче газет, на нем лежал обгоревший остаток верблюжьего супружеского одеяла с изображением оленя. Моего приданого больше не существовало. Всему виной была непогашенная сигарета. Он читал перед сном шекспировского «Гамлета» в пастернаковском переводе.

Книжка, которая вышла вскоре в Дальиздате (с предисловием Межирова), называется «Олень».

На Колхозную мы не вернулись.

У Владимира Соколова есть стихотворение, датированное 1967-м (год моего поступления в Литинститут): «Пластинка должна быть хрипящей, заигранной…».

На его семинаре, во второй раз став студенткой, я несколько раз побывала. Литинститут оказался единственным вузом, который мне удалось окончить. Кроме ДВГУ был еще ВЮЗИ, и Высшие библиографические курсы при Ленинке, и английские курсы при ЦДЛ. Но каждый раз обстоятельства были против меня.

Семинар Владимира Николаевича меня разочаровал. Не он сам, а его семинаристы. Уже годы спустя в случайном разговоре я со слов Ф. узнала, в чем заключалась позиция Соколова. Он сказал о книжке стихотворца, которого редактировал и которая изобиловала пафосной безвкусицей: «Не моя задача – выпрямлять ему позвоночник». В литинститутовской иерархии автор этот был на первых ролях. На семинаре мне стало скучно. Мне показалось, что и Соколов скучает, а порой даже и вовсе отсутствует.

Мне и во сне не могло присниться, что Олег Чухонцев попросит меня подготовить посмертную публикацию Соколова для «Нового мира». Мы действительно тепло общались с Соколовым в его последние годы – созванивались, встречались.

Для публикации нашлось всего шесть необнародованных стихотворений из соколовского архива. Комиссию по литературному наследию поэта создали незамедлительно. Возглавил ее Станислав Стефанович Лесневский. Меня туда не пригласили. Однако к изданию первой после ухода книжки Соколова я неожиданно оказалась причастной самым тесным образом. Не будь того звонка Чухонцева и его просьбы подготовить публикацию, которая вскоре произошла, едва ли бы это случилось.

Марианной Евгеньевной – вдовой поэта – был получен грант на издание. И надо было спешно искать издательство и начинать работу. Издательство мы нашли без особых усилий – «Новый ключ», с которым были связаны, – там работал наш друг Б. Романов (главный редактор), а директором-основателем был старый знакомец В. Рахманов. Там же трудился наборщиком наш сын Илья.

На несколько месяцев я забыла обо всем, кроме стихов дорогого мне поэта. Почти каждый день я пешком отправлялась в его дом как на работу: выходила из своего переулка на Воздвиженку, шла мимо уже не существующего нынче Военторга до перехода к Ленинке, проходила по Большому Каменному мосту, не забывая заглянуть, что делается в Лебяжьем переулке, потом спускалась к скверу на Болотной и по Лужкову мосту перебиралась в Лаврушинский. Поэт, знаю, мои прогулки одобрил бы.

Кабинет Соколова был наглухо закрыт. Рукописи и фотографии мы с вдовой разбирали на широкой тахте в гостиной. Фотографии Марианна Евгеньевна вынесла из кабинета в большой наволочке. Расклейкой и допечаткой стихов и алфавитным указателем я занималась на кухне. Печатала на белом соколовском «Травеллере», о компьютере еще речи не было. Рядом, на кухонном столе, часто сидел, как копилка, кот Ясик. Пасынок В. Н., Юра Лаврушин сфотографировал эту идиллию – я с Ясиком – и подарил фотографию на память…

Предисловие к «Неповторимому венцу» прислал из Талсы Е. А. Евтушенко, друг с юности, прилетавший на похороны. Первая посмертная книга Соколова «Неповторимый венец» вышла в свет в 1999 году. И я попала в выходные данные: «Составление, подготовка текста, библиография М. Е. Роговской-Соколовой, Н. С. Аришиной».

В книгах из соколовского кабинета то и дело попадались засушенные цветы – ромашки, васильки, маргаритки, анютины глазки. Помню, в начале девяностых, сидя на его вечере в Болгарском центре с пучком васильков, машинально сплела венок и в конце вечера ему подарила.

Книжку вдова назвала «Неповторимый венец». Я охотно ее поддержала, хотя книжка с таким названием уже была, составленная Анатолием Парпарой, а венец действительно неповторимый – в своей трагичности. Давняя беда – потеря Владимиром Николаевичем жены, матери его детей, – произошла до Марианны Евгеньевны, до книжки «Стихи Марианне» (с рисунком Анатолия Зверева на мягкой голубой обложке). Стихотворение «Венок» (1966) почему-то попало и на ее страницы.

На соколовской панихиде в Малом зале ЦДЛ это стихотворение читал Вознесенский, немного исказив одну строку. У боковой двери рядом со мной стояла критикесса Наталья Иванова. Губы ее, как и мои, шевелились, шепча стихи, и одновременно дернулись, сжавшись, когда А. А. ошибся…

Анатолий Парпара, ныне покойный, распоряжаясь стихами в журнале «Москва», побуждал В. Н. писать поэмы, не самый выигрышный для тончайшего лирика, но хорошо оплачиваемый жанр. Соколов, в предисловии к поэме «Пришелец», признаётся, какие книги любит. Так говорить можно только о лирических стихах, которым не нужен сюжет (у Соколова есть, однако, поэма «Сюжет»):

«Мне нравятся книги, которые пахнут асфальтом и серым дождем городских площадей. Мне нравятся книги, в которых, как в лужах, отражаются старинные здания и фонари. Мне нравятся книги, в которых есть загибающийся в неизвестность переулок; в которых любовь появляется из-за угла и складывает мокрый зонтик. Мне нравятся книги, в которых во время ливня, как голуби, бьются белые струи под водосточной трубой над серым, истершимся до кирпича асфальтом. Мне нравятся книги, в которых есть каменные ворота в неизвестный двор, где можно сесть на лавочку и слушать музыку из распахнутого окна. Музыку просто так… А бедный клен шумит над головой и роняет тебе на колени мокрые, мягкие листья».

Помню ночь, проведенную в Переделкине. Уже надо было читать верстку, с которой я приехала на дачу к Марианне. Визит мой затянулся, потому что мы часто отвлекались. На даче у Соколова я бывала раньше всего пару раз. Как-то была приглашена на обед. Я тогда только что приехала из Коктебеля и привезла к обеду бутылку крымского вина. К моему приезду обед не был готов. Марианна села за руль, и мы втроем съездили на переделкинский рынок. Обед приготовили быстро, в четыре руки. В. Н. радовался быстроте, с которой идет дело (в холодильнике ждала и охлаждалась непочатая бутылка кристалловской «Завалинки»), а Марианна – тому, что ей не пришлось резать лук. Для меня это не проблема, я не крашу ресниц. Я подсказала Марианне, что, перед тем как браться за лук, нож надо опустить в холодную воду. Тогда слезы не потекут…

Дача без Соколова выглядела заброшенной. На стене одиноко висел уже чуть пожелтевший рисунок Анатолия Зверева, немного кукольный портрет Марианны. У него много портретов красавиц в такой манере, нарочито гламурной. Существует и другой Зверев: меня поразили портреты женщин Костаки (из коллекции грека Костаки). На той выставке я впервые увидела подлинник Мари Лорансен («Женщины-овечки в лесу») и «Ландыши» Шагала. Но женщины из семьи Костаки увлекли особенно.

Далеко за полночь мы с Марианной разошлись спать. Для меня было неожиданностью, что она отвела мне комнату Соколова. Лучше бы я улеглась в гостиной под ее портретом…

С его кушетки я разглядывала простенькие, салатного цвета обои с березовыми сережками. Еще лежали на тумбочке рядом с постелью недавно подаренные ему и непрочитанные книги и месячной давности журналы. Ни спать, ни читать я не могла, да и авторы были, как мне показалось, случайные. С невыпрямленными позвоночниками. Голова так разболелась, что я на цыпочках прокралась на веранду. Села на ступени. И тут же вспомнила фотографию, которую художник (Валерий Сергутин) предложил поместить на суперобложку книги В. Н.: неулыбчивый Соколов, одетый по-летнему, в светлых брюках и клетчатой распахнутой рубашке, сидит на этих самых ступенях, держа в руках знакомую, основательную резную трость.

Почти через десять лет, в 2007-м, эта же фотография, но уже поясная, перекочевала на обложку тома Соколова, составленного теперь уже Ф., книга вышла в Издательском доме «Литературная газета». Издание вдова пожелала назвать «Это вечное стихотворение…», написав предисловие. Трости не видно, на нервной руке Соколова светится крупное обручальное кольцо. Художник тот же, Сергутин. Форзацы обычные, белые. А для «Неповторимого венца» форзацы, по отдельной просьбе составителей, оформлял Д. С. Мухин. Открывает книгу «Неповторимый венец» фотокомпозиция: рукописный автограф стихотворения «Это очень старая песня…», закиданный засушенными цветами и кленовыми листьями. Очень по-соколовски.

Когда я, собравшись с силами и держась за сердце, пробиралась обратно в дом, взгляд мой наткнулся на висящий возле двери, ведущей с веранды, мой засохший васильковый венок. Прообраз того венка, что я сплела года через два в Коктебеле, бродя по июньскому холму Тепсень. Я привезла пахнущий полынью венок Чухонцеву, и он долго висел на стене – над его головой – в тесном кабинетике «Нового мира». Есть у меня неистребимая привычка – все рифмовать.

По Межирову:

Сквер у подстанции метрополитена завален высокими сугробами. И совсем легко представить, как утопал в снегу снесенный женский монастырь и монастырский сад, по которому, вырвавшись из своей последней гимназии, бродила МЦ.

«Плачьте дети, умирает мартовский снег», – грустно пел Булат Окуджава. Сегодня несколько его песен, в том числе и мою любимую («Заезжий музыкант»), подкинул неостывающий фейсбук, на который я выхожу, чтобы поздороваться с разъехавшимися по всему белу свету друзьями.

Мартовский снег упорно не тает. Погода зимняя. Не знаю, радоваться или нет. Весна все равно придет. А мне, утонувшей в своем ковидном мемуаре, совсем не до прогулок. Кажется, он (мемуар) никогда не кончится, как этот ковид.

Оживет ли клумба? Как и когда это произойдет? Дома я растительности много лет не держала – из-за частых разъездов и особенно после того, как у нас порезвился двадцатилетний сын друзей-соседей, которому мать поручила полить цветы. Цветы все равно не выжили, к ним прибавился разбитый унитаз, просевший диван и поломанный компьютер. Резвилось не немее десятка тинейджеров…

Теперь на кухонном подоконнике живет странное растение. С детства помню, что зовут его паслён. В прошлом году я сорвала по дороге из поликлиники домой несколько его цветущих веточек в диком палисаднике возле аптеки на Малой Бронной. Видела его много раз – на обочинах, в балках, в виде сорняка на огороде. Сорвала машинально, а думала только о неутешительном диагнозе, который поставили Ф. Раз уж сорвала – принесла домой, налила воды в зеленую флорентийскую бутыль, опустила веточки, пристроила на подоконнике в комнате Ф. А у самой страх, беготня за результатами анализов, две его больницы, выписные эпикризы…

Перевели дыхание только в сентябре, после двух операций. Боюсь этого слова и только сейчас его скажу: онкология.

Иногда, спохватываясь, я подливала в бутыль воды. Паслён ведь не виноват. Он себе цвел, вытянулся, распустил по всей прозрачно-зеленой флорентийской фляге сноп тонких прозрачно-белых корней. Вместо пониклых зонтиков со звездочками цветков, напоминающих цветы картошки, появились зеленые ягоды. На фоне ковидного карантина произошедшая с Ф. больничная эпопея своим благополучным исходом сильно напоминала чудо. Паслён, перекочевавший на кухню (мешал проветривать комнату Ф.), пересаженный в майоликовый кувшин, но все еще без почвы, держится на одной водице, которую я теперь не забываю ежеутренне подливать. Пьет хорошо. Заметно подрос. Нижние стебли оголились, но листьев все еще много, на одной из веточек болтается гроздь подсохших буро-красных ягод. Ягоды должны были почернеть, но не дотянули до зрелости. Он живет у нас десять месяцев! Фантастика.

Вчера, растревоженная памятью о Соколове, никак не могла заснуть. Вспомнила, как появился памятник на его могиле.

…Я сидела в Ленинке – листала книги и альбомы: по просьбе вдовы изучала надгробия. Мое внимание привлекло болгарское сельское кладбище. Наполовину болгарами были его дочь Снежана и сын Андрей. Снежана пережила отца ненадолго. Сына Андрея он пережил на много лет.

Замшелое каменное надгробье было исполнено в виде креста, но ничего общего не имело с крестом привычным, традиционно православным. Мне увиделась человеческая фигура, прижимающая к груди раскрытую книгу. Я срисовала несколько надгробий и принесла в Лаврушинский. Марианна Евгеньевна выбрала «камень с книгой». К сожалению, в исполнении поэта Юрия Уварова (по образованию скульптора-монументалиста), который сработал памятник, даже намека на болгарский мотив не было. Но Юрий бережно сохранил растущий рядом большой жасминовый куст, цветы с которого осыпались на раскрытую книгу.

Болгарский мотив, отдельный от Соколова, но все же с ним подспудно связанный, неожиданно превратился в стихотворение «Накануне», которое я отдала в болгарскую антологию, где оно и было напечатано:

В морозный день открытия памятника я привезла горшочек с цикламеном. В голове у меня вертелось пастернаковское, из «Вакханалии»:

Я начала главу, собираясь посвятить ее Литинституту, а вспоминается совсем другое. Мысленно вижу, как мой цикламен опять замерз на зимней могиле. Цветами изобиловала другая зима, и цвели они в теплице, до крыш заваленной снегом подмосковной Малеевки. Я вспомнила это, когда мы с Ф. разглядывали свои следы на почти нетронутом снегу нашего сквера, перечеркнутые крестиками голубиных и вороньих лапок. В стихотворении «Теплица в Малеевке», почему-то оставшемся за пределами моих книжек, были такие строчки: «И птицы их перекрестили – / вся эта цепь еще видна…» В малеевском Доме творчества теплая компания – Ф., наш сын (еще студент), родственники, в лице деверя, его жены Русины, и я – с предельным весельем и танцами встретила 1987 год. Ф. поразил публику, изобразив прыжок оленя. Веселье длилось до утра…

Это был наш единственный месяц в Малеевке, в теплом деревянном коттедже. Мы не привыкли отдыхать зимой. Никакой срочной работы не было. Мы только-только перебрались на Кисловку, все еще не отдышавшись от изнурительного ремонта. Никаких магазинов, никакой готовки. Снега́. Теплица с цветущими цикламенами, которые, как оказалось, и есть альпийские фиалки. И, предел мечтаний, библиотека в шаговой доступности.

Той Малеевки уже давно нет. Исчезла, как и все необъятные владения бывшего Союза писателей СССР.

Раскрываю записную книжку, которая была со мной весь 1987 год. Там тональность совсем другая. Есть и воспоминание о Литинституте – через пятнадцать лет после окончания. О самом колоритном, на мой взгляд, профессоре – Азе Алибековне Тахо-Годи. Она живет неподалеку, на Арбате. С ее племянницей Еленой дружит Инна Фролова, жена поэта Геннадия Фролова, тоже литинститутовца. У нее я узнаю новости о здоровье Азы Алибековны. Елена Тахо-Годи пишет очень горькие женские стихи, которые читал Омри Ронен и хотел быть составителем ее сборника стихов. Не успел.

Извлекаю Малеевку из записной книжки, воспоминание о воспоминании:

На первой своей сессии в Литинституте умираю от смеха, сидя в аудитории и слушая, как Али Алиев сдает А. А. античную литературу. После долгих попыток что-нибудь из него вытянуть А. А. спрашивает:

– Вы про Гомера что-нибудь слышали?

Алиев радостно кивает:

– Она его кушал.

Постепенно выясняется, что речь идет, скорей всего, о Циклопе, но, кроме «Она его кушал», которое он повторил раз десять, пока у А. А. уши не завяли, добиться нельзя было ничего. Когда она напомнила про Одиссея, опять понеслось радостное:

– Она его, его кушал!

Алиев получил уд, немного огорчился, но, сообразив, что это положительная оценка его познаний, с достоинством удалился, а Тахо-Годи ему вслед пробормотала с кавказским акцентом: «Она его кушал». (Я поняла, что она представила себя Одиссеем, радуясь, что циклоп ее недоел. Ее круглые циклопические очи при этом горели и вращались в глазницах неописуемо выразительно.)

Али Алиев перевелся в Литинститут из какого-то азербайджанского педагогического института, где, кажется, он даже сдавал античную литературу.

Ау, Али Алиев и все мои незаконченные вузы. Филология может спокойно без нас отдыхать.

…Оказалось, что он окончил начальную школу где-то в горном селении, а аттестат для поступления в педагогический – попросту купил. Для творческого конкурса в Литинститут он тоже прикупил у кого-то стишат. И все у него срослось. Но он не учел, что во время учебы снова потребуются стихи, прикупил маловато. Старик Ошанин что-то заподозрил, пригласил на семинар своего друга Чингиза Гасановича (Гасан оглы) Гусейнова, выпускника МГУ, филолога, моего земляка. Если мне память не изменяет, у него была критическая работа о колхозной деревне в послевоенной азербайджанской прозе и что-то про формы общности советской многонациональной литературы. Работы эти я, естественно, не изучала, слишком кратким было мое пребывание в стенах БГУ. Прозу его тоже не читала. Но когда Лев Иваныч сообщил, что на семинар приглашен Ч. Г. оглы, я заглянула в библиотеку, опасаясь, как бы Л. И. не представил меня гостю как его землячку…

Бедный Али был разоблачен и покаялся (во второй порции купленных стихов он предстал как активный участник войны). Поступили с ним гуманно – отправили доучиваться в родной педагогический институт.

Продолжаю знакомство с библиотекой. Но в Малеевке – микроклимат. Я отравляюсь кислородом и впадаю в спячку. Или это переутомление от переезда на Кисловку.

«В теории словесности до середины XVIII столетия безраздельно господствовали нормативные “Риторика” и “Поэтика” Аристотеля. Потом незыблемое здание риторико-поэтического учения рухнуло». Это я зачем-то читаю сборник трактатов, статей и эссе по зарубежной эстетике. В Литинституте мы никаких трактатов не читали, ленились. И никто с нас особенно не спрашивал.

Профессора, как я теперь понимаю, у нас были люди в большинстве блестящие. Но одни – пуганые, другие нас всерьез не принимали и тайники своей памяти и учености отнюдь не стремились распахнуть во всю ширь.

Руководитель семинара Л. И. Ошанин талантливо выглядел рубахой-парнем, лириком и жизнелюбом.

Зрение у него тогда уже сильно сдавало. Как-то перепутал рыжего Али Магомедова с Ириной Карунной. Но слух у него был абсолютный. Любил вышучивать в наших стихах словосочетания типа «много в ней»: «Куда уж говней».

Меня, до Пастернака не доросшую, уговаривал не пастерначить, а я этого поэта тогда даже и не прочла еще по-настоящему.

Нас всех узнавал по голосам – и уж тут ни разу никого ни с кем не перепутал.

Моя ковидная память (в большей степени, наверное, возрастная) – мелочна, суетлива и сбивчива. Глупости, сотворенные полвека лет назад, видятся как вчерашние.

Три года назад сложилась у меня книжка «Форель для милого». Оформлял ее наш общий с Ф. друг, поэт, скрывающийся вне стихов под псевдонимом (оформление – Д. В. Логинов). Художником он себя не числит, но его коктебельская акварель с мысом Хамелеоном, безусловно выполненная профессионально (в Уфимском художественном училище учили хорошо), висит в моем рабочем углу и греет душу мою, хоть и подарена Ф. У них обоих июньские дни рождения несколько лет совпадали с Коктебелем.

«Форель для милого» оформлена с секретом: под «морской» суперобложкой с моим возрастным фото прячется белоснежная обложка с заключенной в окружность моей «молодой» фотографией. Фотография хоть и гламурная, но стильная, в полуфас, с «греческой» прической, сделана в фотоателье на Тверском, рядом с Литинститутом. Ателье и фотограф давно бесследно исчезли.

Прическу для парадной фотографии изготовила моя однокурсница. И пока она начесывала мне волосы, втыкала шпильки и поливала меня лаком, между нами состоялся весьма прискорбный разговор. Речь шла о ее младшей сестре, которая трудилась на архангельской стройке и жила в рабочем общежитии с перманентно пьяными работягами. На памяти еще была история с моим земляком Али Алиевым, которая натолкнула нас на спасительную мысль: несчастная должна бросить свой мастерок, взять в руки перо и поступить в Литинститут. Ничего, что она, возможно, «корова» пишет через «а». Мы справедливо решили, что поэтессой ее делать рискованно, наверняка наши уши будут торчать. Вон как Али влип. Нравственный мотив нас не посетил. Моя однокорытница была не очень в чести у руководителя семинара, который проводил регулярную чистку наших рядов (это называлось «переаттестация»). У нее на носу было обсуждение собственных стихов. И она сомневалась, потянет ли сестру, да еще и с прозой. Я, не подумавши, призналась, что написала за прошлое лето два рассказа, которые еще никому не показывала. Бедолагу мне было больше жаль, чем собственных рассказов. Хотя я подозревала, что один из них, под названием «Цирковой анекдот», мне и самой бы пригодился. Два вечера мы в поте лица трудились, вымарывая из текстов мою биографию и географию. Да и по возрасту она меня лет на шесть моложе, не была замужем и не имела ребенка. «Цирковой анекдот» мы назвали попроще – «Случай в цирке», Владивосток заменили на Архангельск (цирк, слава богу, был передвижной). Мой рассказ получился, потому что описывал реальный случай.

Я была десятиклассницей, когда мама, в отсутствии отца, пустила в нашу большую и пустую владивостокскую квартиру – накануне отцовской отставки – двух пожилых клоунов («белого» – с женой, канатоходкой на пенсии) и рыхлую блондинку, ассистентку Кио. Шапито стояло в двух шагах, в сквере на берегу Золотого Рога. К нашим квартирантам приходил Юрочка, парень из группы прибалтов, фигуристов на роликах. От него сбежала партнерша, и шпрехшталмейстер стал использовать его в хвост и в гриву как униформиста. Я слышала, как он жаловался на жизнь жене клоуна. Он приглядел меня, отловил, когда возвращалась из школы, и предложил прогуляться и поговорить. Я была польщена и поверила, что он сделает меня своей партнершей. Я буду работать с ним в цирке! Забыла про выпускные экзамены, прогуливала школу. Юрочка раздобыл мне роликовые коньки и втихаря начал меня обучать. Получалось не очень. Да и руки он стал распускать, на мой взгляд, не по делу. Кончилось тем, что однажды, придя в неурочное время домой, сквозь приоткрывшуюся дверь отцовского кабинета я увидела своего учителя в постели с ассистенткой Кио. Я включила мозги и благополучно получила аттестат зрелости…

Действие второго рассказа пришлось перенести из послевоенных Кёнигсберга и Пиллау в более знакомые новоиспеченному автору северные края, поменять колорит военного гарнизона и даже понизить героя в звании. Но любовную историю перемена декораций не затронула. Я перепечатала рассказы набело – и мы остались довольны своей работой. Наша начинающая писательница прошла творческий конкурс и очень понравилась Владимиру Лидину, который набирал семинар. Он даже сделал ее старостой группы.

Этим мое участие в жизни сестер ограничилось. Я окончила институт, и наши пути не пересекались. Однажды, правда, в нелучшую свою пору, я встретила обеих в фойе ЦДЛ, и они сочувственным тоном пропели в унисон: «Что-то тебя нигде не видно…» Институт моя подопечная окончила, публикации ее, если они и были, мне на глаза не попадались.

Что я потеряла в лице Владимира Германовича Лидина, поняла не сразу. «Люди и встречи» я прочла только в 4-м издании, в 1980 году, когда его уже не было в живых.

Его «Друзья мои – книги» вышли первым изданием в издательстве «Искусство» (1962) – в двух шагах от дома, где я теперь живу. Это был год моего замужества, а о Москве я не помышляла.

Он жил на улице Семашко, которая снова стала Большим Кисловским переулком, непременным началом почти всех наших с Ф. прогулок ковидного года.

Не терпящий «всяческих сует», Соколов не был анахоретом, затворником, отшельником и проч. Более того, он несколько лет исправно возглавлял секцию поэзии Московского отделения Союза писателей, это требовало большой отдачи, включая, так сказать, работу с людьми. Посещение ЦДЛ было его привычкой, если не потребностью. Чаще всего его можно было видеть в Цветном кафе (он же Пестрый зал) ЦДЛ. Окружение его было соответственно пестрым. Достаточно сказать – в близкой дружбе он был с Юзом Алешковским, которому посвятил одну из самых известных своих вещей – «Вдали от всех парнасов…». Но прогулки, большей частью по Москве, были его страстью. Это видно по стихам. Это, можно сказать, его тема, одна из главных.

Мы с Ф. в своих прогулках нередко давали немалые круги. Однажды ноги привели нас и на Лаврушку. Посмотрев на Третьяковку и писательский дом, вывернули поблизости – на Климентовский переулок. Там, под известным храмом Священномученика Климента, папы римского, тогда – в перестроечной кутерьме – шла бойкая торговля из ларьков, стоящих чередой. У одного из них мы заметили знакомую фигуру – в кепке-букле, сером реглане, с резной тростью. В. Н. необычайно ловким, быстрым движением запрятал в боковой карман пальто принятую из окошка ларька бутылку спиртного. Я было уже ринулась к В. Н., но Ф. остановил меня: «Не трожь поэта, он при исполнении». Позже, выслушав от меня краткую новеллу этого происшествия, В. Н. сильно развеселился. М. Е. не разделила его веселья.

Его определили в тихие лирики и даже назначили вождем «тихолирического» течения, но это ему было все равно. Ему на все хватало и сдержанности, и сарказма. Он не умещался в Пестром зале, его равно тянуло и в московские переулки, и на берега привольных рек. У него в 63-м году написалось стихотворение «Звезда полей».

Через несколько лет Николай Рубцов попросил у Соколова разрешение назвать свою книгу, выходящую в Москве, именно так – «Звезда полей».

В нашем домашнем архиве, если так можно назвать неупорядоченное скопление разных писем, тетрадок, фотоальбомов, блокнотов и бумажек, я наткнулась на отдельный пожелтевший листок, вырванный, похоже, из блокнота небольшого формата или, скорей, записной книжки. Очень правильным почерком – признаться, похожим на мой, когда я стараюсь писать членораздельно, написано: «г. Вологда Союз писателей (раб. адрес). Н. Р.». Подчеркнуто и продолжено: «г. Вологда, Набережная VI-й армии, д. 209, кв. 43. Н. Рубцов». Видимо, Коля, когда фиксировал свои координаты, осознал, что его «раб. адрес» слишком условен.

На какое-то время Ф. и Рубцов сблизились. Когда Коля летом 68-го впервые зашел в общежитскую комнату, где мы с Ф. обитали, Ф., прилетевший с Дальнего Востока, был в тельняшке, и они тотчас заговорили о море – Рубцов служил на Северном флоте. Подробности их отношений мне мало известны, но было там по-всякому – и тепло, и не очень. Ангелов с обеих сторон не было. Алкоголь был.

Один эпизод их общения выглядел так. Они вдвоем сидели за бутылкой «Фетяски» в Цветном кафе ЦДЛ, угощал Ф. Внезапно Коля стал говорить, что такие люди, как Ф., ему всю жизнь вредят. Ф. попросил его покинуть их столик. Коля пристроился рядом, за пустым соседним столиком, напрашиваясь на возвращение на прежнее место. Ф. согласился. Рубцов свернул на популярнейшую тогда тему – евтушенковскую, кроя суперзвезду последними словами. В этот момент Евтушенко вышел из Дубового зала ресторана, пересекая Цветное кафе в сторону выхода. Рубцов сорвался с места в его сторону, нагнал, вступил в дружеский разговор. К Ф. он вернулся как ни в чем не бывало. Бутылка «Фетяски» к этому времени опустела.

Ф. любил рубцовские стихи. Где-то за полгода до их очного знакомства он в очередной раз позвонил мне из Владивостока на телефон общежития, стоящий на столе дежурной у входа в общежитие. Как раз проходил мимо меня Рубцов, о чем я сказала Ф. Он взволновался, попросил позвать Рубцова к трубке. Они долго говорили, Ф. читал наизусть Рубцову рубцовские стихи.

Нынешний Литинститут совсем не похож на тот вуз, который я окончила. Даже ворота, выходящие на Тверской бульвар, теперь наглухо закрыты. А я когда-то писала: «Тверской бульвар, ты классная моя…». Я покинула стены Дома Герцена, но оказалась от него недалеко: целых семь лет прошли в шехтелевском особняке, который давно оставили и я, и моя «контора» (как я там появилась, описано выше). Ф. написал мой лестный портрет той поры:

Годы спустя я узнала, что Александр Парнис, с которым я познакомилась и подружилась в «Прогресс-Плеяде», издательстве Станислава Лесневского, – двоюродный брат моего бывшего сослуживца Макса Хазина. Парнис долго смеялся, представив меня в общении со своим непреклонным братом. Александра тот не одобрял за диссидентские замашки и сомнительные на его взгляд знакомства. Они не встречались и знали друг о друге только через родственников. Я самонадеянно называю Хазина «сослуживцем», зная цену своим познаниям в юриспруденции.

Макс Григорьевич был юрист до мозга костей. Мне не очень нравились его фельетоны, которые он печатал в прежних «Известиях», в них правомерным образом отражался казенный язык нашей «конторы», но его переводы «сербской Ахматовой» – Десанки Максимович – были хороши. Он делал их для души, кажется, не опубликовав ни строчки. Мои стихи он ценил. Пришел на мою защиту диплома, приходил потом на все мои поэтические вечера. Но очень не одобрял уход на вольные хлеба. И нестандартную форму брака с Ф., который, по его мнению, должен был делать больше усилий для укрепления благосостояния семьи. Я часто пользовалась его дельными советами, но не всем следовала. А потом он внезапно исчез с горизонта. Мне и в голову не могло прийти, что он способен эмигрировать. Внешне выглядел человеком очень закрытым, застегнутым на все пуговицы. Умер в Лос-Анжелесе, незадолго до ухода побывав в Африке, где у него родились внуки…

В пору моей учебы в Литинституте моя вечерняя работа на странном для меня поприще вызывала крайнее любопытство симпатизировавшего мне начальства в лице проректора Ал. Михайлова. Он даже несколько раз посетил меня – благо нужно было всего-навсего перейти через дорогу. И мы пили чай в роскошной приемной в стиле ар-деко, в которой я восседала без выходных с 18 до 22, поначалу в качестве референта.

Заходил на огонек и А. П. Межиров. К моей литературной судьбе он был небезразличен, но у него были претензии к моей творческой воле, вернее, к ее недостаточному присутствию. Но все же, как мне хотелось думать, он подозревал, что у меня за душой что-то имеется. Будучи человеком непредсказуемым, он проверял меня на вшивость весьма странным порядком. Однажды, засидевшись у прокурорского камина (в особняке было пусто, в тот вечер нас охраняла только толстая милиционерша Зиночка), А. П. совершенно серьезным голосом сказал: «Д-дитятко, ты должна достать мне пистолет». Я поняла это однозначно: не о стихах же ему со мной говорить, он даже к Татьяне Глушковой относится серьезней (меня ни она, ни ее стихи не привлекали ни с какой стороны). Его жена Елена Афанасьевна считала, что я ошибаюсь на свой счет, – я поведала ей о его издевательской просьбе добыть пистолет. Она прореагировала, как всегда, со спокойным знанием дела: «Это его давняя мечта – иметь пистолет». Но это было потом. А тот вечер чуть было не кончился трагически. «Хорошо, Александр Петрович, вам кольт или сами выберете?» Я все еще думала, что он надо мной подшучивает. Но у него загорелись глаза. Глаза у него были особенные. Правдивые-правдивые. Они достались дочери, Зое. У красавицы Елены Афанасьевны они похожи на вишни.

Мы спустились в фойе. Везде было полутемно – Зиночка везде повыключала свет и дремала на своем посту. «Я покажу нашему гостю кримлабораторию». Пышнотелая Зиночка секунду посомневалась, но все же с кряхтеньем поднялась, поправила кобуру и пошла открывать.

Кримлаборатория облпрокуратуры была лучшая в стране. Помещалась она в подвале, в который можно было попасть, выйдя наружу и открыв дверь под аркой, либо спуститься прямо из вестибюля, через сейфовую дверь с кодовыми замками, ведущую в подземный проход под этой аркой прямо в лабораторию. Везде была кромешная темнота, шумно дышала Зиночка, и, затаив дыхание, между нами шел А. П. По дороге я включала свет, люминесцентные лампы загорались медленно и помигивали. Мы добрались до цели. Прямо у входа находилась темная витрина, и возле нее кожаный диван. Всё устроили на совесть. К стендам с оружием можно было подойти только по проходу между витриной и диваном. И я включила не общий свет, а только освещение витрины. Она имитировала, очень достоверно, комнату, в которой совершено изнасилование и убийство. Кукла (вывезли из Франции) на кушетке, в разорванной одежде, со следами гематогена на теле (запекшаяся кровь), изображала труп с ножевыми ранами на липучках. Учебное пособие, всего-навсего. Когда я уже была следователем-стажером и мое дежурство выпадало на выходные, а моя подруга, зональный прокурор Инна Меликовна Айламазьян, трудилась сверхурочно, в этой витрине любили играть наши дети-сверстники – мой восьмилетний Илья и ее Вита и Сандро. Они обряжали французские формы куклы в свежее белье советского образца – атласный бюстгальтер, розовые трико до колен и сатиновый халатик – и допрашивали в качестве потерпевшей: в вертикальном положении у нее открывались глаза и она переставала быть трупом.

А. П. присел на диван. Дальше идти ему расхотелось. Он заторопился домой.

Мы довольно долго не виделись. Года через два навестили его с Ф. Еще через год я получила от него рекомендацию в Союз писателей.

Был еще один эпизод моего студенческого общения с А. П. Его любила мне припоминать вахтерша нашего общежития тетя Дуся. Однажды довольно поздним вечером (я возвращалась с работы около одиннадцати) в общежитии появился профессор Межиров с большой дорожной сумкой в руках и поинтересовался, в какой комнате живет Наталья Фаликова (Аришина, напомню, – моя девичья фамилия и псевдоним). «С вещами пришел», – подумала перепуганная тетя Дуся и повела его на третий этаж. Я месяца два жила в комнате одна – это и навело ее на мысль о назревающем скандале.

У меня в комнате сидела моя сокурсница поэтесса Валентина Телегина. Мы только что вытащили из духовки целый противень ржаных сухариков в виде мелких кубиков, и Валентина пересыпала их в большую плетеную сухарницу, подстелив белую салфетку, а я заваривала чай. Сухари божественно пахли и еще дымились. Противень выпал у нее из рук, и тетя Дуся с удовольствием прокомментировала свое к этому отношение в обычной манере, обозвав Валентину растяпой. Для меня визит А. П. был неожиданным, и, конечно, мне было любопытно узнать, с чем он пожаловал. Он поставил свой баул на стул и со словами «Т-ты д-должна это п-послушать! Его любит даже г-графиня Голицына», – вытащил допотопный магнитофон с катушками. В бауле, кроме магнитофона, ничего не было. Тетя Дуся, отказавшись от чая, удалилась на свой пост. А. П. снял респектабельное пальто с шалевым воротником (как-то на мой вопрос, что это за зверь, ответил, что бобер, купленный Лёлей), уселся за стол и включил свою бандуру.

Оттуда во всю мощь захрипел Высоцкий!

Репертуар был обширный. А. П. сам так увлекся, что сухарница, которая оказалась у него под рукой, в конце концов опустела.

Через год у меня появилась своя «пластинка с Высоцким». У нее была предыстория. В разгар моей первой сессии в Литинституте я получила срочную телеграмму из Владивостока, от свекрови: «Срочно вылетай Илья проглотил ракету». Игрушечную ракету проглотил наш с Ф. трехлетний сын. По счастью, в ракете был металлический стержень, и в больнице ее без последствий вытащили из пищевода магнитом. Когда я прилетела, дитё и думать забыло о том, что с ним было. Врачи тоже отнеслись к случившемуся как к вполне обычной ситуации. Мне объяснили, что дети глотают всё – гвозди, монеты, даже вилки.

Получив телеграмму, я бросилась к проректору Ал. Михайлову. Дело осложнялось тем, что я одолжила студенческий билет, по которому мне надо было лететь во Владивосток, своей новоприобретенной подруге, Светлане Бучневой. Она приехала к матери, учившейся на Высших литературных курсах. Светлана только на следующий год станет студенткой Литинститута. Став в перестройку ответсекретарем весьма содержательного литературного журнала «Согласие», она ухитрилась потерять лучшую мою повесть «Бухта», выхватив ее, бывшую в единственном экземпляре, прямо из-под пишущей машинки. Потерю я ей простила, но повесть восстановить не смогла. До сих пор иногда вздыхаю.

Билет подруге был нужен для тех же целей, что и мне в тот момент. Но она уже успела его потерять. Александр Алексеевич тут же распорядился выдать новый, и мне даже не влепили выговор за потерю, что лишило бы меня стипендии. И велел по возвращении сообщить о результате поездки.

Мы с моим трехлетним «результатом» пришли к проректору с отчетом. Илюшка, не спрашивая позволения, расположился в большом кожаном кресле (в таких только вожди на картинах сидят). Ал. Ал., указывая на меня, спросил: «А это у нас кто?» И мой Илюша, уже добравшись до проректорского стола, сообщил, не поднимая головы, сунув нос в какой-то заграничный журнал: «Да Наталья, красавица». Даже чью-то ироническую интонацию скопировал. Мой проректор всем этим безобразием был очарован. И даже, уходя с должности, порекомендовал меня своему преемнику. И тот пообещал не оставлять меня вниманием.

«Пластинка с Высоцким» – крошечная, такие выпускали в приложении к журналу «Кругозор», но все-таки мне жаль ее не поставить.

…Ал. Михайлова выбрали вице-президентом Европейской ассоциации критиков (не помню уже, как точно называлась эта организация). И еще он стал кавалером Ордена шампанских вин. Мой растущий сын, который играл в мушкетеров, сразу прозвал его шевалье де Шампанем. По случаю приезда каких-то французских коллег я была приглашена на банкет, который Ал. Ал. давал в «Славянском базаре». Мой бывший проректор был человек щепетильный, он никуда меня не приглашал, пока я была студенткой, и я подумала, что он сочтет меня ломакой, если я откажусь. Я пообещала прибыть вовремя, а он пообещал встретить меня у входа. Когда я положила трубку, я поняла, что поступила опрометчиво: в юбчонке со свитерком на банкеты с иностранцами не ходят. И тут я вспомнила, что у меня есть «связи» в «Таганке». У нас в институте учился сын Юрия Петровича Любимова – Никита, дружба с которым открывала ход и в зрительный зал, и в закулисье.

Зинаиду Славину роль доброй феи вдохновила. Боа из белых перьев, которое напялили на меня в театре, с городским транспортом не рифмовалось. Я прикинула, хватит ли мне на такси. И тут в гримерную вошел хмурый Высоцкий. Славина возликовала: «Карета подана!» Высоцкий, все с тем же каменным лицом, посмотрел на нее. Она объяснила ситуацию. Вид у него был совершенно недоступный, но он махнул мне рукой, и я засеменила за ним в чужих туфлях, в которые было подложено изрядное количество газетной бумаги, потому что я унаследовала от своей бабки 33–34-й размер обуви.

За всю дорогу до «Славянского базара» мы не обмолвились ни единым словом. Я плохо знаю правила уличного движения, но уверена, что он нарушил все, что возможно. Он подкатил свой серебряный мерседес прямо к крыльцу, где переминался с ноги на ногу Ал. Ал.

«Сидеть», – сказал мне В. С. Вышел из машины, высадил меня, поцеловал мне ручку и был таков. Ал. Ал., человек тактичный, ни о чем меня не спросил. До французов мне не было никакого дела. Я переживала свою встречу с Высоцким. Но по ходу дела вдруг стало понятно, что они принимали меня за очаровательную, неповторимую мадам Михайлофф. После банкета, когда Ал. Ал. вез меня домой, я попросила подкатить к служебному входу Театра на Таганке. Через несколько минут я вышла в своем обычном виде. И Ал. Ал. отвез меня в коммуналку в Люберцах, где мы пребывали тогда втроем – моя мама, мой сын шевалье и я, непонятно кто.

Два года назад я собрала под одной обложкой лучшее, на что способна в стихах. Назвала свое избранное «Общая тетрадь». Отдельных «тетрадок», а точнее – книг стихов – набралось полдюжины. Шестую я посчитала неоконченной, так и обозначила, назвав «Львы сторожевые». Символика достаточно прозрачная применительно к стихам и труднообъяснимая в прозе. О прозе я не помышляла, считала, что выговорилась на тот час до конца. Стихи следовали за временем, соблюдая хронологию. В иные моменты они просто не возникали: какой в этом отношении спрос со стихов? Никакой.

