9 — 10 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

Салон Елены Павловны набирал обороты. Гости успели выпить по бокалу вина и немного раскрепоститься. Послышались шутки, смех дам и густой бас офицеров. После сообщения слуги я хотел уже пойти в сторону, где в последний раз видел Великую княгиню, но тот аккуратно и незаметно придержал меня.

— Прошу следовать за мной, — сказал слуга.

— Вынужден временно оставить тебя, — повернулся я к Генрику, разведя руки.

Тот лишь понимающе кивнул и ринулся в толпу, на поиск интересного собеседника.

Елена Павловна приняла меня в малой гостиной — той самой, где я час назад беседовал с Черкасским и Самариным. Только теперь за столом сидела она одна, а перед ней лежала раскрытая тетрадь с карандашными пометками. Если я не ошибаюсь — теми самыми, что делали мы с князем и Юрием Федоровичем во время нашего разговора. Жестом отпустив слугу, она указала мне на стул напротив.

— Я говорила с Владимиром Александровичем, — начала Ее Высочество без долгих вступлений, введя меня в некое замешательство. Я-то думал, что наш разговор пойдет о моем выступлении. — Ваш проект его заинтересовал, хоть он и считает, что для всей империи вы замахнулись чересчур широко.

— Князь прав, — я сел и положил ладони на колени, решив пока отложить тему с песнями в сторону и сосредоточиться на беседе. — Сегодняшний разговор многое мне прояснил. Боюсь, я и правда был наивен и многое упрощал.

— Это не порок для вашего возраста, — она улыбнулась краешком губ. — Порок — упорствовать в упрощении, когда вам на него указали. Вы же, насколько я поняла, готовы учиться.

Я склонил голову, принимая её слова и гадая, к чему она ведет.

— Моя просьба будет такой, — вдруг заявила Елена Павловна и пододвинула ко мне тетрадь. — Вы из Саратовской губернии. Возьмите её за основу. Подготовьте план освобождения крестьян именно для тамошних уездов — с учётом ваших идей о мелких производствах, но без отрыва от действительности. Цифры, сроки, источники средств. Всё, что можно проверить.

«Чего⁈» — именно такая мысль поселилась в моей голове после слов Великой княгини. Вот уж такого я точно не ожидал. А Ее Высочество продолжила:

— Справитесь за месяц-два? Самарин обещал давать консультации, когда потребуется. А Владимир Александрович проверит готовую работу перед тем, как я покажу её Его Величеству.

Предложение Елены Павловны кардинально меняло все мои планы. Месяц-два — это не год и даже не полгода, но все равно мне придется задержаться в Петербурге. И все это время я буду оторван от дел в нашем поместье. А ведь еще и Фаррух-хан ждет моего возвращения и примерного плана дальнейших действий. И про массажный салон забывать нельзя. Пусть там сейчас мое присутствие и надзор не требуется, но все же… А с другой стороны — я ведь хотел найти себе покровителя в столице? И чем же Ее Высочество меня не устраивает? Выполнить ее задание и в моих интересах. Это ведь я заявлю о себе в столичных кругах очень широко. Да еще и проект реформы именно в Саратовской губернии сделает меня на родной земле чуть ли не первым человеком после государя! Если он будет принят конечно же. Однако — это шанс! Реальный шанс скакнуть вверх сразу через несколько ступенек в местной табели о рангах. И упускать его нельзя ни в коем случае.

— Справлюсь, — ответил я Елене Павловне. — Благодарю за доверие, Ваше Императорское Высочество.

— Не благодарите заранее, — она откинулась на спинку стула. — Это не синекура. Если ваш прожект окажется пустышкой, я просто потеряю к вам интерес.

Слова прозвучали сухо, но честно. Никаких «я в вас верю», никаких авансов. Деловой подход, какой мне и самому был ближе. И это меня странным образом успокоило. Когда четко представляешь не только возможные перспективы, но и что последует в случае провала, становится гораздо легче на душе.

— Я понимаю, — сказал я. — И ещё… — я запнулся на мгновение, вспомнив о записке Насти с Аней. — У меня есть небольшой вопрос личного характера.

Елена Павловна чуть приподняла в удивлении бровь.

— Я приехал с невестой и ее сестрой. Но в прошлый мой визит к вам Вы ничего не сказали — могу ли я привести их с собой сегодня. С чем это связано?

— Ах вот в чем дело, — понимающе улыбнулась женщина. — Ни с чем. Если желаете, можете прийти в следующий раз с ними. Да, я слышала, что они тоже поют?

— Все верно. Они вчера выступали в салоне графа.

— С удовольствием тоже их послушаю.

Поблагодарив Великую княгиню, я решил все остальные вопросы отложить на потом. Вот появятся первые результаты по полученному заданию, тогда уже можно будет о чем-то еще просить.

— Раз больше вопросов нет, — улыбнулась Елена Павловна, — тогда ступайте — гости заждались вашего сюрприза.

Вопреки словам Елены Павловны, выступать мне пришлось не сразу по возвращению в Белый зал. Минут пятнадцать я бродил по залу, присоединяясь то к одной группе, чтобы переброситься несколькими фразами и напомнить о себе, то к другой. В какой-то момент наши с Генриком пути пересеклись и дальше по залу мы стали блуждать вдвоем. А затем Ее Высочество вернулась к гостям и дала через слуг нам отмашку начинать.

По нашей договоренности, первым выступал Венявский. Он же и задал настрой публике, исполнив с моей труппой «Пиратов». Композиция была принята с восторгом — на аплодисменты не поскупился никто. Дальше уже вышел к сцене я и исполнил «Идем на Восток». Эта песня тоже была принята очень благожелательно. Все-таки правильно заметил вчера Константин Николаевич, что для каждой публики нужно свой репертуар показывать. Вот сейчас в салоне Елены Павловны в основном моряки присутствовали, да еще и боевые офицеры, прошедшие Крымскую войну. Для них песня «Идем на Восток» была словно бальзам на душу. Все же в произведении мы выиграли, а не проиграли. Там уже и «Петропавловск» был принят весьма одобрительно. Никакого недоумения или удивленных и возмущенных шепотков.

Закруглить этот небольшой «концерт» я решил песней «Гангут», которую обещал исполнить как раз здесь. Свет впервые услышит ее, и я волновался, как ее примут гости.

Начал хор из наших мужиков-гитаристов с варганщиком в подпевке. Они задавали настрой композиции. А там и я вступил с первым куплетом. Но насколько протяжным было начало песни, столь неожиданным стал резкий переход к припеву — динамичному, словно слова отправились в галоп, да еще поддержанные барабанами Завадского:

— Несокрушимые воины храброго Карла сегодня падут

В свете величия новой империи робко склонится Гангут

Смог сотен залпов галер Балтики вод развеют ветра

В новые земли неся и маня

За собою флотилию Петра*.

* — песня «Гангут», группа Радиотапок

Была опаска, как отнесутся присутствующие, что самого известного и почитаемого императора нашей страны я называю в песне просто по имени, но сейчас она лишь мешала. Поэтому выкинув все страхи из головы, я продолжил.

Перед слушателями разворачивалась картина, как Балтийский флот нашей страны ворвался на Европейский театр морских военных действий и перевернул представление во всем мире о будущем миропорядке. А главное — ввел Россию в список мировых держав, с которыми необходимо считаться на море.

Когда музыка затихла, зал погрузился в тишину. Не ту неловкую, какая бывает после провала, а в ту, что длится три-четыре секунды и говорит больше любых оваций. Люди не сразу вернулись в салон. Они ещё были там — в балтийских водах, среди галер и порохового дыма.

Первым захлопал Краббе, за ним — какой-то капитан первого ранга, потом и остальные подхватили овации. Великая княгиня сидела в первом ряду и смотрела на меня с выражением, в котором читалось: «Я не ошиблась». Девушки из числа гостей перешёптывались, несколько офицеров подошли к сцене с расспросами — что за инструмент у бородача, откуда мелодия, можно ли записать ноты. Я отвечал, кивал, жал руки. Венявский стоял в стороне и улыбался — не ревниво, а по-товарищески. В этот раз никакого конфуза или недоумения из-за необычной и излишне громкой музыки ни у кого не возникло. До конца вечера я стал звездой салона Ее Высочества. В такой обстановке получить приглашения в гости стало совершенно банальной вещью. Многие захотели узнать меня поближе. Цели у них могли быть самые разные, но я перестал быть «безликим» в глазах этих людей.

В съёмную комнату я вернулся лишь к глубокой ночи, когда девушки уже спали. Убедившись, что с ними все в порядке, я быстро разделся и сам рухнул в постель. Усталость накрыла меня резко, словно ожидая этого момента где-то в уголке, и как засыпал, я уже не помню.

* * *

Утром меня разбудил стук в дверь. Не деликатный, как у Тихона, и не торопливый, как у Насти. Стучали требовательно — так стучат люди, имеющие на это право.

Сбросив сонную одурь, я накинул штаны, рубашку и кобуру с револьвером, тут же проверив его, после чего пошел открывать дверь.

На пороге стоял усатый околоточный надзиратель в форменной шинели. За его спиной маячили двое городовых с казёнными физиономиями людей, привыкших скучать на посту.

— Господин Винокуров? — спросил полицейский, заглядывая в бумагу, которую держал в руке. — Роман Сергеевич?

— Он самый. Чем обязан?

— Полиция. Поступило заявление. Позволите войти?

Я посторонился. В комнату надзиратель вошёл один; городовые остались в коридоре. Огляделся по-хозяйски, отметил скудную обстановку, бросил взгляд на кобуру с револьвером.

— На вас поступило заявление от господина Милашина, — он зачитал, водя пальцем по строчкам: — «Удерживает подле себя дворянку Анну Скородубову, угрожая ей смертью, не давая возможности свободно распоряжаться собственной жизнью». Серьёзное обвинение, молодой человек.

Я медленно опустился на стул, пытаясь переварить свалившуюся новость. Милашин. Удивил, так удивил! Я вспомнил вчерашнюю записку от девушек, в которой они сообщали, что встретились с ним и пошли в ресторан. Но с чего он решил, будто я удерживаю Аню силой? Да еще и в полицию побежал?

— Господин надзиратель, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это какое-то недоразумение. Анна здесь по своей воле. Как и её сестра. Да я могу хоть сейчас позвать девушек, они в соседней комнате живут, и они сами вам все подтвердят!

— Будьте любезны.

Я поднялся, но не успел сделать и двух шагов — дверь из комнаты девушек уже отворилась. На пороге стояли обе: заспанные, в домашних платьях, но с решимостью во взглядах. Видимо, слышали разговор через перегородку.

— Господин полицейский, — заговорила Настя, делая шаг вперёд, — Анна здесь по своей воле. И я тоже. Роман Сергеевич нас не удерживает.

Я видел, как полицейский мимоходом как любой мужчина бегло оценил стати дам, после чего повернулся к Ане.

— Это так? — спросил он у неё напрямую.

Аня уверенно кивнула. Потом, помолчав, добавила:

— Господин Милашин… он неправильно меня понял. Я сказала ему, что не могу быть с ним, но не успела объясниться. Это довольно сложно выразить… да и со стороны может показаться дикостью. И пока я подбирала слова, он решил, будто меня запугали.

— Что же это за причина такая? — удивился надзиратель.

Сёстры переглянулись, словно выбирая — кто из них расскажет. Пауза затянулась. Потом Аня, как старшая, к тому же из-за нее ведь в какой-то мере и произошла наша побудка, коротко выдохнула и заговорила — спокойно, словно читала по бумаге:

— Еще в детстве нам с сестрой предсказали смерть через год, если нас кто-то сфотографирует. Так уж вышло, что Анастасия попала в кадр и… В тот момент мы уже думали, будто не доживем и до двадцати лет. Но Роман предложил сходить к другой гадалке и проверить слова, сказанные нам в далеком детстве. И вот она-то и сказала, что не все так страшно. К сожалению, сделанное нам в детстве пророчество не отменить, но если мы будем рядом с Романом Сергеевичем, то это оградит нас от взора костлявой. А стоит нам удалиться, как все… пророчество сбудется, — выдохнула девушка и вздрогнула всем телом, что не утаилось от взгляда надзирателя.

Полицейский ответил не сразу. Переводил взгляд то на меня, то на девушек, то на потолок, словно ища там ответ — как ему поступить. Наконец он заговорил:

— Гадалка? — спросил он, будто до сих пор не может уместить в своей голове столь абсурдное объяснение поведению моих дам.

Да я и сам понимал, как это выглядит со стороны, особенно для людей не суеверных.

— Да.

— И вы верите? — не удержался он от вопроса.

— Да, — просто кивнула Аня.

Полицейский аж крякнул от той убежденности, что звучала в голосе девушки, и потёр ус. В его глазах читалась сложная работа мысли: с одной стороны — явная чушь, бабьи сказки. С другой — две дворянки стоят перед ним и живут, подгоняя свои поступки под эти «сказки». С третьей — заявление Милашина всё ещё зажатое у него в руке, и на него надо как-то реагировать. Я видел, что сама ситуация для полицейского была в высшей степени удивительной и необычной. Вроде как слова Милашина подтверждаются, и девушки рядом со мной находятся не по своей воле, а под страхом свершения пророчества. С другой — ведь не я то пророчество им высказал, да и верить словам какой-то гадалки или нет — дело сугубо личное.

— Прошу прощения за вторжение, — через пару минут сказал надзиратель. — Хорошего вам дня.

После этого он ушел, забрав с собой обоих городовых.

— Ну, Иван Сергеевич, — с возмущением прошипела Аня. — Устроить нам такое… такое!.. — от негодования, она даже слов подобрать не могла.

— Успокойтесь и приводите себя в порядок, — поспешил я отвлечь девушек от неприятных мыслей. — Скоро завтрак, а потом я вам расскажу, как прошел визит к Ее Высочеству. Кстати, я поговорил с ней, и Елена Павловна дала добро в следующий раз навестить ее вместе с вами.

Вот эта новость стала для Насти с Аней приятной неожиданностью. Они тут же убежали к себе — наводить марафет, да подготовить свои вопросы. Чую, вместо завтрака меня ждет допрос с пристрастием от моих дам. Но это лучше, чем они будут пылать гневом к по факту беспокоящемуся за них молодому человеку.

* * *

Устим Корнеевич, околоточный надзиратель, возвращался в участок озадаченным. По всему выходило, что подавший заявление господин Милашин ошибся. Молодой юноша не удерживает двух дворянок в неволе, те ходят за ним хвостиком по собственной инициативе из-за глупых суеверий. Но с другой стороны что-то не давало полицейскому покоя.

«А мог ли этот Винокуров, зная о характере сестер, воспользоваться этим? — пришла надзирателю неожиданная мысль. — Вон они какие красавицы! А у одной из них еще и колечко помолвочное на пальце, такое же как у Винокурова, красуется. Может, они сначала ему отказали в своей благосклонности, а потом он узнал обо всей истории с этим пророчеством и подговорил гадалку из местных в свою пользу его переделать? Если все так… то тогда господин Милашин абсолютно прав! Придется отписать в тот город, откуда прибыли эти дворяне, чтобы местная полиция проверила эту догадку. Вроде бы Иван Сергеевич говорил, что они из Царицына. Уточню у него все, он — лицо заинтересованное, и тогда отправлю телеграмму».

Придя к такому выводу, у полицейского даже на душе стало легче. И он уже более уверенным шагом двинулся на службу.

* * *

Чуйка меня не подвела. Когда мы собрались завтракать, девушки больше напирали на меня с расспросами, утоляя свое любопытство, вместо чувства голода. Им было интересно все — кто был на приеме у Великой княгини, о чем велись беседы, как приняли гости мое выступление, а во что были одеты местные дамы, и еще тысяча вопросов самого разного толка.

— Да я сегодня покушать смогу, или голодным останусь? — не выдержал я в какой-то момент их напора.

— Все, молчим, — тут же «сдала назад» Настя. — Только ты уж сразу не убегай от нас, как поешь. Нам столько еще узнать от тебя хочется!

Я мысленно содрогнулся. И ведь как невеста предугадала-то мое желание сбежать от них поскорее, чтобы не отвечать на все их вопросы. У меня и повод для того уважительный есть — встреча с тем капитаном второго ранга, которому я картину обещал написать.

Но временно завершив с моим «допросом», дамы вернулись к утреннему происшествию.

— Иван наверное от своего не отступится, — угрюмо сказала Аня. — Как он на меня смотрел вчера! Я тут подумала, он ведь из ревности мог так поступить. Он же мне в любви признавался, а я ему согласием не ответила, да еще Романа упомянула.

— Повода для паники нет, — не согласилась с ней Настя. — Даже если Иван продолжить настаивать на своем, то можно просто ту цыганку найти, и она подтвердит свои слова.

— А если он мстительный? И упрямый. Вон как долго меня ждал и письма не забывал писать. Если полиция ему откажет, он может найти другой способ, чтобы добиться меня.

— Например? — не удержался я от вопроса.

— Например, напишет отцу, попросив у него Аниной руки, — подала голос Настя. — Или в губернское дворянское собрание. Обвинит тебя в совращении. Мы, конечно, подтвердим обратное, но осадок останется.

Тема мне была неприятна. К тому же все наши слова — пустое теоретизирование. Как поступит мужчина, мы могли лишь гадать, чего я не люблю.

— Ладно, — сказал я. — Бог с ним, с Милашиным. У меня сегодня дело…

— Все-таки бросаешь нас опять! — перебила меня Настя.

— Но у меня и правда дело, — растерялся я. — Вчера на приеме пообещал картину написать. Деньги-то нам нужны. К тому же, мы скорее всего задержимся в Петербурге на пару месяцев.

— Это еще почему? — удивилась Аня.

«Вот блин, а про просьбу-приказ Елены Павловны я им рассказать забыл», мысленно хлопнул я себя по лбу. И принялся срочно исправлять свою промашку. Попутно напомнил, что в свой новый, довольно скорый, визит в Михайловский дворец они поедут со мной. А потому было бы неплохо им приобрести новые платья для этого, по местной моде. Ну а мне нужно заработать. Да-да, на те самые платья и нашу дальнейшую жизнь. И потому надо уйти. Так и удалось избежать их дальнейшего допроса.

К полудню я вышел из дома. Милашин, гадалка, околоточный надзиратель — всё это пока отодвинулось на задний план: впереди ждала встреча, которую я пообещал ещё вчера, в салоне, под гул голосов и звон бокалов.

Капитан второго ранга Фёдор Алексеевич Филатов жил на Васильевском острове, в казённой квартире при Адмиралтействе. Я нашёл его по адресу без труда: двухэтажный дом с облупившейся штукатуркой, у подъезда — матрос, который смотрел на прохожих со скукой человека, отстоявшего не одну вахту на берегу.

— К капитану Филатову, — сказал я, назвавшись.

Матрос скрылся за дверью, через минуту вернулся и кивком велел подниматься.

Фёдор Алексеевич встретил меня в сюртуке нараспашку, без эполет. Роста он был среднего, сложения сухого, с залысинами надо лбом и цепкими светлыми глазами. Руку пожал мне коротко, но крепко.

— Роман Сергеевич, — сказал он вместо приветствия. — А я уж думал, не придёте. После таких вечеров, как вчерашний, многие обещают и забывают. А уж сколько внимания вы вчера получили!

— Я не забываю, — ответил я. — Тем более что ваш заказ меня заинтересовал своей необычностью. Редко меня просят написать конкретный боевой корабль. Точнее — в первый раз.

Он усмехнулся в усы.

— Не здесь. Пойдёмте.

Шли мы пешком. Он двигался быстро, не оборачиваясь, я еле поспевал следом. Миновали таможню в порту, свернули к причалам. В нос ударил запах смолы, водорослей и сырого дерева. Чайки орали над головой.

— «Прохор», — сказал капитан, останавливаясь у края пирса и указывая на трёхмачтовый фрегат, чёрный корпус которого отражался в свинцовой воде. — Восемьдесят четыре орудия. Водоизмещение — три с половиной тысячи тонн. Спущен на воду в 1851-м году и с тех пор отдан мне под командование.

Я восхищенно посмотрел на корабль. Вот это махина! Мощь, как описана во вчерашней песне. Фрегат по праву можно было называть одним из «покорителей морей».

— Хочу, чтобы вы запечатлели его именно таким, — продолжал Фёдор Алексеевич. — Не парадным, как на адмиралтейских гравюрах, а живым. Чтобы чувствовался ход, ветер. Чтобы тот, кто увидит картину, понял: этот корабль идёт, а не стоит у стенки.

— Портрет в движении, — покивал я. — Сложная задача.

— Справитесь? — с любопытством во взгляде спросил меня офицер.

Я же смотрел на корабль и понимал — просто не будет. Вот только… а сколько же времени у меня займет работа над этой картиной?

10 — 11 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Вернулся я в съёмную комнату уже ближе к вечеру. За работу над картиной для Филатова я взялся, но довольно много времени ушло на согласование цены и сроков. Так как за обычные портреты в столице я уже брал по двести рублей серебром, то за полотно Федору Алексеевичу не хотел брать ниже этой суммы. Наоборот, сил и времени у меня уйдет в разы больше, поэтому изначально заявил офицеру, что готов написать картину за пятьсот рублей. Тот уже хотел согласиться, когда я уточнил, что это не ассигнациями. Вот тогда и начался торг. В итоге сговорились на четырех ста рублях. Но затем Федор Алексеевич стал давить, чтобы я выдал ему полотно уже на этой неделе. Вот только… до конца недели-то осталось три дня, если считать текущие сутки! А мне ведь придется не в теплой комнате работать, а на улице. А если снег густой пойдет? Или туман-поземка поднимется, и корабль не станет видно? Пришлось снова спорить и убеждать офицера подождать. И как я понял под конец, Филатов просто «отыгрался» на мне за то, что я такую цену ему загнул. Вот и потрепал мне нервы.

Сняв пальто, я повесил его на спинку стула и зажёг свечу. За окном гудел ветер с Невы — обычный петербургский ветер, к которому я начал привыкать только теперь, прожив уже несколько дней в столице. В голове был сумбур. Набрать себе работы, я набрал — а вот когда ее делать? Без хотя бы примерного плана своего распорядка дня я могу профукать сроки или что-то упустить. Но этим планом я завтра займусь, а пока еще свежи впечатления от вида фрегата, постараюсь перенести свои мысли на бумагу. Первое впечатление очень важно, потом его уже не будет. А мне хотелось передать именно то чувство мощи и уверенности, что я испытал, только взглянув на корабль.

Сев к столу, я достал из ящика лист бумаги, карандаш и стал писать. Текст получался сумбурным, переполненный эмоциями, но именно это мне и нужно. Чтобы потом, когда наступит момент притупления чувств, прочитать его и вспомнить это мгновение. А этот миг наступит — так всегда бывает, когда долго работаешь над одним и тем же — и не важно, механическая это работа, или творческая. Перенеся свои эмоции, я посмотрел на часы. Времени до ужина оставалось еще прилично. Пожалуй, тогда не буду переносить создание своего распорядка дня на завтра

— Роман, ты уже вернулся? — зашла вдруг в мою комнату Настя. — А мы тоже уже пробежались по бутикам и лавкам. Присмотрели себе несколько нарядов, но хочется чего-то особенного. Как тогда получилось с теми платьями, что ты для нас придумал. Может, ты завтра с нами сходишь, посмотришь на местную моду и новый фасон нарисуешь? А мы с Аней твои эскизы портному отнесем. Хочется удивить Ее Высочество.

— Платья шьются не быстро, — заметил я. — «Мои» фасоны были простыми в изготовлении, и у Маргариты Игоревны машинка стоит, которая ускоряет ее работу. А если у портного, к которому вы обратитесь, такой машинки не будет? И платья-то наверное вы смотрели многослойные, с разными рюшечками — так? — усмехнулся.

Настя смутилась.

— Думаешь, Ее Высочество нас раньше примет? — спросила Аня, перехватывая нить разговора.

— Все может быть. Сомневаюсь, что нам придется ждать недели три до новой встречи. А платье ведь столько могут шить.

Переглянувшись с сестрой, Аня уверенно заявила:

— Мы что-нибудь придумаем. Но ты же все-таки сходишь завтра с нами?

— Схожу, — кивнул я обреченно.

Вот и еще одно обещание дано. Девушки, получив его, тут же ушли к себе в комнату, а я вернулся к листку, на котором собирался написать свой распорядок. С другой стороны — если буду лишь делам уделять свое внимание, так и свихнуться недолго. Надо воспринимать эти походы проще, как отдых. Да и просто прогуляться под ручку с красивыми девушками приятно.

Итак — распорядок. Но сначала — как должна выглядеть картина для Филатова. Фрегат «Прохор» в движении. Не просто корабль на рейде, не парадный портрет с выстроенной командой — а ход под парусами, крен на волне, работа экипажа. Филатову нужно, чтобы зритель почувствовал ветер. Я его понимал: моряк заказывает не картинку, а память о службе.

Проведя черту на листе, я стал набрасывать концепт — что необходимо продумать перед началом работы. Первое — ракурс, свет и композиция. Необходимо определиться: с берега писать или с воды. Если с воды — нужна шлюпка и тихая погода. Если с берега — найти точку на пирсе, откуда виден фрегат целиком. Второе — фон. Использовать воды у берега Невы, или отбросить все лишнее и оставить лишь фрегат, вокруг которого раскинулось море. К тому же — стоит ли добавлять ему врагов? Хотя бы как точки на горизонте? Пока никакой определенности не было, как и четкой картинки в голове, поэтому я перешел ко второму пункту неожиданно набранных себе обязательств.

Реформа. Великая княгиня дала месяц, максимум — два, и срок уже пошёл. Я понимал, что здесь начинать нужно не с общей идеи, которую мы с тем же князем Черкасским уже обсудили, а с цифр. Сколько дворов в губернии, сколько десятин земли, сколько тягловых душ. Без этого любой план повиснет в воздухе — красивые слова без опоры, которыми и является на данный момент моя идея. Самарин наверняка скажет то же самое, когда я к нему приду. Значит, завтра же надо ехать в статистический комитет. И для начала узнать — существует ли сейчас такой? Нужен ли мне пропуск и к кому идти за его получением, если нужен? Тоже делаем пометки и пока оставляем. Без данных двигаться дальше и планировать ход своей работы я физически не могу.

Третье мое обязательство — Анастасия и Анна. Во всей этой кутерьме я стал уделять им мало времени. И до этого слишком много не гулял с ними, только в пути мы были рядом почти двадцать четыре на семь. А ранее, в Царицыне, я бывал у девушек наездами. И невольно перенес то свое отношение на текущую ситуацию. У них — свои дела, у меня — свои. Вот только Петербург — не Царицын. У них здесь ни знакомых нет, ни дела, которым они могли бы заняться. О чем мне дамы и напомнили. К тому же я обещал быть с ними у Елены Павловны в следующий раз. В общем тоже нужно при планировании выделять время для нашего общения. Хах! Уже не могу просто поговорить с любимой в свободную минутку — «любовь по расписанию». Сюр, но иначе или мы отдалимся, или я ничего не успею.

— Вроде ничего не забыл? — почесал я затылок. — Точно! Еще же портрет Генрику обещал. Черт, надо бы с ним поговорить, когда нам встретиться.

Хотя Венявский не из скромных людей, вполне способен ко мне сам неожиданно заявиться.

Так с делами определились, пора подумать, когда их выполнять. Утром лучше работать над реформой. Пока голова свежая, да и нет смысла на тот же пирс идти рано — замерзну, и свет может бить в глаза. Днем уже есть смысл отдыхать от бумажной работы и заниматься как раз творчеством. Картиной для Филатова или портретом Венявского — тут можно варьировать. Сначала картиной займусь, а как с Генриком встретимся, то уже обсудим сроки по портрету. А вот вечера самое то посвятить моим девушкам: музыка, поход по лавкам, посещение той же Елены Павловны. Высший свет по утрам отсыпается до полудня, так что нет и смысла поход к Великой княгине планировать на первую половину дня. Спать лучше ложиться как и прежде в поместье делал — не позже полуночи, иначе через неделю свалюсь.

Я посмотрел на лист. Вроде все выглядело разумно. При необходимости дела в распорядке можно менять местами, главное — не забывать проходиться по всем пунктам. Тем более я уже не раз убеждался, что жизнь любой план скорректирует — всегда корректирует. Но совсем без распорядка нельзя. Вон, уже положился на «авось» и плыл по течению, и куда меня это завело? Хаос в делах сейчас был недопустим, потому что профукаю такой шикарный шанс выбиться наверх, который далеко не каждому дается.

Отложив карандаш, я посмотрел в окно. Где-то на реке прогудел пароход — низкий, долгий гудок. За стеной шебуршались девушки, о чем-то переговариваясь. И я впервые за последние дни почувствовал, что вновь стал управлять своей жизнью.

Дубовка. Усадьба Зубовых

Сергей Александрович прибыл в Дубовку к полудню. Дорога от имения заняла четыре часа — утро выдалось теплым и дорогу развезло, из-за чего Митрофану приходилось дважды помогать лошади вытягивать тарантас из колеи. Сергей Александрович его не торопил: хотелось обдумать, что написать сыну, чтобы все уместилось в пару строк. Все же телеграмма — это не письмо. Слишком много таким образом не передашь.

В Дубовке он направился прямо к дому Зубовых. Сестра Софья встретила его на крыльце — раскрасневшаяся, с листом бумаги в руке, явно оторванная от дел. Владимира не было — еще не вернулся со службы.

— Сергей, как я рада тебя видеть! — проводив мужчину в зал, Софья приказала подать чай и тут же насела на брата с расспросами. — Какими судьбами? Что-то случилось? Или ты начатые Романом дела хочешь обсудить?

— Телеграмму нужно отправить, — сказал он, принимая кружку с чаем у служанки и неторопливо отхлебнув из нее. — Как раз Роману.

— Что-то срочное? — встревожилась женщина.

— Да ситуация неприятная образовалась, — вздохнул Сергей Александрович. — Роман доверился Николаю Лисову, идею о каком-то двигателе ему рассказал, чтобы тот над ней поработал. Сама же знаешь, Роман у меня на выдумки горазд, а вот технического образования ему не хватает, — усмехнулся мужчина и получил согласный кивок от сестры. — А этот Николай по глупости и доверчивости своей пошел к Дубову искать помощи. Ну а Алексей Юрьевич посчитал, что может отмахнуться от двух юношей и идею себе присвоить. Там запутанная история, но если я правильно понял записку от этого Николая, уже его отец решил присвоить себе идею Романа. Вот — нужно предупредить его, что Лисовы привилегию на тот двигатель оформлять собираются. Пусть знает, что происходит вокруг его идей.

Софья нахмурилась.

— Не ожидала такого от Алексея Юрьевича. Вроде бы честный человек, в воровстве раньше не был замечен.

— Да я и сам не ожидал, — развел руками помещик. — Но видать, куш уж больно велик, раз так все закрутилось. Не хотелось бы упустить его. И как я Роману в глаза буду смотреть, когда он вернется, что знал — и ничего не сделал. Ну и просто хочется узнать, как у него дела там идут. А то до сих пор ни одной весточки не отправил.

— А куда ты тогда телеграмму отправлять вздумал? — удивилась Софья Александровна.

— Так на имя Николая Карловича, к нему на службу. Он же Романа с собой увез, должен быть в курсе, что с ним. У вас-то как дела идут?

Настроение женщины еще сильнее испортилось, что не укрылось от взгляда Винокурова.

— Антон был здесь, — глухо сказала она. — Женился.

Мужчина еле сдержал удивленный возглас.

— И ты не сказала нам? И не позвала на его свадьбу?

— Не хотела я той свадьбы. Да и сам Антон этому не рад.

— А как оно так скоро все случилось-то? Даже без помолвки… Темнишь ты, сестрица, — покачал головой Сергей Александрович.

Зубова ответила не сразу. Тема была ей неприятна, от нее у женщины было чувство гадливости, но и таить что-то от родного брата она не стала. Собравшись с духом, рассказала все в подробностях. В том числе и о размолвке между Романом и Антоном и последующем примирении упомянула.

— Ох, женщины, — только и вздохнул горестно после рассказа помещик. — И без вас нам жить нельзя, и с вами — та еще морока.

— Скажи еще, что не рад, что когда-то женился, — фыркнула насмешливо Софья.

— Да это я так, — махнул рукой Сергей Александрович. Потом помолчал и спросил: — И как тебе эта Дарья?

Софья поджала губы недовольно. Помолчала, подбирая слова, но все же ответила:

— Себе на уме. Цинична и эгоизма в ней хватает. Я ж ее раньше жалела, когда она за Юрием Семеновичем женой была. А сейчас думаю — это ее брак неудачный испортил, или она всегда такой была? Еще и эти споры с Воробьевым из-за ее приданого… Беда одна, а не невестка.

— А в другом как дела? — решил перевести тему мужчина, чтобы не расстраивать сестру лишний раз неприятными разговорами. — Как твой театр?

— Вот в него я с головой и ушла сейчас, — с готовностью поддержала смену темы Софья Александровна. — Готовим рождественскую постановку. Костюмы, декорации, текст ещё не утверждён. И теребят меня уже — когда новая премьера, — усмехнулась женщина. Но было видно — ей такой интерес публики по нраву.

Еще поговорив с полчаса, Сергей Александрович допил чай и поднялся.

— Телеграф-то работает? Дам весточку и обратно поеду.

— Работает. Но ты уверен, что тому адмиралу передадут твою телеграмму для Романа? Да и что он ее не выбросит?

— Передать они обязаны, — заметил Винокуров. — И с чего вдруг Николаю Карловичу выбрасывать телеграмму Романа? Чай, это он его в столицу потащил. Значит, Роман ему нужен. Не захочет портить с ним отношения, когда вскроется, что он так поступил.

— Дай бог, чтобы так и было, — покивала Софья.

Она проводила брата до дверей. На прощанье Сергей Александрович напомнил, что семнадцатого числа у Елены день рождения и чету Зубовых будут ждать в гости.

— Дарья пусть тоже приходит. Надо знакомиться, раз родней стали, — добавил помещик.

— Передам, — сказала Софья. — Но за ее поведение я не отвечаю. Если у вас что-то устроить решит — так и знай, что я просто умою руки.

Сергей Александрович усмехнулся и вышел на улицу. Воздух был колким, снег скрипел под сапогами. До почтовой станции, где располагался телеграф, Митрофан домчал быстро. В помещении станции пахло клеем и сургучом, а перед окном телеграфиста уже образовалась небольшая очередь. Пусть услуга и была платной, но удобство связи давно уже оценили не только дворяне, но в первую очередь — купцы и чиновники. Дождавшись, когда подойдет его черед, Сергей Александрович продиктовал текст: коротко, без подробностей, только суть. «Лисов желает присвоить твою идею. Будь осторожен. Надеюсь, ты добрался без происшествий. Отец».

Телеграфист переспросил адресата. Сергей Александрович повторил: «Контр-адмирал Краббе, Адмиралтейство, Петербург».

Ну вот и все. Выйдя на крыльцо, мужчина постоял немного, переживая — поймет ли Роман его послание? Сможет ли что-то сделать, находясь в столице? Солнце уже клонилось к закату, тени стали длинными и синими. Отогнав дурные мысли, помещик сел в тарантас и крикнул Митрофану:

— Трогай! Возвращаемся.

Царицын. Дом Михайловых

Идея послать через Арину ее любовнику утром сообщение сработала безотказно. Сенька не подвел и сумел точно определить, кто скрывался под маской незнакомца и встречается с дочерью Бориса Романовича. Кулаков.

Сейчас Борис Романович сидел в своем кабинете и думал — как быть дальше? Раскрыть его имя Арине? Чтобы поняла — успеха в соблазнении мужчины, чтобы он потом на ней женился, она не добьется. Да и не пара он ей. Это пусть более худородные дворяне с купцами роднятся, а Михайлов свою кровь разбавлять не хотел. Прижать Александра Ивановича, чтобы прервать эту связь? А толку? Дочка опять начнет мучаться и найдет себе другого любовника. Как бы и не похуже нынешнего.

Мужчина встал и подошёл к окну. Во дворе слуга сгребал снег — размеренно, без спешки. Борис Романович смотрел на него и думал, что спешить и правда некуда. Нужно встретиться с Кулаковым. Без угроз, без истерик — просто поговорить. Выяснить, чего ищет сам купец в этой связи. Только похоть свою тешит, или желает к Михайловым подобраться? И уже после этого можно делать какие-то выводы, как быть дальше. Если кроме похоти у Кулакова интереса к Арине нет, то и пусть пока. Сама тогда поймет, что любви здесь не найдет — будет ей уроком на будущее. Ну а если Александр Иванович решил какую интригу закрутить за спиной Михайлова… тем хуже для него.

Борис Романович вернулся к столу, достал чистый лист и принялся писать: «Милостивый сударь Александр Иванович. Хочу оказать вам честь и пригласить к себе в дом в ближайшее время для обсуждения одного деликатного дела. Уверен, вы догадываетесь, какого». Подписавшись, мужчина тщательно запечатал послание в конверт, чтобы сразу было понятно — вскрывался ли он или нет, и кликнул слугу.

— Отнеси это купцу Кулакову, — вручил Михайлов слуге письмо в руки. — Отдашь лично в руки. Запомнил? Но постарайся сделать так, чтобы его сродственники тебя не видели. Можешь мальчишку какого глазастого кликнуть и через него купца на улицу вызвать, или еще чего.

— Все сделаю, ваше благородие, — почтительно поклонился слуга и поспешил покинуть кабинет Бориса Романовича.

Оставшись один, Михайлов еще раз прокрутил в голове — правильно ли он решил действовать «в лоб»?

— Да, иначе нельзя. К такому повороту он точно не готов.

Петербург. Доходный дом, где остановился Роман

Утром я проснулся в приподнятом настроении. Даже когда выглянул в окно, оно не испортилось, хотя в городе небо было затянуто серыми тучами, из которых сыпала мелкая снежная крупа и секла по стеклу. Вчерашнее решение начинать день с работы над заданием Великой княгини было абсолютно верным. В такую погоду рисовать что-то не получится, только здоровье портить. А вот мои дамы еще спали. Я умылся ледяной водой, что стало уже привычным занятием, сделал разминку, потренировался с револьвером и бодрый сел за стол.

Еще вчера решил, что мне нужны статистические данные, но какие именно? Что мне искать? Вот это и решил записать, прежде чем испрашивать совета у того же Юрия Федоровича — в какое заведение мне за этими данными обращаться нужно.

Итак, мне нужны сведения не обо всей стране, а лишь по одной губернии — Саратовской. Что я о ней знаю? Пожив в этом времени и пообщавшись с другими дворянами, кое-что отложилось в моей памяти. Чернозём на севере, степь на юге, Волга разрезает губернию почти пополам. Помещичьи хозяйства в основном средние, крупных латифундий немного. Крестьянство смешанное — оброчное и барщинное, в зависимости от уезда, государственные тоже есть, но их количество мне неизвестно — добавляем строку.

Итого после получаса работы и напряжения мозгов у меня вышло следующее:

Узнать число помещичьих имений по уездам с указанием числа крестьянских душ мужского пола. Насколько помню из разговоров с отцом, именно по ним считается количество крестьян в целом, оставляя за скобками женщин, детей и стариков. Это — чтобы оценить общий масштаб, на кого повлияет реформа.

Второе: количество земли в десятинах — пахотной, луговой, лесной, неудобной. Тоже очень узкий момент. Вот как получилось в разговоре с папой, когда я ему рассказал, где хочу дома для крестьян ставить. Он ведь тогда хмурился, что я пахотные земли собираюсь под это дело отдать. Понятно, что не все, но даже несколько пядей такой земли ему было жалко. И это еще он у меня не крохобор, другие помещики на дыбы встанут, если предприятия размещать на пахотной земле, учитывая лишь удобство логистики для строящихся заводов.

Третье: распределение повинностей — где барщина, где оброк, в каких размерах. Уверен, помещики, у которых крестьяне оброк платят, охотнее мои предложения воспримут, чем те — кто барщиной долг взимает.

Четвёртое: средний размер надела на душу в каждом уезде. От этого зависит, сколько земли в соответствии с реформой казна будет у помещиков выкупать и передавать во владение крестьянам.

Пятое: собственно цена на землю за десятину по последним купчим записям.

Остановился, прикидывая — все ли учел. Но подумав, добавил и шестой пункт: сведения о крестьянских промыслах. Отходничество, извоз, плотницкие артели — всё, что даёт крестьянину доход помимо земли. Без этого нельзя рассчитать выкупные платежи. Да и на экономику региона эти работы влияют, пусть со стороны и незаметны.

— Пу-пу-пу… — протянул я, откинувшись на спинку стула.

Пунктов вроде бы совсем ничего, но сколько за этими словами стоит работы! Да, я понимаю, что часть данных уже собрана должна быть, ведь как-то министерства собирают те же налоги? Только их найти надо и взять. Причем интернета сейчас не существует, компьютеров тоже, и считать многое придется буквально вручную, сводя разные ведомости воедино. А ведь может так случиться, что часть сведений не существует, или они меня не устроят в том виде, которые мне дадут. И тогда добывать данные придется самому — писать в губернское правление, опрашивать земских голов, причем неизвестно как это лучше сделать на расстоянии, поднимать архивы. Но сейчас я хотя бы представляю, от чего отталкиваться.

— Роман, ты уже встал? — сонно потирая кулачком лицо, вышла из спальни Настя. — О, уже в работе? — увидела она записи на столе. — Уже сделал эскизы для наших платьев?

— Э-э-э… чуть позже. Давай, после завтрака.

— Сначала надо в магазины сходить, чтобы Роман понял, что мы хотим, — напомнила Аня, подтянувшись на наш разговор. — Но согласна — в первую очередь стоит поесть.

На этом мы пока и остановились.

11 декабря 1859 года

Петербург. Адмиралтейство

Свежую почту принесли в начале десятого. Николай Карлович как раз просматривал вчерашние депеши, на которые не хватило времени — сводки о движении судов, рапорты из Кронштадта, прошение от подрядчика о пересмотре сметы на ремонт пакетбота. В куче писем, докладов и телеграмм его привлекло одно сообщение. Пробежав его глазами, адмирал раздражённо хмыкнул.

«Лисов желает присвоить твою идею. Будь осторожен. Надеюсь, ты добрался без происшествий. Отец».

Имя получателя — Роман Винокуров. Отправитель — Сергей Александрович Винокуров, Царицынский уезд.

Краббе перевернул бланк, будто на обороте могло найтись что-то ещё. Но конечно ничего не нашлось. Он отложил телеграмму на край стола и поджал губы.

Вот, значит, как. Мальчишка не удосужился сообщить родным, что жив, здоров и добрался, и теперь его отец шлёт весточки в Адмиралтейство — видимо, полагая, что уж здесь-то о сыне должны знать всё. Что ж, полагал он верно. Но сам факт, что Роман почти за неделю пребывания в столице не нашёл времени черкнуть отцу и пары строк, Николая Карловича задел. Он сам отписывал родным из каждого порта, где стоянка превышала сутки, даже с Каспия, даже когда был молод и горяч. Семья — не обуза, а тут такое пренебрежение. Неужто у Романа всю сознательность отшибло из-за встречи с высшим светом столицы?

Краббе кликнул вестового.

— Доставить Винокурову. Знаешь, где он остановился?

— В доходном доме у Вознесенского моста, ваше превосходительство.

— Тогда ступай. И скажи ему, что Адмиралтейство не почтамт.

Вестовой вытянулся и вышел. Проводив его взглядом, Николай Карлович вернулся к сводкам.

* * *

Царицын. Полицейское управление

Терентий Павлович Шаповалов был в приятном предвкушении с самого утра. Сегодня суббота, последний рабочий день на этой неделе и уже вечером можно зайти к кому-нибудь в гости и приятно провести время. Или сходить в ресторан с Мариной Евгеньевной. Эта дама в среду давала непрозрачные намеки, что не против сходить на свидание с Терентием Павловичем, а может быть и больше ему позволит потом. И от того телеграмма из Петербурга не вызвала у полицмейстера никаких хороших ассоциаций. Никогда из столицы еще ничего хорошего не приходило. То какой-то новый указ, который необходимо срочно ввести в работу, то запрос на выдачу сведений из архивов многогодичной давности, или даже выговор мог прилететь. Хотя последнее столичные чиновники поручали делать губернским властям. Да и вообще редко вникали в работу уездной полиции. Однако на этот раз все было по-другому.

Прочитав телеграмму в первый раз, Шаповалов не поверил своим глазам и прочёл снова. Бланк лежал на столе, и от него неприятно тянуло казённым — служебный запрос, подпись, всё как полагается.

Околоточный надзиратель Устим Корнеевич извещал: в Санкт-Петербурге возникли подозрения касательно дворянина Романа Сергеевича Винокурова. А именно — не удерживает ли он возле себя двух девиц Скородубовых обманом, сыграв на их суеверном страхе смерти. Цыганка якобы нагадала барышням погибель, ежели те покинут Винокурова, и теперь надзиратель просил царицынского полицмейстера допросить ту цыганку и уведомить его о результатах.

Шаповалов вытер платком лоб. Шея под воротником стала влажной.

Винокуров. Тот самый юноша, у которого был конфликт с самим главой царицынского дворянства Михайловым и при этом вышел из него победителем! Тот самый, что посмел перечить самому контр-адмиралу, заступаясь за отца упомянутых девушек — Петра Скородубова. Тот самый, что теперь сам помолвлен на одной из его дочерей. И которого недавно лично увёз в столицу контр-адмирал Краббе, после его блистательного выступления перед офицерами города.

И вот — цыганка. Гадание. Страх смерти. Удерживание обманом.

Полицмейстер покрутил головой. Да, юноша безусловно умен и хитер, а еще — скользкий, что угорь. И ему бы хватило смекалки, чтобы всё это придумать. А главное — наглости, чтобы во всё это ввязаться. Но сейчас не в этом дело.

Что делать с телеграммой? Скородубов-старший вернулся из своего похода и сидит дома. И как слышал Терентий Павлович, он был крайне недоволен, что Роман увез обеих его дочерей с собой. Если же ему сообщить о запросе из столицы… Шаповалов поморщился. Может ведь психануть и сам сорваться в Петербург. Чем это закончится, один бог ведает. А самого Шаповалова может настигнуть неудовольствие столичных чиновников за то, что сведения следствия стали известны третьим лицам. Но Царицын — город маленький, утаить что-то здесь сложно. Особенно когда дело касается цыган. А если подозрения столичного надзирателя подтвердятся? Скандал на всю округу будет. На самого Терентия станут косо смотреть — как он так плохо за цыганами следит? И еще немаловажно, что сейчас-то Винокуров явно какие-то дела с Михайловым ведет.

— А может он и его… того… застращал? — пришла в голову Шаповалова неожиданная мысль. — Коли так, то…

Молодой и дерзкий юноша держит в страхе дворянство уезда! А сейчас перебрался в столицу и может пойти тем же путем уже там. Раскрыть такое дело, и можно будет даже надеяться на то-то большее, чем простое благодарственное письмо.

— Надо обязательно все проверить! Самым тщательным образом, — пробормотал полицмейстер себе под нос и потянулся за чернильницей. — Сначала цыганку найдём и допросим. Со всем тщанием! — чуть подумал и добавил себе под нос. — Но так, чтобы она не поняла, какой именно у нас интерес имеется.

Он вызвал участкового пристава — молодого, расторопного, не болтливого.

— Слушай задачу, — сказал Шаповалов. — Есть тут одна баба, гадалка. Где — выяснишь. Опросишь тихо, без огласки. Вопросы у тебя будут такие: кому гадала в последние месяцы, что предсказывала, а главное — не было ли каких особых уговоров со стороны третьих лиц. Особо меня интересует, гадала ли она барышням Скородубовым. И если да — кто её навёл. Только ты так разговор веди, чтобы она не поняла, что нам про тех барышень особливо интересно. Понял?

— Так точно, — кивнул пристав.

— И ещё. Если цыганка вдруг начнёт путаться в показаниях или вовсе заартачится — не жми, доложишь мне. Я сам решу.

Дело деликатное. Если решат, будто полицмейстер показания силой выбил, то получится, что он не опасного преступника, хитрована, раскинувшего свои паучьи сети, на чистую воду вывел, а честного дворянина пытается зачем-то в грязи утопить. За такое и с поста снять могут.

Пристав ушёл, а Шаповалов откинулся на спинку стула и побарабанил пальцами по столу.

«Ох, Роман Сергеевич, кто же вы такой? Жертва навета, или и правда — начинающий беспринципный интриган, способный пойти на самые мерзкие поступки?»

* * *

Петербург. Торговые ряды

По магазинам мы отправились сразу после завтрака. Я перед этим отправил сообщение в Михайловский дворец Юрию Федоровичу — сможет ли он со мной сегодня поговорить, или мне ждать нашей встречи в другое время.

Лавки, которые выбрали девушки, тянулись вдоль Невского проспекта — четыре заведения, одно другого дороже. Несмотря на то, что мы вышли после завтрака, уже к полудню успели обойти их все. Анна и Анастасия меряли наряды, перешёптывались с модистками, щупали ткани — атлас, бархат, тафту — а я стоял у окна и смотрел на улицу.