Разумеется, мне ясно, что цитировать свои стихи в мемуаре – в некоторой мере моветон. Но порой нет выхода, и я это делаю.

Прошло два года со дня выхода книжки, и оказалось, что шестая тетрадь так и останется незаконченной. Точно знаю, когда началась седьмая: 15 апреля 2019 года, ночью, когда приемничек у меня в головах, который я, засыпая, забыла выключить, прошелестел о пожаре в Нотр-Дам. Пожар был погашен утром 16 апреля. У меня возникло ощущение крайней незащищенности, которое, если честно признаться, не покидает меня по сей день. Меня перестала радовать вышедшая книга, в которой я подводила предварительные итоги. Некоторое разочарование посещало меня после почти каждой вышедшей книжки. Но здесь было другое: никакие символические сторожа не уберегают ни от чего. С таким настроением я начала писать «Нотрдамских пчелок» (см. с. 32).

С пчелами все обошлось, спасло то, что ульи расположены на тридцать метров ниже основной крыши, на кровле ризницы с южной стороны собора (была публикация в The Gardian). К ним пробралась пчеловод Сибил Мулен. В июле с трех ульев собрали 66 килограммов меда. И в январе 2020 года Мулен снова проверила ульи. С ними было все в порядке.

Я не видела Нотр-Дам во всей красе. В августе 2001-го, когда я единственный раз была в Париже, он стоял в лесах. Так что это, по крайней мере, не первая реставрация. Полноценной вроде бы ни одной еще не было. Недавно для реставрационных целей спилили несколько столетних дубов.

Я нашла в своем дневнике описание нашего с Ф. въезда в Париж и воспроизвожу его здесь в первозданном виде. Так мне писалось и виделось двадцать лет назад.

Был вторник, первый день августовских ид нового тысячелетия… проще говоря, нечто новое наступило, потому что мы именно во вторник, ранним утром 15 августа 2001 года въехали в город Париж. В глубине души я никогда не надеялась в него попасть. Что не мешало воображать его всю мою бессознательную, полусознательную и сознательную жизнь. Но это была в чистом виде литература, мое главное жизненное пространство. Я пережила бы неприезд в Париж. Но вот произошло.

Сначала был страх, подавляемый быстрой ездой в ночном автобусе по дойчландским и бельгийским автобанам: у меня была шенгенская виза, а у Ф., настоящего виновника внезапно произошедшей вокруг меня Европы, ее не было (по недосмотру симпатичнейших чиновников из Фонда Генриха Бёлля, чьим стипендиатом он стал в мае). А теперь наступали августовские иды. Подсознательно обозначение знаменательной даты въезда в Париж римским околичным манером легко расшифровывалось первоначальностью в парижской теме все того же Рима, самого что ни на есть первого. Не второго и не третьего. Рим. Париж. Москва. Смирись, гордый человек? Утешься, что твой город стоит нумером третьим? Да и это, кстати говоря, самозванство, вечная московская проблема…

Как только свет стал позволять глазам хоть что-нибудь разглядеть, я начала предпринимать странные попытки «узнавать» Париж.

Нашарила глазами буквы Metropoliten, Porte de Champerret – на большее моего зрения не хватило, да и автобус ехал слишком быстро. Я смотрела прямо в лобовое стекло: громадный обзор, захватывающая перспектива. И в боковое стекло можно взглянуть для корректировки. В нечаянно образовавшийся в нашей жизни Париж я въезжала с желанием не оказаться тем ничтожеством, которое способно проглотить это событие безвозмездно. Я хотела честно и добросовестно пережить пять отпущенных дней и четыре ночи.

Но вот уже совершенно отчетливо и достоверно мы проехались по бульвару Клиши. Таковой на моей заочной карте Парижа существовал, слава богу. Мы проехали Мулен Руж. Я удивилась. Мне казалось, что это заведение должно быть глубже запрятано, не кидаться в глаза первому встречному. Тут же возник в автобусе шумок, и за моей спиной кто-то поинтересовался билетами. Пятьсот франков с носа – и будет вам зрелище плюс полбутылки шампанского в придачу. И все дела. Днем позже, возвращаясь пехом в свой Hotel des Chasses, мы обнаружили возле «Мельницы» изрядную толпу. «Толпа» – не совсем точно. В длинную очередь аккуратно выстроились пожилые нарядные пары. Моложе сорока, кажется, не было никого.

Чтобы уж покончить с темой «Мельницы», которая возникла сама по себе, так как не я планировала автобусный маршрут, по которому мы с Ф. въехали в великий город Париж, доскажу про ночную Пигаль, по которой Ф. вел меня в уже ставший домом отельчик. От Пигаль, утомясь продираться сквозь толпы расово разноцветного населения, мы дошли до ближайшего метро и благополучно добрались до нашей станции – «Мэрия Клиши». Я толкучку терпеть не могу. На Пигаль не рвалась, пошла, раз повели. Весь юмор заключался в том, что близорукий Ф. подробностей Пигаль не мог разглядеть. Подробности видела я: из освещенных витрин выступали разные привлекательные для заинтересованного взгляда части тела (живых тел в витринах я не наблюла). Рекламировались самые разнообразные сексуальные действия, доминировала фемина, ее многозначительно однополая любовь. Женские лица были запечатлены с тем выражением, когда существо сосредоточенно занимается самым важным и значительным делом. Так в любой профессии выглядят профи.

Пигаль, не очень прячущаяся, но все же отступающая в темноту, показалась мне более уверенной в себе, чем Мулен Руж. Я вспомнила словосочетание «парижский шик». Впрочем, вокруг сновало множество негров, арабов, китайцев, японцев, мы вот с Ф. зачем-то проталкивались сквозь толпу. В метро тоже были в основном лица, мало отвечающие моим представлениям о французах и француженках. Женщины моего поколения были одеты примерно в той же манере, что и я. Не видела я и не собиралась искать никакого «парижского шика». Но меня пугала понятность Парижа. Он делал что хотел. И я понимала, что меня никто не одернет. Всегда пределом моих мечтаний было, чтобы все были сами по себе. Каждый – сам по себе.

Ф. не мог бы разглядеть пласпигалевские витрины, но они были не откровенней «Происхождения мира» из музея Орсе, написанного Курбе в 1866 году; публике его показали только в 1995-м.

За несколько месяцев до отъезда в Европу у Ф. вышла важная для него книга: «Прозапростихи». – М.: Новый Ключ, 2000. Ища в дневнике парижские записи, я наткнулась на ту, которую вела, сидя в Малом зале ЦДЛ на презентации этой книги.

12.02.01

Презентация. Вечер ведет А. М. Турков. Записываю дословно, почти стенографирую, получаются выжимки.

Турков начал с Л. Мартынова (не успела записать). Потом предоставил слово Ф., который предложил презентацию превратить в дискуссию о современной поэзии помимо повода, собравшего всех нас здесь.

Дальше пошли ораторы.

Бек. Главное качество этой личности – его неангажированность. Я сначала хотела сказать, что «Прозапростихи» – книга лучшая в своем жанре, а она – единственная.

Белицкий. Лучшая критика – когда поэт говорит о поэте. У меня зависть к этому поколению. Не поэты исчезают, а люди, которые понимают этот язык.

Волгин. У Винокурова: «Когда мы говорим о стихах – мы в уголь превращаем алмаз». О стихах лучше всего пишет поэт. Я не согласен с Алёхиным, который говорит о феерическом десятилетии поэзии. Мы видим отдельных поэтов. Нового слова в этом десятилетии не произнесено. Лично мне близко поколение семидесятых.

Королев. Книга знаменательная… Имен такое множество, что… Автор слишком либерален. Современному поэту слушатель не нужен. С кем он разговаривает – с Богом, с компьютером? Поэты разобщены, но и читатели – тоже.

Рейн. Несмотря на предложение Фаликова его обругать – я не могу. Скажу со всей правдой: эта книга мне нравится. Мы все – гренландские тюлени. Он не только неангажированный человек – он находится внутри поэзии на совершенно законном основании. Я считаю, что лучшее, что обо мне написано, написал Фаликов: он заодно со мной. Я просто горд.

Романов. После Рейна говорить трудно. Эта книга бесценна для будущего историка русской поэзии. Она подводит итоги столетия. Достойно зависти то, как много у Фаликова «своего».

Кружков. Писать о современной поэзии очень трудно – сразу оказываешься в перенапряженном поле. Отчасти он взялся писать потому, что критики перестали думать о поэзии. Поэт в отсутствие критики. Напряжение: пристрастие и беспристрастие. Это мне очень дорого. Это дневник и производственный роман.

Ряшенцев. Спокойствие и внутреннее достоинство (как у Гумилева). Эта книга написана нашим братом – гренландским тюленем. Журналистские книги о поэзии невыносимы. А страна наконец-то перестала притворяться, что она любит стихи. Я помню, как уходили из критики люди. Фаликов абсолютно лишен групповых пристрастий.

Чухонцев. С годами я разучился говорить о поэзии. Только частные замечания. Это ближе к адамовической критике, нежели к гумилевской… Я в школе перечитывал Есенина, на первом курсе – Мандельштама. Сейчас начали издавать третьестепенных поэтов. Наше поколение тоже уходящая натура, но мы застали великих поэтов. Мне врач, старый, тугоухий, как-то сказал: «Вы, наверное, не читали еще Анненского». На первом курсе я любил Павла Васильева, Бориса Корнилова, на третьем – Тютчева. Великого поэта девяностые не дали. Ретрансляторы смысла встали впереди смысла. Не все люди развиваются на протяжении жизни.

Шайтанов. Быт заслонил поэзию. Нужно ли знать сор, чтобы понимать стихи? Библиография опережает литературу. Он знает сор, но им не заражен. Этого здесь, безусловно, нет… Он подобрал несжатые колоски. Поэты не слышат поэтов. Илья Фаликов нарушил привычку поэтов – не читать друг друга.

Алёхин. Как объявлено у нас, это дискуссия. Я пришел дискутировать. Уж больно всем сестрам по серьгам. Я и есть апологет этих десяти-пятнадцати лет. Прихода новых форм, изменения музыкальной основы стиха. Появилось новое стихомышление. Весь поздний Самойлов отвратителен для чтения, потому что это голая техника! Я очень рад, что это движение поэзии отражает Илья Фаликов.

Амелин. Я – малокрасноречивый оратор. Поэт отказывается от своей личности, чтобы понять другого. Это огромное благородство. Алёхин говорит о бушующем цветении поэзии. Я – подопытная букашка. Переоценка происходит: он сознательно отобрал ориентиры. Многих поэтов я не понимаю – о которых он пишет с любовью. У советской поэзии есть недостаток: у советской поэзии нет понятия смерти. А кто это понимает – тот не советский поэт.

Все перечисленные ораторы плюс личности, не слишком нам известные, после вечера в Малом зале набились у нас на Кисловке как сельди в бочку. Всегда поражаюсь резиновой вместительности нашего гнезда. Время от времени у нас собирались немыслимые количества литературных людей.

Теперь знаю, какой важный год был 2001-й. Следующий, 2002-й, многое зачеркнет в нашей жизни. Но я и дневник вела только в первом полугодии. А потом наступил полный мрак. Но про это я писать не буду.

Выбрала в дневнике дату. Так богатый автовладелец выбирает красивый номер для своего автомобиля: 01.01.01, понедельник. 7:30. И ниже – несколько страничек из карманной записной книжки, двухсотстраничной:

Мы вдвоем вернулись домой в середине новогодней ночи. Едва пробило двенадцать, не допив свой брют, отправились в Александровский сад, через него – на Красную площадь, потом на Тверскую. Дошли до Пушки[12] и по бульвару пришли домой.

Нынешней ночью у нас разные программы. Я лежу у себя на диване, пытаясь заснуть.

Ф. не ложился, бодрствует с бутылкой «Привета» и двумя бутылками «Старого мельника».

Открыла синий том Мандельштама. Предисловие Александра Дымшица не осилила. Открыла примечания Харджиева. До стихов дело не дошло, не те мозги.

Весь прошлый год почитывала собственные тетрадки и блокноты, разложила по альбомчикам фотоархив. До перепечатки дневниковых записей дело не дошло.

P. S. Пива, которого я терпеть не могу, Ф. давно не пьет. В Ялте оценил красное сухое вино. Никакое пиво не сравнится с бокалом «Бастардо», выпитого в кафешке над прозрачной, бегущей по камешкам Учан-Су. Сидишь и ждешь, когда прилетит трясогузка. Она каждый день появляется на большом плоском валуне и занимается своими делами. Эту трясогузку присвоил себе Ф., я на нее не претендую. У меня есть своя пластинка, посвященная лангенбройхским трясогузкам…

Вот так всегда бывает: думаешь об одном, но прилетит трясогузка, прилепишься к ней взглядом, отвести его не можешь. И все поехало в другую сторону.

Посткриптум о вреде пива для организма неминуемо приведет туда, где его очень любят. Это деревня Лангенбройх недалеко от Кёльна. А в Кёльне теперь (достаточно давно) живет поэт Даниил Чкония. Это он, зазвавший Ф. в Германию и все сделавший для его приезда, донес до сведения начальников из Фонда Бёлля, что ныне живущий в поместье классика стипендиат Ф. соскучился по своей жене-поэтессе. И Дунька попала в Европу. Некоторые особенности характера и поступков Даниила я запечатлела. Не выношу туристических экскурсий, но только не тогда, когда их ведет друг Даниил, блестящий говорун.

Чем занимался бёллевский стипендиат? Жил в поместье Бёлля, гулял по окрестностям великолепных деревень, писал что хотел, выезжал на выступления и встречи с читателями в разные города, прежде всего в Кёльн, побывал и в Бонне. При жизни Бёлля эту деревню посетил и немного пожил в ней Солженицын в первое время изгнания. Часто гостил Лев Копелев, близкий друг Бёлля. Лангенбройх принимал у себя художника Юрия Ларина, сына Н. Бухарина, а также писателей А. Волоса, В. Кантора. Здесь побывал творческий народ из многих стран мира.

Горы, долины, реки Рейн и Рур, германские дубы, кукурузные поля, коровьи и овечьи стада, пробегающие косули, майские соловьи, шпили кирх, лопасти ветряков, зелень флоры и небесная лазурь, земля Северный Рейн-Вестфалия.

Но я вернусь к своим трясогузкам. Их появление датировано: 26 июля 2001-й. Далее мой дневник повествует о времени, проведенном за круглым столом перед домиком Анны Марии Бёлль, вдовы Генриха Бёлля, время от времени навещающей деревню. Фотоаппарата у меня не было, но дневник сохранил мой рисунок: домик, круглый стол, дачное кресло, листья плюща для памяти, со всеми прожилками, искусственное болотце.

Мадам Бёлль. Так зовет вдову фрау Людвиг, опекавшая нас бывшая соседка Бёлля. На прощанье фрау Людвиг мне подарила его фотографию в рамочке и поющую бархатную лягушку (возможно, символ Лангенбройха). Лягушка, если нажать ей на брюшко, поет до сих пор. Фрау Людвиг – логопед, разговаривать на моем французско-английском «моя – твоя» с ней было почти безболезненно. Она знала толк в том, что такое артикуляция. Кое-что мы друг о друге узнали: она была из тех мест, где я пошла в первый класс. Немка, протестантка. Из Восточной Пруссии. Ее покойный муж был в Лангенбройхе «пожарников начальник» и еще чего-то командир. По-моему, в Генриха Бёлля она была бесконечно влюблена. И поделилась бы со мной воспоминаньями, кабы я могла ее толком понять.

…Я сижу на мощеной площадке у домика мадам Бёлль. С площадки – вход на кухню, довольно аскетичную: длинные полки вдоль стен, стеллаж с жестянками чая. Корзины, термос, кофейник – утварь немудрящая. Простота эта – кажущаяся. Интерьер продуман сыном Бёлля Винсентом, профессиональным архитектором. Все бёллевское подворье когда-то было крестьянским двором. Особенно пленила меня бывшая конюшня, переоборудованная в студию для живописцев.

В плюще все время кто-то посвистывает, копошится, чирикает, частит, выпархивает и впархивает.

Вчера на бузине, которая растет у веранды самого Бёлля, копошились два дятла. Я подошла посмотреть, что за дерево они облюбовали. Оказалось – бузина с зеленой завязью. Под бузиной – заросли мяты, а ближе к веранде – куст оранжево-красных лилий, которые Ф. упорно зовет «тигры». Мяту обволокли плети хмеля и многочисленные вьюнки (моя бабка все вьющееся называла «повитель»).

Прилетела трясогузка, побегала возле моих ног и улетела на черепичную кровлю домика мадам Бёлль. По черепице уже бегала какая-то более основательная птица, в воздухе повисла длинная нота.

‹…›

В годовщину смерти Бёлля мы с Ф. обнаружили залетевшую на веранду, через открытую дверь, птицу, похожую на скворца. При нашем появлении она заметалась и два раза ударилась о стекло. Мы ошалели от страха, боясь, что она расшиблась. Ее сильно оглушило, я сняла ее с подоконника и понесла наружу. Не знаю, кого из нас трясло сильнее. Ничего, она полетела бодро и затерялась в кроне бузины. Ф. заворчал, жалея, что не рассмотрел дурочку, пока она была у меня в руках. Но и я ее не рассмотрела, показалось, что птица молодая и похожа на скворца. Но не скворец, окрас скорей воробьиный, немного нежней, чем у воробьиной самки. И размером в пару воробышков. Клюв довольно длинный. Я сначала подумала, что она будет сопротивляться и долбанет меня, но ей было не до того.

В плюще заверещали существа, по моему подозрению относящиеся к насекомому царству: цикады, кузнечики, сверчки? Цикаду я знаю, она частит суше. Ясно одно – верещат не птицы. Птицы возятся в плотной заросли, которую я называю «поющие кусты». За ними прячется по-немецки аккуратная помойка.

‹…›

Я сижу с книгой Бёлля на коленях в десятом часу утра (Бильярд в половине десятого: роман. Перевод с немецкого Л. Черной. Послесловие И. Фрадкина. – М.: Иностранная литература, 1961). Из болотца доносятся еле слышные всплески, и только пару раз подало голос жабьё. Болотце, наверное, искусственное – слишком уж правильной формы. Рогозы и кувшинки в нужных дозах. Птицы не умолкают. Неожиданно пропел петух – время приближается к десяти. Ночью не пел.

Я думала о вдове Бёлля, когда читала его прозу. На странице 69:

«Наверное, она считает меня сумасшедшим, но если я сумасшедший, значит, был им всегда; только одного я никогда не знал, не знаю и по сию пору, для чего я все это делал? Ради денег, ради славы или только потому, что это меня забавляло? К чему я стремился в то утро, в пятницу, шестого сентября тысяча девятьсот седьмого года, пятьдесят один год назад, когда я вышел из здания вокзала? Я придумал тогда заранее каждое движение, составил точный распорядок дня с того момента, как вступлю в город; я сочинил целое либретто, в котором должен был выступать в качестве танцора – солиста и балетмейстера одновременно; статисты и декорации были предоставлены мне совершенно безвозмездно. Всего десять минут оставалось до того мгновения, как я сделаю свое первое па; мне надо было перейти вокзальную площадь, миновать отель “Принц Генрих”, пересечь Модестгассе и войти в кафе “Кронер”. Я приехал в город как раз в тот день, когда мне минуло двадцать девять лет. Было сентябрьское утро. Извозчичьи клячи охраняли своих задремавших возниц, мальчики в лиловых ливреях отеля “Принц Генрих” тащили на вокзал чемоданы, поспешая за своими клиентами; над подъездами банков поднимались солидные жалюзи и с торжественным грохотом исчезали из виду; голуби, продавцы газет, уланы, эскадрон улан прогарцевал мимо отеля “Принц Генрих”, ротмистр махнул рукой какой-то даме, стоявшей на балконе в палевой шляпке с вуалью, дама в ответ послала ему воздушный поцелуй; копыта цокали по булыжной мостовой, вымпелы развевались на утреннем ветру, из открытых дверей Святого Северина доносились звуки органа.

Я был взволнован; из кармана пиджака я вынул план города, развернул его и начал разглядывать красный полукруг, которым обвел вокзал, – пять черных крестиков обозначали главный собор и четыре ближайшие к нему церкви, я поднял глаза и разглядел в утренней дымке четыре церковных шпиля, пятый – Святого Северина – не надо было искать, он возвышался прямо передо мной, от его гигантской тени меня пробирала дрожь; я снова углубился в свой план; все было правильно: желтый крестик обозначал дом, где я снял себе на полгода квартиру и мастерскую, заплатив за них вперед, – Модестгассе, 7, между Святым Северином и Модестскими воротами, мой дом был, видимо, справа, там, где через улицу, как раз в эту минуту, переходили несколько священников. Радиус полукруга, очерченного мною вокруг вокзала, был равен одному километру, в пределах этой красной черты жила девушка, на которой я собирался жениться».

…На мощеной площадке у домика мадам Бёлль, почти у моих ног, подрались две трясогузки: они распушили перья и уморительно стали наскакивать друг на дружку, совсем как это делают молодые петушки. Несколько секунд они ожесточенно дрались, теряя перья. Потом одна сдалась – улетела.

Запись фаликовского вечера – безусловно важная «пластинка» сама по себе. И то, что она воспроизведена в месте за «парижской» и «лангенбройхской», по-своему логично. Но я проглотила несколько предшествующих лет, когда на моих глазах у Ф. возникала «прозапростихи» как особый его фирменный жанр.

Омри Ронен почитывал колонки Ф. в «ЛГ». Они оказались питательны для ученого. Ронен окликнул Ф. через океан (они никогда в глаза не видели друг друга). Речь зашла о Мандельштаме, где Ронен собаку съел. Я, большая почитательница О. Р., хорошо помню, что он начал печатать свои опыты (его слово) в «Звезде» с марта 2001 года, когда Ф. уже отошел от многолетнего сотрудничества с «Литературкой», переменившей направление. Мне трудно читать сухие ученые трактаты – одухотворенная, характерная филология Ронена меня завораживает (роман с филологией).

Опять забегая вперед скажу, что и все ЖЗЛ’ы Ф. – это прозапростихи (в защиту стихов). Собственно, по инициативе Евтушенко Ф. написал еще при его жизни «Евтушенко. Love story», знать не зная, что вступит на жэзээловское поприще на несколько лет и несколько книг. И каждый раз на презентациях его «Рыжего», «Слуцкого», «МЦ» – кто-нибудь да и произносил фразу «Хорошо, когда поэт пишет о поэте».

Филолог и поэт рассуждают о славе. Омри Ронен:

«У славы есть предпосылки, последствия и закономерности, они бывают схожи с теми, что у позора, который, как и слава, противоположен безвестности. Десятилетие назад в очерке под названием “Условия славы” Илья Фаликов написал о Мандельштаме: “Ближе всего к славе – бесславье… В ослепительно-черном свете бесславья очутился Мандельштам на рубеже 20–30-х годов. Вместе с антисталинской инвективой созрела неотвратимость публичного шага – он читал эти стихи многим. Так начался маршрут: Чердынь – Воронеж – Владивосток – забвенье – мировая слава”.

“Антисталинская инвектива” – выражение точное: “Мы живем, под собою не чуя страны” – это не эпиграмма, а именно инвектива в жанре сатирической баллады, размером и просторечивым стилем напоминающая о “Потоке-богатыре” А. К. Толстого (“Едет царь на коне, в зипуне из парчи, / А кругом с топорами идут палачи, – / Его милость сбираются тешить, / Там кого-то рубить или вешать…”). Ахматова сразу определила “монументально-лубочный и вырубленный характер” сатиры Мандельштама – и этот ее отзыв записан в протоколе его допроса.‹…›

В самом деле, у славы есть условия. Фаликов – поэт, слова его звучат убедительно, но биографы указывают, что поступок Мандельштама совпал не с полосою “бесславья”, а, наоборот – с редким в его жизни периодом внешнего успеха, хоть и омраченного “проработками” в центральных газетах и оскорблениями со стороны литературной братии»[13].

Вот ведь сколько оговорок! Вообще-то применительно к О. М. странно слышать это словосочетание – «внешний успех». Бедный Осип Эмильевич, врагу своему не пожелаешь таких успехов…

О. Р. припоминает наблюдение Ахматовой о том, как построена поэтика идей у Мандельштама. Она признавалась (П. Н. Лукницкому), что не понимает одной характерной черты Мандельштама: «восстает прежде всего на самого себя, на то, что он сам делал, и больше всех».

Я – благодарный читатель. Для меня каждый из них правее. А «условия славы» давно понятны:

«Одно из условий славы поэта, очевидно, равнодушие к “успеху” в обоих смыслах слова. Поэт может отказаться от успеха – признания современников, и от успеха – победы своих убеждений, он может проиграть, его будут чтить за его слова, “готовые”, как сказал Маяковский, “и к смерти, и к бессмертной славе”, в отличие от политика, которого судят по выигрышу, по успеху его дел»[14].

Опять мои записи отбрасывают меня на десять лет назад. Но и у сумбура есть своя логика. Эту пластинку надо поставить именно сейчас и завершить главу. Из 2007-го я откатилась в 1997-й, в его первое полугодие. А потом я поеду в Питер и Кронштадт. Несколько лет пройдут в поездках туда-сюда, потому что в Кронштадте живет мама. Когда мамы не станет, мы с Ф. через несколько лет вдвоем навестим Питер (2014). Он – для встречи с питерскими друзьями Бориса Рыжего (Ф. пишет для Малой серии ЖЗЛ свой «Дивий камень» о Б. Р.), я – с друзьями нашей юности (Ф., естественно, в нужные моменты присоединяется к нам). До чего же хорош, зелен, приветлив был в этот приезд Питер! Ф. признался, что на сей раз понял мою особую тягу к этому городу. Я зашла в редакцию журнала «Звезда» и купила «Заглавия», последнюю книгу из города ЭНН. Вся биография О. Р. вплетена в его блестящие эссе, в его роман с книгами, которые составляли значительную часть его жизни. В 2012-м О. Р. не стало. О его существовании я узнала два с лишним десятилетия назад. Четыре синих томика перечитываю и перечитываю, вкупе с книгами, которые он упоминает. Хватит до конца моих дней. К тому же я не владею восемью языками, на которых читал он.

30.04.97. 5:30. Частит воробей. Издалека слышно ворон. В переулке они, кажется, не живут, налетом бывают. За водосточной трубой все еще торчит брошенное воронье гнездо, недостроенное. Прямо напротив моего окна. Солнце и душно.

Звонок от Инны Петровны. Перечислила мне пять стихотворений Ф., которые Кибиров отобрал для подборки[15].

Инна Петровна Борисова, новомировка, вынужденная проститься со своим журналом, занималась тогда литературой в глянцевом журнале «Россия». Журнал учредило Правительство РФ и Администрация Президента. Под началом И. П. успели поработать Таня Бек и Тимур Кибиров. На смену последнему пришел Ф.

Журнал просуществовал недолго, накрытый дефолтом-98. Ф. успел сделать подборки Юрия Арабова, Михаила Шатрова, Вадима Степанцова, Григория Кружкова, Ивана Жданова и Олега Чухонцева. Чухонцев отнесся к публикации очень серьезно, но очень неторопливо. И его подборка вышла под занавес. Зато на журнальном развороте возник Павловский Посад – с фото Марка Штейнбока и несколькими фотографиями из чухонцевского архива. Подборка называется «В нашем городе тишь да гладь…». Молодой Олег сидит на фоне обоев с лубочными цветами, а над его головой – портреты родных в овалах одинаковых паспарту. На соседней полосе – фото Олега в куртке и видавших виды джинсах (сидит на какой-то деревяшке рядом со снятым с телеги колесом). Пригодилась и старинная открытка: «Павлово-Посадъ. Торговая площадь». Одно-двухэтажные дома. Резные наличники, множество вывесок. Прочитывается только одна: «Торговля Булочникова». У Олега облик студента-интеллигента. В название подборки вынесена строка стихотворения 1965 года, посвященного Юрию Ряшенцеву. Под стихотворением «Круг за кругом, час за часом…» помета: «Конец 50-х. Публикуется впервые». Иллюстрации неспешно подготовил Чухонцев. Стихам предшествовал врез:

«Олег Чухонцев поразительно достоверен. Глаз поэта исполнен печальной, прощальной приглядчивости. В чухонцевских стихах осталась и Русь уходящая, и Русь советская, тоже теперь уходящая. Дело не только в бытовых реалиях или подробностях пейзажа. Чухонцевым сохранен дух и тон самой той жизни, народного бытия в драматических условиях медленного, малоповоротливого, но вечного переустройства. В колодце, им вырытом, есть тот ковшик, который напрямую связан с Небесным Ковшом. Стихи ведь не краеведение, а духовидение. Дух веет, где хочет. В данном случае – в родном Павловском Посаде. Это – лишь часть высокого творчества Чухонцева, но часть базовая, потому что – судьба. Ему было трудно издаваться. Никакой не диссидент, он оппонировал порядку вещей, и государству это не нравилось. В новые времена он получил Государственную премию, признан – по всему спектру литобщественности – живым классиком, и тем пронзительней звучит эта его павловопосадская нота»[16].

Более оперативный Гриша Кружков появился в апрельском номере. Фотография одна, улыбчивая. Явно сделана профессионалом (автор не указан). Подборка названа «Точка возврата» – взято из последней строки стихотворения «Банька в Михайловском»: «Но пройдена точка возврата…». Оформители украсили полосы виньетками в стиле модерн. А на обороте разворота примостился лукавый аист с поднятой лапкой на фоне водяных лилий.

Ф. о Кружкове:

«Есть в стихах Григория Кружкова не исчезающее с годами изящество, прихотливая игра ума, дух непрерывного и упорного строительства своего литературного дома – той башни, которая необходима каждому поэту, на каких бы ветрах она ни стояла. Труженик он отменный. Его собственная лирика – лишь часть, очень серьезная, но часть огромной работы, которая широкому читателю видней всего по другой его ипостаси: Кружков – один из крупнейших переводчиков зарубежной поэзии, начиная, пожалуй, с ирландской средневековой. Затруднительно перечислить всех корифеев западной поэзии, пришедших к читателю последних десятилетий из рук Кружкова. Ограничимся такими именами: Донн, Ронсар, Гонгора, Шенье, Китс, Лонгфелло, Кэрролл, Рембо, Йейтс, Фрост.

В каждом случае Кружков работает с языком оригинала. Ему претит халтура, с которой он разделался так:

Вполнакала – не его стиль. Он и для детей пишет с полным напряжением и переводит для них лучших мастеров – Лира, Милинга, Киплинга. За книгу «Сказки Биг-Бена» он получил в Голландии премию Международного совета по детской книге (1996).

Все это необозримое поле поэтической деятельности в собственной лирике отдается эхом мирового многозвучия, на фоне которого кружковский голос чист, отчетлив и убедителен.

И если киплинговский мохнатый шмель («За цыганской звездой») в переводе Кружкова и в исполнении Никиты Михалкова облетел немереные пространства, то многое другое, в том числе статьи о поэзии, остается достоянием немногих.

В стихах Кружкова пристальный читатель найдет отзвуки Пушкина ли, Боратынского ли, Эдгара По, Джона ли Донна – и это естественно: Кружков – в контексте»[17].

До появления Вани Жданова в нашем доме я несколько раз встречала его у Ирины Георгиевны Волобуевой. Ее квартира, обустроенная любящим сыном Игорем Тер-Аракеляном, излучала тепло. И. Г. была крупная, по-настоящему красивая и элегантная, настоящая вечная женственность. Игорь – почти мой ровесник, чуть-чуть старше. Иван – чуть моложе меня. За «кавказским» столом И. Г. никаких возрастных границ не было. Ей нравилось, что я родилась в Баку, в городе, в который она перебралась до моего рождения и где была счастлива. Ее бакинская книжка называлась «Свет Мингечаура» (1950). Игорь, очень похожий на мать, был дизайнером и книжным художником. Это он сообщил Галине Климовой о моем существовании, когда она составляла антологию «Московская муза» – он был художником книги. И одну из книг Климовой тоже оформил он. И конечно, книги стихов Ирины Волобуевой, выходившие в «Советском писателе».

Иван Жданов был в том доме свой человек. Она посвящала ему стихи. Ее опыт и литературные связи были совсем не лишние для тогдашнего Вани. В отношении к нему со стороны И. Г. сквозило нечто большее, чем материнская нежность.

Он не забывал привезти ей сувенир из каждой зарубежной поездки, когда таковые появились. У нее был целый стеллаж с фигурками жирафов. Их привозили коллеги со всех концов света. Почему-то помню настоящего африканского жирафа от Джима Паттерсона. Где-то сейчас Джим, отбывший в Штаты, на родину предков? Жив ли?

Жирафа Вани не помню, но помню его практический подарок И. Г. – элегантный складной зонт (еще редкость в те времена). Она зарделась, как девочка, принимая подарок от невозмутимого Вани.

Я застала И. Г. на ее закате. Ее лучше знала моя подруга, поэтесса и прозаик Татьяна Добрынина. Но Татьяна, жена дипломата, человек, не склонный к самопиару, едва ли решится обнародовать свою дружбу с литераторами круга И. Г. Именно Татьяне, первой, читал стихи ныне покойный Александр Михайлович Ревич, а книги недавно ушедшего Евгения Львовича Войскунского она читала в рукописях.

Красивая, нарядная, наполненная поклонением жизнь Ирины Георгиевны Волобуевой завершилась неожиданно круто и грустно. Муж сдувал с нее пылинки и, уходя, завещал сыну служить ей, прекрасной женщине и поэтессе.

Она потеряла зрение, а потом слегла. Игорь 24 часа в сутки был при ней. Такой надежный, могучий на вид, в одночасье сгорел от рака. Их не стало в один год.

Ваня явился к нам на Кисловку с рабочим визитом: Ф. готовил его подборку. И застрял у нас на три дня. Был он с большого бодуна, что сразу сблизило его с Ф. Они словно век были знакомы. Три дня пролетели мгновенно. С винопитием, чтением стихов, рассматриванием фотографий, любовно сделанных Ждановым в горах родного Алтая. Он надписал нам свою книжку «Фоторобот запретного мира» (Пушкинский фонд. MCMXCVII. Санкт-Петербург): «Илье и Наталье – своим в доску – Иван. 20.02.98».

Ф. в присутствии Ивана сочинил врез к его подборке:

«Иван Жданов на свой лад осуществил есенинский миф, а еще точнее – по отзвуку землячества – шукшинский. Деревенский паренек, пришедший в столицу и покоривший ее. Советская реальность предоставляла такие возможности. Какой ценой – другое дело. Жданов перенес и вылет из МГУ, и поздний выход к читателю, и двусмысленную молву, сопровождающую ненормативную личность на ее повседневном пути. ‹…›

Стихи Жданова – повесть о трудном поиске нового поэтического языка. Такой поиск неизбежно сужает аудиторию: не миллионы шукшинских обожателей, но почти интимный и стойкий круг столичных интеллектуалов, по преимуществу сверстников. Как сохранить при этом свою природную, первоначальную речь? Вот задача. Он пишет тяжело, мало, здесь издавался редко – чаще там: более чем на двадцати языках… ‹…›

Иван Жданов – первый лауреат премии имени Аполлона Григорьева, присуждаемой Академией русской словесности (1998)»[18].

Под общей шапкой «Здесь речь моя еще в ходу…» стихи Ивана Жданова украсили страницы майского номера «России». Общение с Ждановым не прекращалось. Были звонки, параллельное чтение книг и журналов, обмен мнениями, житейские неурядицы.

Несколько позже Иван попал в нелепую, болезненную историю. Выходя из вагона метро, он увяз ногой – большой своей ступней, по щиколотку, – в щель между вагоном и платформой, его оттуда вызволили, но нога была сломана. Он слег у себя дома, неблизко от центра. Мы навестили его. Я приготовила борщ, не лишний при употреблении горячительных напитков. В тот день к нему заглянул и Игорь Меламед, который вскоре выбросился из окна своего жилья. А тогда, в тот день, не было ни единого облачка печали.

Мы с Ф. в другие, более поздние времена, стали регулярно наезжать в Ялту. В первый наезд (2011) отправились в Симеиз, где практичный Ваня, за премиальные деньги от «Апполона», приобрел себе скромную квартиру в панельном доме. Жданова не застали. Других попыток повидаться не делали. У меня сохранился стишок под названьем «Симеиз»:

В прошлом веке жизнь происходила медленнее. Открываю июльскую тетрадь-97:

05.07.97, 5:45

Разбудили птицы. Медленное утро. Варю овсянку. Ф. рядом заторможенно листает сборник «Серебряный век». До поезда – ровно час. Я нервничаю. Ф. не хочется отпускать меня в Питер.

Вышли из дому. Ф. бодро тащит тяжелую сумку. Бормочу про себя: «Метро “Черная речка”. Набережная Черной речки. Автобус 510. Экспресс – 6 тысяч».

Вспоминаю, что не выполнила просьбу Марианны Евгеньевны, не спросила у Чухонцева, причитаются ли ей деньги за публикацию Соколова.

По просьбе сестры отправляюсь в Кронштадт. Она с дочкой-инвалидом едет в санаторий. А мама не хочет оставаться вдвоем с зятем, настаивает, чтобы ее положили в больницу.

06.07.97, воскресенье

Утром утонули в тряпках: Татьяна с Катькой (сестра с дочерью) собираются в Лугу. Мы со свояком Толей проводим их и повезем маму в больницу.

Прогулялись с племянницей до Зимней пристани. По дороге любовались куртиной с буйно цветущим розовым шиповником. Кое-где еще цветет жасмин. Кронштадт напоминает мне Севастополь и Пиллау вместе взятые. Масштаб, конечно, другой. Неужели я хотела бы жить в гарнизоне? Сбежала бы… Но ностальгия – странная вещь.

По нежнейшему газону вокруг бревенчатого, старинного или под старину сработанного домика (кассы теплохода «Метеор») кроме нас прогуливался целый базар белогрудых, черноголовых и чернохвостых маленьких чаек с молочно-серыми крыльями.

После пристани пошли к Морскому собору – по мосту через овраг. В овраге свежо и сочно-зелено, верещат и тенькают птицы.

07.07.97, понедельник

Около шести – подъем. Завтрак для свояка. Он – на работу, служит после выхода на пенсию (инженер-электрик) смотрителем в Петропавловской крепости, иногда проводит экскурсии для иностранцев (в совершенстве знает немецкий), я – пешком в больницу к маме.

Обзвонила друзей. Все наши с Ф. друзья владивостокской юности – здесь, в Питере. Печальные новости от Вероники: младшая сестра впала в психическое расстройство, никого не узнаёт. Валентина Мартыновна, мама, живет одна в коммуналке у Пяти углов.

Ночью меня донимает свет в окне, не ночь, а сумерки. Зато на острове тихо.

09.07.97, среда. Понесла обед маме. Обедать она отказалась. Обиделась, что я отговорила моего брата приезжать. А свояк, когда слышит его имя, меняется в лице. Даже приболел. Пришлось бежать в аптеку. По дороге зашла на переговорный пункт, позвонила Ф. Его не было дома.

Откладываю «кронштадтскую пластинку» в долгий ящик. Мама ушла через три года. И прекратились мои частые визиты на остров. В те годы она чувствовала себя одинокой, скучала по сыну (Алешка – младшенький, на четырнадцать лет моложе меня, на двенадцать – сестры. Я застала только младенческие его годы. Мы всегда жили в разных городах. Младший братец у нас проблемный…).

Трогательная уловка мамы – лечь в больницу, чтобы собрать всех на острове, тогда не удалась.

Несмотря на невеселые воспоминания, мне не хочется расставаться с Питером. Конечно, я не помню тех подробностей, которые хранит мой дневник. И я даже не жалею, что тратила время на эти записи, не расставаясь с записной книжкой. На что-то я хотела их употребить. В ту поездку 97-го года я бродила и по Питеру. Кое-что из увиденного зафиксировала в качестве примет того времени.

27.07.97, днем

Бреду, глядя под ноги. На тротуаре, мелом: «Позор Бокаревым за плохое воспитание детей!» Озираюсь кругом. Неподалеку, уже на двери подъезда, тем же цветным мелком: «Позор Бокаревым!»

На улице Радищева стенное граффити: «Я тоскую по тебе!» И все с восклицательным знаком. Разве что на углу Радищева и Восстания (бывшей Знаменской?) – спокойная надпись по-русски: «Литл Леди».

«Предприятие покупает ковры старой ручной работы» (ул. Восстания, 29. С 10 до 19, тел. 272 61 06). Зачем запомнила телефон? На языке зашуршало: «Невский ковер», нет, «Невский палас». Мельком увиденная вывеска. Надо бы «Невский палаццо»…

Гражданская улица, 10. Два этажа. Еле держатся ветхие балконы. От первого, в сущности, остался лишь кусок решетки. «Сквозь чугунные перилы / Ножку дивную продень!..»[19] Второй балкон – деревянный, на крепком чугунном основании. Гражданская – бывшая Мещанская. На улице Пржевальского – над аркой, высоко: «Фототовары». Под аркой и возле – все глухо, ни одной двери. Где те фототовары? Параллельно Мещанской – Офицерская. Улица Блока.