За два часа я узнал о местной моде больше, чем за все предыдущее проведенное в новой жизни время. И это даже несмотря на то, что раньше я имел касательства к созданию платьев. Да и на дамах не раз их видел. Но одно дело — видеть уже «готовый результат», и совсем иное — знать название тканей, их специфические термины, как сами барышни смотрят на платье и что в них ценят.

Что сказать о текущих тенденциях в моде? Здесь носят кринолин — умеренный, не такой широкий, как в прежние годы, но всё ещё заметный. Лиф облегает тело плотно, плечи покаты, рукава — широкие в районе плеч. Ворот чаще глухой либо с небольшим вырезом, отделанный кружевом. Цвета — глубокие: винный, тёмно-синий, изумрудный. Для выезда — светлое, но не белое, а скорее молочное или серовато-голубое. Это если обобщить.

Настя остановилась у платья из зелёного бархата, долго гладила ткань ладонью и наконец обернулась ко мне:

— Вот. Хочу похожее, но с другим воротом. Таким, знаешь, — она провела пальцами по шее, — чтобы овал был и побольше, а не под горло. И чтобы кружево не по всему краю, а только по низу лифа.

Я кивнул и мысленно хмыкнул, доставая блокнот. Изначально думал, что меня как и раньше просто попросят изобразить «что-нибудь эдакое». Но видимо дамы решили взять процесс в свои руки. И открытое декольте в прошлом платье Насте понравилось. Еще бы! Столько внимания оно привлекает у мужчин.

Тем временем я быстро набросал силуэт, поглядывая на указанное платье — высокую талию, рукав-фонарик у плеча, юбку мягкими складками. Ворот — овальный, открывающий шею до ложбинки груди. Отделка — узкая полоска кружева по вороту и подолу, без рюшей.

Аня заглянула через моё плечо и тут же потребовала свой вариант. Ей хотелось синее — цвета ночного неба — и чтобы спина была чуть более открыта, но прикрыта полупрозрачной вставкой. Я перевернул страницу и сделал второй набросок. Платье вышло строже: линия плеч прямая, рукав узкий до локтя и дальше — лёгкий клёш, талия подчёркнута поясом без пряжки. Спинка — овальный вырез до середины лопаток, затянутый тёмно-синим газом в цвет основного полотна.

— Прекрасно получилось, — выдохнула Аня, рассматривая рисунок. — Надеюсь, в жизни оно будет не хуже.

— Считаешь, портной не справится? — усмехнулся я.

— Да как-то непонятно. Эти твои эскизы не только красивые, но и очень приблизительные. У меня фигура-то немножко другая, вдруг на мне смотреться хуже будет?

Успокоив ее, что девушка красива в любом платье, мы продолжили свою прогулку, закончившуюся как раз к полудню.

Когда мы вышли на улицу, снежная крупа почти прекратилась. Ветер разогнал тучи ровно настолько, чтобы небо стало похоже на размытую акварель — серое, но уже не мрачное. С Невского дул холодный сквозняк, и Настя, поёжившись, взяла меня под руку. С другой стороны к плечу пристроилась Аня.

— Ты теперь в Михайловский? — спросила Настя.

— Сначала домой — надо узнать, был ответ от Юрия Федоровича, или еще нет.

— Нас возьмешь?

— А как же выход в новых платьях? — усмехнулся я, чем смутил своих дам.

— Да, ты прав. Тогда мы дома останемся, — Аня качнула головой. — Устали. И адреса портных у нас есть. Ты свои эскизы оставь, если поедешь, дальше мы уже сами с ними разберемся.

По приезду в доходник меня уже ждал ответ от Самарина. Его вручил мне домовник на входе, почтительно поклонившись. Видимо произвело на него впечатление, откуда мне доставили записку. Юрий Федорович готов был со мной встретиться, и сразу после обеда я отправился во дворец.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Юрий Федорович Самарин принял меня в небольшом кабинете с окнами на площадь. Дворец был пропитан тем особым запахом, какой бывает только в старых казённых зданиях — смесью книжной пыли, сырой штукатурки и угольного дымка из множества печей. Мужчина сидел за столом, заваленным бумагами, и при моём появлении лишь поднял голову.

— А, Роман Сергеевич. Проходите. Как продвигается ваше дело? Вы же по этому вопросу хотели со мной встретиться?

Я сел напротив и разложил на столе вчерашний лист с перечнем нужных данных.

— Все верно, Юрий Федорович. Но для начала работы, как вы понимаете, мне нужны цифры. Вот, я подготовил список, что именно мне требуется.

Самарин пробежал глазами по пунктам. Читал он быстро, но внимательно; губы шевелились беззвучно, перебирая слова. Дочитав, он отложил лист и посмотрел на меня, огладив свою бороду.

— Вы составили список с толком, это похвально. Но ответ вас, вероятно, огорчит. Единого статистического комитета, где всё это можно было бы взять разом, не существует. Данные разбросаны.

— Я ожидал худшего, что придется и вовсе писать в губернию запрос, чтобы они начали их составление с нуля, — ответил я. — Куда идти?

— Первое — Центральный статистический комитет при Министерстве внутренних дел. Он учреждён два года назад и кое-что уже собрал. Сведения о количестве дворов, о землях по угодьям, о посевах. Но губернские отчёты у них пока неравномерны. По Саратовской губернии может быть густо, а может и пусто — как повезёт. Адрес: у Фонтанки, в доме министерства. Пропуск выпишут на месте, если предъявите бумагу от Елены Павловны — ссылайтесь на поручение.

— И где мне ту бумагу взять? — вскинул я бровь.

На что Юрий Федорович полез в свой стол, открыв один из ящиков.

— Простите, запамятовал, — с этими словами он передал мне гербовый листок с императорским вензелем.

На нем писалось, что Роман Сергеевич Винокуров является порученцем Ее Императорского Высочества Великой княгини Елены Павловны по делам государственной крестьянской реформы. В связи с чем имеет право запрашивать помощь у профильных министерств.

— Хорошо, запомнил, — кивнул я, аккуратно свернув пергамент в трубочку. — Комитет — это первое учреждение, но вы упоминали, что есть еще.

— Губернский статистический комитет в Саратове, — сказал Самарин. — То, чего нет здесь, скорее всего есть там. Но без поездки не обойтись — запрос по почте пойдёт месяц, и ответа может не быть вовсе. Если решитесь ехать, дам сопроводительное письмо к тамошнему секретарю.

— А есть ли сведения по земельным ценам?

— Тут сложнее. Губернские правления фиксируют купчие записи, но сводных данных не публикуют. Лучший путь — обратиться к частным землемерам или нотариусам. В Саратове их пяток наберётся. Ещё можно поднять «Губернские ведомости», там печатают объявления о продажах имений — по ним, хоть и кропотливо, можно вывести средние цены.

— Архивы? — спросил я, начиная делать пометки.

Информации Юрий Федорович вывалил на меня много, могу потом что-то упустить.

— Архивы — это Межевое управление. Там данные по десятинам и угодьям, но доступ ограничен. Если Великая княгиня подтвердит ваши полномочия — вас пустят. Без неё — пишите прошение на имя управляющего и ждите месяц-два.

Я дописал последнюю строку и спрятал карандаш. Самарин, видя, что я закончил, откинулся в кресле и сцепил пальцы на животе.

— Имейте в виду: даже когда все эти цифры лягут к вам на стол, они ещё ничего не будут значить. Считать — самое простое, Роман Сергеевич. Труднее будет объяснить помещикам, почему выкупная цена справедлива, а крестьянам — почему они должны платить за землю, которую и так считают своей.

— Это я помню, — скупо улыбнулся я в ответ. — Но ведь и моя идея состоит в том, чтобы не давать в руки помещиков «живых» денег, а заменить их предприятиями. На которых смогут работать их же крестьяне, если не согласятся пойти на железные дороги рабочими, или в иные проекты. А стоимость завода можно на бумаге и чуть завысить при необходимости.

— Лучше до последнего не доводить, — нахмурился Самарин. — Пока же, начните с Центрального комитета. А когда на руках будут первые выкладки, приходите снова — обсудим, в правильном ли вы направлении движетесь, или в процессе свернули не туда.

Я поблагодарил его и вышел на улицу. Погода снова поменялась, но в этот раз в лучшую сторону. Ветер совсем утих, небо разъяснилось и стало слегка пригревать солнце. Я вышел от Самарина в начале четвёртого. Снег, сеявший с утра, сейчас хрустел под ногами. Даже дышалось будто легче, чем несколько часов назад: мороз отпустил, дуть перестало, а редкие зимние пташки запорхали над улицей. Самое время взяться за работу для Филатова!

До пирса я добрался пешком — хотелось пройтись, размять ноги после кабинетной духоты, к чему и погода располагала. Тихон ехал на карете следом.

Фрегат «Прохор» стоял у дальнего причала, за пакетботом и двумя грузовыми баржами. Ещё на подходе я увидел его мачты — три прямые сосны без парусов, с убранными реями. Корпус выкрашен тёмным, почти чёрным, с белой полосой вдоль пушечных портов.

Народа на пирсе почти не было. Двое мастеровых возились у шлюпки, перевёрнутой вверх дном, матрос в тулупе курил трубку, сидя на кнехте, да сторож прохаживался вдоль штабеля ящиков с рыбой. Никто не обратил на меня внимания.

Я остановился напротив фрегата и прикинул ракурсы. С пирса, в лоб — носовая часть, бушприт, форштевень. Слишком плоско, корабль смотрится стеной. Чуть левее — в три четверти — уже лучше: видна линия борта, пушечные порты уходят в перспективу, корма чуть развернута. Но отсюда нос заслоняет баржа.

Я пошёл вдоль причала до самого края, где деревянный настил обрывался над водой. Баржа осталась позади. Отсюда фрегат открывался целиком — от носовой части до кормового фонаря. Правый борт, разворот в две трети. Свет падал с запада, и тени ложились так, что каждая доска обшивки читалась отдельно, а пушечные порты — тридцать штук по правому борту в два ряда — казались строгим пунктиром.

Я достал тетрадь и принялся за работу. Эскиз получался скупым — я не прорисовывал детали, только главные линии. Корпус: соотношение длины к высоте, изгиб форштевня, плавный подъём кормы. Мачты: фок, грот, бизань — расстояние между ними, наклон. Реи: пока просто горизонтальные штрихи, без парусного вооружения. Сбоку пометил себе: «носовая фигура — изображение Святого Прохора, под ним — резной завиток». И ниже: «корма — балкон, три окна сбоку, десять маленьких окон в задней части».

Закончив, я отошёл на шаг и сравнил рисунок с оригиналом. Сходство очевидно. Дома можно будет развернуть этот набросок в несколько ракурсов — с кормы, как если ты смотришь с берега, с носа под острым углом, сбоку в полный профиль, — и прикинуть, какой из них даст то ощущение мощи и скорости, чего хотел Филатов.

Засунув тетрадь обратно в портфель, который взял с собой еще отправившись к Самарину, я пошел к карете. Здесь, на пирсе, ветерок все же присутствовал, и я успел немного замерзнуть. Да и пальцы стали коченеть. Сторож у ящиков проводил меня равнодушным взглядом. Матрос всё так же курил, пуская дым в темнеющее небо. И не скажешь, что крупный порт — настолько было тихо. Не иначе из-за проблем с навигацией в зимнюю пору. Вот по весне, да потом летом тут должна быть уже сутолока. Но мне же лучше, никто не мешает моим мыслям и можно спокойно обдумать предстоящую работу.

Дом встретил меня теплом и запахом готового борща. На пороге меня встретила Настя:

— Роман, тебе тут телеграмму передали. Вестовой из Адмиралтейства приходил. Еще и передал слова Николая Карловича, что Адмиралтейство — не почтамт, — ее взгляд был встревожен.

Я удивился — кто мог мне написать, да еще на имя Краббе?

Не откладывая, я взял протянутый запечатанный конверт и вскрыл его. А когда пробежался глазами по тексту, стало стыдно. Писал отец. Что-то о Лисове, но меня зацепило иное. Я уже почти неделю, как добрался до столицы, а так и не удосужился черкнуть родным и пары строк. Обещал ведь перед самым отъездом, что буду писать непременно. И что в итоге? Так погрузился в местные дела, что не подумал о родных. Они там ждут, не знают, жив ли, доехал ли, а я рисую фрегаты и хожу с девушками по магазинам.

Нет, откладывать ответ нельзя. Скинув пальто, я подошел к столу и взял чистый листок с пером. Настя подошла ближе, с моего разрешения прочитав телеграмму.

— Ой, а мы ведь тоже домой не написали! — воскликнула она и убежала к сестре в спальню.

Что ж, не один я такой нерадивый сын.

Снова перечитав телеграмму, я все же сосредоточился на ее смысле. «Лисов желает присвоить твою идею». Неужели я ошибся в парне? Посчитал его хорошим и честным человеком, не способным на подлости, а тут… И еще одно — выходит, он все же смог воплотить идею с двигателем внутреннего сгорания в жизнь. Иначе что бы ему было присваивать?

Это следовало тщательно обдумать. Если Николай так быстро смог воплотить двигатель в металле, или уверен в получившихся чертежах, то повторить все это здесь, в Петербурге, не составит труда. Найти кого сведущего в механике и дать ему задание. Николаю еще добираться в Москву или сюда, Питер, нужно, чтобы патент зарегистрировать. Даже если кого наймет, на дорогу уйдет не меньше двух недель. А скорее — больше. Время у меня еще есть. Но что делать, когда я получу тот двигатель? Написать Кряжину, чтобы оформлял патент и на него? Так он в Европе, еще и неизвестно в какой сейчас стране. Так я точно потеряю время, если на Дмитрия Борисовича понадеюсь. Нет, нужно здесь, в столице, искать другого поверенного и с ним работать. Да того же Куропаткина или Синицына нанять! «Застолбить» так сказать патент, а потом уже можно будет и думать, как его реализовать. Да, так и сделаю! Но сначала — письмо домой.

11 — 12 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

С письмами домой мы закончили быстро. Время до закрытия почтовых станций еще оставалось, поэтому медлить мы не стали. Тут же и спустились вниз, да поехали к ближайшему почтампу.

Небо снова затянуло тучами, но хотя бы снег не шел. Прохожих на улице прибавилось. Суббота, вечер — люди готовились к единственному выходному. Рабочие на заводах лишь к ночи до дома доберутся, а вот служащие разночинцы и дворяне уже могли себе позволить покинуть душные кабинеты и с удовольствием прогуляться по улицам столицы.

— Еще телеграф посетим, — сказал я девушкам, когда письма были приняты служащим почты — стариком лет под пятьдесят с обветренным и усталым лицом.

— Ну да, — энергично кивнула Настя. — Сколько то письмо идти будет? А твои родители уже все испереживались, раз аж через Его Превосходительство тебе весточку прислали. Да и наш папа должен был уже из рейда вернуться.

Придя к такому выводу, мы направились на телеграфную станцию. В отличие от нашего города, она здесь отдельно от почтовой находилась.

На станции пахло нагретым металлом и машинным маслом. Телеграфист — пожилой, в форменном сюртуке с протёртыми локтями — подвинул ко мне бланк и карандаш, не проронив ни слова. Я написал коротко: «Жив, здоров, задержусь Петербурге на два месяца, подробности письмом». Вроде все, ничего лишнего, главное — мои успокоятся. А уж про поручение Великой княгини рассказывать в телеграммах не хочу. Напоследок пересчитав слова, я выложил мелочь на стойку согласно тарифу. Телеграфист пересчитал монеты, кивнул и застучал ключом. Постояв минуту, слушая, как точки и тире уходят по проводам — сначала в Москву, потом дальше, до Царицына, я освободил место девушкам. У тех сообщения тоже были не особо длинными — понимали, что развернутые послания дорого обойдутся. Ну, теперь можно со спокойной совестью работать дальше. Но уже завтра, а сейчас и прогуляться не грех. Погода в Петербурге постоянством и теплыми деньками не балует. Надо ловить моменты, когда снег хотя бы не идет. С такой мыслью я подхватил девушек под руки и прогулочным шагом двинулся по тротуару. По пути еще и в кофейню зайти можно.

Царицын

Получив от полицмейстера задание, участковый пристав Бабушкин медлить не стал. На нынешнюю должность его поставили недавно, вот и выслуживался, как мог. Да и до того баклуши никогда не бил. Сам из крестьянской семьи, он считал, что ему дико везло по жизни. Несмотря на потерю родителей и воспитание бабушкой, Матвей Сафронович сумел прибиться сначала к десяцкому в их деревне, потом через него же и с помощью батюшки получить образование и оттрубить три года городовым. Но не просто по улицам важно расхаживал парень, а по вечерам дополнительно учился. Не стеснялся спрашивать совета у старших товарищей, да всегда охотно отзывался помочь им, особливо офицерам каким. Фамилию ему, кстати, справил тот же батюшка. И раз уж парень при бабушке обретался в детстве, то мудрить он не стал. Но своей фамилией парень гордился, хотя некоторые и посмеивались.

В городе участковый знал лишь одну гадалку, которая все еще принимает у себя — Богдана из цыганского табора. К ней-то Матвей и направился.

Цыгане в Царицыне осели не первый год, и пристав знал, где их искать: на выселках стояло несколько домов, да рядом был огороженный луг, где летом паслись кони, а сейчас их там просто выгуливали да дрессировали. Утро стояло морозное, сухое, снега не было два дня, и дорога к выселкам была довольно натоптанной, от чего идти было легко.

Его заметили еще издали. Тут же во дворе забегала детвора, оглянулся с луга молодой цыган, оценивающе окинув Матвея взглядом, да одна дородная баба с кряхтеньем разогнула спину, прерывая стирку в чане. Когда бабушкин подошел к самому большому дому, из него уже вышел глава цыганской общины Баро. Взгляд его был напряжен, от внезапного визита полиции он не ждал ничего хорошего.

— Здоровья вам, господин пристав, — хмуро кивнул Баро.

Парень мысленно аж заурчал от удовольствия. Вот ради таких моментов он и горбатится, как проклятый — вон как к нему обращаться стали!

— Здравствуй, Баро, — даже чуть свысока ответил Бабушкин. И тут же перешел к делу. — Богдана дома?

Цыганский голова лишь молча кивнул и взмахом руки предложил пройти внутрь.

Гадалка нашлась в дальней комнате. Она сидела за столом и перебирала карты. Матвей подошел к ней смело. Хоть когда он рос, бабушка и предупреждала его сторониться цыган, но сейчас он был на службе, и словно это защищало его от сглаза и порчи. Женщина подняла голову, но карты не убрала. Пожилая, лицо смуглое, в глубоких морщинах.

— Ищешь кого, Бабушкин? — спросила она без страха и без подобострастия.

— Тебя ищу, Богдана, — пристав остановился в двух шагах, заложив руки за спину. — Разговор есть.

Богдана отложила карты в холщовый мешочек и жестом указала на второй стул с протёртым сиденьем. Но Матвей садиться не стал. По опыту знал: сядешь — разговор пойдёт долгий, с чаем, намёками, а ему хотелось выполнить поручение самого Терентия Павловича как можно скорее.

— Кому гадала в последнее время? — спросил он прямо. — И не было ли таких, кто заказывал гадание под нужный ответ?

Богдана усмехнулась, прищурившись. Но не обидно, а скорее, как старой шутке.

— Заказных гаданий не делаю, — сказала она спокойно. — Ни за какие деньги. Сам может слышал.

— О таком не болтают, — кивнул пристав. — Но мне правда нужна. И предложения тебе ведь поступают, — сказал он утвердительно. — От кого? И что ты им говоришь? Только не юли!

Она помолчала, перебирая край платка. Потом назвала два имени — мелких купчиков, с которых взять было нечего, как знал Бабушкин. И добавила третье — не сразу, с заминкой, будто проверяя, стоит ли произносить:

— Винокуров Роман Сергеевич. Дворянин, но не здешний. Молодой юноша. Тоже предлагал.

Матвей постарался ничем не выдать своего воодушевления, хотя сердце его забилось чаще. Чуть приподняв бровь, он постарался задать следующий вопрос тем же голосом, что и прежние:

— И что же ему требовалось?

— Я же сказала — заказных не делаю, — повторила Богдана твёрже. — И ему отказала, как и всем прошлым.

— Отказала дворянину, — Бабушкин растянул слова, давая понять, что не особо верит. — Ты, Богдана, сорок лет людям судьбу предсказываешь. И вдруг — отказ. Что же такое Винокуров заказать хотел, что ты не взялась?

Гадалка долго смотрела на него, прищурившись. Потом вздохнула и сказала тише:

— В гадании я не отказывала. Но не говорила того, что он хотел услышать. Что карты поведали, то и выдала.

— А что же он хотел услышать? — продолжил напирать пристав.

— Тайны гадания… — начала цыганка и Матвей понял, что она сейчас попытается уйти от ответа. Но уж он этого не допустит!

— Ты не исповедник, чтобы тайны хранить, — перебил он ее. — Говори, коли не хочешь беду на весь табор накликать.

Пожевав губами, гадалка вздохнула.

— Он хотел, чтобы я убедила сестёр Скородубовых, будто им ничего не грозит. Что они могут возвращаться домой, ничего не опасаясь, и жить спокойно.

— Убедить, — повторил Бабушкин. — А гадание не о том говорило? И получается, ты бы им соврала?

— Да, — Богдана сказала это жёстко. — А я не вру, когда вижу беду.

Она подняла на него глаза — тёмные, почти без блеска, но не пустые.

— Над этими девочками нависла угроза, Матвей Сафронович. Я не знаю, какая — карты не говорят имён. Но если они уйдут от Винокурова, с ними случится плохое. Это не гадание на заказ, это я видела сама, когда они ко мне пришли ещё осенью. Он просил их обмануть, а я не имела права. Но он может их уберечь — если будет рядом в нужный момент. Это я ему тоже сказала.

Бабушкин выслушал ее молча, не перебивая. Когда Богдана замолчала, он ещё с минуту стоял, обдумывая услышанное. Стоит ли еще надавить? Но господин полицмейстер сказал ему этого не делать. Информацию Матвей уже получил. Частично она подтвердилась — Винокуров и правда пытался заказать «липовое пророчество». Но выходило, что он не столько обманывал девушек, сколько пытался их успокоить — просто чужими устами, потому что своими он, видимо, не сумел их убедить до конца. В этом был расчёт, а не попытка привязать девушек к себе.

«Это если цыганка не врет», — мысленно поправил себя пристав. Но углубляться в такие тонкости, как построение версий, он не стал — его дело было установить факты, а не судить о побуждениях или проводить дознание.

— Ладно, — сказал он наконец. — Если что ещё вспомнишь — дай знать.

Богдана кивнула и снова взялась за карты. Развернувшись, Бабушкин пошёл прочь из цыганского дома, намереваясь поскорее доставить полученную информацию господину полицмейстеру.

Через час он уже стоял в кабинете Терентия Павловича и докладывал — коротко, без подробностей, которые посчитал излишними. Тот слушал, барабаня пальцами по столу. Когда Бабушкин закончил, Шаповалов помолчал, потом сказал:

— Выходит, удержания силой нет. Барышни при нем по своей воле, хоть и по глупости.

— По гаданию, — счел нужным добавить Матвей. — Если кто и виноват, то эта цыганка. Она ведь могла сделать так, как просил Винокуров.

— В данном случае это не важно, — Шаповалов откинулся в кресле. — Ладно, пиши рапорт на имя следователя. Так и укажи: проживают добровольно, оснований для возбуждения дела не имеется. А с Винокуровым пусть отец девушек сам разбирается, это не наше дело. У меня других забот хватает, чтобы еще в личные дела дворян лезть. И тебе совет — не стоит без нужды пытаться докопаться до тайн аристократов. Они это жуть как не любят. Только проблем себе получишь.

Молодой пристав благодарно кивнул, не забыв еще и словесно поблагодарить господина полицмейстера за его мудрость. Шаповалов на это улыбнулся и вальяжно махнул рукой, отпуская подчиненного. По его мнению, дело было закрыто.

* * *

Петербург

На следующее утро я проснулся рано, едва за окном посерело. Воскресенье, день тихий, неслужебный. За окнами доходного дома ещё не гремели пролётки, лишь где-то вдалеке звонили к ранней обедне. Настя и Анна уже встали и собирались на службу. Меня тоже не минула сия участь, пусть я и не любитель походов в церковь. Но пропускать ее нельзя — не поймут-с. В этом времени быть атеистом моветон, на тебя станут косо смотреть.

Ближайшая церковь оказалась каменным строением с круглыми куполами. Народу набралось прилично — не протолкнуться. Зато в такой толпе я мог не быть на переднем плане, и можно было лишь отбивать поклоны, а не читать молитвы вместе со всеми, напрягая горло.

Выйдя после службы на улицу, я расстегнул воротник своей рубашки, чтобы дать себе больше воздуха. В церкви было душно, пахло ладаном и потом людей, а тут — свежий ветерок, пытающийся забраться под пальто, хорошо остужал разгоряченное тело. Да уж, церковное служение явно не для меня.

Вернувшись в доходный дом и позавтракав, я задумался, чем заняться. В департаменты сейчас не сходишь, те закрыты. Времени впереди еще полно. Девушки вот уже нашли себе занятие по вкусу и отправились искать портных. Даже если те сейчас не работают, то многие из них живут в своих мастерских и могут принять заказ, или хотя бы дать знать — справятся ли с работой или нет. У меня же было лишь одно дело, которое не требовало походов куда-либо прямо сейчас. Картина для Филатова.

Устроившись у окна с тетрадью, я принялся за работу. Мне предстояло сделать несколько эскизов, чтобы потом выбрать тот ракурс, который точнее всего отвечал бы задаче Филатова — показать корабль в движении, живым, а не застывшим на парадном портрете.

Работа заняла около полутора часов и почти без перерыва. Я делал наброски лист за листом, пробовал наклон мачт, поворот корпуса, угол, под которым ветер наполняет паруса. На первом наброске фрегат шел прямо на зрителя, рассекая волну, и вышел тяжеловатым. Второй я сделал с кормы — но там не хватало стремительности, корабль казался статичным. Тогда я отложил карандаш, потёр пальцы, занемевшие от долгой работы, и начал заново: взял боковой силуэт на полном ходу, с белой пеной у форштевня и крутым креном на правый борт. Линия легла сразу, без правок. Этот третий эскиз я отодвинул в сторону, а рядом положил ещё два, похуже. Перебрав листы, я почувствовал спокойное удовлетворение: работа движется, заказчик увидит не просто готовый ответ, а ход мысли. Пожалуй, завтра с утра и наведаюсь к Филатову — отдам все три, и пусть сам выберет, какой ракурс его «Прохора» кажется ему самым верным.

Девушки вернулись к обеду и тут же напомнили мне о бане. В прошлый раз Туляковские бани оставили самое приятное впечатление, и теперь они желали повторить. Я спорить не стал: после вчерашнего дня на холоде хорошо прогреться, да я и сам привык по воскресеньям париться. Мы собрались быстро и вышли.

Пока добирались до бань, я мысленно гадал — встречу там Федора Михайловича или нет? Вроде как он говорил, что часто туда ходит. Но в этот раз или он уже побывал в бане, или подойдет сюда позже. А может и вообще у него иные на день планы, однако Достоевского в банях не было. А ведь я даже не постеснялся спросить об этом у лакея на входе.

Нам повезло и в банях оказалось немноголюдно. Особенно в части для дворян так очереди вообще не было — рано пришли, наверное, народ позже подтянется.

Я устроился на полке и закрыл глаза, чувствуя, как жар проникает в каждую мышцу. Хоть Достоевского на этот раз я не встретил, зато, когда спустился в мыльную и плеснул на себя ковш холодной, услышал рядом оживлённый спор. Говорили громко, но не крикливо, и в речи проскальзывали словечки, какие я слышал разве что в офицерском собрании: «партитура», «регистр», «а каков переход во втором акте!». На лавке сидел молодой человек лет двадцати с небольшим, круглолицый, со слегка вздёрнутым носом, и растирал плечо мочалкой, что-то доказывая мужчине лет сорока. Увидев мой взгляд, он ничуть не смутился, а, напротив, улыбнулся открыто и спросил:

— А что вы думаете о засилье итальянцев в нашей опере? Неужто мы не способны ставить собственные произведения, опираясь на наш, русский фольклор и мотивы?

— Мне сложно дать вам ответ — я не любитель оперы, — ответил я осторожно.

Тут его собеседник представился, смутив немного парня, что тот-то этого не сделал. И оказалось, что молодого человека зовут Модестом.

О Мусоргском я прежде только слышал от Достоевского, а теперь он сидел в двух шагах и с жаром объяснял, отчего русская опера непременно должна уйти от итальянских штампов. Уже не впервые я встречаю на своем пути людей, достаточно умных и образованных, желающих, чтобы Россия шла своим путем, а не оглядывалась на Запад. В будущем тоже были такие нарративы, и как обычно это было связано в моменты, когда страна проигрывала и становилась на ту тонкую грань, когда можно было ее назвать колонией. А стоило беде отойти, так люди расслаблялись и не видели в Западе угрозы, и наоборот — желали бы многое у него перенять. Что в итоге приводило в западнофильству и новому поражению. И так по кругу.

Особо в спор с Мусоргским я вступать не стал. Иногда поддакивал, иногда с сомнением качал головой, предпочтя больше отмалчиваться. Модест почувствовал это, но к моему счастью у него были иные «свободные уши», и он плотно насел на того мужчину, с которым спорил до моего появления. А я, помывшись, покинул бани. Ощущение чистого тела и приятной неги от недавнего жара словно придало сил, и подняло настроение. Ровно до момента, пока я не увидел своих девушек, рядом с которыми стоял Милашин.

12 — 13 декабря 1859 года

Петербург. Возле Туляковских бань

Иван был напряжен. С того самого разговора с Анной, когда он узнал, что девушка в беде и фактически в заложниках, он не находил себе места. Даже поход в полицию его не успокоил. Милашин прекрасно помнил тот скептический взгляд околоточного надзирателя, который не поверил ему на слово. Не поверить ему! Дворянину! Не желая успокаиваться, Иван уже на следующий день вновь пришел в полицию, чтобы узнать — они сделали хоть что-то по его делу?

— Опрос мы провели. Вы с одной стороны правы — девушки находятся рядом с господином Винокуровым из страха за свою жизнь… — говорил тогда надзиратель.

— Вот! Я был прав! Вы взяли его под арест? — с надеждой спросил тогда Иван.

— Но с другой, — не обращая внимания на то, что его перебили, продолжил надзиратель, — факта запугивания со стороны господина Винокурова не установлено.

— Это как? — не поверил своим ушам Иван. — Вы же сами только что сказали — девушки рядом с ним из страха!

— Они верят в какое-то пророчество, — устало вздохнул тогда полицейский. — Сейчас мы работаем над тем, чтобы установить — существует ли оно, и если да, то было сделано по заказу господина Винокурова или без его участия. Если господин Винокуров не имеет отношения к введению девушек в заблуждение, то мы не можем ничего вменить ему в вину. В этом случае — страхи дам, за которых вы так переживаете, это лишь их страхи. И наказывать господина Винокурова нам тогда не за что.

Милашина потрясло то равнодушие, с каким говорил полицейский. Но большего мужчина от него добиться не смог. И тогда решил действовать сам. Для начала он захотел поговорить с Анной лично, без присутствия посторонних, особенно Винокурова. Но как подгадать момент? Только наняв частного детектива.

Ищейка установил слежку за сестрами Скородубовыми в тот же день. И моментов, когда они были в отрыве от Романа, хватало. Да вот беда — сам Милашин в это время не мог к ним подойти. Как назло его начальник не давал Ивану отлучиться со службы, а когда появлялось свободное время, девушки были уже в компании Винокурова. Оставалась одна надежда — что в свой выходной день он все же сможет с ними поговорить. Правда совсем уж полагаться на удачу Милашин не стал. Получив от ищейки сведения, что Скородубовы с Винокуровым отправились в Туляковские бани, Иван решил действовать. Он понимал, что лишь в банях девушки будут отдельно от Романа, а потом вновь объединятся и могут уже до самого вечера не расстаться. А в будни на Милашина опять насядет начальник, и выкроить минутку на разговор не выйдет.

Добравшись до бань, Иван первым делом узнал у нанятого детектива — внутри ли еще девушки.

— Пока моются, — спокойно ответил мужчина чуть за сорок лет. Даже в гражданском платье в нем чувствовалась выправка — явно раньше служил, скорее всего в полиции.

— Организуйте мне с ними встречу, — хмуро сказал ему Милашин. — Пусть выйдут, пока Винокуров еще в банях.

Детектив не стал спорить, будто это невозможно, а лишь коротко кивнул, принимая задание.

— С вас дополнительно еще десять рублей, — лишь добавил он напоследок.

И вот, буквально через несколько минут дамы все же покинули Туляковские бани, растерянно и взволнованно оглядываясь. Тут-то Иван и подошел к ним.

— Анна! — выдохнул он, волнуясь и не зная, с чего начать.

— Это вы⁈ — удивленно обернулась девушка. — Но нам сказали… Что вам нужно, — первая растерянность прошла и теперь в девушке появилась агрессия.

И это заставило Ивана собраться. Отбросив свое волнение, он принял максимально уверенную позу и сказал:

— Я пришел спасти вас.

Открывшаяся мне картина стоящих напряженно девушек и Ивана Милашина напротив мне не понравилась. Между ними явно назревал конфликт, и я поспешил к ним подойти.

Анна была напряжена как струна. Настя рядом с ней кидала панические взгляды по сторонам, словно ища помощи. Рядом стоял Милашин — чуть расставив ноги, заложив руки за спину, точно учитель перед нерадивыми ученицами.

— … сходил в полицию, — договаривал он, и голос у него был ровный, почти будничный. — Дело Винокурова обязательно предадут суду. Скоро вы будете свободны, Анна Петровна, и вы, Анастасия Петровна. Осталось потерпеть.

Настя заговорила первой — тихо, но так, что каждое слово долетало до меня, почти достигшего их троицы, вполне отчетливо:

— Вы хотите нашей смерти, Иван Сергеевич? Так нам это понимать?

Анна шагнула вперед. Теплый платок на ее голове чуть сбился, но она не обратила на это внимания.

— Вы даже не представляете, — ее голос сорвался, — что вы творите. Вы пришли нас… спасти? Вы нас губите. Оставьте нас. Не пишите мне больше. Забудьте, что я есть. Забудьте!

Милашин качнул головой, открыл рот — и осекся, заметив меня.

Я подошел уже никуда не торопясь, надвигаясь на него всем телом, и встал чуть впереди сестер, загораживая их.

— Ты слышал? — Анна повернулась ко мне, на щеках — красные пятна. — Он снова был в полиции и утверждает, что дело уже открыто! Как так?

Милашин повел подбородком:

— Я исполнил долг. И советую вам, Винокуров, не усугублять.

Не успел я ответить как сбоку, от угла улицы, подошел городовой. Шинель застегнута на все пуговицы, усы сурово топорщатся в стороны. Он посмотрел на нашу группу и вздохнул так, словно перед ним не дворяне, а подвыпившие мастеровые.

— Господа, — сказал он скучным голосом, — прошу потише. Вы загораживаете проход. Да и сами посмотрите — на вас уже оборачиваются люди. Разрешайте ваш конфликт в ином месте.

Милашин выпрямился. Провел ладонью по пуговицам сюртука, будто стряхивал пыль.

— Я закончил.

Он коротко кивнул — не нам, скорей собственному решению — и пошел прочь. Городовой проводил его взглядом и тоже удалился, тяжело ступая по брусчатке тротуара.

Мы остались втроем под хмурым небом. С Финского залива тянуло сыростью. Настя тронула сестру за локоть. Анна стояла, глядя в землю, и дышала часто, будто после бега.

— Пойдемте, — сказал я.

Оставлять его выпад безнаказанным я не собирался. Думал, что раз он сходил разок в полицию, то на том и успокоится. При проведении полицией своего долга, как положено, нам ничего не грозило. Но эта выходка… она меняла все. Теперь уже я сам пойду в атаку! Однако сначала нужно успокоить девушек.

Они двинулись за мной молча.

До номеров добрались быстро. Покинув уютное тепло кареты, мы быстрым шагом поднялись до нашего этажа и ввалились в комнаты. Когда вошли в гостиную, Анна все также молча скинула туфли и ушла в спальню. Дверь не закрыла — просто села на край кровати и заплакала, уткнувшись лицом в ладони.

Настя взглянула на меня. В глазах — растерянность пополам с беспомощностью и страхом. Но на нее слова Милашина не произвели такого впечатления, как на Анну. Наверное подспудно считает, что точно останется со мной, ведь мы уже помолвлены. Я не стал ей напоминать, что если меня посадят, то разлука обеспечена. Вместо этого кивнул в сторону спальни:

— Ей сейчас нужна твоя поддержка.

Ничего не ответив, Настя ушла к сестре.

Сняв пальто, я повесил его на крючок и задумался, что нужно сделать, чтобы Милашин успокоился. Не знаю, как идут дела в полиции. Подкупил ли он там кого, или просто пугал девушек? В первом случае идти в участок бесполезно, а надеяться на второй — глупо. Из спальни доносился приглушенный голос Насти — она говорила что-то быстро, неразборчиво, с теми мягкими интонациями, какие бывают только между сестрами. Потом — тишина. Единственное, что мне пришло в голову — обратиться к Николаю Карловичу за советом. Не за решением проблемы — итак я уже чрезмерно пользуюсь расположением контр-адмирала. Но может он хотя бы подскажет, к кому я могу обратиться в полиции, чтобы надеяться на честное ведение этого дела.

За стеклами сгущались петербургские сумерки — не темнота даже, а размытая серость, в которой фонари только угадывались. В банях мы пробыли долго, да и потом я попросил Тихона сильно не гнать, чтобы дать девушкам немного успокоиться в пути под мерное покачивание кареты. Из спальни больше не доносилось ни звука. Я отворил дверь.

Они сидели на кровати рядом. Настя обнимала сестру за плечи, прижавшись щекой к ее волосам. Анна уже не плакала — дышала медленно, глядя куда-то в угол, где на обоях проступал выцветший цветочный узор. Услышав мои шаги, Настя подняла голову. Ничего не сказала — просто чуть отодвинулась, освобождая место.

Я сел с краю. Кровать скрипнула, от чего Аня вздрогнула, но не отстранилась.

— Он не оставит, — проговорила она глухо. — Вы же видели его лицо. Он не оставит.

— Оставит, — сказал я как можно увереннее. — Я разберусь с этим.

Девушка подняла на меня глаза. Веки припухшие, ресницы слиплись.

— А если не получится? Если… ты не успеешь?

— Не думай о плохом. И не таких обламывали, — сказал я бравурно.

Настя молчала. Она смотрела на меня и гладила сестру по спине — медленно, сверху вниз, раз за разом. Впервые вижу, чтобы Настя успокаивала сестру. Мне казалось, что раньше в их паре было все наоборот. Я заметил, что у нее самой подрагивают пальцы.

Мы просидели так с полчаса, почти не разговаривая. Потом Настя встала, зажгла лампу на туалетном столике. Комната наполнилась желтоватым светом. Аня поежилась.

— Я не хочу сегодня спать одна, — сказала она тихо.

Настя посмотрела на меня. Я кивнул.

Мы легли втроем поверх покрывала, не раздеваясь. Настя — слева, я — справа, а Аня посередине. Она повернулась на бок, спиной ко мне, и Настя тут же придвинулась ближе, обняла ее, уткнулась носом в затылок. Никакого интима девушкам сейчас было не нужно. Лишь простое человеческое тепло. Так мы и заснули.

Царицын

Получив неожиданное письмо от Михайлова, Александр Иванович не стал спешить с ответом. Да и с визитом тоже. Он же не холоп какой, чтобы по первому требованию мчаться к хозяину. Но и игнорировать послание Бориса Романовича было бы глупостью.

Кулаков выждал сутки. Однако и тянуть дольше воскресенья было бы глупо. Михайлов сумел удивить купца. И тем, как быстро обнаружил и вычислил любовника своей дочери, и тем, что написал без посредников — прямо и без обиняков. Это вызывало уважение. Мужчина не ждал от главы дворянского собрания такой прыти в делах, которые касаются не служебных вопросов, а его дочери. Значит, Арина ему дорога. Значит, на это можно давить при необходимости.

День Кулаков потратил на то, чтобы обдумать разговор. О чем говорить с Михайловым? Оправдываться он конечно не собирался. Уверять аристократа в своих чувствах к Арине — тоже: это прозвучало бы фальшиво, да и не те у них с девушкой были отношения, чтобы разводить романы. Но и врагом Михайлова купец уж точно быть не хотел. Обсудить отношения между Ариной и Александром конечно придется, но главное не это. Ведь Кулаков с самого начала, как узнал под маской дочь главы дворянского собрания, решил «идти ва-банк». И сейчас представилась возможность предложить Борису Романовичу дельце, которое с одной стороны принесет выгоду обоим, а с другой — поставит их в равные условия. И решение пришло само собой к вечеру субботы.

В воскресенье Кулаков надел сюртук построже, повязал шейный платок посеребренной булавкой и отправился к Михайлову. Визит в выходной день — дело обычное, не вызывающее толков. Сослуживцы навещают друг друга по воскресеньям; купец, явившийся к главе собрания — это вполне в порядке вещей. Иное дело — приди Александр Иванович к нему в понедельник или иной будний день. Тут уж шепотки пошли бы неизбежно о том, что за вопрос они решали.

Михайлов принял купца в кабинете. Сидел за столом, перед ним — прибор с чернильницей и стопка бумаг. Выглядел спокойным, но пальцы правой руки постукивали по столу — мелко, нетерпеливо. Александр Иванович отметил это сразу и понял: нервничает. Хорошо. Значит, преимущество уже на стороне купца.

— Александр Иванович, — сказал он, не вставая. — Присаживайтесь.

Отказываться Кулаков не стал, чинно усевшись в кресло напротив дворянина. От предложенного чая отказываться не стал — совместная трапеза располагает, а предстоящий вопрос был довольно деликатным и дерзким.

— Борис Романович, — начал Кулаков, когда понял, что предложенный чай — лишь формальность и сам Михайлов не спешит вести светские беседы. Разговор придется форсировать, — вы меня позвали, я пришел. Догадываюсь, о чем бы вы хотели со мной поговорить. Сразу очерчу свою позицию — никаких долгосрочных планов или, упаси боже, влюбленности у меня в… одну девушку нет, — не стал он все же напрямую называть имя дочери дворянина, чтобы еще сильнее его не провоцировать. — И потому разговор наш я бы хотел повести в ином направлении.

Михайлов чуть прищурился.

— Отрадно слышать первое, — подтвердил Борис Романович мысли Кулакова, что тот не желал бы, чтобы тайная связь вдруг из-за чувств стала явной. И тут же сумел удивить купца. — Если все так и останется… то я не против. Но ровно до момента, пока не найду этой… девушке новую пару, — с сарказмом закончил мужчина. — И о каком же ином направлении вы тогда пришли поговорить? Я слушаю.

— Положение у дворянства, Борис Романович, сейчас сложное. И вы, как глава собрания, понимаете это лучше всего. Давайте называть вещи своими именами — дворянство беднеет, а казна не помогает. Да еще и хотят у помещиков еще больше денег забрать, отдав землю крестьянам. И я хочу предложить помощь, хотя бы в нашем уезде для начала, решить частично этот вопрос, а нам с вами — заработать.

Михайлов промолчал, но взгляд стал цепким. И Кулаков воспринял это, как молчаливое согласие выслушать купца.

Александр Иванович не заставил себя долго ждать и изложил суть. Контрабанда из Османской империи. Ткани — шёлк, муслин, дамаск. Чай цейлонский, отборный. Кулаков берет на себя завоз: у него есть люди, есть каналы, есть возможности доставить товар в Царицын без лишних глаз. От Михайлова требуется сбыт. Он предлагает товар дворянам — тем, кому нужна качественная материя по цене ниже рыночной. Ведь отказываться от своего образа жизни они не станут — это и потеря репутации, да и просто никому не хочется терять комфорт. Выгода же у их союза — в отсутствии акциза. Себестоимость товара настолько низка, что, даже уступив в цене против рынка, оба останутся в хорошем барыше.

— Это незаконно, — сказал Михайлов глухо, когда купец закончил. Лицо его закаменело.

— Незаконно, — не стал спорить Александр Иванович. — Но выгодно. И давайте начистоту — вам не впервой преступать закон. Пусть никто вас за руку не ловил, но…

— Я никогда не крал у страны! — процедил Михайлов.

Он поднялся из-за стола. Александр Иванович видел, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулак.

— Вы предлагаете мне, главе дворянского собрания… — голос его дрогнул, но не от слабости — от гнева. — Вы предлагаете мне заниматься контрабандой? Вы понимаете, с кем говорите? Я вас, сударь, должен сейчас же сдать полиции.

Купец еле сдержался от усмешки. И это ему говорит тот, кого за глаза называют «скользким змеем»!

— Можете, — удержав лицо и не двигаясь с места, спокойно кивнул мужчина. Вот и пришел черед его «козыря», без которого этот разговор никогда бы не состоялся. — Только потом епархия заинтересуется тем, что ваша дочь тайно встречалась с женатым купцом. Я ведь не отопрусь, Борис Романович. Мне тогда терять будет нечего — денег и свободы вы меня лишите, а мое имя и так купеческое, а не графское. А вот Арина… — Кулаков выдержал паузу. — Ее репутация будет погублена. И мужа вы ей тогда не найдете никогда. И внуков, продолжателей вашего рода, вам не видать. Сами понимаете.

Михайлов смотрел на купца с яростью. Не столько от предложенной сделки, сколько от факта, что его шантажируют. Что он не может сделать наглому купцу ничего, кроме как просто отпустить. Да и тогда это не гарантирует, что Александр Иванович не применит шантаж позже к своей выгоде. В комнате повисла тишина. Часы на каминной полке отсчитали четыре удара. Михайлов опустился обратно в кресло и провёл ладонью по лицу.

— Мне нужно подумать, — проговорил он наконец.

— Думайте, — встал Александр Иванович. Он понимал, что одно дело — бороться с местными дворянами, пусть даже не совсем законными методами, и совсем иное — перейти дорогу государству. Каким бы Борис Романович не был ушлым и хитрым, но он был дворянином. Которые изначально должны служить стране, а не воровать у нее и государя. Хотя как знал Кулаков, в столице подобным мало кого удивишь. — Я не тороплю вас. Но и вы с решением не затягивайте. Время, Борис Романович, такой же товар, как шелк. Только его не завезешь из-за моря.

В прихожей мужчина задержался лишь затем, чтобы взять с вешалки шляпу. И тут увидел ее.

Арина стояла в проеме гостиной — замерла, прижав к груди какую-то книгу в тёмном переплёте. Первую секунду она смотрела на мужчину с простым женским любопытством: кто таков? С чем пожаловал к отцу? Кулаков это сразу понял — она ведь никогда не видела его лица. Их встречи всегда проходили в полумраке, в масках, и, судя по ее вопросам, она до сих пор не догадалась, кто скрывается под этой маской.

Но когда Александр Иванович двинулся к выходу, любопытство в ее глазах сменилось иным выражением. Она узнала его. Не лицо — посадку головы, плечи, манеру ступать. Мужчина успел заметить, как ее пальцы стиснули книгу, а взгляд метнулся к двери кабинета. Всего мгновение — но в нем было все: страх, узнавание, немой вопрос.

Никак комментировать ее мимику купец не стал. Просто наклонил голову в легком поклоне, надел шляпу и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, он представил, как она стоит там же, глядя на дверную ручку и, должно быть, решая, войти ли к отцу или дождаться, пока он сам выйдет. Но это уже были не его заботы.

* * *

Петербург

С самого утра я уже был на ногах. Утро началось рано. Девушки в середине ночи облепили меня руками и ногами, из-за чего вылезти, не разбудив их, не удалось. А после утреннего туалета и умывания они еще и потребовали ласки. Не словами — поглаживая меня по спине, щекоча мою шею поцелуями и принимая провокационные позы. Обеим хотелось поскорее выкинуть из головы вчерашнюю встречу с Милашиным и его слова. Я не стал сопротивляться, да и желания такого по сути не было.

Удовлетворив своих дам, я помчался в Адмиралтейство к Краббе. Адмирал принял меня не сразу. В его дверь то и дело то забегал его адъютант, то он выходил с пачкой бумаг и распоряжений, то какой иной офицер тщательно осматривая перед дверью свой внешний вид, заходил с докладом. Но все же Николай Карлович нашел для меня минуту.

— Родителям написал? — первым делом спросил он меня после короткого приветствия.

— Да, спасибо, что передали их телеграмму.

— Тогда по какому вопросу? — спросил он деловито, возвращаясь к бумагам на столе.

Я кратко, словно читал рапорт, обрисовал сложившуюся ситуацию с Милашиным.

— Нужен ваш совет, — честно закончил я в конце. — Помощи не прошу — сам разберусь, но как лучше поступить, не знаю, — поспешно добавил я.

Оторвавшись от бумаг, Краббе поднял на меня тяжелый взгляд.