…Двор Раскольникова. Дворницкая исчезла. Дверь в «тот подъезд» болтается на одной петле. Свежесорвана. В подъезде – запах карболки, до тошноты. Внизу окна заделаны. Стены окрасили голубой краской. Плохо помню, как было раньше. Но вот этого уж точно не было. Граффити в «подъезде Раскольникова»: рисунки-символы и надписи – снизу до забитой двери на чердак.

Урожай на 27 июля 1997 года:

Я жила и не знала, что счастье в жизни одно: ждать тебя, Родион.

Нарисован большой глаз, в зрачке: «Помни!».

На выходе зацепила краем глаза объявление: «27 июля в 10 часов будет отключена горячая вода». Следовательно, во-первых, в доме есть горячая вода. Во-вторых, именно сегодня ее отключили. Перебралась через канал по Вознесенскому мосту. Нашла «Нос майора Ковалева» (Резо Габриадзе). И «Чижика» повидала (тоже Резо). Москательный переулок – самое заброшенное из достоевских мест. Достоевские дома – трехэтажные, грязно-желтые (имперская окраска…). Петля канала. Двор, арка, квадратная подворотня. Налево – аппендикс тупика. Рядом с подворотней, справа, – старухин подъезд. Запах залежалого чернослива. «У старухи» брали Леньку Пантелеева (в двадцатые годы). Львиный мостик.

На улице Декабристов (Офицерской) настенная надпись: «Я вышла! А ты?».

В Прачечном переулке граффити более прозаично: «Алик – козел». На Большой Морской – раздраженное: «Ельцин – тварь». Осудили или признали Божьей тварью? Политика… Дом Набокова (47). Когда-то виденный там камин, дубовые панели. Сохранились ли?

Дом Монферрана с фонтанчиком.

Мы с профессором Гусевым, дружком дальневосточной младости, довольно быстро прикупили билет на 16-часовую «Аврору» (шесть часов езды). Сидячее купе. Сервис – как в самолете: завтрак в пластиковой коробке, с зубочисткой и салфеткой.

16:00. Провожаемая Стасом (вышеупомянутым профессором), я отбыла из Питера. Шестиместное купе. Неопределенных молодых лет попутчица из Абакана. Трепливая. Донимала меня всю дорогу. Мое место было посередке между нею и молодым пузаном, тянувшим пиво. Его скоро развезло, и он впал в дрему, похрапывая. Визави пузана, парень со светлыми усами, тоже попивал пиво, но умеренно. Его сосед, лет сорока, с крестом на шее, вез упакованную картину, которая еле уместилась на багажной полке и нависала над нами. Последним занял свое место, крайнее, паренек в новой джинсе, мытый, стриженый, бритый, похожий на переодетого курсанта.

Мужик с крестом вскрыл и опустошил жестянку, проворно убрал с глаз долой. Потом достал литровую емкость с квасом. «Курсант» угощался фантой. Я выпила глоток «Екатерингофской» из фирменного пластикового стаканчика. Остальные пили из горла. Абаканка ничего не пила, а только без умолку тарахтела мне в ухо. К упаковкам с дорожной едой никто не притронулся. Теснота купе меня удручала. То ли дело дешевенькая студенческая «Юность». Едешь, как в пригородной электричке. Никакого тебе принудительного сервиса.

По прибытии снедь и емкости с минералкой были проворно рассованы по сумкам. Заплачено!

В 21:51 Ф. встретил меня на перроне, одетый в мою любимую клетчатую рубаху. Коктебельский загар еще при нем. Дома оказалось, что он затеял ремонт.

Продолжу свой рассказ начиная с пятницы 19 марта 2021 года.

Почти два месяца борюсь со своими дневниками, памятью, бессонницей. А сегодня пришел сон. Сны на пятницу у меня тяжелые – независимо от того, кто и что снится. Часто снится какой-нибудь лабиринт. Выглядят они по-разному, но выхода никогда нет. С этим и просыпаюсь. Сегодня мы бродили по лабиринту втроем: сын, первая невестка и я. Я даже знаю, почему сын приснился в лучшем своем облике. Накануне мы вспоминали его с Людмилой Федоровной Хонелидзе, известной Люсей, хозяйкой уже мифической библиотеки ЦДЛ. Библиотека похоронена в цэдээловских подвалах. Не знаю, как живется на ее пепелище кабаку, расползшемуся почти по всему пространству писательского клуба. О библиотеке, больной для нее теме, мы с Люсей не говорили. Я поздравляла ее с днем рождения и с Днем Парижской коммуны. Для нее не секрет, что в этот день родилась моя мама и 59 лет назад мы с Ф. официально бракосочетались. Говорили об издательстве «Новый Ключ», с которым Люся дружила и отмечала памятные даты. Там она познакомилась с нашим сыном. Илья Ильич работал в «Ключе» наборщиком. 2000 год. Успел набрать «Крымскую антологию» В. Коробова и отцовскую книгу «Прозапростихи», рецензентом которой был известный ему с детства Ал. Ал. Михайлов. Через два года мы потеряли сына. Сохранилась фотография: Люся – единственная дама в дружеском застолье среди сотрудников «Ключа». Знакомые всё лица. Среди литераторов у И. И. был единственный собственный задушевный собеседник (в мой с Ф. ближайший круг не входил) – палиндромист Владимир Пальчиков-Элистинский, личность, безусловно, оригинальная. На снимке они стоят плечом к плечу. Ничего, кроме палиндромов, высоко ценимых Андреем Вознесенским, Пальчиков-Элистинский, кажется, не писал.

Ряды коллектива, который запечатлен на снимке, с годами редели. Борис Николаевич Романов стал редактором «Прогресс-Плеяды» Ст. Ст. Лесневского. Для меня и для Ф. это было самое родное издательство и оставалось таковым до самого ухода Ст. Ст. Существовало оно с 1995 по 2014 год. В последующие годы наши с Ф. поэтические книжки выходили в издательстве «Кругъ». Не могу говорить за Ф., одеяло и так без конца ползет в мою сторону, но, начиная с серийного, еще прогресс-плеядовского моего сборника «Сто стихотворений», ни одна из моих книжек не вышла без пригляда Бориса Романова и Лидии Шелковой, которая, распрощавшись со своим НИИ, где она была ведущим инженером, стала лучшей в мире верстальщицей. Ей, с ее ведома, посвящено мое стихотворение «Зачем?».

Закулисье «Прогресс-Плеяды» было веселым, потому что Ст. Ст. был человек-артист. В репертуар его театра органично вошла польская пьеса, которая была разыграна в честь его польских корней. Он и меня в нее вовлек, хотя никакого права ни на какую роль я не имела. Прекрасной полячкой была Наталья Георгиевна Астафьева, урожденная Чешейко-Сохацкая, родилась в Варшаве. Замужем – за Владимиром Британишским, сыном Франциски, урожденной Осинской.

С четы Британишских все и началось. Ст. Ст. задумал издать билингву – их стихи в оригинале с параллельным переводом на польский, под общей обложкой.

В одном из застолий неболтливый и чаще всего закрытый Ф. после не первой рюмки проговорился, что его дед, Александр Седловский, был сыном каторжанина-поляка. Совпало – дед Лесневского тоже из сибирских каторжан. На следующий день раздался телефонный звонок. Подняв трубку, на свое «алло» я услышала: «Здравствуйте, пани Седловска!»

Лесневский в каждое свое издание вкладывал не только душу, но и всю имеющуюся в тот момент наличность. Спонсором была родная младшая сестра Ирена, которой он отправлял прошения с четкой мотивацией расходов. На себя лично тратиться не любил. Мужчина он был безусловно интересный и представительный, но без малейших признаков щегольства. На моей памяти сестра Ирена силком заставила его приобрести респектабельный костюм – на юбилей. Отправляясь в поездки, исключительно по литературным местам, таскал за собой рюкзак или тележку с книгами своего издательства, которые раздавал направо и налево. До поры до времени пользовался исключительно общественным транспортом или ходил пешком, пока не был поздним вечером встречен грабителями на подходе к собственному дому. Едва ли им много перепало. Наличность его карманы не любила. Побили крепко. Перепуганная сестра немедленно выделила ему скромное авто с шофером. Одаривать он любил по поводу и без повода. Евгений Рейн, уходя из редакции, всегда получал сумму на такси, напоминая хозяину об обыкновении его субсидировать, если тот отвлекался в сторону.

Наталья Астафьева и Владимир Британишский подарили нам свой невероятно элегантный двуязычный том стихов с такой надписью: «Наталье Аришиной и Илье Фаликову. Наше двукнижие, в котором в какой-то мере слышны наши два голоса. Сердечно. N. Astafiewa. В. Британишский». (Астафьева Н. Г., Британишский В. Л. Двуглас: стихотворения. Двуязычное издание. / Предисл. Адама Поморского. М.: Прогресс-Плеяда, 2005. – 416 с.: ил.). Редактором значится Б. Н. Романов, корректор – А. А. Седловский. Верстка – Л. А. Шелковой. В предисловии сказано: «…раньше, чем они начали переводить поляков, поляки начали переводить их, увидев их в Варшаве в начале шестидесятых годов и увидев в них живое воплощение тогдашней оттепели в России и вольнолюбивых традиций русской и польской поэзии».

Для меня, да и для Ф., было большой неожиданностью, когда Ст. Ст. предложил и нам издать книгу на двоих в таком же формате. В таком – да не таком. Нас поляки не переводили. Двуглас – это не голоса Н. А. и В. Б., это голоса русской и польской поэзии.

Наталья Георгиевна, прочтя наш «Сговор слов», сделанный в очень схожем с «Двугласом» формате, обмолвилась, что, скорей, предпочла бы наш вариант…

Они только польской поэзии перевели горы, отрывая себя от собственных стихов. В нашей телефонной трубке еще звучат их голоса: звонил он, но говорили оба, в унисон. Я благодарна Н. Г. за Веславу Шимборскую, за Юлию Хартвиг и за особый аскетизм ее собственных стихов. Она была настоящая прекрасная полячка. А Британишский очень бы удивился, что его стихи мне ближе и по-настоящему восхищают. Он был настолько ей предан, что себя, кажется, просто не замечал. На вечере его памяти я взяла из рук полоноведа Ксении Старосельской его раннюю книжку «Наташа» (1961), которую видела в первый раз. Но Ф. получил эту книжку в подарок от автора на тихоокеанском берегу еще в самом начале шестидесятых.

У Британишского была книга «Поиски» (1958), о которой Бродский сказал, что «это такая игра слов: геологические поиски и просто поиски – смысла жизни и всего остального» и признался, что именно стихи Британишского подтолкнули его самого к стихописанию. Но Британишский никогда не распространялся на этот счет.

Ушел он внезапно. На ходу, в хлопотах о своей Наташе: вез куда-то ее новую книгу стихов. Н. Г. ушла вслед за ним, через год, в 2015, тоже в декабре. Они жили в заваленной до потолка книгами маленькой квартире на Малой Грузинской, уже никого не принимали: негде было ступить. В 2015-м он выпустил книгу о своем отце, художнике. Было жаркое начало лета. Мы с Ф. собирались в Ялту. Сидели на чемоданах, когда позвонил В. Л., сказал, что хочет подарить только что вышедшую важную для него книгу. Я, в чем была, отправилась к нему, на угол Пресни и Грузинской. Он уже шел мне навстречу. На мне был топик, шорты, кроксы и панамка. На нем – куртка и брюки, заправленные в меховые унты. Извинился, что не нашел уместную обувь. Мы погуляли около получаса. Он заторопился к своей Наташе. Это была последняя наша встреча.

А увидела я его впервые в редакции «Воплей». Мы весь вечер просидели рядом. Было застолье по поводу вручения ему и Ф. премии журнала «Вопросы литературы» – фонда «Литературная мысль». Вдохновительницей этого мероприятия была Таня Бек, ведавшая в журнале отделом современной литературы. Она на какое-то время узурпировала Ф., наседая на него относительно сотрудничества с «Воплями».

Сохранилась праздничная открытка «С Новым годом!» – годом, ныне позабытым.

«Дорогие Наталья и Илья! Спасибо вам большое за книги: я начерно познакомилась с ними еще у Д[аниила] Ч[конии]. (и сразу же почуяла настоящую поэзию), а теперь прочитала внимательнее. Впечатление только упрочилось. Но, собственно, это два очень разных (хотя и одинаково радостных) впечатления, поэтому “парный” отклик мне дать трудно.

Спасибо за поэзию чистой воды.

Желаю вам счастья в недавно наступившем году.

Татьяна Бек

P. S. “Снегиря” (первая книга Т. Бек. – Н. А.) у меня вообще нет. Скоро выйдет новая книга – пришлю. Т.».

Она мне жаловалась, что Ф. играл первую скрипку в награждении Веры Павловой тогдашней очень престижной премией и произнес пламенную речь при вручении. Это была полная чушь, точнее сказать – нехороший сон Татьяны. Ф. тогда писал свою прозу про стихи. Много и про многих. И нота Павловой звучала уместно, без особой выделенности. Он входил в жюри «Антибукера», но к премии Аполлона Григорьева никакого отношения не имел. И уж тем более никакой премии он ей не вручал, там была своя тусовка. Лично мне Таня роднее и ближе.

Последний раз я ее видела под Новый год, в конце декабря 2004. Она сломала лодыжку, успела встать на обе ноги – и ушла навсегда. Хрупкие у нее были лодыжки, тонкие и изящные. Она мне очень нравилась внешне и вполне обладала женской привлекательностью, чего не замечала и казалась себе некрасивой. «Некрасивая девочка» – это нечто другое. Удивительно, у нее и у Ларисы Васильевой лодыжки были одинаковые. Но у Ларисы – преувеличенное ощущение собственной неотразимости. Она с вывихнутой лодыжкой прихрамывала рядом со мной на блоковском празднике в Шахматове, изо всех сил держа марку. Тани уже не было. Я поделилась с Ларой своим наблюдением по поводу тонких лодыжек, она протянула своим действительно неотразимым контральто: «Тонколодыж-ж-ная я…»

Самый лучезарный день с Таней был в Суздале. Мы бродили под стеной монастыря втроем – Ф., Таня и я. Портила его только тень неутомимого Михаила Синельникова, нависшая над ней: написал очередную гадость. «А твой А. П. мне сказал: “М-миша – д-джигитенок”. Ты представляешь?! Да еще и хмыкнул! Джигитенок!» Ни Ф., ни я с Межировым в те годы не общались. Это ей он звонил ночами из Нью-Йорка, забыв о часовых поясах, когда издерганной, перенапрягшейся Тане хотелось одного – заснуть. И в тот последний наш вечер, когда я засиделась у нее допоздна, тоже звонил. И Таня на какое-то мгновение приложила трубку к моему уху.

Сейчас убегу совсем уж на сто лет назад.

Гостить до бесконечности мужу у жены в общежитии Литинститута не полагалось. Мой муж практически был нелегалом. Это на шестом этаже у слушателей ВЛК (Высшие литературные курсы) жены жили постоянно на законном основании. У студентов такой лафы не было.

Нас тогда разнесло по разным концам Москвы, Ф. снял комнату в коммуналке на Таганке, я оставалась на улице Добролюбова. Межировскую книжку в Малой серии «Библиотеки поэта» – изящную, в черном переплете, мы получили в двух экземплярах – врозь, каждый сам по себе. Факт нашего разъезда засвидетельствовали два автографа.

«Талантливому и благородному Илье Фаликову с самыми лучшими пожеланиями, дружески и сердечно. А. Межиров. 22.VI.69. Москва».

«Наташе – любимой. А. Межиров. 4.VIII.69».

На белом форзаце этой книжки перед его автографом я поместила переписанное мной Танино стихотворение, лучшее, на мой взгляд, что стихами сказано о нем:

Тогда, в Суздале, чтобы отвлечь ее от посторонней фантазийной джигитовки, я купила у встретившейся нам суздалянки с коробом три огромных, как лапти, жареных пирога с ягодой. Таня и Ф. (он был в белой рубахе) тут же, как дети, перемазались вишневым соком. Рубаху Ф. я спасла, вернувшись домой: опустила ее в раствор персоли. А Танина блузка так и пропала.

В последний мой приход к Тане я чуть было не столкнулась с Вознесенским: он самолично привез Тане охапку роз, ярко-розовых свежайших бутонов. В благодарность за ее статью о нем. Он сидел в машине у подъезда, а Таня спустилась к нему с костылем, вытянув вперед загипсованную ногу и прыгая на другой.

Мы поселили в вазу ее розы, которыми она пыталась со мной поделиться. Потом установили и нарядили мою елочку – я привезла ее вместо букета. Таня была очень веселая.

А. А. был в церкви на отпевании в феврале 2005 года. Таня, опять утопающая в цветах, была не Таня.

Пластинку, посвященную Андрею Андреевичу, я мысленно называю «Утаенный снег». Относится она к тому времени, когда с легкой руки его Озы я попала на должность редактора отдела литературы и искусства в журнал «Работница». З. Б. с журналом дружила. Не забывала она и обо мне. Даже навестила меня как-то на Кисловке. Я только что поджарила картошку с грибами. И разрезанная мелитопольская дынька-колхозница благоухала на всю квартиру. Перекусить она не отказалась, хотя я знала ее умеренность по поездке в Дубну. Я выпила бокал шардоне за встречу, а она – только воду. Про юную фотографию Ф. у меня на стене сказала, что он похож на молодого Пастернака. На фотографии – может быть. Уходя, вскользь как бы вспомнила, что А. А. ждет ее внизу, в машине. Мы с ней перезванивались, по делу. С А. А. никаких дел у меня не было. Ему я никогда не звонила.

Не проработала я в журнале и двух лет, как у меня случился юбилей. Отнеслись ко мне тепло. И даже З. Б. заглянула в редакцию на огонек. На следующий день мы собирались созвониться. Звоню я ей в условленное время в Переделкино. И впервые за два года моих звонков трубку берет А. А. Я назвалась и спросила о З. Б. И вдруг он мне теплым голосом говорит:

– Наташенька, поздравляю вас с сорокалетием!

– Да что вы, Андрей Андреевич, мне полтинник.

– Я бы вам и тридцати не дал, – продолжает он галантно.

И чувствуется, что ему хочется поговорить. З. Б. – деловая, лаконичная. Ничего лишнего. А с ним мы проговорили часа полтора. Почти по-приятельски. Он признался, что своих дней рожденья не любит. Старается скрыться куда подальше. Его 60-летний юбилей как раз назревал. Потом он объяснил, почему решил, что мне сорок: прочел мою подборку в «Работнице». Был там такой стишок под названьем «День рождения»:

Голос у него еще в полной силе, почти такой же молодой, каким я его услышала впервые по радио (во Владивостоке).

Я его никогда не забуду.

Пластинок еще много. Точку все равно придется поставить на каком-то отрезке пути. Сейчас как раз удобный момент. Снежный март. Стукнула моя очередная дата. Непонятно, кончится ли карантин. Но нынешние события вторгаются в текст – и я не могу пройти мимо них.

Далеко за полночь 28 марта, заглянув на ФБ, прочла ссылку Анечки Гедымин на сообщение о поимке убийцы поэта Виктора Гофмана. Заснуть больше не могла. Ни Ф., ни я не были близко знакомы с Виктором. Но это не значит, что у меня нет повода горько его оплакать как в день убийства, так и шесть лет спустя. Познакомилась я с ним в студенческую пору, на семинаре Литинститута (мастерская Евгения Винокурова и Ал. Михайлова). И все эти годы мы просто здоровались. Гофман, в отличие от меня, хорошо вписывался в когорту учеников А. П. Межирова. А. П. имел дело не со студентами, а со слушателями ВЛК, студенты к нему попадали самосевом.

Года за три до трагедии Виктор как-то подсел ко мне на вечере в Малом зале ЦДЛ, и мы разговорились, как старые приятели. Вечер кончился, он попросил его подождать, сбегал в гардероб и принес мне свою книжку «Полустанок» (2011) с надписью: «Илье и Наташе сердечно на все самое доброе. Виктор. 21.11.12». Говорили мы о превратностях книгоиздания. И я посетовала, что любимая моя серия «Сто стихотворений» «Прогресс-Плеяды», кажется, утратила прежний пылкий интерес к ней издателя, Ст. Ст. Лесневского. Пик серии пришелся на 2013 год. Виктор не обратил внимания на мои сетования – загорелся, ему захотелось издать свои сто. На этом и расстались. Теперь заглядываю в выходные данные его книжки и вижу, что времени он даром не терял, что было, как я понимаю, не в его обычае: «Подписано в печать 12.12.2013».

Помню цэдээловскую афишу: «20 января 2014 года в Малом зале состоится вечер поэзии, посвященный серии «Сто стихотворений» издательства “Прогресс-Плеяда”. Выступают поэты, составители, критики».

Станислава Стефановича Лесневского, который собирался этот вечер вести, не стало в субботу, 18 января 2014 года. Но вечер был объявлен, билеты розданы… Нарядные пригласительные билеты: на лицевой стороне Эвтерпа на фоне неба надувает щеки, перебирая пальцами дырочки на флейте, на оборотной стороне – список из двадцати пяти авторов, в числе которых Евтушенко, Межиров, Леонович, Фаликов… Двадцать пятым оказался Виктор Гофман. Вести этот грустный вечер пришлось Борису Романову, без которого, впрочем, серия бы не состоялась. Он продумал дизайн, он был редактором всех вышедших книжек.

Из рук Виктора Гофмана я в этот вечер получила последние вышедшие при жизни Лесневского «Сто стихотворений» («Илье и Наталье, сердечно. Виктор. 20.1.14»). Два года назад, когда он подарил мне «Полустанок», мы, в сущности, обменялись очередными книжками. Моя («Двойная черта». – М.: Кругъ, 2012) – с фотографией автора на фоне картины Гарри Гордона, сделанной на его выставке. Это «Рыбки», нанизанные на леску и болтающиеся в пространстве. На обложке «Ста стихотворений» Гофмана – удаляющийся поезд. Фрагмент картины Гарри Гордона «Поезд ушел», 2000-е… Не знаю, насколько случайно это в итоге срифмовалось.

Грустно, а вспоминается курьезный случай, связанный с отцом Виктора – летчиком-героем, красавцем-плейбоем: я шла по темноватому коридору мимо биллиардной в Нижнее кафе ЦДЛ, когда меня нагнал Герой Советского Союза и попенял, что я не выполнила обещания посидеть с ним в баре. При этом он взял меня под руку и решительно развернул в другую сторону. Я пыталась объяснить, что он меня с кем-то перепутал, а когда назвал Танечкой, поняла, что перепутал он меня с Татьяной Ребровой, которая тогда была в большой моде, особенно у старшего поколения. Тут появился мой муж, и Генрих Борисович признал свою ошибку. Мы так и не познакомились.

Теперь, когда я спустя шесть лет после гибели Виктора перечитала его «Сто стихотворений», завершающий книжку стих напомнил мне еще одну нашу встречу. Мы с Ф. еще не вынесли чемодан из своего номера в коктебельском Доме творчества, когда появился наш сменщик Виктор Гофман, вполне себе налегке. Мы обменялись любезностями и предупредили его, что лоджией пользоваться нельзя: на ней ласточка свила при нас гнездо – и теперь там птенцы… Он не преминул отозваться на это событие.

Последний день марта. Этот месяц переполнен значимыми датами. И даже последняя не ушла просто так: 31 марта был в последний раз госпитализирован в Талсе Е. А. Евтушенко, который в поздние свои годы максимально сократил расстояние между собой, Ф. и мной. Я не могла называть его иначе, чем Женечкой, когда он звонил. Потому что так сложилось, что звонил он нам с Ф. в основном из Талсы, но нередко – из московских клиник. Первый раз лично мне позвонил, лежа в московской больнице под капельницей и читая нашу с Ф. совместную книгу стихов «Сговор слов». Вот тогда у меня и вырвалось это «Женечка» – в ответ даже не на слова, на его интонацию (да какие там стихи, Женечка, поправляйтесь!). А слово – не воробей.

Странные вещи напоминают мне о нем. Самая наглядная – расплывшееся ржавое пятно на потолке, которому девять лет. Скорей всего, оно не покинет меня до конца моих дней. В канун 2013 года Е. А. позвонил, приглашая нас с Ф. в Переделкино на встречу Нового года, втроем. Ф. взял паузу, чтобы переговорить со мной: мы обычно делали это с глазу на глаз, дома. Мою нерешительность прервал поток, хлынувший с потолка. Соседка с верхнего этажа на сей раз приберегла свой сюрприз на конец года. Мы кое-как ликвидировали последствия потопа и отправились в гости. Я не биограф Е. А., в фаликовской «Евтушенко. Love story» новогоднее Переделкино уже написано, с любовью.

…У него болела нога, заканчивалось какое-то редкое обезболивающее. Один Бог знает, как он ухитрился справиться со своей большой хворью. За столом он помолодел. Похвалился, что ему подарили настоящее «Киндзмараули», лихо откупорил бутылку. Количество бутылок было устрашающее. Отчетливо помню какую-то золотую водку, приношение актера Харатьяна. До нашей марочной массандровской «Алушты» дело, естественно, не дошло. Честно говоря, «Киндзмараули» в Грузии все же другое, но Е. А. бывает таким убедительным, что ему веришь безоговорочно.

Разошлись мы почти перед рассветом. Заснуть не могли и слиняли с первой электричкой. Нельзя было злоупотреблять его гостеприимством.

В отличие от Ф., хорошо знакомого с Евтушенко сто лет, я только издали видела Е. А. на пике его славы. Несколько разговоров по делу, случайное застолье еще в пору начала его романа с Джан Батлер. Я бы всуе не поминала его имя, кабы не это «новогоднее» по-евтушенковски…

Не могу я этот пир закончить не стихами. Так и закончу. Но предварю их коротким эпизодом, объясняющим, почему вспомнились именно они. Речь идет о когдатошней книге стихов Ф., которая могла бы выйти с предисловием Е. А., но вышла без него, не сложилось. Ф. забрал свою рукопись из издательства. Она была вся пропитана красным вином, и к ней была приложена – именно так – повестка на имя гражданина Е. А. Евтушенко в суд на предмет бракоразводного процесса.

P. S. В нашей общей с Ф. книге «Сговор слов», о которой я уже упоминала, каждый тем не менее представляет себя сам. В своем «От автора» я рассказываю о нашей первой встрече:

Мне было пятнадцать, когда шестнадцатилетний мальчик во мне нечто разглядел и естественным образом признал. Не пришлось ничего ему доказывать. Дело было во Владивостоке: отца только что перевели туда из Питера. Поэт зашел в класс к прилетевшей из северной столицы поэтессе. Никакой нелепости он в этом не усмотрел. Раз есть поэты, должны быть и поэтессы. И я тоже так думала, хотя успела запомнить Петропавловскую крепость, которая рифмовалась с нелепостью (полагаю, что ахматовские строки напоминать излишне).

Он напечатал мою подборку в школьной стенгазете. Соперниц у меня не было. Одноклассницы бегали на танцы в матросский клуб. Сработал особый случай. Через четыре года мы поженились. Татьяна Бек назвала меня сопечальницей И. Ф., одна литературная дама – благополучнейшей женщиной…

‹…›

Время само отбрасывает все лишнее, не пропустить бы главного. Расслабляться не стоит. Счастье и несчастье скручены в один жгут. Я люблю слова, окрашенные временем, люблю его отпечаток на предмете.

Время двигалось к полуночи, когда закрывается общественная баня сэнто, но в горячем бассейне все еще торчало полдюжины японских голов.

Денис, несколько лет назад впервые приехав в Токио, поначалу вписался в банный кошмар за компанию, подгоняемый примером Кима. Друга и вечного соперника. Для того сидение по горло в крутом кипятке было одной из радостей жизни.

Денис прибыл тогда из Сендая, где стояло на приколе его судно, на новогодние праздники. А потом окончательно перебрался к другу.

Он привычным жестом потрогал невесомый крестик на груди, висевший на потертом шнурке. Крестик был на месте. Некогда он принадлежал милой женщине, тоже неожиданно возникшей в густом и обжигающем банном пару. Она исчезла из его жизни, словно призрак. Воспоминание было привычно мучительным. Но Денис мысленно вернулся в старую полудеревенскую баньку. Вырвавшийся у него нервный смешок заставил пыхтевшего неподалеку немолодого японца с влажным полуседым ежиком, не глядя на чужака, отодвинуться подальше. На голове старикана красовалось полотенце – не больше бархотки для обуви, символ стыдливости. Японцы и фиговые листочки носят не на том месте… Денис уже видел это раньше, купаясь в природном источнике. Старик почти добрался до края корыта – и Денис забыл о нем. Очутиться бы теперь в чудесном родном запахе распаренных березовых веток… Вспомнилась февральская черная прорубь на Москве-реке.

Денис долго добирался до этой прежде модной бани ради знакомого сансукэ, который тер ему спину почти по-русски. Но этот мо́лодец обслуживал сегодня женское отделение. По мере того как Денис выздоравливал после автоаварии, унесшей жизнь Кима, он побывал в руках немыслимого количества массажных дел мастеров. Надежда на руки банщика, которого Ким называл чародеем, загнала сюда Дениса. Надо было выбираться из все еще обжигающей воды. Вода или воспоминания обжигали сильнее?

Он услышал у себя за спиной ломкий юношеский голос. Слова сложились в голове Дениса в нейтрально-вежливую фразу:

– Ужас что творится в Токио с транспортом в последнее время!

– Соо дэс нээ[21], – должен бы был ответить Денис, а не молодой густой басок.

Обычная банная болтовня. Ким выразился бы иначе. Голос друга все еще явственно звучал в ушах. Ким со своим японским просторечием без стеснения втерся бы в разговор. Конечно, он знал меру, не бахвалился, где не надо. Денису он говорил: «Учти, нас, корейцев, тут живет полмиллиона, а может, и больше». – «Ну-ну», – отвечал Денис без особого энтузиазма. Он национальной проблематики не любил. «Учти, японцы о себе-то узнали только из древних корейских хроник!» И ради справедливости добавлял: «Ну и от китайцев, конечно». И уже вполне серьезно: «Совсем не исключено, если собрать воедино все, что я знаю от своей многочисленной, хотя и не вполне чистокровной родни, то родина предков – западная часть Хонсю. Мой корейский рай!» Родня Кима объявлялась то здесь, то там, разброс был необычайный – этих О и Кимов, южнокорейских, сахалинских, курильских, казахстанских, узбекских, московских, люберецких. «Спешат почтовые, курьерские, хабаровские, люберецкие», – шутила начитанная седьмая на киселе сестра Кима, Наташка О, в новейшей истории – удачливая бизнес-леди. Денис ее побаивался. Она когда-то имела на него виды, временно отступила, но, оказываясь поблизости, с ужасающим постоянством повторяла свои атаки. Надо отдать ей должное, – О, Ошка его детства и юности, не была навязчива. Она появлялась в трудные моменты его жизни. Ангелом-хранителем назвать Ошку – язык бы не повернулся. Однако это была чистая правда.

Второго ангела Денис недавно обрел в Марине О. Еще неизвестно, вышел бы он из комы, кабы не она. Вычислять степень ее родства с Натальей было затруднительно не только для него, но и для само́й старшей О. Они скоро бросили это зряшное занятие. Ее присутствие скрасило не один томительный токийский вечер.

Они сиживали за котацу, включив электронагреватель и просунув ноги под одеяло. На столешнице красовалась очередная бутыль виски или водки и миски с острейшими корейскими овощами, готовить которые старшая О была большая мастерица. Саке она недолюбливала, особенно подогретое, предпочитая обыкновенную, без затей, русскую водку. Не брезговала и самогоном: имела не единожды опробованный фирменный рецепт этого напитка, не требующий сложной аппаратуры. Способ очистки «нектара» от сивухи тоже был безотказный и простой, как все гениальное. Японские слова старшая О невозмутимо коверкала.

«Котаца перегорела», – говорила она об электрогрелке под столешницей. Котацу ее не устраивало. «Где у тебя пылесос, забутоны хочу почистить», – слышал он о подушках, на которых японцы сидят за столом. Русский язык ее был неповторимо оригинален, она его щедро уснащала корейскими, а может быть, и японскими притчами и пословицами. А на ночь глядя становилась особенно словоохотливой. Страшилки ее Денис слушал с упоением, отвлекаясь от болей и невеселых дум.

Денис жил теперь в квартире своего погибшего компаньона и друга. Здесь и в Сендае Ким прозывался господином Кимура. Впрочем, и сам Денис был для немногочисленных приятелей Дэном и господином Камофу. Так звучала по-японски его вполне заурядная фамилия Камов.

Марина О, узнав об участи Кима, прибыла с Сахалина. Урна с прахом, украшенная молодой хвоей, терпеливо ждала часа отправки, а родственница покойника самоотверженно дежурила у постели лежавшего в коме Дениса. О-сан по-японски означает Почтенная госпожа. Японцев Почтенная госпожа в качестве обращения вполне устраивает. Мариной Ивановной (так значилось в паспорте) величать кореянку им было бы сложно. «Старая О», – так она представилась Денису, когда он вернулся из небытия.

Ее, младшую тетку Кима, родня откомандировала в Токио и Сендай для ликвидации дел покойника. О существовании Дениса до дня приезда она не подозревала, что не помешало ей по-матерински выходить незадачливого судовладельца, в статусе коего пребывал Денис, находясь на весьма тонкой и ненадежной грани между жизнью и смертью.

За спиной Дениса все еще переговаривались два студента. При этом они созерцали белое облако, изображенное повисшим над Фудзи вслед за другим, столь же белоснежным и ласкающим взор. Денис наблюдал за юношами боковым зрением, боясь обнаружить свой интерес.

– Вы на каком курсе учитесь?

– Всего лишь на первый поступил.

Поступивший был обладателем стрижки, которую поколение Дениса называло «взрыв на макаронной фабрике». Высветленные пряди чередовались с темными. У второго студента над забавно вздернутым носом-лопаточкой прилипла мокрая челка. Денис ощутил себя глубоким стариком – в свои еще даже приблизительно не сорок. Дело было не в возрасте. Он перевел взгляд на крону одинокой сосны, переменил позу, наконец-то почувствовал себя почти свободным от боли. Корыто опустело. Только два студента по-прежнему не унимались.

Денис мысленно чертыхнулся, услышав продолжение темы транспорта:

– Как ни пытаешься их остановить, они мимо проезжают.

Он как раз собирался взять такси, чтобы побыстрее добраться домой, и размышлял, как объяснить по-японски кратчайший маршрут. Таксисты не ликуют, заслышав его английский. Ни одного сносно говорящего и, главное, понимающего этот чужой язык таксиста он пока не встретил.

Зато у Тиё английский лучше, чем у него самого. До того как стать медсестрой, она года полтора проучилась в женском университете. Потом умер ее отец, и о бесполезном образовании пришлось забыть. Тиё об университете не жалела. Среди молодых бездельниц ей было скучно. Мало кто из них помышлял о работе по специальности. Разговоры о замужестве ее не занимали.

Отец тяжело проболел несколько месяцев, Тиё не отходила от его постели. Она хорошо помнит эту долгую, сумрачную, снежную зиму с тяжелым влажным снегом, облепившим тесное пространство за окном. Был виден лишь крохотный внутренний дворик, стиснутый каменными стенами, с единственным вечнозеленым кустиком, придавленным снегом.

Денис мысленно представил себе кроткое личико Тиё с расширенными от грустных воспоминаний глазами, со слезинкой, повисшей на загнутых ресницах. Сейчас слезинка упадет, не задерживаясь на гладкой коже, поползет к уголку рта, вздернет нервную темную губку.

Ее отец умер в конце зимы. Той же весной Тиё устроилась стажером в частную клинику и поступила на курсы. О скуке не могло быть и речи: в клинику – с утра, занятия на подготовительных курсах – после обеда. И опять в клинику, на ночное дежурство. Хрупкая, изнеженная Тиё… Теперь, переселившись к нему из своего неуютного общежития, она ждет, когда он объявится дома.

В уголке перед раздевалкой зеленел искусственный садик. Денис добрался до своей полки с корзиной, медленно оделся. Никто его не торопил.

Проблем с такси у Дениса не возникло, но окрестности он стал узнавать, только когда машина миновала Тэнгэндзи. Проехали знакомый перекресток, Денис напомнил про поворот, желая сказать, что на следующем перекрестке надо повернуть, и опасался, что на самом деле надо было произнести миги (направо), а не хидари (налево). Он поймал себя на мысли о том, что начал-таки пользоваться своим доморощенным японским, а при Киме молчал. Денису как-то рассказали об одном русском капитане, который бегло говорил по-японски. Японцы его прекрасно понимали, но при этом все покатывались со смеху. Капитан учился языку у своей гейши для постели и изъяснялся так, как будто был женщиной, женским языком. И Денис, зная насмешливость Кима, опасался каких-нибудь неизвестных ему ловушек японской речи. Себя тот самонадеянно считал здесь ути, своим, а ему, Денису, безапелляционно отводил роль сото, чужака. Приходилось соглашаться. Никто никогда не опекал его так плотно, как тиранический Ким. Было этому одно объяснение, которое Денис находил достаточно слабым. Они родились почти одновременно в подмосковном лыткаринском роддоме. Отец Кима, таксист, привез обеих рожениц, свою и чужую, в Люберцы, в барак при заводе имени Ухтомского, где жили лимитчики. У матери Дениса пропало молоко. И мать Кима без труда выкормила обоих.

Так направо или налево? Улица пошла в гору. Дом, в котором квартировал Денис, теперь хорошо был виден на холме. Токио после смерти Кима утратил для него всякий смысл. Здоровье заметно пошло на поправку. Без Кима оставаться в прежней роли Денис не мог бы, даже если бы и захотел. Он знал, что Ким весьма успешно промышлял рыбной контрабандой, но великодушно не обременял его этой стороной своего промысла. Руководил им единолично. Денис, добравшийся до чужих островов в поисках друга и спасаясь от семейного краха, не стал бы раздумывать: нравственно или безнравственно внедряться в эти дела. Пошел бы на всё. Тут Денис себя не обманывал. Бог миловал, на том и спасибо. Впрочем, за деньгами он никогда особенно не гнался и в прежние времена. После ликвидации их совместного с Кимом бизнеса, которой, по причине болезни Дениса, занимались исключительно родственники Кима, он не остался внакладе. Денис невесело размышлял, а дом на холме, его временное пристанище, плыл ему навстречу.

Дом был постройки семидесятых годов, европейского стиля, но все же на японский лад. На фоне серо-голубой крыши, напоминающей черепичную, белели стены и четко выделялись крашеные перила веранд. Подъезжая к входной двери, Денис взглянул на свои освещенные окна. То ли нежность, то ли благодарность за то, что его ждут, шевельнулась в нем. Ощущение было вполне мимолетным и прошло, оставив тревожное послевкусие. Не стоило дальше так опрометчиво расслабляться.

Денис расплатился с таксистом, нырнул в осветившийся при его появлении подъезд, повернул ключ в двери, на которой значилась фамилия владельца квартиры: «Кимура». Он прошел в гостиную, как всегда позабыв снять обувь. Он вспомнил об этом, прислушиваясь к шуму воды, доносившемуся из ванной. Его забывчивость по части обуви, особенно когда он ходил по татами или задирал ноги на подлокотники кресел, приводила Тиё в неописуемый ужас. Она находила это оскорбительным для себя и почти плакала от обиды. Не нагибаясь и не притрагиваясь руками, Денис скинул ботинок, подцепив его задник носком другого, потом сделал тот же маневр разутой ногой. В следующую секунду оба ботинка полетели в прихожую, едва опередив появление Тиё в прилипшем к влажному телу телесно-розовом домашнем кимоно. Ее мокрые волосы были собраны в тугой торчащий узел, похожий на сложенную фигу, а на крохотных ножках белели носочки с отделенными большими пальцами, напоминая копытца молочного ягненка. Фарфоровое личико застыло в пугливом ожидании. Денису показалось, что она, как всегда, хочет, чтобы он сыграл в жестокого и неумолимого насильника. Она будет дрожать, уклоняться от его прикосновений, извиваться, распаляя себя, а потом они на какое-то мгновение забудут всякое притворство. Удержать это мгновение у них никогда не получается. Именно после того, как все лишнее будет отброшено за полной ненадобностью, наступает острый, болевой миг предельного отчуждения.

– Нан-дзи-горо дэсё ка? – спросил он внезапно, старательно выговаривая слова вдруг ставшего послушным языка.

От неожиданности она опустила руки, которые прижимала к груди. Полы кимоно распахнулись.