— Если все так, как ты описал, то просто отправь телеграмму в Царицын кому-нибудь из знакомых. Пускай те по месту сходят в полицию и вместе с приставом под их свидетельством опросят ту цыганку. В случае если этот господин Милашин кого подкупил, то эти показания разобьют его слова в пух и прах. А следом сможешь подать сам на него в суд за клевету.

— Спасибо, ваше превосходительство, — искренне поблагодарил я адмирала.

Больше задерживаться у него я не стал. Николай Карлович и сам занятой человек, да и у меня дела найдутся. Телеграмму я отправил уже через полчаса на имя Волошина. Попутно добавил для Емельяна Савватеевича, что написанная для него песня имела успех в салоне Великой княгини. Пусть офицер порадуется, а заодно и не отмахнется от моей просьбы. И только потом я отправился в Центральный статистический департамент, как планировал раньше, еще до всей этой истории с Милашиным.

Самарин дал мне адрес ещё два дня назад, и теперь я шел по Малой Морской, отыскивая нужный дом. Управление помещалось в трехэтажном здании бывших присутственных мест — внутри пахло бумагой, клеем и табаком, который курили в коридорах служащие.

Чиновник, к которому меня направили, носил фамилию Прянишников и был лыс, слегка небрит и явно скучал. Однако гербовый лист от Великой княгини произвел на него впечатление: он прочитал его дважды, после чего заметно оживился и предложил пройти в архивную комнату. Там, среди шкафов, набитых папками с губернскими отчетами, я отыскал материалы по Саратовской губернии. Сведения были разрозненные: число дворов и душ, посевные площади, количество скота, недоимки, рекрутские списки за последние три года, но все это лежало отдельно, каждый отчет в своей папке, без сводной таблицы. Так и оказалось, как предупреждал Самарин — статистика в империи велась по ведомствам, но не сводилась в единую картину.

Я сел за свободный стол у окна, достал чистую тетрадь и принялся переписывать данные в нужном мне порядке. Сначала вывел графы: уезд, число помещиков, число дворов, общинные земли, подушный сбор, средний урожай ржи и пшеницы за последние пять лет, число тяглых и нетяглых, школы, больницы. Потом, сверяясь с папками, стал заполнять строки — уезд за уездом. Цифры шли туго: в одном отчете не хватало данных по урожаю, в другом — по общинным наделам, приходилось выискивать примечания мелким шрифтом, сноски на другие папки, которые я тут же запрашивал. Прянишников носил мне папки без возражений, только кряхтел — видимо, гербовый лист продолжал действовать.

Я просидел за этой работой до обеда. Когда стрелка на стенных часах показала час пополудни, я переписал последнюю строку по Вольскому уезду и закрыл тетрадь. На сегодня хватит. Предварительная таблица была почти готова: четырнадцать уездов, сорок восемь позиций, пустых клеток хватало, но еще день такой кропотливой работы, и они заполнятся. А вот чего я здесь не найду, то позже можно будет дозаполнить по земским отчетам, которые надо запросить телеграфом со ссылкой на поручение члена императорской фамилии. Я поблагодарил Прянишникова, оставил ему пятерку за труды, глядишь, в следующий раз уже без всякой бумаги мне будет рад, и вышел на улицу.

Домой вернулся во втором часу. Анны и Анастасии не было — они, как и договаривались накануне, убежали к портнихам. И это хорошо! Пусть отвлекутся от всей этой неприятной ситуации с Милашиным. На столе в гостиной стояла остывшая чашка кофе, которую мне оставила Анастасия, и лежала записка: «Будем к вечеру. Не скучай». Я усмехнулся, отпил холодный кофе и сел за эскизы Филатова.

Наброски фрегата я сделал ещё на пирсе, но теперь требовалось перевести их в акварель — не чистовую, а рабочую, чтобы понять, как лягут тени и блики на воду. Корабль Филатов просил изобразить в движении, под парусами. Я отложил три листа, подготовив на них три эскиза. Работа заняла часа полтора. Закончив, я отложил эскизы сохнуть и подошёл к этажерке в углу гостиной.

Там лежали газеты, которые Тихон когда-то принес мне по моему же приказу. В прошлый раз я успел уже подчеркнуть несколько фамилий инженеров, но после разговора со стряпчими решил, что встречаться с ними мне не нужно. Однако после сообщения отца свое мнение я поменял. Теперь мне нужна встреча по другому вопросу — опередить Лисова, пока тот добирается до Петербурга или Москвы — тут уж я могу лишь гадать.

И вот — фамилии передо мной. Шпаковский, Костович, Огнеслав Костомаров и ещё двое, чьи имена попались в заметках о публичных лекциях и собраниях Русского технического общества.

Я сел к столу и переписал все пять фамилий на отдельный лист, уже не карандашом, а чернилами и сделал короткие послания для них. Теперь следовало понять, кто из них еще свободен и находится в Петербурге сейчас, кто согласится встретиться и — главное — кто возьмется не просто за чертежи, а за сборку самого двигателя. Чертежи — это хорошо, но готовый образец безусловно во много крат лучше.

Позвав Тихона, я передал ему конверты с письмами для инженеров, в которых были короткие предложения о встрече. Объяснив, где их можно найти, я добавил слуге:

— Если ответа сразу нет, то ждать не надо. Отправляйся к следующему. И так, пока всех не объедешь. Не найдешь кого — тоже не беда. А как закончишь, сам дуй в портовое управление. Я там буду. Если задержусь — жди у входа.

Тихон сунул конверты за отворот рукавицы, кивнул и вышел. Я переоделся в сюртук, взял папку и, поймав извозчика, поехал к порту.

В управлении меня встретил писарь за конторкой. Макнув перо в чернильницу и не поднимая головы, он спросил, к кому я. Через десять минут меня провели в знакомый кабинет Федора Алексеевича. Видимо офицер маялся с похмелья или просто был не в настроении, потому что при моем появлении лишь буркнул вместо приветствия:

— Уже сделали? Показывайте.

Я решил пока не обращать на его поведение внимания и разложил листы прямо на столе, прижав угол тяжелой чернильницей. Первый эскиз — фрегат в спокойной воде, корма вполоборота. Второй — носовое украшение крупным планом, с деталями резьбы. Третий — судно левым галсом, ветер наполняет паруса, нос режет неспокойную волну. С верхушками мачт я чуть переборщил, но линейную перспективу выдержал.

— Выбирайте, в каком виде я должен исполнить ваш заказ.

Филатов водил пальцем по бумаге, не касаясь. Задержал дыхание на третьем. Потом отодвинул два первых и придвинул третий к себе.

— Вот этот, — сказал он.

Вполне ожидаемо. Именно третий эскиз выглядит живее и дает простор для фантазии.

— Как видите — работа не стоит на месте. Будет неплохо, если вы дадите мне задаток.

Капитан полез в ящик, достал портмоне и отсчитал десять красных бумажек — сто рублей серебром. Положил веером рядом с чернильницей.

— Когда ждать картину?

— Сроки не поменялись — к концу этой недели я ее завершу, — пожал я плечами.

Он коротко кивнул, заодно давая понять, что наш разговор закончен. Я собрал эскизы, убрал деньги в бумажник и покинул его кабинет. Вот на эти деньги теперь можно расплатиться с инженером, которого выберу. Как раз и на сам прототип двигателя должно хватить.

Я вышел на крыльцо. Холодный ветер с залива мешал соль с угольной пылью. Тихон уже успел объехать всех инженеров и стоял возле кареты, зябко кутаясь в тулуп.

— Инженеры ответили? — спросил я.

— Да, господин, но не всех нашел, — ответил он. — Трое отозвались и готовы с вами встретиться.

Вот и замечательно. В переданных конвертах я указал свой адрес и время — для каждого инженера свое. В этот раз мне нет нужды собирать всех вместе одновременно, как я сделал со стряпчими. И вскоре первый из них должен уже подъехать. Пора поспешить домой.

13 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Спешка оказалась не напрасной. Около двери моей квартиры уже стоял один из приглашенных инженеров.

— Роман Винокуров? — спросил настороженно мужчина, когда я подошел к двери. И получив мой кивок, продолжил. — Позвольте представиться, Шпаковский Владислав Богданович.

Сутуловатый, лет сорока, с аккуратно подстриженной бородкой, он был в сюртуке потертом на локтях, но чистом. На носу — пенсне на цепочке, которое поблескивало в лучах падающего из окна коридора солнца. Видно было, что человек не бедствует, но и лишнего себе не позволяет.

— Приятно познакомиться. Прошу, — открыл я дверь.

— Ваш слуга передал, что вы ищете инженера, — вопросительно сказал мужчина, проходя внутрь квартиры.

Пока шли, он оглядывал стены — не из праздного любопытства, а с тем профессиональным прищуром, каким оценивают кладку, проводку, добротность постройки. Я указал ему на кресло у окна, сам сел напротив. На столе лежал мой рабочий альбом, карандаши врассыпную — днем делал наброски для капитана Филатова, а убирать не стал. Шпаковский бросил взгляд на листы, но промолчал.

— Все верно, — ответил я на неоформленный вопрос. — У меня есть идея. Новый тип двигателя. Не паровой, не на угольной тяге. Принципиально иная конструкция. Мне нужен инженер, который сможет перенести ее в чертежи, а затем — в металл.

Он слушал, не перебивая. Пальцы барабанили по подлокотнику — раз, другой, потом замерли.

— Господин Винокуров, — сказал он, поправляя пенсне, — я в своем деле пятнадцать лет. Через мои руки прошло десятка три прожектов — всяких. Бывало, приходили с идеями гениальными на словах, а в чертеже не сходилось ничего. Бывало, чертежи выходили, а металл подводил. Я к тому, что не всякая идея воплощается сразу, а то и вовсе не воплощается. Не хотелось бы, чтобы вы потом… досадовали. Или, упаси бог, искали виноватого.

Он говорил спокойно, даже устало — видимо, опыт с прожектерами имелся богатый. Я слушал и понимал: человек осторожничает, и правильно делает. На его месте я бы тоже не верил первому встречному с «новым типом двигателя».

— Понимаю ваш скепсис, — ответил я. — Но дело вот в чем. Такой двигатель уже создали.

Он прищурился.

— В металле?

— В металле. По моей идее. Человек, которому я доверил разработку, сейчас пытается украсть ее и запатентовать под своим именем.

Шпаковский снял пенсне, протер платком. Молчание затянулось.

— Вот как, — произнес он наконец.

— Поэтому предупреждаю сразу: даже не пытайтесь совершить подобную глупость. Документы по этой идее заверены, — слукавил я. — Мне недостает только готового образца, чтобы пойти в соответствующий департамент. Все остальное у меня есть. Тот же, кто хочет меня обокрасть, находится далеко — в провинции. Действует тишком, думая, что я не узнаю.

Я говорил ровно, без угрозы в голосе — просто излагал обстоятельства. Шпаковский слушал, покусывая дужку пенсне. Потом надел его и взглянул на меня прямо.

— Господин Винокуров, — сказал он, — я инженер, а не жулик. Чужих идей не краду. Репутация, знаете ли, дороже денег. По крайней мере, в моем положении.

— Я и не сомневался, — кивнул я, чтобы не развивать конфликт.

Дальше тянуть смысла не было. Откинувшись на спинку кресла, я собрался с мыслями. Солнце из окна легло на альбомный лист, высветило карандашный контур кормы — фрегат пока еще без оснастки. Отбросив посторонние мысли о работе для Филатова, я перешел к делу.

— Теперь слушайте. Принцип прост. Представьте цилиндр, внутри которого ходит поршень. В камеру подается смесь жидкого топлива с воздухом, например — керосин. Поршень сжимает ее, затем — воспламенение. Давление газов толкает поршень обратно, и это движение передается на вал. Отработавшие газы выбрасываются. Цикл повторяется. Никакого котла, никакой топки, никаких тонн угля и воды. Компактный, быстрый, запускается за минуту.

Шпаковский слушал, подавшись вперед. Его пальцы зависли над столом, будто он уже видел этот цилиндр перед собой и прикидывал размеры.

— Воспламенение внутри цилиндра… — пробормотал он. — А подача топлива? Что с охлаждением? Система газораспределения — вы продумали клапаны?

— Я не инженер, — напомнил я спокойно. — Мое дело — идея и общее устройство. Расчеты, допуски, материалы — это к вам. Но тот, кто уже строил такой двигатель, сделал его рабочим. Значит, задача решаемая.

Да я и сам в этом не сомневался, когда описывал принцип еще Николаю. Жаль, что он меня подвел.

Мужчина встал и прошел к окну, заложив руки за спину. Плечи под сюртуком напряглись. Я же ждал, что он мне ответит.

— Допустим, — сказал он, повернувшись. — Допустим, это не фантазия. Но вы должны понимать: даже если принцип вам ясен, то воплотить его в металле — это не неделя и не две. Мне нужно разобраться в идее досконально. Снять размеры. Сделать эскизы, потом — рабочие чертежи. Подобрать литейщика, токаря… Никак не меньше месяца, господин Винокуров. И это при самом благоприятном раскладе.

Месяц. Я смотрел на него и понимал: он не торгуется и не тянет время. Просто называет реальный срок — свой, инженерный, честный. При том, что Николай как-то управился в гораздо более сжатые сроки. Не иначе, по-дилетантски просто не обращал внимания на все те нюансы, что пронеслись в голове Шпаковского, а пер напролом. И у него получилось. Из-за чего я так же честно, как инженер, понимал: месяца у меня нет. И уговорить его поторопиться не получится. Это читалось в его упрямых глазах.

— Извините, что отнял у вас вечер, — сказал я, поднимаясь.

Шпаковский нахмурился.

— То есть как? Вы отказываетесь от моих услуг из-за срока?

— Срок для меня — главное условие. Я не могу ждать месяц. Мне нужно идти в департамент раньше — гораздо раньше.

Он снова снял пенсне, на этот раз спрятал в нагрудный карман. Жест был решительный, даже резкий. Мне даже на секунду показалось, что он сейчас изменит срок, сократив его…

— Что ж, — произнес Шпаковский сухо, — воля ваша. Но позвольте заметить: тот, кто пообещает вам готовый образец за две недели, либо обманщик, либо дилетант. Первый возьмет деньги и пропадет. Второй соберет такое, что взорвется при первом запуске. Я ни тем, ни другим не являюсь.

Николай — как раз из последних. Но у него прототип не взорвался, иначе бы он не торопился застолбить патент.

— Я это вижу, — ответил я, провожая его к двери. — И ценю вашу прямоту.

В прихожей мужчина взял свою трость с собачьей головой, надел котелок, снятый при входе. На мгновение задержался, глядя на меня с непонятным выражением — то ли с жалостью, то ли с уважением.

— Господин Винокуров, — сказал он тише. — Надеюсь, у вас получится. Идея-то стоящая.

Я кивнул. Щелкнул замок, шаги затихли на лестнице. Я вернулся в гостиную, сел к столу и закрыл альбом, а затем и вовсе его убрал, вместе со всеми принадлежностями для рисования.

Первая неудача меня не расстроила. Что до Шпаковского — он свое дело знает, спору нет. Месяц — это честно, но долго. У меня же в запасе еще две кандидатуры, завтра придут. Не выйдет с одним — выйдет с другим. Торопиться некуда, хотя на душе и скребло.

Чуть посидев, я ощутил себя в растерянности. Чем сейчас заняться — я не знал. Да и устал я что-то работать. Хотелось просто отдохнуть. Итак кручусь, как белка в колесе. То Милашин с его угрозами, то над картиной для Филатова корплю, в салон Елены Павловны ходил тоже не отдохнуть опять же. И главное — в воскресенье толком расслабиться не вышло, сегодня — статистические таблицы по Саратовской губернии, снова капитан Филатов с акварелью, теперь еще и беседа с инженером. Так и загнать себя недолго.

«Все! Никаких дел, пока Настя с Аней не вернутся», — решил я.

Но одному отдыхать скучно. Да и что мне делать-то? Ни телевизора, ни интернета… Книгу почитать?

Обдумывая эту мысль, я вспомнил свой путь сюда. Тогда, в дороге, я от скуки вспомнил про кроссворд. Самый обыкновенный — сетка, клетки, слова по горизонтали и вертикали. В этом времени ничего подобного еще не знали. Я набросал несколько штук в путевом блокноте, потом показывал сестрам — они сперва не поняли, а потом увлеклись. Анна, помнится, разгадала «конституцию» по трём буквам и страшно собой гордилась.

А что, если…

Идея оформилась сразу. Я придвинул чистый лист, взял карандаш. Если сделать с десяток таких кроссвордов, сходить и показать Достоевскому — он наверняка знает издателей. Газетчики падки на новинки: кроссворд печатают в номере, читатели решают, следующий номер ждут с нетерпением. Продавец увеличивает тираж, издатель доволен, а я получаю процент. И главное — не мне же их сочинять до скончания века. Наладить выпуск, нанять кого-нибудь с головой, кто будет составлять сетки. А сам — решать, когда захочется. Это как с шахматной задачей: придумывать куда сложнее, чем разгадывать.

Да, Федор Михайлович — фигура подходящая. Он вхож в литературные круги, с редакторами знаком. К тому же вопрос: как оформить авторские права на такую выдумку? Патент? Публикация с именем? Нужно с ним посоветоваться. Заодно и повод нанести визит появился.

Я уже обдумывал, как лучше объяснить Федору Михайловичу саму механику кроссворда — вопросы по горизонтали и вертикали, пересечения, нумерация, — когда в дверь постучали. Не тихонько, как стучит прислуга, а громко, с каким-то музыкальным перестуком — раз-два-три, раз-два. И сразу голос, приглушенный дверью, но вполне узнаваемый:

— Роман Сергеевич, открывайте! Мы к вам прямиком из филармонии — еще и нот не разобрали толком!

Венявский. А второй голос, пониже, с легкой хрипотцой, добавил:

— И не вздумайте говорить, что заняты. Я лично видел в окне — вы без сюртука сидите.

По голосу — Мусоргский. Вот так номер.

Я поднялся, одернул рубашку и пошел открывать. На пороге стояли двое: Венявский — как всегда подтянутый, в светлом сюртуке, с футляром скрипки в левой руке; и рядом с ним — коренастый, с взъерошенными волосами и в расстегнутой шинели Мусоргский. Узнал я его сразу, хоть и встречались мы лишь один раз в бане. Теперь сомнений не осталось.

— Какими судьбами? — спросил я, отступая в прихожую.

— А вот какими! — Венявский шагнул внутрь, ставя футляр у стены. — Я сегодня встретил Модеста Петровича в филармонии. Мы разговорились, и я показал ему ту вещь, что мы представляли в салоне Ее Высочества, — он покосился на меня с улыбкой, — ну, с барабанами, помните? Которую вы мне подарили. Сегодня вот расписывал партитуру для малого оркестра, добавил духовых инструментов в кульминации. И Модест Петрович пришел в совершеннейший восторг.

— Не то слово, — перебил Мусоргский. Голос у него был сочный, с хрипотцой, каждое слово он будто выталкивал. — Я как услышал — ахнул. Свежо, дерзко, а ритм ни на что не похож. Спрашиваю: чье? Генрик говорит: теперь мое, а так — Роман Винокуров основу придумал. А я ему: позвольте, это не тот ли Винокуров, с которым я в воскресенье в Туляковских банях парился? Сосед по полку, честное слово! И я тут же потребовал — ведите меня к нему немедленно!

Я рассмеялся. Вот уж воистину — мир тесен.

— Проходите в гостиную, — сказал я. — Чаю? Или, может быть, чего покрепче?

— Покрепче, — кивнул Мусоргский, оглядывая коридор с таким видом, будто приценивался к акустике.

Из «покрепче» у меня был только кофе. Сам я не любитель выпить, но сделал себе заметку — приобрести для подобного случая что-нибудь. Пока я наливал кофе, Венявский устроился в кресле, а Мусоргский предпочел встать у окна, заложив большие пальцы за жилетные карманы. Он явно не привык подолгу сидеть на одном месте. Я подал ему чашку, которую он выпил залпом, крякнул и сразу перешел к делу:

— Роман Сергеевич, я без обиняков. Мне нужен человек, который чувствует русский лад. Не итальянщину, не немецкую выучку, а наше — с надрывом, с хрипотцой, с церковным распевом и кабацкой песней одновременно. Я сейчас над «Борисом» работаю, но вижу — не один я. Вы себе представляете, что можно сделать, если объединить усилия? Русская опера — она ведь только-только нарождается, Глинка почву вспахал, а нам сеять. И вы со своей музыкой…

— Модест Петрович, — перебил я, поднимая ладонь. — Вы мне льстите. Вся моя музыка, как вы изволили выразиться — это так, дилетантские опыты.

Продолжать свою «музыкальную карьеру» я не хотел, но парень был с этим категорически не согласен.

— Бросьте! — он даже поморщился. — Дилетант — это тот, кто Берлиоза по нотам разбирает и думает, что постиг искусство. А вы — вы мелодии слышите. Живые. Такому не учат, это откуда-то… — он постучал пальцем по виску. — Отсюда. Или отсюда, — палец переехал на грудь. — Я не знаю. Но таких людей наперечет. Вы мне нужны, Роман Сергеевич.

— И что же вы предлагаете? — спросил я из вежливости.

— Для начала — приходите ко мне. Послушаете, над чем я бьюсь. Что-то подскажете. Может, вместе сцену разберем. А там — кто знает? Соавторство? Я, знаете ли, не жадный. Готов хоть сейчас подписать бумагу.

Венявский сидел молча, потягивая кофе, но уголки губ у него подрагивали. Он явно наслаждался ситуацией.

А я — нет. Чувство, что я «вор», от подобной похвалы лишь нарастало внутри. Ведь всё, что я «сочинил», было заимствовано. У исполнителей и композиторов, о которых здесь никто не знал, но которые — для меня — были живы. Первоначально-то я хотел всего лишь исполнить несколько песен для узкого круга — своих родных и близких. Потом эта ситуация с Волошиным произошла, а потом все стало нарастать, как снежный ком. И вот — мне уже настоящий композитор, пусть он пока еще и молод, предлагает работать вместе. Но строить репутацию и входить в историю русской оперы на чужом материале — нет, это было не по мне. Совесть не позволяла. И я понимал, мое дилетантство в этом деле при более тесном сотрудничестве станет выпуклым, что потянет за собой довольно неудобные вопросы уже со стороны вот этого жизнерадостного парня. Проще всего сейчас было уклониться.

— Модест Петрович, — сказал я как можно спокойнее, — я польщен. Честное слово. Но я не композитор. У меня другие занятия, вы знаете. Статистический департамент, родственные дела, теперь еще… один технический проект. Музыка для меня — отдохновение, не более. Я не потяну ту нагрузку, которую вы на меня вешаете.

— Отдохновение! — фыркнул Мусоргский. — Скажите еще — баловство. Да с таким «баловством» вы могли бы через год писать оперу не хуже моего. Что за дела? Статистика, проект… Это все подождет.

— Не подождет. Там решается серьезный вопрос. И я в нем уже по уши.

— Так вы что, — он прищурился, — испугались? Думаете, не справитесь? Или слава страшит?

— Слава — точно нет, — ответил я, усмехнувшись. — Просто музыка для меня — не дело жизни. Я в ней гость, а не хозяин.

— А кто тогда хозяин? — он шагнул ко мне, и в этом движении было столько искреннего недоумения, что я на миг растерялся. — Да послушайте, Роман Сергеевич, вы же слышите то, чего другие не слышат. Хозяин — это тот, кто слышит. А гость — он пришел и ушел. Скажите честно: вы можете уйти?

Я вздохнул. Мусоргский был настойчив, как ребенок, требующий игрушку. И, как всякий ребенок, он не понимал, что у взрослого могут быть причины отказывать, которые не укладываются в простые «хочу — не хочу».

— Модест Петрович, — начал я снова, — поймите правильно: все, что вы слышали, продиктовано музой, кратким вдохновением, которое я не контролирую, а не работой и…

В этот момент в коридоре щелкнул замок. Послышались шаги, легкий смех, шорох юбок. Дверь в гостиную приоткрылась.

— Роман, мы вернулись! — голос Анастасии, чуть запыхавшийся, веселый. — Мы нашли, представляешь? Ту швею, которая пообещала нам…

Она заглянула в комнату и осеклась, увидев гостей. А следом и Анна выглянула из-за ее плеча. Фух, спасительницы!

13 — 14 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

— Проходите, — я поднялся, жестом приглашая их войти. — Генрика вы знаете, а второго нашего гостя зовут Модест Петрович Мусоргский, композитор. Господа, — повернулся я к музыкантам, в основном обращаясь к Мусоргскому, — а это Анна и Анастасия Скородубовы, мои… почти что родственницы.

Венявский галантно поклонился, щелкнув каблуками. Мусоргский при появлении сестер обернулся от окна, а сейчас шагнул к девушкам и поцеловал каждой руку — чуть рассеянно, но вполне учтиво. Анна сдержанно улыбнулась, а Анастасия покраснела.

— Чем завершился ваш поход? — спросил я барышень, пока Модест вновь не принялся меня уговаривать создать совместный шедевр.

— Ох, Роман, нам очень повезло! — заговорила Анна. Поход пошел ей на пользу и о Милашине она не вспоминала. — Мы нашли швею, у которой есть машинка, как у Маргариты Игоревны! Она посмотрела твои эскизы и сказала, что возьмется. Через два дня обещала первое платье.

— Через два дня? — удивился я. — Это быстро.

— Быстро, но недешево, — вздохнула Анастасия. — Нужна предоплата за работу и ткани. Мы… в общем, мы сказали, что завтра занесем.

— Сколько? — спросил я, проходя к портфелю, где лежал мой бумажник.

— Тридцать рублей, — произнесла она виновато. — Это на все, включая кружева. Анна выбрала себе бельгийские, а я — вологодские. Они скромнее и… дешевле.

Я отсчитал бумажки, протянул Анастасии. Она спрятала их в ридикюль, сжала мою руку на секунду.

Венявский, наблюдавший эту сцену, заметил:

— Сударыни, надеюсь, в новых платьях вы окажете нам честь и посетите один из музыкальных вечеров. Я еще доработал мой подарок от Романа и вскоре премьера — при участии вашего покорного слуги, барабанов и духовых инструментов.

— И Романа, — добавил Мусоргский, оживившись и с уже большим интересом осматривая девушек, в том числе и Настю. — Он ведь автор основной темы. Прошу не отказывать в такой малости.

Она перевела взгляд на меня, потом на гостей и тихо сказала:

— Господа, я должна заметить, что мы с Романом Сергеевичем помолвлены. Но на музыкальный вечер — с удовольствием.

Мусоргский крякнул с некоторой досадой, Венявский же и так это знал, но чтобы не ставить друга в неловкое положение, перевел разговор на погоду. Анна, почувствовав возникшую неловкость, спросила, не желают ли господа еще кофе. Все согласились. Пока ходили за чашками, Мусоргский вновь повернулся ко мне.

— Так я не договорил, Роман Сергеевич. Соавторство. Только без спешки. Придете ко мне завтра? Часиков в шесть? Я вам покажу наброски «Бориса», вы скажете свое мнение. Никаких обязательств, просто разговор.

Я вздохнул. Он был упрям, как бык, и добродушен, как медведь. Отказать напрямую означало бы обидеть его до глубины души, а ссориться мне совсем не хотелось.

— Модест Петрович, я ценю ваше предложение. Но давайте договоримся так: я приду, послушаю, выскажу частное мнение — и только. Без подписания бумаг, без совместных проектов. Музыка не моя стезя, вы должны это понять.

— Да почему⁈ — он всплеснул руками, едва не задев лампу. — Талант же пропадает!

— Потому что мое «творчество» — это милость случая, а не труд, — отрезал я. — И строить на нем что-то серьезное я не стану.

Анна, вернувшаяся с кофейником, перебила нас:

— Модест Петрович, Генрик, а вы слышали «Собирателя легенд»? Роман Сергеевич нам пел ее еще дома. Там дуэт — мужской и женский голос. Может, нам с Романом Сергеевичем спеть, а вы скажете, что́ с этим можно сделать? В прошлый раз аккомпанемент был только гитарный, но если подумать об оркестре…

С одной стороны я был благодарен Ане, что она перевела тему, а с другой — она же «подкинула дровишек» в топку любопытства и нездорового ажиотажа ко мне у Мусоргского.

Как я и боялся, Модест замер на миг. Все его раздражение мгновенно улетучилось, уступив место тому самому живейшему любопытству.

— «Собиратель легенд»? Что за песня? — спросил он, уставившись на Анну.

— Совсем не похожа на романс, — сказала она. — Рифма другая, рисунок куплета — как баллада, но без припевного надрыва. Я записала слова, чтобы не забыть.

Она быстро отошла к секретеру, достала листок, протянула Мусоргскому. Тот пробежал глазами, шевеля губами.

— Любопытно… — пробормотал он. — Генрик, ты посмотри: строки ломаные, размер скачет. Тут нужен аккомпанемент не гитарный, а… виолончель, пожалуй, и флейта. Или кларнет. Барабанов не надо — тут тишина нужна вначале. Спойте, прошу.

Я посмотрел на Анну. Она едва заметно кивнула. Деваться некуда. Отставив кофейную чашку, я подошел к окну. Анна встала напротив, чуть склонив голову к плечу — она всегда так делала перед тем, как запеть, будто прислушивалась к чему-то внутри. В комнате стало тихо; даже Мусоргский перестал шевелить губами, читая записанный Анной текст.

— Без гитары, — поставил я условие. — Только голоса. Инструменты после.

Венявский откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Мусоргский сел на стул и подался вперед, уперев локти в колени. Я взял первую ноту — ниже, чем обычно, так выходило глубже. Анна вступила следом, и ее сопрано поднялось над моим баритоном, как свет поднимается над водой. Песня дышала сама; я вел рассказ о собирателе, что идет по ночной дороге и подбирает в мешок не вещи — чужие судьбы — а Анна отвечала голосом тех судеб, коротко, с жестковатой прямотой, без украшений.

На третьем куплете Венявский закрыл глаза. Мусоргский же, напротив, впился взглядом в мои губы и начал беззвучно отбивать ритм пальцем по колену. Рифма ломалась, строчка перетекала в строчку без привычного романсового каданса — то ускорялась, то вдруг замирала на полуслове. Мы с Анной спели последний куплет почти шепотом; она умолкла первой, я выдержал паузу и закончил один, без поддержки. Звук ушел в потолок.

Тишина вернулась и стояла несколько секунд. Потом Мусоргский выдохнул и хлопнул себя по коленям.

— Черт знает что, — сказал он без улыбки. — То есть… прошу простить. Но это же не романс и не баллада. Это…

— Не укладывается? — спросила Анастасия.

— Не укладывается, — согласился он. — Но укладывать и не надо. Генрик, ты слышал переход в середине? Там, где мужская партия уходит вниз, а женская резко вверх? Это же чистая кварта, но подана как народный распев.

— Слышал, — отозвался Венявский. — Менестрель, бродячий музыкант. Отсюда и ритм — как шаги по дороге. Если вводить инструменты, то начинать надо с малого барабана, мягкого, глухого, без дроби. И флейта. Никаких струнных в первой половине — они перебьют голосовой рисунок.

— Виолончель во второй половине, — подхватил Мусоргский. — Когда судьбы начинают говорить громче. И кларнет на подпевках, совсем тихо. А финал — без ничего. Как вы сейчас и закончили.

Он встал, прошелся по комнате и вдруг остановился перед Анной.

— Сударыня, где вы взяли эту песню?

— Роман Сергеевич сочинил, — напомнила она молодому композитору. — Еще до Петербурга.

Мусоргский повернулся ко мне. На его лице читалось выражение, которое я уже видел у него раньше: смесь досады и восторга от того, что кто-то додумался раньше.

— Я вам уже говорил и повторю: талант. Но теперь добавлю — вы еще и невежда, Роман Сергеевич, прости господи. С таким слухом, с таким чувством слова — и говорите, что музыка не ваша стезя. Это как если бы человек, открывший новый тип паруса, заявил, что море ему безразлично.

— Каждому свое, — сказал я.

— Ладно, — он махнул рукой. — Я ухожу. Иначе сейчас снова начну уговаривать вас на соавторство. А вы упрямы, как бык, честное слово.

Венявский поднялся следом. В дверях Мусоргский обернулся, сунул Анин листок в карман и, заметив мой взгляд, кивнул:

— Верну. Только перепишу — и верну. И завтра в шесть все-таки жду. Просто послушать «Бориса». Без обязательств. Обещаю не приставать с уговорами… первые полчаса.

Он улыбнулся в усы, кивнул девушкам и вышел. Венявский пожал плечами, улыбнулся Анастасии и Анне, щелкнул каблуками и прикрыл за собой дверь.

Аня опустилась на диван и шумно выдохнула. Не ожидала она, что ей придется сегодня петь. Настя посмотрела на сестру, слегка улыбнувшись, подошла ко мне и обняла. Просто так, зарывшись носом мне в грудь. Обе девушки устали и сейчас хотели только тишины и покоя. За окном уже наступала ночь, а завтра предстоял еще один трудный день.

Поместье Винокуровых

Телеграмму принесли после обеда. Сергей Александрович как раз просматривал расходы по фуражу — в этом году сена собрали меньше, и он хмурился, подбивая итог. Евдокия зашла после стука и разрешающего окрика помещика войти. Оставила на подносе сложенный бланк и тут же вышла, чтобы не тревожить барина.

Через минуту в кабинет без стука зашла Ольга Алексеевна.

— Евдокия сказала, что пришла телеграмма из Петербурга, — пояснила она свое появление.

— Да, если хочешь, можешь сама прочитать, — протянул Сергей Александрович супруге бланк.

Пальцы у нее дрогнули, когда она разворачивала бумагу. Но, взяв себя в руки, она не стала спешить — развернула аккуратно, разгладила сгиб и только потом прочла. Лицо ее сперва осветилось, потом губы чуть сжались, и она передала телеграмму мужу через стол.

— Жив, — сказала она. — И здоров. Слава богу.

Сергей Александрович отложил отчеты и взял бумагу. Прочел раз, потом еще раз — молча, шевеля усами. Сын писал бережно, без лишних знаков: «Жив, здоров, задерживаюсь в Петербурге на два месяца, подробности письмом». Десять слов, и все — вровень, как по линейке. Телеграф не располагал к долгим излияниям, но все же можно было добавить хоть слово о том, по какой причине задержка. Роман не добавил. И это означало, что дело серьезное.

— Два месяца, — произнес Сергей Александрович и отодвинул отчеты в сторону. — Я полагал, он вернется к Рождеству, самое большее — сразу после Нового года.

Ольга Алексеевна промокнула глаза платком и тут же сердито сунула его в рукав, словно сердясь на себя за слабость. Села в кресло у окна. За окном Корней о чем-то переругивался с Митрофаном, но ей было не до раздора слуг.

— Что могло случиться? — спросила она. — С ним точно все в порядке?

— Он пишет: «жив, здоров», — постучал пальцем по бланку помещик. — В телеграфную строку лжи не кладут — она денег стоит, — спокойно заметил Сергей Александрович. — Значит, задержка не по болезни. Вероятно, решил задержаться из-за проблем с патентом или контр-адмиралу нужен стал. А может, Анастасия его уговорила — когда еще они потом в столицу попадут?

Ольга Алексеевна поморщилась. Если правдиво последнее предположение мужа, то к будущей невестке любви со стороны женщины это не добавит. Впрочем, сейчас тревога за сына пересиливала все.

— Значит, надо ждать письма, — сказала она. — Когда придет — тогда и узнаем.

— Придет не раньше чем через три недели, — пожал плечами Сергей Александрович. — А может и поболее ждать придется. Почта из Петербурга идет долго, на станциях перекладывают мешки без большой охоты, сама знаешь.

Он подошел к жене и положил руку ей на плечо. Ольга Алексеевна подняла на мужа глаза, и он вдруг заметил, что прическа у нее другая — выше и мягче прежнего. Но ничего не сказал об этом, лишь одобрительно кивнув — коротко, без слов.

Вечером помещица еще раз перечитала телеграмму, уже одна, при лампе. Бумага успела нагреться от пальцев, чернильные буквы чуть расплылись по краям. «Подробности письмом». Ольга Алексеевна вздохнула и положила бланк в шкатулку, где хранила самые важные бумаги — купчую на именье, метрику Романа и его же детский рисунок углем: дом с трубой и смешную лошадь о трех ногах. Сверху легла телеграмма. Теперь оставалось только ждать.

Сергей Александрович, проходя мимо гостиной, заметил, что дверь шкатулки приоткрыта, но ничего не сказал. Он сам дважды за вечер подходил к столу, где лежали отчеты и счета, и каждый раз взгляд его упирался не в цифры, а в пустую подставку для писем.

Царицын

Телеграмму Волошину доставили под вечер, когда он вернулся из порта и еще не успел сменить мундир. Рассыльный мальчишка подал бланк прямо у калитки. Емельян Савватеевич развернул его тут же, стоя на ветру, и первые строки заставили его расправить плечи.

«Песня Петропавловск имела успех в салоне Великой княгини Елены Павловны». Он перечел эту строку дважды и хмыкнул в усы. Значит, столичная публика услышала ту самую вещь, о подвиге его порта во времена Крымской войны. И Роман не просто спел ее где-то в офицерском столичном собрании, а вынес в салон к самой Великой княгине. Это становилось уже не только чисто флотской песней — это признание.

Волошин вошел в дом в приподнятом настроении, положил телеграмму на стол, налил себе рюмку водки, раздумывая, как рассказать об этом событии сослуживцам, и только после этого прочел вторую половину.

Настроение испортилось сразу. Роман писал, что в Петербурге объявился некто, кто пытается обвинить его в удержании двух девиц Скородубовых при себе чуть ли не силой. И что для опровержения нужны показания той самой цыганки-гадалки, которая нагадала сестрам беду. Волошину следовало взять участкового пристава и наведаться к гадалке для официального опроса.

Емельян Савватеевич отставил рюмку и шумно выдохнул. Он уважал Романа Сергеевича не по возрасту, а по поступкам — юноша вел себя с достоинством, каких от иных полковников не дождешься. А тут какие-то столичные прохвосты смеют плести козни за его спиной. Офицер со злостью отдернул обшлаг и тут же решил — к полицмейстеру. Не к приставу. Сразу к Шаповалову.

В участок он вошел без доклада, чем застал Терентия Павловича за графинчиком. Полицмейстер сидел в расстегнутом мундире, одутловатое лицо лоснилось. При виде офицера он поспешно застегнул ворот и попытался изобразить деловитость.

— Чем обязан, Емельян Савватеевич?

Волошин положил телеграмму перед ним и коротко изложил суть. Шаповалов слушал, кивал, потом поднял ладони, будто отгораживаясь от возможных неприятностей.

— Был запрос, — быстро заговорил он, желая поскорее отделаться от нежданного посетителя. — Да, из Петербурга. Относительно Винокурова и тех девиц. Мы проверили. Девушки при нем добровольно, подозрений никаких. Цыганку опрашивали, она показала — предсказание давала, но Винокуров к обману не понуждал. Все задокументировано. Я уже и ответ в столицу дал.

— И что в ответе? — насторожился Волошин.

— Что нет смысла открывать дело, как и беспокоиться не о чем. Юноша чист.

— Благодарю вас, что честно несете службу, — коротко кивнул офицер.

Затем извинился за вторжение, постепенно успокаиваясь. Гнев от полученной вести еще полностью не улегся, но сменился спокойной уверенностью. Забрав телеграмму, Волошин вышел, оставив полицмейстера допивать в одиночестве.

Дома он сел писать ответ. Телеграфный бланк брал с тем же чувством, с каким берут оружие — коротко, без лишних движений. Вписал: «Полицмейстер подтвердил. Дело закрыто, гадалка опрошена, показания получены, беспокоиться не о чем. Рад успеху Петропавловска». После чего вышел на улицу и отправился на станцию. Неизвестно, что еще предпримет недоброжелатель Романа, а потому медлить с ответом нельзя.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утро началось не с кофе, а с принесенного Тихоном письма.

— Вам еще по ночи его доставили, но я уж не стал вас будить, — сказал парень, протягивая мне конверт.

Вышедшая на звуки из коридора Анна, сонно потянулась в своей ночнушке, заставив слугу судорожно вздохнуть от вида проступившей сквозь ткань груди. Заметив это, девушка ойкнула и умчалась обратно. Из спальни она вышла спустя четверть часа уже вместе с сестрой. Анастасия села на диван, подобрав под себя ногу — в домашней обстановке она позволяла себе эту вольность, хотя на людях держала спину как выпускница института благородных девиц. О своем вчерашнем походе поделиться подробно девушки не успели, а уж очень хотелось. Это было видно по их возбужденным лицам. И сейчас, отдохнув и выспавшись, Настя принялась рассказывать подробности их визита к портнихе.

— Швея эта — Марта Карловна, — начала девушка и отпила глоток кофе, которое уже заварила Аня. — Чудесная женщина. Мы пришли к ней вчера, адрес нам в одном бутике подсказали. Мастерская на Гороховой, второй этаж, окна во двор. Стучим — открывает женщина лет сорока, в чепце и с сантиметром на шее. А за ее спиной в глубине комнаты стоит машинка Зингера, черная, с золотым тиснением — почти такая же, как у Маргариты Игоревны. Она нас выслушала и попросила твои эскизы. Разглядывала их минут пять, и лишь потом стала задавать уточняющие вопросы. В итоге взялась, хотя я думала, что уже откажется — такая она озадаченная была.

— Она немка? — спросил я чисто поддержать разговор.

— Из обрусевших, — пояснила Анастасия. — Говорит чисто, но с акцентом, когда сердится. Мы ей сказали, что нужно два платья и побыстрее. Она посчитала в уме, поглядела на машинку, а потом и заявила: «Два дня на первое, еще два на второе». Эх, к четвергу оба платья не успеет, вот чего жаль, — вздохнула она.

— А мы бы еще раз посетили салон Ее Высочества, — согласно поддакнула сестре Анна с грустинкой в голосе и одновременно намеком мне.

Я пообещал, что при первой возможности мы обязательно навестим Елену Павловну. Но сам уже углубился в текст письма. Сонная одурь как раз сошла, и можно было не бояться, что я что-то пропущу в тексте.

'Любезный Роман Сергеевич,

Имея удовольствие приятной беседы с Вами в салоне Ее Императорского Высочества, напоминаю Вам, что во вторник вечером я жду Вас у себя дома, как мы о том и договаривались. Распоряжение кухарке насчет ужина уже отдано. Буду счастлив продолжить наш разговор о крестьянском вопросе.

С истинным уважением, барон Николай Александрович Корф'.

Я перечитал подпись и мысленно выругал себя. Барон Корф. Действительный статский советник, член Географического общества, один из тех, кто в салоне подошел ко мне после «Петропавловска» и завязал разговор о земельных наделах в Поволжье. Я тогда пообещал ему прийти — легко, между делом, как обещают незнакомому человеку за бокалом шампанского. И тут же забыл. А он не забыл. Уже и кухарке распорядился. Правда я тогда не думал, что такой человек сам вспомнит обо мне. С чего бы? Не иначе узнал о поручении Елены Павловны и хочет меня расспросить о том.

Тут я сообразил, что не только Корфу давал обещания о визитах. Были и другие люди, но сосредоточившись на делах, и особенно — осознав обширность задачи Ее Высочества — те мои слова вылетели из головы.

— Что-то случилось? — спросила Анастасия, заметив мое лицо.

— Случилось, — я положил письмо на стол. — Я пообещал быть в трех или четырех домах и ни одного не записал. Теперь вот — первый должок. Вторник, то есть получается сегодня — барон Корф. Придется ехать.

— А Модест Петрович? — осторожно спросила Анна.

— Да, еще же Мусоргский просил навестить его в шесть, — я потер лоб. — До этого — инженеры явятся для собеседования. И мне скоро снова бежать в статистический департамент надо, чтобы закончить работу. А потом и над картиной для Филатова покорпеть, иначе могу не успеть… Вот черт, как не вовремя-то!

Я взял карандаш и открыл тетрадь, где записывал все свои дела раньше. Придется как-то перестраивать свой график. Другие гости Великой княгини, которым я дал обещание посетить их с визитом, могут и не напомнить мне об этом, а обиду затаить. К тому же я ведь сам хотел завести новые связи, так что подобные встречи и мне самому на руку. Девушки не отвлекали меня, став тихонько шушукаться меж собой.

По всему выходило, что к Мусоргскому я не успею. Надо бы его предупредить. И вечера тогда теперь у меня будут не только с моими дамами, но и не дома. Может и к лучшему. Визиты к местным дворянам для них будут всяко интереснее, чем прогулки по холодному Петербургу. Да и полезнее, чего уж тут.

Чиркнув пару строк для Модеста Петровича, я кликнул Тихона.

— Найди какого-нибудь мальчишку-посыльного, пусть отнесет это господину Мусоргскому. Он на Ямской проживает в доме, где Туляковские бани. И еще — подготовь мне костюм на вечер, чтобы чистый был, из парадных. Мы отправимся в гости.

14 декабря 1859 года

Царицын. Дом Михайловых

Вот уже второй день Борис Романович обдумывал шантаж Кулакова, оформленный под «деловое предложение».

Вспомнилось лицо Арины тем вечером за ужином. Какие панические взгляды она бросала на отца, но так и не решилась подойти и о чем-то спросить. Узнала, выходит, кто к нему приходил? Или с самого начала ведала, да не говорила? Тут мужчине оставалось лишь гадать. Звать дочь на серьезный разговор в нынешнем состоянии было бы недальновидно. Не сдержится, наговорит ей гадостей, а та точно нрава своего не сдержит. Опять глупость какую выкинет. И Кулаков этим тут же воспользуется.

Борис Романович судорожно искал выход. И пока выходило скверно. Да, он дал купцу прямой отказ и пообещал обратиться в полицию, едва речь зашла о краже из казны. Тут и думать нечего: таких предложений порядочному человеку не делают, а если делают — ответ обязан быть именно таким. Однако истинная причина его возмущения лежала глубже.

Кулаков, кажется, искренне не понимал, что предлагает дворянину заняться торгашеством. Он, купец второй гильдии, привык мерить все пользой от оборота и, вероятно, считал, что оказывает Михайлову услугу. Его логика читалась просто: есть товар, есть покупатель — отчего бы не встать промеж них и не взять свой процент? А то, что Михайловы числятся в дворянских книгах губернии, для него — всего лишь еще одно обстоятельство, которое надо учесть, вроде качества таможенной бумаги. Нет, Борис Романович вовсе не из тех ревнителей старины, кто убежден, будто дворянин может жить только с земли или жалованья. Времена действительно меняются, Михайлов и сам это видел. Все больше дворян заводят мануфактуры, участвуют в пароходных компаниях, вкладываются в подряды. Правда, и тут споров достаточно, но разумные люди сходятся на одном: капиталом участвовать можно, а вот лично стоять за прилавком — нет. Управлять должен нанятый человек. На том и строился тот же проект с массажным салоном. Сам Михайлов, Зубова и Винокуров внесли деньги, отдали приказ строить помещения, использовали свои связи, но входить в тонкости лечебного дела и принимать посетителей будет специально подобранный управляющий и иной персонал. Они же будут лишь числиться владельцами, просматривать отчеты раз в квартал, и никто не скажет, что Борис Романович обменял честь на злато.

А Кулаков предлагал мужчине адресовать товары напрямую дворянам — будто Михайлов лавочник, который зазывает покупателей. Даже мысль об этом заставляла челюсти сжиматься. И все же угроза его была слишком серьезной, чтобы просто выставить купца за дверь и забыть. Он ударил точно: Арина. Если дочь не выйдет замуж и не родит Борису Романовичу внуков, род Михайловых прервется. Он не блефовал. Связи у Кулакова такие, что брак можно расстроить, даже не подходя к церкви близко. Он намекнул на это с сытой, спокойной уверенностью человека, который не привык получать отказов.

Полиция? Михайлов пригрозил не подумав. Во-первых, контрабандой занимается не она, а Отдельный корпус жандармов. Полиция, может, и взяла бы заявление, но дальше бумагу передали бы по инстанции, и в итоге она все равно легла бы на стол синим мундирам. Во-вторых, идти к жандармам добровольно — для дворянина его положения это едва ли не хуже, чем самому встать за прилавок. Сотрудничество с ними перетолкуют на все лады, репутация не выдержит. Значит, полиция и жандармы отпадают.

Михайлов встал, прошелся к окну и, глядя на мокрый от подтаявшего снега двор, попытался сосредоточиться. Он считал себя опытным интриганом, но такого нахальства от Кулакова не ожидал. А следовало бы. Купец, который сдружился с османами и годами водит грузы через таможню, не может быть иным. Сама эта дружба, да еще во время непростых отношений с Портой, уже говорит о дерзости и ловкости. Другой бы сто раз попался и сидел в долговой яме или где похуже.

Пальцы отбили по стеклу быструю дробь. Нужно либо соглашаться, либо заставить Кулакова отказаться от его затеи. Согласиться Михайлов не мог по чести, да и по расчету — Александр Иванович посадил бы мужчину на крючок надолго. Значит, оставалось искать рычаг. Он сам, по купеческой самоуверенности, подсказал Михайлову направление: суда, которыми идет контрабанда. Очевидно, что занимается он этим не первый год и маршрут отлажен. Логичный ход — пойти к начальнику порта и сказать, что тот «мышей не ловит». Но тут же закралось сомнение: а что, если начальник порта сам в доле? Тогда Михайлов придет прямо на поклон к сообщнику Кулакова, и купец окажется предупрежден. А затем и ударит, пока Борис Романович будет в полном спокойствии.