Она не ответила на вопрос, который час, ни по-японски, ни по-английски, прекрасно понимая, что время тут ни при чем. Игра в молчанку была самой сущностью их отношений. Если она и говорила иногда о своей жизни до появления в ней Дениса, то рисовала ее тонкой кисточкой, скупясь даже на штрихи. Роль гейши для постели в этот эскиз не вписывалась.

В начале их близости Денис однажды спросил, не боится ли она забеременеть. Она пробормотала что-то вроде «my problem». В тот же вечер, без видимой связи с его вопросом, рассказала, что в древние времена японки рожали сидя, а при родах вместо белья использовалась лишь связка соломы, которую убирали и сжигали через неделю. А младенец считался человеком только после совершения обряда. Как проходил обряд, Тиё не стала объяснять, только все повторяла: «Сэнсэй, это обряд стародавний», – прибавляя, что младенца, не прошедшего обряд, можно было возвратить обратно в мир духов, не принять в мир людей. «Коросу?» – произнес Денис по-японски глагол «убивать». – «Нет, каэсу, каэсу»[22], – запротестовала Тиё.

Говорили они по-английски, лишь иногда Тиё произносила японские слова, растолковывая их ему.

Денис проснулся на своем тюфяке, отчетливо помня длинное сюжетное сновидение, в котором прошлое причудливо переплелось с теперешней его жизнью, не считаясь ни со временем, ни с людьми, которых он находил и терял по пути. Расскажи ему кто-нибудь подобный сон, он бы принял его за изложенную в нетрезвом уме фантазию. И тем не менее все это неведомым образом лежало в его собственной подкорке, чтобы ночью вылиться в нечто, ощущаемое каждой клеточкой тела. Рядом ровно дышала Тиё. Вчера он впервые не хотел ее. Явившись за полночь, сидел развалясь на диване гостиной со стаканом виски, в котором долго таяли кубики льда. Лед уже растаял, а Денис все сидел, не притрагиваясь к алкоголю. Потом опрокинул в себя стакан залпом и пошел в кабинет Кима, в который после гибели друга не заходил ни разу. Нигде не было ни пылинки – об этом заботилась Тиё, отказавшись от услуг служанки. Денис никак не мог понять, для чего ей это нужно – утруждать себя домашней работой. Квартира по японским меркам была довольно большая и отнимала у Тиё массу времени.

Ночевать в кабинете он не стал, чтобы окончательно не разобидеть Тиё, и поплелся в обставленную на японский лад комнату на шесть татами, которую они с Тиё облюбовали в качестве спальни. Она уже вынула из шкафа оба скатанные матраса и спала или делала вид, что спала. Лампа у нее в изголовье была погашена, та, что принадлежала Денису, горела в четверть накала. Волосы Тиё высушила феном и причесала. Денис залюбовался ее хорошенькой головкой. Поза Тиё на европейский вкус была подчеркнуто картинна, но не для благовоспитанной японки, которую она изображала: лежала на спине со сдвинутыми вместе ногами и вытянутыми по бокам руками. Тиё была слишком склонна к фантазиям, но Дэну это было невдомек.

Денис попытался вернуться к сновидению, ощущение от которого он боялся растерять, окончательно обратясь к действительности. Поэтому он отвернулся от Тиё, спавшей в совершенной позе, и закрыл для верности глаза.

Он помнил, что сначала ему приснилась Софья. Она стояла и смотрела на дверь, с которой пытался соскочить тяжелый крюк. Он почему-то стоит рядом с ней. Какая-то сила ломится в дверь. Он укрывает полуголую Софью полой телогрейки, и ее страх передается ему.

Во сне они снова едут в электричке, тесно прижавшись друг к другу, по-прежнему гонимые страхом. Их разлучат навсегда. Даже во сне было ясно, что это неотвратимо произойдет. Они идут вдоль заснеженной реки, но река теперь чужая. Голос Софьи пробивается сквозь оглушительный западный ветер, от которого дребезжат стекла деревянных домов вдоль реки: «Таких домов уже нет». – «Да, – соглашался во сне Денис. – Я помню один такой возле нашего барака в Люберцах, двухэтажный, с прогнившей лестницей, под которой без конца плодились кошки. Осенью к нему привозили уголь и ссыпали кучами за палисадником. И мы с Кимом носили его ведрами в подвал. На втором этаже жила Наташка О с матерью. Мать плохо двигалась после инсульта. Она смотрела на нас, прижав лоб к треснувшему посередине стеклу. Трещины его разбегались, как пучки морщин возле ее глаз. Она раздвигала белые оконные занавески, которые когда-то вышивала, натянув материю на пяльцы. Потом руки перестали ее слушаться». Денис поднимается по трухлявым ступеням наверх, на второй этаж дома, крутит вертушку механического звонка. Беременная некрасивая Тиё, в затрапезе, в шлепанцах не по ноге, открывает дверь. Механическим голосом она говорит по-русски: «Хорошая погода. Сегодня вся сакура распустится. Хорошая погода, хоть и ветрено». Отшатнувшись, Денис снова видит себя, бредущего вдоль реки. Черную прорубь начинает затягивать тонким ледком.

Софья выплывает со дна реки и протягивает сверток, который начинает шевелиться в руках Дениса. Он оглядывается на прорубь, но разбитый тонкий лед уже сомкнулся, и поверхность проруби напоминает разбитое стекло. Денис открывает сверток и видит личико своей новорожденной дочери, ее словно нарисованные тонкой кисточкой брови.

Он внутренне стряхнул с себя остатки сна.

…Денис долго дергал дверь, закрытую изнутри на крюк. Дверь поддалась. Из полутемной натопленной баньки на него глянули испуганные женские глаза. Полуголая фигурка застыла с непосильно тяжелым оцинкованным ведром, вот-вот готовым вырваться из рук. Встроенный в печку котел, с которого соскочил деревянный кружок с оторванной ручкой, служивший ему крышкой, исходил паром. Денис водворил кружок на место и освободил онемевшие хозяйкины руки от ведра с кипятком, грозившего выплеснуться ей на ноги.

На нем была телогрейка с оттопыривающими карманы серой солдатской ушанкой и брезентовыми рукавицами, волосы подстрижены почти под ноль, на щеках – пробивающаяся щетина. В округе – ни души. Шум доносился только с Ярославской дороги, а до железнодорожной платформы – минут пятнадцать спешного ходу. Подворье с банькой стояло особняком, потому он туда и сунулся.

Денис поставил на печку ведро, обернулся к хозяйке и вдруг понял, что сейчас упадет от усталости.

– Вы пьяны? – невпопад спросила Софья, потом невпопад добавила: – Я вас не боюсь.

– Зря, – сказал Денис. – Я сбежал из тюрьмы.

– Да черт с вами, – рассердилась вдруг Софья. – Я не собираюсь на вас доносить.

Она опять напряглась. «Сейчас у нее будет истерика», – сообразил Денис. Они смотрели друг на друга в полной растерянности.

– Я никого не убивал. Я сбежал по глупости, из упрямства. Свобода сама просилась в руки. Я вас пальцем не трону, – скороговоркой проговорил Денис.

Потом они еще некоторое время автоматически повторяли: он – «я не убивал», она – «я вас не боюсь».

История Дениса была бредовая. Он и Ким вернулись из Питера. Мореходка и первые рейсы остались позади. Они три года ходили на одном судне. У Кима были сложности с помполитом, и теперь они, окончательно списавшись на берег, ждали вестей с Сахалина. Оба не могли совладать с вынужденным бездельем. В тот роковой вечер, когда Денис угодил в милицию, они сильно набрались в подмосковной забегаловке, завязалась пьяная драка с незнакомыми людьми, но довольно быстро погасла. Однако позже, когда Денис и Ким, почти протрезвев, еще торчали на платформе, ожидая свою электричку, кто-то ограбил на противоположной стороне перрона франтоватого парня, недавнего Денисова противника в пьяной потасовке, добавив к синякам, полученным от Дениса, несколько сломанных ребер. Был еще удар кастетом по голове, оказавшийся смертельным. Денис, сидя за решеткой по подозрению в убийстве, ждал суда, а Ким, мобилизовав Наташку О, тогда уже толковую адвокатессу и свою родственницу, пытался уладить его дела. Бежать из подмосковного следственного изолятора не было никакой нужды. Уже задержали подростков, занимавшихся грабежами. У одного из них обнаружился злополучный кастет и вещи ограбленного.

До освобождения Дениса оставались считаные часы. Накануне судебного заседания, которого он наконец-то дождался, группу сидельцев повели в баню, их было человек восемь, он шел последним, лениво оглядывая служившее складом строение, возле которого была навалена груда деревянных ящиков. Дошли до бани. С единственным конвоиром. Он не стал пересчитывать заключенных, озабоченный процедурой выдачи белья, которое без конца воровали. Он бросил всю ораву во дворе, первым вошел в предбанник, буркнув на ходу: «Заходьте по одному получать белье». Все сгрудились у двери в тупом ожидании. Денис снова глянул на здание склада с плоской крышей, стена над которой была украшена рядами колючей проволоки. На самом виду торчало приспособление, в котором Денис признал сигнализационное устройство. Над колючками голубело и розовело небо и медленно проплывало огромное кучевое облако, напоминавшее старинную ладью. Этого Денис стерпеть не мог. Он сделал несколько шагов в сторону склада. Никто не обратил на него никакого внимания. Конвоир был полон решимости предотвратить кражу белья, группа товарищей внимательно следила за распределением помывочных средств.

Денис сделал последний шаг, вскочил на крышку мусорного бака, вскарабкался на ящики, перемахнул на крышу. На снежной целине, нарушенной лишь крестиками вороньих лап, четко отпечатались Денисовы следы. Он подтянул, боясь потерять, кроссовки, из которых в СИЗО были вынуты шнурки. Перед ним все еще высилась стена, но она не была непреодолимым препятствием для Дениса, отличного гимнаста, успевшего подростком сделать спортивную карьеру. Единственным и вечным соперником его был Ким.

Надо сделать последний рывок. Денис ухватился за сигнализационное устройство, с усилием вырвал его из стены, нашел опору, опять напрягся из последних сил и перелетел через рогатки колючей проволоки, нагроможденные на стене.

Он мягко приземлился в сугроб. Ни одного тревожного звука не доносилось из-за стены. Денис злорадно усмехнулся, радуясь нечаянному освобождению. Вдоль стены тянулась пустынная, малонаезженная дорога, розовели высокие прямые сосны, в которых возились птицы. Денис вдохнул полную грудь воздуха, хотя было достаточно морозно. По эту сторону стены воздух пах иначе. В кроссовки набился мягкий влажный снег. Все еще ликуя, беглец рванул на станцию. На него никто не обращал внимания. Из огромной кучи пристанционного мусора Денис выдернул бечевку, которой был обвязан рваный бумажный мешок, разделил бечеву на два одинаковых отрезка, орудуя жестяной стяжкой от ящика из-под пива. Сел на ящик, вытряхнул снег из кроссовок, вдернул «шнурки», вскочил на ходу в товарняк. Он ехал довольно долго, сидя на досках вагонной площадки и опустив ноги на ступеньки. Состав был длинный, в основном из нефтяных цистерн. Денис продрог и мечтал теперь о теплушке и глотке горячего чая. Поезд, убыстряя ход, удалялся от столицы. Было глупостью вот так ехать – без денег, без документов, без малейшей возможности предвидеть, что его ждет завтра, сегодня, через минуту.

Через минуту Денис покинул свою площадку, пошел по рельсам в сторону Москвы. Так он проболтался до сумерек, еще раз проехавшись на товарняке, пересев на московскую электричку, чтобы уже в полной темноте высадиться наугад и добрести до Софьиной баньки.

Он помнил, как опустился в изнеможении на теплую лавку предбанника. От печки шел жар, и полоса колеблющегося света, разрезая полутьму, упиралась во входную дверь, запертую теперь на крюк и большую ржавую щеколду. На окне горела длинная стеариновая свеча в банке, не слишком разгоняя темноту. Между тесным предбанником и банной каморкой с раскаленной печкой не было двери, в низкий проем в стене сидевшему в полуотключке Денису видна была фигурка Софьи в черной вискозной комбинации с широким кружевом на подоле – в ней он Софью и застал. Не по бесстыдству, а в полной растерянности она не догадалась чем-нибудь прикрыть себя от его жадных мужских глаз. Софья двигалась автоматически, стараясь поддать пару. Она не была большая мастерица париться и теперь беспомощно уселась среди шаек и березовых веников. Денис отдышался и появился перед ней, босой, обвязанный ниже талии белым вафельным полотенцем. Когда Денис поддал пару, Софья сообразила, как это делают люди со сноровкой. Но это было последнее соображение, а дальше она ушла в полную отключку, и это было лучшее, что она могла сделать. Черная комбинашка куда-то исчезла, в ход пошел березовый веник. «Я сплю, – сказала себе Софья, – и я не хочу просыпаться». Денис, опасаясь возбудить ее стыдливость, закутал Софью в белый махровый халат, подсушил полотенцем ее темные волосы, сразу ставшие пушистыми. Потом, сообразив, что халат пригодится ему самому, натянул на Софью старушечью ночную рубашку из голубой фланели в горошек, которая подвернулась ему под руку. Рубашка была с длинными рукавами, с завязкой под отложным воротником и доходила Софье до пят. Довольный делом своих рук, Денис облачился во влажноватый халат, затянул пояс на мальчишески тонкой талии. Дрова в печке прогорели. Он помешал угли кочергой, закрыл дверцу. Больше здесь нечего было делать. Он взял Софью на руки и шагнул в сени. «Ну, это уже слишком», – пробормотала Софья, но не стала вырываться, решив полностью подчиниться обстоятельствам.

Сени вели в комнату с огромной печью посередине, с полатями, на которых пестрело лоскутное одеяло. К удивлению Дениса, прихватившего в карман свечу, в горнице горела лампа с рыжим, давно выцветшим абажуром. У окна, заставленного цветочными горшками, красовался овальный, неуместно изящный в этой простоте стол, венские стулья, иконы – в углу, под ними – еще один стол, письменный, со старинной настольной лампой под зеленым матовым стеклом.

Софья выскользнула из рук Дениса. Замешательства не было, но и говорить им не хотелось. Чаепитие прошло в молчании. Снедь была скупая – подсохший хлеб и толстые ломти швейцарского сыра. Впрочем, сыр был настоящий. Софья, с некоторым сомнением взглянув на Дениса, достала из стенного шкафчика бутыль со смородинной настойкой, разлила в большие рюмки из цветного стекла. Денис благодарно улыбнулся. После нескольких рюмок захотелось одного – спать. Не сговариваясь, они влезли на полати под лоскутное одеяло. Засыпая в темноте, Софья подумала: «Какие у него, боже ты мой, синие глаза и эти… завитушками отрастающие волосы. И он намного моложе меня».

На рассвете к ним одновременно подобралась тревога. Софья первая не выдержала и судорожно прижалась к нему. Тут они обнаружили, что оба дрожат припадочной дрожью. Денис сначала вскочил, забегал по горнице, словно хотел убежать, потом вернулся к ней, забившейся под лоскутное одеяло. Произошло то, что произошло. Теперь он знал, что никогда и ни с одной женщиной то не может повториться.

Они сидели на Софьином подворье, пока не съели и не выпили все, что можно было съесть и выпить. Съели вместо варенья даже пьяные ягоды смородины из опустошенной бутыли с настойкой.

Подворье принадлежало недавно умершей Софьиной няне Сане, досталось Сане и ее алкашу-брату от родителей, а теперь вот нежданно-негаданно – Софье. Няня молчком оформила завещание в тот год, когда брат ее спьяну замерз в лесу. В доме кроме горницы была еще одна комнатушка, дверь в которую Денис в первый вечер не разглядел, была и веранда, промерзающая за зиму. Кое-какую мебель Софья завезла, став домовладелицей. Холодильник и газовая плита с балонным газом стояли в сенях рядом с умывальником, капли из которого время от времени мерно срывались в стоящий на колченогом табурете таз. Все это добро теснилось в сенях напротив двери в баню, впервые в жизни затопленную Софьей в вечер появления Дениса. Они увидели в этом перст судьбы. На следующий день Денис починил проводку в сенях и в бане и предложил перенести холодильник и газовую плиту в горницу, но Софья пришла в ужас. Денис в Софьины тонкости вникать не стал, хотя полагал, что присутствие холодильника не может нарушить гармонию достаточно произвольно расставленных вокруг печной громады столов, стульев, плетеной из лозы этажерки, сундука и ветхого кресла-качалки. Словом, интерьером горницы Софья дорожила – если она вообще могла чем-нибудь дорожить. Особенно привлекала ее русская печь, надо сказать, уже большая редкость в этих местах. Ее происхождение Софье было неведомо, но она хорошо помнила нянин хлеб, куличи и пироги… Сама же Софья управлялась с печью с трудом. Денис застал ее на излете академического отпуска с недописанной диссертацией на столе. Быт отнимал половину времени, но Софья упорно сидела в своем неудобном убежище, бегая по снегу через весь двор в дощатый сортир за кустами сирени.

– Сегодня Сретенье, – задумчиво сказала Софья, глядя в окно поверх горшков с хилой растительностью. – Денис, милый, давай поедем в Москву.

– Зачем?

– Но мы не можем вечно сидеть взаперти.

– Почему?

– А почему ты сбежал?

– Я тебе надоел?

– Это не про нас.

– Мы уедем отсюда – и все кончится.

– Не кончится, если мы этого не захотим.

– Все когда-нибудь кончается.

– Зачем тогда начинать?

– О чем ты?

– Я стара для тебя.

– Опять эта песня. Уж лучше скажи, что я сопляк и ничтожество.

– Господи, мы же сейчас поссоримся.

К Софье вернулась предрассветная дрожь, которую они заглушили тем, первым утром, бросившись друг к другу. Она сама себя заперла, он – ни минуты не захотел ждать, пока отопрут. Что-то им мешало жить без проблем.

– Хорошо, поедем в Москву.

– Знаешь, мне няня говорила: «Своевольничаешь ты, Сонька, вот и нет у тебя счастья. Все не как у людей». Мы с тобой, по няниной схеме, своевольцы.

– Какая у нее могла быть схема?

– Так в Москву?..

– В Москву.

– Ты даже не догадываешься, что я с тобой сделаю.

– Сдашь в ментовку?

– Окрещу. Ты будешь мой крестник.

– Не понял…

– Я серьезно.

– Я тоже серьезно. Зачем придумывать новые препятствия? Я как-то всегда думал, что крестят только младенцев. Вот заведем своего…

– У меня не будет детей.

Софья плакала.

От неожиданности он не нашелся что ей сказать. Попробовал утешать.

Ей было стыдно. Она не могла с собой справиться.

– Хорошо, я согласен. Вези куда хочешь.

Она не сразу, но успокоилась, а когда вывалила из шкафа кучу вещей, чтобы обрядить его в дорогу, успокоилась совсем. Денис, видя, что она даже повеселела, хотел было пойти на попятный, но не тут-то было. Что-то давно засело у нее в голове, а теперь она намертво связала это с появлением Дениса. Он чувствовал, что готовится новый взрыв, еще более разрушительный.

«Не надо ей противоречить, – подумал Денис, – такую женщину не возьмешь голыми руками». Ким бы непременно сказал: «С чего ты взял, что она тебе по зубам?» Или даже: «Делай ноги, пока не поздно. Ты влип». Денис вспомнил, как бесился Ким, когда узнал, что он переспал с Наташкой О. «Скажи спасибо, что она не взялась за тебя всерьез!» Потом, успокоившись, ехидно потребовал: «А ну покажи спину». Денис поежился. Вся его спина и даже ягодицы были исполосованы в кровь длинными Ошкиными ногтями с кровавым лаком. «Ташке тыл не подставляй», – хохотал Ким.

Повадку Софьи и премудрый Ким не определил бы враз. В ней не было агрессии, она не шла на приступ, не демонстрировала завоевательские наклонности. Но она стояла на своем. Денис шестым чувством определил: много у нее этого своего. Ее мучила их разница в возрасте, ее бесплодие. Она не привыкла к подачкам. Она хотела судьбы. Совершить крестильный обряд, направить их отношения в иное русло… Разве такие вещи решаются единым махом?

Разницу в возрасте он не ощущал и даже знал, что с годами она стирается. Его родной отец был моложе матери на восемь лет, а отчим – на десять. Об отцовстве Денис еще ни разу не думал всерьез. То, что он сказал Софье об их будущем ребенке, было, в сущности, сказано для красного словца. Он вообразил, что ей это понравится. Когда от него забеременела одноклассница и попросила денег на аборт, он быстро достал денег и даже не попытался ее отговорить, а потом слинял в Питер поступать в мореходку. Та вскоре вышла замуж, но когда он приехал на каникулы, попыталась возобновить отношения. Это его почему-то уязвило и сняло чувство вины. Захотелось ее обидеть. Денис тогда ей сказал, что, как будущий моряк, никогда не будет трахать чужих жен. Из чувства мужской солидарности. А сам никогда не женится, чтобы не гадать, что его жена делает на берегу. Это было глупое мальчишество, от которого он, наверное, и теперь недалеко ушел.

Софья обрядила его в свой спортивный свитер и куртку, вытащила шнурки из своих лыжных ботинок, заменила ими обрывки бечевки, которыми он вынужденно зашнуровал кроссовки. До самой станции она то забегала вперед, то отставала, оглядывая его со всех сторон, откровенно любуясь делом своих рук. Ему повезло, что он нашел ее. Пусть она потешит душу. Он все сделает, чтобы не потерять ее. Даже вернется в СИЗО. Только это стоит между ними. Это поправимо.

Она привела его к заутрене в церковь Илии Пророка. Перекрестилась у входа. В храме его мучило нетерпение, хотелось поскорее уйти. Он следил за движениями священника, ждал, когда вступит хор. Неожиданно его увлекло водосвятие и запомнились слова: «…есть в Иерусалиме у Овечьих ворот источник, называемый Вифезда… где лежало великое множество больных, слепых, хромых, сухих, чающих движения воды». «Чающих движения воды», – повторил Денис, а священник начал кропить прихожан пушистой метелкой с веселыми шутками. Денис неожиданно для себя заразился общим настроением и высунулся из толпы, подставляя голову под кропило.

Толпа поредела. Начались приготовления в другом приделе. Софья объяснила, что там будет венчание. Он по инерции потянулся было туда, но Софья сказала:

– Нам пора.

Не выходя на паперть, она открыла какую-то дверь и вошла. Двигалась уверенно. Наверняка ее тут знали. Подошла к телефону, висевшему на стене за портьерой. По телефону говорила недолго. По лицу он понял, что она добилась своего. «Боярыня Морозова», – почему-то подумал Денис.

Они долго шли пешком по заснеженному городу, пока не добрались до дома на Фрунзенской набережной, который был им нужен. Реку с мутноватым льдом почти сплошь припорошил вчерашний снегопад. Денис наклонился и увидел черную полынью с неровными краями. Он представил себе, что ему придется войти в ледяную воду. Вода непременно должна быть ледяной и накрыть с головой. И он останется под ней, пока хватит дыханья.

Софья привела его к неопрятному подъезду, пахнущему кошками. Поднялись в ободранной кабине лязгающего лифта на пятый этаж, прошли узким коридором и позвонили в дверь с маленькой медной табличкой, на которой была указана фамилия священника. Им открыл сам отец Борис. Софья поцеловала ему руку. В тесной прихожей на вешалке висело несколько шуб и длинное светлое кожаное пальто, очень дорогое и новое. На столике перед зеркалом стояли флаконы с французским мужским одеколоном и лежала деревянная гребенка с застрявшими между зубьями светлыми длинными волосами.

Целовать священнику руку Денис не стал. Его ввели в комнату, усадили на диван. Озираясь, он рассеянно скользил глазами по узким, писанным грубой кистью портретам. На этажерке стояли и лежали иконы и старинные книги. Особо выделялась на стене над диваном окантованная металлом фотография священнослужителя с белым плоским лицом. Серафим Саровский – узнал Денис. Он вспомнил бумажные иконки, которыми торговали в электричке.

Софья взяла стул и вышла в прихожую. Через дверной проем Денис видел, что она, подстелив на стул газету и взобравшись на него, достает что-то из антресолей. Ей на голову вывалился с легким шуршаньем бумажный рулон и упал на пол. Она не обратила на это внимания, достала ядовито-розовый пластмассовый таз с ручками, потемневший от употребления. Края его были покрыты натекшим свечным воском. Софья внесла его в комнату. Появилась некрасивая беременная попадья в несвежем домашнем платье, подол которого спереди приподнимал остро торчащий живот. Отец Борис тихо сказал ей что-то односложное. Она кивнула, вышла, но тут же появилась снова, шаркая стоптанными мужскими шлепанцами и неся большой закопченный чайник. Софья взяла у нее чайник и стала лить в таз подогретую воду, а священник прилепил по бокам свечи. Попадья подала Денису белый, не выглаженный после стирки балахон, повела в ванную и оставила одного. Ванная была запущенная, с пыльными пузырьками, обмылками и раздавленными тюбиками на полках, с захватанными кранами и грудой грязного белья, источавшего кислый запах. Из угла в угол тянулась веревка, над ванной грузно обвисли бежевые кальсоны ворсом наружу, с них капала вода.

Денис нехотя натянул белый балахон, поискал глазами, где ему оставить сверток с одеждой, не нашел места, пошлепал босыми ногами в комнату, неся сверток с собой. Софья поспешно освободила его от ноши. По бокам тазика теперь горели свечи. Священник, облаченный в черное одеяние с глухим, как у морского кителя, воротом, сказал Денису несколько ласковых, ободряющих слов. Потом долго читал вслух взятую с этажерки книгу, заставил Дениса повторять за ним Символ Веры. К ним присоединилась Софья и светловолосая попадья, которая выглядела несчастной девочкой, замученной бесконечной беременностью, но старинные слова выговаривала нежным блаженным голосом. Денису вручили горящую свечу. Теперь следовало прочесть «Отче наш». Потом отец Борис велел ему поставить ноги в таз, зачерпнул теплую воду пригоршней, осторожно окропил волосы, лицо и надел ему на шею маленький Софьин крестик.

Когда Денис оделся, отец Борис снова усадил его на диван и долго объяснял правила христианской жизни. Правила были нетрудные. Но главное было то, что с этой минуты ему прощены все прошлые грехи. В это Денис без усилия поверил. И действительно почувствовал себя освобожденным.

Тиё почти не спала в эту ночь. Она вообще привыкла спать урывками. Тиё – хорошая сиделка, а хорошая сиделка должна быть незаметной и тихой. Ее как бы нет, она здесь только для того, чтобы вовремя прийти на помощь. Она знала, что Дэн лежит без сна, опутанный множеством мыслей. Иногда эти мысли касались Тиё, но ее не радовали их прикосновения. Он заснул, дыхание его не сделалось ровным – куда-то бежал во сне, преодолевая преграды. Дэн повернулся в ее сторону, его руки сейчас притянут ее к себе, но она не хочет, чтобы он проснулся, откатывается к краю футона, затаившись. Сэнсэй говорит на своем языке. Во сне он всегда бормочет русские слова. Если бы он говорил по-английски, как всегда говорит с ней наяву, она все равно бы его не поняла, потому что у сновидений – особый язык. «Софья, Софья», – бормочет Дэн. Тиё знает, что «Софья» – взрослое имя Сони, девочки, оставшейся в Moscow. Почему он дал своей дочери имя знаменитой русской гейши для постели, этой несчастной Sonia Marmeladoff? Нет, так не говорят с маленькой дочуркой – требовательно, с мужским нажимом: «Sofia, Sofia». Он как-то спросил у Тиё, что это за трава «скажи-имя». И она тогда поняла, что русские тоже по-своему мудрят с именами. «Нет, – не согласился Дэн, – русские не до такой степени скрытничают, как японцы. До большевиков имя давал поп при крещении. Теперь многие вернулись к прежнему». Дэн не мог вспомнить, как по-английски «священник», несколько раз повторил русское слово «поп» – Тиё запомнила. Она сказала Дэну, что японские невесты открывают свое имя жениху только перед свадьбой, а траву «скажи-имя» кладут в любовный напиток. Заслышав слово «свадьба», Дэн тут же прекратил расспросы. Тиё отличалась понятливостью. Она уяснила, что русские крестятся, чтобы получить ангела-хранителя. И ангелом-хранителем дочери Дэна была не знаменитая гейша для постели, а та неведомая Sofia, которую он так упорно окликал во сне. И тщетны были все ее попытки затащить Дэна в свой придуманный мирок, столь далекий от действительности.

Тиё бесшумно поднялась. Она всегда вставала раньше Дэна. Не могла же она себе позволить прихорашиваться при нем. Каждое утро она делала точечный массаж шиацу. Единственное умение, подсмотренное у матери. Веками проверенная практика, в которую Тиё фанатично верила. Массаж лица предотвращал будущие морщины. Она манипулировала обеими руками, нажимая сначала на четыре точки выше глаз и по бокам глазных впадин, потом нащупывала по точке под каждым глазом. Дальше пальцы двигались веерообразно по направлению к ушам. От грядущих морщин на лбу она избавлялась, найдя нужную точку и массируя лоб по вертикали, снова возвращалась к ушам, делая вокруг несколько волнистых движений. Она избавлялась от несуществующих морщин у рта и на шее, а потом долго сидела перед зеркалом, пристально изучая результаты своих усилий.

По утрам она принимала специфические таблетки, без которых никакая сила не могла ее заставить воспользоваться унитазом. Дэн, как-то застав ее заглатывающей «антиароматин», спросил: «Ты принимаешь противозачаточные пилюли?»

Тиё пришлось кивнуть. Не могла же она ему прямо сказать, что ее физиологические выделения не должны пахнуть тем, чем они пахнут по своей природе. Но рассказала ему в назидание весьма древнюю историю про о-мару, то есть, попросту говоря, про ночной горшок.

…У прекрасных дам древности о-мару представляли собой изящные, плотно закрывающиеся шкатулки. Некий господин, считая свою даму эфирным созданием, решил похитить у нее сосуд, заглянуть в святая святых, понюхать, чем это пахнет, – словом, убедиться, что она простая смертная. Он подстерег молоденькую служанку, которая обычно опорожняла сокровенную емкость. Миловидная девчушка в красно-лиловом кимоно несла о-мару, завернутое в полотно цвета гвоздики, а сама прикрывалась пунцовым веером. Кавалер выскочил из засады, перепугав несчастную девицу, выхватил у нее о-мару и был таков. Укрывая добычу рукавом кимоно, похититель вернулся домой. Он поставил перед собой это сокровище из лака маки-э – резного узорного лака с золотым рисунком. Подумать только, эта вещь принадлежала красавице, которую он боготворил! Кавалер снова взял шкатулку в руки, поболтал над ухом, прикинул на вес – убедился, что ему досталась емкость со всем содержимым. Он набрал побольше воздуха в легкие и осторожным движением поднял крышку. Внутри была жидкость, в ней плавало нечто коричневатое. Похититель потянул носом – в ноздри ударил терпкий запах гвоздики. Кавалер отважился подцепить на палочку кусочек непонятного вещества и поднес ее к носу. Он узнал запах благовоний куробо, смесь, состоящую из аквиларии, гвоздики, раковины, сандала и мускуса. И окончательно убедился, что дама – неземное существо. Он чуть не спятил от желания обладать этой феей. Но любознательность победила. Он занялся исследованием и для начала опасливо отхлебнул глоток ароматной жидкости. Она, по счастью, оказалась всего лишь терпким соком гвоздики. Тогда он отважился положить на язык кусочек твердого вещества и почувствовал его горьковато-сладкий вкус. Он еще раз продегустировал все содержимое о-мару и пришел к выводу, что емкость, без всякого сомненья, наполнили соком гвоздики, имитируя известную жидкую субстанцию, твердую – изготовили из батата и благовоний, настоянных на соке подснежника. Затем веществу придали нужную форму и опустили в горшок.

Хоть кавалер и понял, что его провели, но к даме проникся еще большим восхищением. Скорей всего, до ее ушей заблаговременно дошло, что он замыслил. Он ведь болтал об этом направо и налево. Вот красавица и приняла меры. Как-никак она даже в таком рискованном деле сумела очаровать мужчину.

Денис любил болтовню Тиё, столь далекую от его реальности. Именно за ее далекость. Когда он пришел в себя после автоаварии, унесшей жизнь Кима, Тиё уже сидела возле его постели. Он был окружен немыслимым количеством медицинской аппаратуры, присоединенной к нему множеством щупалец. Он еще не знал, что вышел из комы.

«Объявилась О-сан и взяла меня в оборот», – с грустной обреченностью объяснила Тиё свое появление.

После смерти отца она жила, почти не рассуждая. Сделала все, что предписано обычаем, хотя за нарушение обычаев осудить ее было решительно некому. Предаваться своим чувствам мешал безотчетный страх. И Тиё зажила рутинной жизнью одинокого существа, которому надо было зарабатывать себе на хлеб. В этой жизни не было места бесплодному копанию в прошлом, но и будущее особенно не обнадеживало.

О-сан нагрянула подобно тайфуну. Она поселилась в европейской половине квартиры погибшего племянника. Первый раз Тиё появилась там из чистого любопытства, не догадываясь ни о планах кореянки, ни о видах на нее. Японских комнат было две, с раздвижными стенами и прочими атрибутами традиционного жилища. В дальней еще недавно обитал Денис, в проходной – висел на стене алтарь. О-сан поместила здесь урну с прахом покойного. Тиё поежилась. По древнему поверью, теперь покойник может сделать квартиру своим постоянным пристанищем и станет вмешиваться в дела ее обитателей… Вслух Тиё, конечно, ничего не сказала. Рядом с урной О-сан поставила крошечную, высотой не больше тридцати сантиметров, печально изогнутую сосну. Она знала, как любил внук островные сосны. У него в кабинете, где теперь ей пришлось разместиться на необъятном кожаном диване, был устроен уголок бонсай. О-сан японскую обстановку не любила. Только одинокая крошечная сосна соответствовала теперешнему настрою много повидавшей женщины. Несправедливо было обрывать молодую жизнь. Противоестественно заставлять лес расти на подносе. Со многим приходится смириться. В этом Тиё была с ней совершенно согласна.

Дениса О отыскала в частной клинике, в палате люкс, куда больных принимают без страховки и без лишних разговоров. Тиё прикомандировали к Денису за особо оговоренную плату, избавив на время от большинства ее обычных многочисленных обязанностей. Теперь не надо было ходить по палатам, ставя и собирая градусники, подшивать истории болезни, выводить кисточкой фамилии пациентов на дверных табличках и делать еще массу мелких рутинных вещей, незаметно отнимавших силы. Для клиники отсутствие на обычном месте такого необходимого звена, как Тиё, было весьма ощутимо. Особенно, конечно, был недоволен врач, с которым по сложившемуся порядку обычно дежурила Тиё. При ней можно было соснуть и даже отлучиться в соседний бар, если была назначена короткая встреча, которую нельзя перенести или отложить. Тиё никогда не задавала ненужных вопросов. Тиё не имела привычки обсуждать с другими медсестрами достоинства и недостатки старших коллег. Душа Тиё казалась тихим омутом, дорога к которому не лежала на виду. Впрочем, порой было заметно, что она не страшится ответственности и способна принимать самостоятельные решения. Ни одна медсестра, кроме Тиё, ни за что не дотронулась бы до тревожной красной упаковки, чтобы в отсутствие дежурного врача дать пациенту необходимую дозу, о которой тот просто забыл распорядиться второпях.

Больных в клинике было немного, потому что здесь не держали общих палат. Когда социальных больных привозила неотложка, их помещали в палаты второго класса.

Клинику недавно купил бывший хирург и теперь отправлял в ней должность главного врача. Начинал он свою карьеру скромно в большой старой больнице, был замечен как блестящий специалист своего дела, женился на богатой вдове бывшего владельца и сам стал хозяином. Та больница давно устарела, закрыть ее для модернизации он пока не решался. Теперь, в случае необходимости, у него под рукой были специалисты высшего класса и оборудование по последнему слову науки. Сам он в старом здании бывал редко, его раздражали обшарпанные кабинеты и многолюдные палаты. Люксов там не держали.

Проходя по уютным холлам вполне отвечающего его запросам учреждения, главврач с досадой прислушивался к каждому шороху, доносившемуся из палат второго класса. За лечение социальных больных клиника недополучала с каждого задержавшегося пациента десятки тысяч иен, которые могли бы заплатить состоятельные клиенты. Он ворчал, что медицинский бизнес – неприбыльное дело. «Мы лечим больных, не зная, где они живут, работают и чем будут нам платить». Модернизацию старой больницы это не приближало.

Денис не был нежелательным пациентом. Крупный задаток, который внесла в счет лечения его фирма, произвел нужное впечатление, а старшая медсестра произнесла свою коронную фразу: «Ну что ж, в наши дни без задатка даже квартиру невозможно нанять».

Найдя Дениса, старшая О водворилась в палате для сиделки. В ней оказалась двухъярусная койка и все необходимое, чтобы подбодрить себя чаем или несложной едой. Ночевать одной в квартире племянника ей не хотелось, так что теперь Тиё приходилось мириться с недреманным оком решительной кореянки. Девушка уступила ей нижний ярус. Здесь она отдыхала в те редкие минуты, когда можно было обойтись без нее. Тогда Тиё задергивала постель шторкой и тихо лежала в своей любимой позе, вытянув по швам руки.

О-сан шторкой не закрывалась, спала на боку, чтобы не храпеть. Тиё приходилось обнажаться в ее присутствии, потому что халатики, которые она привыкла ежедневно менять, она надевала на голое тело. Тиё ловила на себе ощупывающий взгляд О-сан. Поведение и наружность Тиё были выше всяких похвал. О-сан сообразила это быстро. Она, не наводя особых справок и не расспрашивая Тиё, была уверена, что в настоящее время у красавицы нет ни любовника, ни покровителя. У нее нет в Токио родных, и она постоянно живет в общежитии при старой клинике вместе с младшим медперсоналом и шоферами. О-сан выудила это косвенным путем из ночных разговоров с Тиё за чашкой чая, а иногда и рюмкой водки. Водку Тиё безропотно пригубляла, не выражая ни удовольствия, ни отвращения. В этом была вся Тиё. Вглядываясь в отрешенное кукольное личико медицинской сестрицы, опытная женщина видела, что та уже успела кое-что пережить, но никогда не признается ни в чем по собственной воле.

– Ты специально мажешь соски, чтобы они были розовыми? Я видела крем у тебя в тумбочке, – невозмутимо могла сказать О-сан застигнутой врасплох девушке.

Тиё молчала.

На предложение кореянки оставить работу, когда Дениса будут выписывать из больницы, чтобы ухаживать за ним дома, Тиё поначалу ответила решительным отказом. О-сан выждала требуемую паузу, а потом между делом пояснила, что речь идет о том, чтобы поселиться в бывшей квартире Кима, которая останется за фирмой. О сказала, что оплата содержания квартиры и нужд Тиё предполагалась более чем щедрой. А от девушки требовалось изредка принять приезжего представителя фирмы и обеспечить его досуг. Тиё покраснела от досады. Жить в хорошей квартире было ее заветной мечтой. Она уже три года ютилась в общежитии, населенном шоферами.

– Но я не училась в школе гейш, – сказала Тиё, не зная, как пойти на попятный.

О засмеялась.

– Никто тебе не предлагает бренчать на этом кошачьем сямисэне! И ублажать в постели наших молодцев я тебя не подряжаю. Уж поверь, что такое гейша – мне известно.

О видела, что Тиё готова согласиться, и решила подсластить пилюлю:

– Ты, девочка, слишком хороша, чтобы попусту себя тратить.

О гейшах кореянка кое-что действительно знала, но считала, что этот институт давно выродился, и гейши от гейш для постели отличаются только ценой – как содержанки от уличных проституток. С Тиё она эти тонкости обсуждать не стала. К соглашению они все-таки пришли и сочли нужным друг другу о себе порассказать. За достоверностью ни та ни другая не гналась.

По версии Тиё – она родилась в Сендае, на ровной низине между горами и Тихим океаном. Через город течет река Хиросэ, та самая, известная в Японии река, в верховьях которой берут чистейшую воду для производства японского виски (Тиё взяла в руки бутылку, к которой они только что скромно приступили).

О-сан мысленно похвалила себя за то, что не успела обругать напиток, разбавленный сендайской водицей. Тиё принесла напиток по просьбе кореянки, когда у той закончилось спиртное. Хорошо хоть не саке.

В Сендае кореянка бывала не раз, посещала российское торговое представительство, семейную фирму и соплеменников. Местные деликатесы, которыми так гордятся сендайцы, не произвели на нее ни малейшего впечатления, но, как советовали местные корейцы, она привезла вакуумные пакеты с рыбной колбасой в Корсаков – в качестве сувениров родне. Почтенная госпожа даже доехала на машине до вулкана Дзао, чтобы не разочаровывать друзей. Только о причудливо изогнутых соснах на многочисленных тамошних островках О-сан вспоминала со всей доступной ей нежностью. Ветер, дожди и волны трудились там самозабвенно. «Вот и меня крутило-мотало на славу, – мысленно прибавила она, привычно потирая занывшую поясницу. – Об этом Тиё знать не надо. Пусть себе щебечет».