Мужчина вернулся к столу, взял карандаш и повертел в пальцах. И вдруг память выудила фамилию. Скородубов. Человек, которого еще недавно проверял сам адмирал Краббе. Офицер, которого посадили под домашний арест по ложному навету, но не за контрабанду. Если бы Скородубов возил что-то незаконное, адмирал бы его уже давно вывел на чистую воду и передал следствию. А раз после проверки его отпустили, да еще и адмирал лично ему руку жал и благодарил за службу, значит, совесть его чиста. И он точно знает порт изнутри: кто из офицеров честен, кто берет мзду, кто закрывает глаза на посторонний груз. Вот кого Михайлов должен расспросить.

Мысль начала оформляться окончательно: через Скородубова Михайлов получит факты, которые позволят прижать Кулакова к ногтю. Не докладом жандармам, а тихим предупреждением: или ты оставляешь все планы насчет меня и Арины, или те самые факты попадают к «кому следует». Торг с купцом претил Борису Романовичу, но другого пути он не видел.

Михайлов вернулся за стол и сел за бумагу. Завтра с утра надо навестить капитана.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

За завтраком я заявил сестрам, что вечером мы идем в гости. Анна отложила ложку, Настя подняла глаза от чашки — обе смотрели выжидательно.

— Вы идете со мной, — ответил я на их немой вопрос. — Да, к тому самому барону Корфу, с которым мы познакомились у Великой княгини. Он приглашал, а я дал слово.

Анастасия переглянулась с сестрой, и через секунду обе уже говорили разом — о том, что новые платья не готовы, что перешивать прошлогоднее поздно, а выйти в чем попало перед бароном немыслимо. Я слушал их перебивающиеся голоса, допивал чай и ждал паузы.

— До вечера время есть, — сказал я, поднимаясь. — Что-нибудь придумаете.

В прихожей меня уже ждал вернувшийся от Мусоргского Тихон. Я вручил ему новую короткую записку, уже для Корфа — всего несколько строк: что с радостью принимаю приглашение и буду не один, а с двумя барышнями, с которыми он имел удовольствие видеться в салоне Елены Павловны. Парень тихонько и незаметно от меня, как он думал, вздохнул и вышел. И чего ему не нравится? Ездит сам по себе в разные концы столицы. Будет, что потом дома рассказать. Перед его уходом, я напомнил ему, чтобы он меня забрал из департамента потом.

Из комнат доносился взбудораженный шепот сестер — кажется, они уже перебирали все, что висело в шкафу. Я усмехнулся и вышел из дома. Мне надо закончить сбор сведений, чтобы перейти к следующему этапу в своей работе. И наняв извозчика, я отправился работать.

В статистическом департаменте стояла привычная тишина, нарушаемая только шорохом бумаг и редкими шагами чиновников в коридоре. Прянишников уже ждал, подготовив мне стол — стопка губернских отчетов, сводные ведомости за прошлый год. Я сел и углубился в цифры. К полудню я закончил заполнять свою таблицу и отложил перо — пальцы покалывало с непривычки, а под ногтями правой руки въелись чернила.

«Вот так и стану похож сам на местного писаря», — мысленно усмехнулся я.

Искать для обеда столовую или ресторан я не стал и к двум часам вернулся на съемную квартиру. Еще с порога заметил в гостиной незнакомое пальто на вешалке — значит, посетитель уже здесь. И я даже догадывался, кто это может быть.

В гостиной на стуле с прямой спиной сидел человек лет тридцати пяти, с густыми, зачесанными назад волосами и небольшой бородкой. Одет опрятно, но без щегольства: сюртук темный, воротничок свежий, однако рукава чуть потерты. Настя, развлекавшая его разговором, пока меня нет, тут же с облегчением попрощалась с мужчиной и упорхнула в спальню. У нее важное дело — подготовка к вечернему визиту, а тут отвлекаться приходится!

Незнакомец поднялся при моем появлении и поклонился с достоинством.

— Огнеслав Сидорович Костомаров, — представился он. — Инженер-механик. Вы изволили пригласить меня для беседы.

Как я и думал, это оказался второй инженер, которого я пригласил для беседы. Ответив ему приветствием, я предложил присесть. Не вести же собеседование стоя.

Разговор я повел так же, как со Шпаковским: коротко обрисовал задачу — двигатель внутреннего сгорания нового типа, работающий не на пару, а на воспламенении смеси внутри цилиндра. Упомянул про то, что идею заверил у стряпчего, а сейчас мне нужно ее воплощение в металле для дальнейшего получения привилегии. Костомаров слушал внимательно, изредка кивая, и когда я закончил — заговорил быстро и уверенно.

— Понимаю принцип, — сказал он. — И скажу прямо: за две недели управлюсь. Чертежи и опытный образец. Никаких затруднений.

Это было замечательно. Две недели — это было ровно то, что мне нужно. Но уж слишком легко он это сказал. Шпаковский — человек осторожный и честный — называл месяц. Передо мной сидел либо рисковый человек, либо дилетант, не осознающий масштаб задачи, либо… Вот это последнее «либо» я и решил для начала проверить.

— Вы понимаете, — сказал я спокойно, — что работа будет идти по договору. Я приглашу стряпчего, составим бумаги, и тогда приступим.

Костомаров переменился в лице. Не сильно — бровь дернулась, улыбка стала чуть натянутой.

— Стоит ли тратить время на формальности? — спросил он почти мягко. — Я человек слова, Роман Сергеевич. Пожмем руки — и довольно. Стряпчий только затянет дело.

И вновь в моей голове прозвучал голос Шпаковского — его спокойное предупреждение о проходимцах и дилетантах, которые берутся за работу, ничего в ней не смысля. Я посмотрел на Костомарова: уверенная поза, быстрая речь, готовность обещать то, что нужно заказчику. Ни одной заминки. Ни одного вопроса о деталях, которые всякого толкового механика заставили бы призадуматься. Да еще и это желание избежать составления честного договора. Если он и дальше продолжит упрямиться…

— И все же я предпочитаю договор, — сказал я ровно, стараясь не выдать появившейся недоверчивости. — Дело серьезное, деньги немалые. Заверенная бумага — защита для нас обоих.

Костомаров вздохнул. Потом покачал головой с выражением оскорбленного достоинства.

— Что ж, — проговорил он, поднимаясь, — вижу, доверия ко мне нет. Сожалею. В таких условиях я работать не стану.

Он поклонился коротко, взял пальто и вышел, не оглянувшись. Хлопнула входная дверь.

Я остался стоять посреди гостиной. Проходимец. Скорее всего — проходимец, но доказательств у меня не было, только чутье. Вслух обвинять его я не стал бы — пустая трата времени. И даже к лучшему, что он вот так ушел. Оставался последний кандидат, третий инженер, которому я назначил встречу на завтра. И теперь вся моя надежда была только на него.

Когда за Костомаровым закрылась дверь, я еще с полминуты стоял посреди гостиной, глядя на пустой стул, с которого он только что поднялся. Мысль о завтрашнем кандидате была слабым утешением — слишком уж хотелось решить дело с инженером сейчас, а не откладывать.

В дверь постучали. Вошел Тихон, держа в руке сложенный листок.

— Телеграмма, Роман Сергеевич. Почтовый служащий принес четверть часа назад. Я не стал вас тревожить, пока вы с инженером говорите, и сам расписался.

Взяв листок, я с интересом его развернул, кто это мне на этот раз весточку прислал?

«От Волошина», — заметил я подпись и собрался. Пробежал глазами строки… И облегченно выдохнул. Волошин сообщал, что запрос из Петербурга уже был и его проверили, но никакого дела против меня в Царицыне не заводилось и не значится. Все чисто. О чем и в столицу Шаповалов отписал.

Я перечитал телеграмму дважды. Потом опустился на стул — тот самый, где сидел инженер — и усмехнулся. Милашин блефовал. Или сам заблуждался, считая, что дело решенное. Строил из себя мнимого спасителя, грозил полицией — а за душой у него не было ничего. Только домыслы, в которые он сам поверил и пытался убедить в том остальных.

Первой мыслью было плюнуть и забыть. Но я вспомнил лица сестер в тот день у Туляковских бань — их страх, растерянность. Вспомнил, как Настя вцепилась мне в рукав, а Анна смотрела на Милашина с ужасом, не сомневаясь, что его слова — правда. И понял, что просто забыть не выйдет.

В памяти всплыла история, когда меня вот также оклеветали. Когда еще летом Канарейкин обманул Скородубова и тот примчался ко мне с обвинениями в воровстве и обмане. Потом-то все выяснилось, а там и у меня с Настей отношения начались, и я хотел плюнуть на клеветника. А вот Скородубов прощать Канарейкина не захотел. И подал на того заявление в полицию о клевете. Закончилось в итоге все моим знакомством с Борисом Романовичем и выплаченной Канарейкиным компенсацией.

А что, если повторить этот маневр? Подать на Милашина в суд за клевету. Не ради денег, конечно. Ради того, чтобы охладить его пыл. Судебное дело, даже начатое, заставит его понервничать. А если присовокупить требование возмещения ущерба — так и кошелек у него потрясти не грех. Может, тогда одумается и перестанет разбрасываться угрозами.

Я посмотрел на часы. До выхода к Корфу оставалось чуть больше часа — надо было привести себя в порядок и дождаться сестер. Посещение полицейского участка я решил отложить на завтрашнее утро. Сперва — визит к барону, а уж потом — правосудие.

Квартира, которую снимал Корф, находилась на Литейном. Дом не новый, но добротный, с широкой лестницей и газовыми рожками в подъезде. Мы поднялись на второй этаж. Настя поправляла манжету, Анна оглядывала лепнину с таким видом, будто приценивалась. Обе надели лучшее из того, что нашлось в шкафу, и, надо признать, смотрелись очень достойно.

Дверь открыл сам барон. Он был в домашнем сюртуке темно-синего сукна. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, и как я знал — еще не женатый. Улыбнулся широко, поклонился сестрам, мне пожал руку крепко, по-свойски.

— Проходите, господа. Ужин почти готов, а пока могу предложить чай или что покрепче.

Гостиная, куда он нас провел, была обставлена просто: диван, несколько кресел, круглый стол, книжный шкаф у стены. Никаких портьер с кистями и бронзовых канделябров — сразу видно, человек живет здесь временно и не гонится за столичным лоском. На столе лежала раскрытая книга, рядом — стопка бумаг с пометками на полях.

— Вы, кажется, из Екатеринославской губернии, — припомнил я наш разговор в салоне, усаживаясь в кресло. Сестры расположились на диване. — Долго еще в Петербурге задержитесь?

— Именно так, — Корф сел напротив, отвечая на первый вопрос. — Имение у меня там, в Александровском уезде. Нет, скоро уже думаю отбыть. Потому и прислал вам письмо. Если помните, в Петербург я приехал по делам, связанным — хоть и не напрямую — с подготовкой крестьянской реформы. Потому и позвал вас. Как я слышал, вы тоже к этому делу теперь имеете некое отношение.

Он сделал паузу, давая понять, что это не простая светская беседа, а предмет, который его глубоко занимает. Анна чуть подалась вперед; Настя, наоборот, откинулась на спинку дивана, но взгляд держала внимательный.

Тут служанка принесла нам чай, спросив попутно, где накрывать стол — на кухне или в гостиной. Барон махнул рукой, указывая на стол неподалеку от нас, и вернулся к разговору.

— Дело в том, — продолжил Корф, — что я довольно близко знаком с Юрием Федоровичем Самариным. Познакомились мы еще когда я служил в департаменте юстиции, и с тех пор переписываемся. В салон Великой княгини я попал именно по его протекции. Самарин — человек, глубоко убежденный в том, что освобождение крестьян невозможно без просвещения. И я с ним полностью согласен.

Он взял со стола одну из бумаг, повертел в пальцах и отложил.

— Когда я приехал в свое имение после долгого отсутствия, то обнаружил, что большинство крестьян либо вовсе неграмотны, либо едва разбирают по складам. Священник при храме ведет занятия для детей — но, во-первых, нерегулярно, во-вторых, дальше Псалтири и часослова дело не идет. И это меня, признаться, поразило. Люди живут на земле, обрабатывают ее, платят оброк, а подписать собственное имя не могут.

Тут я его понимал. Сам столкнулся с тем же на своих землях.

— Вы хотите это исправить, — утвердительно сказал я.

— Хочу, — Корф кивнул. — Но те меры, которые сейчас обсуждаются — передача начального обучения в ведение приходов с расширением их полномочий в этом вопросе — меня не устраивают. Священник и так занят службами, требами, хозяйством. Ждать от него систематического преподавания наивно. Нужны отдельные школы. Со своими учебниками, с учителями, которые понимают, чему и зачем учат.

— Свои учебники? — переспросила Анна.

— Именно, — барон повернулся к ней. — Азбука, начальная арифметика, краткие сведения по географии и истории — все, что нужно крестьянскому мальчику, чтобы со временем стать, к примеру, работником на фабрике или приказчиком. Отмена крепостного права откроет перед крестьянами новые горизонты, но они не сумеют ими воспользоваться без соответствующего образования, и тогда нет большого смысла — получили они свободу или нет. Существующие пособия для гимназий здесь не годятся — они для другого круга писаны. Я хочу составить собственный курс. Небольшой, ясный, применимый к деревенской жизни.

Служанка закончила накрывать стол, и мы пересели за него. Но разговор наш прервался ненадолго. Даже и не прервался вовсе — Николай Александрович продолжил говорить, изредка черпая ложкой суп.

— Самарин меня в этом начинании поддержал, — рассказывал он. — Он тоже заметил, что после освобождения крестьянам придется как-то устраивать свою жизнь. Кто-то останется на земле, но многие ведь пойдут в города, на фабрики, на стройки. Империи нужны рабочие руки — но не просто руки, а с головой. Даже на заводе надо уметь прочесть чертеж, записать расчет, понять инструкцию. Без этого — только черная работа, а это путь в никуда.

Я слушал Корфа и чувствовал, как его слова ложатся на мои собственные мысли — те, что я вынашивал последние дни. Предприятия, которые я планировал создать в Саратовской губернии в рамках моей версии реформы, требовали грамотных рабочих. Заводы требовали не темного человека с сохой, а грамотных специалистов. Даже на самом низком уровне нужна дисциплина и понимание технического процесса. Школа, о которой говорил барон, была не просто богоугодным делом, а практической необходимостью.

— Позвольте спросить, — сказал я, положив ложку и взяв чашку с чаем. — Какими вы видите школы на практике? В Саратовской губернии, например. У меня там есть определенные интересы, и я хотел бы понять, что можно сделать.

Корф оживился. Служанка стала убирать грязную посуду и по его приказу принесла ему чистый лист бумаги с карандашом. Он начал рисовать на нем схему — быстро, увлеченно.

— Школа, на мой взгляд, должна быть привязана не к приходу, а к волости, — заговорил он. — Одна на несколько деревень. Учитель — человек со стороны, подготовленный, на жалованье. Занятия — с октября по март, когда полевых работ нет. Три зимы подряд — и крестьянский мальчик, приходя в школу, получает минимум: чтение, письмо, счет до дроби, основы Закона Божьего. Этого достаточно для начала. Дальше — если способен — можно отправлять в уездное училище.

— А девочки? — спросила Настя, и я по ее тону понял, что вопрос для нее важен.

— О девочках пока говорить трудно, — Корф развел руками. — Но я убежден, что со временем — да. Женщина, которая ведет хозяйство и растит детей, тоже должна быть грамотной.

Анна тихо сказала сестре что-то одобрительное. Настя кивнула.

— Если говорить о Саратовской губернии, — продолжил я, — то там, на мой взгляд, школу стоит размещать не в глухой деревне, а ближе к уездному центру. Чтобы выпускник мог при желании продолжить обучение или сразу найти место. Кроме того, я планирую закладывать там предприятия — пока не готов говорить о деталях, но скажу так: мне нужны будут люди, способные работать с механизмами. И школа, о которой вы говорите, стала бы для меня прямым подспорьем.

Корф отложил карандаш и посмотрел на меня с интересом.

— Я рад, что не ошибся в вас, Роман Сергеевич. Значит, вы готовы меня поддержать, несмотря на загруженность?

— Одно другому не мешает, — ответил я. — Если изначально прописать в моей версии реформы не только закладку предприятий, но и создание ваших школ, в которых будут обучаться будущие работники, то это уже комплексный подход. Такое будет принято с гораздо большим энтузиазмом. Да и крестьянин, который научится читать и считать, на фабрике принесет больше пользы, чем неграмотный батрак. Империя от этого только выиграет.

Сестры слушали внимательно, но я видел, что подробности школьного устройства их занимают меньше, чем общая картина. Настя переводила взгляд с меня на Корфа, явно радуясь тому, что разговор идет мирно и содержательно. Анна изредка задавала короткие вопросы — о том, где живут учителя, кто будет платить за учебники — и, получив ответ, снова умолкала. Чувствовалось, что тема для них новая, но небезразличная.

Мы проболтали с Николаем Александровичем до позднего вечера и расстались весьма довольные друг другом. Время определенно было потрачено не зря!

15 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром я поднялся рано, еще затемно. За окном шел мелкий снег, фонарь на углу покачивался под ветром, и желтое пятно света дрожало на заснеженной мостовой. Сестры еще спали — во всяком случае, из их комнаты не доносилось ни звука. Одевшись, я наскоро выпил чаю, который заварил себе сам, и принялся за тренировку. Привычная нагрузка позволила взбодриться, а в голове тем временем формировался план на день. Первым делом — в полицию. Милашина надо наказать, да и в целом желательно закрыть вопрос с ним так, чтобы больше не ждать от него каких-то угроз или проблем. Затем уже стоит поработать над картиной для Филатова. Уже среда, затягивать с этим делом не стоит, а то нарушу свое обещание завершить работу к воскресенью. Ну а потом уже должен и третий инженер прийти. Очень надеюсь, что с ним промашки, как с предыдущими, не выйдет.

До полицейского участка я добрался пешком за четверть часа. Благо было недалеко, да и прогуляться захотелось по улицам столицы. Участок помещался на первом этаже казенного здания; в узком коридоре пахло сырым сукном и дешевым табаком. Дежурный офицер, пожилой, с усами, пожелтевшими от курения, выслушал меня без особого интереса и указал на дверь в конце коридора. За дверью обнаружилась небольшая комната с письменным столом, за которым сидел пристав. Он был молод, лет тридцати, с пробором и аккуратно подстриженной бородой. На вид — человек, старающийся выглядеть значительнее своего положения.

Я представился, коротко изложил суть дела и положил перед ним заранее составленную бумагу — заявление о клевете, в котором значилось: дворянин Иван Сергеевич Милашин распространял обо мне и моих близких ложные сведения, а именно — утверждал, будто я против воли держу подле себя двух девиц. Я присовокупил к заявлению телеграмму от Волошина, подтверждавшую ложность его слов.

Пристав прочитал бумагу дважды, взглянул на телеграмму и хмыкнул.

— Милашин, — проговорил он, пробуя фамилию на язык, как пробуют незнакомое вино. — Что-то я о нем уже слышал.

— Он обращался в ваш участок со своей клеветой, может оттуда? — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Пристав задумчиво кивнул и записал что-то в журнале. Дальнейшая процедура много времени не заняла: офицер снял с меня короткие показания, переписал их набело и дал подписать. Я расписался. Он присыпал чернила песком, подул и закрыл журнал.

— Заявление принято, — сказал он. — Уведомим вас о ходе.

Выйдя на улицу, я постоял с полминуты на крыльце. Снег перестал идти, а ветер гнал по мостовой сухую крупку. На душе было спокойно. Не злорадно, а именно спокойно — как бывает, когда поступил правильно.

К съемной квартире я вернулся около десяти. Тихон доложил, что барышни позавтракали и отправились к модистке — вчерашний визит к барону, видимо, разбередил в них желание пополнить гардероб. Я велел подать завтрак, а сам прошел в гостиную, где в углу, у окна, стоял мой дорожный мольберт.

Вчера на работу над картиной не осталось ни времени, ни сил. Но сегодня именно с нее я решил начать свой рабочий день. Откладывать дальше — лишь повышать риск невыполнения своего обещания. Эскиз, одобренный Федором Алексеевичем, у меня имеется. Теперь нужно перенести все это на полотно.

Я разложил на столе кисти и краски и закрепил на мольберте лист акварельной бумаги — не холст, для акварели холст не годится. Бумага была хорошая, плотная, веронской выделки. Надо кстати будет Тихона отправить пополнить мою канцелярию, а то она к концу подходит. Рядом поставил банку с водой и чистую тряпицу.

Эскиз я приколол булавкой к верхней перекладине мольберта. Фрегат на нем был изображен в легком развороте, носом к зрителю. Три мачты, прямые паруса на фок- и грот-мачтах, косые на бизани. Корпус вытянутый, с чуть приподнятым баком. Филатов хотел именно этот ракурс — динамичный, но без излишней парадности.

Именно им я первым делом и занялся. Контур фрегата я прорисовал тонкой кистью, едва касаясь бумаги. Черный с добавлением капли сепии — не резко, а мягко, чтобы линия не спорила с будущей заливкой. Носовую часть я сделал чуть более детальной: бушприт, якорный клюз, планшир. Чуть позже, когда краска схватилась, я прошелся по корпусу полутонами: тень у ватерлинии, блик на скуле.

Работа пошла. Я перестал замечать время. Пальцы мои, все еще державшие форму пера после вчерашнего департамента и утреннего полицейского протокола, вспоминали кисть — чуть иначе, но тоже привычно.

За первый час я успел наметить мачты и паруса. Здесь требовалась осторожность: белила в акварели — вещь почти бесполезная, парус должен оставаться чистой бумагой. Я работал по краям, заливая тени в складках, а центральные части просто обходил кистью. Грот немного надувался ветром, фок был поставлен прямее. На бизани я сделал косой парус чуть приспущенным — так, как показывал мне когда-то отец на картинках из морского атласа.

За окном время стремилось к полудню. Завтрак уже остыл, а я так и не притронулся к нему — слишком был поглощен работой. Пальцы правой руки были в краске, тряпица промокла насквозь.

Закончив с прорисовкой судна, я перешел к фону. Небо заложил по мокрому — бледная синева с переходом в сероватый тон у горизонта. Пока бумага подсыхала, смешал на палитре морскую воду: синий кобальт с добавлением изумрудной зелени, чуть жженой сиены, чтобы убрать ядовитость. Море у фрегата должно быть не южное, не лазурное, а северное — холодное, с металлическим отливом. Я провел кистью несколько длинных мазков, оставляя ближе к горизонту более светлую полосу.

Через полчаса фон тоже был готов. Я отступил на шаг, оценил. Небо и море легли ровно, без грязи.

Еще раз отойдя от мольберта, я посмотрел на картину издали. Фрегат стоял на воде уверенно, в осанке его было достоинство — не парадное, а рабочее. Мне нравилось то, что получалось.

— Бурлып… — не выдержал мой желудок издевательства над собой.

Пора было остановиться. Да и краски должны как следует просохнуть, иначе следующий слой ляжет грязно. Мелкие детали — ванты, блоки, флаги, блики на воде — лучше оставить на завтра.

Вымыв кисти, я вылил воду, прикрыл палитру влажной тряпицей, чтобы краски высыхали постепенно, не растрескиваясь и не растекаясь, и наконец отправился утолить свой голод. Завтра с утра надеюсь, я меня получится закончить картину и отослать ее Филатову с посыльным. А через час-полтора уже должен и инженер прийти.

И пока есть время, следовало вернуться мыслями к главному делу, ради которого я, собственно, и задержался в Петербурге.

Я прошел к письменному столу, выдвинул ящик и достал папку с материалами по Саратовской губернии. Таблицы, которые я заполнял в статистическом департаменте, лежали сверху — аккуратно исписанные листы с колонками цифр. Я пробежал их глазами. Данные по количеству уездов, помещиков, крестьянских душ были на первых листах. Дальше шли сведения по урожайности за последние пять лет, количество тяглового скота на двор, число ремесленных заведений по уездам — это тоже все было здесь. Прянишников снабдил меня сводками МВД за прошлый год, и я выписал оттуда все, что могло пригодиться.

Но этого было мало. Губернские отчеты, присланные в столицу — бумага, которая проходит через десяток рук, прежде чем лечь в министерскую папку. Цифры в них причесанные, обобщенные, без той шероховатой местной правды, которая видна только на месте. Мне нужны были сведения, которых в министерских сводках не держат: состояние почт и дорог между уездами, речные переправы, количество мельниц и кузниц в каждой волости, средние цены на подрядные работы, списки отхожих промыслов. Без этого моя версия реформы останется кабинетной фантазией, а не практическим документом.

Я взял чистый лист и карандаш и начал составлять список недостающего. Писал столбиком, чтобы было нагляднее:

1. Число и состояние мостов на почтовых трактах.

2. Судоходность рек в границах губернии — пристани, переправы, паромы.

3. Число кирпичных и лесопильных заводов.

4. Цена наемного труда в уездах — поденная и помесячная.

5. Урожайность десятинной пашни за 1858 год отдельно по культурам.

6. Данные по отхожим промыслам — куда уходят и на какой срок.

7. Состояние сельских училищ, если таковые имеются.

8. Волостные центры — расстояние до ближайшей железной дороги или судоходной реки.

Я отложил карандаш и перечитал список. Получалось обстоятельно. Если губернатор или его чиновники отнесутся к запросу серьезно, через две-три недели у меня будет полная картина. Но именно в этом и состояла загвоздка. Бумага, подписанная рядовым чиновником из статистического департамента — это одно. Бумага, отправленная по протекции Юрия Федоровича Самарина, за подписью самой Елены Павловны — совсем другое. И Самарин мог убедить ее такую подпись поставить. Одна телеграмма от лица Ее Высочества — и мой запрос не ляжет под сукно в приемной, а будет исполнен в кратчайший срок. Или выданный мне гербовый лист способен помочь убедить служащих телеграфа сделать нужную пометку, кто отправитель? Нет, надо действовать наверняка.

Я посмотрел на часы. Шел четвертый час пополудни. Еще не поздно отправить Тихона, чтобы договориться о встрече на сегодня вечером. Или приехать к Самарину без предупреждения? Так-то я должен показывать ему, как идет моя работа. Да, пожалуй загляну к Юрию Федоровичу без дополнительного уведомления.

Я уже прикидывал, как построю разговор с Самариным, когда в прихожей постучались в дверь. Я слышал, как Тихон пошел открывать, и через минуту в гостиную вошел человек, которого я ждал с особым нетерпением.

Виталий Степанович Костович оказался мужчиной лет сорока, среднего роста, сухощавым, с коротко стриженной бородой и живыми, внимательными глазами. Одет он был скромно, но опрятно: простой темный сюртук, стоячий воротничок, в руках — потертый кожаный портфель.

— Костович, — представился он, пожимая мне руку. Крепко, но без нажима. — Вы изволили пригласить меня для беседы о найме.

Предложив ему присесть, я велел Тихону подать чаю и вернулся к столу. Список недостающих сведений я отложил в сторону — теперь он подождет.

Сев напротив инженера, я собрался с мыслями и начал с самого главного. Пересказывать всю историю с нуля не имело смысла, поэтому говорил я коротко: есть идея двигателя внутреннего сгорания, я заверил ее у стряпчего, но некий человек — фамилию я не стал называть — пытается перехватить разработку и запатентовать ее раньше меня, для чего уже изготовил рабочий прототип.

Костович слушал, чуть склонив голову набок. Пальцы его лежали на портфеле спокойно, не барабанили, не теребили застежку — очевидно, профессиональная привычка человека, который работает руками и умеет их держать в покое.

Когда я закончил, он помолчал несколько секунд, а потом заговорил. Голос у него оказался глуховатый, с едва заметным южным выговором.

— Позвольте прямо, Роман Сергеевич. Со стороны ваши слова выглядят так, будто это вы хотите украсть чужую идею.

Вот такого поворота я вообще не ожидал и удивленно вскинулся, желая возразить. Но мужчина поднял ладонь — не резко, а успокаивающе, как поднимают руку люди, чтобы им позволили закончить речь

— Прошу меня дослушать. Я не говорю, что вы врете, но впечатление с ваших же слов создается то, которое я вам описал. Но давайте примем: у вас есть общая концепция. Словесное описание, пусть и заверенное у стряпчего. А у вашего соперника, как вы говорите, уже имеется прототип. Действующий образец. Для ведомства, оформляющего привилегии, это два совершенно разных веса. Одно дело — бумага с идеей, другое — работающая машина. У вас есть документальные доказательства, что идея изначально была вашей? Не описание самого принципа работы устройства, а нечто, что можно предъявить и сказать: этот принцип был придуман мной задолго до его воплощения в металле моим соперником?

Я открыл рот… и закрыл. Доказательств у меня не было. Так-то для Лисова я описывал идею на бумаге, но она нигде не была заверена. Точно указать на дату ее написания невозможно. Это если Николай ее вообще не выкинул. Свидетелей нашего разговора тоже не было. Телеграмма от моего отца с его предупреждением? Она ничего не доказывает. Хотя-я… папа в ней ведь не говорил, какую конкретно идею у меня хочет своровать Лисов. То есть, будь идея не моей, я бы ничего из той телеграммы не понял и суетиться не стал. Как косвенное доказательство — сойдет, но черт его знает, получится ли на этом построить доказательную базу в суде, если дойдет до него. И получается… что Костович прав. У меня нет твердых доказательств, что это не я вор, а Лисов.

Я почувствовал, как внутри что-то обрывается — то самое чувство, когда под ногами вдруг оказывается пустота.

Инженер, видимо, заметил мое замешательство. Он посмотрел на меня внимательно — не с жалостью, а с профессиональным интересом, как смотрят на механизм, в котором обнаружилась неисправность и теперь нужно понять, можно ли его починить. Что-то в моем лице, должно быть, убедило его в моей искренности. Да и молодость моя, вероятно, сыграла свою роль — перед ним сидел молодой юноша, который явно не был прожженным дельцом, привыкшим воровать чужие изобретения.

— Я вам верю, — заговорил он. — Вы искренне убеждены, что идея ваша, и, возможно, так оно и есть. Но одной убежденности для вашего спора мало. Нужен другой подход.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня уже иначе — с прищуром, в котором читалась какая-то мысль.

— Если вы — автор идеи, то можно предположить, что хорошо умеете их генерировать. Этот двигатель внутреннего сгорания — ведь явно не рядовая вещь. Такое не каждый день предлагают. А что, если не пытаться доказать первенство в том, что уже почти украдено? Почему бы не выдать что-то еще?

— Что-то еще? — переспросил я.

— Доработку. Усовершенствование. Возьмите тот же двигатель — можно ли его улучшить? Не просто повторить то, что уже есть у вашего соперника, а сделать шаг дальше? Если вы способны родить одну свежую идею, стало быть, можете родить и вторую. Такую, которая перекроет первую. Тем более в уже известной вам сфере.

С одной стороны он предлагал выход, а с другой — так построил разговор, словно проверял меня и мои слова. Но я не стал обращать внимания на его недоверчивость и ухватился за его предложение. Усовершенствовать. Шаг дальше. Мысль заработала быстро, перебирая варианты. Один цилиндр — это то, что я уже описал. Но двигатель внутреннего сгорания не обязан быть одноцилиндровым. Более того, в будущем большинство двигателей имеют больше одного цилиндра. Так что, если…

— Позвольте уточнить, — сказал я, подавшись вперед. — Если двигатель будет не с одним цилиндром, а, скажем, с двумя — это будет считаться новым изобретением?

Костович покачал головой.

— Простое масштабирование — нет. Поставили два цилиндра вместо одного, а все остальное то же самое? Ведомство, заверяющее привилегии, не признает это за новшество. Принцип тот же, конструкция та же — просто деталей вдвое больше. Это не изобретение, а размножение.

Он сделал паузу, потер переносицу — видно было, что он подбирает слова.

— Но есть и другой случай. Допустим, вы хотите сделать двухцилиндровый двигатель внутреннего сгорания, и для этого вам приходится изменить сам концепт. Иначе он просто не заработает. Скажем, цилиндры нужно расположить не рядом, а под углом. Или подача смеси в них происходит по-разному. Или потребуется новый способ синхронизации. Вот тогда — да. Тогда вы получаете принципиально иное решение, и это можно оформлять, как самостоятельное изобретение. И тогда уже неважно, когда ваш соперник оформил свою привилегию. Понимаете?

Я понимал. И в памяти уже начали всплывать виды двухтактного двигателя из будущего V-образной конструкции. Два цилиндра, расположенные под углом друг к другу и работающие на общий коленчатый вал. В моем времени это было известно как один из первых шагов в развитии ДВС, и такая компоновка оказалась удачнее одноцилиндровой. Здесь, сейчас, этого еще никто не придумал.

— Если я опишу двухцилиндровый двигатель с цилиндрами, расположенными под углом, и с синхронизацией их работы — это будет новым изобретением? — спросил я медленно, уточняя, правильно ли понял слова инженера.

Костович впервые за весь разговор улыбнулся. Уголками губ, сдержанно.

— Будет, — сказал он. — Если вы предложите не просто «два вместо одного», а покажете, как именно их нужно соединить, чтобы они работали. И это действительно серьезная инженерная задача. Я бы взялся за нее с интересом.

Он выдержал паузу, что-то прикидывая про себя.

— Работа займет не меньше месяца. Примерно столько же, сколько вам называл Шпаковский, — на этих словах я понял, что он знаком с Владиславом Богдановичем, и вероятно очень тесно, раз знает о ходе нашей с ним беседы. — Сделать чертежи, рассчитать синхронизацию, изготовить опытный образец. Раньше — не выйдет, если делать на совесть. А вы, как я понимаю, хотите именно этого.

Я кивнул. Месяц — это было вдвое больше, чем мне хотелось бы, но после всего услышанного я понимал: быстрее не получится ни у кого из честных инженеров. И месяц на двухцилиндровый двигатель — это даже хорошо. За это время я успею собрать данные по Саратову и спокойно поработать над реформой, больше не думая о Лисове и его поступке. Пусть бог будет ему судьей.

Костович тем временем добавил — спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся:

— И вот еще что, Роман Сергеевич. Если у вас есть связи или покровитель — кто-то, кто может помочь не с самой привилегией, а с ее практическим внедрением — было бы нелишне его подключить. Привилегия сама по себе — это бумага. А бумага начинает работать, когда на нее обращают внимание нужные люди. Внедрение двигателя в какой-нибудь действующий механизм, хотя бы в порядке опыта — вот что даст вам настоящий приоритет. Не на бумаге, а на деле. Если есть такой человек — задействуйте.

Первым делом на ум пришел адмирал Краббе. Адмирал заинтересован в модернизации флота. О его желании перевести весь флот на паровики известно всем. И технические новинки он одобряет. Вот только… мой двигатель для флота будет слишком маломощным. Может Николай Карлович с интересом на него и посмотрит, но внедрять не станет. Сочтет чересчур слабым. То, что мощность можно будет в будущем поднять — другой вопрос. И это будет уже иной двигатель, а не тот, что я сейчас смогу предложить. Мысль тут же вильнула на другую влиятельную персону — Великая княгиня Елена Павловна. Тихон мне рассказывал на следующий день, как мы посетили ее салон, как она крутилась вокруг моей кареты. Какие у нее были горящие глаза, когда она смотрела на придуманную мной печку, а потом отдала приказ своему слуге поставить такую же ей в карету. И раз она тоже не чужда новинкам, то явно заинтересуется новым двигателем. Особенно, если я сам найду ему практическое применение — например, ставить в те же кареты вместо лошадей. Самобеглые коляски! Из истории я знал, что по этому пути люди в любом случае пойдут. Это была мысль на будущее, однако, мысль стоящая. Получить патент, потом с тем же Костовичем, да и Шпаковского можно привлечь, раз уж они, как выяснилось, знакомы, создать прототип автомобиля — и вот с ним и идти к Ее Высочеству! Месяц на двигатель. Еще месяц — на создание прототипа автомобиля. И перед отъездом я смогу застолбить за собой первое место в открытии автомобильного дела в империи, и наверное даже в мире!

— Такой человек есть, — сказал я инженеру, вернувшись из собственных размышлений. — И я к нему обращусь, когда у нас будет что показать. И вот еще что… — подумав, добавил я решительно. — Раз с меня только идея, а с вас — техническое воплощение, то считаю, будет правильным оформить совместную привилегию.

Так я надеялся окончательно переманить инженера на свою сторону, чтобы он не пытался действовать у меня за спиной.

Не откладывая, я тут же стал рисовать схему работы двигателя. В общих чертах, без всяких допусков, указаний материала и размеров. Только общий принцип. В конце не удержался и добавил строчку о необходимости использовать в качестве топлива бензин. Не зря именно он станет в будущем основным топливом для такого типа двигателей, а не широко использующийся сейчас керосин.

Костович удовлетворенно посмотрел на схему и кивнул. Затем он поднялся со стула, взяв портфель и положив в него бумагу. Руку он пожал мне крепко, по-деловому — без лишних слов, но с тем особым выражением во взгляде, которое бывает у людей, решивших для себя, что дело стоящее.

— Тогда за работу, — сказал он просто. — Я пришлю чертежи на утверждение через неделю. А через месяц, надеюсь, покажу вам действующий образец.

15 декабря 1859 года

Петербург

Я приехал в Михайловский дворец к шести вечера, искренне надеясь, что Юрий Федорович окажется на месте.

Мне повезло. Не только в том, что Самарин никуда не ушел по делам, но и что лакеи на входе меня узнали и не стали гнать. А ведь про эту возможность я даже не подумал. Только когда слуги дворца попросили меня подождать, пока они доложат о моем визите, такая мысль пришла мне в голову.

В кабинете Самарин оказался один, без князя Черкасского. На подоконнике лежала стопка губернских ведомостей, придавленная медным пресс-папье. На письменном столе — никакого порядка, но и хаоса не было: скорее, рабочий развал человека, который знает, где что лежит. Пахло папиросным дымом и чуть-чуть — типографской краской. Самарин указал мне на стул, сам сел напротив, не за стол, а сбоку, закинув ногу на ногу, тем самым дав мне понять, что можно говорить без официоза.

— Как вы понимаете, — начал я после приветствий, — я к вам не просто так. Мне есть уже что показать.

Я выложил перед ним бумаги. Сводку по Саратовской губернии, собранную за последние два дня на нескольких листах. Он просматривал их молча, иногда задерживаясь взглядом на цифре, иногда постукивая пальцем по краю листа. Я ждал, не перебивая.

— Добросовестно, — сказал он наконец и отодвинул бумаги в сторону. — Подобного типа таблицы в департаменте нет, сразу видно — делали сами.

Я поблагодарил за небольшой комплимент, но сразу перешел к делу. Объяснил, что чтобы приступить к следующему этапу своей работы мне все еще не хватает данных. Цифры, которые удалось найти в департаменте, не совсем полны. Нужны дополнительные сведения, и быстро. Я могу составить подробный перечень — что именно требуется. Но время поджимает. Если ждать обычной переписки через губернскую канцелярию, я не успею к сроку, который поставила Великая княгиня. Оставался один выход: телеграмма губернатору Саратова, прямая и срочная.

— Возможно ли отправить ему телеграмму за подписью Ее Императорского Высочества? — с надеждой спросил я Самарина, понимая, сколь нагло это могло прозвучать. Но иного пути я не видел.

Мужчина выслушал меня с тем же спокойным вниманием, с каким читал бумаги. Потом огладил задумчиво свою бороду, расфокусировав взгляд. Пару минут подумал и снова обратил на меня свое внимание.

— Я вас понимаю, — сказал он. — И рациональное зерно в вашем предложении есть. Но дать разрешение на такую телеграмму, как вы должны догадываться, я не могу. Не потому, что не доверяю делу или лично вам. Просто не имею права. Имя Ее Высочества — не мое имя. Я могу только одно: поговорить с ней. Объяснить, в чем необходимость. И если она согласится, тогда и телеграмму подпишет.

Я кивнул. Честно говоря, другого ответа я и не ждал. Все-таки я бы тоже возмутился, если бы кто стал вести переписку от моего имени и без моего на то согласия.

— Долго ли ждать решения? — только и уточнил напоследок.

— Завтра я у нее поутру. После обеда, думаю, уже смогу вам ответить. Ваш перечень с недостающими сведениями я возьму с собой, чтобы показать Ее Высочеству, что именно вам нужно.

На том мы и расстались. Оставив Юрию Федоровичу бумаги, я отправился на выход. Уже в дверях меня догнал голос Самарина:

— Даже если Ее Высочество откажет, не торопитесь из Петербурга уезжать, Роман Сергеевич. В таком разе я по-иному постараюсь добыть для вас эти сведения.

Поблагодарив Самарина, я вышел в коридор и задумался — есть ли у меня какие-то еще дела, или можно уже и домой возвращаться? Тут и вспомнил про свое недавнее желание навестить Федора Михайловича и поговорить с ним о возможности издания кроссворда.

— Значит, нанесем визит и Достоевскому. Думаю, он уже дома должен быть, даже если куда-то уходил.

К дому Достоевского я подошел в начале девятого. На улице уже было темно, а окна его квартиры на втором этаже горели тускло. Потому-то я и решился зайти, понимая, что никого не разбужу. Так оно и оказалось.

Поднявшись по лестнице, я постучал. За дверью сперва было тихо, потом послышались шаги — быстрые, шаркающие. Дверь открылась. Федор Михайлович стоял на пороге в расстегнутом сюртуке, с зажатым в пальцах пером, и смотрел на меня с откровенным недоумением. Секунду он молчал, потом оглянулся через плечо в глубину квартиры, словно там могло прятаться объяснение моего прихода, и снова повернулся ко мне.

— Роман Сергеевич? — спросил он так, будто не верил глазам. — Что-нибудь случилось?

И тут же, не дав мне ответить, понизил голос:

— Вас не ищут? Из-за знакомства со мной не вышло ли чего?

Я поспешил его успокоить.

— Нет, не ищут, Федор Михайлович, будьте спокойны. Пришел я по делу совсем иного рода.

Он облегченно выдохнул и отступил вглубь прихожей, приглашая войти. Мы прошли в кабинет, и там уже, расположившись на стульях, я перешел к делу. Вынул из папки листок и положил перед ним.

— Хочу показать вам новый вид текстовой игры, Федор Михайлович. Я назвал ее крестословицей.

Достоевский с любопытством покосился на бумагу. Взял листок, поднес к свече. Несколько секунд разглядывал молча. Потом хмыкнул и чуть склонил голову набок — так, как делал, когда что-то его занимало.

— Крестословица, — повторил он с расстановкой. — Стало быть, свое, русское название.

— Именно. Чтобы не дразнить гусей и не кормить иностранными словечками тех, кому они поперек горла.

Он усмехнулся краешком губ, но ничего не сказал. Я понял, что название принято. Теперь он читал определения, пробегал глазами по клеткам, иногда возвращался к началу. Наконец поднял взгляд.

— Занимательно. И, надо признать, неглупо. В газетах такое, пожалуй, прижилось бы.

Я почувствовал, как внутри поднимается уверенность и поспешил спросить, возможно ли запатентовать эту идею. Но Достоевский тут же остудил мой пыл.

— Авторских прав на эту игру вам получить не удастся, — сказал он тихо и покачал головой. — Не существует механизма. Есть право на текст — на конкретную рукопись, на статью, на книгу. А на идею, на замысел, — он развел руками, — увы. Привилегия на изобретение защищает устройство, механизм, вещь, которую можно потрогать. У вас же — игра ума. Будь у вас рукопись целого сборника таких крестословиц — тогда другое дело, тогда это сочинение, и оно под охраной. А одна сетка с вопросами — увы, Роман Сергеевич. Никакой суд не признает за вами исключительного права.

И тут облом! Что-то не везет мне с патентами в последнее время. Я помолчал. Хотя чего-то подобного стоило ожидать. Патентное право сейчас только формируется, как полноценная отрасль. Это стоило предвидеть после разговоров со стряпчими и инженерами. Но все же жаль было слышать это подтверждение из уст человека, разбирающегося в издательских делах куда лучше меня. Впрочем, сожаление длилось недолго. Я ведь не только за патентом пришел.

— Пусть так, — сказал я. — Но саму крестословицу я все равно хочу опубликовать. Пусть увидят, пусть попробуют. А там — будь что будет. Помогите мне, Федор Михайлович. Либо отнесите этот листок в знакомое издательство и скажите, что вещь стоящая. Либо сведите меня с издателем — я сам покажу и объясню. Только просьба — пусть будет приписка, что эта игра придумана мной. Пусть сейчас нет механизмов, позволяющих оформить привилегию, но если в будущем они появятся, то эта приписка поможет мне доказать, что я — автор идеи.

Достоевский ответил не сразу. Чуть подумал, потер переносицу, оставив на ней крохотное чернильное пятнышко — видно, и до моего прихода перо из рук не выпускал. Наконец кивнул.

— Я сведу вас с издателем. С Николаем Алексеевичем Некрасовым или с кем-то из его людей — они до игр и загадок охочи. Приходить с вами самому мне сподручнее, чем заочно объяснять, что это за зверь такой — крестословица. Я черкну записку, узнаю, когда удобно, и дам вам знать.

Некрасов? Уж не один ли из знаменитых писателей, чьи произведения будут школьники учить в будущем? Я напряг память, пытаясь выудить из нее — что я помню о Некрасове. Единственное, что пришло в голову — сказка-повесть «Дед Мазай и зайцы». Это если я не путаю ничего. Но будет интересно познакомиться с таким человеком.

Так что поблагодарил Федора Михайловича я вполне искренне. Он махнул рукой — дескать, пустое, и вернул мне листок. Мы попрощались у дверей. Уже на лестнице я услышал, как он снова зашаркал к столу — вернулся к рукописи, которую прервал мой стук. Вечер у него теперь длинный, писать он будет, пожалуй, до глубокой ночи.

Я спустился на улицу, где уже зажглись фонари. Вот теперь — точно домой пора. Аня с Настей небось меня и потерять уже успели.

* * *

Петербург. Квартира Венявского

Днем в небольшой гостиной дома, где жил Генрик Иосифович, стоял рабочий гул. Скрипач сидел у окна, пристроив инструмент на колене, и канифолил смычок — движения были машинальные, привычные, но взгляд то и дело возвращался к Мусоргскому. Модест расхаживал по комнате с листком в руке, останавливался, вчитывался, потом снова начинал ходить.

— Здесь, — говорил он, тыча пальцем в бумагу, — вот здесь переход из первой доли во вторую. Слышишь? Не по-нашему. Не как в романсе. Он вообще другой логикой мыслит, Генрик.

— Слышу, — отозвался Венявский, не отрываясь от смычка. — Играем уже битый час. Я эту логику, по-моему, уже на ощупь выучил.

Они репетировали «Собиратель легенд». Вещь, которую Мусоргский переписал уже набело с текста Анны Скородубовой, но еще не успел отдать изначальный текст владелице, и с тех пор не выпускал лист из рук. Он пришел к Венявскому ранним утром — и с тех пор они пытались «родить» музыку к написанным словам и той мелодии, которую слышали в доме Винокурова. Пробовали то фортепианный перебор, то скрипичный подголосок, то оба голоса вместе. Начали-то еще вчера, но сегодня Модест был особенно возбужден. Венявский заметил это сразу, едва тот переступил порог, но пока молчал.

— Он не пришел, — сказал Мусоргский вдруг, остановившись посреди комнаты. — Я же говорил тебе — я звал его к себе вчера к шести, а он прислал слугу с запиской.

— Роман?

— Кто же еще.

Венявский отложил смычок и скрипку, потянулся всем телом, разминаясь.

— Я предупреждал тебя, — заметил он спокойно. — У человека могут быть дела. И ты сам слышал — он не жаждет связать свою жизнь с музыкой.

— И вот так зарывать свой талант? Добровольно? — Мусоргский смял листок в руке, но тут же опомнился, расправил его. — Нет, Генрик, это так оставлять нельзя!

— И что ты сделаешь? Силой тянуть в музыку нельзя. Я точно буду против такой твоей идеи, — Венявский сел обратно на стул, но снова брать скрипку не стал. — Ты, Модест, как дитя. Не хочет человек в музыку — не тяни. Пусть идет своей дорогой.

Мусоргский резко обернулся.

— Своей дорогой? — переспросил он с вызовом. — Да ты сам-то слышал, что он сочинил? Ты видел эту структуру, Генрик? Не стандартный куплет-припев, не романс, не ария, а нечто совсем другое. Вроде бы просто — а запоминается намертво. И голосоведение не наше. Ты же сам разбирал с листа, ты понимаешь, о чем я.

Венявский кивнул без спора, но и без особого пыла.

— Ну, талантливый человек, — сказал он. — С этим я не спорю. Но если он сам говорит, что музыка — не его дело, может, прислушаться? В конце концов, у каждого свой путь. Ты-то чего так на нем повис? Пара композиций, пусть и сильных, не повод записывать человека в гении.

Мусоргский улыбнулся — той особенной улыбкой, какая бывает у человека, приберегшего козырь в рукаве. Он отошел к своему портфелю, лежавшему на стуле у двери, порылся в нем и выудил тонкую брошюру в сероватой обложке.

— Пара композиций, говоришь? — он протянул брошюру Венявскому. — А ты почитай.

Генрик с недоумением взял брошюру. Обложка была скромная, без иллюстраций, только типографский шрифт: «Р. С. Винокуров. Песни и стихотворения. Издатель — И. С. Никитин, Воронеж, 1859». Уже само название заинтриговало мужчину. Тянуть он не стал и раскрыл брошюру. Там, на первой же странице, шло четверостишие, разбитое по слогам, с проставленными нотами над строкой — необычная запись, как будто стенограмма мелодии. Он пролистнул дальше. Еще одно. Еще. Знакомые строки — те, что Анна пела тогда в доме Винокурова, и еще какие-то, которых он не слышал, но узнавал почерк. Не манеру, строй фразы, а крайнюю необычность стихосложения, построения рифмы, расстановки музыкальных акцентов.

— Почти десяток, — сказал Мусоргский все с той же победной интонацией. — Не одна и не две. Девять песен. А автора видел на обложке? Если нет, то погляди! — он перегнулся через плечо Венявского и захлопнул брошюру, уткнув палец в знакомую им фамилию. — Читай.

Венявскому читать не нужно было, но ради друга он прочел название вслух. Тот стоял, сложив руки на груди, и кивал — дескать, теперь-то понимаешь?

— А вообще — откуда у тебя эта брошюра? — спросил Венявский.

— Зашел в книжную лавку за канцелярией, — отмахнулся Мусоргский. — Она лежала на прилавке, среди разной провинциальной всячины. Как попала в Петербург — одному богу известно. Может, сам Никитин прислал, может, кто из воронежских знакомых завез. Не в том суть. Суть в том, Генрик, что я прав. У человека — дар. Не просто дар, а система. Способ записи — ты вглядись, это же совершенно новый подход. Он мыслит звук иначе. И если такой человек говорит тебе, что музыка — не его дело, это не смирение. Это либо слепота к самому себе, либо страх. А я не хочу, чтобы такой талант пропал.

Венявский еще раз пролистал брошюру. Остановился на одной из песен — прочитал текст, потом проследил глазами нотную строку. Действительно, запись была необычной: слоги разбиты ритмически так, словно текст и мелодия рождались одновременно, а не подгонялись одно к другому задним числом.

— Ладно, — сказал он наконец, закрывая брошюру. — Убедил. Я с ним поговорю.

Мусоргский просиял.

— Когда?

— А чего тянуть? Сегодня вечером и зайду. Он, кстати, обещал мой портрет написать — вот тебе и повод, и тема для разговора. И о портрете договоримся, и о музыке словечко замолвлю. Не в лоб, конечно, а то получу тот же ответ, что и ты.

— Ты уж постарайся, — закивал Модест и, окрыленный, снова схватил листок с «Собирателем легенд». — Тогда давай еще раз. От третьей цифры, с перехода. Я хочу, чтобы ты услышал, как тут бас ложится.

Венявский усмехнулся, взял скрипку, и репетиция покатилась дальше.

Вечером Венявский выполнил свое слово и отправился по знакомому адресу к Винокурову. Поднявшись по знакомой лестнице, он постучал в дверь квартиры, где жил Роман. Стук вышел громкий, с музыкальной четкостью — три удара костяшками, пауза, еще два. Он и в мелочах держал ритм.

Дверь отворилась почти сразу, но на пороге стояла не горничная и не сам хозяин, а Анна Скородубова — раскрасневшаяся, в выходном платье, но еще не переодетая до конца после улицы: на плечах лежала шаль, сбитая набок. За ее спиной, в глубине прихожей, виднелась Анастасия — та держала в руках несколько свертков, перевязанных бечевкой, и с любопытством выглядывала из-за сестриного плеча.

— Генрик! — Анна явно обрадовалась. — А мы только-только от модистки. Проходите, проходите. Романа, правда, нет — ушел куда-то еще засветло и не возвращался. Но вы проходите, мы вас чаем напоим.

— От модистки — и сразу чай? — усмехнулся Генрик и шагнул в прихожую, попутно сняв шляпу и повесив ее на крючок. — Да вы, я гляжу, героини. Я бы после модистки падал без сил.

Анастасия рассмеялась из глубины коридора:

— Мы и падаем, честно говоря. Но вас не бросим.

Она перехватила свертки поудобнее и скрылась в комнате — видимо, отнести покупки. Анна провела гостя в гостиную, жестом указала на кресло, а сама принялась поправлять шаль и заодно лампу зажигать — в комнате уже сгущались сумерки.

— Вы к Роману по делу или так, с визитом? — спросила она, обернувшись через плечо.

— И так и не так, — ответил Венявский, опускаясь в кресло. — Вообще-то я к нему насчет портрета. Обещал ведь. Вот и пришел выяснить, когда позировать, в какой позе и при каком освещении. Но если честно — не только за этим.

Анна зажгла лампу, села на диван напротив, поправила юбку. В комнате стало уютнее — желтый свет лег на стены, на разложенные на столе бумаги, на стоящий одиноко мольберт в углу. Видно было, что Роман сегодня уже работал с ним. Мысленно девушка лишь посочувствовала парню, что тому прибавится работы, но сейчас надо было уделить внимание гостю. Заодно и время скоротают, пока Романа ждут.

* * *

Петербург. Полицейский участок

В полицейский участок Иван Сергеевич явился сразу после службы. Весь день он провел в министерстве с приятным чувством — дело наглого провинциала Винокурова должно скоро вот-вот завершиться в его пользу. Еще утром он мысленно перебирал возможные последствия: высылка из столицы, разрыв помолвки с младшей Скородубовой, позор, а там, глядишь, и Анна поймет, в каком омуте едва не утонула, и обратит внимание на человека достойного. С этими мыслями он поправил воротничок у зеркала в министерской приемной и вышел на улицу в приподнятом настроении.

В участке пахло чернилами, дешевым табаком и сырым сукном. Дежурный чиновник у барьера, не поднимая головы, буркнул, чтобы Милашин подождал, и скрылся в коридоре. Иван стоял, переминаясь с ноги на ногу, постукивал пальцами по барьеру и разглядывал казенную литографию на стене — что-то патриотическое, с двуглавым орлом и фузеями. Ждать пришлось минут десять, не меньше.

Наконец появился уже знакомый Ивану околоточный надзиратель — Устим Корнеевич. Тот самый, что предупреждал его быть осторожнее с заявлением. Офицер прошел к барьеру, тяжело оперся на него обеими руками и посмотрел на Милашина долгим взглядом. Взгляд этот ничего хорошего не обещал.

— Что там по делу Винокурова? — спросил мужчина, стараясь сохранить легкость в голосе. — Надеюсь, подвижки есть?

Надзиратель вздохнул и почесал переносицу.

— Подвижки есть, — сказал он медленно. — Только не в ту сторону, в какую вы рассчитывали, Иван Сергеевич. Дело в отношении господина Винокурова закрыто.

— Как закрыто?

— Обыкновенно. За отсутствием состава. Запросили Царицын — тамошний участковый пристав все проверил и никакого криминала не обнаружил. Девушки проживают в Петербурге по собственной воле, никакого шантажа или принуждения следствием не установлено, — Устим Корнеевич сказал это ровно, негромко, но каждое его слово падало, как гиря на весы. — Зато, — он выдержал паузу, — на вас самого подано заявление. О клевете. От господина Винокурова.

Милашин опешил. Он открыл рот, но не сразу нашелся что сказать.

— А ведь я вас предупреждал, — удрученно покачал головой офицер, не повышая голоса. — Говорил: будьте осмотрительны, не спешите. Вы тогда меня не послушали. А теперь вот.

— Но позвольте, — выговорил наконец Милашин. Голос у него сорвался, вышел выше обычного. — Как же так? Ведь я сам видел, я уверен, что эти девушки…

— Уверены вы или нет — значения уже не имеет, — перебил надзиратель. — Доказательств у вас нет. А у господина Винокурова теперь есть бумага, по которой вас могут привлечь к ответу. Я бы на вашем месте подумал о том, как выходить из этого положения, а не о том, как навредить ему.

Милашин стоял у барьера, сжимая в руке шляпу с такой силой, что побелели костяшки пальцев. В голове у него все смешалось. Как это — закрыто? Ведь он же своими ушами слышал, что Анна боится покидать Винокурова под страхом смерти. И вдруг — Царицын подтвердил, что все чисто. Нелепость какая-то.

И тут его осенило: связи. Винокуров наверняка сумел должника какого подключить, или даже с самим полицмейстером знаком. Ведь не зря же Анна как-то упоминала, что даже местный глава дворянского собрания против юноши ничего сделать не смог! Получается, ответ из Царицына — ложь. Никак иначе этот наглец не мог так легко вывернуться. Подкупили, запугали, надавили — что угодно, но только не честный ход дела. Иван был в этом убежден. О заявлении на него самого он в этот момент не думал. Зато в ином направлении его уверенность росла все больше. Как и решимость не опускать руки, а бороться за свою полюбившуюся девушку и ее свободу до конца.

— Благодарю за разъяснения, — произнес он сухо офицеру, надевая шляпу. — Я подумаю.

Развернувшись, Иван вышел из участка быстрым шагом.

На улице уже смеркалось. Фонарщик с лестницей двигался вдоль тротуара, оставляя за собой цепочку желтых огней. Милашин шел быстро, не разбирая дороги, и в голове у него выстраивалась новая линия. Раз полиция бессильна, раз в Царицыне все куплены — остается одно. Петр Егорович Скородубов. Он должен знать правду о человеке, который держит его дочерей при себе. Наверняка капитан до сих пор не в курсе, насколько все серьезно. Милашин изложит ему все как есть — и про шантаж, и про ложное гадание, и про то, что его дочери живут в квартире под одной крышей с проходимцем. Пусть сам решает, что делать. Но отец — это уже не полицейский участок. Это сила совсем другого рода.

У почтовой конторы Милашин замедлил шаг. Телеграф еще работал. Он толкнул дверь, вошел в пропахший клеем и бумагой зал, взял бланк у сонного чиновника за стойкой и, не присаживаясь, принялся писать. Строчки ложились нервные, рваные, но суть была ясна: девушки в опасности, Винокуров не тот, за кого себя выдает, полиция покрывает, прошу вмешаться. Он перечитал написанное дважды, кивнул и протянул бланк обратно. Чиновник принялся отстукивать текст ключом — дробно, быстро, словно рассыпая по проводам его отчаяние.

Милашин вышел на улицу, глубоко вдохнул вечерний воздух и медленно направился домой. Теперь оставалось только ждать ответа.

15 — 16 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я поднялся по лестнице не торопясь — день вышел долгим, и ноги гудели. Дверь открыл своим ключом, снял пальто и повесил на крючок. В гостиной горела лампа, и оттуда раздавался мужской голос, что меня удивило.

В кресле у окна сидел Венявский, мило беседуя с Настей. При моем появлении они прекратили разговор. Венявский тут же встал и поздоровался со мной.

— Генрик? — я остановился в дверях. — Что-то случилось?

— Случилось, — сказал он и усмехнулся. — Но не со мной, Роман. Я жду тебя уже два часа.

— Два часа? — я посмотрел на часы: стрелка перевалила за десять. — Отчего же не предупредил?

— Оттого что не знал, что придется ждать, — он пожал плечами, взял со столика стакан с чаем и отпил. — Я надеялся застать тебя дома. Анна Петровна сказала, что ты ушел еще утром и не говорил, когда вернешься. Я решил подождать — и вот.

— Прости, Генрик. Дела.

— Да уж вижу, — он кивнул на мой усталый вид. — Давай присядем. Чай еще горячий.

Я сел в кресло напротив, налил себе из чайника. Чай действительно был горячим — Настя постаралась. Она кстати покинула нас, как только я пришел. Сделав глоток, я посмотрел на Венявского. Он выглядел как обычно: аккуратный, собранный, в темном сюртуке. Только пальцы барабанили по подлокотнику — выдавали нетерпение.

— Что же все-таки привело тебя в такой час? — спросил я.

Генрик ответил не сразу. Он обвел комнату взглядом и остановился на углу, где стоял мольберт, накрытый серой тряпкой.

— А это у тебя что? — он кивнул в сторону мольберта. — Я весь вечер смотрел на эту тряпку. Гадал, что под ней.

Я обернулся. Мольберт я поставил утром, когда работал над акварелью для Филатова, да так и не убрал.

— Картина, — пожал я плечами. — Для капитана Филатова. Заказ.

— Филатов? — Венявский приподнял бровь. — Федор Алексеевич?

— Он самый. Просил нарисовать свой фрегат.

— И так ты и фрегаты рисуешь?

— Пытаюсь, — усмехнулся я.

Венявский поставил стакан на столик и подался вперед:

— Покажешь?

Пожав плечами, я поднялся, подошел к мольберту и стянул тряпку. Под ней — лист с акварелью: корпус фрегата, мачты, снасти. Я успел сделать небо и воду; сам корабль был прорисован только наполовину — корпус уже лег плотным серым тоном с синим отливом, а паруса только намечены. Отступил на шаг — пусть смотрит.

Венявский подошел ближе, наклонился. Разглядывал молча, чуть склонив голову набок. Потом выпрямился.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Вода у тебя живая получилась. И свет.

— Еще работать и работать, — вздохнул я.

— Да, но уже видно общие контуры и можно представить конечный результат, — он отступил от мольберта и посмотрел на меня. — А мой портрет, Роман? Ты вроде обещал.

Я вспомнил — действительно обещал. Кажется, еще в салоне Великой княгини. Мы как раз обсуждали мои таланты, и тогда вскользь я упомянул и про умение писать картины. Генрик тогда сказал что-то вроде «когда-нибудь и меня напишете», и я ответил «конечно».

— Помню, — сказал я. — Замотался. В свою защиту могу сказать, что обязательно бы вспомнил и выполнил обещание.

— То не беда. — Венявский вернулся в кресло. — Я тебя не тороплю, просто к слову пришлось.

— Давай в выходные, — решил я не тянуть. — В субботу утром, если у тебя нет дел. Приходи, и начнем.

— В субботу? — задумавшись, через минуту он кивнул. — Хорошо. Я приду.

Я снова накрыл акварель тряпкой и сел. Венявский помолчал, потом сказал — другим тоном, уже без улыбки:

— Модест расстроен.

— Чем?

— Тем, что ты не пришел.

Я вздохнул. Этого следовало ожидать. Чего я не ждал — что по этой теме со мной заговорит Генрик.

— Я не мог иначе, — сказал я. — Ему я ничего не обещал. А вот барону Корфу дал слово. Пришлось выбирать.

Венявский пожевал губу, но ничего не сказал — только покивал. Потом полез во внутренний карман сюртука и достал небольшую брошюру, сложенную пополам. Протянул мне.

— Что это? — вскинул я бровь.

— Посмотри.

Взяв брошюру в руки, я с удивлением увидел на обложке собственное имя. «Песни и стихотворения Романа Винокурова. Издание И. С. Никитина». А пролистав ее, понял, что Иван Саввич все же выполнил свое обещание. Но как эта брошюра попала из Воронежа в столицу?

— Откуда это у тебя? — не удержался я от вопроса.

— Модест дал, — сказал Венявский, не уточняя, откуда ее взял сам Мусоргский. — Он считает, что ты зря бросаешь музыку. И я, признаться, тоже так считаю.

— Я не бросаю музыку, — возразил я, отложив брошюру на столик.

— Нет? — Венявский посмотрел на меня в упор. — А что же ты делаешь?

— Уделяю ей внимание, — пожал я плечами. — В свободное время.

— Свободного времени у тебя, как я погляжу, почти нет.

— Да, — согласился я. — И это мой выбор. Связывать судьбу с музыкой я не намерен, о чем не раз уже говорил.

Вот настырные! Подобные разговоры вызывали во мне чувство неловкости и раздражения.

Венявский взял брошюру со столика, повертел в руках.

— Ты странный человек, Роман, — сказал он тихо. — Вот это, — он постучал пальцем по обложке, — не каждому дано. А ты отмахиваешься.

— Я не отмахиваюсь. Просто не ставлю музыку во главу угла.

— Подумай, — сказал он. — Серьезно подумай. Может, изменишь решение.

Чтобы не углубляться в спор, я молча кивнул. Венявский понял это и не стал давить, за что я был ему благодарен. Допив чай, он поставил стакан и сказал:

— У меня к тебе просьба. Разреши мне исполнять твои песни. И сделать аранжировку — настоящую, для скрипки.

— Исполняй, — легко согласился я. — И аранжировку делай. Я только за.

— Правда?

— Абсолютно.

Будет даже интересно, что у него получится. Рок будущего в нынешней обработке от известного композитора, а не мои попытки подогнать известное звучание под текущий уровень инструментов.

Венявский просиял — впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему. А мои мысли о попытках подобрать звучание напомнили мне о труппе. Как они там? Чем занимаются? Я о них совсем забыл в последние дни — закрутился с делами, с картиной, с визитами. Словно попользовался ими и выбросил. Стало неудобно перед стариком Завадским и мужиками-гитаристами.

— Генрик, — сказал я. — У меня есть труппа.

— Помню, — кивнул он, покосившись на меня.

— Я о ней совсем забыл в своих хлопотах, — признался я. — Совершенно вылетело из головы. Не мог бы ты и их привлечь? Если тебе нужны музыканты или певцы — они справятся.

Мысленно я скрестил пальцы, чтобы Генрик согласился. Тогда моя совесть перед труппой будет чиста.

— Напомни, сколько у тебя человек?

— Шесть, может быть пять, если господин Тишков ушел. Он собирался начать сольную карьеру.

— Хорошо, — сказал он, вызвав во мне облегчение. — Я зайду к ним на днях. Помню, как ты с ними выступал в салоне Ее Высочества. Если сработаемся, то возьму к себе.

— Спасибо.

На этом наш разговор закончился. Я проводил его до двери, где Венявский взял трость, надел шляпу, кивнул на прощание и вышел. Надеюсь, Генрик все-таки сработается с моей труппой.

Порт Царицына

После принятия решения о встрече со Скородубовым, Борис Романович думал — как это сделать, чтобы не вызвать подозрений со стороны Кулакова. И не нашел ничего лучше, как прибыть в порт к Скородубову на службу. Жене и дочери он сказал, что хочет узнать о сроках навигации и какие грузы можно получить по реке. Для родных легенда состояла в том, что мужчина ищет возможность сэкономить на доставке материалов для массажного салона. Для Кулакова — что Михайлов решил оценить перспективы их совместного дела.

Скородубова Борис Романович нашел на причале. «Тарантул» стоял у стенки, ошвартованный кормой, и Петр Егорович, в шинели с поднятым воротником, осматривал фальшборт — где-то облупилась краска. С утра подморозило, с реки тянуло сырым ветром, и Михайлов поежился, пока спускался по трапу.

— Петр Егорович, — окликнул он офицера.

Скородубов обернулся и удивленно кивнул, приветствуя дворянина.

— Борис Романович. Вы ко мне? — счел нужным уточнить он.

— К вам. Уделите мне десять минут. Разговор приватный.

Скородубов оглядел причал. На палубе матрос драил палубу ледяной водой; на соседнем корабле кто-то перекрикивался. Лишних ушей и правда хватало. Он бросил взгляд на Михайлова — лицо у того было напряженное, серое от холода или от чего похуже, и сказал:

— Идемте в каюту.

Они поднялись по сходням, миновали палубу и спустились вниз. В каюте было немногим теплее, чем снаружи: корабль не топился, стоял на приколе, и железная печка в углу молчала. Иллюминатор быстро запотел изнутри, когда они зашли. Пахло деревом, старой медью и холодом — тем особенным холодом, какой бывает только на нежилых судах зимой.

— Садитесь, — Петр Егорович указал на табурет, сам опустился на рундук. Шинели оба не сняли. — Что случилось?

Сев, Михайлов положил руки на колени и сцепил пальцы. Посмотрел на капитана и решил говорить прямо, зная о нелюбви Скородубова к словесной шелухе:

— Меня шантажируют.

Офицер лишь удивленно вскинул бровь, не понимая, а причем здесь он. Но озвучивать напрашивающийся вопрос не стал, ожидая продолжения. И оно последовало:

— Купец Кулаков, — выдохнул Михайлов. — Требует, чтобы я помог ему с контрабандой. Если откажусь — обещает уничтожить будущее моей дочери.

— Каким образом?

— У него есть некое… влияние на Арину. Не спрашивайте пока какое — я сам не до конца понимаю, — соврал Борис Романович. — Но он держит ее на крючке. И меня вместе с ней, — Михайлов разжал пальцы, потер ладони. — Я не пошел в полицию. И к начальнику порта тоже не пошел.

— Почему?

— Потому что обвинение в контрабанде против Кулакова — это голословно. Слово против слова. А как я понял, он этим промышляет давно. Значит — какие-то связи здесь у него есть. Не может не быть. Он отбрешется, а я останусь с испорченной репутацией и дочерью, которую он… — Михайлов осекся. — Вы понимаете.

Скородубов ошарашенно кивнул. У самого две дочери — Анастасия и Анна. Беспокойство о родной крови он понимал как никто иной.

— Вы — единственный офицер, в чьей честности я могу быть уверен. Иначе бы вас не отпустил контр-адмирал тогда, — решил вскрыть почти все карты Михайлов.

— Допустим. И что вам нужно?

— Доказательства, что Кулаков возит контрабанду. Не слухи, не домыслы — факты. То, что можно предъявить.

— И тогда вы припрете его к стенке, — понимающе кивнул Скородубов.

— Именно, — Михайлов подался вперед. — Если у меня будет, чем его прижать, он отступится от Арины. И от меня тоже. Я не прошу вас вмешиваться открыто. Мне нужны сведения: что возит, когда, через кого. Вы знаете порт, у вас есть связи среди офицеров. Кому-то что-то известно — не может не быть известно. Я соберу факты и удавлю его сам.

Скородубов поднялся, прошелся по каюте — два шага от стола до переборки, обратно. Под сапогами скрипнули доски. Остановился у иллюминатора, протер запотевшее стекло рукавом, посмотрел на серый причал.

— Борис Романович, — сказал он, не оборачиваясь, — вы предлагаете мне начать подозревать своих сослуживцев. Всех, потому как я даже не представляю, кто бы мог быть с ним в сговоре. Если я ввяжусь во все это…

— Понимаю, — перебил офицера Борис Романович. — Но разве вам честь позволит оставить все как есть, зная о том, что твориться в порту?

— На это есть жандармы… — уже менее уверенно ответил Петр Егорович.

— Они не знают порт. А вы — знаете.

— Это так, — вздохнул Скородубов и повернулся. — И про Кулакова вы правы. Мутный человек. Что ж… я помогу, — спустя несколько томительных секунд размышлений, решил офицер.

Михайлов выдохнул.

— Быстрого результата не обещаю, — тут же добавил он. — Потребуется время. Расспросить людей, сопоставить, присмотреться. Он не дурак — наверняка работает осторожно, раз уж раньше я ничего подобного не замечал.

— Я понимаю, — сказал Михайлов. — Главное — начать.

Михайлов поднялся, застегнул пальто. Они постояли секунду молча, каждый думая о своем.

— Я дам знать, — прервал эту паузу Скородубов. — Ступайте. Здесь и правда холодно.

Михайлов вышел на палубу. Ветер ударил в лицо, но он не заметил.

Скородубов проводил Бориса Романовича взглядом, пока тот не поднялся по трапу на причал и не скрылся за пакгаузом. Потом постоял еще с минуту, засунув руки в карманы шинели. Разговор оставил тяжелый осадок. Кулаков, контрабанда, дочь Михайлова на крючке — все это было грязно, и лезть в эту грязь не хотелось. Но и отказать Борису Романовичу он не мог. Как отец дочерей, офицер прекрасно понимал ушедшего мужчину и не желал бы оказаться сам в подобной ситуации.

С чего начать? Скородубов знал портовых чиновников — таможенный пост, складское начальство, пару писарей, которые за отдельную плату закрывали глаза на лишний груз. Можно было бы порасспрашивать аккуратно, не называя имен. Кто в последние полгода брал на борт грузы без досмотра? Через какого экспедитора идут бумаги? У Кулакова наверняка есть свой человек в портовой конторе — такие люди просто так не работают, всегда оставляют след. Нужно только найти того, кто этот след видел. Вот только как это сделать и не спугнуть преступников?

Мужчина поправил воротник и зашагал по причалу к зданию портовой администрации.

У дверей кабинета его ждал почтовый служащий — совсем молодой парень в форменной тужурке не по размеру и с кожаной сумкой через плечо. Увидев Скородубова, он вытянулся и протянул бланк.

— Господин Скородубов? Петр Егорович? Телеграмма на ваше имя. Извольте расписаться.

Мужчина взял бланк, мельком глянул на отправителя — разобрал только «Петербург» — и чиркнул пером в книге. Служащий кивнул и ушел, стуча каблуками по коридору. Толкнув дверь кабинета, он вошел внутрь. Здесь было теплее, чем на улице. Быстро скинув шинель, мужчина сел на стул и развернул телеграмму.

Прочитал… и почувствовал, как кровь приливает к лицу. Строчки прыгали перед глазами.

«Винокуров удерживает ваших дочерей в Петербурге шантажом. Полиция бессильна. Из Царицына им пришли ложные сведения. Прошу вас вмешаться. Милашин».

Петр Егорович прочитал телеграмму дважды. Потом третий раз. Отложил листок на стол, уперся ладонями в столешницу. Шантажом. Его дочерей. Винокуров. Тот самый Роман, с которым помолвлена Настя.

Первым порывом было — немедленно в Петербург. Прямо сейчас, ближайшим караваном. Вытрясти из Винокурова ответ: как он посмел? Чем их держит? Если хоть пальцем тронул…

Скородубов сжал кулак и ударил костяшками по столу — не сильно, звук вышел глухой, деревянный. Разговор с Михайловым еще звучал в голове: шантаж, дочь, и бессилие в глазах дворянина. Теперь и с ним то же самое? С его собственными дочерьми?

Он встал, прошелся к окну, тяжело дыша, пытаясь уложить мысли в порядок.

И тут офицер вспомнил Канарейкина.

Любитель показной роскоши и пускать пыль в глаза. Как он выдавал проданную Роману яхту за все еще принадлежащую ему. А Петр Егорович тогда поверил и помчался к Винокуровым разбираться — мол, зачем чужое присвоил, Роман, и меня обманул. И что в итоге оказалось? Стыдно до сих пор вспоминать.

Скородубов потер переносицу. Он помнил Милашина — молодой человек, служит в министерстве иностранных дел. В свое время он произвел на офицера впечатление честного и благородного человека. Но что он знает о Романе? Милашин видел его мельком, если они вообще раньше встречались, а Скородубов — в деле. И Роман за это время показал себя достойно. Он прямо встал на защиту Скородубова перед адмиралом Краббе, когда тот приезжал с проверкой и считал, будто Петр Егорович продался персам. Роман не побоялся — при адмирале, при посторонних — заявил, что Скородубов честный офицер и обвинение — ложь. После такого бросаться на человека с обвинениями, да еще заочными…

Вернувшись к столу, Скородубов тяжело сел. Перечитал телеграмму еще раз — уже спокойнее.

Что в ней сказано? «Удерживает шантажом». Что за шантаж? Какие подробности? Ничего. Голословно. «Полиция бессильна». Так может потому и бессильна, что никакого шантажа нет и в помине? «Из Царицына пришли ложные сведения». А вот это уже интереснее. Получается, был какой-то запрос? Но теперь стоит посмотреть на ситуацию со стороны Романа.

Анастасия помолвлена с юношей. Его дочь вполне могла уговорить жениха взять ее с собой в Петербург. Захотела поехать — и поехала. Но ехать незамужней девушке в компании мужчины одной — неприлично. Пострадает ее репутация. А вот если с ними еще и сестра — другое дело. Анна поехала как компаньонка, это сохраняет приличия. Вдвоем сестры, молодой человек при них — ничего предосудительного.

Просто. Логично. Не нужно выдумывать шантаж там, где все объясняется здравым смыслом. Если бы только не «сведения из Царицына».

Скородубов сложил телеграмму пополам и убрал в ящик стола. Тут офицер вспомнил слова Клары Васильевны, когда он только вернулся из рейда. Та говорила что-то про гадалку, к которой ходили его дочери с Романом. Со слов няни выходило, что Роман обещал, что гадалка сделает ложное предсказание, и тем хотел успокоить девушек. Но в итоге — та нагадала совсем иное. В этом шантаж? Отсюда «сведения из Царицына»? Петр Егорович тогда не стал ничего предпринимать. После первых эмоций успокоился и понял — догнать уехавших дочерей не успеет, и посчитал, что Роман бы им зла точно не желал. Но что если он все же ошибается?

— Все-таки надо сходить до той гадалки, — словно от зубной боли скривился офицер. — Да и в полицию заглянуть — спросить, как они во все это дело замешаны.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Великая княгиня Елена Павловна вошла в Белый зал за три часа до начала приема. Слуги уже заканчивали расставлять стулья полукругом — она это заметила сразу и поправила: ближе к роялю, чтобы гости не тянули шеи, когда кто-то сядет играть. Поправила не окриком, а тихим замечанием дворецкому; тот передал лакеям, и стулья бесшумно поплыли на полшага вперед.

Она прошлась вдоль окон, проверяя портьеры — не запылились ли. За окнами шел мелкий снег, серый свет ложился на паркет ровно, без бликов, и она подумала, что к вечеру, когда зажгут свечи, зал будет смотреться особенно тепло. Скатерти на столах — свежие, белые, накрахмаленные. Вазы с фруктами она велела выставить позже, чтобы яблоки не заветрились. Закуски подадут холодными, вино — из погреба, которое отобрал лично управляющий. Она остановилась у столика с напитками, провела пальцем по графину — сухо, чисто.

У рояля настройщик в последний раз пробежался по клавишам, взял аккорд, потом еще один, поклонился и вышел. Елена Павловна одобрительно кивнула инструменту — как живому существу, которое должно вести себя хорошо перед гостями.

— Ваше Императорское Высочество, — к ней подошел дворецкий с кожаной папкой. — Список приглашенных.

Взяв папку, она бегло пробежала глазами по фамилиям — Самарин, князь Оболенский, несколько чиновников из Министерства, пара литераторов, музыканты, офицеры гвардии Его Величества. Все как обычно.

— Добавьте Винокурова. Романа, он был у нас в прошлый раз. Выступал. И при нем будут две дамы — Анна и Анастасия… — она запнулась, вспоминая фамилию, которую называл юноша, — Скородубовы. Внесите всех троих.

— Будет исполнено.

Дворецкий черкнул в списке и удалился. Елена Павловна закрыла папку и прошлась еще раз по залу, теперь медленнее, уже не проверяя хозяйство, а размышляя.

Она обещала позвать юношу еще раз — это раз. Обещать-то обещала, но не только ради любезности. Ей хотелось посмотреть, как продвигается его работа. Самарин уже докладывал — дважды, кажется — что дело идет. Винокуров собрал кое-какие данные по Саратовской губернии, даже попросил телеграмму к губернатору за ее подписью, чтобы ускорить сбор сведений. Самарин ей эту телеграмму приносил — она прочитала, подписала не раздумывая. Если человек работает, ему надо помогать. А губернатор скорее ответит на запрос с ее подписью, чем на частное письмо. Это даже не протекция — просто здравый смысл.

Хотелось увидеть, что у него получается. План освобождения крестьян для одной отдельно взятой губернии — задача нешуточная, и не всякий в его возрасте взялся бы. А этот взялся. И молчит пока, не просит отсрочек, не жалуется. Любопытный молодой человек.

Она подошла к одному из кресел, провела рукой по обивке — не пыльно — и усмехнулась про себя. Еще ей хотелось признаться Роману в одном маленьком заимствовании. В прошлый раз, когда он приехал, она не удержалась и мельком заглянула в его карету — уж так он расхваливал ее и свою печку. Маленькую, аккуратную, встроенную под сиденье. Вот она и заинтересовалась. Позже велела своему мастеру осмотреть карету Винокурова, пока тот был в салоне, и сделать такую же. Мастер справился — теперь в ее экипаже тоже стоит печка, и ездить в эту промозглую петербургскую зиму стало куда уютнее. Хотелось поблагодарить юношу — просто, по-свойски, без чинов. Не награждать официально, а сказать: знаете, а ваша идея пригодилась. Спасибо.

Впрочем, само приглашение в салон — уже своего рода награда. Елена Павловна это понимала и знала, что гости тоже понимают. Повторное приглашение — это знак. Внимание. Признание, что человек интересен не однажды, а впредь. Роман, кажется, это оценит.

И наконец, ей было просто любопытно. Кто он такой, этот молодой провинциал, который сочиняет странные, ни на что не похожие песни, рисует акварели, лезет в крестьянский вопрос с горячностью реформатора и при этом ведет себя без тени подобострастия? Какие у него планы? Чего он хочет — карьеры, денег, покровительства? Или что-то еще, менее отчетливое? Прошлого разговора было мало, чтобы это все понять.

Она села в кресло, поставила папку на колени и стала еще раз просматривать список — теперь уже с мыслью о том, как рассадить гостей, чтобы вечер вышел живым, а не парадным. И надо подумать, куда тогда уместить Романа с его дамами.

16 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я отложил кисть и отступил на шаг от мольберта. С самого утра работал над завершением картины для Филатова. Фрегат ожил — корпус лег плотным серо-синим тоном, паруса я сделал полными, будто ветер надул их всерьез, а вода у форштевня вспенилась белыми мазками. Я прищурился, оценивая. Тень под кормой, пожалуй, можно было бы еще подправить, но в целом — готово. Федор Алексеевич должен остаться довольным, а большего мне и не нужно. Больше шести часов возился. А все из-за необходимости прорисовать много мелких деталей, расположенных рядом. Приходилось по многу ждать, пока мазки подсохнут и можно будет сделать еще один — выверенный, который добавит объема или подчеркнет деталь.

В дверь постучали. Вытерев руки тряпкой, перепачканной синим и белым, я пошел открывать. На пороге стоял вестовой — молодой, подтянутый, в форме лакея Михайловского дворца. Он щелкнул каблуками и протянул запечатанный конверт.

— Ее Императорское Высочество Великая княгиня Елена Павловна приглашает вас с дамами сегодня в салон. К восьми часам. Извольте ответить.

Я взял конверт, сломал печать и пробежал глазами текст — так и есть: сегодня, к восьми, Михайловский дворец, просят быть с Анной и Анастасией. Не забыла обо мне Елена Павловна, что радует. Да и как забыть, если до того мне Самарин прислал записку, что удалось договориться с Великой княгиней, и телеграмма губернатору Саратова уже отправлена за ее подписью?

— Передайте, что буду. С дамами, — ответил я ожидающему парню.

Вестовой кивнул и ушел. Закрыв дверь, я повернулся на звук тихих шагов — Анна и Настя уже стояли в коридоре. Видимо, услышали стук и вышли.

— Кто? — спросила Настя.

— Приглашение, — я показал конверт. — От Великой княгини. Сегодня вечером мы все вместе пойдем в ее салон.

Настя тут же удивленно округлила глаза:

— Сегодня⁈ — воскликнула она испуганно.

— Да, — кивнул я, не понимая ее паники.

— Но наши платья! — этот вопль ее души все расставил по своим местам. А Настя повернулась к сестре. — Анна, они же еще не готовы!

Аня нахмурилась, но быстро взяла себя в руки — она всегда переходила от паники к делу быстрее Насти.

— Мы были у модистки. Кое-какие платья мы все же взяли. Да и она говорила о новом поступлении.

— Но это же совершенно не то, в чем мы хотели пойти к Ее Высочеству!

— Особого выбора у нас нет, — Аня взяла сестру за руку и улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда немного успокаивала Настю. — Успеем. До восьми еще много времени. Съездим, посмотрим, что у нее нового появилось, а потом вернемся. В конце концов можно и в тех, которые мы уже взяли, платьях пойти. Не в старом же ехать.

— Ну-у… может ты и права, — неохотно кивнула Настя, уже мысленно перебирая то, что висело в шкафу, — то лиловое, которое мы у нее взяли, очень даже элегантно смотрится.

— Вот видишь. Не о чем волноваться.

Я стоял, прислонившись к дверному косяку, и молча смотрел на них. За несколько недель совместной жизни я успел заметить, что обсуждение нарядов — это их способ справляться с волнением. Говорят о платьях — значит, успокаиваются, берут ситуацию под контроль.

— Значит, решено, — сказал я. — Сейчас едете к модистке. Я тоже приведу себя в порядок. В шесть — дома, в семь выезжаем.

— А гостинцы? — вдруг спохватилась Настя. — В салон принято что-то приносить?

— Ничего не нужно. Елена Павловна не тот человек, который ждет подношений. Достаточно того, что мы приедем, — ответил я.

Сестры переглянулись и ушли собираться. Я вернулся в гостиную, к мольберту. Взял было кисть, чтобы поправить тень под кормой, но не стал — отложил. Картина была хороша. Тронешь лишний раз — испортишь. Сполоснув руки в тазу, вытер их и задумался.

Приглашение пришло вовремя — даже удачнее, чем могло бы. Самарин сообщил, что телеграмму Елена Павловна подписала, но не грех и лично ей рассказать о ходе моей работы. Не на бегу, не через посредника, а в салоне, в спокойной обстановке, когда никто не торопится и можно говорить по делу. Заодно уточню, когда можно ждать результата от отправления той телеграммы.

И еще — просто хотелось ее увидеть. Было в Елене Павловне что-то, чего я не встречал в петербургских салонах: она слушала. Не ждала паузы, чтобы вставить свое, не оценивала тебя как возможный актив, а именно слушала — с интересом, с вниманием, иногда чуть склонив голову набок. За два моих визита я успел это оценить, и теперь, когда в руках оказался конверт с ее приглашением, поймал себя на том, что рад. Не из тщеславия — из любопытства. Хотелось понять, что она скажет о работе, как отнесется к моим расчетам, посчитает ли их дельными. И еще — захочет ли говорить о чем-то, кроме дела.

Сложив кисти в стакан, я накрыл акварель чистой тряпкой и пошел переодеваться.

Царицын. Квартира Скородубова

Клару Васильевну мужчина нашел у нее в комнате. Няня убиралась и при появлении офицера всплеснула руками от неожиданности:

— Петр Егорович! Уф, напугали. Что-то случилось? Вы рано вернулись, — заметила она, покосившись в окно, где еще солнце не село за горизонт.

В комнатке было чисто, тепло, пахло сушеной мятой. На подоконнике стояли горшки с геранью, на столе — вязанье. Скородубов сел на предложенный стул, снял фуражку, положил на колено.

— Клара Васильевна, — начал он, — я поговорить с вами хочу. О девочках.

— А что с ними? — она сразу напряглась и сцепила пальцы в замок. — Неужто с ними беда какая приключилась?

— Пока не знаю. Поэтому и спрашиваю. Расскажите мне подробно — что именно говорил Роман Винокуров перед тем, как поехать к гадалке? И чем все кончилось.

Клара Васильевна поджала губы. В прошлый раз она уже говорила офицеру об этом, но Петр Егорович, сначала загоревшись вершить правосудие и вернуть укативших в столицу девиц домой, потом передумал. Как бы не пожалел сейчас о том своем решении, да ее саму не обвинил, что не убедила. Помолчав, женщина покрутила пуговицу на вязаной кофте, потом заговорила — медленно, подбирая слова:

— Он пришел тогда вечером. Еще до отъезда в Петербург. Сказал: еду к гадалке, договорюсь, чтобы она предсказала девушкам что-нибудь хорошее. Чтобы они успокоились. Потому что… — она запнулась. — Да вы сами помните то предсказание проклятое! А тут еще и Анастасие сделали фотокарточку против ее воли. Вот они совсем с лица и спали, будто уже к гробу примериваться начали. Анастасия плакала ночами. Анна крепилась, но я видела — боится. А Роман он… он сказал: я договорюсь, чтобы им новое предсказание дали. Что все будет хорошо. Я то изначально против была, но он меня убедил, что все получится. Вот и отпустила их к той цыганке.

— И что же? — спросил Скородубов. — Договорился?

Клара Васильевна поджала недовольно губы.

— Сказал, что не удалось. Вот только как-то так вышло, что гадалка изменила пророчество. Очень уж выгодное Роману Сергеевичу — будто девушки лишь рядом с ним жить будут, а иначе — смерть.

— Вот как, — нахмурился Петр Егорович.

Женщина посмотрела на Скородубова усталыми глазами.

— Вот и поехали они с ним в Петербург. Обе. И теперь я думаю — он обманул, Петр Егорович. Не договаривался он с той гадалкой о том, что обещал. Вышло-то наоборот: они теперь при нем, как привязанные. А мне пишут, что все хорошо. Только я-то знаю своих девочек — они напишут «хорошо», даже если плохо.

Скородубов молчал. Внутри поднималась волна — та же, что и час назад, когда он читал телеграмму Милашина. Обманул, значит. Воспользовался страхом двух девчонок и привязал к себе.

Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но вовремя осекся. Дело с Канарейкиным опять всплыло в памяти. Тогда он тоже ведь не сразу кинулся обвинять Романа. Пошел к заместителю начальника порта. А тот был просто не в курсе истории с продажей яхты. Вот и ввел Скородубова в заблуждение невольно, подтвердив слова Виталия Мстиславовича. Может, и тут та же ситуация?

Показания Клары Васильевны — не доказательство. Она сама говорит с чужих слов: Роман что-то обещал, куда-то пошел, вернулся и сказал. А что было у гадалки на самом деле — она не знает. Значит, нужно идти к первоисточнику. К тому же есть еще один «фигурант» в этом деле. Полиция. Милашин ведь не просто так ее в телеграмме упомянул?

— Спасибо, Клара Васильевна, — сказал он, поднимаясь. — Я разберусь.

Из няниной комнаты он пошел первым делом в полицейский участок. Идти сразу к гадалке он счел преждевременным. Цыгане — известные обманщики. Надо собрать больше сведений, чтобы та не смогла его вокруг пальца обвести только за счет того, что офицер располагал не полными данными. Да и не любил гадалок Скородубов. С тех самых пор, как его дочкам одна из них то проклятое пророчество нагадала.

Участковый пристав был на месте, и на вопрос Скородубова — был ли какой-то запрос о гадалке Богдане и посещении ее Романом Винокуровым — ответил не сразу.

— Господин Скородубов, даже если запрос был — это служебная информация. Я не имею права вам ее выдавать.

— Речь идет о моих дочерях, — рыкнул офицер. — Если вы не пойдете мне навстречу, то я сам к ней схожу. И потом до господина Шаповалова дойду, скажу, что его приставы дурно службу несут!

Поджав губы, полицейский сузил глаза и молчал около минуты. Скородубов не выдержал и уже хотел развернуться и уйти, чтобы выполнить свою угрозу, когда пристав «сдался».

— Было дело, Петр Егорович, — заставив этими словами офицера остановиться. — На днях был запрос из Петербурга, как раз связанный с интересующей вас темой.

— И что удалось узнать? — тут же вскинулся мужчина.

— Мы ходили к той гадалке, — пристав хмыкнул. — Я лично ее опрашивал. Но она твердит одно: предсказываю только правду и только то, что вижу. Делать ложные предсказания не стану — дар не позволяет. Хотя сам Винокуров просил ее сделать ложное пророчество, чтобы успокоить ваших дочерей. Но в итоге он ушел ни с чем. Почти. Кое-что, насколько я понял, в пророчестве та цыганка поменяла.

Скородубов сжал челюсти. Значит, Роман все-таки пытался. Честно хотел договориться. Не вышло — не по его вине.

Казалось бы — все сомнения развеяны. Но Петр Егорович решил лично посмотреть в глаза той, из-за кого Аня с Настей теперь живут в страхе и словно привязанные к одному юноше. Он вышел из участка и почти бегом направился на выселки. Сам не заметил, как ускорил шаг. В голове стучало: он должен все услышать сам.

Нужный дом мужчина нашел быстро. Скородубов поднялся на крыльцо и постучал. Из окошка выглянул мальчишка-цыганенок. Он-то и открыл дверь, позвал перед этим своего отца. И лишь подошедший глава цыганской общины Баро, выслушав желание офицера, молча проводил его в дом до комнаты гадалки.

В комнате было темновато — окно завешено плотной тканью, горела одна свеча на столе. Пахло сушеными травами и чем-то сладковатым, незнакомым. На стенах висели пучки каких-то растений, на полках стояли склянки. Гадалка опустилась в кресло, указала Скородубову на табурет напротив.

— Карты? — спросила она и кивнула на колоду, лежавшую на столе. — Погадать тебе, офицер? Вижу — тревога в тебе. Ищешь правды.

— Нет, — сухо отрезал Скородубов. — Гадать не надо. Я пришел спросить о девушках, своих дочерях. Анна и Анастасия Скородубовы. Вы им предсказывали. И Роман Винокуров у вас был.

Гадалка тяжело вздохнула, будто ее уже до оскомины и зубной боли достало отвечать одно и то же. Но все же молчать не стала.

— Был, — согласилась она. — И девушки были. И ты теперь здесь, — тут она желчно усмехнулась. — Все ко мне идут. Вопрос только — зачем?

— Я хочу понять, что вы им сказали.

— Правду сказала. Какую увидела — такую и выдала.

— А именно?

Гадалка откинулась в кресле, сложила руки на животе. Свеча колыхнулась от ее движения — тени заплясали по стенам.

— Я увидела смерть, — сказала она спокойно. — Обеим. Через год. Бывает такое — судьба переплетается, как две нитки в одном узле. Их нитки сплелись с третьей — с молодым человеком, о котором ты спрашиваешь. Если рядом с ним — живут. Если врозь — нет. Так я им и сказала.

Скородубов слушал, стиснув руки и до боли впившись ногтями в ладони.

— И они поверили.

— А ты бы не поверил? — она подалась вперед, и серьги качнулись. — Ты бы стал рисковать дочерьми? Проверять: правду сказала цыганка или солгала? — офицер вздрогнул, как от оплеухи. — Вот и они не стали, — удовлетворенно подвела черту цыганка.

— Но он… — Скородубов запнулся. — Винокуров. Мне говорят, что он шантажом удерживает их при себе. Что он вас подговорил.

Гадалка посмотрела на него в упор. Молчала секунду. Потом вдруг расхохоталась — громко, заливисто, запрокинув голову. Смех у нее был низкий, грудной — он заполнил всю комнату, заметался под потолком и долго не утихал.

— Шантажом! — выдохнула она, отсмеявшись. Вытерла уголок глаза платком. — Ох, люди. Людская глупость неисправима. Слышал бы он тебя — твой Винокуров. Он-то совсем об ином меня просил. Не желал он, чтобы девицы те за ним ехали. Слушай, офицер, — она резко перестала смеяться и говорила теперь серьезно, даже жестко. — Предсказание — настоящее. Все, что я сказала девушкам — правда. Я не торгую ложью. Твой Винокуров пришел и просил: дай ложное, успокой, пусть живут спокойно. Я отказала. Потому что нельзя. Дар не позволяет — и совесть тоже. Я видела их смерть — и видела жизнь, если они при нем. Все. Остальное — их выбор. Девушки услышали и выбрали. Сами. Понимаешь? — она постучала пальцем по столу. — Са-ми.

Скородубов молчал. В голове укладывалось — медленно, кусками. Роман пытался купить ложь, чтобы снять страх с девушек. Не вышло. Гадалка сказала правду — ту, которую видела. Девушки услышали и сделали выбор. Их никто не неволил.

— И еще скажу тебе, — добавила гадалка, понизив голос. — Этот твой Винокуров — он меняет судьбы. Не просто так рядом с ним жизнь. Я таких людей мало видела. Они как камни в воду — круги идут далеко. Девушки твои это поняли. Может, и ты поймешь.

Скородубов поднялся. Встал и стоял, не зная, что сказать. Гадалка тоже встала, поправила платок.

— Иди, офицер, — сказала она. — Думай.

Мужчина вышел на мороз и остановился на крыльце, не замечая, что не застегнул шинель. Вдохнул холодный воздух, выдохнул паром.

Выходит, Роман никого не обманывал. Он пытался помочь, как и говорил Кларе Васильевне — пусть и не тем способом, который одобрил бы светский человек. Пытался договориться с гадалкой, чтобы та дала девушкам спокойствие. А когда не вышло — принял ситуацию такой, какая есть. И теперь сам, по сути, стал заложником. Девушки при нем — потому что боятся. Он при них — потому что не может бросить. Круг замкнулся.

Никакого шантажа. Никакого злого умысла.

«В точности, как было и с Канарейкиным, — мысленно и горько улыбнулся Петр Егорович. — Только на этот раз я сумел докопаться до истины раньше, чем попал впросак».

Скородубов застегнул шинель и медленно пошел обратно, в сторону квартиры. По дороге вспомнил телеграмму, которую Анна и Настя прислали ему недавно. «У нас все хорошо. Живы, здоровы. Любим, целуем…» — и петербургский адрес, где они остановились с Романом. Он тогда прочел и отложил — был занят проверкой на корабле. Теперь адрес пригодится.