У отца Тиё была ветеринарная лечебница, и до смерти матери они жили втроем в домике под высоким деревом, ветки которого по-разному шептались в каждое время года. Дерево называлось «дзельква пильчатая», по праздникам отец и Тиё развешивали на ветках цветные фонарики. Зимой деревья в городе украшали тысячами крошечных лампочек, это было главное зимнее зрелище, и называлось оно «Звездное сияние».

Кореянка могла почерпнуть это из любого рекламного проспекта, как и описание новогоднего костра, в котором горят ветки сосны и стебли бамбука. «Хорошая привычка – сразу избавляться от праздничного мусора», – не могла не отметить Почтенная госпожа, вспомнив родную посленовогоднюю картину: облезлые елки с обрывками мишуры, торчащие в снегу возле каждой помойки. Хмыкнула, представив себе развлечение, придуманное много лет назад изготовителями саке: участники в голом виде идут в храм с колокольчиками в руках, должно быть, чтобы умилостивить бога саке.

Серебряный голосок Тиё звенел свое: «Колокольчики звучали волшебно и обещали счастье. Счастья в любви можно было попросить у Небесной Ткачихи».

Но Тиё его так и не досталось. Наверное, она плохо просила, а ее кисть не отличалась изяществом, когда она выводила иероглифы на продолговатых листочках васи, шепча заветные желания. Мать умерла. Тиё было всего десять лет. Отец впал в депрессию, запил, растерял клиентов. Продал дом и лечебницу. Домик был совсем крошечный, довоенной постройки, жизнь из него ушла вместе с матерью. Отец повез Тиё в Токио. Она поступила в женский университет – не по склонности, по желанию отца. Отец долго не мог найти работу, потом заболел и умер, а Тиё стала медсестрой. Она поселилась в общежитии при старой клинике, где жили шоферы, несколько служащих из бухгалтерии и молодые медсестры. Медсестры помещались в отдельном крыле, у Тиё была комната в четыре татами, пришедшая в запустение при предшественнице, удачно, несмотря на природную лень, вышедшей замуж за плененного ее ленивыми формами бизнесмена. Тиё пришлось повозиться, прежде чем дерево и стекло в ее комнатушке первозданно заблестели, отполированные испытанным старым способом. Особенно перед праздниками принято наводить полный блеск. После Нового года обычные будни начинаются поздно. Обитатели общежития отправляются на вакации к родным очагам. Тиё ехать было некуда. Она оставалась в общежитии одна. В первую же зиму ее изнасиловал шофер главврача.

Рассказ Тиё отличается подробностями, правдоподобен и рассчитан на то, чтобы вызвать сочувствие. Кореянку разжалобить было трудно. Прошлое Тиё, что бы оно ни содержало, не безоблачно. Но в настоящем она плавала как рыба в воде, а будущее могла выбрать сама. И выбор у нее был. А пока она затаилась на нужной глубине, сложив свои хорошенькие плавники.

Не все принято говорить вслух. Тиё мысленно отодвигалась от любого собеседника, пытавшегося докопаться до ее сути. Она слишком хорошо знала, как важно сохранить лицо. Ветеринаром был ее отчим, молодой муж рано умершей матери. Зачем кому-то знать, что Тиё никогда не видела родного отца? Растревоженная память воскресила старый, обросший пристройками дом на берегу реки, в котором она родилась. Здесь мама вывешивала под навесом детские вещички Тиё и смотрела на реку. К ней вели замшелые камни. Старое дерево обнимало два рядом стоящих дома. Теперь нет на берегу ни мамы, ни домишек. И даже у старой дзельквы завелась какая-то хворь. Ее спилил сосед-бакалейщик. Дом его был в два этажа, в нем помещался и магазинчик. Здесь Тиё частенько покупала себе нехитрые сладости. Детство – это вкус дагаси[23] на палочке. Это бамбуковые решетки на окнах и закопченные раздвижные двери, которые у мамы уже не было сил полировать с прежним рвением.

Детство кончилось на куче рисовой соломы, настилавшей пол деревянной пристройки за домом. Здесь щенилась белая собака бакалейщика, бесплатная «пациентка» отчима. Собака была его любимицей, он проводил вязку, возился со щенками, словно они были его родными детьми. Тиё горько усмехнулась. На охапке соломы отчим сделал с ней то, для чего приводили кобеля к белой собаке бакалейщика. А Тиё еще не знала даже про облака, заслоняющие луну… Когда отчим отпустил ее, прижав белое полотенце к окровавленной ракушке Тиё, на которой едва пробивалось несколько черных волосков, она подумала, что это было наказание. За что он поступил с ней, как с собакой? Что она сделала?

Мать уже не вставала с постели. Отчим самоотверженно ухаживал за женой, не спал ночами. Иногда он нанимал такси и возил ее к дорогим докторам. Мать похудела и лежала с заострившимся носом, похожая на труп. Но труп громко выл и стонал от боли. Отчим делал ей уколы, и она засыпала. С обезумевшим лицом он набрасывался на Тиё и снова наказывал ее. Но Тиё уже не было больно, и она привыкла к тому, что он вымещает на ней какую-то непонятную мужскую досаду. Ведь не Тиё же была причиной материнской болезни. Не она привязала его к угасающему у них на глазах существу, которое как бы уже и не было его женой. Тиё ждала, что как только мать уснет навсегда, отчим успокоится и перестанет ее терзать.

В те дни, когда смерть пришла в дом, Тиё обнаружила у себя облака, застилающие луну. Она разрезала на куски полотенце и подкладывала его между ног, как это сделал отчим, когда в первый раз накинулся на нее. Она не испугалась крови, потому что уже слышала кое-что об этом от подруг в школе. Отчим давал ей деньги на мороженое, и Тиё надеялась, что в следующий раз купит предметы гигиены и спрячет их от него. Про перемены в организме Тиё отчим, поглощенный последними хлопотами, вовремя не узнал, а Тиё, по наивности озабоченная лишь борьбой с неприятными ощущениями и дурным запахом, радовалась, что неприятности не повторились. Когда отчим спохватился, дитя уже шевелилось в утробе Тиё. Он забрал ее из школы и объяснил, что переезжает с дочерью в Токио. Когда это действительно произошло, от прежней Тиё не осталось и помину. Она вспомнила, как билась в руках отчима на столе, к которому он привязывал животных для стерилизации, а потом, когда начались схватки, вызванные сделанной инъекцией, корчилась на охапке рисовой соломы в проклятой пристройке. Ее руки теребили соломенный жгут, а потом она сама заткнула им свой рот, боясь закричать или завыть. Отчим пришел, когда все было кончено. Тиё лежала, боясь пошевелиться, а в ногах у нее застыл неподвижный комок. Но ей все казалось, что он живой, и слышался звук, похожий на писк новорожденного щенка. Отчим выслушал ее бессвязные слова, потом выдавил не вышедший послед, причинив Тиё нестерпимую боль. Тиё кусала жгут, уже красный от крови. Несколько дней она не говорила ни слова и отталкивала еду. Но отчим пригрозил ей. И Тиё смирилась.

Старшая О разговорилась охотно. Когда она предполагала, что болтовня не будет иметь никаких последствий, фантазиям ее не было предела. На сей раз она вообразила, что родилась на корейском острове Чечжудо, а юность провела в Осаке. Идея ей очень понравилась. Остров был большой и красивый, и на нем явно нашлось бы место для корейской семьи, промышляющей добычей морского моллюска. Морские ушки и трубачи – доходный промысел, когда имеешь собственную лодку и сноровку. Чечжудо в ту пору, когда на нем родилась девочка О, явно не был «маленькими Гавайями», а о том, что от него будет всего час лёта до Сеула, никто и не помышлял. В ее рассказе не возникнут ни вулканический ландшафт, ни роскошь субтропиков, ни песчаные пляжи и водопады. Она появится на свет в фанзе под соломенной крышей у немощеной дороги с плакучими ивами по обочинам. Дорога идет к морю от красноватых лысых гор, а на высоком дереве над крышей каждый год появляются аисты.

Тиё не надо знать, что при рождении советской девочке по фамилии О дали имя Марина и без всяких обрядов зарегистрировали в советском ЗАГСе.

Мирную картину на Чечжудо нарушали сильные ветры, которые имеют привычку носиться над островом. В сентябре соленый северный ветер летит от японского острова Камино-сима в сторону Корейского пролива, люто расшвыривает по небу тучи, поднимает волны, досаждает крестьянам и рыбакам. Южный ветер – ласковый, он прилетает в июне и гуляет все лето, нежа и одаряя прохладой.

Тиё не перебивает О-сан, не говорит, что ее ужасное наречие сусу даже отдаленно не напоминает осакский диалект. Почтенная госпожа говорит по-японски, как говорят необразованные крестьянки из северной Японии, но что из того?

Родители О нелегально добирались до цусимского рыбачьего острова Симоно-сима. Каждый сезон они селились под крышей одинокой вдовы-японки, у которой жестокий промысел моллюсков отнял всю семью. Сезон длился с весны до осени. Всякий божий день отец и мать выходили в море. Мать надевала на ноги тяжелые водолазные ботинки на свинцовой подошве, которым завидовали японские ныряльщицы. У японок в ту пору и в помине не было водолазного снаряжения, они, как в стародавние времена, опускались в пучину в узких набедренных повязках и шарили по рифам, отдирая маленькими баграми морские ушки. Они провожали удачливую кореянку недобрым взглядом, но тут же забывали о ней, спеша собрать свой скудный урожай. Когда плетенка матери доверху наполнялась ушками и трубачами, она дергала сигнальный трос, и отец, упершись ногами в дно лодки, вытаскивал ее на поверхность. Отец и мать целые дни проводили возле рифов, а девочка О вертелась около старухи-японки, мешая корейские и японские слова. В рыбачьей деревне родители жили мирно, занятые своим нелегким промыслом.

Страсти кипели на Чечжудо. Как все ныряльщицы, мать рано начала стареть. Она ревновала отца к дочери соседа, которая уже побывала замужем, но вернулась из Сеула под соломенную родительскую крышу. На Чечжудо работы у отца и матери не было, и в ожидании грядущего сезона отец пил и заглядывался на красивую соседку, а мать, измученная ревностью и злобой, стремительно превращалась в старуху. Их единственной дочери с самого раннего возраста перепало немало тумаков и зуботычин с обеих сторон.

Тиё отметила про себя, что О-сан как-то забыла, что была младшей дочерью в необъятной семье и двоюродной бабкой Кима. Его Тиё не видела живым, но была уверена, что этот мертвец, с прахом которого бабка обращалась так своевольно, еще повернет ее судьбу в неведомую сторону.

Живя под чужой кровлей в японской рыбацкой деревне, родители О полгода трудились от зари до зари. Когда они впервые приткнулись к этому берегу, О-сан не знала.

– Не знаю, не буду врать, – сказала она веско.

– О-сан, похоже, что это могло произойти после войны, – попыталась проявить осведомленность в этих делах Тиё, на самом деле просто решив на всякий случай поддакнуть старухе.

– Ну нет, – с сомнением протянула О, туго соображая. – Я родилась до войны… Незадолго до войны, – поправилась она недовольно. – Едва отняв меня от груди, мать отправилась с отцом на сезонный лов, а помеху оставила у свекрови в Пусане. Без сомнения, они купили первоклассную по тем временам лодку и начали свой промысел еще до войны. Потом, несмотря на протесты отца, мать всегда таскала меня с собой. – О произнесла это с чувством прочно засевшей в ней досады, пережившей родителей.

Тиё решила, что больше не откроет рта. Рассказ Почтенной госпожи без задержек покатился вперед. Она уже сама верила в то, о чем говорила.

…В японских семьях было мало мужчин, время, подобно цунами, сметало их с островов. Война оказалась страшней, чем цунами. А корейская добытчица щеголяла водолазным снаряжением с воздушным компрессором, стоившим тысячи иен. В резиновом водолазном костюме она была гораздо менее уязвима, ее не пробирал холод конца сезона, когда добыча не отпускала ныряльщиц на берег. Моллюски-трубачи дразнили продрогших ловчих, устало орудовавших баграми, напоследок скапливаясь на рифах и покачивая островерхими макушками. Они словно совершали прощальный ритуальный танец среди колышущихся водорослей.

Отцу тоже хватало работы. Ведь он оставался в лодке один, и ему нужно было удерживать ее и при этом регулировать подачу воздуха из компрессора. В его руках была жизнь матери, подававшей ему сигналы из своей пучины. Кто знает, может быть, японские охотницы за моллюсками, заглядываясь на статного корейского сэндо, мечтали о другой охоте и призывали морскую нечисть вредить его нелюбимой жене.

Тиё напряглась, ожидая развязки. Она не сомневалась в том, что родители О не дожили до благополучной старости. Почему она так решила, Тиё не могла бы объяснить. Впрочем, Почтенная госпожа любила повторять, что свое благополучие создала собственными руками.

Картина смерти матери О и ее похорон в морских глубинах не заставила себя ждать. Лицо О-сан при этом не выглядело скорбным. Она, похоже, была убеждена, что ее мать погубила зависть японских ныряльщиц и тайное желание отца соединиться с распутной дочерью соседа-корейца. И на ее лице читалось презрение к превратностям судьбы и застарелое нежелание с ними считаться. Зависть и распутство встречаются в жизни на каждом шагу, и никакого преимущества тем, кто не завидует и не распутничает, жизнь не дает.

Мать О погибла в сентябре, в конце сезона ловли моллюсков, когда начинает налетать северный ветер. Он поднимает на море волны, а в морской глубине то и дело меняются течения, и орудовать багром надо против них. С утра мать отдирала от подводных скал морские ушки, а потом наткнулась на огромную колонию трубачей. Отец, глядя на обильный утренний улов, укрывающий лодочный настил, крякал от удовольствия, предвкушая хорошую выручку. А море тем временем ходило ходуном.

Уже близился час обеда, в желудке у отца урчало. Обычно они обедали вдвоем прямо в лодке, но сигнала к подъему все не поступало. Лесенку, по которой мать поднималась на борт, мотало туда-сюда. Отец по пузырькам на воде пытался определить, где так надолго застряла мать. «Наверное, опять напала на скопище этих тварей и не может оторваться», – так думал отец, зная охотничий азарт матери. Ни сигнала, ни признаков ее присутствия по-прежнему не было видно. Так прошло часа четыре. Вдруг конец как-то необычно задергался, но вскоре вытянулся во всю длину и уже больше не подавал признаков жизни. Отец знал: если мать не сможет сама двигаться, у него не будет возможности одновременно тащить ее из воды и регулировать подачу воздуха из компрессора. Выходя в море вдвоем, оба прекрасно понимали, как они бессильны перед стихией. Но год за годом шли на риск, обманывая себя. А в тот последний сезон между ними уже не было ни любви, ни согласия.

О-сан помнила, как отец поздно ночью сидел с вдовой-японкой у остывшей жаровни и рассказывал ей, как погибла его жена. Шланг подачи воздуха выглядел как вспоротый ножом, а нож, который она всегда брала с собой под воду, бесследно исчез. Отец, услышав, как завозилась на своей постели дочь, окликнул ее. Но О притворилась спящей.

Тело матери все еще лежало в лодке, укрытое брезентом. Отец и вдова принесли мать, и японка, как думала тогда О-сан, колдовала над ней, готовя к переходу в другой мир. Мать была одета и причесана на японский лад, а потом ее завернули в новый кусок парусины и обвязали веревками. Веревки вязал морским узлом отец. Потом они вдвоем унесли тело матери из дома и вернулись только под утро. От японки О-сан знала, что могилой матери стало море. Теперь, наверное, даже скелет рассыпался под тяжестью двух тяжелых валунов, которые повлекли ее в пучину. То, что осталось от матери, лежит где-то под рифом среди раковин погибших моллюсков. У охотницы и ее добычи – одна судьба. В сентябре без конца меняются подводные течения. Водоросли совершают ритуальные танцы на подводном кладбище.

Девочка Помеха выросла без матери и теперь сама уже – старуха. «Какая душа в три года, такая она и в сто», – вспомнилась Тиё старая пословица. Вслух она, не удержавшись, сказала:

– Простите, О-сан, но у меня сложилось впечатление, что ваша мама сама ушла из жизни…

Почтенная госпожа промолчала и уже без особой охоты, выдержав долгую паузу, собралась продолжать. Но тут Тиё пробормотала, что наступило время проверить приборы, и упорхнула к Денису.

Продолжение могло быть только одно. Полиции изрядно надоели эти чужаки, облюбовавшие цусимские берега, эти корейцы, с которыми вечно что-то случается. Никто, конечно, не хватился безродной нездешней ныряльщицы.

Был конец сезона, отец так или иначе отбыл бы восвояси. Взял он с собой маленькую девочку? Оставил ее на попечении одинокой японки, привязавшейся к ребенку? Женился на распутной молодой соседке – там, у себя, возле красноватых лысых гор?..

Тиё не сомневалась, что поступила правильно, приняв предложение О-сан. Главврач, услышав о ее решении от старшей медсестры, вызвал Тиё к себе. Узнав, что она твердо решила изменить свою жизнь, неожиданно сказал:

– Что ж, Тиё-сан, я не сомневался, что это произойдет. Ты и так слишком долго притворялась залежалым товаром третьей птичьей ярмарки!

Потом он встал из-за стола и подошел к стоявшей в растерянности Тиё, прижался к ней всем телом, так, что тугая голова угря, казалось, вот-вот просунется в створки ее ракушки. Потом он потерся грудью о ее набухшие соски, проступившие сквозь тонкую ткань халатика, и оттолкнул Тиё от себя.

– С деньгами и в аду не пропадешь, – отступая к двери, пробормотала она любимую поговорку хозяина.

Но серебро ее голоса, казалось, соприкасалось лишь с оболочкой, а не с грубой сутью присловья.

– Ущипни себя и узнаешь, больно ли другому, – ответил он ей иносказаньем на иносказанье.

Тиё поняла, что он не сердится. «Вдова, на которой он женился, на пятнадцать лет старше… Но сколько лет ему ждать свободы? Впрочем, сенсей всегда найдет под любым рифом ямку для своего угря, тут старуха ему не помеха».

– Тиё-сан, ты можешь вернуться, когда захочешь, – сказал главврач, когда Тиё была уже в дверях.

Тиё оторвалась от своих дум и прислушалась. В туалете спустили воду. Дэн никогда не пользовался ее журчалкой. После гулкого звука смыва послышался шум воды, хлещущей из открытого крана. Сейчас Дэн, как всегда, зальет всю ванную водой. Тиё вышла из кухни, где уже все было подготовлено для обычного завтрака Дэна, даже три ложки растворимого кофе и кусочек сахара лежали на дне большой керамической кружки, которую он, похоже, всегда возил с собой. Это была русская кружка, белая, расписанная растительным кобальтовым узором, в центре которого было выведено имя Дэна по-русски. Немного сбоку, нанесенная гравером, стояла дата, а под ней – короткая изящная надпись серебром. Тиё заметила едва заметную трещинку, обозначившуюся возле ручки и добежавшую до ободка кружки, и сказала Дэну, что наливать кипяток опасно, кружка может треснуть глубже и развалиться. Дэн рассмеялся и молча указал пальцем на число и месяц. Это были число и месяц автомобильной катастрофы, в которую попали Дэн и Ким. Потом Тиё узнала, что в этот день ее подопечный родился на свет. В день рождения он потерял друга и чуть было не отправился следом. Серебряную надпись рожденный заново Дэн Тиё не перевел.

Она поджарила бекон, залила его двумя яйцами, посолила желтки, чуть-чуть присыпав их черным перцем, достала из холодильника кирпич хлеба, испеченный на русском судне, хозяином которого был Дэн. Хлеб привозили русские моряки, навещавшие этот дом. Тиё помнит первое их вторжение, подобное налетевшему тайфуну. Их было четверо, молодых, незнакомых с дезодорантами парней. От них несло морем, здоровьем и мужской силой, требующей лучшего применения. Дэн еще почти не выходил из дома, лежал на диване в гостиной Кима и читал русские книжки. Открыла им Тиё и поспешно удалилась к себе. За весь вечер о ней не вспомнили. Русские парни сами хозяйничали на кухне, открывали консервы, откупоривали бутылки с русской водкой, варили лапшу, заправляя ее залитой смальцем консервированной свининой. Остатки этого блюда следующим утром с удовольствием доедал Дэн, а Тиё не решилась попробовать. Она вытирала насухо тарелки и бокалы после вчерашней трапезы, а Дэн пытался объяснить ей, что эта разновидность флотского харча вызвала в нем ностальгические чувства. Конечно, это не классические макароны по-флотски, но все-таки обжаренный в смальце лук, перемешанный с тушенкой и лапшой, всё это, сдобренное черным молотым перцем, – настоящая мужская еда для таких, как он, бичей. И брезговать ею – грех. Тиё соглашалась, половины не понимая из того, что говорил ей Дэн, складывала в пакет для мусора опустошенные банки из-под сайры, красной икры и дальневосточного лосося. Все это, она знала, добыто возле Курил.

– Консервы делали на наших Северных территориях? – спросила Тиё, а Дэн нахмурился и отложил в сторону вилку.

Дома он никогда не ел палочками даже японскую еду. Тиё ретировалась из кухни и принялась за уборку гостиной, где ночевали как попало непритязательные русские. На рассвете они дружно поднялись и помчались на синкансэн, чтобы через пару часов оказаться на своем судне, стоящем у причала в сендайском порту.

Вот уже несколько недель никто не звонит и не приезжает к Дэну. Тиё догадывалась, что он обдумывает что-то очень важное для себя. Лежит на диване, уставившись в одну точку. Или, вызвав такси, надолго уезжает куда-то, ничего не сказав Тиё. Все чаще ему хочется остаться одному, не выходя из дома. Тогда он дает ей деньги, говорит:

– Что тебе сидеть взаперти? Походи по магазинам, купи себе что-нибудь. Выбери колечко, сережки. Что вы, девушки, любите? Я, честное слово, не знаю. Если этого мало, я добавлю.

– Нет, – отвечала Тиё, – денег много.

– Нарядись, зайди в кафе. Мороженое съешь. Какое ты любишь?

– Фисташковое, – покорно отвечала Тиё и уходила из дому.

Они почти перестали заниматься любовью. Тиё это обидно. Она усердно делает свой чудодейственный массаж, омолаживает лицо, шею, грудь, мажет осветляющим кремом соски. Результат ее усилий – нулевой. Она хочет Дэна. Но он уже не хочет Тиё.

Машка не могла объяснить себе, почему позвонившему в дверь ее квартиры незнакомцу она сказала, что Софья умерла. Она смотрела на него не в глазок. Глазка в двери не было – только здоровенная круглая дырка с неровными краями от верхнего замка.

У него были темно-русые волосы, хорошая стрижка – как раз такая, чтобы не создавать ему хлопот. Незнакомец наклонился к отверстию в двери, и на Машку уставились два пронзительно-синих глаза с густыми ресницами. Незнакомец покачнулся, ударившись головой о дверь, охнул, выпрямился. Машка сама перепугалась, хотела его успокоить и открыла дверь. Он все еще был в шоке. Из ссадины на лбу, возникшей при ударе о раскуроченную дверь, показалась кровь.

– Ой, у вас кровь, – вскрикнула Машка.

– Какая кровь?

– Да на лбу кровь! Вы о мою дверь саданулись.

Незнакомец вынул платок и приложил к ране. На платке расплылось пятно.

– Да заходите же, что вы застыли! Я вам пластырь налеплю.

Он вошел, озираясь по сторонам.

Машка подумала: «Он был здесь у Соньки? Во, блин!.. Ладно, налеплю пластырь, и пусть уходит».

Оказалось, что пластырь не так-то просто найти. Она шарила в Софьином бюро, потом в комоде. Рассохшиеся ящики плохо открывались. Запахло лавандой, которую Софья рассовывала по всем углам. Никаких следов аптечки. Машка точно помнила, что аптечка была, такая коробочка из искусственной кожи с красным крестом, и в ней – рулон пластыря, необычный. Она даже спросила у тетки, что это такое, когда та доставала ей из аптечки таблетки от головной боли. Сонька сказала, что это пластырь. Привезла из Парижа…

Нежданный гость сидел на кухне перед клеткой с волнистым попугаем, глядя поверх клетки в немытое стекло балконной двери на крыши домов, выходивших фасадами на Большую Садовую. Попугай возился в клетке, не обращая внимания на раскрытую дверцу. Потом он выбрался на волю, перелетел на верхотуру буфета, сел на вазу, в которую Софья ставила голые, со сложенными кожистыми листочками, ветки багульника, чтобы они расцвели к Рождеству. Попугай был небесно-голубой и чрезвычайно шустрый. Покачиваясь на горловине вазы, громко заорал:

– Петр-руша хор-роший, хор-р-роший!

– Тьфу ты, черт!

– Петр-руша!

– Денис, будем знакомы, – почти без иронии проговорил Денис, медленно приходя в себя.

В дверях, подбоченившись, хохотнула Машка – и осеклась, взглянув на Дениса.

Царапина у него на лбу запеклась. Он все больше ей нравился, хотя она никогда не засматривалась на красивых мужиков.

«Значит, Денис?.. Все-таки, при чем тут тетя Софа, старая кушетка? Ну, положим, «старая» и «кушетка» – это уж слишком преувеличено. К тому же вовсе не она положила глаз на чужую хату и на чужого мужика… Вот скажу ему правду, он тут же уйдет. Представляю, как он разъярится. Ничего себе, розыгрыш… Еще и прибьет, чего доброго. Глаза у него бешеные. Как я ему объясню, с чего это она вдруг преставилась? Скажу, что утонула. Уехала с любовником в Анапу – подводным плаваньем заниматься. И утонула под Высоким берегом. В аккурат под старым кладбищем. Там и вправду всегда полно аквалангистов, ползают по дну, как черные жабы. Отдыхающее в санаториях старичье принимает их сослепу за дельфинов, когда они всплывают, клацая по воде своими ластами… В общем, утонула недалеко от места, где стоит маяк. Вполне правдоподобно. За речкой Анапкой не утонешь, уж очень надо постараться. В ней кувыркаются только дошколята, а у пионерских пляжей море – воробью по колено. Черт, какая чушь лезет в голову…»

– Как это случилось?

Вопрос Дениса не отрезвил вошедшую в роль Машку. И она понеслась без остановки, не без опаски следя за перепадами эмоций, иногда до неузнаваемости менявших лицо гостя. Он бледнел, делая усилия, чтобы справиться с собой. Неумолимая Машка продолжала медленную пытку. Это возбуждало ее и притягивало к Денису. А он уходил все дальше и дальше от зоны ее притяжения. Все же она чем-то напоминала ему Софью.

«Но что она завелась, как ее попугай? – вдруг с раздражением подумал Денис. – Вот-вот, она говорит голосом Софьи, как имитатор. Красивей Софьи, моложе лет на пятнадцать, ростом выше, сексапильней… Но куда ей до Софьи. Софьи нет? Софьи? К кому же он рвался, на что он надеялся, безмозглый?»

– Дур-рак! Демокр-рат! Кр-р! Кш-ш-а, – закричал попугай, примостившись на абажуре.

На стол шмякнулся и расплылся влажный комочек птичьего помета. Попугай болтал много, и в основном неотчетливо, воспроизводил шумы и помехи, как испорченный телефон.

– Мария, – запоздало вдруг представилась хозяйка. – Тела не нашли, – прибавила она после паузы, которая возникла после того, как она отрекомендовалась.

Даже попугай замолчал.

– Она – моя крестная, – тихо сказал Денис и поднялся. – Аптечка – в ванной комнате, в японском подвесном шкафчике.

– Бабка его купила у пленного японца, – отозвалась Мария с Софьиной интонацией.

«Бабка не ее, а Софьи», – машинально отметил про себя Денис.

Надобность в пластыре явно отпала, но Машка пошла в ванную и достала из шкафчика почти пустую катушку с пластырем, отмотала совсем чуть-чуть, вырезала аккуратную заплатку и налепила на ссадину. Пальчики у нее были тонкие и прохладные, праздная ручонка задержалась у гостя на лбу. Денис осторожно снял девичью ладошку двумя руками.

Глядя на загорелую кожу его лба, с которой почти сливалась пластырная заплатка, и стараясь не встретиться с ним глазами, Машка пробормотала кротко:

– Мы с вами вроде как родственники? Она моя тетка.

Больше всего Машка теперь жалела даже не о том, что вот так, за здорово живешь, поместила собственную живую тетку в иной мир. Она жалела о той напраслине, которую в непонятном возбуждении наплела про теткиных любовников. Тем паче что любовные похождения были ее собственные, потому, наверное, и получилось так складно.

Ей в голову не пришло, что Денис не услышал ничего, кроме того, что Софьи больше нет на свете.

Звонок в дверь привел их обоих в замешательство.

– Господи, Борислава… Я совсем про нее забыла!

– Не беспокойтесь, я ухожу.

– Да сидите, если у вас есть время. Она забавная.

Времени у него было хоть отбавляй. Он неделю назад вернулся из морей, много месяцев проболтавшись на Дальнем Востоке. Это был второй его прилет в столицу – и опять на поиски Софьи. В прошлый раз тоже была надежда, что она найдется. А теперь…

– Я останусь, если вы не возражаете.

Она явно не возражала. Денис вытащил из сумки два пузатых фаянсовых сосуда с саке, которым хотел удивить Софью, банки с крабами и красной икрой.

– Надо Софью помянуть.

Машка громко сглотнула воздух, поперхнувшись. Чертыхнулась про себя и побежала отворять дверь. Звонок звенел упорно, ни на секунду не умолкая. Борислава, старинная подруга Софьи, прекрасно знала, что Машка сидит без копейки и потому ждет ее как манны небесной. Так и не придумав, как ей выкрутиться, дрянная девчонка открыла дверь и свистящим шепотом, торопясь, выпалила:

– Слушай сюда. У меня мужик. Он думает, что Сонька утонула. Так надо. Если ты чем-нибудь выдашь меня, мне крышка. Поняла? Мне полный копец. Мели про свое, ясно?

Борислава обескураженно кивнула. Невозможно было привыкнуть к выходкам Машки.

Получив карт-бланш, Борислава прямо с порога начала про свое:

– Представляешь, он опять притащил Эбл!

«Эбл» было вовсе не имя, Машка сама слепила аббревиатуру, под которой фигурировала в разговорах некая заслуженная артистка: «эта б…» было бы грубо и неоднозначно, Эбл – в самый раз для растрепанного создания с внешностью десятиклассницы и голоском, напоминающим расстроенный клавесин. Она бывала то юна и необыкновенно миловидна, то начисто лишена каких бы то ни было признаков миловидности, пола, возраста. На сцене играла старух, зверьков и птиц. Частенько бывала партнершей мужа Бориславы в театре, кино, но чаще – просто собутыльницей: сам с трудом добираясь до своей тачки, он привозил Эбл к себе. Она дремала на заднем сиденье, свернувшись калачиком. В конце застолья всегда засыпала в самых неожиданных местах – за столом, под столом, в уголке дивана, в чужой постели, в ванной, в туалете, который она предусмотрительно никогда не запирала. Разбудить ее было практически невозможно. Но среди ночи она просыпалась, мучимая неукротимой жаждой. Начинались лихорадочные поиски спиртного. Внезапное появление Эбл в неурочное время никого не удивляло. Она была всеобщей капризной любимицей. Причина, по которой Эбл чаще всего попадала к Бориславе, была предельно проста: будучи партнерами по сцене, она и муж Бориславы появлялись на одних и тех же тусовках, уходили вместе, а у него автопилот работал только в сторону собственного дома. Пила Эбл трудно, первая рюмка всегда шла у нее поперек горла. Она долго и упорно приноравливалась и наконец, на секунду застыв с остановившимся взором, опрокидывала стопку в свой примятый рот. Если при этом удавалось избежать извержения коварной влаги совокупно со скупым содержимым лицедейкиного желудка, – это была победа. Но борьба так обессиливала вулканчик, что, пропустив с меньшими усилиями еще стопку-другую, он становился мертвецки потухшим. Зато ночная опохмелка завершалась полетом фантазии, песнями, танцами, раздачей пощечин, битьем посуды, а в худшем случае – даже вытрезвителем. Опохмеляться в одиночестве Эбл не умела. Только в опохмелке и был смысл. Опохмелившись, она пела. Пела, как сирена. Не милицейская, конечно. Не было случая, чтобы Эбл не смогла обаять всю ментовку, всю обслугу вытрезвителя и даже товарок по несчастью, учитывая, конечно, контингент подобных заведений. Не чувствительной к очарованию этого существа оставалась одна Борислава.

Ритуал возвращения блудного мужа был отработан до деталей: с трудом, после продолжительной возни у замочной скважины, отпиралась входная дверь, изнемогающая фигура вваливалась в темную прихожую, в сторону щелкающей выключателем Бориславы швырялась связка ключей. Фигура, освобождаясь от одежды, двигалась в сторону спальни, не забыв пробормотать: «Эбл…»

Борислава надевала уличную обувь и шла к машине, гордо неся малороссийскую стать. Она распахивала дверцу, выгребала с заднего сиденья бесчувственную лицедейку, сумку с напитками. И без видимых усилий втаскивала в квартиру обе ноши. Дома она бросала Эбл на пол прихожей, аккуратно размещала в холодильнике бутылки и возвращалась к машине. Придирчиво оглядев внутренность салона, Борислава отгоняла машину на стоянку и медленно шла домой, жадно вдыхая ночной воздух. Если погода была скверная, появлялись неутешительные мысли об увядании, обидах, бессмысленности существования. Борислава возвращалась домой и находила Эбл уютно свернувшейся в ногах партнера. Она укрывала хозяина пледом, беззлобно сдернув его с лицедейки, и шла к себе, к давно ожидающей ее постели с накрахмаленным, без единой морщинки бельем, пусть бы ей сто раз говорили, что кипячение, синька и накрахмаливание белья – давно забытый пережиток прошлого. Борислава выключала бра в изголовье, но тут же включала его снова и бралась за телефон, чтобы позвонить Со… Тут Борислава вспомнила, что дала слово не упоминать о Софье, и продолжила после запинки:

– …чтобы позвонить Марии.

Они сидели втроем на кухне, не считая Петруши, дремавшего в клетке. Его Маша накрыла Софьиным темным посадским платком, чтоб не галдел.

Саке, привезенное для Софьи, Денис разлил в расставленные Марией пиалы и терпеливо ждал паузы. Софья о японцах говорила часто, восхищалась гравюрами на дереве, рассказывала о малоизвестной в Москве художнице-парижанке, холсты и рисунки которой несколько лет назад скупил какой-то японский бизнесмен, кажется, Такубоку, чтобы открыть под Токио посвященный ей музей. Чем-то ее эта парижанка трогала.

– Такубоку – поэт, – проявила свою осведомленность в Софьиных увлечениях Борислава, – он умер до Первой мировой войны в возрасте Лермонтова. От чахотки. А Лорансен, кажется, в пятидесятых. Они с Такубоку были ровесниками. Я помню, как Софья говорила, что в год ее смерти вышел во Франции первый полный сборник стихов Аполлинера, ее любовника.

пропела Машка, глядя на Дениса.

Всем стало неловко. Борислава уже выложила все, что знала о Такубоку. Но она нашла на полке его «Дневник, написанный латиницей» и прочла своим красивым ровным голосом, привыкшим к чтению вслух:

– «По чистому небу несется оглушительный страшный западный ветер. Окна третьего этажа слабо дребезжат. Через щели сыплется, шелестя, песчаная пыль, занесенная с далекой улицы. Белые облака на взлохмаченном небе совершенно неподвижны. После полудня ветер медленно стихает… За сегодня вся сакура в Токио распустится».

Денис в Японию попал впервые, о том, чтобы ехать в Токио и искать какой-то музей, и речи не было.

Борислава честно выполняла уговор и говорила без умолку. Но Машке лень было слушать Бориславу, все ее истории она знала наизусть. Да и выпить хотелось. Она бесцеремонно прервала болтовню. Строго посмотрела на Бориславу. Та кивнула, давая понять, что всё помнит. Машке пришлось посмотреть в глаза Денису, что далось ей нелегко. Денис рассказчицей не тяготился, наоборот, под этот ручеек легко было время от времени незаметно отключаться и думать о своем.

Он сказал, что хотел бы помянуть Софью молча. Дамы не возражали, только у Бориславы затряслись руки, но Денис не удивился, посчитал, что это естественно. Они выпили и помолчали. Потом выпили еще, за здравие, потом за знакомство. Расходиться не хотелось. Денис с мягкой иронией поглядывал на красивую Бориславу, которая благодушно повествовала, как, рассвирепев, отбирала у благоверного доверенность на автомобиль, вооружалась помывочными средствами и до невозможного блеска надраивала свою собственность.

– Неделю катаюсь к парикмахеру, к массажисту. Потом – одна – в гости. Потом становится смертельно скучно, хоть лезь в петлю.

Борислава объявилась в столице пятнадцати лет от роду, беременная, сбежав из родного дома с единственной целью – скрыть это обстоятельство от ничего не подозревающей матери. О цене преждевременного опыта она узнала гораздо позже. Избавившись от бремени, Борислава по малолетству быстро и почти безболезненно забыла о пережитом. Словно кто-то заботливо стер ненужное из памяти. Отец определил ее к немолодой чете, чем-то обязанной ему. В доме ее скоро полюбили за невозмутимый нрав и неподражаемое умение наводить блеск на все, к чему бы ни прикоснулись ее руки.

Борислава была молодое, рослое, красивое создание, и красота ее продолжала прибывать. Приютившая ее профессорская чета, испытанная на прочность в сталинских лагерях, теперь, когда мытарства завершились, с каждым днем все больше нуждалась в исправных руках, ногах, глазах и ушах. Сделаться чужими руками, глазами и прочим – отнюдь не просто, но не для Бориславы.

К концу второй пятилетки пребывания в новой семье к длинному списку ее умений прибавилась безупречная дикция и два иностранных языка. О дикции позаботилась профессорша, именно она была главным Пигмалионом. Профессорша была убеждена в необходимости для Бориславы знать языки и внятно говорить. Избавиться от южных словечек и фрикативного «г». Как же могло быть иначе, ведь именно она написала два знаменитых в свое время учебника, переживших несколько поколений. Профессор не был особенно требователен к Бориславе и ее дикции, хотя и у него был один пункт. Так, не обременительный для нее пунктик. Профессор любил, чтобы Борислава читала ему перед сном Рильке. Раньше это было повинностью профессорши. Однако замена превзошла все его ожидания. В этой семье выше всего ценилась подлинность. Борислава усвоила и это. Она и прежде каким-то образом мгновенно усваивала любые подвернувшиеся навыки – легко и без разбора. Они словно сами входили в нее. Феномен Бориславы в том и заключался, что лично для себя ей никаких навыков не требовалось. Любимый профессором том Рильке она и теперь на чистейшем немецком могла прочесть наизусть. Но для себя не раскрыла ни одной немецкой книжки.

После смерти профессора Борислава осталась при профессорше. Старуха не отпускала ее ни на шаг, но Борислава как будто и не подозревала, что значит принадлежать самой себе. Стал наезжать профессоршин младший брат из Питера. Сначала вроде как по служебной надобности, но потом вдруг оставил прежнюю семью и переехал насовсем. Борислава не прилагала к этому никаких усилий. Профессорша была в ту пору уже совсем плоха. Она настояла на официальном бракосочетании. На пальце Бориславы сиял бриллиант, который профессорша чудом пронесла через две войны и лагерь. Муж подарил ей небесно-голубой «москвич», и молодая жена занялась автовождением. Муж не был ей ни в тягость, ни в радость, но она вошла в его жизнь естественно, словно всегда была при нем. В заграничных командировках, покупая для нее тряпки, он никогда не мог назвать требуемый размер и, краснея, лепил из воздуха плечи, высокий бюст и стройную талию Бориславы. Брал на глазок – и ни разу не ошибся.

Умерла профессорша. Они отправились в круиз по Средиземному морю. Он считал, что Бориславе нужен глоток свежего воздуха. Борислава никогда не стремилась к праздности, но как никто вписывалась в любую праздную обстановку: она была предметом роскоши, и нашлось бы много охотников эту роскошь созерцать. Мужу она говорила, что чувствует себя тяжелым куском природной глины. Он серьезно возражал:

– Почему глина, а не мрамор?

Они стояли на палубе и смотрели на лишенный внешних красот Везувий, похожий на древесный нарост. Вулкан колебался в дымке томительного зноя, старый, безобидный.

Дома Борислава погрузилась в прежнее состояние, близкое к полулетаргии. Внезапно ее разбудило ЧП, случившееся по ведомству мужа. Катастрофа нарастала. Она не могла придумать, как ему помочь. Ей пришла в голову мысль, старая как мир. Она родит ему ребенка. Дни тянулись один тревожнее другого. Муж находился под следствием. Его даже грозились взять под стражу. А на нее свалилось знание о непоправимой женской беде. Матерью она никогда не станет.