На телеграфе он продиктовал короткое сообщение: «Получил известие о вас от Милашина, его словам не верю, люблю, жду писем, отец». Адрес указал тот самый — петербургский. Служащий пересчитал слова, взял плату. Скородубов расписался и вышел.

Теперь — Кулаков. Он потратил на разбирательство с Милашиным и гадалкой целый день, а дело, ради которого приходил Михайлов, так и не сдвинулось. Пора было заняться им вплотную.

Изменив свой путь, Скородубов вернулся в порт, где сел за стол в кабинете и достал чистый лист бумаги. Вверху написал: «Контрабанда — Кулаков». Ниже — имена портовых чиновников, с которыми стоило поговорить: начальник таможенного досмотра, смотритель складов, пара шкиперов с соседних причалов. Кому-то из них что-то известно — не может не быть известно. Завтра он начнет обход.

Петербург. Михайловский дворец

Когда мы вошли в зал Михайловского дворца, гости уже начали собираться. Анна и Настя, в новых платьях — синем и лиловом — держались рядом, чуть взволнованные, но старались этого не показывать. Я взял обеих под руки и повел вперед. Зал гудел голосами: кто-то здоровался, кто-то смеялся у рояля, кто-то уже дегустировал вино у дальнего столика. Свет свечей дробился в хрустале, отражения скользили по стенам. Привычная картина — я уже видел это в прошлый визит, но все равно ловил себя на мысли, что салон Елены Павловны устроен как-то иначе, чем прочие петербургские гостиные. Здесь не было чопорности, как у того же Виельгорского.

Не успели мы сделать и десяти шагов, как передо мной вырос молодой парень чуть старше двадцати лет — в темно-синем сюртуке, с гравированной тростью, хотя она ему была без надобности. Он мягко улыбнулся и чуть склонил голову:

— Роман Сергеевич! А я уж думал — вы пропали. Помнится, в прошлую нашу встречу у Ее Высочества вы обещали мне визит — и куда-то пропали.

Выходит, это был один из тех людей, кому я обещал встречу. Вот не зря после того письма от барона Корфа хотел назначить визиты! Но дела навалились одно за другим: картина для Филатова, встреча с Костовичем, визит к Достоевскому, потом Венявский, потом подготовка к этому самому салону. Я не то, чтобы забыл — я не мог выкроить окна, чтобы приехать и спокойно поговорить. Однако же я ведь отправлял Тихона с записками!

— Виноват, но разве мой слуга не передавал вам мою записку? — спросил я.

— Никакой записки я не получал. Впрочем — теперь-то уж не отвертитесь, — погрозил он мне шутливо пальцем. — В эти выходные жду вас у себя. Буду рад, если придете со своими очаровательными спутницами, — поклонился он отдельно Насте с Аней.

Черт, а я ведь даже имя его не сразу вспомнил. Георгий Васильевич Хомяков, так его зовут. Молодой поэт, которого решила приветить Елена Павловна. Она вообще рада новым дарованиям — я тому пример. Но что это за поэт, понятия не имею. Вот и узнаю его чуть получше.

Тут к нам подошел Григорович — литератор, с которым мы тоже как-то обмолвились парой слов на прошлом приеме. И его слова почти в точности повторили слова Хомякова. Что ждет, удивлен моим молчанием, правда мою записку он получил и будет рад меня видеть уже завтра.

— И перед вами виноват, — я развел руками. — Загруженность последних дней — не представляете, что творится. Иногда у меня такое чувство, что могу сам себя забыть.

Григорович переглянулся с Хомяковым. По их лицам я увидел: не верят. Думают — молодой человек набивает себе цену, прикрывается занятостью, чтобы выглядеть значительнее. Обычное дело в Петербурге: все что-то обещают, никто не выполняет, а отговорки у всех одинаковые. Я понимал их скепсис и не обижался — на их месте я бы, наверное, схожим образом реагировал.

— Да-да, — протянул Григорович, и в его голосе сквозила ирония. — Все мы загружены.

Я открыл было рот, чтобы заверить, что с назначенной датой точно их навещу, как к нашей группе приблизился дворецкий и, обращаясь ко мне одному, произнес негромко, но отчетливо:

— Роман Винокуров, Ее Императорское Высочество просит вас подойти.

Я кивнул. Хомяков и Григорович обменялись взглядами — на этот раз уже другими. Скепсис сменился чем-то средним между удивлением и любопытством. Вызов от Великой княгини, да еще в первые минуты приема — это не та вещь, которую можно списать на пустое бахвальство.

— Прошу меня простить, — сказал я им обоим и повернулся к Анне и Насте. — Я ненадолго. Вы пока осмотритесь.

Сестры кивнули, и я двинулся за дворецким через зал. Краем уха уловил, как за спиной зашептались. Григорович наклонился к Хомякову и вполголоса, но достаточно внятно, чтобы я расслышал, спросил:

— Так он действительно чем-то занят? Я думал — рисуется.

— Не знаю. Но ежели сама Великая княгиня тут же просит его к себе… то слова про ее поручение могли быть и не обычным бахвальством, — ответил Хомяков так же тихо.

— Что там за поручение-то могло быть? — удивился Григорович. — И ему-то? Юноше, да еще провинциалу? Сколько ему лет?

— Это мне неизвестно, но он не выглядит старше меня.

Я не обернулся, но спиной чувствовал их взгляды. Что ж, пусть сомневаются. Это даже к лучшему: меньше будут требовать немедленных визитов и извинений.

Дворецкий провел меня в дальний конец зала, где в кресле у камина сидела Елена Павловна. Она была одна — то есть формально вокруг стояли гости, но держались на почтительном расстоянии, и княгиня, казалось, ни с кем не разговаривала. Увидев меня, она чуть улыбнулась и указала на стул напротив.

16 — 17 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

Когда я присел, то старался не выдать волнения — все-таки одно дело говорить с княгиней наедине в ее кабинете, и совсем другое — здесь, на глазах у всего салона, когда каждый жест ловят десятки глаз.

— Ну, рассказывайте, Роман Сергеевич, — начала она без прелюдий, чуть подавшись ко мне. Голос у нее был негромкий, доверительный — такой, каким говорят не с просителем, а с человеком, чье мнение тебе небезразлично. — Как продвигается ваша работа? Самарин мне докладывал в общих чертах, но я хочу услышать от вас.

— Пока только собираю данные, ваше высочество, — ответил я. — Статистический департамент очень помог мне, но как вам должно быть уже известно — этих сведений мне не хватило.

Елена Павловна кивнула, подтверждая, что помнит о телеграмме губернатору Саратова. По ее лицу скользнула тень — не разочарования, скорее легкого нетерпения. Как и любая женщина, она хотела скорейшего результата. Но прекрасно понимала, что времени пока прошло совсем немного.

— Хорошо, — сказала она, помолчав. — Это я понимаю. Но работа работой, а чем вы еще живете, Роман Сергеевич? Вы человек молодой — не все же вам в бумагах сидеть.

Вопрос застал меня врасплох. Я ожидал, что разговор и дальше пойдет о реформе — о цифрах, сроках, трудностях — а княгиня вдруг свернула совсем в другую сторону. На секунду я замешкался, подбирая слова.

— Музыка, — сказал я наконец. — Венявский и Мусоргский вот уже который день тащат меня в Русское музыкальное общество. Говорят — хватит отсиживаться, пиши, играй. Особенно Модест старается: как встретит, так сразу — «Роман, вы преступно забрасываете дарование».

— А вы? — Елена Павловна склонила голову набок с тем самым выражением, которое я уже успел узнать: одновременно любопытным и испытующим. — Почему не хотите? Я помню те произведения, что звучали в стенах моего салона. Венявский с Мусоргским правы — это весьма впечатляюще. Даже больше, чем «впечатляюще», — она чуть усмехнулась, будто я мог не поверить ее первой оценке. — Так почему?

Я открыл рот, еще не зная, что скажу, но она не дала мне ответить. Подалась вперед и добавила совсем другим тоном — тише, но отчетливее, будто сообщала нечто, что не предназначалось для чужих ушей:

— Тем более что великий князь Константин Николаевич желает в скором времени представить ваши песни о флоте Его Величеству и высшим офицерам.

У меня перехватило дыхание. Не в переносном смысле — буквально: горло сжалось, и я несколько секунд не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Государю? Константин Николаевич — тот самый, что возглавляет флот и морское министерство — хочет представить мои песни императору? Мысль обрушилась как лавина и накрыла целиком. Я представил зал, полный золотого шитья, эполет, орденов — и себя, стоящим перед ними словно в зале суда. От этой картины бросило в жар, потом в холод. До этого я лишь предполагал, что подобное в теории возможно. Но услышать от Великой княгини, что мои предположения имеют реальную перспективу сбыться, заставило совсем по-другому отнестись к собственным прогнозам. Теперь стоит себя морально готовить, что я могу увидеть ныне правящего императора и, чем черт не шутит, поговорить с ним.

Однако предаваться своим мыслям не было времени — Ее Высочество ждала мой ответ. Это помогло собраться и не рефлексировать. Я постарался быстро взять себя в руки. Сжал пальцами колено — раз, другой — и выровнял дыхание. Нельзя показывать смятение. Не здесь и не ей. Елена Павловна смотрела на меня внимательно, и я понимал: она ждет не испуга и не восторга — она ждет, как я распоряжусь этой новостью.

— Ваше высочество, — сказал я, и голос прозвучал почти ровно, разве что чуть тише обычного, — для меня это большая честь. Но музыку я пишу для души. Изредка, по настроению. Она… не главное мое занятие.

Последнюю фразу я произнес тверже, чем собирался, и тут же, пока княгиня не успела возразить или расспрашивать дальше, перевел разговор.

— И раз уж речь зашла о занятиях, — я чуть подался вперед, снижая голос почти до шепота. — Есть дело, в котором я очень рассчитываю на ваше участие, Елена Павловна.

Она не перебила, только бровь чуть приподнялась — знак: «слушаю».

— Я договорился с инженером. Через месяц он должен построить двигатель нового типа. Не паровой — совершенно иной принцип. Если все выгорит — это произведет техническую революцию.

Великая княгиня положила веер на колени и посмотрела на меня долгим взглядом. Я видел, как в ее глазах мелькнуло сомнение — не во мне, скорее в масштабе заявленного. Техническая революция? Из уст молодого провинциала, который только-только прибыл в столицу? Но она промолчала, и я продолжил.

— Когда двигатель будет готов, его нужно внедрять. И первым делом я предлагаю создать самобеглую коляску. Безлошадный экипаж, который движется сам, силой этого двигателя. Представьте: Петербург, Невский — и по нему катят коляски без кучеров, без лошадей, без этого вечного навозного запаха, с гораздо большей скоростью.

Я замолчал, давая ей дорисовать картину самой. Княгиня слушала с интересом — теперь уже неподдельным, не светским. Кончики ее пальцев легонько постукивали по вееру.

— Вы понимаете, как это звучит? — спросила она наконец, но без насмешки, скорее раздумчиво.

— Понимаю. Как фантазия юноши, который считает себя умнее прочих.

— Именно, — она кивнула, и уголки ее губ дрогнули в улыбке. — Но я помню, как вы усовершенствовали карету. Походная печь — помните? Вещь простая, но до вас никто не додумался сделать ее такою, чтобы грела, а не чадила. Так что совсем уж завиральной ваши мысли я не считаю, Роман Сергеевич. В них есть та самая юношеская горячность, которая мне, признаться, нравится.

Она сложила веер и легко хлопнула им по ладони.

— Хорошо, — сказала она. — Когда ваш инженер закончит, вы мне сообщите. Не через Самарина — лично. Я хочу увидеть этот двигатель своими глазами. И тогда решим, как быть дальше.

Я склонил голову, принимая условие. Это было больше, чем я мог рассчитывать: не просто обещание поддержки, а личный интерес. Такое не забывается.

Елена Павловна еще с минуту смотрела на меня, будто хотела что-то добавить, потом перевела взгляд поверх моего плеча — туда, где уже собирались другие гости, ожидавшие ее внимания.

— Ступайте, Роман Сергеевич. Ваши дамы, наверное, заскучали.

Поднявшись, я поклонился и отошел. Спиной чувствовал, как за моей удаляющейся фигурой наблюдают. Не только Хомяков с Григоровичем — полдюжины глаз, не меньше. Княгиня говорила со мной почти четверть часа, а по салонным меркам это целая вечность. За такое время можно решить судьбу, составить протекцию, да и просто — выделить человека из толпы так, что это запомнят.

Я вернулся к Ане и Насте. Они стояли у рояля, и Настя, заметив меня, тут же зашептала:

— О чем вы так долго говорили? Все уже смотрят. Вон та дама в жемчугах — она тебя глазами ест.

— О деле, — ответил я, беря ее под руку. — И немного о музыке.

— О музыке? — Аня удивленно подняла бровь. — Неужто Ее Высочество стала твоей поклонницей?

— Не совсем. Дома расскажу.

Вечер покатился своим чередом. Елена Павловна, отпустив меня, перешла к другим гостям: сначала к пожилому генералу, что-то ей докладывавшему с серьезным видом, потом к группе дам. Но я ловил на себе взгляды. Мужчины смотрели оценивающе — кто с интересом, кто с ревностью — и в этих взглядах читался простой вопрос: «чем молодой провинциал заслужил такое внимание?». Рядом с этим вопросом витал и другой, не озвученный, но вполне угадываемый. Кое-кто из гостей, особенно из тех, что постарше, поглядывал на меня с той особой прищуренной усмешкой, какою в свете меряют фаворитов. Елена Павловна была вдовствующей княгиней, женщиной еще не старой, с живым умом и характером — и в петербургских гостиных любили перемывать кости тем, кого она выделяла. Молодой человек, почти мальчик, и вдруг — приватный разговор на глазах у всех. Воображение кое-кого дорисовывало подробности, которые не имели ко мне никакого отношения. Кто-то, я уверен, уже прикидывал — не окажется ли этот юноша интересен княгине не только как собеседник. Но вслух никто ничего не сказал: уж тем более не в стенах собственного салона Ее Высочества.

Я старался не обращать внимания. Пусть смотрят. Новость о том, что я скоро могу познакомиться лично с императором, занимала мой разум в разы сильнее.

Через полчаса к роялю сел один из гостей — молодой пианист, которого я прежде не встречал. Заиграл Шопена — ноктюрн, кажется, ми-бемоль-мажорный. Играл он хорошо, но с тем особым петербургским налетом: слишком чисто, слишком правильно, будто боялся взять на полтона громче или тише положенного. Настя слушала, прикрыв глаза, и пальцы ее чуть заметно двигались по юбке, повторяя клавиши.

Потом были танцы. Я пригласил свою любимую на мазурку — она двигалась легко, чуть смущаясь, и все поглядывала на сестру, оставшуюся у стены. Кто-то из молодых офицеров пригласил и Аню, и я заметил, как она порозовела от удовольствия. После мазурки пили пунш, потом опять разговоры — теперь уже самые обычные, ни к чему не обязывающие: о погоде, о театре, о том, что скоро Рождество.

Домой мы возвращались поздно, уже за полночь. Ехали в карете втроем, усталые, но довольные. Настя положила голову мне на плечо и задремала, не доехав и до Невского. Аня смотрела в окно на фонари и молчала. Я сидел между ними и думал о том, что рассказала мне Елена Павловна. Константин Николаевич, Его Величество, песни о флоте — все это пока не укладывалось в голове. Я попытался выкинуть все эти переживания из своих мыслей. Надо наслаждаться текущим моментом. Просто ехать по ночному городу, слушать цокот копыт и знать, что рядом — две пары закрытых глаз, ровное дыхание и тишина, которая не требует слов.

Поместье Уваровых

В доме Леонида Валерьевича с самого утра пахло пирогами и хвоей. В зале на первом этаже кухарка Фрося расставляла приборы на длинном столе, вполголоса переругиваясь со служанкой из-за того, как лучше расположить тарелки и блюда. Леонид Валерьевич сам проверял, как украсили гостиную: гирлянды из еловых лап развесили еще вчера, но он заметил, что в углу одна покосилась, и велел укрепить ее дополнительной ниткой. Наверху, в комнатах, слышался топот — Валентина, Елена и Виктория никак не могли решить, какое платье надеть имениннице и стоит ли заплетать ленту в косу или пустить волосы по плечам. Кристина ходила от зеркала к окну и обратно, нервно поправляя брошь на вороте, которую ей недавно подарил Губин.

К полудню начали подъезжать гости. Первыми приехали Винокуровы. Сергей Александрович вышел из тарантаса, подал руку супруге и, щурясь на зимнее солнце, оглядел фасад дома — старый, добротный, с облупившейся кое-где штукатуркой, но по-прежнему крепкий. Следом высыпали остальные домочадцы: Люда и Иван с Игорем. Не было только Романа — он, как знали все, оставался в Петербурге и когда вернется, можно было лишь гадать.

Леонид Валерьевич встретил их на крыльце. Пожатия рук, короткие объятия, первые слова о дороге, которая, слава богу, оказалась укатанной и без летних ям и ухабов. Винокуров передал поздравления от семьи и маленький сверток для именинницы — книга с иллюстрациями, которую выбирала его жена.

— И когда твой наследник вернется? — спросил Уваров с неподдельным интересом, когда гости разделись и прошли в зал.

— Сам не ведаю, — развел руками Сергей Александрович. — Телеграфировал, что из Петербурга пока не выбраться, дела. А какие — о том ни слова. Лишь письма ждать, где он пояснения обещал.

— Дай бог, чтобы эти дела только пользу вам несли, — кивнул Леонид Валерьевич без тени осуждения.

Почти сразу за Винокуровыми, минут через двадцать, подкатил еще один экипаж. Из него вышла Екатерина — старшая дочь Уварова, придерживая одной рукой подол, а другой — трехлетнюю девочку, укутанную в меховую шубку. Муж ее нес корзину с гостинцами. Екатерина с мужем жили отдельно и потому приезжали нечасто, от чего встреча вышла шумной: сестры обнимались, девочку передавали с рук на руки, Елена тут же утащила племянницу смотреть новую куклу.

Сергей Александрович стоял у окна с чашкой чая, когда у крыльца остановился третий экипаж — одинокий, без гербов, запряженный каурым жеребцом. Из него вышел Губин. Василий Емельянович был одет просто: не в мундир, а в добротный штатский сюртук серого сукна, на шее — шерстяной шарф. Он поднялся на крыльцо, стряхнул снег с сапог и вошел. В зале его появление вызвало недолгую паузу: не все ожидали увидеть здесь исправника, да еще в качестве гостя — почти своего.

Кристина, разговаривавшая с сестрой, обернулась на звук шагов и улыбнулась — той улыбкой, которую не спутаешь ни с какой другой. Губин подошел к ней, взял за руку, что-то сказал вполголоса. Она кивнула, поправила ему шарф, который он, войдя, не успел снять. Все это заняло не больше минуты, но Сергею Александровичу хватило.

Он переглянулся с женой. Та пожала плечами — мол, удивлена не меньше твоего. Никто не знал, что отношения Кристины и Губина зашли так далеко. Винокуров и сам не особо верил, что подобное возможно, когда давал совет Уварову присмотреться к капитану. Тем более еще недавно мужчине казалось, что Кристина чуть ли не помешана на его сыне — Романе. Даже ее возможная помолвка с Большедубовым не развеивала сложившегося впечатления. А тут — такие взгляды девушка на Губина бросает.

За обедом Василий Емельянович сидел рядом с Кристиной по правую руку от Леонида Валерьевича. Ел спокойно, пил мало, говорил еще меньше. Отвечал на вопросы, когда спрашивали, сам почти не начинал разговоров, что было непривычно Сергею Александровичу. Только один раз, когда Екатерина поинтересовалась, не скучно ли ему в уезде, Губин коротко улыбнулся и ответил:

— Смотря с кем, — и посмотрел на Кристину.

Та опустила глаза, но улыбка тронула ее губы.

Сам Винокуров ел расстегай и думал. Губин — человек циничный, расчетливый, с одной деревенькой, полученной от князя Белова. Не особо желанный жених, но все лучше, чем растущий мот и игрок Большедубов. Однако дело не в его биографии. В конце концов, не с самим Винокуровым он ведь родниться будет. Дело в том, что если Губин станет родственником Уварову, то Леонид Валерьевич точно начнет его привлекать к своим делам. В том числе и тем, которые он с Винокуровым ведет: поставка леса, та же мельница, проект которой они уже обсуждали. Впускать в их дела постороннего человека — шаг серьезный. Особенно такого, как Губин, который себе на уме и привык во всем искать выгоду. Не впускать — значит отодвинуть зятя друга в сторону и со временем либо пересмотреть все партнерство, либо ждать трещины в отношениях с Уваровым, если с новым родственником Леонида Валерьевича у Винокуровых не сложится взаимопонимание

Можно было, конечно, оставить как есть и понадеяться, что Губин не проявит интереса к их делам. Но Винокуров знал людей. Такой человек, как Губин, интереса не проявить не может — рано или поздно сунет нос во все, что касается семьи. Особенно если от этого будет зависеть его собственное положение. Вспомнить хотя бы, как он сам не один раз пытался навязать Роману свое партнерство.

После обеда, когда дамы ушли в гостиную пить чай, а именинницу повели показывать подарки — куклу, книгу и новую шаль — Сергей Александрович отозвал Леонида Валерьевича для приватного разговора в кабинете.

— Признаться, я удивлен, — начал Винокуров без долгих предисловий и кивнул в сторону двери, за которой остался зал с гостями. — Кристина и Губин. Не думал, что ты действительно решишься на подобный союз. И уж тем более, что Кристина станет к нему благосклонна.

— Тогда зачем предлагал? — вскинул бровь Уваров.

— Иных вариантов в тот момент не пришло мне в голову, — развел руками помещик. — Просто как пример его привел.

Леонид Валерьевич хмыкнул и сел в кресло, предложив другу разместиться рядом.

— Я тоже не ожидал, что из этого что-то выйдет. Познакомил их с Кристиной в Дубовке и сделал намек дочери, что я не против. А Кристина… — он помолчал, подбирая слова. — Она удивила, да… Не отмахнулась, не заявила, что он слишком стар для нее, а сама пригласила его уже к нам. А там они и переписку завязали. Он подарки ей стал слать. Кристина даже как-то спокойнее стала. Как бы то ни было, Губин — не самый плохой зять. Уж такой точно не спустит финансы нашего рода в нужник.

Сергей Александрович слушал внимательно, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. За окном, в саду, ветер раскачивал голые ветви, и тени от них бегали по стене кабинета. В кабинете пахло воском — свеча на столе еще догорала после утренних сборов.

— Что ж, я рад за Кристину, — сказал Винокуров. — Искренне. Но есть вещи, о которых мы с тобой должны поговорить без обиняков, — он помолчал, проверяя, насколько друг готов к прямому разговору. Уваров сидел спокойно, только пальцы сложил на животе — знак, что слушает. — Если Губин войдет в твою семью, он войдет и в наши общие дела. Не сразу, не завтра, но неизбежно. Я знаю тебя: ты не захочешь держать зятя в стороне, сам только что это подтвердил. А значит, мне нужно понимать, что это за человек. Не как исправник — а как возможный партнер.

Уваров не ответил сразу. Он поднялся, подошел к книжному шкафу, провел рукой по корешкам — жест, знакомый Сергею Александровичу по многолетней дружбе. Так Леонид Валерьевич делал всегда, когда обдумывал не самый простой ответ.

— Я и сам о том же думал, — признался он наконец, не оборачиваясь. — С тех самых пор, как заметил, что Кристина к нему неравнодушна. Ты прав — если породнимся, он станет частью семьи. А семья для меня, ты знаешь, не пустое слово. В стороне держать — значит обманывать. Хуже того — плодить обиду под крышей собственного дома. Не хочу.

Он подошел к столу, тяжело опустился в кресло и положил руки на стол.

— Что я о нем думаю? — протянул Леонид Валерьевич. — То, что ты и сам скорее всего знаешь. Человек он жесткий. Циничный где-то. Я бы сказал — без иллюзий. Но при этом — он все же не подлец. Я за ним наблюдал, уже не как за исправником, а как возможным зятем. Когда он разговаривал с десяцким и разбирал крестьянские проблемы по своей службе. Он спокойно выслушал, разобрал по косточкам, да и вынес вердикт. Мог бы махнуть рукой и оставить решение на десяцкого, а сам больше времени с Кристиной провести. Не отмахнулся. Не от того, что добрый — от того, что у него свое понятие о порядке. Он любит, чтобы все было по правилам. Его правилам, — тут Леонид Валерьевич усмехнулся. — Но это все же лучше, чем прожигатель жизни.

Винокуров кивнул. Что ж, это было не худшей характеристикой.

— А в делах? — спросил он. — Ты с ним говорил о том, чем мы заняты? Мельница, поставки?

— О наших делах он и так в курсе, — заметил Леонид Валерьевич.

— Но деталей не знает, — возразил Сергей Александрович. — Это ты с ним обсуждал уже?

— В общих чертах, — признался Уваров. — Тоже посмотреть хотел, как он отреагирует. И нарвался, — рассмеялся мужчина.

— На что? — не понял Винокуров.

— На ревизию. Он много спрашивал. О земле. О том, на каких условиях крестьяне будут допущены к мельнице, кто станет вести учет зерна и какой процент пойдет в общую кассу. Он выспрашивал так дотошно, будто он — ревизор, а я — нечистый на руку барин. Я тогда еще подумал: «Эк тебя, брат, занесло».

Они оба усмехнулись. За дверью, в гостиной, послышался смех — кто-то из детей, кажется, Елена, громко заспорила о чем-то с Людмилой, и Кристина ее утихомиривала.

— Значит, интерес у него есть, — подытожил Сергей Александрович. — Это я и хотел понять. Потому что, если честно, я не готов отказываться ни от нашей дружбы, ни от общих начинаний. Мельница не просто проект — это дело, которое мы задумали вместе. И менять все из-за того, что в твою семью войдет новый человек, я не хочу. Но и закрывать глаза — тоже.

С минуту в кабинете было тихо — только потрескивали дрова в камине.

— Я предлагаю вот что, — сказал Уваров наконец. — Пока рано решать. Они еще не помолвлены. Но если дело пойдет к свадьбе — а оно похоже на то — я сам приведу его к тебе. Сядем втроем и проговорим все, что касается дел. Не за спиной, не через Кристину, а лицом к лицу. И ты посмотришь на него не как на жениха моей дочери, а как на возможного товарища.

Сергей Александрович подумал и кивнул.

— Хорошо. До того времени я ничего не меняю. Работаем, как работали. Но, — он наклонился вперед и понизил голос, — ты сам к нему присмотрись. Не как будущий тесть. Как партнер. То, что он выспрашивал про учет и проценты — это уже проявление его характера. Хорошее для нас или не очень, я пока не знаю. Но если он захочет перетянуть одеяло на себя полностью, отодвинув нас, нам лучше понять это сейчас, чем через год.

17 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром я собрался быстро. Позавтракал в одиночестве — Аня с Настей еще спали после вчерашнего приема. Уложив картину для Филатова в холщовый чехол, который приобрел для таких случаев в магазине, я отправился к капитану. Мороз стоял легкий, градусов десять, не больше; снег под сапогами поскрипывал сухо и чисто. До Адмиралтейства я добрался пешком за четверть часа.

О встрече мы заранее не договаривались, поэтому как обычно пошел на службу к Федору Алексеевичу. Вот только там мне сообщили, что Филатов еще не прибыл и дали его домашний адрес. Благо, жил офицер недалеко.

Он сам открыл дверь, одетый по-домашнему: в форменных брюках, но без мундира, в одной рубахе с расстегнутым воротом. От него пахло табаком и крепким чаем.

— Винокуров, — сказал он вместо приветствия и посторонился, пропуская. — Как погляжу, вы не с пустыми руками, — покосился он на чехол. — Проходи. Показывай.

Я прошел в гостиную, поставил чехол на стол и расшнуровал его. Вынув холст, я повернул его к свету от окна и отошел на шаг. Пусть смотрит сам.

Филатов встал напротив. Смотрел долго. Минуту, потом другую. Я наблюдал за его лицом: сначала — цепкий, оценивающий взгляд, каким командир осматривает новый такелаж; потом — что-то дрогнуло в уголках губ. Он не улыбался, но в глазах появился тот самый блеск, который не спутаешь ни с чем. Так смотрят на море, когда оно настоящее.

На картине «Прохор» шел под всеми парусами, чуть накренившись на борт. Волна под форштевнем вспенивалась белым, и я потратил целый день только на то, чтобы эта пена выглядела живой: не просто белила на синем, а слоями, с сероватой тенью у основания и прозрачной зеленцой на срезе гребня. Небо за кормой я сделал низким, тяжеловатым — такое бывает перед шквалом. Не угроза, но напряжение. Фрегат уходил от непогоды, а не шел на нее.

— Хорош, — сказал Филатов негромко. И тут же поправил сам себя, уже громче: — Хорош, черт возьми. Ты его живым сделал, как и обещал.

Он обошел стол, теперь разглядывая холст сбоку, перегнулся через стул, прищурился на детали.

— Вот здесь, — он ткнул пальцем в кормовой флаг, — ты Андреевский почти в движении написал. Я сколько видел картин с кораблями — на них флаги как прибитые гвоздями. А тут он полощется. Правильно. И вымпел на грот-мачте — смотрит назад, значит, ветер попутный, не боковой. Ты в прошлый раз говорил про морские незнания, а сам взял и все выучил?..

— Просто наитие, — признался я. — Долго наблюдал за вашим кораблем, прежде чем приступить к работе.

— Цепкий у тебя глаз, — одобрительно покивал офицер.

Филатов еще раз обошел картину кругом, потом остановился, сложил руки на груди и просто смотрел. Я понял, что сейчас он не оценивает работу — он вспоминает. Как стоял на этом самом квартердеке, как отдавал команду брать рифы и как матросы бежали по вантам, цепляясь босыми ногами за обледенелые снасти. Картина сделала то, что и должна: вернула его на несколько лет назад, в то время, когда он ходил под парусами, а не стоял на приколе в порту.

— Я доволен, — сказал он наконец. Подошел к бюро, выдвинул ящик и достал конверт. — Здесь оставшиеся триста рублей серебром, как договаривались. Можешь пересчитать.

Я взял конверт, но пересчитывать не стал. Положил в карман сюртука.

— Благодарю, Федор Алексеевич.

— Тебе спасибо, — вдруг протянул он руку. Ладонь у него была сухая и крепкая. — Картина отправится ко мне в имение под Тверь, пусть домашние полюбуются. А если еще чего напишешь, дай знать. Я твою работу запомню.

Он проводил меня до дверей. На пороге задержал и добавил другим тоном — проще, без капитанской официальности:

— Слышал, ты новый любимчик у Великой княгини? Ко мне с утра сослуживец заходил чаю попить. Он тоже был в салоне у Ее Высочества, — пояснил он свое знание на мой изумленный взгляд.

— Не знаю насчет любимчика, но меня в свое салоне она привечает.

— Ну, Роман, — усмехнулся он, и в этой усмешке промелькнуло что-то почти отеческое. — Быстро ты шагаешь. Смотри только, не поскользнись. В столице тротуары скользкие.

Я поблагодарил за совет и вышел. Конверт приятно оттягивал карман. Теперь у меня на руках было больше тысяча двухсот рублей ассигнациями только от Филатова — и ни копейки долга перед кем бы то ни было. Приятное чувство. Особенно вспоминая, какие расходы мне предстоит совершить на платья для моих дам и на работу Костовича. И главное — у меня получается придерживаться стратегии ни у кого не брать в долг, даже у отца, и быть при этом не стесненным в средствах. Так и надо продолжать.

Петербург. Квартира Рубенштейна

Квартира Антона Григорьевича на Большой Подьяческой встретила гостей запахом типографской краски и кофе. Хозяин сидел за роялем, просматривал ноты с карандашом в руке, когда служанка доложила о двух визитерах. Он не удивился: Венявский бывал у него часто, а Мусоргский — пусть и реже — тоже не считался здесь посторонним. Рубинштейн захлопнул папку, жестом пригласил гостей садиться и приготовился слушать.

— Антон Григорьевич, — начал Венявский, усаживаясь в кресло и кладя на колени скрипичный футляр, — мы к вам по делу не совсем обычному.

Рубинштейн поднял бровь.

— Что же такое вы мне подготовили? Удивите. Но ведь это касается музыки? — счел нужным уточнить мужчина.

— Да, касается, — подхватил Мусоргский решительно, прежде чем Генрик успел что-то ответить, и вынул из портфеля несколько листов, исписанных мелким убористым почерком, разложив их на крышке рояля. — Вот. Песни одного молодого сочинителя. Дворянин из Саратовской губернии, Винокуров Роман Сергеевич. Стихи его, музыка его же. Мы с Генриком сделали аранжировку к двум из них. Остальные пока в первоначальном виде, без обработки.

Винокурова Антон Григорьевич помнил. Еще бы! Такой скандал был в салоне графа Виельгорского. Гости графа, увы, не приняли звучание, предложенное молодым юношей. Слишком оно было не академичным и отличалось от всего ранее слышанного. Да и сам Антон тогда не знал, на чью сторону встать. С одной стороны юноше покровительствовал Константин Николаевич, а с другой — гости графа были ближе мужчине по духу, да и знаком он с ними был не первый год. И вот — снова всплыл этот Винокуров.

Рубинштейн взял верхний лист и пробежал глазами нотную строку. Он читал быстро — сказывалась привычка к корректурам. Потом перевернул страницу, затем еще одну. В гостиной повисла тишина; слышно было только, как за окном дворник скребет тротуар деревянной лопатой.

— Любопытно, — произнес он наконец, но без особого воодушевления. — Весьма… своеобразно. Мелодический ход простой, почти народный. И гармония местами не без интереса, хотя и ученическая.

Сказал это Рубинштейн просто, чтобы не сильно не обижать знакомых ему музыкантов. Особенно Венявского, с которым они за время знакомства успели сдружиться. Как-то поддерживать Винокурова у Антона не было желания. Просто из понимания, что тогда он испортит отношения со многими музыкантами и ценителями классической музыки, а не этого авангардизма.

— В том-то и дело, Антон Григорьевич! — не обратил внимания на его скучающее выражение лица Мусоргский и подался вперед. Стул под ним скрипнул. — Именно народный. Здесь не подражание немецкой школе, не копирование итальянцев. Это свое, русское. Природное. Винокуров нигде не учился — ни в консерватории, ни у частных педагогов. Он музыку слышит изнутри, без правил. Как крестьяне поют, как ямщики затягивают в дороге. И мы с Генриком видим в этом начало целого направления. Нового, невиданного ранее стиля, основанного на русской песенной традиции.

Рубинштейн положил листы обратно на рояль. Сделал он это аккуратно, даже бережно, но само движение — ладонью от себя, будто отодвигая предмет, говорило яснее слов.

— Господа, — сказал он негромко, — я ценю ваше воодушевление. Оно достойно похвалы. Но ровно до тех пор, пока не превращается в прожектерство. Вы говорите — новый стиль. Направление. Школа. А я спрошу вас: на чем она будет держаться? На двух песнях провинциального самоучки? Ну пусть девяти, — мельком глянул в содержание и поправился Рубенштейн. — На его интуитивных находках, которые он сам, скорее всего, не сможет ни объяснить, ни повторить?

— Сможет, — буркнул Мусоргский. — Еще как сможет.

— Допустим. Но даже если так — одной интуиции мало. Музыка — это не только вдохновение. Это ремесло. Дисциплина. Техника. Вы спросите любого серьезного композитора в Европе. Я сейчас, — он чуть повысил голос, упреждая возражения, — готовлю проект Русской консерватории. Настоящей, по образцу западноевропейских. С кафедрами, классами, программами. Это не прожект — это дело моей жизни. Я хочу, чтобы наши музыканты не выглядели дилетантами в глазах Парижа и Вены. Чтобы русскую музыку признавали не за экзотику и не за самобытность, а за мастерство. А вы мне приносите песни неизвестного юноши, который нотной грамоты толком не знает, и предлагаете на этом строить направление?

Венявский сидел молча. Он барабанил пальцами по футляру скрипки и смотрел в окно. Он помнил о том, что произошло в салоне Виельгорских, и как на это отреагировал Антон. И для него поведение друга не стало откровением. Как и аргументы Рубинштейна — разумные, выверенные, подкрепленные авторитетом европейской традиции. Но в то же время он знал горячность Мусоргского, которая в моменты вроде этого становилась почти невыносимой. Но он ничего не сказал — ждал. Терять кого-то из друзей, вставая на чью-либо сторону, ему не хотелось.

А Мусоргский вспыхнул.

— Значит, консерватория по западному образцу, — проговорил он медленно, с расстановкой. — А все, что не влезает в этот образец — прожектерство. Самоучка. Дилетант. За экзотику, говорите, нас не признают? — он встал и уперся ладонями в крышку рояля, нависая над инструментом. — Да плевать мне на то, что признают в Париже, Антон Григорьевич. Мы не французы. У нас своя душа, своя песня. Если ее вставлять в немецкие рамки — ничего не останется. Вы хотите консерваторию — стройте. Дело полезное. Но не надо при этом хоронить то, что еще даже родиться не успело.

Рубинштейн слушал с каменным лицом. Только побелевшие костяшки пальцев на подлокотнике кресла выдавали раздражение. Когда Мусоргский умолк, он ответил — нарочито спокойно, даже сухо:

— Я хороню только то, что мертво. А то, о чем вы говорите, — он покосился на листы с песнями, — еще предстоит доказать. Пока что я вижу лишь искренний, но сырой талант. Только и всего.

Мусоргский резко выпрямился, схватил листы со стола и запихнул в портфель. Движения его были дергаными, злыми.

— Идемте, Генрик, — бросил он через плечо. — Здесь нас не слышат. Пойдем к Балакиреву. Милий Алексеевич — тот поймет. Уж он-то точно поддержит.

При имени Балакирева Рубинштейн едва заметно скривил губы, будто раскусил кислую ягоду. Венявский это заметил. Он знал, что отношения между двумя музыкантами были, мягко говоря, прохладными. Балакирев — тоже самоучка, тоже энтузиаст русского направления, тоже считал академическое образование клеткой для свободного таланта. Идти к нему сейчас означало бы открыто встать на сторону противников Рубинштейна. И какими бы хорошими не были его отношения с Модестом, но в душе Венявскому было ближе мнение Антона. Потому что он и сам не один год отучился в Европе, да и провел там детство. Видимо, Мусоргский не оставил ему выбора.

— Нет, — сказал он тихо, но твердо. — Я, пожалуй, останусь.

Модест замер на полпути к двери. Обернулся.

— Что значит — останусь?

— То и значит. Консерватория по западному образцу нужна России не меньше, чем собственный путь. И как бы я не разделял твоего энтузиазма, но я не могу взять и разорвать отношения с Антоном Григорьевичем из-за ваших разногласий.

Мусоргский фыркнул. Получилось громко и пренебрежительно.

— Отношения, — он вскинул подбородок. — А ты определись, Генрик, чего ты хочешь. Быть участником создания русской самобытной школы — или играть венские вальсы до седых волос и кланяться тем, кто эту школу хоронит. Третьего не дано.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Шаги прогрохотали по коридору, хлопнула входная дверь.

В гостиной снова стало тихо. Рубинштейн поднялся, подошел к окну и, не оборачиваясь, негромко проговорил:

— Неудивительно. Самоучка самоучку видит издалека.

Венявский понял, о ком речь: о Мусоргском, о Винокурове, а заодно и о Балакиреве. Все трое не учились в консерваториях — у всех троих талант вырос из интуиции, а не из партитурных штудий. Он мог бы возразить. Мог бы сказать, что и сам, закончив Парижскую консерваторию, нашел в этих песнях то, чего не находил в иных выверенных опусах. Но вместо этого он молча взял футляр со скрипкой и, коротко поклонившись, вышел следом за Мусоргским — не чтобы догнать, а чтобы остаться наедине с улицей и морозным воздухом.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Вернувшись домой, я застал квартиру пустой — и сразу понял, в чем дело. На вешалке не хватало Настиной шубки, а записка, косо приткнутая к зеркалу, пояснила остальное: ушли проверять платье у швеи. Я усмехнулся и положил ее на столик. Пусть бегают — все равно к вечеру вернутся, и Настя будет крутиться перед зеркалом, а Аня с серьезным видом искать несуществующие изъяны.

Рядом лежал конверт поплотнее — хорошая бумага, надпись «Роману Сергеевичу Винокурову». Почерк Достоевского я уже знал: буквы тесные, нервные, будто он торопился, и перо не поспевало за мыслью. Внутри — коротко, без обрамлений: «Жду сегодня к двум часам. Пойдем к Некрасову. Ф. Д.».

Я посмотрел на часы: половина первого, времени в обрез. Скинув пальто, я переменил рубашку — та успела помяться после визита к Филатову — и снова оделся. Отчего-то мысль о том, что Достоевский сдержал слово и договорился о встрече, не вызывала у меня особого волнения. Скорее любопытство: Некрасов — имя. Его произведения будут учить дети в школах в будущем. Интересно, каким человеком он окажется в общении.

До улицы, где снимал квартиру Федор Михайлович, Тихон домчал меня быстро. Достоевский встретил меня в прихожей уже в пальто, с папкой под мышкой, и с тем нервным, чуть дерганым оживлением, которое я успел заметить за ним еще в первую встречу. Поздоровались коротко.

— Думал, не успеете, — сказал он, наматывая шарф. — Хотя, признаться, сам только от письменного стола. Писал всю ночь, а к утру перемарал половину. Знакомое вам состояние?

— Иногда бывает, — пожал я плечами, вспоминая, как работал над проектами для дальнейшего патентования. Особенно над двигателем корпел, чтобы наиболее понятно и доступно объяснить суть идеи для Костовича.

— То-то же. Едем.

По дороге он говорил больше обычного: о журнальных делах, о каком-то новом романе, который готовит к печати в следующем году, о цензурных придирках. Я слушал вполуха. Мысль о том, что моя незатейливая игра сейчас будет предметом делового разговора, занимала меня куда больше.

Контора журнала «Современник» помещалась в доме Лопатина на Литейном. Поднялись по лестнице; пахло сырой бумагой и табаком. В приемной нас встретил Панаев Иван Иванович, плотный, с аккуратными бакенбардами, одетый в бархатную куртку поверх сорочки. С Достоевским он поздоровался за руку, мне кивнул и провел в кабинет.

Первое, что бросилось в глаза — количество бумаг. Стол завален гранками, оттисками, рукописями. На подоконнике — стопка старых номеров, на стуле — пачка писем, перетянутая бечевкой. За этим столом, в кресле с высокой спинкой, сидел Некрасов. Он поднялся при нашем появлении — шагнул навстречу, подал руку. Человек худой, с усталым лицом и тем особым, цепким взглядом, какой бывает у тех, кто привык читать по десять рукописей в день и мгновенно отделять зерна от плевел.

— Так вот он какой, изобретатель словесной игры, — сказал Некрасов, оглядывая меня. — Молоды. Федор Михайлович говорил — совсем юноша. А я думал — преувеличивает. Ну, присаживайтесь.

Я сел. Достоевский устроился у стены, закинув ногу на ногу, и тут же закурил папиросу. Панаев остался стоять у двери, сложив руки на груди.

— Федор Михайлович мне вкратце обрисовал вашу идею, — продолжил Некрасов, опускаясь обратно в кресло. — Крестословица. Сетка, в которой слова пересекаются. Я правильно понял?

— Правильно, — кивнул я. — Только не просто сетка, а с вопросами. Толкованиями. Загадки на эрудицию, короткие. Читатель должен найти слово, вписать его, а следующее уже будет с ним пересекаться по буквам. И так до полного заполнения.

Я вынул из кармана сложенный листок с первым составленным мною вариантом — девять слов по горизонтали, восемь по вертикали — и протянул ему.

Некрасов взял листок, развернул, посмотрел. Панаев подошел ближе и заглянул через плечо. С полминуты оба изучали сетку молча. Потом Николай Алексеевич хмыкнул.

— А ведь забавно, — сказал он, откладывая листок на стол. — И главное — никто такого не делал. В Англии, помнится, были похожие задачки в журналах для детей, но там проще — просто слова в столбик. А у вас именно пересечение. Это уже не просто загадка — это игра ума. Читатель будет сидеть над номером час, а то и два. А то и спорить с домашними до хрипоты, не сходя со страницы.

— Стало быть, печатать будете? — спросил Достоевский, и в голосе его прозвучало что-то вроде удовлетворения — как у человека, который привел правильного знакомого к правильному порогу.

— Напечатаем, — кивнул Некрасов. — Но давайте сразу о деле, Роман Сергеевич. С вашего позволения — без экивоков.

— Сделайте одолжение.

— Вот, смотрите: идея ваша, спору нет. Идея дельная, и я готов заплатить за первый вариант прямо сейчас. Скажем, пятнадцать рублей — и он пойдет в ближайший номер. Но Федор Михайлович упоминал, что вы бы хотели продать еще и саму идею. Однако этого я делать не стану. За идеи, знаете ли, не платят, — он усмехнулся — не зло, скорее устало. — Я издаю журнал уже двенадцать лет, и если бы за каждую идею платил, давно бы по миру пошел. Платят за готовую вещь. За рассказ, за статью, за стихотворение. Вот и за крестословицу — как за готовую вещь.

Я слушал и понимал, что слова Достоевского подтверждаются. Никто здесь, в Петербурге 1859 года, не покупает идеи. Покупают то, что можно напечатать на бумаге. Никаких тебе патентных бюро для игр — все как Достоевский объяснял, и теперь я слышал подтверждение из уст практика.

— Но я могу предложить вам другое, — продолжил Некрасов. — Исключительное право. Вы — единственный, кто готовит эти крестословицы для «Современника». За каждый готовый вариант я плачу по договору. Десять, пятнадцать, двадцать рублей — в зависимости от размера. Хотите — раз в месяц. Хотите — реже. Но вы и только вы их делаете. Никто другой.

Вот тут я внутренне поморщился. Исключительное право означало обязательство. А обязательство — это сроки. Придумывать раз в месяц по новой сетке, подбирать слова, сочинять толкования… Я представил, как сижу над клеточками, когда у меня на руках — и двигатель с инженером, и дела с крестьянской реформой, и песни, и Настя. Нет, не мое. Тем более, если честно, мне вовсе не хотелось делать эту игру делом своей жизни. Заработать немного, заявить о себе, а дальше — пусть другие подхватывают. Кому интересно, тот пусть и корпит.

— Николай Алексеевич, — сказал я, — идея ваша об исключительном праве лестна, но я не тот человек, который сможет стабильно поставлять вам по крестословице в месяц. У меня другие занятия, и они требуют времени.

Некрасов прищурился.

— Жаль. А я уж было размечтался — ввести новую рубрику, постоянную. Публика полюбит.

— Рубрику вводите. Но пусть крестословицы придумывают разные люди, а не только я. Уверен — найдутся охотники. А со мной давайте договоримся на других условиях: если я прихожу с новым вариантом — вы его покупаете. Обязательно. Без отказа. И платите по той же ставке. Зато я не связан сроками и не подвожу вас, если месяц или два молчу. И прошу дополнительно указать, в первом же выпуске, что придумал эту игру я.

Некрасов переглянулся с Панаевым. Тот едва заметно пожал плечами — мол, решай сам. Достоевский затянулся папиросой и смотрел на меня с любопытством.

— Любопытный вы человек, Роман Сергеевич, — сказал Некрасов наконец. — Вам предлагают монополию, а вы от нее отказываетесь. Если вы все же согласитесь на мое предложение, то мы закрепим за вами рубрику. А с ней вы сделаете себе имя. Вас запомнят. Упоминание в первом выпуске — не проблема. Но уже со второго о вас помнить не будут.

— Если под каждым выпуском вы станете добавлять, что автор идеи — я, а конкретной крестословицы — ее составитель, то волей-неволей люди все равно запомнят, — возразил я Некрасову. — И скажу прямо, я не имею желания сохранять монополию на эту игру за собой. Я хочу иметь возможность иногда зарабатывать этим, а не быть к ней привязанным.

Некрасов помолчал, разглядывая меня. Потом взял листок с крестословицей, подвинул к себе поближе и сказал:

— Хорошо. Больше я вас уговаривать не буду, но ваши условия принимаю. Принесете новый вариант — куплю. Без отказа. Первый, — он выдвинул ящик стола, достал ассигнации в пятнадцать рублей и протянул мне, — беру прямо сейчас.

Я взял деньги, кивнул. Достоевский тут же затушил папиросу и подался вперед:

— Стало быть, дело сделано. Поздравляю обе стороны.

Панаев, молчавший весь разговор, пригладил бакенбарды и заметил спокойно:

— За новый жанр в русской журналистике. Пусть приживется.

Я сложил ассигнации и убрал в карман — туда же, где уже лежал конверт от Филатова. Две сделки за одно утро — очень продуктивный день.

Николай Алексеевич поднялся, давая понять, что разговор окончен. Я откланялся, Достоевский вышел следом. На лестнице остановил меня и сказал вполголоса:

— Довольны?

— Вполне, — ответил я. — Искренне благодарю вас за помощь. Если могу вам чем-то ответить — обращайтесь, не откажу.

— Я запомню, — кивнул серьезно Федор Михайлович. И тут же продолжил, — Некрасов — человек слова. Если сказал «без отказа» — так и будет. А теперь ступайте, у меня еще корректура на сегодня.

До вечера я оказался совершенно свободен. Пожалуй, можно и отдохнуть. Но лучше — заглянуть в свои записи и проверить, ничего ли я не забыл.

17 — 18 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Дожидаться девушек пришлось около часа. Я успел разобрать свои записи по намеченным делам, из которых самым важным на сегодня был визит к Григоровичу, когда в прихожей наконец зазвенели их голоса.

Аня вошла первой, раскрасневшаяся с мороза, в руках — сверток с платьем. Настя следом, тоже с покупками. Обе оживленные, перебивали друг друга: швея, оказывается, перепутала кружево, пришлось ждать, пока заменят, но вышло даже лучше прежнего.

— Роман, ты только посмотри, — Настя уже разворачивала сверток, — здесь рукав теперь по-новому, с буфом, как у княгини Юсуповой.

Я посмотрел и кивнул одобрительно, мысленно радуясь, что от меня уже не особо-то и требуют быть модельером. Все-таки те платья, фасоны которых я рисую, для текущего времени больно вызывающе выглядят. Слишком сексуальные и подчеркивающие фигуры дам. Такое в этом времени не привечают. Однако развернуться их подробному рассказу я не дал, заявив:

— Одевайтесь обратно. Пойдем в гости.

— Куда? — Аня остановилась, не успев снять шубку.

— К Григоровичу. Я обещал навестить.

Настя переглянулась с Аней, но спорить не стала. Через десять минут мы уже спускались по лестнице. Тихон, завидев нас, встрепенулся на козлах — не ожидал, что снова понадобится так скоро.

Ехали недолго. Григорович жил на Офицерской, в доме купца Тарасова. Подъезд чистый, лестница с ковровой дорожкой — видно, что доходы литератора позволяли снимать приличное жилье.

Дверь открыл сам хозяин. Дмитрий Васильевич был одет по-домашнему: бархатная куртка, светлая сорочка без галстука. От него пахло одеколоном и типографской краской. Для мужчины лет тридцати пяти, с мягкими чертами лица и внимательными глазами, он выглядел весьма недурно.

— Роман Сергеевич? — он улыбнулся, и улыбка вышла теплой, располагающей. — Рад, искренне рад видеть вас и ваших спутниц. Прошу входить, прошу всех.

В прихожей появилась супруга Григоровича — Анастасия Николаевна, женщина с приятным круглым лицом и живым взглядом. Она сразу взяла девушек в оборот:

— Идемте ко мне, пусть мужчины беседуют о своем. У меня как раз самовар подоспел.

Аня и Настя, переглянувшись еще раз — теперь уже веселее — ушли с хозяйкой в гостиную, а мы с Дмитрием Васильевичем расположились в кабинете. Комната небольшая, но уютная: книжные шкафы до потолка, письменный стол у окна, на нем — рукописи, корректурные листы, бронзовая чернильница в виде льва. На стенах — пара гравюр с видами Парижа и акварель, изображавшая, как я понял, имение самого Григоровича: деревянный дом с мезонином, березовая аллея.

— Присаживайтесь, — хозяин указал на кресло. Сам устроился напротив, закинул ногу на ногу. — Честно скажу: рад, что вы все же нашли время для меня в своем плотном графике, — и вот здесь я не совсем понял, то ли он так меня тонко подколол, то ли искренне сказал. Обдумать эту мысль мужчина мне не дал, продолжив: — Я слышал о вас еще от Федора Михайловича. Он весьма лестно отзывался о вас. Да и на приеме у Ее Высочества ваша песня произвела на меня впечатление. И как я понимаю, не только на меня, — снова тонкий намек, но уже на мою беседу с Еленой Павловной, как я понимаю.

— Великая княгиня была весьма великодушна, разрешив мне выступить, — ответил я. — И как вижу, я ее доверие оправдал.

Григорович кивнул, разглядывая меня. В его взгляде читался не просто интерес — скорее, писательская привычка подмечать детали. Он смотрел так, будто уже мысленно вписывал меня в какую-то сцену.

— Позвольте вопрос, — сказал он вдруг, — сколько вам лет, Роман Сергеевич?

— Пятнадцать.

Григорович откинулся в кресле и издал короткий смешок — не обидный, скорее изумленный.

— Пятнадцать! — повторил он. — А я, признаться, полагал, что вам двадцать, если не больше. По вашему виду, по манере рассуждать… Впрочем, вот теперь смотрю и вижу, что да — юноша, совсем юноша. Но держитесь вы старше своих лет. Редкое качество.

Он подался вперед, оперся локтями о колени.

— Забавно выходит: моей дочери, Марии, тоже пятнадцать. Она сейчас в имении, в деревне. В имении, — он выделил это слово голосом, — и это, собственно, подводит меня к тому, о чем я хотел с вами побеседовать.

Григорович откинулся на спинку кресла и вперил в меня внимательный взгляд.

— Я ведь позвал вас не просто для знакомства. Вы, как мне известно, сын помещика. Из Саратовской губернии. И я слышал — простите, что без спросу собирал сведения — что Ее Высочество доверила вам честь проработать крестьянскую реформу для вашей губернии. Удивительное дело! А я, знаете ли, написал несколько лет назад повесть. «Деревня» называется. О крестьянской жизни. О том, что видел сам, когда жил в имении матери. И вот какое дело: мне хочется сравнить. Сверить то, что я описал, с тем, что видите вы.

Он выжидательно посмотрел на меня. Я понимал его интерес. Повесть «Деревня» я не знал. Ни здесь не читал, ни в прошлой жизни не был знаком. Но по названию общее направление представить не сложно: крестьянские тяготы, беспросветная нужда, помещичий произвол — вот что мне приходит на ум в связи с началом нашего разговора.

— Спрашивайте, — кивнул я, готовясь сравнить свои впечатления с теми вопросами, которые получу.

И Григорович стал спрашивать. Доставал отрывистые заметки из вороха бумаг, зачитывал фрагменты, задавал уточняющие вопросы. Его интересовало всё: сколько дней в неделю у нас крестьяне работают на барщине, как устроены оброки, что с лечением, со школами, с рекрутскими наборами. Он спрашивал про телесные наказания, про то, как разрешаются споры, про отношения старосты с крестьянским сходом.

Я отвечал без утайки. Рассказал про помощь приходской школе, чтобы крестьяне всех наших деревень могли ее посещать, а не только те, что рядом с церковью живут, про планы построить квартирные дома с правом последующего выкупа, про покупку конной техники для обработки полей. Про то, что барщина в имении не превышает четырех дней в неделю — и это я считал пока только отправной точкой. Про то, что розги применяются лишь в крайних случаях и только за серьезные провинности. О лечении и рекрутских наборах мне пока самому было мало известно — не успел я настолько вникнуть в дела нашего поместья. Тут я могу лишь судить из тех данных, что собрал в статистическом департаменте, о чем тоже честно поделился с Дмитрием Васильевичем.

Григорович слушал. Сначала кивал, потом перестал. Лицо его сделалось серьезным, а под конец и вовсе озадаченным.

— Постойте, — прервал он меня, когда я дошел до описания купленной сеялки, которую мы начали использовать в этом сезоне, — постойте. Вы хотите сказать, что у Винокуровых крестьяне не голодают? Что они не ходят в лохмотьях? Что у них есть школа?

— Не голодают, — подтвердил я. — Во всяком случае, сейчас — точно. Одежду крестьяне справляют себе сами, а по этому году я затеял повторный посев конопли для последующей выделки тканей. Как получу все подробные сведения о процессе, постараюсь его механизировать насколько возможно и тем самым снизить стоимость на этот вид ткани. А школа — да, имеется. Дети занимаются зимой, когда нет полевых работ. Но это у многих помещиков так, кто церкви в надлежащем виде содержит.

Григорович откинулся в кресле. Помолчал. Потом проговорил медленно, будто размышляя вслух:

— А ведь это совсем не то, что я видел. Совсем. У моей матери крестьяне жили в такой нужде, что страшно вспоминать. Я описывал то, что знал, и думал — это общая картина. А выходит, что нет. Выходит, можно иначе. Если, конечно, помещик того желает, а не просто выжимает соки.

— Можно, — сказал я. — Это требует вложений, времени и терпения. И еще — готовности отступить от привычного порядка. Но можно. Приезжайте, Дмитрий Васильевич. Посмотрите сами. Я буду рад вас принять в «Винокурово».

— Приеду, — сказал он твердо. — Непременно. Прямо весной и приеду. Хочу увидеть все это своими глазами — школу вашу, сеялки конные. И потом, может быть, написать новую повесть. О том, что русская деревня — это не только беспросветность. Что есть и другие примеры.

Он поднялся, прошелся по кабинету, потом остановился у стола и обернулся ко мне.

— Кстати, был я сегодня у Некрасова. С Николаем Алексеевичем мы давно знакомы, он помогал мне в журнальных делах еще в начале пятидесятых. Так вот, показал он мне вашу крестословицу. Занятная идея. Простая, но гениальная. Как вам пришло это в голову?

Я усмехнулся:

— Скучно было в дороге. Из Дубовки в Петербург путь неблизкий. Вот и развлекал себя, как мог.

— Скука — великий двигатель, — согласился Григорович. — Многие вещи придуманы от праздности ума, когда он ищет, чем бы занять себя. А Некрасов, я смотрю, уже купил первый вариант?

— Купил, — подтвердил я. — И обещал покупать следующие.

— Стало быть, вы теперь не только художник и музыкант, но еще и изобретатель журнальных игр. Быстро вы, Роман Сергеевич. Очень быстро.

В его голосе не было упрека — только искреннее удивление пополам с любопытством. Я пожал плечами:

— Так вышло.

Мы проговорили еще с четверть часа. Григорович расспрашивал о Саратовской губернии — он сам бывал там проездом и запомнил степные просторы, непохожие на лесистую Тульскую губернию, где находилось его имение. Потом зашла речь о Некрасове, о журнальных делах. Я слушал внимательно: связи в литературном мире Петербурга могли пригодиться, хотя сам я и не строил планов становиться писателем.

Наконец из гостиной донесся смех и звук отодвигаемых чашек. Анастасия Николаевна с девушками, видимо, закончили свое чаепитие. Григорович поднялся:

— Что ж, не смею задерживать. Но уговор помните: весной я у вас. И если позволите — напишу обо всем, что увижу.

— Только правду, — уточнил я.

— Только ее, — кивнул он. — Этого добра у меня в избытке.

Девушки вышли в прихожую, обе довольные. Настя щебетала что-то про рецепт яблочной пастилы, которым поделилась Анастасия Николаевна. Попрощались тепло: Григорович сам подал дамам шубки, жена его приглашала заходить запросто, без церемоний.

Уже в дверях Дмитрий Васильевич задержал мою руку в своей и сказал негромко, так, чтобы слышал только я:

— Я много ездил по России. Всякого насмотрелся. Но если то, что вы рассказали, правда, то вы делаете дело куда более важное, чем все мои повести вместе взятые.

Я не нашелся, что ответить. Просто кивнул и вышел на лестницу.

Утро началось с привычной тренировки. На которую впервые вышли и мои дамы.

— Роман, а как ты отнесешься, если мы тоже будем заниматься гимнастикой? — осторожно спросила меня Настя, поглядывая на сестру теми самыми глазами, в которых читается поиск поддержки.

— Только поприветствую, — улыбнулся я в ответ.

Девушка облегченно выдохнула.

— Тогда говори — что нам делать?

— Для начала — приобрести подходящую одежду. В этих платьях, — выразительно посмотрел я на их ночнушки, — заниматься гимнастикой несподручно.

Тут же пришлось объяснять, какая это должна быть одежда. Хотя сам факт приобрести новый гардероб пришелся дамам по душе. А вот набросанные тут же эскизы вызвали в сестрах густую краску смущения. Но спорить они не стали. И разговор плавно перетек на деньги.

Я выложил на стол конверт от Филатова и ассигнации от Некрасова, пересчитал — тысяча двести пятнадцать рублей. Приличная сумма, вызвавшая у Насти с Аней изумленный взгляд. Часть следовало отложить на жизнь в Петербурге, часть — на платья для Ани с Настей и гимнастические костюмы, а еще — на продолжение работ с Костовичем. Но была еще одна часть расходов, о которой я подумал только сейчас — перевод некоторой суммы отцу.

Приближалось Рождество. Приехать домой я не мог — дела держали в столице крепче, чем я рассчитывал — но хотя бы подарки родным через отца передать был обязан. Сделаю перевод, а там отец пусть сам выберет, кому что подарить: уж он-то лучше меня понимает, у кого из родных в чем интерес.

Передав девушкам часть денег, я оделся, позавтракал на скорую руку и вышел. Тихона брать не стал — банк располагался на Невском, в двадцати минутах ходьбы, а мороз стоял терпимый.

Санкт-Петербургский частный коммерческий банк помещался в доме купца Яковлева, на углу Невского и Малой Морской. Внутри — мраморная лестница, дубовые двери с медными ручками, конторка за высокой перегородкой. Пахло сургучом и нагретым металлом.

Я прошел к окошку, назвал фамилию. Клерк, пожилой немец с аккуратными бакенбардами, сверился с книгой и подтвердил, что счет на мое имя никуда не делся и даже на нем лежит довольно внушительная сумма. Последнее меня удивило, но разобраться я решил уже после того, как завершу запланированные дела. Я выложил двести рублей ассигнациями и попросил зачислить их на счет, а затем всю сумму перевести в отделение Государственного банка, на имя Сергея Александровича Винокурова. Клерк записал, взял деньги, выдал квитанцию. Кроме того я добавил еще триста рублей сверху уже просто положив для сохранности.

И только разобравшись с этими делами, я поинтересовался — откуда взялись новые суммы.

— Перевод был осуществлен от господина Кряжина, — приятно удивил меня клерк.

Неужто Дмитрий Борисович сумел еще с кем-то заключить сделку на продажу лицензии? А что с моими последними новшествами, которые я передал ему на патентирование?

— На ваше имя от господина Кряжина имеется письмо. Если желаете ознакомиться, то прошу в переговорную, — сказал мне служащий банка, услышав мои мысли вслух.

Я тут же согласился.

Он протянул мне плотный конверт из желтоватой бумаги, запечатанный сургучом с оттиском — буква «К» в виньетке — и провел меня в небольшую комнатку со столом посередине и двумя стульями-креслами. Присев на один из них, я вскрыл конверт и развернул лист, исписанный убористым, чуть наклонным почерком.

'Милостивый сударь Роман Сергеевич!

Спешу обрадовать Вас: патенты на скрепки, зажимы для бумаг и пишущий инструмент с шариком — так я поименовал Вашу ручку в описании — получены. Английский департамент сработал хоть и с небольшими задержками, но без активного сопротивления. Все три патента оформлены на Ваше имя, гербовые пошлины уплачены, копии свидетельств при сем прилагаю.

Далее — о деле, которое я взял на себя смелость решить, не дожидаясь Вашего ответа и помня нашу договоренность. Нашелся покупатель лицензии на производство всей канцелярской тройки: контора Джона Диккенсона весьма заинтересовалась Вашим изобретением и решила расширить свой ассортимент. Так же я веду переговоры с другой, даже более весомой, мануфактурой — Ватерлоу и Сыновья. Они занимаются в основном печатью бланков, марок и титульных листов к книгам, но желают зайти и на другие рынки канцелярской продукции. Поэтому конторе Диккенсона я на свой страх и риск не стал продавать исключительную лицензию. Ваш процент с продаж — один к десяти от оптовой цены, отчетность ежемесячная, право расторжения при нарушении. Первое отчисление — тысяча восемьдесят рублей ассигнациями. Напоминаю, что согласно нашей договоренности, половина средств идет мне, как вашему представителю…

На этих словах я задумался. Не припомню, чтобы мы договаривались на пятьдесят процентов. Вроде меньше было? Черт его знает, давно наш разговор был, а письменного подтверждения у меня сейчас на руках не имеется. Но даже так — все равно без Кряжина и этих денег мне не видеть. Потому я продолжил читать письмо.

Вторая половина уже переведена на Ваш счет в банке. Сумма подтверждена приходным ордером, который Вы найдете в конверте.

Понимаю, что пятьсот сорок — не те деньги, что Вы получили за генеральную лицензию на унитазы, однако дозволю себе напомнить: та сделка была разовой — мы продали генеральную лицензию, да и скажу прямо — пока эти унитазы не вошли в широкий обиход среди европейкой знати. Потому в ближайшее время вряд ли там стоит ждать новых отчислений. Канцелярия же товар расходный: скрепки будут покупать пачками, зажимы — дюжинами, ручки будут расходиться поштучно, но каждый день. Через месяц ждите новое отчисление, и я почти уверен, что оно окажется больше первого, едва покупатели распробуют новинку.

И последнее. Игорь Вишнев, мой помощник, наконец добрался до меня. Ваши бумаги он все довез и теперь рвется в бой.

Засим остаюсь Ваш верный поверенный в делах, Д. Б. Кряжин'.

Я сложил письмо и убрал в портфель вместе с копиями патентов и приходным ордером. Пятьсот сорок рублей — меньше, чем в прошлый раз, но Кряжин прав: унитазы — не тот товар, который сейчас массово востребован. Нужно время, пока они войдут в каждый дом и даже квартиру. А канцелярия будет работать как часы: каждый месяц — новое отчисление. Публика еще распробует скрепки, и довольно скоро, этот Диккенсон озолотится, а вместе с ним — и я.

Я подошел к окошку и уточнил у клерка: деньги действительно зачислены — сумма совпала с указанной в письме. Теперь на счету лежало больше полутора тысяч, не считая наличных в кармане. Просто отлично! Я даже начинаю ощущать себя обеспеченным человеком.

Дома меня встретили шумом. Едва я переступил порог, как из гостиной вылетела Настя — в домашнем платье, с распущенными волосами и телеграфным бланком в руке. Аня стояла в дверях комнаты, тоже взволнованная, но, как всегда, более сдержанная.

— Роман! Телеграмма от папá! — Настя буквально сунула листок мне в лицо. — Мы уже прочли, но ты послушай!

Она отступила на шаг, выпрямилась и зачитала вслух — с выражением, как со сцены, хотя голос дрожал от плохо скрываемой радости, перемешанной с негодованием:

— «Получил известие о вас от Милашина, его словам не верю, люблю, жду писем, отец».

Настя опустила бланк и посмотрела на меня горящими глазами.

— Ты понимаешь? Этот подлец Милашин писал нашему отцу! Хотел опорочить тебя в его глазах! Слава богу, папа во всем разобрался!

— Или просто тебе верит больше, чем этому Милашину, — тихо заметила Аня.

Она подошла ближе. В глазах нет улыбки, зато плескается некое глубокое спокойствие, чего я не видел у нее в последние дни.

— Милашин поторопился, — сказала она негромко. — Значит, переживает, что ты сможешь его засудить. Хотел надавить на нас через нашего отца. Такое оставлять без ответа нельзя.

Я взял бланк из рук Насти и перечитал сам. Почерк телеграфиста — ровный, казенный, но за канцелярскими словами стоял живой голос Скородубова, которого я уже успел узнать: прямой, вспыльчивый, но способный признать неправоту. Редкое качество, и тем более ценное. А главное — в этот раз он не стал верить незнакомцам, что сильно радует.

— Ты права, — сказал я, возвращая бланк. — Надо сходить в полицию и узнать — что там с моим заявлением. А то что-то они подозрительно молчат. Зато по наводке Милашина быстро ко мне примчались.

Настя вдруг бросилась мне на шею — порывисто, без оглядки на сестру. Обняла, прижалась щекой к плечу и прошептала:

— А может — ну его? Этого Милашина? Зачем тратить на него время?

— Ты забыла, что вы испытали от его слов? — удивленно покосился я на любимую.

По телу Насти пробежала мелкая дрожь — нет, ничего она не забыла, просто не хочет снова сталкиваться с этим человеком.

— Нет уж, за все в этой жизни надо держать ответ, — твердо заявил я. — И я пойду в полицию, узнаю — как идет ход с моим заявлением о клевете Милашина. Сегодня же!

18 декабря 1859 года

Петербург

В полицейский участок я отправился сразу после обеда. Тот самый, куда меня приводили по навету Милашина. Дежурный у входа узнал меня — хмыкнул в усы и проводил к околоточному надзирателю.

Устим Корнеевич сидел за столом, заваленным бумагами, и пил чай из жестяной кружки.

— Винокуров? — он поднял глаза и отставил кружку. — По делу о клевете? — сразу догадался он о причине моего визита.

— По нему самому.

— Присаживайтесь.

Я сел на деревянный стул с продавленным сиденьем. Надзиратель порылся в папках, вытащил одну, раскрыл. Пошелестел страницами, пробежал глазами. Я старался не выказывать нетерпения, хотя внутри подрагивало.

— Ну что сказать, — проговорил он наконец. — Мы ваше заявление рассмотрели. Все обстоятельства, которые вы указали, подтверждаются. Есть показания свидетелей — сестры Скородубовы дали подробные объяснения, их слова сходятся, — а мне вот девушки не говорили, что их уже полиция опрашивала. Надо же, скромницы какие. — Факт распространения господином Милашиным сведений, порочащих вашу честь, задокументирован. В общем, оснований для отказа в возбуждении дела нет.

Он сделал паузу, отхлебнул чаю.

— Однако сами понимаете: дело это не уголовное в том смысле, чтобы бежать и хватать. Клевета — производство долгое. Сейчас материалы переданы в суд, но ближайшее заседание будет не раньше февраля. До тех пор — ждать.

— Февраля? — переспросил я.

— Февраля, — подтвердил он. — Может, и позже. У судей свой порядок, свои очереди. Если, конечно, стороны не договорятся между собой.

Я помолчал. Февраль — это почти два месяца. А к тому времени я рассчитывал уже завершить все дела в Петербурге. Поручение Великой княгини по крестьянской реформе, встречи, патенты — если все пойдет своим чередом, то к февралю меня в столице уже не будет. Застрять здесь еще дольше из-за тяжбы с Милашиным — нет, это не входило в мои планы.

— Устим Корнеевич, — сказал я, подавшись вперед, — а вы не могли бы оказать мне услугу? Передайте господину Милашину, что дело на него заведено. И добавьте — его задумка с отцом девушек не сработала.

Надзиратель приподнял бровь.

— С отцом девушек?

— Именно. Он писал их отцу, рассчитывал настроить его против меня. Но господин Скородубов разобрался в ситуации. Телеграмма от него пришла сегодня утром.

Устим Корнеевич хмыкнул и сделал пометку на полях бумаги.

— Что ж, это я могу. Милашину передадим — он все равно будет вызван для дачи объяснений. А уж какие выводы он из этого сделает…

— Вот и славно.

Я поднялся. Надзиратель тоже встал — не по обязанности, скорее по привычке провожать посетителей.

— Если будут новости раньше февраля, мы вас известим, — сказал он. — Но на вашем месте я бы не ждал чуда. Суд есть суд.

Я поблагодарил и вышел.

На улице дышалось легче. Мороз стоял все тот же — градусов десять, не больше — но после спертого воздуха участка он казался почти приятным. Я запахнул шинель и пошел в сторону дома. Тихон неторопливо катил рядом. Времени до вечера оставалось еще много, можно было не спешить.

И вот тут, в размеренном шаге, под небом — чистым, без единого облака — меня накрыло острое сожаление. До зубовного скрежета захотелось, чтобы существовал телефон.

Я шел и думал: какая ведь простая мысль — позвонить Ане с Настей и предложить им прогуляться. Погода отличная, солнце уже клонится к закату, но гулять можно еще час-полтора. Пока я дошел бы до дома, они бы собрались — и славный выдался бы вечер. Но нет. Ни позвонить им, ни предупредить, ни даже просто спросить, хотят ли они выходить. Только идти и надеяться, что застану их в настроении.

И домой нельзя позвонить. Узнать, как там мои родные, дошло ли уже до них мое письмо. Сколько проектов начато, а связи между нами — только почта да телеграф. Каждое сообщение требует времени и немалого, каждое решение откладывается на дни, а то и недели.

Да и сама идея передачи звука по проводам уже витает в воздухе. Я мог бы… впрочем, что я мог? Устройство телефона я знал очень приблизительно. Динамик, микрофон, электрический сигнал бежит по проводам — вот, собственно, и все. Ни схем, ни формул, ни понимания того, как этот сигнал преобразуется и усиливается. Начинать с таким багажом — все равно, что строить дом, зная только, что у него должны быть стены и крыша.

Но при следующей встрече с Костовичем — почему бы не закинуть удочку? Виталий Степанович изобретатель до мозга костей, такое он создал у меня впечатление. Если кто и способен ухватить идею и развернуть ее в работающий прототип, так это он. Достаточно рассказать ему принцип, а дальше пусть его инженерный ум работает. Я дам направление — он найдет решение. Если с двигателем у нас все выйдет, то может получиться и с телефоном.

Эта мысль немного успокоила. Я свернул на Вознесенский и тут же вспомнил о другом — о Фаррух-хане.

Обещание, которое я дал ему: договориться о постройке железной дороги от Решты до Тегерана. И что я сделал для этого? Ровным счетом ничего. Фаррух поверил мне, рискнул своими связями, временем, а я до сих пор не сдвинулся с места.

Вписать строительство железной дороги в свой проект крестьянской реформы — это первое, что пришло в голову. Идея лежала на поверхности: если государство начнет отправлять крестьян на строительство дорог не только внутри страны, но и за ее пределы, это решило бы сразу несколько задач. Занятость для освобожденных крестьян, доход для казны, укрепление позиций России в Персии. Стройная схема. Убедительная.

Я даже прикинул черновой вариант: добавить в проект отдельный пункт — о возможности привлечения крестьянских артелей к железнодорожным работам за границей, на условиях подряда и с гарантией оплаты. Формулировка выходила гладкая, почти готовая для подачи.

Но гладкость эта была обманчивой.

Мой вариант реформы могли принять — а могли и отвергнуть. В кабинетах министров, в комитетах и департаментах она пройдет через десятки рук, обрастет поправками, утонет в согласованиях. Даже если Елена Павловна поддержит всей своей властью — а она поддержит — никто не даст гарантии, что проект утвердят до весны. Или до осени. Или вообще в этом году. А Фаррух ждать не может. С Фаррухом договоренность уже есть — устная, но твердая, скрепленная словом. И промедление с моей стороны — это не просто задержка. Это удар по моей репутации, которая в Персии пока еще ничего не стоит, но очень скоро должна начать приносить плоды.

Я вспомнил его лицо в тот вечер — спокойное, но напряженное, как у человека, который поставил на кон больше, чем может себе позволить проиграть. Фаррух не просто хочет эту дорогу. Она ему нужна. Для укрепления собственного положения в стране, для ослабления тех, кто ориентируется на шаха и на английские интересы. Для него это политика в чистом виде, и он дал мне понять это без лишних слов.

Нет, реформа тут не выход. Слишком медленно, слишком ненадежно.

Я остановился у витрины часового магазина. За стеклом — ряды карманных часов на бархатных подставках, бронзовые цепочки, лупы часовщиков. Циферблаты с римскими цифрами, стрелки застыли в разное время — десять минут третьего, без четверти пять, половина двенадцатого. Я смотрел на них и думал о другом.

Елена Павловна. Вот кто может решить вопрос.

Она не просто великая княгиня — центр светской жизни столицы. У нее есть связи с теми, кто строит заводы, прокладывает рельсы, вкладывает капиталы в новые проекты. Если найти человека, готового взяться за постройку дороги от Решты до Тегерана на паях с персами — а именно с теми персами, что не лояльны шаху — то искать его нужно через нее.

Мысль оформилась быстро. Подойти к Елене Павловне на ближайшем приеме — или попросить аудиенции отдельно — и изложить дело прямо. Без дипломатических кружев, которые она все равно видит насквозь. Сказать: есть возможность построить железную дорогу в Персии, на выгодных условиях, с участием местных союзников, не зависящих от шахского двора. Нужен подрядчик. Нужен капитал. Нужна политическая воля — а с этим у великой княгини проблем нет.

Она поймет, я так думаю. И если сочтет проект стоящим — найдет нужного человека за неделю, а то и быстрее.

Я двинулся дальше по Вознесенскому. Улица уже начала заполняться вечерними прохожими: чиновники возвращались со службы, дамы выходили в лавки перед закрытием, извозчики выкрикивали маршруты. У фонарного столба мальчишка лет десяти пытался зажечь фонарь, стоя на цыпочках и орудуя длинным шестом — получалось плохо, фитиль только дымил.

Оставалась еще одна мысль, которую я до поры откладывал. О Костовиче. Если с телефоном дело туманное — я же сам признал, что знаю лишь общий принцип — то с двигателем все иначе. Там я в успехе уверен. Но что дальше? Самобеглые коляски, как я предложил Великой княгине? Но почему бы там тоже не создать какое-нибудь общество на паях? Почтовые перевозки, грузы, сообщение с отдаленными губерниями посредством нового, проходимого транспорта?

Я одернул себя. Не все сразу. Сначала — железная дорога для Фарруха, потом — телефонная удочка для Костовича. А автомобили подождут.

Петербург. Мраморный дворец

Кабинет Великого князя Константина Николаевича в его дворце был обставлен без излишней роскоши, но с тем строгим вкусом, который отличает человека, привыкшего повелевать кораблями. На стенах — карты Балтийского и Черного морей с пометками, на столе — модель винтового фрегата, подаренная английским адмиралом. Пахло табаком и типографской краской — князь только что просматривал корректуру очередного номера «Морского сборника».

Антон Григорьевич Рубинштейн вошел, чуть склонив голову. Великий князь указал ему на кресло, а сам остался стоять у стола, перебирая бумаги.

— Антон Григорьевич, у меня к вам поручение, — начал Константин Николаевич. — Требуется подготовить зал для выступления. Не для меня — для государя. Один юноша, некто Винокуров, вы должны его помнить, будет петь перед императором. Я хочу, чтобы вы занялись акустикой и размещением музыкантов. Справитесь?

— Отчего же не справиться, — Рубинштейн чуть приподнял бровь. — Только вот, ваше высочество, вы же тоже помните его выступление в салоне Виельгорских… Я о том, что высший свет тогда чуть не принял его выступление в штыки. Публика капризна, и после выступления у Его Величества юношу и вовсе могут заклевать. К тому же его активно агитирует Мусоргский примкнуть к Балакиреву. Вот уж на кого смотрят, как на чудака. Не вызовет ли это ненужных пересудов и не вызовет ли волнений?

Константин Николаевич поморщился. В салоне Виельгорских действительно приняли Винокурова неоднозначно. Ему пришлось вмешаться, чтобы парня прямо там не втоптали в грязь.

— Помню, — сказал он коротко. — Но там их негодование вызвала лишь одна песня. Ко второй свет отнесся… нейтрально. Вот ее и еще одну такого же типажа Роман и споет Его Величеству. Не более того. Я и сам, признаюсь, к остальному его творчеству отношусь… сдержанно. Не по вкусу мне эти его громкие музыкальные опусы.

Рубинштейн кивнул. Он ожидал этого ответа, но теперь получил подтверждение из первых уст.

— В таком случае, — осторожно заметил он, — может и вовсе отменить его выступление? Раз уж Мусоргский тащит его к Милию Алексеевичу в его кружок молодых композиторов, то Винокурову там самое место.

Великий князь подошел к окну. За стеклом темнел сад, голые ветви лип покачивались на ветру.

— Балакирев, — проговорил он задумчиво. — Знаю. Идеология у него, прямо скажем, спорная. Все эти разговоры о национальной музыке, об отрицании европейской школы… — он махнул рукой. — Я смотрю на это со скепсисом.

— Вот как? — Рубинштейн с надеждой подался вперед.

— И все же — пусть, — не оправдал ожиданий Рубинштейна Великий князь. — Если Винокуров будет исполнять свои опусы там, в кружке Балакирева, нам же легче. Меньше кривотолков, меньше косых взглядов на приемах. Но те две песни — патриотические песни. Их можно назвать отдельным жанром, чтобы ни у кого дурных мыслей не было. И против них я ничего не имею.

Рубинштейн поднялся, понимая, что разговор окончен.

— Я подготовлю зал, ваше высочество. Можете не сомневаться.

Константин Николаевич кивнул, уже снова углубляясь в бумаги. У дверей Рубинштейн на мгновение задержался, бросил взгляд на модель фрегата и вышел.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Из участка я вернулся уже затемно. Дома пахло ужином и чем-то сладким — кажется, выпечкой. Я снял пальто, прошёл в гостиную. Девушки сидели на диване, листали какой-то журнал и тихо переговаривались. Увидев меня, Аня отложила чтение.

— Всё? — спросила она.

— Мне пообещали, что дело будет передано в суд. А может, уже там.

— Вот и славно, — кивнула Настя. — А то ходит всякий…

Я опустился в кресло напротив. За окном пошел снег, в комнате было тепло, уютно — тот редкий час, когда никуда не надо спешить.

— Может, прогуляемся? — предложил я. — Вечер тихий, мороз несильный. По набережной пройдёмся, воздухом подышим.

Настя подняла на меня глаза и виновато улыбнулась:

— Роман, ты забыл? Мы же сегодня к Хомякову обещали.

— Хомякову? — переспросил я. И тут же вспомнил: салон, молодой поэт в синем сюртуке, его шутливый пальчик, которым он мне грозил. Обещал ведь. На приёме у Елены Павловны, при свидетелях. Я даже дату назначил — сегодня.

— Чёрт, — сказал я искренне.

— Вот и чёрт, — развела руками Настя. — А времени на сборы почти не осталось.

Я взглянул на каминные часы. Половина седьмого. Действительно — если ехать через центр, то к семи только-только поспеем. А им ещё переодеться.

— Может, ну его? — спросил я без особой надежды. — Скажемся больными.

— Ты слово дал, — напомнила Аня спокойно. — Он нас ждёт.

Я вздохнул. Вот как выходит: обещание, данное впопыхах, чтобы отвязаться от настойчивого собеседника, аукается теперь необходимостью провести вечер в компании человека, который не вызвал у меня ни малейшего интереса. Поэт. Что я о нём знал? Фамилию — Хомяков. Имя-отчество — Георгий Васильевич. Возраст — чуть старше меня. Род занятий — стихотворство. Вот, пожалуй, и всё. На приёме он показался мне говорливым, самоуверенным и слегка навязчивым — но ровно настолько, насколько бывает навязчив любой молодой человек, пытающийся обратить на себя внимание. Ни таланта, ни глубины я за ним тогда не разглядел. Возможно, ошибся. Возможно, сегодняшний вечер откроет мне нового Хомякова — глубокого, тонкого, ироничного.

Девушки ушли одеваться, а я остался в кресле, перебирая в уме подробности того разговора. Почему я вообще согласился? Ах да — неловкость. Он так искренне огорчался, что я не пришёл в прошлый раз, так укоризненно грозил пальцем, что отказать на месте было неудобно. И Григорович стоял рядом, тоже ждал объяснений. Я пообещал обоим. Григоровича я навестил — и, к слову, не пожалел. Дмитрий Васильевич оказался человеком умным, внимательным и неожиданно практичным: его интересовали не стихи, не салонные сплетни, а жизнь крестьян в моём имении. Мы проговорили часа два. Он даже собрался приехать весной — писать повесть о том, что русская деревня бывает иной.

Хомяков же… Я попытался вспомнить хоть одно его стихотворение, которое слышал в салоне. Не вышло. Кажется, он читал что-то о звёздах и очах — всё, что полагается молодому поэту, но память не удержала ни строчки. И это было дурным знаком.

Через полчаса мы вышли. Мороз и впрямь был мягким — не щипал щёки, не забирался под воротник. Аня взяла меня под руку слева, Настя — справа, и мы двинулись по тротуару к экипажу. Снег лежал ровным слоем, заглушал звуки, делал улицу какой-то приглушённой, почти домашней.

— О чём он вообще пишет? — спросила Настя, когда мы уселись. — Я его на приёме слушала, но, честно говоря, не поняла.

— О высоком, — предположил я. — О луне, о розах, о страданиях души. О том, что поэта никто не понимает.

— Тебе он не понравился, — заметила Аня и чуть улыбнулась.

— Я его не знаю. Может, после сегодняшнего вечера я изменю свое мнение.

Настя фыркнула. Она тоже, видимо, не ждала от визита ничего особенно приятного.

Хомяков жил на Литейной, в доходном доме средней руки — не бедствовал, но и не шиковал. Подъезд был чистый, лестница освещена масляными лампами. Мы поднялись на третий этаж, я дёрнул шнурок звонка. Дверь открыл слуга — пожилой, в потёртой ливрее — и проводил нас в гостиную.

Комната была обставлена с претензией. Книжные шкафы во всю стену, бюст Пушкина на консоли, на стенах — гравюры с видами Рима и Венеции. В углу стоял рояль, на нём — раскрытые ноты. Свечей зажжено много, но свет они давали неровный, дёрганый. Я сразу отметил два кресла с продавленной обивкой — видимо, хозяин принимал гостей часто, а мебель обновить ещё не успел.

Сам Георгий Васильевич вышел нам навстречу почти сразу. На этот раз он был в домашнем сюртуке, без трости, но с тем же уверенным выражением лица. Руки раскинул, будто встречал родных.

— Роман Сергеевич! — воскликнул он. — Как я рад, что вы не забыли!

— Я же обещал, — сказал я, пожимая его ладонь. Рука у него была влажная, мягкая — не привык к физическому труду.

— Обещать-то обещали, да только обещать у нас все горазды, — Хомяков многозначительно поднял палец. — А вы пришли. Уже одно это делает вам честь.

Он проводил нас в гостиную и усадил. Аня и Настя сели на диван, я — в кресло, которое оказалось неудобным: подушка просела, пружина упиралась в попу. Хомяков устроился напротив, закинул ногу на ногу и оглядел нас с видом радушного хозяина. Слуга принёс чай и блюдо с сухим печеньем. Я заметил, что чашки были разномастными — видимо, сервиз целиком не сохранился. Мелочь, но для Петербурга показательная: достаток есть, а холостяцкого быта не скрыть.

— Ну-с, — начал Хомяков, размешивая сахар, — расскажите, Роман Сергеевич, где пропадали? Григоровича вы, как я слышал, уже навестили. А меня всё обходили стороной. Я уж думал — не понравился вам.

— Дела, Георгий Васильевич. Поручения, встречи. Сами видите — и к вам добрался, — я развёл руками.

— Какие же поручения могут быть у молодого человека ваших лет, да ещё в Петербурге? — он подался вперёд с любопытством. — Вы ведь не служите?

— Не служу. Но по поручению Ее Высочества веду одно дело. Связанное с крестьянским вопросом.

Я сказал это без подробностей, но Хомяков тут же ухватился за слово «крестьянский» и оживился. Впрочем, оживился он не как Григорович — не с профессиональным интересом литератора, а скорее как человек, который хочет поддержать светскую беседу на модную тему.

— Крестьянский вопрос! — воскликнул он, подняв чашку, точно тостующий. — О нём сейчас говорят все. Что вы думаете о будущем поэзии в связи с этим?

Вопрос застал меня врасплох. Я перевёл взгляд на Настю — та чуть заметно приподняла бровь. Аня сохранила невозмутимость и сделала маленький глоток чая.

— Не уверен, что крестьянский вопрос имеет прямое отношение к поэзии, — сказал я осторожно.

— Напрасно! — Хомяков отставил чашку и вскинул указательный палец. — Поэзия — зеркало народной души. И ежели мы хотим понять, куда движется народ, надобно прежде понять, куда движется поэтическая мысль. А поэтическая мысль Петербурга ныне раздроблена. Одни тяготеют к французским образцам — это путь в никуда. Другие пытаются воскресить архаическую оду — тоже тупик. Третьи, к коим я себя причисляю, ищут новую форму, которая соединит европейскую утончённость с русской сердечной глубиной.

Он говорил, а я слушал — не столько слова, сколько интонацию. В ней была натренированная гладкость. Такая манера бывает у людей, которые много выступают в гостиных и уже не помнят, что значит сомневаться в собственных словах. Всё, что он произносил, звучало как заготовка.

— Вот, к примеру, мой приятель Аполлон Майков, — продолжал Хомяков. — Мы с ним на прошлой неделе ужинали. Он мне сказал: «Жорж, в ваших стихах есть нерв». Понимаете? Сам Майков отметил! Он вообще редко хвалит, но уж если скажет — это дорогого стоит. Прошлым летом я был у него на даче, читали друг другу…

Он пустился в перечисление знакомств — громких, полугромких и явно приукрашенных. Фамилии сыпались одна за другой: Тютчев, Фет, князь Одоевский. В устах иного человека это могло бы звучать как констатация факта, но у Хомякова каждая фамилия подавалась с нажимом — смотрите, мол, в каком кругу я вращаюсь.

Я покосился на Аню. Она сидела с прямой спиной и слушала с вежливой полуулыбкой — той самой, которую используют для скучных визитов. Настя разглядывала гравюру с римским Колизеем, чуть склонив голову набок. Я заметил, что она уже минуты три не переводила взгляд на хозяина.

— … а в прошлый вторник я читал у Виельгорских, — заливался Хомяков. — Там был граф Строганов, вы его наверняка знаете, — он кивнул мне, точно мы со Строгановым были друзья детства. — Граф после чтения подошёл ко мне и сказал: «Георгий Васильевич, у вас несомненный дар». Я, признаться, смутился. Но граф настаивал: «Пишите, молодой человек, пишите — за вами будущее русской словесности».

Я не знал, верить ли этим словам про Строганова. По лицу Хомякова не читалось, что он лжёт — скорее, он сам давно убедил себя в правдивости этих историй. Так бывает: человек пересказывает случай столько раз, что уже не помнит, было ли оно на самом деле.

— А вы не хотите прочесть нам что-нибудь из ваших сочинений? — спросила Аня, и в её голосе я услышал ту же вежливую интонацию, с какой спрашивают о здоровье троюродного дядюшки. Я мысленно поблагодарил её — она дала Хомякову то, ради чего он нас, собственно, и позвал.

— Почту за честь! — Хомяков просиял и тут же вскочил. — Я покажу вам мое последнее. Оно ещё нигде не напечатано, вы будете первыми слушателями.

Он подошёл к бюро, вынул из ящика лист бумаги, исписанный мелким почерком, и встал в центре комнаты, вполоборота к роялю. Поза его сделалась театральной — плечи развернуты, левая рука заложена за спину, правая держит лист на отлёте.

Хомяков прокашлялся и начал. Голос у него был поставленный — глубокий, модулированный. Он явно знал, на каких словах повысить тон, а на каких сделать паузу. Стихи были о звёздах — всё-таки о звёздах, я не ошибся — и ещё о некой Прекрасной Даме, которая смотрит на поэта из-под вуали и не понимает всей глубины его страданий. Рифмы были правильными, размер ровным, но строки шли одна за другой, не вызывая во мне ничего. Я слушал и понимал: это не плохо — это пусто. Как гладкое стекло: смотришь — ровно, а глаз не задерживается.

Он читал минут пять. Когда закончил и опустил лист, Аня первой произнесла:

— Прелестно.

Настя кивнула и добавила что-то про музыкальность.

— А вам как? — повернулся ко мне Хомяков.

— Благодарю, Георгий Васильевич, — ответил я нейтрально, без оценки.

Хомяков, кажется, ждал большего, но быстро спрятал тень разочарования за радушной улыбкой.

И тут я заметил взгляд, который он бросил на моих спутниц. Не мимолётный — долгий, оценивающий. Глаза у него стали масляными. Он осмотрел сначала Настю — скользнул по лицу, по шее, задержался на ладонях, сложенных на коленях. Потом перевёл взгляд на Аню — та же траектория: лицо, плечи, руки. В этот момент он не был ни поэтом, ни светским знакомым. Он был молодым, неженатым мужчиной, на которого вдруг перестали действовать правила приличия.

Я сжал ручку кресла. На меня накатила ревность, самая обыкновенная, не прикрытая никакими вескими доводами. Но я постарался не выдать себя лицом. Сделал глоток остывшего чая, перевёл взгляд на гравюру с Венецией — как будто меня заинтересовал мост Риальто.

Хомяков тем временем опять что-то говорил — кажется, про неопубликованный сборник, который готовит к печати. Я поддакивал в нужных местах. Аня и Настя, воспитанные лучше меня, продолжали поддерживать беседу: задавали вежливые вопросы о поэтах, о журналах, о том, где обычно проводятся чтения. Они тоже заметили его взгляд — я видел это по тому, как Настя чуть отодвинулась на диване, увеличивая расстояние, а Аня стала отвечать односложнее.

Прошло ещё полчаса. Хомяков прочёл ещё одно стихотворение — на этот раз про античные развалины. Оно было длиннее первого и ещё более напыщенным. Я смотрел на догорающую свечу и думал только о том, когда можно будет подняться и уйти.

Наконец, часы пробили девять, и я решил, что срок приличия исчерпан.

— Георгий Васильевич, благодарим за прекрасный вечер, — я встал. Девушки поднялись следом. — Но нам пора. Завтра с утра дела.

Он, кажется, не ожидал, что мы уйдём так рано. На его лице мелькнуло разочарование — почти детское, обиженное. Но он быстро справился и проводил нас до дверей с теми же любезностями, с какими встречал.

— Заходите же! — сказал он на прощание и опять погрозил пальцем. — Не на месяц опять пропадайте!

— Если снова не утону в делах, то непременно, — соврал я.

В экипаже я выдохнул. Настя взяла меня под руку, прижалась плечом и тихо спросила:

— Скучно?

— Не то слово. Будто кто-то учебник читал монотонным голосом — еле удержался от зевания.

Настя прыснула в кулак. Аня улыбнулась, но ничего не сказала. Мы ехали по вечернему Петербургу, и я вдруг ощутил, что вырвался из затхлой комнаты на свежий воздух — в прямом и переносном смысле. И дал себе слово впредь не раздавать обещаний визитов только потому, что неловко отказать. Вежливость вежливостью, а свой вечер я бы с большим толком провёл дома, за книгой, в обществе двух женщин, рядом с которыми мне не надо притворяться.

19 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Воскресное утро выдалось ясным, с легким морозцем. Солнце только поднялось, но еще цеплялось за крыши окрестных каменных дворцов и домов. Я проснулся с мыслью, что сегодня — служба. Не то чтобы я ждал ее с радостью. Скорее — как неизбежность, вроде умывания или завтрака. Что-то, что надлежит исполнить.

В этом времени быть атеистом практически нельзя. Вернее — можно, но лишь в кругу таких же вольнодумцев, и то шепотом, за плотно прикрытыми дверями. Публичное безверие закрыло бы передо мной слишком многие двери — от светских гостиных до кабинетов, где решаются дела государственной важности. Да и перед девушками выставлять себя безбожником мне не хотелось. Так что я ходил. Каждое воскресенье, исправно, как ходили все.

Единственное, что мирило меня с этой обязанностью — ограниченность ее во времени. Одна служба в неделю. Час с небольшим. Отстоял, перекрестился — и свободен до следующего воскресенья. Могло быть хуже.

Я оделся тщательнее обычного: чистый сюртук, белая рубашка со стоячим воротником, шейный платок, повязанный без излишней пышности, но аккуратно. Взглянул в зеркало — надо бы к цирюльнику сходить. Пока что я пригладил волосы и вышел в гостиную. Аня и Настя уже ждали меня. Обе в темных платьях, с платками, накинутыми на плечи. Ни украшений, ни ярких лент — по воскресеньям полагалась скромность.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — отозвалась Настя и поправила платок, сползавший с плеча. Аня просто кивнула и взяла меня под руку.

Мы вышли. Улица уже заполнилась людьми — чиновники, купцы с семействами, мастеровые в вычищенных армяках, дамы в темных шляпках. Все двигались в одном направлении — к церкви. Воскресный поток был плотным, но без суеты. Идти полагалось чинно, не обгоняя и не толкаясь.

Церковь была полна. Я встал позади, у правого клироса, пропустив девушек вперед — им, по обычаю, место с левой стороны, среди женщин. Служба пошла своим чередом. Я крестился, когда крестились все, кланялся, когда кланялись все, и слушал хор, который сегодня пел особенно слаженно. Голоса взлетали под купол и возвращались приглушенным эхом, смешивались с запахом ладана и воска. Дышалось тяжело — воздух стоял густой, нагретый дыханием толпы и десятками свечей.

Мысли мои блуждали. Я думал о том, что неплохо бы после службы зайти в книжную лавку — пополнить запасы своей канцелярии. Думал о том, на что еще можно было бы легко взять патент. О том, что скоро Рождество и Новый год, а я так еще и не озаботился подарками для своих дам. О том, что Настя в этом платке выглядит трогательно-серьезной, но я знаю: стоит выйти за ограду — и она заговорит о чем-нибудь смешном, и глаза у нее станут прежними, живыми.

Священник читал Евангелие — глуховатым, размеренным голосом, каким читают много лет подряд, когда каждое слово знаешь наизусть, но произносишь его как впервые. Я слушал и не слушал. Слова проходили сквозь меня, не оставляя следа. Я не то чтобы не верил — скорее, не чувствовал той внутренней потребности в стоянии, в поклонах, в повторении одних и тех же молитв, которую видел на лицах других прихожан. Для них это было важно. Для меня — формальность.