Оглушенная, она потеряла интерес к мужу. В его деле неожиданно замаячил просвет. Борислава осталась безучастной и к этому. В тот день, когда состоялся суд, оправдавший его, муж Бориславы, выслушав приговор, едва добравшись домой, пустил себе пулю в лоб. Весь следующий год Борислава прожила в состоянии полной невменяемости. С необъяснимой ожесточенностью она отбивалась от наследников мужа, словно они были причиной его гибели. Она выиграла процесс, никому не сочувствуя и ни в ком сочувствия не ища.

На второй год вдовства ей пришлось посетить отчий дом. «Отчий» было для нее пустым звуком. Тело отца лежало на столе, облаченное в старомодный синий костюм с дырками от орденских планок, на которые словно указывала единственная положенная на грудь рука. Лицо отца осенял покой, нос заострился и перестал казаться хищным, совсем чужими, мертвыми стали волосы: послушная шелковистая грива превратилась в тусклую пепельную щетину, с трудом приглаженную по обе стороны косого пробора. Пробора он никогда не носил.

Мать несколько раз просила у Бориславы мелкие суммы на безотлагательные ритуальные нужды, злобно упрекала в том, что отец оставил завещание в ее пользу. Борислава равнодушно пожимала плечами. В завещанный ей дом она возвращаться не собиралась.

На поминки неожиданно явился скандально-знаменитый премьер областного театра, ослепительный, со всеми комплексами избалованного любимца публики. Он произвел на нее жалкое впечатление. Скорей всего, именно поэтому она оказалась на потертом диване его гримерной. Он крепко перебрал, и его мужские притязания не осуществились. Она увезла его с собой. В столице, обласканный Бориславой, он вдруг обрел былой кураж. Его взяли в модный театр. Позвали в кино. Повторилось то, что с ним уже было в ранней молодости, – пошла, пошла, убыстряя шаг, шумная карьера. Но он был заносчив и не обладал даром интриги. Его стали обходить. Он занервничал и запил. Пил вздорно, вел себя требовательно. Борислава к этому нехотя, но привыкла. Уплыли лучшие столичные подмостки. Пересилив себя, Борислава принялась устраивать его дела. Попала в одну постель, потом в другую. Испытала чувство крайней брезгливости к самой себе. Он ничего не замечал. Зато она стала замечать отсутствие вкуса и быстрое убывание таланта.

И сама Борислава отяжелела, сдала физически. За глаза он стал называть ее «моя корова». Она не воспылала праведным гневом и даже откликалась на кличку Бориска.

Саке и привезенная Бориской бутылка муската были выпиты и запиты многочисленными чашками кофе. Иссяк и он. Надо было разъезжаться. Машка не хотела отпускать их вдвоем – она уже и сама не знала, чего не хочет – того ли, что Бориска расколется, или того, что между ними может произойти. Но даже если они останутся у нее на Патриарших, как она им помешает? Какой старпом, полгода не видевший берега, откажется от вальяжной Бориславы? И она, кажется, готова заявить на него свои права. А если ее опередить?

– Слушай, старпом… – начала Машка.

Денис словно прочел ее мысли и повернулся к Бориске:

– Если вы не возражаете, Борислава, я сяду за руль и доставлю вас, куда прикажете. Саке не такой напиток, чтобы свалить с ног русского мужика. Доберемся без проблем, а обо мне не думайте, я старый бродяга.

«Что-то я сомневаюсь, что Бориска упустит свой шанс, хотя бы из желания насолить своему лицедею. Сколько раз я, дура, ей говорила: да наставь ты ему рога, сразу уймется. Черт возьми, до чего же клевый этот старпом! Он сказал, что на морском жаргоне говорят “чиф”, а мне больше нравится “старпом”. Они с другом “ходят” на плавбазе… Вот и пришел бы с другом! Не было бы проблем. Не успела с теткой разделаться, так Бориска замаячила. И мужика уводит, и про Соньку теперь уж точно проболтается, стерва…» – Машка вздохнула. Ей давно не было так паршиво. И она сама устроила себе эту заморочку.

Уходя, Денис поймал ее красноречивый взгляд.

– Что у вас за духи, Слава, – спросил он, когда створки лифта захлопнулись на последнем Машкином этаже и кабина заскользила вниз.

– Вам не нравятся?

Денис улыбнулся:

– Я бы тогда не стал спрашивать.

– Вы так хорошо меня назвали – Слава. Почему-то никому, кроме вас, это не приходило в голову.

– Я скажу, если вы дадите слово не обижаться.

– Честное слово.

– Мне почему-то кажется, что вы – свой парень.

– Пожалуй. Но не для всех.

– Для всех вы – редкая красавица.

– Ну вот, началось.

– Если вы помните, я спросил про духи.

– Духи из старых запасов. Не модные.

– Я и не собирался бежать за ними в магазин.

– Духи из Парижа, «Ma griffe».

– Я по-французски не понимаю.

– Зачем же переводить название духов? Ведь говорит запах, а не имя.

– Вот-вот.

– Перевод, кстати сказать, неоднозначный. Я перевожу «Царапина», а Со…

– Договаривайте. Слава, почему вы боитесь произнести ее имя?

– С чего вы взяли? Софья – моя давняя подруга. Кстати, я, тем не менее, не знаю, что вас связывает. Хотя между нами почти нет секретов… Так вот Софья переводит…

– Переводила?

– …переводила не «Царапина», а «Мой ноготь». Можно еще сказать «Моя отметина», «Мой почерк», «Мой знак», наконец.

– Не будем тревожить Софью. Она этого не заслужила.

– Да, безусловно. И к разговору я не готова.

– И я тоже.

Денис, не выносивший ни женской, ни мужской косметики, кроме элементарной, не хотел говорить Бориславе, что неожиданно для себя узнал этот, как он думал, единственный, неуловимый аромат – благоухание пополам с дымом. Это был запах серо-голубого свитера, в который обрядила его Софья в день крещения, сказав, что у нее есть и поновее, но этот очень идет к его глазам. Он долго его носил, не стирая, боясь потерять ощущение присутствия Софьи. Потом морская соль съела этот запах, и заношенный до дыр свитер оказался на дне рундука.

Борислава не имела привычки нарушать данное слово. Но слово было взято у нее обманным путем. И Борислава решила завтра же от него освободиться, позвонив Машке.

Они не сели сразу в машину, решили погулять у Патриарших. Безлистые липы не издавали никакого шума. Грохот шел с Садового кольца. Фонари горели через один. На ветвях не было снега, да и настоящей пороши еще не было в этом году. Посреди пруда торчал пустой утиный домик. Возле павильона несколько бомжей подкреплялись, сидя на ящиках. Посредине горел костерок.

– Славная картина, – грустно сказал Денис.

– Почему вы сказали, что вы старый бродяга?

– Потому что вы бы не поняли, если бы я сказал, что я старый бич.

– Я знаю, что бич – это берег.

– Бич – это моряк, который болтается на берегу.

– Это когда его никто не ждет?

– В самую точку. Впрочем, я не сирота. Если откровенно, мать живет в Люберцах. Что касается отца… Он пока не угомонился. Я во многом пошел в него.

– И вы среди ночи поднимете мать?

– Она привыкла. Да и время детское. Кстати, у меня и собственная нора имеется, там же, неподалеку. Мать квартирантов пустила, не надеялась, что я прилечу. И похоже, что я в столице не задержусь…

– Хотите, я отвезу вас к себе на дачу? Это недалеко, в Немчиновке. Бывали там? Там довольно живописный пруд. Дача возле него. По наследству досталась. Старинная, двухэтажная. Раньше я мечтала все лето жить на такой даче: домочадцы, пчелы гудят в жасмине, клубника в медном тазу варится, детишки пенки слизывают с блюдец, клумбы с левкоями, сосны… Господи, как все осточертело, как я себе осточертела…

– Знаете, я рад, что вас встретил, Слава. Мы могли бы быть добрыми приятелями. Вам ведь это нужно?

– Мне иногда надо выговориться. Говорить, говорить, чтобы не сказать главного. Вам я, кажется, все могла бы доверить.

– Кроме того, что я хочу знать.

Время полной откровенности для них явно не наступило. Не сговариваясь, они повернули туда, где стояли ее оливковые «жигули».

Хмель окончательно прошел. Впору было отправиться в злачное место и напиться вдребезги. Денис начал жалеть, что не поехал с Бориславой в Немчиновку. Перевесило желание остаться наедине с собой. Медленно удаляясь от переулка, в котором она жила, Денис искал глазами вывеску какого-нибудь ночного заведения. Ноги сами несли его в сторону от Патриарших. Наконец он пересек давно пребывающий в запустении сквер возле Моссельпрома, спустился по развороченным ступеням в укромный тесный дворик, знакомый ему по юношеским скитаниям. Окно кухни на третьем этаже, в которой была выпита не одна бутылка портвешка, не светилось. В правой створке окна вместо стекла красовался кусок фанеры. Дворик был завален мусором и нечистотами, которые бомжи в поисках поживы выгребали из контейнеров. Денис брезгливо сплюнул в сторону помойки и через сквозную арку вышел на Калашный. Он ускорил шаг, зная, что не найдет здесь то, чего ищет. У японского посольства перешел на другую сторону и нырнул в разбитые ворота возле огромного дома, занимающего бо́льшую часть переулка и фасадом выходящего на бульвар. Сплошной со стороны бульвара, этот дом с проходными внутренними арками и внутренними же укромными двориками, настоящий лабиринт, мог быть небезопасен. В кармане у Дениса лежала головокружительная сумма. На бумажнике, который подарил ему Ким, красовалась заключенная в пластик фотка юной лежащей японки в кимоно. Она держала в ручонке раскрытый веер. На заднем плане – песочные часы. Знак почасовой оплаты проститутки. Если повертеть бумажник в руках, при определенном наклоне картинка меняется – японочка предстает обнаженной. Только сложенный веер чуть прикрывает сокровенное местечко. Другого бумажника у Дениса не было, пришлось перед отлетом запихнуть сюда деньги и документы. Денис дал себе слово завтра же обзавестись новым, не привлекающим постороннего внимания. Тем более что завтра уже наступило.

Он, по своему обыкновению надеяться на авось, отмахнулся от неприятностей, которые могли подстеречь его в лабиринте. Можно было пройти под арками до Музея Востока – где между зданиями был проезд, не раз опробованный Денисом, когда он мотался по Москве на тачке. Но и там, впритык к стене музея, стоят контейнеры с мусором, возле которых часто копошатся и пируют бомжи.

Денис вошел под первую арку. В ней на одной петле болталась дверь черного хода. У запертой на висячий замок двери в подвал спало свернувшееся в клубок существо. В натекшей из-под него луже плавал грязный окурок дорогой сигареты. Денис поднялся на несколько ступенек, миновал бетонную площадку. Он знал, что справа помещается мастерская художника. Денис заходил туда с Софьей. Имя живописца было начисто забыто. Спустившись к парадной двери, Денис услышал, как где-то наверху вызвали лифт. Он толкнул незапертую дверь.

На бульваре шел снег. Блуждая в лабиринтах дворов, Денис как-то пропустил начало снегопада. Снег падал влажными крупными хлопьями и налипал на ветви деревьев. На вытоптанные еще в конце лета газоны ложилась ровная белизна. Следы Дениса появлялись и тут же исчезали на абсолютно безлюдной аллее. Густые деревья на подходе к перекрестку у Никитских Ворот уже закутались в белый пух. Это были молодые каштаны. Он еще помнил постройки вокруг Большого Вознесения, даже побывал мальчишкой в одной из запущенных коммуналок, похожей на склад забытых вещей, – прямо напротив овощного магазина на улице Герцена, опять ставшей Большой Никитской. Где он только не ночевал, наезжая из Питера домой: загуляв, вечно опаздывал на подмосковную электричку. Теперь пребывающий в лесах храм со стороны перекрестка обрамляли заснеженные березы и лиственницы, необыкновенно дружно разросшиеся. Денис, не обращая внимания на сигналы светофора, пересек перекресток наискосок, пошел по газону сквера. Особняк Рябушинского спал мертвым сном, казалось, забыв и хозяина, и пролетарского писателя, по чужой прихоти ненадолго поселившегося в этих стенах.

Денису наскучило блуждать впотьмах. Снизошедший было на него элегический настрой иссяк. У него замерзли ноги в плохо греющих заморских ботинках. Выпить хотелось более чем отчетливо. Еще немного покружив в окрестностях Патриарших, он наконец нашел круглосуточно торгующий подвальный магазинчик с барной стойкой. «В старой Москве заведение в подвале называлось “низок”», – сказала бы ему Софья. Усталая девушка с кавказской внешностью приготовила двойной эспрессо и налила из початой бутылки коньяк. Других посетителей в низке не было. Из открытой настежь подсобки доносился оглушительный храп охранника.

Денис вспомнил лицо Маши. Она так отчаянно и обиженно смотрела ему вслед, когда он уходил вдвоем с Бориславой, что он почувствовал ее взгляд и обернулся. Теперь он уверил себя, что боль от потери Софьи должна хоть немного отпустить его, если он откровенно поговорит с Машей. Три года он не имел от Софьи никаких известий. Этим летом она погибла, прошлым, позапрошлым? Она была не одна, то есть и живая уже была потеряна для него. В нем проснулась запоздалая мучительная ревность. Он просил ее зарегистрировать их брак, он готов был с ней венчаться, он просил, умолял ее об этом. Для нее он готов был на все. Но ей мало что было нужно, разве что то, что он не мог бы ей дать… Тело не нашли… А тот? Он ведь не утонул? Почему он ее не спас?! Почему несколько лет подряд Денис получал уведомления: «адресат не явился», «адресат выбыл»?

Посылки, бандероли, письма, телеграммы бродили по стране, пропадая в пути или возвращаясь к нему. Когда у него появился доступ в интернет, связь между ними была уже непоправимо прервана.

Денис посмотрел на часы. Было три четверти седьмого. Рановато для утреннего визита. Ему смертельно надоело сидеть в душном подвальчике. В подсобке потягивался охранник. Кавказская красавица дремала, как курица на насесте. Скоро мегаполис оживет… Он забыл спросить у малоразговорчивой девушки, когда у нее пересменка. Она плохо знала русский, говорила с чудовищным акцентом, что было странно для армянки. Каким ветром ее занесло в столицу? Мысли в голове шевелились лениво, то угасая, то оживляясь.

Он пойдет к Маше. В такую рань? Да. Она ведь может уйти? Непохоже. Все равно. Она ему все расскажет, и он выбросит Софью из головы… Он понимал, что обманывает себя, но уже невыносимо было без конца возвращаться к одной и той же мысли.

Он вспомнил, что к его уходу в доме не было ни крошки съестного. Даже попугай изголодался: Маша пеняла Бориславе на то, что та обещала и не захватила корму. Попугай тоже не промолчал, верещал и остервенело долбил подсохший огрызок морковки, зажатый между прутьями клетки.

Крабы они ели без хлеба, икру накладывали чайной ложкой на остатки крекеров, которые Маша вытряхнула из пакета прямо на стол. Петруша подбирал оставшиеся крошки и гадил на столешницу.

Денис соскользнул с табурета. Барменша тут же встрепенулась и протерла глаза. Денис сделал успокаивающий жест и принялся изучать снедь в витрине. Прежде всего он попросил две банки кофе. Растворимого. Софья имела привычку без конца молоть кофе маленькой латунной мельницей в виде патрона, украшенного восточным орнаментом. У мельницы была история. Ее кому-то подарил Назым Хикмет… «Почему я не спросил у нее, кто этот некто, научивший ее варить кофе по-турецки?» Денис уже не сомневался в том, что Софья сделала окончательный выбор в пользу этого некто еще тогда… «Молола, молола, говорила, что это ее успокаивает».

Вслед за банками с кофе на прилавок отправились вакуумные упаковки с колбасой, сыр, масло, горький шоколад, жестянка с датским печеньем. Печенье было выбрано из-за упаковки: на круглой жестяной коробке красовался трехмачтовый парусник, идущий по ветру, в волнах болталась запечатанная бутылка, а над ней вились чайки. Денис взял для себя уже опробованный им коньяк и еще бутылку «Адвоката». Софья любила этот ликер.

Не хватало хлеба и корма для попугая. Денис вспомнил про обглоданную морковку – на прилавке появилась голландская овощь, тщательно вымытая и запечатанная в полиэтилен. Денису приглянулась чистенькая, отобранная по размеру картошка. Он махнул рукой – взял и ее до кучи вместе с лимонами, яблоками и гроздью бананов. Хлеба не было. Армянка сжалилась, принесла из подсобки тщательно свернутый и упакованный в пленку лаваш. Вздохнула: «Из Армении, для своих…»

С сумкой через плечо, нагруженный двумя увесистыми пакетами, Денис позвонил у Софьиной двери. Машка открыла быстро и не раздумывая. Она была простоволосая, в детской пижамке с короткими штанишками в клеточку. Застиранный пижамный верх болтался на одной пуговице, демонстрируя хорошо слепленную, развитую женскую грудь. Выражение лица у нее было глуповатое и слегка обиженное, хотя ему было бы трудно догадаться, в чем заключается нанесенная ей обида. Она посторонилась. Денис по длинному проходу, вдоль одной стены сплошь заставленному стеллажами с книгами, прошел на кухню, помещавшуюся в апендиксе. Начал не спеша выгружать снедь на стол. Машка захлопала в ладоши, Петруша встрепенулся в клетке под Софьиным платком, но голоса не подал.

– Спи, спи, еще рано, – сказала Машка, хотя попугая не было слышно.

– Ты-то сама чего поднялась в такую рань? – спросил Денис, глядя на заварочный чайник, прикрытый стеганой грелкой в виде пестрой курицы с алым суконным гребнем.

Вещица была знакомая… Он старался не думать о Софье, но это почти не удавалось. Над недопитой чашкой свежезаваренного чая вился парок.

– И это весь твой завтрак? И чай, поди, без сахара? – Денис, поглощенный Машкиной безбытностью и заброшенностью, незаметно перешел на «ты».

Машкины «ты» и «старпом» перестали его раздражать. Он заметил, что она старается казаться проще, чем она есть на самом деле. Так бывает, когда нужно вписаться в окружение, чтобы не выделяться или не выглядеть чужаком. Ким нигде не выглядит чужаком, а Софья… Софья всегда была белой вороной. Вслух он сказал:

– На брудершафт мы не пили, а на «ты» перешли.

Она оживилась, взяла в руки бутылку с ликером:

– Такого я не пробовала.

Денис пошел на попятную:

– Вечером будет брудершафт.

Машка старалась не показать виду, что обрадовалась: «Похоже, старпом все еще в свободном плавании. Как бы ненавязчиво устроить, чтобы он пришвартовался на Патриарших?» Скрывая довольную улыбку, блуждавшую на ее неумытом и невыспавшемся личике, Машка резво потрошила вакуумные упаковки с едой.

На газовой плите, заляпанной не единожды убегавшим варевом, засвистел чайник. Они забраковали Машкину заварку, изготовленную из пыли на дне опустевшей чайной жестянки. Машка весело и ловко заворачивала сыр и колбасу в разорванный на полоски лаваш. У обоих прорезался аппетит. Денис неожиданно почувствовал себя молодым и беззаботным, готовым на любые подвиги и глупости. Давно забытое ощущение хотелось продлить до бесконечности.

Около десяти в соседней комнате раздался телефонный звонок. Машка в панике ринулась в мастерскую, где была параллельная трубка. Из мастерской, устроенной Машкой в дальнем конце коридора, у входной двери, ее голос до Дениса бы не долетел. Она плотно закрыла дверь и все равно трусила: а вдруг старпом поднимет трубку в гостиной? Высунула голову из-за двери и пугливо прислушивалась, не раздадутся ли его шаги.

– Петруша хороший? – услышала она издали голос Дениса и поняла, что он «распаковал» попугая.

Конечно же, звонила Борислава. Извинилась, что забыла оставить деньги. Машка злорадно улыбнулась, подумала: «Как же тебе было не забыть, если ты губу раскатала на старпома – шире нельзя». А вслух сказала:

– Без проблем. Я уже договорилась – у меня купят картинку. Цена хорошая, нам с Петрушей хватит месяца на два.

– Опять «Три молодые женщины»?

– Нет, «Танец», – дважды зачем-то соврала Машка.

«Трех молодых женщин» она уже несколько раз вольно копировала из альбома Мари Лорансен, привезенного Софьей из Парижа. Именно этот альбом по просьбе Софьи она неделю назад выслала ей на владивостокский главпочтамт. Месяца два она кормила тетку обещаниями заказать и выслать ей слайды. Терпение у той лопнуло, она потребовала альбом. Машка оправдывалась отсутствием денег. У Софьи, похоже, была та же проблема. Непутевая племянница знала, что Софья, когда ее сильно прижмет, читает для заработка лекции с демонстрацией слайдов.

Живописью Машка баловалась давно. Когда появилась возможность выставлять работы на Старом Арбате, используя для этого мольберты, стены и заборы, она завела группу поддержки и возомнила себя художницей. Ни специального, ни какого-нибудь образования у Машки не было, не считать же изостудию при Доме литераторов, куда по настоянию матери она ходила в детстве… Совсем бездарной она не была. Особенно удавались автопортреты, в них проскальзывала ее прихотливая, зацикленная на себе натурка. Софья как-то обмолвилась, что Машка напоминает ей почти не известную у нас француженку, ее тезку. Альбом Лорансен появился, когда с изостудией было покончено, как казалось, навсегда. Жизнь пошла наперекосяк: родители Машки разводились, до нее никому не было дела. «Кроме Софьи», – с неохотой призналась она сама себе.

От Бориславы отвертеться было сложно. Она, естественно, пыталась узнать, что это за история с утоплением тетки и какую в ней роль играет вчерашний гость. Машка выкручивалась как могла, естественно, ни словом не обмолвившись о присутствии Дениса. Выручило ее вранье про картинку, которую надо срочно нести покупателю, пока он не передумал. «Петрушка вот-вот помрет с голоду». Бориска, чувствуя свою вину, отстала. «На время», – подумала Машка и вернулась на кухню, где скучал Денис. Работ у нее давно не покупали, разве что мать иногда ухитрялась пристроить кое-что среди денежных знакомых. Таковых было негусто. Теперь ей пришло в голову потащить с собой старпома на Старый Арбат, прихватив несколько холстов, которые месяц назад обрамил для нее отец, скульптор-анималист. Деньги, оставленные отцом, были проедены, а сам он еще полгода будет для нее недосягаем – приглашен каким-то немцем в деревушку под Дюссельдорфом. Немец-меценат уставил весь пригорок в своих владеньях зверушками Машкиного отца, среди них бегали хорошенькие живые альпийские козочки. Машка знала все это по фотографиям, которыми заваливал отца немец, заманивая в гости.

Она посвятила в свои планы Дениса. Он не без опаски вошел в бывший кабинет Софьи, который Машка превратила в мастерскую. На оголившейся тахте, прежде застеленной эстонским шерстяным ковром ручной работы и заваленной подушками, теперь внавал лежали недописанные холсты на подрамниках, куски ватмана, картоны, заляпанные гуашью. Денис, раздосадованный этими переменами, напрягся. Внимательно следившая за ним Машка начала объяснять ему ситуацию: она возьмет несколько холстов и пойдет с ними на Старый Арбат. Холсты она писала для себя, на продажу есть несколько гуашей, но для них сейчас не сезон – отсыреют. Летом можно держать в папке, а со стеклом и окантовкой много возни и дорого.

Денис заверил ее, что купит у нее все гуаши, которые она хочет продать, и сам окантует.

– Не глядя? – удивилась Машка.

– Ты же сама сказала, что мы вроде как родственники?

– Но вчера.

– А что сегодня?

– А кто знает? – Машка вдруг посерьезнела и посмотрела на него так, как смотрела вчера, когда он уходил с Бориславой.

Мина заброшенной родными дрянной девчонки действовала на него безотказно. Он решил, что не будет ее ни о чем распрашивать. Пусть все идет как идет. Теперь ему уже казалось, что если не говорить о Софье, то боль рассосется быстрее. Что случится, если он проведет несколько дней с этой девочкой, иногда пронзительно напоминающей ему Софью? Софью наоборот.

Машке хотелось выбраться из дома. За окном за одну ночь успела прийти зима, первозданно белели крыши, в не успевшие заиндеветь окна заглядывало солнце. Всегда опрятно прибранная при хозяйке квартира Софьи теперь, под этим приглядчивым утренним солнцем, выдавала безалаберную Машку с головой. Пыль, пятна на полу, немытая посуда в мойке, вещи, сдвинутые со своих исконных мест, книги, покинувшие свои аккуратные ряды на полках… Петруша, освобожденный от Софьиного платка Денисом, нервно скакал по клетке, рвался на свободу. О его привычной свободной жизни свидетельствовали отметины засохшего помета, на которые натыкался в квартире даже самый беглый, рассеянно скользящий по ней взгляд. Дениса, казалось, царящий здесь беспорядок нисколько не задевал. «Машку вещи любить не должны, она им чужая и опасная», – подумал Денис, когда она, ненадолго скрывшись в комнате, куда он пока допущен не был, вышла оттуда в темно-зеленых вельветовых бриджах и короткой курточке на молнии.

Они пешком шли в зоомагазин на Старом Арбате. Машка по дороге рассказывала, как однажды утром, в очередной раз разругавшись с матерью, она ушла из дома и поклялась себе никогда не возвращаться. Она пережила ее развод с отцом. Но когда мать привела в дом этого разведенного поэта… О его разводе ходило много сплетен, но мать тут была ни при чем, у нее были свои счеты с Машкиным отцом. Поэт и маман целыми днями сидели дома и поверяли друг другу свои несчастья. Или по очереди сопровождали друг друга в поликлинику. Это их окончательно сблизило.

Было заметно, что Машка старалась быть корректной, даже maman у нее вырвалось лишь разок. Но поэт в ее устах звучало откровенно уничижительно.

Они, как считала Машка, даже брак оформили, чтобы мать могла прикрепиться к знаменитой, только что переехавшей тогда в новое здание писательской поликлинике. Там мать правдами и неправдами оформила себе инвалидность, чтобы найти свое настоящее счастье в статусе писательской жены. Теперь поэт мог сидеть дома, а супруга ездила в издательства, в Литфонд, к машинистке, в аптеки – устраивала его дела. Машку вытряхнули из бывшего отцовского кабинета. Там теперь расположился поэт. Он учил Машку, как жить дальше, из-за него мать тайком куда-то сплавила Машкину болонку – грязноватенькую запущенную собачонку, подаренную Машке отцом. Она невпопад тявкала и даже однажды куснула за пятку известного правозащитника, пришедшего к поэту. Спрашивается, зачем правозащитник снимал свои бахилы? Никто его к этому не принуждал, даже наоборот. И прихожая чистотой не блистала. И Шавка (так звали собачонку) была раздражена, что же ей под нос совать свою дырявую пятку?

– Носок был у него дырявый, – поправилась Машка, – но Шавку мать сплавила не из-за правозащитника.

У поэта оказалась на нее аллергия.

На правозащитника матери было наплевать. У нее начались проблемы более насущные, нежели правозащитное движение. Их писательская контора разваливалась по всем швам, умерла старушка-машинистка, поликлинику хитро приватизировали проходимцы. Выкладывать за лечение астрономические суммы болящие были не готовы. С лечением пришлось частично завязать. Они на время даже на недомогания жаловаться перестали. Мать, стеная, осваивала компьютер.

На Патриарших Машка оказалась случайно, брела куда глаза глядят. Денег не было ни копейки. Она уже посинела от холода, когда вдруг вспомнила про пустующую квартиру. Даже топиться сразу расхотелось, хотя поначалу она поглядывала в сторону пруда. Бр-р… Пруд был грязный, заросший тиной, заваленный всякой дрянью. Ни одной сволочи не придет в голову его почистить…

Машка позвонила к теткиной соседке и вызвалась полить цветы. Та со скрипом дала ключ. Предупредила, что вода – в лейке, на кухонном подоконнике. Из-под крана поливать нельзя, много хлорки. Надо, чтобы вода отстоялась.

– Не забудь потом лейку наполнить! – крикнула вслед соседка, недолюбливавшая Машку.

– Я переночую.

Соседка остановилась в дверях, раздумывая.

– Знаешь, я ведь все равно хотела твоей матери звонить. Я квартиру продаю. Не до цветов мне…

Так Машка водворилась в теткиной квартире. А утром в раскрытой форточке раздалось: «Петр-руш-ша…»

Петрушка залетел на кухню. И они стали жить вместе. Машка позвонила отцу. Он привез корм и клетку. И денег подкинул, как всегда. Когда средства кончались, Машка писала картинки на продажу. Писала как бог на душу положит. Особенно удавались вещи «под Лорансен». А отцовские коллеги говорили, что в ней пробивается что-то свое. Машка не обольщалась. Но в глубине души все же надеялась, что период имитации пройдет.

– У Лорансен тоже был «период пуссикет». Пуссикет – это была ее кошка. А у меня – «петрушанс». Потом у нее были финтифлюшки. И я что-нибудь придумаю.

Машка дипломатично умолчала о том, что сам-то отец ей резонно возражал: «У Лорансен за плечами был художественный лицей Ламартина в Париже, академия… А приятели – не арбатские оболтусы, а Брак и Пикассо».

Денис слушал Машкину болтовню, стараясь отделить зерна от плевел. Софья пряталась за безликим «тетка» и медленно отступала на задний план. Он устал за ней гоняться во сне и наяву. Куда ему себя девать? Впереди уйма пустых дней, отпуск, который он с таким трудом вырвал у Кима, затеявшего очередную авантюру. Денис, похоже, ждал берега, который сам уплывает теперь из-под ног.

На глаза попалась рюмочная. Они с Машкой зашли и выпили на брудершафт. Денис вдруг подумал, что она, пожалуй, слишком молода для него. Молода – для чего? «Решено, я женюсь на ней. Пусть учится, пока я плаваю. Или родит мне ребенка». Еще час назад Денис бы решил, что он спятил. Мысли были так же очевидно абсурдны, как некогда – его побег из подмосковного СИЗО. «Но тогда ведь обошлось?» – «Ну, – ответил он сам себе. – А если бы не было Ошки, дошлой юристки?..» Никто не верил, что все обойдется. Промытарили несколько месяцев, а когда дело закрыли, улетел на Сахалин, где его ждал Ким. А Софья осталась защищать свою диссертацию. Разве мог он предположить, что они никогда не увидятся? Он и мысли такой не допускал, хотя Ким и Ошка в один голос твердили, что она ему не по зубам.

– Старпом, очнись, – услышал он под ухом голос Машки, – приехали.

Они накупили еды голодающему Петруше. Но Машка остановилась у клетки с волнистыми попугаями, уставилась на сидевшую особняком изумрудную птичку. Денис поймал себя на том, что узнаёт этот нетерпеливый Машкин взгляд. Если бы он потрудился его определить… Но ему почему-то было достаточно того, что и на него она смотрела этими зовущими глазенками.

– Пипида, – произнесла Машка нежно.

– Самка? – спросил Денис.

– Молоденькая, – отозвалась продавщица.

Машка захлопала в ладоши, а Денис отправился в кассу. Ему пришлось туда возвращаться еще раз, потому что Машка, расхрабрившись, захотела прикупить еще и домик, в котором Пипида будет высиживать для Петруши птенцов.

Теперь у них была серьезная общая забота – как бы не заморозить Пипиду. Машка спрятала ящичек с выдвижной пластмассовой решеткой, в который посадили попугаиху, у себя на груди. Выйдя на Смолягу, они поймали такси, мигом доехали до Малой Бронной, промчались дворами к Софьиному дому. С той минуты, когда была куплена Пипида, они все делали в лихорадочной спешке.

Миролюбивый Петруша встретил гостью радушно и суетливо, сразу почувствовав себя самцом. Зато изумрудная самочка забилась в клетку и знакомиться не желала. Петруша попробовал было настаивать, но злая Пипида пустила в ход свой еще не окрепший клюв. Петруша обескураженно ретировался, выбрался на волю, уселся Денису на темя и затвердил свое: «Петр-ру-шша хор-рошший!»

– Ах ты, дрянь желторотая! – сказал Денис про Пипиду.

Машка вздохнула, резонно принимая это на свой счет, подумала упрямо: «Ну и пусть дрянь».

Зазвонил телефон.

– Это Бориска! Не поднимай трубку! – закричала Машка в панике.

Денис пожал плечами.

Больше всего ему теперь хотелось побыть одному. Сказывалась бессонная ночь. Тоска подкатывала к горлу, как тошнота. Говорят, так мучает морская болезнь. Денис качки не боялся, но готов был сочувствовать всем, кого болтает в море.

Мать, наверное, освободила его берлогу. Если не освободила, можно у Натальи перекантоваться. «Пойду к Ошке». Вслух он сказал:

– Со Славой разбирайся сама.

– С каким Славой, – испугалась она так, словно у ее ног разверзлась яма.

– С Бориславой, – поправился Денис. – Она баба славная, ее обижать не надо. Ты ведь первая бросишься к ней в трудную минуту?

Машка предпочла отмолчаться, всем своим видом подтверждая его правоту. Она умела молчать и смотреть красноречиво.

Денис улыбнулся:

– Я сейчас поеду к себе. Отосплюсь. А ты меня жди. Поняла?

Конечно же, она поняла. И донельзя обрадовалась, что ей дается передышка.

Через полчаса он был в Люберцах. Поймал такси на Садовом. Таксист заломил немыслимую сумму, да сам же и сбавил вполовину, хотя Денис не торговался, а только помедлил у раскрытой дверцы, соображая, как лучше вырулить на Старую Рязанку.

Когда расселяли барак, мать и отчим перекочевали в неказистую пятиэтажку, а Денису досталась однокомнатная квартира в двенадцатиэтажном доме в двух шагах от детсада, в который Денис и Ким некогда ходили самостоятельно. Старый барак к садику был еще ближе – почти примыкал к ограде.

Мать, подозревая, что Денис под одной крышей с отчимом проводить свой долгосрочный отпуск не станет и съедет к корейцам, поспешила освободить от квартирантов его жилье. Когда Денис высадился у знакомого подъезда, уже стемнело. Окна не светились. «Наверное, смотрят телевизор», – успокоил себя Денис. Ключей у него не было, а таксиста он опрометчиво отпустил. Ошка с мужем и двумя сыновьями жила в 115-м квартале. С Октябрьского проспекта добираться туда было несподручно, ближе укатить в Москву. Другой родни у Кима в Люберцах не осталось. Подарки для Ошкиного семейства и посылка от Кимки лежат в оставленном у матери багаже.

Чертыхаясь, Денис жал и жал на кнопку звонка. Он уже почти потерял всякую надежду попасть в квартиру, когда у двери раздались шаркающие шаги. «Отчим», – определил Денис. Мать ходила легко в мягких кожаных домашних мокасах. Отчим отворил дверь, а потом уже зажег свет в прихожей. У него был заспанный вид, за версту несло скверным бочковым пивом. Денис хорошо представлял себе, как отчим целый день цедит эту дрянь из пятилитровой пластмассовой канистры, заедая изредка куском раскромсанной на разделочной доске селедки или кольцом лука. Мать, у которой почему-то была единственная деревянная разделочная доска – с ручкой и дыркой в ней, чтобы вешать на гвоздь, – ужасно злилась, когда отчим брал доску. Она брезгливо сбрасывала селедку на тарелку и долго, глотая слезы, скоблила дерево ножом, терла губкой и мыла. Потом, разрезав луковицу, проводила по доске с обеих сторон, чтобы отбить селедочную вонь. Еще раз сполоснув, вытирала насухо и вешала на место. Денис мог поручиться, что доску сработал когда-то его родной отец.

Отчим пропустил его в квартиру и снова завалился у включенного без звука телевизора в темной проходной комнате. Перед этим он сгреб с комода ключи от Денисовой «девятки» и молча вручил пасынку.

– Где мать? – спросил Денис, перед которым забрезжила надежда на возможность плюхнуться в постель, раз отчим, на его счастье, не расположен к разговору.

– Марина у тебя с утра прибирается. Уже и вещи туда заставила меня перегнать. Ты не сомневайся, хата и тачка в порядке.

Денису стало стыдно. Багажа у него было изрядно. Все самое ценное из его квартиры мать тоже, скорей всего, перетащила к себе, не доверяя квартирантам, а теперь пришлось тащить все обратно и поднимать на одиннадцатый этаж.

– Да я бы и сам справился, зачем было хлопотать.

– Слышь, – сказал, не реагируя на извиняющийся тон, отчим, – гаражи тут начальство грозится сносить.

– Что-нибудь придумаю, – равнодушно отозвался Денис.

Гараж был отцовский, кирпичный. Только у него и у одноногого ветерана во всем дворе имелось по гаражу, бок о бок. Неразрывное соседство ветеранского гаража работало лучше любой охранной грамоты.

Разговор был исчерпан. Денис поднялся со стула, на котором сидел, не раздеваясь.

– М-м-м… – протянул отчим в темноте, когда Денис в дверях равнодушно бросил:

– Я пошел.

Выйдя из подъезда, он вырулил неосвещенными задворками к своему дому. Ходу было пять минут. Лифт в доме работал, что было непривычно. Его дверь блестела новой обивкой. У порога, как молодая трава, зеленел резиновый коврик. Денис позвонил. Открыла мать в старых джинсах Дениса, посмотрела усталыми глазами. Он поцеловал ее в щеку. Между ними не было особой нежности, но накопилось много недосказанности и умолчаний. Повзрослев, Денис научился держать себя ровно.

– Есть хочешь? – спросила мать.

Денис знал, что она смертельно обидится, если он откажется. Выбрал компромиссный вариант:

– Давай чаю, а?

Они сели на кухне. Говорить было не о чем. Денис догадывался, что не оправдывает ее надежд, но в чем они заключаются, не знал. «Сказать ей, что я решил привезти сюда Машку? Нет, не стоит. Она не так поймет, расстроится. Лучше уж поставить перед фактом».

– Твоя очередь на телефон подошла…

– Да?.. – оживился Денис.

– Аппарат в комнате, на письменном столе стоит. Я так и думала, что не заметишь.

– Я заметил флотский порядок и пожалел твои руки.

Он произнес эти слова, и ему показалось, что они звучат фальшиво. Денис знал, что она давно жалуется на боль в суставах, но продолжает таскать тяжелые сумки и всю работу по дому делает с прежней тщательностью. Он иногда упрекал себя, считая, что любит мать по обязанности, но сейчас ему не хотелось касаться болезненных вещей. Злился на отчима за то, что тот только осложнил ее несладкую жизнь. Едва переступив порог дома, рвался уехать. Пытался внушить матери, что он моряк, что жизнь его не здесь. Она не понимала и замыкалась в себе.

Мать сказала, что за квартиру и телефон заплачено.

Он понял: таким образом она извиняется за квартирантов, на которых зарабатывала, хотя он переводил ей деньги с морей. Ему не хотелось вникать в многочисленные хозяйственные мелочи. Она ими постоянно жила.

Нетронутый чай остыл. Мать засобиралась восвояси. Денис пошел ее проводить, довел до подъезда, снова ритуально поцеловал в щеку. Стало еще тошней, чем было днем. Он вернулся в свою квартиру, растянулся на свежей простыне и с облегчением почувствовал, что засыпает.

Утром Денис опробовал телефон. Ошка была еще дома, обещала закончить все дела к пяти. Времени было до безобразия много. Мать распаковала и разложила вещи. В шкафу разместились его костюмы, куртки и ненадеванные рубахи. На дверце, рядом с зеркалом, красовались галстуки и шарфы. Свитера, джинсы, нижнее белье, носки – всё лежало в ящиках и на полках. Незнакомое постельное белье, полотенца. Вещи укоряли Дениса своим респектабельным видом. Неужели он их покупал в чужих портах и носил? Они отказывались отзываться на привычное слово «шмотки», одушевленные и настроенные матерью на противоборство с ним.

Денис нехотя снял с полки смену белья и носки, поплелся в ванную, где его встретил уже ожидаемый демонстративный блеск кафеля и никеля. Он разделся догола, выстирал вручную тельняшку, трусы и носки, пристроил на теплой сушилке, а потом долго стоял под контрастным душем без единой мысли в голове.

Завтракать не хотелось. Денис открыл холодильник. Мать готовила замечательно. Но борщ, предмет ее особой гордости, и плотные ряды пропитанных соусом голубцов в блистающих кастрюлях с плотно пригнанными крышками из жаропрочного стекла вдруг вызвали приступ бешенства, с которым он едва справился. Нестерпимо захотелось вышвырнуть все это в окно.

«Сварю кофе, – решил Денис и взялся за фирменный пакет, наполненный крупными зернами. – На Мясницкую таскалась за кофе… Черт…» Раздражение пополам с угрызениями совести окончательно вывело его из равновесия. Из патрончика ручной мельницы пахнуло недавним помолом. Он был туго набит в пудру смолотым кофе.

– Я мудак, – вслух сказал себе Денис.

Варить кофе следовало медленно, следя за поднимающейся пенкой. Когда она поднялась до краев, он снял турку с огня и размешал кофе серебряной ложкой. Ложка была детская, подаренная бабкой на зубок. Процесс варки и разлившийся по кухне аромат успокоили его. Как ему не стыдно выходить из себя по пустякам, когда все прежнее перечеркнуто навсегда двумя словами: Софьи нет.

Часов до трех Денис занимался деловыми звонками, которые раньше хотел сгрузить на Ошку, прикрываясь отсутствием надежного пристанища и телефона. Звонки вертелись вокруг акций «Востокрыбы». Набралось еще много других проблем, связанных с делами, которыми ворочал Ким, а Денис, как это давным-давно повелось, был его правой рукой. Он не погрешил против истины, когда рассказывал Машке о плавбазе, на которой они ходили с Кимом. Но плавбаза стояла на капремонте, а у Кима в голове вертелись банковские кредиты и совсем иные плавсредства, владельцами которых Ким и Денис должны были стать. Денис, еще вчера готовый до пенсии ходить старпомом, время от времени заражался его энтузиазмом, но вдали от Кима кураж пропадал. И только привычка не подводить друга помогала ему вести дела осторожно и ответственно.

Около трех Денис разогрел голубцы и не без аппетита пообедал, помянув мать добрым словом, а себя обозвав неблагодарной свиньей. Угрызаться уже не было времени. Он по флотской привычке к аккуратности убрал за собой, оделся и вышел на улицу.

Прошелся пешком до здания бывшей начальной школы, свернул на тропу, бегущую среди высоких берез. Слева прежде торчали два облупленных заводских барака, след которых давно простыл. Бывший его барак смотрел окнами на стоящий покоем кирпичный дом, образуя вместе с ним довольно обширный двор. Посреди двора задолго до рождения Дениса был выстроен кирпичный же, крытый толем, на века рассчитанный сарай, вокруг которого разрослись липы, свешивая ветки на крышу. Денис помнил эти липки юными деревцами. Ким и Денис росли вместе с ними. В следующие времена, обхватив возмужавшие стволы лип, они взбирались на манящую плоскую крышу сарая, любимую игровую площадку, с которой их криками сгоняли взрослые. На крыше примостилась голубятня уголовника, между отсидками тиранившего собственную мать по соседству с семейством Кима. Новый этап так быстро промелькнувшего отрочества был связан с воспоминаниями о ночных проникновениях в запертые камеры: сарай был поделен на десятки тесных пеналов, снабженных деревянными, крашенными бурой краской дверями. На дверях болтались замки разного калибра. Во времена всеобщего печного отопления здесь держали уголь и дрова, бочки с квашеной капустой и солеными огурцами. Кое-кто держал кур. И однажды в сарае жил поросенок, безжалостно забитый к празднику. Потом камеры в основном заполняла ненужная рухлядь. Но главной тайной сарая были припрятанные в недрах самогонные аппараты. Ким и Денис едва успели приобщиться к святым таинствам до отбытия в питерскую мореходку… Однако перестройку сарай не пережил. На его месте теперь стояла навещаемая собаками и кошками песочница, торчали качели и кривобокая детская горка, съезжать с которой было опасно для жизни. Снос сарая ознаменовал конец целой эпохи в жизни двора. Противники сноса, жители бараков, противостояли жителям кирпичного дома, который был моложе сарая, а, следовательно, места в нем для новоселов не нашлось. Поэтому они хотели иметь хотя бы детскую площадку. В спор вмешалось время: бараки расселили, а сарай постепенно уничтожили поджогами. Однако два добротных гаража, пристроенных в незапамятные времена к торцовой, глухой стене сарая, уцелели. К ним, вернее к своему наследственному гаражу направлял стопы Денис, сопровождаемый роем рутинных воспоминаний.

Гараж стоял на месте. Старую деревянную дверь отчим заменил металлической, со следами сварки. Замок был похитрее прежнего, служившего еще отцу Дениса, но ключом открылся легко как по маслу. Денис зажег свет. Гараж был прибран не менее тщательно, чем его хата. Вишневая «девятка», надраенная, с новыми чехлами, с полным баком, наоборот, обрадовала его, а не раздражила, как плоды материнских усилий. Отчим был человек неумышленный до предела, себе во вред.

Дорвавшись до руля, Денис мчался по главному люберецкому проспекту. За несколько минут он, миновав недостроенную дорожную развязку, уже въезжал в Москву. На заднем сиденье лежали пластиковые сумки с подарками и папка с документами, которые Ким просил показать Ошке. Ошка, собственно, была уже не Ошка, а мужняя жена и носила фамилию мужа. Она теперь звалась Натальей Харитоновной Богачевой, но Денис предпочитал именовать ее по-старому, и ей это нравилось больше, чем «Наталья Хваритоновна», как обращался к ней насмешливый Ким. В Люберцах семейство доживало последние месяцы – к лету собиралось перебраться в коттедж, который глава семьи возводил в охраняемом дачном поселке недалеко от Малаховки.

Денис подкатил к Ошкиному офису в Кузьминках. Она уже стояла на крыльце, нетерпеливо постукивая каблучком по керамической облицовке лестницы. Выглядела она замечательно. Короткая стрижка молодила и придавала Ошке не свойственный ей прежде шарм. Она была хорошего роста, а рождение сыновей-погодков не отразилось на ее стройности. Они обрадовались друг другу, как люди, съевшие вместе пуд соли. Она отпустила своего шофера и села к Денису.

Всю дорогу они говорили о проектах Кима. Денис их побаивался, а она одобряла. Со своей адвокатской практикой Ошка покончила, занималась юридической поддержкой двух крупных фирм. Богачев, юрист широкого профиля, как он любил себя характеризовать, поработав в системе «Востокрыба», неожиданно открыл в себе задатки предпринимателя. Теперь он возглавлял собственную торговую фирму и был владельцем весьма популярного рыбного ресторанчика. Денис отметил про себя, что Ошка никогда раньше не говорила столько о деньгах.

Они подкатили к ее гнезду. Мальчишки были дома одни, торчали у компьютера. Повозились с Денисом, которого знали по прежним наездам и, как оказалось, не забыли. Его это тронуло. Про себя он подумал, что у него с Ошкой мог бы быть общий ребенок. Мальчишки пошли в отца – и глаза, и волосы им достались не такие жгучие, как у матери. Денис почувствовал себя лишним на этом празднике жизни.

Две недели Денис плотно занимался делами Кима и наконец-то овладел ситуацией. Теперь он понимал, чего хотят от него. Сам он по-прежнему ничего не желал.

– У тебя что, депрессия? – спросила наконец Ошка.

– Откуда мне знать, что это за зверь.

– Давай я тебя к врачу отведу.

– Брось, Ошончик, обойдется.

– Обходится редко.

Ошка купила ему мобильный телефон, как в прошлый его наезд – пейджер, который он тут же потерял.

– За счет фирмы, – небрежно бросила Ошка, когда он стал отнекиваться.

Мобильник был кстати, терять его Денис раздумал и быстро вошел во вкус непрерывной связи.

Черные Ошкины глаза все больше теплели. Они сидели в уютном ресторане, отделанном бамбуком. Кухня была японская – прихоть Богачева. О-Богачева-сан прихотям мужа потакала – в благодарность за полную свободу, которую он ей предоставил. Мужу она не изменяла. Зная Ошку, Денис об этом догадывался, но между ними была застарелая полоса невыясненных отношений, осложненная спонтанными часами близости. Инициатива всегда исходила от нее.

– Дэник, может, ты меня боишься? Ты ничего не бери в голову. Я ведь за Богачева вышла не из-за денег. Да у него и денег тогда не было. Мы, как ты видишь, даже из паршивого сто пятнадцатого так и не выбрались – правда, больше из-за привычки к насиженному месту.

Денис посмотрел на нее молча, но выразительно. После паузы все же сказал:

– Ты раньше про деньги так много не говорила.

– Времена были другие.

– Да не бывает других времен!

– Это ты говоришь по своей врожденной инертности. Тебя спасают только импульсы, они тебя выдергивают из рутины.

– Умная ты больно, Ошенька.

– Да уж Бог не обидел. Ты одного не понимаешь: чтобы делать деньги, нужен кураж.

– Кураж нужен во всем.

– Вот-вот.

Метрдотель несколько раз подходил к ним и смотрел выжидающе, подсылал сомелье, на которого они тоже не реагировали. Наконец они закрыли дебаты и углубились в меню. Несмотря на японский антураж, коронный корейский кимчи значился среди салатов на первом месте. Ошка не без подначки произносила:

– Ика сансэй?[25]

Денис мотнул головой.

– Соно моно? Дарума сарада?[26]

Салатов было великое множество. Испорченное на японский лад слово «салат» – пресловутое «сарада» портило ему аппетит, но он призвал на помощь весь свой юмор. От знаменитого мисо тоже категорически отказался. От соевых продуктов его мутило. Наконец Денис остановился на кимчи, закуске «Йокогама» и супе из морепродуктов. Ошка заказала себе сливовое вино, он ограничился минералкой.

– Японцы минералку не пьют, – запротестовала Ошка.

– Я за рулем.

– Брось темнить. Мы вызовем мою тачку.

Денис от выпивки отказался. Ему хотелось иметь свежие мозги. Принесли две бамбуковые ладьи с морепродуктами. Ошка тыкала пальчиком в свою (она значилась в меню как «Фукуока»):

– Тунец, лосось, осьминог.

Ладью «Йокогама» изрядно перегрузили.

– Окунь, тунец, лакедра, кальмар, креветка, осьминог, скумбрия, тобико, икра и роллы с тунцом, – скороговоркой оттараторила Ошка.

– И все это проделки Кима?

Она кивнула со смехом.

Ровно через две недели после первого визита Денис въехал во двор дома на Патриарших, в котором обитала Машка. Он припарковался возле невысокого, в три ступеньки, крыльца, ведущего в подъезд. Машке он за это время ни разу не позвонил. Загадал: «Если она сидит и ждет – тут же увезу с собой».

Машка сидела и ждала. Ни разу не высунула носа из квартиры. Сидела перед клеткой с Пипидой, оказавшейся презлобной птичкой, и без конца спрашивала:

– Скажи, Пипида, паршивка эдакая, он придет? Ну хоть позвонит?

В конце концов даже Петруша произнес с чувством новое в его репертуаре слово:

– Пар-р-шш-шивка!

Машка отворачивалась от Пипиды и ворковала с сидящим у нее на голове говоруном:

– Хор-роший, хор-роший! Ты мой единственный!

Бориславе она, не выдержав, позвонила сама.

– Денис? – переспросила Борислава. – Нет, не появлялся. Такого уговору не было. И не звонил пока.

– Почему – пока?

– Что-то странная ты какая-то, Машка. Лучше объясни, что происходит, – потребовала Борислава.

– Не сейчас. Обязательно объясню, – пообещала Машка.

Бориславе в тот момент было не до нее. Она в очередной раз выясняла отношения со своим лицедеем, завалившим накануне спектакль на выезде. Спектакль был старый, половину которого ее благоверный вообще сидел внутри чучела медведя. То ли он из чучела вывалился, то ли стол в охотничьем зале перевернул, – словом, его с гастролей сняли. И песенка его была спета. Борислава окончательно разуверилась в своем артисте и категорически отказывалась улаживать его дела.

Машкино вранье не выходило у нее из головы. Какую роль играла в этом Софья? Что за сговор был между ними? Борислава пыталась дозвониться подруге во Владивосток, но никак не могла приноровиться к семичасовой разнице во времени. Несколько раз звонила – и все невпопад. Голос мужа оторвал ее от разговора с Машкой. «Сейчас опять начнется», – устало подумала Борислава и положила трубку. Весь следующий день ей было ни до кого, а потом Машка исчезла.

Звонок в Машкину дверь прозвучал громко и требовательно. Она вскрикнула и помчалась по коридору, испугав Петрушу, в панике покинувшего свой пост у нее на голове. По дороге Машка закрыла дверь в мастерскую, где на мольберте стоял почти законченный портрет Дениса.

– Собирайся, – с порога сказал он. – Поедем ко мне.

– А Петруша с Пипидой?

– Довезем. Собирай свои манатки.

– Я что, жить к тебе еду?

– У тебя есть выбор?

– Нет, – сказала Машка.

И это была чистая правда.

Московским утром, когда Денис увозил Машку с Патриарших, во Владивостоке день клонился к вечеру. Софья стояла у парапета набережной и смотрела на горизонт. Там серел мыс Песчаный, где она провела прошедшим летом всего один день – из самых отрадных вдали от родных пенатов. Острота впечатлений не убывала по мере того, как она обживала дальневосточные берега. Бухта Троица, Курильская гряда и остров, который она носила в себе.

Открытие собственного острова следовало дочувствовать.

Софья отправилась на мыс одна, сошла с катера и двинулась по незнакомой тропе, которая внезапно кончилась, но Софья сразу нашла именно то, что искала, – клочок песчаного берега без единой живой души. Он был зажат между двумя скальными выступами и спуск имел крутой. Кто-то бросил на камни сиреневую морскую звезду, влажную, может быть, еще живую, роскошную, жалкую. Софья спрятала находку в пакет. Высохшая и поблекшая, все еще остро пахнущая океаном, она лежит на Софьином подоконнике рядом с засохшей крабьей клешней и кубышками морских ежей, по-прежнему поражая красотой и размерами, – если, конечно, забыть, какой она была в родной стихии.

Софья припомнила, как спустилась к воде и устроилась возле огромного, нагретого солнцем валуна. Немыслимой прозрачности вода омывала две обозримые россыпи крупных камней. Пока дно было песчаным, она бродила в воде, натыкаясь на выбеленные водой раковины, а потом, за второй каменной россыпью, долго плавала между валунами над плантацией ламинарий.

Софья поеживалась: под ноябрьским ветром вспоминать летние заплывы стало неуютно. Залив приобрел оттенки стали, в небе тоже не наблюдалось особой гармонии. Надо было двигаться в сторону дома. Сегодня она провела семинар в Институте искусств, а первой парой была лекция в университете. Стоило взбодриться хотя бы чашечкой кофе, но было лень предпринимать лишние усилия, куда-то заходить, терять время за стойкой. Кто-нибудь обязательно привяжется с разговором. «Ладно, – решила Софья, – придумаю что-нибудь дома».

Домом была комната на шестом этаже институтского общежития. На шестом жили аспиранты и бесквартирные преподаватели, которые, как и Софья, прибыли сюда на несколько семестров.

Во Владивосток Софья приехала летом, три года назад. До октября она была свободна как ветер, и местные художники уговорили ее отправиться с ними на пленэр. Софья не стала изображать профессиональный интерес, ей просто хотелось на природу. Согласилась сразу, не раздумывая. Она еще не знала, что увидит Рисовую бухту, крохотный поселок на берегу, бухту Троицу с островами Ежами, сопку с хибарами живописцев – всё вместе объятое топонимом Андреевка, никак не объяснившим ей, почему в затылок дышат Корея и Китай.

Автобус был наполовину забит старой мебелью и рубероидом. На переднем сиденье расположился Буран, суровая помесь волка с сибирской лайкой, пес живописца Вукина. Гера Вукин, певец шикотанских красавиц, называл себя простенько – «мастер». У него были зоркие глаза-буравчики, лохматая борода и шевелюра, включающая все оттенки рыжего. В автобус с рубероидом он вошел с полным ящиком пива. Буран, неодобрительно относившийся к спиртному любого градуса, заворчал. Мастер совершенно серьезно представил Софью псу, произнеся ее имя. «Странно, что фамилию не сообщил», – подумала Софья. Когда она через два года зашла к живописцу домой, Буран, к ужасу жены Вукина, которая много натерпелась от песьего необузданного нрава, из дальней комнаты кинулся к Софье на грудь. Но это было всего-навсего приветствие. От Софьи потом долго пахло псиной, потому что Буран, закинув ей на плечи волчьи лапищи, облобызал ее шею, уста, нос и обе щеки. Его привязанности, если уж они возникали, были нежны и незыблемы. Софья хранит его фотографию и гордится выпавшей на ее долю собачьей дружбой.

Приближался час отправления. Буран лаял в полуоткрытое окно, призывая хозяина занять место в автобусе. Тронулись шумно: загремело, свалившись с сиденья, пустое ведро, затарахтели рулоны с рубероидом и прочая наваленная без разбору кладь. Автобус проехал мимо серых домов, знаменитых тем, что их строили дальлаговские зэки. Путь к причалу оказался недолгим, скоро подкатили к парому, уже глотавшему военные автомобили. Все, кроме Бурана, вышли из автобуса, чтобы пройти по трапу, а водитель вкатил автобус с гордо сидящим в салоне Бураном в брюхо парома. Софья на некоторое время осталась в одиночестве, подошла к борту и наблюдала за отплытием. Очертания берегов ежесекундно менялись, принимая облик фантастических существ: то огромный крокодил опускал в воду свою зубастую длинную пасть, то долготелая птица заваливалась на бок, подстилая под себя подбитое крыло и жалобно вытягивая шею. Вода за бортом бурлила и шумела.

Когда Софья вернулась в автобус, Вукин уже дирижировал застольем. На фанерном чемодане, заменяющем стол, помещался внушительный полиэтиленовый пакет с большими вареными креветками и на обрывке газеты высился холмик темной крупной соли. Софье выдали пластиковый стакан. Остальные пили пиво из горла. Софья разглядывала креветок, раздумывая, стоят ли они того, чтобы испачкать об них руки и потом всю дорогу благоухать, как рыбная свалка. Мастер крякнул, выбрал самый крупный экземпляр, ловко вылущил и впихнул Софье в рот. Она от неожиданности проглотила угощенье целиком и только было собралась поблагодарить и попросить не беспокоиться, как он повторил свой маневр. Буран, сидя рядом, одобрительно бил хвостом. Вторую креветку Софья зажала зубами, и ее хвостик лежал на Софьиной губе. Вукин в эту минуту напоминал королевского пингвина, выкармливающего птенца, о чем Софья ему и сообщила через губу. Он не возражал и тут же начал:

– Кстати, с большого бодуна…

Евгений Коврига, не дожидаясь конца фразы, откровенно захохотал.

Вукин невозмутимо продолжал:

– С большого бодуна ночую я в мастерской у Ковриги… Кстати, он отличный колорист. Просыпаюсь в сумерках, потому как чую – на меня кто-то смотрит. Страшный кошмар: сверлят из мрака налитые кровью горящие зенки. Не иначе как привидение. Я дико взревел и двинул кулаком куда ни попадя. И на меня с подоконника свалилась какая-то пыльнющая рухлядь. А это было старое чучело пингвина с бусинами вместо глаз. Сто лет назад я сам же и подарил его Ковриге, привез от полярников. Я от пыли чуть не задохнулся! Говорят, что на закате спать вредно, а я заснул. И закатный луч, конечно, попал на пингвиньи красные стекляшки.

Переправа незаметно кончилась. Паром ткнулся носом в берег, потянулась вереница видавших виды военных грузовиков, мотоцикл с коляской, груженный парой ящиков с водкой, а потом уже съехал автобус Худфонда, в котором прибавилось пассажиров: три солдатика с лейтенантом направлялись в бухту Витязь, две девицы лет семнадцати – неведомо куда, молчаливый старик с морщинистым полуазиатским лицом, с лыжной шапкой на темени – в олений заповедник. Автобус громыхал на каждом ухабе. Ухабов и кочек хватило на все пять часов езды. Тряска с лихвой искупалась первозданностью ландшафта: сопки то сплошь зелено-кудрявые, то оливковые с темной зеленью одиночных крон, рощи низкорослых дубов и маньчжурского ореха, огромные поляны, поросшие сине-лиловыми ирисами.

Девчонки визгливыми голосами выводили какой-то местный хит с рефреном: «Хиппи-рай, хиппи-рай». Софья подумала: «Едва ли они что-нибудь знают о хиппи… Впрочем, мне-то что за дело». Песня скоро выдохлась. Автобус постепенно разгружался. Случайные попутчики растворились в пространстве. Стало смеркаться.

Прибыли на место. Несколько строений на склоне сопки с открытым видом на бухту показались Софье стойбищем первобытного человека. Она была крайне растрогана тем, что мастер прибыл исключительно с галантной миссией лично поселить ее на своей фазенде.

Поселок художников вырос здесь стихийно лет тридцать назад, когда кому-то в Худфонде пришло в голову купить дом у некоей легендарной вдовы полковника. Дом, теперь превратившийся в руины, долго служил живописцам общим прибежищем. Потом появились дети, а кое у кого – скромный достаток. Местные власти с подозрением следили за жизнью странной разраставшейся колонии, но с санкциями не торопились.

Софья обнаружила, что поселок практически необитаем. Тетя Дуся, местная жительница и экономка художников, принесла ей постельное белье и сообщила, что основной заезд ожидается в августе. Дощатое сооружение в центре колонии называлось гостиницей. Несколько деревянных клетушек выходили на общую веранду. Рядом разместилась бильярдная, больше похожая на кают-компанию. За ней притулилась банька. Софьины апартаменты помещались где-то ниже по склону сопки. Она пошла в темноту, светя себе сильным японским фонарем, которым снабдил ее опытный Коврига. Буран бежал впереди, показывая дорогу. Летнее пристанище Вукина излишним комфортом не отличалось – всего лишь бывший лодочный сарай с пристроенной к нему верандой. Полузастекленный угол веранды смотрел в кромешную тьму. Софье был обещан вид на бухту.

По протоптанной в густой траве дорожке она поднялась на крыльцо, которое с двух сторон заполонил подпертый жердями дикий виноград, ползущий на крышу. Внутри клетушки тускло отсвечивал еще не потускневший металл походной печурки. Окно, выходящее на веранду, было наглухо закрыто ставнями. Сработанные из некрашенного дерева высокие нары венчал узел с домашним скарбом.

Софья достала матрас и две пахнущие свежим курятником подушки, а неразобранный узел отправила в угол и принялась застилать постель.

Буран уже давно обследовал все углы, слазил под нары, свирепо и раздраженно рычал, когда обнаруживал крысиные ходы. Кто-то маленький и быстрый пробежал по крыше. Буран подошел к двери, прислушался. Потом, словно решившись, уверенно улегся под нарами. Софья поняла, что он не одобряет позднее застолье, слабые отголоски которого иногда долетали до лодочного сарая. Вздохнув, она улеглась на сохранившую фабричный крахмал простыню, закуталась до подбородка одеялом. В глазах еще стояли изменчивые берега, небо, волны, подробности дороги в лесистых сопках. Она еще некоторое время вздрагивала в сырой, необжитой клетушке, обнимая пахнущую немытым пером подушку.

Она проснулась оттого, что где-то возник голос диктора, излагавший последние новости. Было темновато. Пели петухи. Буран отправился проведать хозяина. Стоило снять ставни.

Рассвело гораздо больше, чем можно было предположить, лежа в сарае. Чуть прикрытая туманцем, бухта напоминала блюдце. Песок на берегу, казалось, светился, была различима даже бахрома водорослей у кромки воды. Справа по глади бухты ползли два совершенно одинаковых островка, Ежи, выставившие вперед острые мордочки. Сходство с ежами не допускало иных толкований. Первый упирался во второго, а второй – в подножие сопки, в амфитеатре которой расположились строения Худфонда. Слева, на самом краю блюдца, невозмутимо лежал утконос, другим боком купаясь в следующей бухточке. Коврига вчера успел сообщить Софье, что с вершины сопки, обитаемый склон которой занимало поселенье художников, три лепестка бухты Троицы видны как на ладони.

При взгляде с веранды стало ясно, что небо собирается всерьез распогодиться, чуть смурноватое утро уже облекалось в нежно-жемчужные тона, и бухта хоть и не открылась до конца, но ближайший берег был чист, и по нему вдоль воды брело черно-пегое стадо, управляемое крупной белой коровой с рыжей головой. Софья прошептала вслух:

– По берегу шествует белая корова с золотой головой.

Тропа повела Софью через арку, обвитую крупнолистым густо-зеленым плющом. Сбоку высилось деревянное строение уже знакомой Софье архитектуры. Дощатые сараи и лодочные навесы, в обнимку с гибкими лианами и благородным плющом, затмили в ее глазах изыски версальских декораторов и художников «Мира искусства».

У забитого крест-накрест входа в чей-то «замок» с двух сторон сгрудились буйные настурции и словно позолоченные ранние хризантемы. В узких окнах без занавесок сквозь виноградную зелень виднелись развешанные по стенам гобелены.

За ивовой калиткой открылось совсем иное зрелище: вырезанные в теле сопки и скрепленные колышками и дощечками ступени круто низвергли Софью в рыболовецкий поселок. Вынутый из сопки грунт образовал огромную ржавую вмятину, окруженную бетонными блоками и строительным мусором. Помесив грунт новыми кроссовками, она оказалась перед продмагом, без затей сложенным из силикатного кирпича. За ним высился блочный Дом культуры, давно забывший свое назначение. Три окна выделялись опущенными ослепительно белыми заморскими маркизами ацетатного шелка. Остальные строения поселка – частные подворья, сплошь из светлого кирпича, обращенные к бухте свинарниками и отхожими местами, – Софья миновала быстро и вышла на коровью тропу. Теперь она могла прогулочным шагом двинуться вдоль Рисовой бухты, лежащей в стороне от выгребных ям.

От песчаной береговой полосы отчаливал катамаран: парень в оранжевой штормовке выбрал якорь и отталкивался шестом. Рядом с ним были еще двое, парень и девушка, тоже чем-то занятые. Смысл их возни был непонятен Софье, и она отвлеклась обзором бухты, а когда опять посмотрела в сторону катамарана, он уже картинно, под парусами, шел вдоль берега, и спортсменка махнула ей рукой. Софья пошевелила в воздухе поднятой ладонью, представив себя на месте девушки, а Дениса – рядом, но тут же заставила себя выключить услужливое воображение. Она стыдилась этого кратковременного бурного романа, от которого сбежала на край света. Сбежала? Зачем она себе лжет? Он ушел в моря. Она защищала диссертацию. Подвернулась долгосрочная поездка в Париж, щедро оплаченная зарубежным фондом. Потом ее захватил замысел книги о Лорансен, давно, но преждевременно ее занимавший. И в России, казалось, настало время для Лорансен. Надо было ловить момент. Этот будущий старпом с глазами Алена Делона, которого она в истерике окрестила, долго навещал ее беспокойные сны. Зачем она с собой боролась? Ее приятель, новоиспеченный отец Борис, совершивший таинство, начинал, как стихотворец, а превратился в модного пастыря. Софья, когда-то одна из самых ретивых его прихожанок, постепенно отдалилась от него, вытесненная иной, многочисленной и разнородной, повалившей валом паствой.

Софья добрела до крупных валунов, уходящих в воду, устроилась на одном из них и опять принялась следить за судном. Катамаран сделал почти полный круг по бухте и пропал из виду. До Софьи донесся шум двигателя – паруса из-за безветрия не тянули, и компания ушла на моторе.

Она опять побрела – то по кромке воды, то взбираясь на тропу, ведущую сквозь непролазные заросли боярышника и густо цветущего белого и розового шиповника. Иногда она, рискуя сломать шею, прыгала с валуна на валун. Наконец набрела на лагунку, усыпанную по берегу галькой и круглыми раковинами, среди которых попадались похожие на гусиные лапки гребешки Свифта, нежно-лиловые с вогнутой стороны. Софья подбирала их по размеру и складывала одну в другую, пирамидками.

В лагунку с двух сторон сползали подпираемые гранитом берега. На скале, обрывающей мрачный, поросший искривленными деревьями мыс, она различила мужской профиль, но не бородатый, знакомый по Коктебелю, которым бредила с юности. Профиль был молодой, безбородый и даже безусый. «Я старше тебя на десять лет, – сказала Софья, по привычке мысленно препираясь с Денисом. – Удивительно, как долго моя блажь не проходит. Идет привычная рутинная жизнь в поисках куска хлеба. Поиски становятся все утомительнее, но так уж издавна повелось у тех, кто нуждается в свободном плавании». Софья решила, что ее монолог звучит убедительно.

Холодная вода покрыла ее мелкими рыбьими чешуйками озноба. Дно усыпали морские звезды, большие, маленькие, синие, зеленые, сиреневые, с узкими и широкими лучами, с оранжево-пятнистыми спинками, с короткими, как бы неподвижными щупальцами. Она брала в руки звезды, разглядывала и отпускала обратно. Морские ежи оккупировали почти круглый подводный валун. Софья слышала, что их уколы болезненны и могут испортить все купание.

Она не стала заплывать далеко. Вышла на берег, завернулась в полотенце, чтобы, не доверяя пустынному берегу, переодеться. Впечатлений было слишком много. «Что даром рефлектировать, – решила Софья. – Напишу-ка я Бориславе».

Она вспомнила, как однажды целый коктебельский сезон писала ей каждый день. Здесь все более крупно, зелено и влажно. Но воздух… Та сухая полынная горечь, финиковая сладость зацветающего лоха, эфирное марево лаванды, которую она покупала охапками у знакомого травника…

На коровьей тропе, предваряющей поселковую улицу, Софью караулил Буран. Она не ожидала от него такой галантности. С достоинством отреагировав на ее восторг, он побежал вперед, настаивая на возвращении домой. Он привел Софью к хозяину, который условился с ней о вечерней рыбалке. После необременительного обеда и удивительного чая с лимонником ей было рекомендовано отправиться к себе на адмиральский час. Софья не возражала. Именно в эту минуту ее посетила плодотворная мысль, которую она хотела сохранить в тайне. Софья решила отправиться за ирисами.

Она положила в карман рюкзачка ножницы, пластиковый мешок и кусок бечевки, повязалась косынкой и с оглядкой спустилась с веранды. Буран, возбужденный бурундуком, которого он загнал на крышу, ворча последовал за ней. Предстояло подняться на гребень сопки, а потом спуститься к дороге, ведущей в ирисовые поля. Софья не пошла по дороге, а спустилась еще ниже, к Ежам. За островками начиналась новая лагунка и тропа, ведущая в лес. Прямо на тропе через каждые четверть шага росли крепкие, еще не выгнувшиеся блюдцами молодые сыроежки. До очередного перевала через сопку она набила грибами пластиковую сумку.

Дорога шла к горизонту неширокой песочно-ржавой полосой, обрамленной кудрявым лесом, сплошная стена которого прерывалась кустарником и травой в человеческий рост. Проглядывали строгие фиолетовые ирисы и рыжие саранки. Софья сосредоточилась на ирисах, выбирая только полураспустившиеся цветы и почти черные, похожие на иглы бутоны. Потом нарезала остроконечных листьев и обернула ими букет. Влажные лопухи и нетесное кольцо бечевки сверху и снизу – и букет можно транспортировать хоть в столицу. Она уже готова была набрать скорость, чтобы побыстрее и незамеченною вернуться обратно, но Буран вдруг притормозил. Пока он к чему-то принюхивался, Софья обнаружила в просвете между ильмами и могучими маньчжурскими орехами зеленое открытое пространство с одиночными, напоминающими раскрытые китайские зонты деревьями. На фоне дальних оливково-зеленых и сизо-черных сопок, зонтичных крон и травы, не заслоненный ничем, застыл крупный олень, легко держа двуствольное дерево ветвистых рогов. Пес прорычал что-то свое, понимая бесполезность поползновений на жизнь коронованного животного.

Они спускались в низину, и впечатляющее зрелище исчезло из глаз, как при замедленной съемке. Буран не лаял и не делал лишних движений, но внимательно прислушивался к звуку Софьиного голоса. Она делилась с ним впечатлениями и даже сделала несколько признаний. Ее излияния, казалось, вызывали явное сочувствие. Во всяком случае, звук ее голоса не был противен псу. «Ты живешь на воле, – говорила Софья, – Денис ходит по морю, а я жила в четырех стенах при няне». Она посмотрела на Бурана, а пес посмотрел на нее. Софья вспомнила непредсказуемый нрав его хозяина и явное презрение Бурана к его многочисленным собутыльникам.

– Мы с тобой плохо кончим, – сказала Софья.

И пес бестрепетно выразил полное согласие.

Поднялся ветер и погнал по дороге нестерпимо колючий песок. Ветер не дул непрерывно, а время от времени набрасывался на них, трепля Софьину одежду и волчью шерсть Бурана. Если бы не ее предосторожность, ирисы, цель их экспедиции, уже превратились бы в жалкие размочаленные лохмотья. Сыроежки были надежно укрыты в рюкзаке. Ветер утих так же внезапно, как и налетел, когда они добрались до своего убежища.

Но угол Софьиной веранды облюбовал подмастерье Вукина с этюдником. Он писал золотистый, многоярусный гриб-паразит. На грубо загрунтованном картоне проступал чудовищно-несоразмерный неземной организм. Мало того, незванный гость вдохновился ее строгим, обдуманным букетом и попросил цветы напрокат. Софье было нестерпимо жаль первой свежести ирисов и особенно жаль было пропустить момент, когда они, освоившись в воде, начнут раскрываться. Признаться она не могла, чего ради посвящать невесть кого в такие сокровенные вещи. И отдала букет.

Подошел мастер. Знаки, которыми он обменялся с Бураном, были равнозначны крепкому мужскому рукопожатию. Но этого мало – Вукин дотронулся до песьего загривка с чисто отеческой нежностью. Они любили друг друга нелегкой любовью, как истинно родные существа. Мастер выговорил ученику за посягательства на веранду и букет. Но Софья уже примирилась с потерей. Охотник на чужую добычу всегда найдется.

Опять возникла перспектива рыбалки. Софья порадовалась, что ее переутомленность пока не бросается в глаза. Втроем они дошли до лодочного сарая на берегу. Вукин и подмастерье спустили лодку на воду. Видимо, это был нелегкий труд. Отчалили в предзакатном штиле, окрашенном в голубовато-серые тона. Зеленели, паря над водой, Ежи, за ними прозрачный туман размывал очертания бухты. Подмастерье работал веслами. Посредине бухты встали на якорь. Гребец споро и невозмутимо избавился от необременительной одежды и в чем мать родила нырнул за борт. Через минуту на дно лодки брякнулись два красавца-гребешка – огромные, молочной белизны сомкнутые гофрированные раковины. Следом была добыта гирлянда мидий, опутанная плетьми ламинарий. Софья поняла, что ей демонстрируют высший ныряльный пилотаж. А ныряльщик уже увлеченно выискивал трепангов, лов которых давно был запрещен. Софья едва успевала запихивать в рюкзак под своим сиденьем этих гигантских гусениц, похожих на резиновые галоши с шипами. Вукин вытащил нож и принялся за мидий, которые упорно сопротивлялись его неумолимому лезвию. Внутри они напоминали недожаренную глазунью. Он отложил в сторону несколько раскрытых раковин и принялся за гребешков. Нож продолжал свое дело – слышался треск размыкаемых створок. И вот уже беззащитный моллюск лежит на блюдце раковины: молочный бугорок мускула на перламутровом ложе. Это первобытное лакомство было протянуто Софье на острие ножа. Нежно-упругий, влажный вкус моллюска она по достоинству оценила, и мастер зарделся от удовольствия. Теперь он деловито наживлял на крючки мантии распотрошенных мидий. Они забрасывали удочки до самой темноты. У мужчин косяком шла камбала, а Софья все никак не могла уразуметь сущности подсечки. Наконец наука пошла ей впрок – на свет божий был извлечен огромный головастый бычок. Трофей был черен, безобразен и напоминал жабу. Софья чуть не заплакала. Следом прицепилась прозрачная зеленоватая навага-недоросток. Она так деликатно клюнула, что попалась чудом. Поскольку рыбешка не слишком пострадала от крючка, Софья с облегчением отпустила ее, маленькую, жалкую, на волю. И тут же была вознаграждена – вытащила самую крупную в сегодняшнем улове камбалищу с желтоватым брюшком, которую мастер одобрительно назвал курочкой.

К берегу подошли уже в полной темноте. Расположившись на веранде, мужчины выполнили ту работу, для которой Софья, идя с берега, собирала все оставшиеся силы. Вукин виртуозно выпотрошил, вычистил весь немалый улов. Было весело следить, как он срезал плавники, делил камбалу на куски, играючи налегая на свой охотничий нож. У камбалы прочный хребет, и Софья, скорей всего, позорно не справилась бы с этой работой. Подмастерье лихо вычищал трепангов. Эти жабьи галоши требовали некоего священнодействия, которое было отложено на завтра. Гребешки и жареная камбала, салат из ламинарий и несколько глотков рислинга сняли усталось. Софья с Бураном даже побродили перед сном по берегу. Звезды висели низко над лагуной.

– Сегодня японцы отмечают свой праздник Танабата, – сказала она псу, степенно идущему рядом, – в честь разлученных любовников, Небесной Ткачихи и Небесного Пастуха. Весь год их разделяет Небесная Река. Лишь раз в году им разрешено встретиться – в седьмую ночь седьмой луны. Небесные Ласточки сооружают для них мост, и они соединяются и любят друг друга до рассвета.

Софья пребывала в некоторой растерянности. Не то чтобы она осталась в одиночестве, но Вукин и Буран покинули ее. Подмастерье последовал за наставником, подарив ей на прощанье несколько своих шедевров. Этюд с уродливым грибным наростом он, по счастью, увез с собой, очень им дорожа. Софьины ирисы ему удались. Он поместил их в прозрачной банке на дощатом подоконнике раскрытого настежь окна баньки с видом на бухту. Второй этюд изображал Софьиного бычка и раковины гребешка. Дохлый бычок имел вполне благообразный вид. Он единственный попал на картон, потому что остальной улов был съеден в тот же вечер. Трепанговое действо живописец не отобразил. Впрочем, специалистом по трепангам считался Коврига. Он утверждал, что готовит их по рецепту Мао Цзэдуна. Софье, однако, показалось, что в котел просто попало все, что было под рукой, в том числе говяжья тушенка, нарубленная горка репчатого лука, томатная паста, сушеная зелень и даже Софьины сыроежки. Называлось блюдо скоблянкой и было восхитительным. Трепанги вкусом напоминали резиновые грибы.

Прибыл хозяин «замка с гобеленами». Шумное семейство Ковриги приехало на смену отбывшему Вукину через несколько дней. Жена Вукина, прозванная Мексиканкой, была красавица и гордячка. В Андреевке она так и не появилась. Хлопотливая жена Ковриги, полностью порабощенная своими отпрысками, любовно прозывалась Красным Пахарем не столько потому, что была родом из местности под таким названием, сколько из-за круглосуточной ударной пахоты на благо семьи. Она была умна, наблюдательна и женственна. С ней было хорошо и легко, несмотря на ее природную застенчивость. Ковригины дети привезли с собой двух спаниелей, кобельков, презираемых бескомпромиссным Бураном. Софья раздраженно гнала братьев-спаниелей со своей веранды. Приездом ковригинцев, милых ей, дело не кончилось. Стало по-настоящему многолюдно. Ритм Софьиной жизни нарушился, и она решила вернуться во Владик. К тому же Вукин успел соблазнить ее путешествием на Курилы: «Там уж будет пленэр так пленэр».

Здешний барбизон казался Софье верхом живописности. Но она промолчала. Поход мог состояться, если прибудут художники-москвичи, которым, естественно, и был обещан пленэр.

В день отъезда из Андреевки Софья поднялась, как всегда, на заре. Нехитрый багаж был собран с вечера. После обеда ее возьмет в свой внедорожник энергичный хозяин продмага Вася Цой. Софья взяла полотенце и собралась спуститься с веранды к подвешенному на ильме рукомойнику. Тут она увидела бурундука, который, с тех пор как Буран загнал его на крышу, жил скрытно, не попадаясь на глаза. Зверек безбоязненно стоял на задних лапах и деловито лакомился семенами одуванчика. «Жизнь пошла на новый виток», – подумалось Софье.

Через четверть часа она, в прекрасном расположении духа, бодро шагала вдоль Рисовой бухты – прямо по кромке прибоя. Сплошная стена дубняка, казалось, укрытого одной общей кроной, повторяла линию берега. Волны почти не поднимались над гладкой поверхностью бухты. Восьмислойные облака, зародившиеся над Китаем, лениво выстроились на горизонте в ряды пагод. Сейчас их отнесет ветром в Японию. Это совсем недалеко. Там они станут первой строкой стихотворения: «Якумо сасу…» («Восьмислойные облака вздымаются…») – Какиномото Хитомаро оплакал длинноволосую девушку, которая не нашла ничего лучшего, чем утопиться. Утопленница все всплывает и всплывает в его памяти. И ему не остается ничего другого, как взяться за флакончик с тушью и вывести кисточкой: «Восьмислойные облака вздымаются, черные волосы девы из Идзумо в волнах плывут».

Свою мечту о Курилах Софья смогла осуществить только через год. Она шла на Шикотан на теплоходе «Мария Савина» в паре с московским поэтом, уроженцем этих мест. В столице они знакомы не были, но теперь их поместили в соседних люксах. У Софьи особенно не было времени осмотреться, потому что началась болтанка. Софьин морской словарь был до отвращения убог. Она путала шпангоут с плашкоутом. Но была уверена, что ее каюта находится в самой безопасной части судна. Никто ей не объяснил, что и за деньги можно получить только относительную безопасность. Выбрать каюту подешевле она все равно бы не могла, потому что определилась на «Савину» в последнюю минуту. Лучшая каюта – это два койко-места, комод, зеркало, намертво привинченный к палубе столик с креслами, бархатная обивка, два больших иллюминатора, в которых ходуном ходят волны, тесная душевая с парой-тройкой ленивых тараканов. Софья еще успела разок посетить ресторацию, главную переборку которой занимала белоствольная березовая роща, наверняка кисти кого-нибудь из местных шишкиных. Из-за болтанки судно опаздывало и в конце концов пришло на сутки позже положенного. Укачало Софью вовсе не так мучительно, как она по описаниям представляла себе, уверовав в ужас морской болезни. Правда, с койки она не вставала. Ей хорошо были видны чудовищные волны в иллюминаторе, казавшиеся величиной с дом. Возможно, это был обман зрения. Поэт спокойно передвигался по судну и время от времени проведывал Софью. Он даже вызвался принести ей обед в каюту, но Софья в ужасе замотала головой. Но потом у него дико разболелся зуб. Зуб его мучил гораздо свирепее, чем морская болезнь – Софью, которая, наоборот, ощущала себя как под наркозом. Наяву перед глазами плыли видения, похожие на цветные видеоклипы. Ничего мучительного в ее состоянии не было, скорее она испытывала некую убаюканность и несравненную расслабленность, как после любви.

Поэту надоело изводить себя зубной болью, он пошел к судовой врачихе и лишился зуба. Освободившись от страданий, сладко уснул перед самым прибытием на Шикотан. Уже все пассажиры давно были на плашкоуте, когда спящего поэта и блаженно дремлющую Софью обнаружила в каютах удивленная горничная. Она уже собралась делать приборку и начала, по счастью, с люксов, стоящих особняком. Горничная тормошила поэта, а Софья наконец сама сообразила, что путешествие подошло к концу. От остальных пассажиров Софью и ее соседа уже отделяла изрядная полоса воды, когда поэт влетел на мостик и заорал диким голосом на всю Малокурильскую бухту:

– Вернуть плашкоут!

Плашкоут, конечно, не вернули, но за ними с берега прислали маленький буксир, с капитаном которого они потом свели тесное знакомство.

Все живописцы уже на острове. Идет сайровая путина. Нерестится горбуша. На Шикотане – сухой закон, заливаемый высокоградусной влагой в бутылях и трехлитровых банках, выдаваемых в продуктовом магазине капитанам сейнеров по запискам от директора рыбокомбината. Художники не были обделены, директор слыл в некоторой мере меценатом.

На шикотанском пленэре из незнакомых – Стриж со своими нежными акварелями, куда более блеклыми, чем натура. Дальневосточники пишут сочно и густо. Москвич нервно улавливает внешние перемены и туманную зыбкость уплывающих в неизвестность островов. У Стрижа и отхожее место с помойкой, заваленной рыбьими головами и пузырями, с кулисами сопок, пагодой шикотанской ели и розовым – к ветреному дню – небом выписаны тонкой, изнеженной кистью. Он пишет сад камней – базальтовые валуны японского кладбища, ножницы низко летящих ласточек, стригущих вечнозеленый островной дерн. Под стрелкой бамбука напряглась воображаемая цикада – Стриж воспроизвел ее немое пение. Он кажется старым знакомцем. Днем Стриж, похожий на столичного бомжа, бродит по острову с этюдником, а ночью поет под гитару и в антрактах пьет горькую под дармовую закусь. Рыбные деликатесы поставляет уже знакомый Софье капитан буксира. Капитан известен странным хобби – он делает экслибрисы. Сидит в углу, время от времени прикладывается к стакану и режет экслибрис на куске резины, отхваченной от шанца. А Стриж артистично владеет ситуацией, голосом и гитарой.

Вообще говоря, натура застенчивого Стрижа была тихим омутом с полным набором чертей. Это стало ясно в тот нечаянный час, когда он, отложив кисть, внезапно произнес:

– Желаю надраться до изумления.

Желание осуществилось с лихвой. Уединившись на горке с трехлитровой банкой желтого портвейна в лиловых кустах высокого ириса, он закончил вечер в беготне вокруг бараков, населенных работницами рыбокомбината, с огромным резаком в руке, никого не оповещая о цели своего забега. Дело кончилось миром. На заре Стриж нашел самый холодный водоем на острове – озеро, образованное водопадом. Заплыв был столь же экстремален, как и забег. Температура озера была ниже нуля, да Стриж и под водопадом постоял некоторое время. В свой барак он вернулся чистым, как дитя, и без объяснения своих поступков стал исправно выходить на этюды. Правда, не менее недели он ни с кем ни о чем не говорил, как бы приняв обет молчания. Нечто необъяснимое было и в том, что, покидая остров в конце путины, он оставил все свои изысканные картонки в углу барака кучей, внавал, в подарок неизвестно кому и чему. Может быть, это было диалогом с судьбой.

Софью поселили в полупустом бараке за символическую плату. Особа по прозвищу Шиньон выдала ей белье и синее солдатское одеяло. Две кухни на барак, провонявшие рыбой, дырявые рукомойники, ведра с рыбными отходами. То ли рабочее общежитие, то ли казарма. В казарме, наверное, значительно чище. Одно слово: барак. Окно Софьи упирается в сопку, но она часто сидит в конце коридора на подоконнике окна, смотрящего на бухту. У окна стоит изогнувшаяся в поклоне сосна. Ее пишет Вукин. Чаще всего сосна сопротивляется его нетрезвому напору, не желает служить натурой пастозной живописи. Тогда Вукин отставляет сосну и принимается за Софью, сидящую в окне барака. Но вскоре с тоской осознает, что и натурщица не по нему. Вукин бросает кисть и уходит к рыбакам, в народ.

Между бараками бродят лошади и огромная свинья с выводком. Софья наблюдает, как многочисленные поросята заваливают свиноматку, несмотря на ее чудовищные размеры, и впиваются в материнские сосцы. Туповатый на вид коренастый каурый конек сунул в Софьино окно лохматую морду. Он рассчитывал на угощенье и, не получив ожидаемого, с обидой удаляется.

Кони на Шикотане остались от советских войск, в свой срок занявших и покинувших Курилы. Без пригляда стадо одичало, плодясь и размножаясь, мустанги свободно расхаживали по острову, тяготея к человеческому жилью, где можно было подкормиться из рук человеческих.

Коврига трудится над портретом поэта. У него поэт становится похожим на сибирского шамана, что не лишено смысла. Натурщик он неусидчивый. Изредка сопровождает Софью в прогулках по острову. Бродить одной небезопасно. Островитяне пьют по-черному, подхлестываемые кнутом сухого закона.

Закончив с поэтом, Коврига приступил к любимому занятию – пейзажу. Коврига любил писать на краю скалы, правда, не очень высокой. Покорять вершины было не по его нраву – достаточно зайти на высоту, открывающую вид на море. К тому же он стал потихоньку полнеть, не собираясь бороться с этим фактом. Облюбовав местечко, он уже не изменял ему. Этому не мешало то обстоятельство, что за его спиной на горном лугу постоянно бродили пасущиеся коровы и кормящие свиноматки со своим потомством. Все они – человек и животные – со временем привыкли друг к другу и нуждались в соприсутствии. Однажды Коврига не вышел на работу по причине головного недомогания. Вместо него на край скалы вышла красно-белая корова и стала с тоской трубить в пространство. Видимо, Коврига стал восприниматься животными чем-то вроде пастуха, если не – страшно предположить – быка, командира парнокопытного сообщества. Пришлось живописцу сбросить с плеч соблазн внеурочного отдыха и явиться на облюбованную скалу со своей брезентово-алюминиевой табуреткой и прочим инструментарием. Буренка успокоилась, молча переместившись на зеленое пастбище.

Происшествие не осталось незамеченным. Вукин по-быстрому нарисовал жирным карандашом на листе ватмана шарж на Ковригу – в образе воинственного быка, в испанском духе, а-ля Пикассо.

В Софьин барак нагрянул капитан буксира. У него муки ревности. Подозревает жену в измене. Его маленькая, но по-своему ладная фигура выглядит нелепо – он размахивает огромной финкой и обещает сразить коварного соседа. Общение с художниками сильно повлияло на капитана. Собственно, он себя считал художником. Пример Стрижа, бегавшего с резаком, странно заразил резчика экслибрисов. Софья поит капитана чаем и хитростью выманивает опасный предмет. Приходится выслушивать долгие излияния. Любовная драма не имеет ни начала, ни конца: остров.

Капитан так и не вспомнил, кто его разооружил. Свой трофей Софья зарыла под сосной. Островная жизнь полна безотчетной тревоги. Ощущение такое, что вот-вот что-то должно случиться. И случается.

Софьины прогулки по острову начинались с рощицы железной березы. Через нее дорога вела к вершине сопки. Если посмотреть со стороны – дорога четко прорисована на склоне. Софья прозвала ее «Дорога не скажу куда».

Она так и не успела добраться до развалин дворца микадо и не попала на Кунашир. Она жалела об этом, сидя на прощанье у края шикотанских гранитов. Плечистый кунаширский вулкан Тятя-Яма был виден как на ладони. Море шумело под скалами так далеко внизу, что сейнеры на волнах казались детскими игрушками.

На борт «Марии Савиной» доставил тот же буксир. На судне Софью узнали и даже поприветствовали особо. Болтанки не было. На сей раз ей удалось увидеть с палубы плоский, оливково-серый Сахалин, играющих у его берегов дельфинов, береговые строения Хоккайдо. Она смотрела на Японию. Туда можно было добраться на буксире взбесившегося от островной тоски ревнивца-капитана за считаные минуты. Они даже строили план бегства. Софья не на шутку перепугалась, когда оказалось, что он принимает это всерьез. Японцы любят моно-но аварэ, грустное очарование вещей, капитан режет свои очаровательные вещицы, кромсая шанцевую резину.

Через два года, уже в Москве, Софья навестила Ковригу. Он обретался в чужой мастерской, мансардными окнами выходящей на площадь Павелецкого вокзала. В столицу он привез шикотанскую коллекцию, плоды многолетних десантов на острова. Холсты, повернутые к стене, занимали весь угол рядом со скромным ложем живописца. Без надобности Коврига мастерскую не покидал – то ли стерег свои сокровища, то ли просто из лени.

Софья уселась поудобнее в продавленном кресле. Коврига поворачивал работы лицом, чтобы через несколько мгновений вернуть в прежнее положение, несмотря на бурные протесты Софьи. Но некоторые холсты ставил на мольберт и давал возможность как следует рассмотреть. Софье было интересно, какие работы он отличает. Часто их вкусы совпадали.

Сквозь немытые стекла мастерской просачивался мутноватый день, и Софью преследовало ощущение присутствия морского туманца. Под его легким флером из небытия возникло десятка три красавиц, прошедших сайровые путины, рыбозаводские цехи, камбузы, судовые буфеты, койки плавсостава. Шатенка, кутаясь в платок, уставилась в заоконный холод: электроплитка включена в парящую в пустоте розетку и едва ли греет. Рыжая стерва стоит, подбоченясь, обутая в резиновые сапоги на босу ногу. По лицу бывалой особы по прозвищу Шиньон бродят тени набежавших облаков, сливаясь с тенями подглазий. Глаза на что-то надеются или в них голый расчет? Цветничок практиканток-студенток плакатно-однозначен и безлик. Молодая медсестра грудаста до гротеска. Глазаста худышка в телогрейке – Коврига процитировал Илью Глазунова, несмотря на то, что шикотанская группа художников сурово презирала деятельность этого поп-артиста. Косит красивая ведьма с конской гривой…

Портрет поэта, доставленный в столицу, почему-то утратил шаманское обличье. Проступила усталость и готовность к потерям. За портретами последовали картины шикотанского разора: пейзаж с тремя мертвыми деревьями, выбеленными ветром и морской солью. Деревянная лестница, ведущая к смазанной вершине сопки с признаками человеческого жилья. Разноцветная бочкотара на берегу бухты. Палуба сейнера, заваленная мертвой сайрой. Ржавые конструкции. Обломки. Облака над водой. Облака на закате. Облака-пагоды. Облака над архипелагом. Еще облака. Волны, накатывающиеся на гальку. Марсианский пейзаж с портовыми кранами. Зеленый мыс, уходящий в воду. Скелет сейнера. Конские черепа на песке. Пустой причал. И вдруг – щемяще ранний, праздничный, обобщенный шикотанский пейзаж, в прибое, в облаках, похожих на морскую пену.

На обратном пути с острова Софье приснился странный сон. Она смотрит на парный портрет, висящий в кают-компании «Марии Савиной». На изображенной на холсте Софье – ниспадающий до пят античный хитон. Во сне она не без испуга ощущает на себе этот словно сросшийся с ней, каменно-монументальный, с тяжело спадающими складками балахон цвета еще не потревоженной устрицы. Рядом – поэт с печаткой экслибриса в руке. На переднем плане – соцветия, состоящие из до отвала наевшихся пиявок, – гвоздики поэта, цветы, питающиеся человеческой кровью. Софья и поэт – на одно лицо, а за их спинами – обрыв, бездна, край неба и поднимающиеся из воды плечи вулкана Тятя-Ямы. Софья – во сне – думает: «У них, оказывается, есть не только свой Шишкин, но и свой Таможенник Руссо. Но мы-то почему должны каменеть, исполняя чужие роли?» Во сне она сердится, возмущается, выясняет, кто посмел вывесить ее на посмешище.

«Почему у моей подкорки – утяжеленная статика примитива, а не блуждающая дымка Лорансен? – думает Софья, просыпаясь. – Почему я не брожу среди деревьев с овечками в образе женщин и с прекрасными длинномордыми собаками, похожими на беззащитных ланей? И почему мне все же не кажется странным, что после своей смерти Лорансен поселилась в Японии?»

Парный портрет Аполлинера и Лорансен она видела на стене московского музея в последний раз давным-давно и мысленно с ним никогда не соотносилась. Наверное, и подкорка подвержена морской качке, съехала с обычного курса.

Старая галоша, носящая имя актрисы императорских театров, неуклонно тащится к материку, удаляясь от островов, жителям которых импонирует атмосфера поэзии и легкой грусти. А здесь никому, кроме Софьи, нет никакого дела до окутанных газовыми шарфами женщин с удлиненными печальными глазами, до гармонии серого и розового, сиреневого и зеленого. И она едва ли когда-нибудь сумеет посетить музей господина Такано в Татесина. Софья, по незнанию японского, даже не уверена, что именно так звучит название местечка в двухстах километрах от Токио, где архитектор Мамуро Сато построил для японского бизнесмена, скупившего почти все шедевры Лорансен, постмодернистский дворец.

Что бы делала Мари, назвавшая свой автопортрет «Женщина-конь», в грязном шикотанском бараке, глядя на каурого уродину, положившего морду к ней на подоконник, и на раблезианскую свинью с поросятами, разлегшуюся на пороге? Но Софья тут же сама идет на попятный, избавляясь от спеси, с которой иногда говорят о Лорансен ее коллеги-мужчины. Софья уверена, что с этим портретом все не так просто. Не стоит изображать Мари парижской куклой. Но до чего же сказочной была игрушка, способная осчастливить любую девочку в позапрошлом веке! Теперь эти фарфоровые головки, льняные волосы и свинцово-синие глаза можно обнаружить разве что в музее или в дорогой антикварной лавочке. «Парижанки» учили своих маленьких хозяек любить шелк, ленты и кружева и на всю жизнь делали им прививку парижского шарма, а Софья, слывшая среди друзей красавицей и умницей, вовсе не кукла, никогда не осчастливит маленькую девочку ни появлением на свет, ни волшебной игрушкой. У Лорансен не было детей, возможно, из-за последствий аборта от Аполлинера. Но у нее была приемная дочь, может быть, дальняя родственница. Она распродала полученные в наследство любимые работы Лорансен, все, что было в ее квартире. Шестьдесят эстампов, триста восемьдесят пять рисунков и акварелей, тридцать тетрадей для эскизов с тремястами набросками и тридцать одно полотно…

Она бормочет строки, посвященные Мари Аполлинером:

Когда они встретились, Мари было двадцать два года, она была худенькая, с двумя косами за спиной, скуластенькая, с талией такой тонкой, что она помещалась в сомкнутые ладони. Существо, одновременно очаровательное и невыносимое. Язычок острый и безжалостный. Независимая, надменная, неуступчивая. Пухлые губы и косящий взгляд. Незаконорожденный ребенок. Живет за мостом Мирабо вдвоем с матерью, строгой нормандкой. В доме царит кошка Пуссикет – на вышитой старой мадам Лорансен подушке сидит, как божество. Мари раздражает друзей поэта: «И она – художница? Эта востроносая пичужка с лорнетом?» Еще больше она раздражает женщин – подруг и натурщиц, – не желая вписываться в их мирок. С притворной покорностью материнской воле возвращается в «Храм Пуссикет», облачается в рабочий халатик и пишет, пишет вещи, отмеченные печатью особого вкуса, женского вкуса. Не скрываясь, любит старомодные журналы для девиц и дышащие чувственной негой персидские миниатюры. Ускользает от богемы, чтобы писать свою прирученную природу, хорошо сложенных девушек, амазонок в больших шляпах с розовыми лицами и неподвижными глазами, в которых застыло властное ожидание. Лица-маски вовлекают в любовную игру, в которой перемешаны невинность и порок, и больше иллюзий, чем самой любви.

Кокто, ее друга, не раздражали девушки с треугольными лицами из гипса и лунного света с веерами, похожими на жалюзи. Эти девицы взирали на мир большими черными глазами, резвились, играли с собаками, которых можно было принять за ланей или единорогов. Она отломала кусок луны, чтобы сделать из нее себе кисть.

это уже стихи Кокто. В них упоминается имя «Софи». И эта Софи – русская. Невидимые нити опутывают далеких друг от друга людей, даже тех, кого разделяет время. Софья усмехается над скрытыми пружинками своих эссе, которые она с недавних пор пишет для популярных журналов. «Для денег», – упрекает она себя, но тут же и признается, что ей эти затеи просто нравятся.

Кокто побывал в Японии в 1936-м, а Лорансен – только после своей смерти.

Даже господ Кокто и Такано можно, оказывается, связать одной нитью – приверженностью к живописным затеям Мари, прозванной когда-то пичужкой с лорнетом. В честь месье Кокто в Японии устраивали приемы издатели газет и Министерство иностранных дел, рядом с ним посадили маленькую гейшу из Симбаси, которая дрожащим голоском произнесла с трудом заученную фразу: «Je suis enchantee»[29]. А на прощанье подарила ручное зеркальце из лаковой кожи с позолотой, которое он растроганно увез в Париж и, может быть, показывал Лорансен. И Мари, которая сама писала стихи, наверное, слушала его опусы о сумо, кабуки и гейшах еще до того, как они были опубликованы в «Paris soir».

Роден называл ее завирушкой, птичкой. Однажды Мари призналась: «Когда я была маленькая, я любила шелкового мальчика».

Борислава торчит в Домодедове. Самолет прилетит с трехчасовым опозданием. Два с лишним часа Борислава провела за стойкой бара, лениво отделываясь от охотников завести с ней знакомство. От кофе ее мутило, и очень хотелось выпить рюмку коньяка. Она попросила стакан боржоми, а две коньячные фляжки взяла впрок.

Она не видела Софью шесть лет. Событий произошло столько, что на трезвую голову изложить весь этот сумбур было немыслимо. Их переписка оборвалась три года назад после непонятного письма обычно вменяемой Бориславы, в котором она спрашивала Софью, зачем ей понадобилось выдавать себя за утопленницу. Борислава не знала, что это целиком было выдумкой Машки, ухитрившейся так запутать Бориславу недомолвками, что та поверила в изобретенный Софьей столь варварский способ отделаться от опостылевшего любовника. Денис нравился Бориславе. И она без обиняков укорила Софью за безмозглое легкомыслие, которое ей уже не по возрасту: симпатичный моряк вовсе не заслужил проявленной к нему жестокости.

Софья ничего толком не поняла, но тон письма болезненно ее задел. Она смертельно обиделась и долго не отвечала. Выношенный Софьей ответ Борислава, уехав из Москвы, не получила. Ее муж серьезно заболел и нуждался в срочной операции на сердце. Не раздумывая Борислава продала дачу. За ценой не гналась – лишь бы хватило на лечение. Увезла своего незадачливого лицедея в Европу, билась как рыба об лед, но не спасла. Она похоронила урну с его прахом подле своего первого мужа и зачастила на кладбище, где не бывала прежде годами, плохо понимая, кого оплакивает.

Внезапно, перед отлетом на Дальний Восток, ее навестил Денис. Беременная Машка в порыве откровенности, но вовсе не раскаяния, открыла ему всю правду. Денис, ошеломленный, не сдержался, ударил ее, но тут же пожалел об этом.

Простить Машку он не мог.

Внезапное воскрешение Софьи было равнозначно известию о ее гибели. Уже шевелилось в Машкиной утробе дитя, определенно девочка, уже было решено назвать ее Софьей. Еще вчера Дениса умиляли Машкины узурпаторские замашки, претензии завладеть его персоной целиком. Он посмеивался и убеждал дуреху, что у нее есть все основания в этом преуспеть. В одночасье все было перечеркнуто и перестало для него существовать.

А жилось ему с Машкой необременительно. Была она легкой и заводной, падкой на проказы и авантюры. Даже дорожку в казино ему показала именно она. Он считал ее своей женой, и у него были невесть откуда взявшиеся старомодные стандарты применительно к брачным отношениям, которые, впрочем, Машка с непостижимой смелостью и легкостью разбивала. И он легко шел у нее на поводу, все ощутимей привязываясь к ней и начиная отгадывать ее прихотливые женские желания, которых она, впрочем, нисколько не стыдилась и не скрывала. Она всеми фибрами хотела, чтобы его жизнь была здесь, при ней, а не там, в глубине души, придавленная еще болью, оживающей при каждом намеке на возможное счастье. «Ты все выдумал про нее, а я – настоящая», – казалось, говорила ему Машка. И он вполне мог бы поверить окончательно.

Денис оставил ее у себя в квартире. Не посвящая мать в их отношения, попросил присмотреть за ходом беременности и помочь с ребенком. Оставил отчиму доверенность на «девятку», пообещал подкидывать деньжат и улетел к Киму.

Борислава побывала в Люберцах после Машкиных родов. Панельная башня, в которой та жила, стояла чуть особняком, отворачиваясь от пробегающих мимо составов и электричек. В детстве Борислава жила поблизости от железной дороги и знала, что к ее ритмичному гулу и перестуку можно привыкнуть. Машкина квартира помещалась на предпоследнем этаже. Борислава поискала глазами лоджию, которая должна была бы, по ее предположениям, быть завешена пеленками. Таковой не обнаружилось. Вид у дома был неопрятный – частично застекленные лоджии перемежались с теми, что хоть и имели первоначальный вид, но заросли домашним скарбом. Борислава поморщилась.

Ей открыла непривычно располневшая Машка с распирающей куцый халатик грудью. Волосы коротко подстрижены и естественного цвета, а на лице – ни следа косметики. Вид у Машки был несчастный. В комнате громко плакал ребенок. Борислава разделась и пошла мыть руки. Над ванной была прилажена опускающаяся сушилка, увешанная крохотными ползунками, полиэтиленовая корзина для белья – доверху наполнена кисловато припахивающими использованными подгузниками, которые, похоже, было некому убрать.

Машка, неудобно сидя в заваленном детскими вещами кресле, пыталась встроить свой неуправляемый сосок в младенческий рот. Струйка молока то и дело вырывалась наружу и забрызгала не только дитя, но и страдальческую физиономию матери. Ребенок заходился в крике. Наконец девочке удалось захватить грудь, и тогда вскрикнула Машка, но сдержалась, пересиливая боль, причиненную беззубыми деснами.

– Ты не представляешь, как больно, – безнадежно пожаловалась она.

«Не представляю», – согласилась про себя Борислава, но ничего не сказала вслух. Она не могла оторвать глаз от упругой, развитой Машкиной груди. Такой материнство – не помеха, только похорошеет. Летом Машка, нагишом подставляясь солнцу, бывала вся шоколадная, от сосков до бритого и казавшегося детским лобка. Лифчиков она вообще не носила, отмахивалась от Бориславиных замечаний, что грудь обвиснет, джинсы напяливала на голую задницу со словами: «Да плевала я на твою гигиену». В сущности, Машкины повадки не отвращали Бориславу, ей даже нравилось, по мере надобности, ее опекать.

Младенец окончательно притих и не причинял матери никакого беспокойства. Личико девочки разгладилось. Борислава удивилась четко прорисованным бровям и цыплячьему пуху волос.

– Красавица, – сказала Борислава искренне.

Но Машка ее не поддержала, и начался поток нескончаемых жалоб.

– Я тут в тюрьме. Ты не представляешь. Марина меня терроризирует. Денег не дает, все сама покупает – вещи, продукты. Полная принудиловка. Мне и в страшном сне такое не снилось. Сигарет, кофе не купить – «вредно». Пипида сдохла…

Борислава сообразила, что Мариной она называет свою свекровь. Невесткой ее тут не признавали.

Машка, вспомнив, что Борислава посвящена не во все подробности ее теперешней жизни, поведала, кто такая Пипида.

– Петруша ее обхаживал, как надо. Я сама видела. А эта дрянь снесет яйцо – да сама и сожрет, выклюет начисто, как оближет. А потом сдохла. Все равно жалко, хоть и дрянь оказалась. Говорить не умела. Петрушку мать Дениса забрала – он в клетке сидеть не привык. Да еще по этой Пипиде недоделанной скучал. А выпустить, чтобы по квартире летал, – нельзя: «ребенку вредно». Теперь он у них живет. Коляша его любит.

Борислава поняла, что речь идет об отчиме Дениса.

– Петруша теперь только одно слово повторяет – д-р-р-р-янь. Остальное – как в испорченном телефоне или совсем забыл.

О Денисе и Софье они молчали. Машка не выдержала:

– Бориска, как ты думаешь, он на ней женится?

– А ты как думаешь?

– Она для него старая.

Машке было двадцать.

– Это еще не повод, чтобы делать ей подлянку. Отбивала бы честно.

Не совсем было понятно, что значит отбивать честно, но Машка поняла. Любимое ее выражение гласило: «В любви каждый старается за себя». Правда, принадлежало оно незадачливой горничной миледи из «Трех мушкетеров».

Борислава опять увидела Машку через полгода. Был назначен день крестин маленькой Соньки, и Бориславе предстояло стать крестной матерью, чему она втайне была рада. Ее будущий кум, Денисов отчим Николай, оказался нестарым простоватым мужиком, едва ли намного старше Бориславы. Марина еще могла бы быть красавицей. Но печать усталости и обделенности на лице, которое иногда все же освещали огромные синие глаза, унаследованные сыном, вообще лишала ее возраста. Появление представительной Бориславы ее так поразило, что она даже не попыталась это скрыть, посмотрела на Бориславу затравленно и ушла на кухню. В церковь идти отказалась, сказала, что будет накрывать на стол, хотя все было уже давным-давно приготовлено. Машке она с привычным раздражением посоветовала проверить, на месте ли все требуемое для обряда. Та с невиданной прежде кротостью начала копаться в не ею собранном узелке.

Коляша скомандовал подъем. Спящую Соньку Борислава взяла на руки, он достал из лоджии и легко нес впереди детскую коляску, а Машка с деревенским узелком неприкаянно поплелась следом. На ней была длинная юбка и по-старушечьи повязанная косынка. Деревянная церковь оказалась недалеко, у Наташинских прудов, но пришлось перевалить через железнодорожную насыпь.

Борислава поинтересовалась, есть ли известия от Дениса.

– Нет, – коротко отрубила Машка и разговор не поддержала.

– Чего уж там нет, – отозвался Коляша, – деньги шлет исправно, грех жаловаться. Золотую жилу, что ли, они там с Кимкой открыли?

С той поры Борислава успела подружиться со своим кумом, которому нравилось, что вальяжная кума серьезно относится к обязанностям крестной матери. Его супруга постепенно сменила гнев на милость. Ненавязчивое внимание и сочувствие Бориславы ей льстило, но характер давал себя знать, хотя и значительно реже.

Печальные новости Борислава узнала от Коляши.

– Худо, кума, – хрипловатым голосом ответил он ей, когда Борислава, отчаявшись дозвониться до Машки, набрала номер родителей Дениса.

В трубке было слышно лопотанье Соньки и звукоподражательные экзерсисы Петруши. Коляша пояснил, что он один дома, не считая зверинца. Первая печальная новость состояла в том, что Денис и его неразлучный друг Ким попали в автоаварию в центре Токио. Ким погиб на месте, а Денис выжил, но все еще находился в коме. Вторая новость была не из Японии – местная. Нейтральных слов, чтобы определить ее, у Коляши не хватало, а крепкие словечки он не мог произносить, остерегаясь попугая и Соньки.

Борислава, осознав размеры катастрофы, ужаснулась, но не удивилась. Она даже предполагала нечто подобное.

Машка, узнав от матери Дениса о токийском несчастье, заметалась, собралась лететь к нему, почти выпросила денег у отца. Но Марина вдребезги разбила ее планы одним безжалостным вопросом:

– Кто ты ему?

Ответа у Машки не было. Она еще даже не решилась спросить, полетит ли к нему мать, когда услышала ее полные отчаянной горечи слова:

– Не нужны мы ему, там вокруг него проклятые корейцы хороводятся, будь они неладны.

На другой день Машка исчезла из дому. Уложила Соньку спать и заперла в квартире. Позвонила по мобильнику Коляше, вычислив, когда Марина будет уже на работе. Коляша, промышлявший извозом всю предыдущую ночь, только что лег спать и, разбуженный Машкой, плохо соображал. Понял только, что Сонька одна в квартире и нехотя поднялся с постели. Но когда врубился полностью, пытался уговорить Машку вернуться, урезонивал, даже попытался припугнуть, но та, как сорока, твердила свое:

– Не ищите, все равно не найдете. Она считает, что я ему никто. Никто!

Соседка по лестничной площадке сказала, что видела Машку возле Наташинских прудов. Та медленно шла вдоль берега, а потом остановилась и долго смотрела на воду. Куда она потом делась, соседка не знала, торопилась по своим делам. Просто удивилась, что Машка, которую она привыкла видеть с коляской, разгуливала одна, без ребенка.

Разбегающиеся мысли Бориславы прервало объявление о том, что Софьин самолет идет на посадку. Она с облегчением покинула свое насиженное место и устремилась в вестибюль.

Борислава очень боялась пропустить Софью, зная ее привычку теряться в толпе. Но на сей раз все обошлось. Они не слишком изменились внешне, это радовало, но не настолько, чтобы забыть, сколько всего произошло за эти несколько лет.

Софья и Бориска быстро дождались Софьиного багажа и покатили чемодан на колесиках к удачно припаркованному «рено».

Софья оглядывала новенький салон машины, но Бориска отнеслась к ее интересу крайне безучастно, что означало: брось, не до пустяков. Она сидела за рулем, не трогаясь с места и собираясь с силами.

– Я вдова, – сказала она.

Потом новости посыпались как из рога изобилия: Ким, Денис в коме, Машка в бегах, уплывшая дача в Немчиновке. Конспект новостей. Подробности расскажет дома. Всю дорогу Софья будет переваривать услышанное, а Бориска молчать за рулем и гнать машину, насколько хватает ее умения.

– Ко мне? – спрашивает Бориска.

– На Пруды, – отвечает Софья, догадываясь, что в столь давно покинутом доме стены едва ли ей чем-нибудь помогут.

Они уже едут по Садовому кольцу. Бориска нарушает правила, въезжает на тротуар, ныряет под арку и дворами подкатывает к Софьиному подъезду. Потом ставит «рено» в укромный уголок, чтобы ее лошадка спокойно переночевала. Они вдвоем берутся за чемодан, втаскивают на крыльцо и загружаются в лифт. Софья старается не смотреть на раздолбанную дверь. Боязливо вынимает ключ, сомневаясь, что он подойдет к замку. Дверь, запертая на два оборота, легко поддается. В квартиру никто не входил с тех пор, как Денис увез отсюда Машку. Борислава знает это, потому что хотела однажды прибраться, не дожидаясь приезда Софьи, но Машка еще до побега равнодушно сообщила ей, что потеряла ключ.

В квартире пахнет пылью, птичьим пометом, засохшими в горшках цветами и еще чем-то, свойственным нежилому дому. Не сговариваясь, они расчищают себе местечко на кухне, застилают стол взятой из шкафа клетчатой скатеркой, а стоящую рядом тахту – слежавшейся простыней и лоскутным одеялом. Софья ставит чайник и моет чашки, а Бориска выставляет свои фляжки и тонко режет любимый Софьин бородинский хлеб, которого она, наверное, не видела со дня своего отъезда. Она хочет проветрить кухню, но от поднявшегося ветра форточку мотает, стекло противно дребезжит, и Борислава оставляет эту затею. Идет в гостиную, добывает из горки серебряные стопки, вспомнив про Софьины запасы, достает из ящика бюро две витые лавандовые свечи, вставляет в подсвечники. Теперь, когда свечи горят и очищают воздух, чай заварен и стопки полны, они садятся в обнимку на тахте.

– Помянем, – говорит Софья.

Они поминают Борискиного мужа и незнакомого Кима, крестного имени которого они не знают. И крещен ли он вообще? Обе решают, что разницы нет.

– Теперь за здравие! – Борислава в первую секунду думает о маленькой синеглазой девочке, почти сироте, но спохватывается и добавляет вслух:

– За здравие Дениса.

Они некоторое время молчат, отхлебывают чай, пока не остыл. Софья по своей давней дурацкой привычке поджаривает ломтик хлеба на свечке и говорит, растягивая от усталости слова:

– Давай, Бориска, уедем завтра в нянин дом, поживем, поваляемся на печке…

Борислава не соглашается. Она считает, что Софье нет причины прятаться по углам.

– Я тебе нашла работу.

– Какую, – пугается Софья, – какую еще работу ты мне нашла?

Она испытывает досаду при мысли о том, что Бориска теперь, когда ее артиста нет, будет пытаться стать тараном для нее. Это устройство прочно сидит в Бориске и не сулит Софье спокойной жизни.

– Будешь читать лекции в салоне одной меценатки.

– Какие лекции, какая меценатка?

– Обыкновенная меценатка, жена банкира. Платить будет хорошо. Им надо знать о Магритте, Климте, яйцах Фаберже… Не захочешь про яйца, сама чего-нибудь придумаешь. Они читают «Караван историй». В таком духе.

– К черту твоих идиоток с их историями!

– Сама ты идиотка.

Борислава ревет, вспоминая своего лицедея.

– Он меня…

Они задувают свечи и долго всхлипывают в темноте.

– Лорансен, да проснись ты, Лорансен!

Машка нащупывает в темноте шнур с выключателем. Но лампа без абажура, висящая в ее изголовье, не зажигается.

– Что ты там щелкаешь, – сердится Стриж, – все обесточено. Пожар! Слышишь ты, чучело!

– Где пожар? – не верит Машка, но тут же понимает, что это не розыгрыш.

Гарью тянет из окон, из щелей, из трещин в потолке и в полу. Воздух, мутный от дыма, вызывает кашель. Наверное, Машка кашляла еще во сне, она чувствует, что горло надсажено. Стриж заходится в унисон. Он одет и под мышкой держит этюдник и большеформатную папку. За спиной у него брезентовый рюкзак. На боку – цыганская гитара в чехле. «Все мое ношу с собой». Его имуществу ничего не грозит. Если, конечно, они выберутся отсюда живьем.

– Сауна горит в подвале, – объясняет Стриж.

Машка спала одетая на голом матрасе в углу мастерской, за ширмами, которые она же когда-то и расписала «под Лорансен». Брать ей решительно нечего, кроме куртки и пачки сигарет. Ширму, конечно, жалко, да черт с ней. Пусть горит синим пламенем. Они спускаются с третьего этажа по единственной в пристройке лестнице в кромешной темноте и задымленности, стараясь не оступиться на выщербленных ступенях и не угодить в проломы перил. Переулок полон народу, пожарных машин, людей в касках. Из пожарных рукавов хлещет вода. Огня нигде не видно, из злополучного подвала за последним сизым выхлопом повалил белый дым. Большого пожара не получилось. Уезжает бригада НТВ. Уезжают пожарники. Пожарная часть за углом, в соседнем переулке. Расходятся нагруженные узлами жильцы дома, к которому примыкает флигель, приютивший Машку. Он давно выселен, исключение составляют несколько мастерских.

Машка, окончательно проснувшись, плачет, прислонившись к плечу Стрижа. Она уверена, что назад ходу нет. Стриж молчит. Он временно обосновался здесь у приятеля, который в командировке. Теперь, выполнив заказ, он вернется на пепелище. Стриж давно кочует из мастерской в мастерскую, мегаполис безразмерен. Свою – в подвале Хлебного переулка – он потерял лет десять назад, квартиру сдал иногородней семье. В Коломне живет его мать, которую он навещает несколько раз в году. Иногда Стриж путешествует. Он опрятен, при себе всегда имеет зубную щетку, скромный набор продуктов и фляжку со спиртным.

Машка, всхлипывая, вспоминает, как прибилась к нему в частной галерее на Арбате. С тех пор вот уже несколько месяцев она делит с ним мастерскую во флигеле. Существовали они совершенно автономно, ни в постель, ни в душу друг к другу не лезли. Иногда Стриж называл ее паразиткой, но в пище не отказывал, особенно – духовной. Он покупал ей тетради для эскизов и радовался, когда они заполнялись рисунками. «На профи ты не тянешь, но надежда есть», – говорил Стриж, когда бывал настроен благодушно.

Ранним утром, с трудом высвободившись из объятий Бориславы, Софья ползет от стены ногами вперед, чтобы не разбудить спящую подругу. Она брезгливо ставит босые ноги на пол, наклоняется, извлекая из-под стола туфли. Бредет по своей квартире, дотрагивается до пыльных корешков книг, ставит на место беспорядочно брошенные тома, пишет на зеркале: «Я дома?..»

Следы пребывания Машки обнаруживаются повсюду – брошенная надорванная упаковка с прокладками, разорванные колготки, перчатка, флакон с испарившейся жидкостью для снятия лака, кусок использованной ваты. Софья машинально пощелкала поднятой с ковра зажигалкой. Огонь не высекался. Она нашла пустой пластиковый пакет с ручками и начала собирать в него лишние предметы. Прошло не меньше получаса, прежде чем Софья добралась до комнаты, служившей ей кабинетом.

Возле окна, прислоненный к мольберту, стоит почти законченный портрет Дениса. Софья вздрогнула. Машка ухитрилась поймать то единственное выражение, которое делало заурядно красивое лицо Дениса неотразимым. Складка у губ, по-мальчишески отрастающие темные завитки волос, странный, неведомый Софье шрам, скорей отметина на лбу. Сине-свинцовая пелена застилает взгляд и уводит его в глубину. Фон непрописанный, какие-то ветки. На жердочке, повисшей в пустоте, сидит бирюзовый попугай и смотрит в угол холста. В уголке изображена клетка, и желторотая изумрудная птичка той же породы притулилась на краю гнезда, в котором сиротливо светится крошечное яйцо.

1982 год начала с большой (20×30, 96 страниц, 95 коп.) красной тетрадкой – и вся она была заполнена. Черновики стихов, частично перебеленные для «Терновника», который выйдет в 1983-м… Сейчас, с высоты 2008 года, тетрадь эта и год кажутся ужасающе пустыми (расстаюсь с этой тетрадью без малейшего сожаления, в комп переносить сегодня, 7 апреля 2008-го, практически нечего).

03.01.91, четверг

Сон о пепельном человеке со среды на четверг, через 12 лет. Пепельный человек мне постоянно снился целых десять лет, с 1969 по 1979 год. Но тогда было не до записывания снов.

Пепельный человек назначил мне встречу. Я иду на свидание с ним. Откуда он взялся, как со мной связался – все это за пределами сна.

Лестницы – то вниз, то вверх. Похоже на вокзал, но все смутно. Мы должны встретиться где-то внизу, где лестница кончается. Но его там нет. Я поднимаюсь на самый верх, но и там его нет. Я спускаюсь, потом опять начинаю подниматься. На середине моего пути вверх – мы встречаемся. Он – смутного облика, светлее меня. Мы оба выше, чем на самом деле. Сон по-прежнему пепельного цвета, но зимний – мы оба в зимних пальто, старомодных. Мы ничего друг о друге не знаем, ни о чем не говорим, никакого жара, ничего от этой встречи не ожидаем. Но есть припоминание – без сюжета, но теплое.

Как сон оборвался – не помню.

В бытовом понимании конец 80-х – самые благополучные наши с Ф. годы. Не считая его (в отключке) возвращений из ЦДЛ и моей, потребовавшей хирургического вмешательства болячки, отравлявшей нам жизнь.