Наконец хор грянул заключительное песнопение. Народ зашевелился, потянулся к выходу. Я нашел глазами Аню с Настей, дождался их у паперти. Обе раскраснелись — в церкви было душно.

— Все? — спросила Настя, выдыхая облачко пара.

— Все, — сказал я и улыбнулся. — Отстояли.

Мы двинулись по улице. Народ расходился, но не спешил — воскресный день располагал к неторопливости. Кое-кто направлялся к лавкам, уже открытым, несмотря на выходной, кто-то — домой, к обеду. Я же подумал, что отдал долг общественному приличию и теперь имею полное право распорядиться остатком дня по своему усмотрению. Мысль эта была приятной — почти как снять тесный воротник после долгого приема.

— А не сходить ли нам в баню? — пришла мне мысль, взамен недавнего желания посетить книжную лавку.

Девушки переглянулись.

— В баню? — переспросила Настя. — Сейчас?

— Самое время. Воскресенье, день свободный. После службы как раз хорошо попариться. Туляковские бани помните? Мы там уже были.

— Помним, — сказала Аня. — И там было… неплохо.

— Вот и славно. Поедем?

Настя чуть пожала плечами, но глаза у нее заблестели. Аня кивнула. Не задерживаясь, мы поспешили к карете, и я приказал Тихону править на Ямскую.

У входа толпился народ: мужчины с вениками, перевязанными лыком, женщины с узлами белья, приказчики, мастеровые. Разговоры стояли громкие, но беззлобные — пар отогревал даже речи.

Мы подошли брать билеты. Как обычно — девушкам в женское отделение, а мне в мужское. Когда я протянул деньги, лакей — толстый, краснолицый, с засученными рукавами — мельком взглянул на нас и сунул билеты, ничего не спросив. Впрочем, так и раньше было. Ни бумаг, ни удостоверений не надо — плати и проходи, а твой статус определят по внешнему виду, что исключит возможность тому же мастеровому пробраться в парилки для знати. Поведение ведь за одеждой не скрыть.

И тут, стоя у порога, я подумал: а почему бы и нет? Почему бы нам не пойти в нумерной зал? В прошлые разы я видел табличку «Нумера семейные» и дверь в конце коридора — туда заходили пары, иногда с детьми. Да и Федор Михайлович рассказывал о них. Нас трое — можно сказаться братом с сестрами, обычное дело. Кто станет проверять? Да и не проверяет никто. Банщик смотрит на платеж, а не на родословную.

Я повернулся к девушкам.

— Слушайте, — сказал я вполголоса. — Есть мысль. Давайте сегодня не в общие залы, а в нумерной.

Настя нахмурилась.

— Это который семейный?

— Он самый. Арендуем отдельный зал и попаримся вместе. Втроем.

Повисла пауза. Аня опустила глаза, потеребила край платка. Настя посмотрела на меня с тем выражением, какое бывает у человека, которому предложили нечто заманчивое, но не вполне приличное.

— Роман… — начала она. — Это ведь…

— Что? — я улыбнулся. — Брат с сестрами пришел в баню. Никто и не глянет косо. А что до приличий — мы в столице, здесь никто нас не знает. Дома, в Царицыне, другое дело. А тут… какое кому дело?

— Все равно неудобно, — тихо сказала Аня. — Мы ведь… мы не совсем брат и сестры.

— Формально вы — сестры. А я — жених одной и почти брат второй, — я перевел взгляд на Аню, потом на Настю. — Давайте начистоту: мы уже видели друг друга без одежды не один раз. И не только видели… — девушки на этом моменте густо покраснели. — Что изменилось?

— Обстановка, — смущаясь, сказала Настя. — Там — мы в квартире были, да и в полумраке много ли увидишь? А тут — баня, да еще общественная. Это… это предполагает…

— Предполагает что? — я не давил, говорил спокойно. — Предполагает, что мы будем париться. Не более того. Я просто хочу провести с вами день иначе, чем обычно. Не в гостиной, не в экипаже, не в салоне у очередного стихотворца. А в тепле, в пару, без лишних глаз. Что в этом дурного?

Девушки переглянулись. Я видел: им хочется. Настя закусила губу — верный признак, что она уже почти согласна, но врожденное чувство приличия еще держит ее за плечи. Аня колебалась меньше, но ждала, что скажет сестра.

— Никто не узнает, — добавил я. — Честное слово. Даже Тихон — он останется снаружи, ждать. Зайдем тихо, выйдем тихо. И все.

Настя выдохнула и подняла на меня глаза.

— Хорошо. Но если кто-то спросит — ты говоришь, а мы молчим.

— Договорились, — сказал я и пошел к банщику.

Толстяк выслушал меня, кивнул, забрал старые билеты, выдал новый и, отсчитав сдачу, дал ключ от нумерного зала — обычный железный ключ на деревянной бирке с цифрой «четыре». Я взял его и повернулся к девушкам. Настя смотрела на ключ так, будто это был билет в театр, куда ее пускали впервые. Аня чуть улыбнулась — спокойно, как человек, который решился и теперь ждет, что будет дальше.

Мы прошли в этот раз в иную дверь на входе. Коридор был узкий, с половыми досками, еще не потемневшими от времени. Из-за дверей слышался плеск воды, негромкий говор, иногда — чей-то смех. Пахло распаренным деревом, березовым листом и мылом.

Я отпер дверь.

Нумерной зал оказался небольшим: предбанник с двумя лавками и вешалкой, а за ним — парная с каменкой, полком в два яруса и дубовой кадкой, уже наполненной водой. Окно под потолком предбанника пропускало мягкий рассеянный свет. Все было чисто, просто, без претензий — но именно эта простота и делала обстановку интимной. Мы остались одни.

Я снял сюртук, повесил на крючок. Девушки стояли у входа — не то чтобы испуганные, но скованные. Аня смотрела на кадку, Настя — на меня, и в ее взгляде читалась смесь смущения и любопытства.

— Что? — спросил я, оборачиваясь.

— Ничего, — ответила она и начала расстегивать пуговицы платья. Медленно, не глядя на меня. Аня последовала ее примеру. Я отвернулся к каменке, чтобы не смущать их еще больше, и разделся до конца.

Тут же на лавке лежали стопкой простыни, в одну из которых я и завернулся.

Когда я обернулся, они уже стояли у лавки — обе закутанные в простыни, подобранные на груди и спускавшиеся до колен. Настя перехватила мой взгляд и чуть улыбнулась:

— Ну, пойдем? — робко спросила она.

— Идем, — уверенно и ободряюще кивнул я в ответ.

Но краем глаза все равно я замечал, как Аня поправляет простыню на плече, как Настя дергает край, пытаясь прикрыть колено. Движения их были скупыми, осторожными — такими, какими люди заново обживают пространство, где можно показаться неловкими.

Я первым шагнул в парную. Воздух был здесь теплым, но не обжигающим — каменка топилась с другой стороны стены, к нам выходя лишь закрытым боком. Вода в ковше пахла березовым листом. Я плеснул на камни, пар взвился облаком, зашуршал под потолком. По телу прошла первая волна тепла, и я с блаженством сел на нижний полок. За стенкой было тихо, только потрескивали дрова. У входа висела масляная лампа, которую я зажег, чтобы не сидеть в темноте, и ее свет заметался по стенам. Минуту спустя дверь отворилась, и вошла Настя. Простыня облегала ее плотнее, чем прежде — видимо, она перехватила ее выше, открыв плечи. Стопы ступали по деревянным половицам неслышно. Аня зашла следом и сразу села в углу, поджав ноги.

— Жарковато? — спросил я, просто чтобы что-то сказать.

— Терпимо, — ответила Настя и села рядом, сложив руки на коленях, но спина осталась у нее прямой.

Я заметил, как напряжены у нее плечи — не от холода, а от смущения. Аня была спокойнее. Она опустила голову, закрыла глаза и, кажется, просто слушала, как шипит каменка. Я снова плеснул — уже меньше, чтобы не перегреть. Пар поднялся легкой волной, и на этот раз Настя выдохнула, кажется, с облегчением. Я потянулся за веником, которые висели около каменки. Выбрал дубовый. Окунул его в кадку и положил на камни — пошел другой запах, глубже, с горчинкой.

— Давай-ка спину, — сказал я Насте.

Она покосилась на меня — в глазах мелькнуло сомнение — но потом кивнула. Повернулась, чуть опустила простыню, открыв плечи и верхнюю часть спины. Я начал парить — сначала тихо, почти не прикасаясь, просто гоняя горячий воздух. Листья взлетали и опускались, как мягкие ладони. Мышцы у нее под лопатками были зажаты, словно струны. Я прошелся вдоль позвоночника, и она медленно, будто нехотя, опустила плечи.

— Легче, — попросила она негромко.

— Как скажешь.

Я парил ее, и постепенно смущение уходило — из плеч, из дыхания, из того, как она перестала перебирать пальцами край простыни. Потом она повернулась:

— Теперь ты.

Я лег на полок. Настя взяла веник — неловко, перехватила рукоять. Первый взмах вышел слабым, листья только скользнули по воздуху, но потом она приноровилась. Дубовый лист прошелся по лопаткам, по пояснице — сильно, но не больно. Я закрыл глаза и слушал, как она дышит надо мной. Дыхание было ровным, сосредоточенным.

— Аня, — позвал я, не поднимая головы. — Ты что же, так и будешь в углу сидеть?

— Я отсюда все вижу, — сказала она, и я услышал улыбку в голосе.

— Иди к нам.

Она поднялась — я слышал по шороху простыни — и села рядом. Потом взяла ковш и полила на камни. Пар пошел гуще, обнял нас со всех сторон. Я перевернулся на спину. Аня протянула мне полотенце, смоченное прохладной водой, и я положил его на лоб. Настя присела рядом, уже не прикрываясь, словно жар растопил последний слой условностей.

Мне вспомнилась проведенная с девушками ночь. В первый раз у них тоже было смущение и испуг, но потом он прошел. Однако ощущения сейчас были совсем иными, чем в полумраке комнаты, где ощущался жар возбужденных тел. Здесь — другое. Здесь было тепло и спокойно, и не нужно было никуда спешить. Мы сидели втроем, дышали одним воздухом, и между нами не осталось ничего, кроме пара и тишины. Потом Настя толкнула меня локтем:

— Подвинься, все место занял.

Я подвинулся. Она легла рядом, положив голову на скрещенные руки. Аня взяла ковш и снова плеснула на камни, и горячее облако накрыло нас с головой. Через минуту уже она заработала веником, охаживая нас с Настей. Все-таки хорошо, что я решился позвать их в нумерной зал. Так гораздо приятнее, чем в общем мужском зале париться с незнакомцами.

* * *

Петербург. Квартира Милашина

В воскресенье утром Иван Сергеевич проснулся с тяжелой, будто чугунной, головой. Еще не открыв глаз, он вспомнил вчерашний разговор в полицейском участке — и поморщился, точно хлебнул уксуса. Околоточный надзиратель, пыхтя и помешивая ложечкой в жестяной кружке, объявил ему: дело о клевете передано в суд. Это означало, что теперь не избежать ни разбирательства, ни приговора. Приговор же, Милашин понимал это отчетливо, будет не в его пользу. Показания сестер Скородубовых сходились, свидетели подтверждали факт распространения порочащих сведений, а его собственная попытка выставить Винокурова негодяем провалилась с треском. Суд назначит штраф — это в лучшем случае. В худшем — добавится еще и пятно на формуляре, с которым дипломату останется лишь проститься со службой. Милашин сел на кровати, не зажигая свечи. В комнате было серо от раннего зимнего утра. Он не звал слугу, не шел умываться — сидел и перебирал в уме обрывки вчерашнего.

Надзиратель, отхлебнув чаю, бросил тогда между делом: «И отец девиц вам не верит, господин Милашин. Телеграмма от него пришла — во всем разобрался». Вот что жгло больше всего. Иван ставил на старика Скородубова как на последнюю фигуру, способную разрушить планы Винокурова. И вот — не поверил. Значит, и Анна не поверит. Никто не поверит. Его попытка спасти девушку от шантажиста обернулась тем, что шантажистом теперь выглядит он сам.

Иван встал, прошелся по ковру босиком, не чувствуя холода. Что делать? Ждать суда, который гарантированно осудит его — значит поставить на себе крест. Можно попытаться договориться с Винокуровым, чтобы тот отозвал заявление. Эта мысль заставила мужчину скрипнуть зубами. Договариваться с этим выскочкой? С человеком, который нагло поселился в одном доме с Анной, водит ее под руку, пользуется ее доверием? Гордость восставала. Но разум нашептывал: иного выхода нет. Или — смириться и потерять все. Милашин сжал виски руками. Допустить, чтобы Анна осталась во власти шантажиста, в существование которого он сам уже почти не верил… Он гнал от себя эту мысль. Нет, Винокуров — непременно дурной человек. Иначе все, что сделал Иван, оказывалось ошибкой. Ошибкой из ревности и глупости. От этого хотелось выть.

Он оделся медленно, застегнул сюртук через пуговицу, поправил воротник. Решение пришло, когда он стоял у окна, глядя на редких прохожих. Следовало еще раз попытаться поговорить с Анной. Не с Винокуровым — с ней. Объяснить, что двигало им с самого начала: не злоба, не корысть, а любовь. Искренняя, отчаянная любовь, которая заставила его увидеть угрозу там, где, возможно, ее не было. Если Анна поймет — может быть, она смягчится. Может быть, даже убедит сестру и Романа забрать заявление. Это был зыбкий, почти призрачный шанс, но другого Милашин найти не мог.

Он вызвал слугу, велел немедленно бежать к сыщику, которого нанял еще на прошлой неделе — следить за Винокуровым и девушками. Приказал узнать, где сейчас Анна и можно ли встретиться с ней без помех. Слуга ушел, а Иван остался в кабинете — ходил из угла в угол, переставлял без надобности чернильницу, поправлял стопку бумаг. Час ожидания растянулся в вечность. Когда дверь наконец отворилась, Милашин почти выхватил записку из рук запыхавшегося слуги.

Пробежав ее глазами, Иван сначала не поверил. «Винокуров и обе девицы направились в Туляковские бани. Заняли нумерной зал. Находятся там с десяти часов утра».

Нумерной зал. Семейный зал, где парятся вместе — мужчины и женщины. Милашин медленно опустил записку. В голове зашумело, точно ударили в колокол. Винокуров и сестры — в общей бане. Голые. Он удерживал перед глазами одну картину: Анна, распущенные волосы, пар, и рядом — этот проходимец. И Настя, которую Винокуров даже еще не взял в жены. Все втроем. Роман устроил разврат — под носом у всего Петербурга, в нескольких кварталах от приличных домов. Устроил сводню из дворянских дочерей. И Анна согласилась. Сама пошла.

Ревность ударила Ивану в голову, перехватила дыхание. Пальцы сжались, смяв записку в комок. Теперь он не мог думать ни о суде, ни о примирении, ни о карьере. Кровь бросилась в голову, мысли сделались резкими и короткими. Никаких разговоров. Никаких просьб. Винокуров заслужил другое.

Он вызвал слугу снова и отрывисто приказал найти троих крепких людей. Тех, что умеют бить молча и не задают вопросов. А потом сел к столу, обмакнул перо и вывел на листке несколько строк — рука прыгала, но он старался писать разборчиво.

«Винокуров. Немедленно покиньте бани. Приходите один к старым дровяным складам на углу Малой Невки. Нам предстоит серьезный разговор. Если через полчаса не явитесь — о вашем блуде в нумерах сегодня же узнает весь свет. И о девицах, что вам помогали».

Подписывать не стал. Имя здесь было не нужно. Иван был уверен — Винокуров и так все поймет. Ну а если нет, то уже нанятые мужики ему объяснят.

Он передал записку слуге:

— Отнесешь в бани, велишь банщику вручить лично Винокурову.

Слуга метнулся исполнять. Сам Милашин надел шинель, взял трость — не для опоры, а по привычке — и вышел из дому. Дуэли он не хотел. Винокуров, по его убеждению, не стоил чести быть вызванным к барьеру. Провинциал, щенок, наглец — его следовало просто проучить. Без правил, без секундантов, без выстрела в воздух. Но чтобы он запомнил надолго. И мужчина хотел сам посмотреть на это действо. В глаза взглянуть подлому лицемеру, сумевшему обмануть и девушек, и полицию, и даже их отца.

19 декабря 1859 года

Петербург. Туляковские бани

Мы лежали на полке, разморенные, когда в дверь предбанника постучали — коротко, настойчиво. Я поднялся, запахнул простыню и вышел в предбанник. За дверью стоял банщик — тот самый толстяк, что давал ключ. В руке он держал сложенный листок.

— Вам, сударь, — сказал он, косясь на мое плечо, с которого стекала вода. — Велено передать.

Я взял записку. Бумага была плотная, с гербовой насечкой — такую продают в любой писчебумажной лавке. Развернул. Пробежал глазами — раз, другой. Почерк прыгал, но буквы были выведены разборчиво. «Немедленно покиньте бани. Приходите один к старым дровяным складам на углу Малой Невки. Нам предстоит серьезный разговор. Если через полчаса не явитесь — о вашем блуде в нумерах сегодня же узнает весь свет. И о девицах, что вам помогали». Подписи не было. Да она и не требовалась. Я сразу понял — Милашин. Узнал. Выследил. Значит, все то время, что я считал себя в безопасности, за мной наблюдали. В прошлый раз, когда Иван столкнулся с Аней у этих самых бань, я списал все на случайность. Мало ли? Петербург — город большой, но пути порой пересекаются. Да еще и возле общественных мест подобное было не удивительно. Теперь я видел ясно: никаких случайностей не было. Либо у Милашина есть осведомитель среди банщиков, либо он нанял кого-то следить за мной постоянно. Сыщика, например. Первое вероятнее: иначе бы он нас и в других местах мог подкараулить. Я стоял в предбаннике, чувствуя, как остывает кожа, и корил себя. Расслабился. Решил, что столица велика, никто не заметит, никто не осудит. Думал: ну что такого — брат с сестрами пошел в баню? А вот что: у Милашина свои глаза, и он не пропустит ни одной возможности ударить. Оставаться в бане дальше было нельзя ни минуты.

Я вернулся в парную. Девушки, кажется, дремали — по крайней мере, не двигались. Я коснулся плеча Насти.

— Вставай. Одеваемся и уходим.

Она открыла глаза, увидела мое лицо — и сразу подобралась.

— Что случилось?

— Потом. Быстро.

Аня уже поднялась. Я помог им выбраться из парной, сам наскоро ополоснулся, натянул белье и одежду. Девушки одевались в предбаннике — молча, не спрашивая. Я слышал, как Настя путается в рукавах платья, как Аня тихо просит сестру не дергаться. Через пять минут мы были готовы.

— Выходим по одному, — сказал я, придерживая дверь. — Сначала вы, я — через несколько минут. Выйдете, садитесь в карету и ждите. Тихон вас отвезет домой. Я приду позже.

— Роман… — начала было Настя, но я перебил:

— Никаких вопросов. Ждите меня дома. Все объяснения — потом.

Они ушли. Я задержался в предбаннике, перевел дыхание и прикинул, насколько серьезно мне угрожает Милашин. Записка — не пустой звук. Человек, доведенный судебным иском и несбывшимися надеждами повлиять на отца девушек, вполне способен на отчаянный шаг. Он уже один раз попытался испортить мне репутацию и жизнь своим наветом. Но одно дело — его заявление, которое легко было опровергнуто, и совсем другое — объявить во всеуслышание, будто я сплю с сестрами Скородубовыми. Я быстро перебрал в уме, какие последствия это будет иметь. В уездном городе, вроде Царицына, подобный слух стал бы концом: двери приличных домов захлопнулись бы перед нами, и даже помолвка не спасла бы репутацию Насти. Но мы в столице. Здесь нравы другие. Я вспомнил салон Елены Павловны, разговоры вполголоса за карточными столами, усмешки дам, обмахивающихся веерами. Полковник, что «ходит в оперу» — и все прекрасно знают, с кем и зачем. Его жена, отвечающая мужу той же монетой. Оба бывают на приемах, им жмут руки, с ними любезничают. Главное — не попасть в публичный скандал, не дать повода для газетной заметки. Свет прощает все, что остается за закрытыми дверями. А слухи о нас с сестрами уже ходили: я сам слышал краем уха, как на приеме у Великой княгини обсуждали, отчего это молодой Винокуров повсюду с двумя барышнями, и уж не переселился ли он к ним в дом. И ничего — не отворачивались, не шикали. Терпели. Более того, Елена Алексеевна Долгорукова, дама из высшего круга, сама предлагала мне стать ее «душевным другом» в Москве — вполне недвусмысленно. И в бумагах Совиной, доставшихся мне еще в Царицыне, содержались сведения о любовниках и любовницах десятков высокопоставленных особ. Явление было распространенным. Милашин не сможет «утопить» мою репутацию просто распространением слуха. Ему нужен скандал. Ему нужно предъявить меня обществу пойманным с поличным — в этой самой бане, например, с голыми девушками и свидетелями. Только тогда свет будет вынужден отвернуться, потому что закрыть глаза на публичное безобразие уже не получится. Этого я и должен избегать.

Я шел по улице, и мысли мои складывались в холодную, трезвую цепочку — одну за другой, как звенья ключа, которым предстояло запереть Милашина в его собственной ловушке. То, что он не застал нас с девушками прямо в нумерах, делало его позицию слабее. Да, у него есть осведомитель, который рассказал о нас. Да, банщик подтвердит, что мы арендовали семейный зал. Но застать с поличным — с голыми телами, при понятых — он не успел. Или почему-то не захотел — сейчас уже неважно. А значит, все, что у него остается — это слухи. Слухи же, как я уже понял, в столице работают иначе, чем в провинции. Тут все интригуют, и ими никого не удивишь.

Потому и репутация женщины в Петербурге — вещь гибкая. Я вспомнил балерин императорского театра: о них говорили в открытую, их считали доступными, но при этом за ними ухаживали гвардейские офицеры, на них женились титулованные особы. Свет закрывал глаза ровно до тех пор, пока все оставалось в рамках негласных правил. Конечно, если Милашин начнет распространять слухи целенаправленно, Ане это может навредить — особенно если она когда-нибудь решит искать мужа не в столице, а где-нибудь в губернии. Но сейчас, в Петербурге, при моих связях и покровительстве Елены Павловны, это не станет катастрофой. Что до Насти — она моя невеста, и какие бы шалости нам ни приписывали до свадьбы, это останется в пределах того, о чем посудачат и забудут. Свечку при первой брачной ночи никто держать не будет, а браки с добрачной беременностью хоть и редки в этом времени, но случаются — свет морщится, но терпит.

Все это были лишь успокоительные рассуждения. Они помогали держать голову холодной, но не снимали главной проблемы. Милашин перешел к шантажу — к прямой угрозе. И засовывать голову в песок, делая вид, будто ничего не случилось, было нельзя. Он не отстанет. Он будет давить снова и снова, пока не добьется либо скандала, либо моей капитуляции. Ни того, ни другого я допустить не мог. Значит, надо отвечать ударом на удар — но на своих условиях. Не являться на поклон к старым складам, где меня может ждать не только Милашин, а вынудить его играть по моим правилам.

Первое, что пришло в голову — свидетель. Человек, которому я доверяю, но который при этом для посторонних остается фигурой нейтральной. Такой, чье слово будет весить и в полиции, и — если понадобится — в газетной редакции. Я перебрал в уме знакомых. Григорович? Далеко живет, пока доеду — время выйдет. Костович? Инженер, не публичная фигура. Елена Павловна? Слишком высоко, не по такому поводу.

И тут я вспомнил: сегодня воскресенье. Федор Михайлович Достоевский либо парится сейчас в этих же банях — он упоминал как-то, что ходит сюда по воскресеньям — либо сидит дома. Издательства в выходной закрыты, время для визитов еще не наступило. Найти его можно быстро — и в банях, и на квартире, благо живет он неподалеку. Я остановился у калитки, ведущей на Малую Мещанскую, и прикинул: если я пойду на встречу с Милашиным не один, а с Достоевским, то получу сразу несколько преимуществ. Во-первых, свидетель, чьи показания в полиции будут стоить дорого — не просто знакомый, а литератор с именем, бывший каторжанин, человек, чью репутацию не заподозришь в продажности. Во-вторых, если слухи о бане все-таки выплывут — а банщик может проболтаться, и тогда полиция узнает, что я был в нумерах с сестрами. Мне нужен тот, кто сможет повлиять на газетчиков. Достоевский — свой человек среди пишущей братии. Он шепнет кому надо — и статью либо не напечатают, либо подадут так, как выгодно мне. Не впервые люди его круга придерживают скандальные материалы ради приятельских отношений.

Я двинулся к выходу с Ямской, высматривая глазами мальчишку-разносчика или просто уличного мальчонку, готового подзаработать пятак. У булочной на углу такой нашелся: паренек лет двенадцати в драном тулупе, шмыгающий носом. Я подозвал его, достал карандаш и прямо на заборе, прижав листок к доске, набросал несколько строк: «Федор Михайлович, дело срочное и серьезное. Жду вас у Туляковских бань, с обратной стороны, у дровяного сарая. Приходите немедленно. Ваше присутствие может предотвратить большую глупость. Р. Винокуров». Сунул мальчишке пятак, назвал адрес и велел бегом. Тот метнулся, сверкая пятками, а я остался ждать — теперь уже не в одиночестве, а с расчетом на подкрепление.

Достоевский появился через двадцать минут — когда я уже успел основательно продрогнуть и начал сомневаться, правильно ли угадал с адресом. Он вышел из-за угла быстрой, чуть прихрамывающей походкой, кутаясь в поношенное пальто. Бороденка его была всклокочена, как у человека, которого оторвали от воскресного безделья. Увидев меня, он замедлил шаг и строго, еще издали, покачал головой:

— Ну-с, Роман Сергеевич, и что у вас за дело, которое не терпит до понедельника?

Я пошел ему навстречу.

— Федор Михайлович, простите, что выдернул. Дело такое, что дорога каждая минута. В двух словах: один господин пытается меня шантажировать. Сегодня прислал записку с требованием явиться к старым дровяным складам. Одному. Я полагаю, меня там ждут не для приятной беседы.

Я коротко изложил суть: баня, девушки, Милашин, его угроза разнести слух по столице. Достоевский слушал, не перебивая. Когда я закончил, он вздохнул — глубоко, с присвистом — и убрал руки в карманы пальто.

— Ох, юность, юность, — проговорил он. — Все-то вам, батенька, надо по краю ходить. Ну приспичило в нумерной зал — неужто другого дня не нашлось? Или другого места?

Я промолчал. Возразить было нечего, да и не за тем я его звал. Федор Михайлович еще раз качнул головой, но потом поднял на меня глаза — цепкие, живые — и сказал уже иным тоном:

— Впрочем, шантажист — всегда хуже шалуна. Что вы хотите от меня?

— Быть свидетелем, — сказал я прямо. — Идти вместе, но держаться позади. Если дойдет до худшего — мне нужно, чтобы рядом был человек, чьему слову поверят. В полиции, в суде, да хотя бы в редакции.

— В редакции? — Достоевский чуть прищурился.

— Если Милашин решит действовать через газеты, я попрошу вас шепнуть кому следует, чтобы не раздували. Вы людей знаете. Вам скорее пойдут навстречу, чем мне.

Он хмыкнул, но больше ничего не сказал — повернулся и зашагал рядом.

Мы двинулись по Ямской в сторону Малой Невки. Солнце уже перевалило за полдень и светило ярко, но тепла почти не давало. Я шагал быстро, Федор Михайлович не отставал. Улицы были пустынны — воскресенье загоняло горожан по домам, к обеду и послеобеденному сну. На полпути я попросил его замедлиться и держаться в десятке шагов позади, не на виду. Он понял с полувзгляда, кивнул и приотстал.

Склады показались за поворотом — три длинных дощатых строения, облупленных, с затеками смолы по стенам. Штабеля гнилых дров поднимались до второго этажа. Пахло мокрой древесиной и золой. Под навесом, у кирпичной стены, стояли четверо. Трое — крепкие мужики в тулупах, с засученными рукавами, несмотря на мороз. Вид у них был угрюмый. Один, с бычьей шеей, размахивал руками перед самым носом Милашина и требовал деньги. Двое других угрюмо поддакивали. Сам Иван Сергеевич стоял спиной ко мне, заламывая руки, и, по-моему, даже заикался.

До меня донеслось:

— … договаривались же! Придет — тогда и получите. Я слово держу!

Я вышел из-за штабеля. Милашин обернулся на звук. Увидел меня — и лицо его разгладилось. Почти радостно, как встречают запоздавшего гостя. Челюсть перестала подрагивать, плечи развернулись.

— Винокуров! — выдохнул он. — Наконец-то!

И тут же перевел взгляд на мужиков:

— Вот ваша цель. Он пришел. Все честь по чести.

Трое повернулись ко мне. Бычья шея сплюнул под ноги и двинулся первым. Двое других — за ним. Я не стал ждать. Вспомнил Царицын, съемную комнату, ночь, когда меня чуть не прирезали двое цыган. Тогда я выкрутился чудом. Чудом и тем, что проснулся вовремя. Сейчас я был настороже, тренировки не забрасывал — руки помнили, плечи помнили. Но главное — в кармане лежал револьвер.

Я сунул руку за борт пальто, выхватил оружие и взвел курок. Звук получился сухой, металлический — на пустыре он разнесся отчетливо.

— Стоять, — сказал я спокойно. — Если кто-то сделает еще шаг — стреляю. А стреляю я, предупреждаю, недурно.

Мужики замерли. Передний — тот, с бычьей шеей — замер с поднятой ногой. Перевел взгляд на Милашина. В глазах его читался немой вопрос. Двое других тоже заозирались.

— Вы, кажется, не понимаете, во что ввязались, — продолжил я, не опуская револьвера. — Это покушение на жизнь дворянина. Это статья, господа. И я сейчас иду в полицию — с вашими описаниями. Вас будут искать. Угадайте, кто будет главным свидетелем обвинения?

Я кивнул в сторону Милашина. Мужики переглянулись. Бычья шея медленно опустил руки.

— Иван Сергеевич, — сказал я, обращаясь к Милашину, но глядя на наемников, — вы им хоть сказали, что вы сами под следствием? За клевету. Что ваше слово в полиции после суда будет стоить меньше, чем прошлогодний снег?

— Что?.. — выдохнул один из мужиков и резко обернулся к Милашину.

Тот стоял бледный, с открытым ртом. Он явно не рассказывал им ни о суде, ни о своем положении. Бычья шея сплюнул еще раз и отступил на шаг.

— Значит так, барин, — бросил он Милашину. — Вы нам про «тухлое дело» не говорили. Мы договаривались: легкая работа — встряхнуть зарвавшегося парня. А тут дворянин с револьвером. Сами разбирайтесь.

Он махнул рукой приятелям. Те, уже не глядя на Милашина, попятились и скрылись между штабелями. Через минуту их шаги стихли в проулке.

Мы остались вдвоем.

Милашин стоял, прижавшись спиной к кирпичной стене. Глаза его бегали от моего лица к револьверу и обратно. В них смешались страх, злость, растерянность и что-то еще — возможно, стыд, который он силился задавить злостью. Я опустил револьвер, но убирать не стал — держал в руке, стволом вниз.

— Ну вот, Иван Сергеевич, — сказал я. — Ваши аргументы вас покинули. Теперь мы побеседуем без посредников.

— И что дальше? — спросил Милашин, не делая попытки отойти от стены. Голос его звучал глухо, но в нем прорезалась уже не растерянность, а какая-то новая, холодная настороженность. — Вы меня не убьете. И не раните. Вы привели свидетеля, — он чуть повел подбородком в сторону проулка, где за штабелями стоял Достоевский. — Я видел его, когда вы шли. Так что ваше оружие здесь — лишь для испуга.

— Верно, — сказал я, убирая револьвер в карман. — Убивать я вас не собираюсь. А вот что касается испуга — это вы зря. Теперь вам, Иван Сергеевич, грозит не только суд о клевете. Добавится организация покушения на жизнь дворянина. Трое нанятых молодчиков — это уже не шутка. Федор Михайлович, — я чуть повысил голос, — вы все слышали?

Из-за штабеля донесся негромкий, но внятный ответ:

— Слышал, Роман Сергеевич. Все слышал.

Милашин перевел взгляд туда — и я увидел, как дернулся у него кадык. Он понял: это не блеф. Свидетель есть. Показания будут. И тогда он выставил последний свой козырь. Медленно, сдавленно, но все еще цепляясь за остатки уверенности, он проговорил:

— Если вы подадите на меня в полицию, то и я молчать не стану. История с баней выйдет на свет. Нумерной зал, вы и две сестры. Вам-то, может, и сойдет, а вот их репутация будет уничтожена.

Внутри у меня все сжалось. Захотелось размазать его по кирпичной кладке — прямо здесь, без разговоров. Но я удержал лицо. Сделал вдох, выдох. И сказал — насколько мог спокойно:

— Хорошо. Допустим. Но давайте я задам вам простой вопрос, Иван Сергеевич. Такой простой, что самому странно, отчего я не спросил его раньше, — я помолчал. — Зачем? Что я вам сделал? Что такого непоправимого, что вы пошли на все это? Сначала — клевета, потом — наемные кулаки. Я, признаться, не понимаю.

Милашин посмотрел на меня исподлобья. Что-то в его лице надломилось, пошло трещиной. Он ответил почти шепотом:

— Вы мне мешаете.

— В чем?

— Быть с Анной! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Вы встали между нами!

Я уставился на него с изумлением. Искренне уставился. На секунду мне показалось, что я ослышался.

— Но позвольте, — сказал я, — когда это я вам мешал? Я ни разу не запрещал Анне встречаться с вами. Ни единого. Я вообще не лез в ее отношения — ни в какие. Вы хоть раз пробовали просто прийти и поговорить с ней? Без угроз, без обвинений? Просто по-человечески?

— Пробовал, и она тогда сказала, что боится покидать вас. Что еще я мог подумать⁈ — выкрикнул Милашин.

— Вы могли прийти ко мне, а не в полицию, — покачал я головой. — И если были так уверены, что я — шантажист, то пригрозить мне судом. Тогда бы вы заранее узнали, что ваше дело — провальное. И поняли бы, что я не собираюсь и не хочу стоять между вами и Анной.

Он молчал. Я продолжил — уже жестче:

— А сейчас вы твердите, что любите ее. Но как это согласуется с тем, что вы готовы втоптать ее имя в грязь? Как ваша любовь уживается с желанием пустить по столице слух, который испортит ей жизнь? Вы понимаете, что после такого ни один приличный дом не примет ее — и ваш в том числе? Вы для нее кого готовите — судьбу изгоя?

Слова ложились одно к другому, как кирпичи. Я видел, как Милашин вздрагивает от каждой фразы, как пальцы его сами собой начинают теребить пуговицу шинели. Он открывал рот, будто хотел что-то сказать — и закрывал, не находя слов. Потом плечи его опустились. Он медленно сполз спиной по стене и сел на корточки, закрыв лицо руками.

— Я… — начал он и осекся. — Я не хотел…

— Не хотели? — переспросил я. — А что тогда? Трех мужиков нанять — это случайно вышло? Записку с угрозами прислать — это вы не подумав?

Он поднял на меня глаза. В них уже не было злости. Оставалось только опустошение — и, кажется, осознание. То самое, горькое, какое приходит, когда человек вдруг понимает, что сам разрушил все, к чему тянулся.

Я выждал паузу. Ответа не было — ни слов, ни жеста. Тогда я присел перед ним, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и заговорил тише:

— Вот что, Иван Сергеевич. Слушайте внимательно. Если Анна вам действительно дорога, то вы обязаны исправить хоть что-то из того, что наворотили. Первое — принести ей письменные извинения. Не мне. Ей. За клевету, за угрозы, за эту историю с баней. Я не подпущу к девушке человека, который сегодня шлет ей угрозы, а завтра клянется в любви. Вы должны дать ей слово, что больше никогда не причините вреда — ни действием, ни намеком.

Он дышал тяжело, но слушал.

— Второе, — продолжил я. — Вы покинете Петербург в течение недели. Проситесь на службе куда угодно — в губернию, за границу, к чертям на кулички. Лишь бы вас здесь не было. В этом случае, — я выдержал еще одну паузу, — я готов забрать свое заявление из суда. Дело о клевете будет прекращено. Ваша карьера не пострадает — по крайней мере, от меня.

Милашин вскинул голову. В его глазах мелькнула искра недоверия.

— Вы… отзовете?

— Если вы сделаете то, что я сказал — да. Но если нет, — я выпрямился и посмотрел на него сверху вниз, — то я напишу второе заявление. О покушении. Свидетелем выступит Федор Михайлович. И добавлю — везде, где смогу — что у вас помутилось в голове от ревности. Что вы несете чушь и бред направо и налево. И тогда вашим словам о бане не поверит никто. Ни один человек в Петербурге. Зато вы лишитесь всего — репутации, службы и, очень возможно, свободы. Выбирайте.

— У меня есть свидетели, — возразил он неуверенно.

— Которые… что? Видели, как мы пришли в баню? Так это не запрещено. Посетили нумерной зал? А кто-то видел, что мы так занимались чем-то непотребным? Тем более, что этого и не было. Если вы не знаете, то в нумерном зале есть предбанник и парная — две отдельные комнаты. Мы парились попеременно, а в предбаннике сидели в простынях. И выбрали этот зал, чтобы просто не париться с незнакомцами, — я намеренно строил разговор так, чтобы у него и тени сомнений не осталось, будто я делал с девушками что-то нехорошее. К тому же стоящий неподалеку Достоевский подтвердит мои слова в случае необходимости, что ни про какой блуд я не упоминал, а все фантазии Милашина — лишь его воображение.

Он смотрел на меня снизу вверх — затравленно, загнанно. В этом взгляде еще тлела ненависть, но она была уже бессильной. Так смотрит человек, понимающий, что проиграл не потому, что противник сильнее, а потому, что сам загнал себя в угол.

— Хорошо, — выдавил он наконец. Его голос сел, слова давались с трудом. — Я… я даю слово. Уеду. И Анне напишу.

— Не напишете — узнаю, — сказал я без угрозы, просто как факт. — И тогда разговор будет уже не здесь и не со мной одним.

Я повернулся вполоборота и окликнул:

— Федор Михайлович!

Достоевский вышел из-за штабеля — неторопливо, заложив руки за спину. Он приблизился, окинул взглядом сидящего на земле Милашина и чуть наклонил голову.

— Вы слышали наш договор? — спросил я.

— Слышал, — сказал Достоевский. — И господин Милашин дал слово покинуть столицу и принести извинения девице.

— Отлично, — я снова посмотрел на Милашина. — Тогда мы закончили.

Милашин поднялся — медленно, опираясь рукой о стену. Шинель его была в кирпичной пыли, воротник сбился набок. Он не попрощался, не кивнул — просто развернулся и пошел прочь, сутулясь, глядя под ноги. Шаги его были неровными, как у пьяного, хотя он был трезв.

Мы с Достоевским остались вдвоем.

— Ну-с, Роман Сергеевич, — проговорил он, провожая Милашина взглядом. — Ваша история, я вижу, подходит к развязке. И я рад, что обошлось без крови.

Я тоже был этому рад. Лишние проблемы мне ни к чему. Осталось надеяться, что Милашин не передумает, придя домой.

19 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Карета остановилась у доходного дома. Аня первой выбралась наружу, не дожидаясь руки кучера. Настя вышла следом, и они быстро, почти бегом, поднялись на свой этаж. В квартире было тихо и пусто. Сестры сняли верхнюю одежду, не проронив ни слова. Аня прошла в гостиную и села на диван, обхватив плечи руками. Настя осталась стоять у окна, глядя на улицу.

— Я так и знала, — сказала Настя, не оборачиваясь. — Кто-то донес. В этой столице у всех есть глаза на затылке.

Аня не ответила. Она смотрела на свои колени, и думала совсем о другом. О том, как глупо они попались. О том, что согласилась на эту баню не потому, что очень хотелось париться, а потому, что Роман предложил — а ей нравилось, когда он предлагал что-то только им троим. И теперь эта маленькая радость обернулась угрозой.

— Мы ведь ничего такого не делали, — продолжала Настя. — Ну пошли втроем. Ну посидели в пару. Что в этом преступного? Кому какое дело?

Аня подняла глаза на сестру. Та стояла, скрестив руки, и хмурилась — но в ее хмурости не было страха. Скорее досада. Почему-то сейчас она была гораздо смелее своей сестры и проще смотрела на вещи. Аня же чувствовала, как внутри сворачивается холодный комок вины.

Настя вскоре ушла к себе — кажется, переодеться и умыться. Аня осталась в гостиной. Она сидела и перебирала в памяти все, что привело их к нынешнему положению. И чем дольше она думала, тем яснее ей становилось: виновата она одна.

Вот как все началось? С той ночи, когда она, укрывшись темнотой, прокралась в спальню к Роману, выдав себя за сестру. Сделала это не по любви, а из страха. Аня сама, первая, решилась на эту глупость. И пусть потом все как-то странно, болезненно, но разрешилось, первый шаг сделала она. Именно она пробила брешь в той стене, которую Роман не решился бы переступить.

Потом был Милашин. Когда они встретились с ним в Петербурге, и он предложил ей встречаться чаще с намеком на более тесную связь в будущем, Аня испугалась. И вместо того чтобы объяснить все сразу — спокойно, твердо — она сбилась, замямлила, дала ему повод думать, будто Роман ее удерживает силой. Иван тогда не дослушал, побежал в полицию — но разве не она сама, своим страхом, подтолкнула его к этому? Не она ли не нашла нужных слов?

Аня вспомнила их детство. То странное, полудетское желание — иметь одного мужа на двоих. Это была ее идея. Ее, не Настина. Она помнила, как горячо уговаривала сестру, как рисовала картинки будущего — дом, сад, один мужчина, улыбающийся им обеим. Настя тогда согласилась, но Аня теперь понимала: сестра согласилась из любви к ней, из нежелания ранить отказом. Не потому, что сама этого хотела так же сильно.

А потом появился Роман. И Настя вдруг расцвела — по-настоящему, без оглядки. Аня помнила, как смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то темное, некрасивое. Злость. Зависть. Она завидовала сестре. И боялась — что останется одна, без мужа, без будущего, без всего, что сулила им детская мечта.

И над всем этим дамокловым мечом висел страх перед грядущим, которое описала в пророчестве та цыганка. Что через год они умрут — если только не будут рядом с Романом. И Аня, стыдясь самой себя, почувствовала тогда облегчение. Да что там — почти радость. Вот оно, оправдание. Теперь она может быть с сестрой и ее женихом не потому, что это совпадает с ее детским желанием быть вместе с сестрой и делить с ней одного мужчину, а потому, что так нужно. Так суждено. Так правильно.

Она уткнулась лицом в ладони. Ей было горько и стыдно — до жжения в груди. К чему все это привело? Она стала обузой. Источником проблем. Из-за нее Роман вынужден был сейчас куда-то идти, с кем-то разбираться. Из-за нее Настя сидела сейчас в своей комнате и волновалась за жениха. Все, к чему она прикасалась, портилось. Все, что она любила, страдало.

Она поднялась.

Дверь в комнату Насти была приоткрыта. Аня постояла, прислушалась — кажется, сестра перебирала что-то в шкафу, негромко шуршали платья. Аня не стала прощаться. Не стала ничего объяснять. Просто накинула шубку, взяла с вешалки платок и бесшумно выскользнула за дверь.

На улице все еще было светло. Мороз усилился, под ногами скрипел снег. Аня шла быстро, не оглядываясь, сама еще до конца не понимая, куда идет. Знала только — к Милашину. Она должна сама, без Романа, без сестры, закончить эту историю. Вряд ли кто-то другой мог заставить так среагировать Романа там, в бане. Адреса Ивана Сергеевича у нее не было. Но она помнила, в каком участке принимали заявление Романа — он рассказывал. Значит, там должны знать адрес Милашина: он же проходил по тому же делу.

В полицейском участке было тихо. Воскресенье, присутственные часы сокращены, посетителей почти нет. За столом в дежурной комнате сидел офицер — молодой, с жидкими усиками. Он поднял глаза на вошедшую девушку и заметно оживился: барышня в участке — явление редкое.

Аня подошла прямо к столу.

— Мне нужен адрес господина Милашина Ивана Сергеевича.

Офицер нахмурился.

— Сударыня, мы не в справочном бюро. Я…

— Мне это очень нужно! — перебила полицейского девушка. — Дело касается досудебных переговоров. Я — одна из потерпевших. Моя фамилия Скородубова. Анна Петровна. Заявление подавал господин Винокуров, если вам это о чем-то говорит.

Фамилия, кажется, была офицеру знакома. Он помедлил, потом полез в шкаф, вытащил папку, пробежал глазами.

— Скородубова… да, вижу. Ну что ж, — он вздохнул, подумал, будто вспомнил о чем-то, и выписал адрес на клочок бумаги. — Только, барышня, переговоры переговорами, а вы уж осторожность имейте.

Аня взяла бумажку и вышла.

Квартира Милашина находилась в доходном доме на Гороховой. Дверь ей открыл слуга средних лет. Он сообщил, что Иван Сергеевич отсутствует, и когда будет — неизвестно. Аня ответила, что подождет, и осталась на лестничной площадке, прислонившись спиной к холодной стене.

Она не знала, сколько прошло времени. Минут сорок, может — час. Лестничная площадка была полутемной, пахло капустой и керосином, где-то наверху хлопали двери. Аня стояла, кутаясь в платок, и думала о том, что скажет Ивану Сергеевичу. Слов она заранее не готовила — знала только, что будет говорить честно.

Шаги на лестнице она услышала раньше, чем увидела его. Медленные, неровные. Когда Милашин поднялся на площадку, Аня не сразу узнала его — настолько он был не похож на того уверенного, холеного мужчину, каким она его запомнила. Шинель в пыли, воротник сбит, лицо серое, взгляд потухший. Он шел, глядя под ноги, и заметил ее, только когда подошел почти вплотную.

Остановился. Замер. Руки его безвольно повисли вдоль тела.

— Анна Петровна? — голос у него был сиплый, будто он долго кричал или, наоборот, молчал из последних сил. — Вы… как вы здесь?

— Я пришла поговорить, Иван Сергеевич, — сказала Аня. — Можно войти?

Он молча кивнул, не в силах что-то произнести, и постучал в дверь. Открывший слуга тут же стал суетиться — хотел помочь привести одежду своего господина в порядок, но Милашин отмахнулся от него. Он помог Ане снять шубку — пальцы у него при этом дрожали — и провел в гостиную. Сел напротив, не зная, куда деть руки.

Аня заговорила первой.

— Я прошу вас, Иван Сергеевич, оставить меня и мою семью в покое. Раз и навсегда. Все, что между нами было — или могло быть — закончено. Я не держу на вас зла. Но и не хочу больше иметь с вами ничего общего.

Он поднял на нее глаза. В них стояла мука — непритворная, глубокая.

— Анна Петровна, позвольте… позвольте мне хотя бы объяснить. Я никогда не желал вам зла. Я действовал глупо, дурно, но все, что я делал — я делал из любви к вам.

Аня слушала молча. Он говорил долго, сбивчиво: о том, как увидел ее впервые, как полюбил сразу и навсегда, как не находил себе места, когда ему пришлось вернуться в столицу. Как, встретив ее в Петербурге, был очень рад их встрече. И как испугался за нее, решив, что она томится в неволе. И тогда разум помутился.

Когда он закончил, Аня покачала головой.

— Если бы вы любили меня так, как говорите, вы бы не побежали в полицию. Вы бы дослушали меня тогда, в ресторане. Вы бы попытались разобраться. А вместо этого вы, — она запнулась, подбирая слово, — вы решили, что проще обвинить и наказать, чем выслушать и понять. Это не любовь, Иван Сергеевич. Это что-то другое.

Милашин опустил голову. Помолчал. А потом сказал тихо:

— Я уже говорил с Винокуровым. Сегодня… на старых складах.

Аня вздрогнула. Он продолжил:

— Я нанял людей. Хотел проучить его. Глупость… страшная глупость. Он пришел с револьвером и со свидетелем. С господином Достоевским. И поставил мне условия: принести вам письменные извинения, не видеться с вами, чтобы не докучать, и покинуть Петербург. В этом случае он отзовет заявление из суда. Я дал слово, — Иван поднял на нее измученный взгляд. — А теперь вы пришли. И я не знаю, что мне делать. Потому что ваш приход — это… это опять не по уговору. Я нарушаю данное слово. Само собой нарушаю, одним вашим присутствием.

Аня замерла. Сначала — холод, потом — жар. Роман все уладил. Роман вынудил Милашина уехать, договорился, закрыл дело. Ее не звали, ее не просили о помощи — все решили без нее. И теперь, когда она явилась сюда, чтобы «спасать» ситуацию, она снова все только запутала. Снова.

Она поднялась.

— Простите, что пришла, Иван Сергеевич. Я не знала. Я думала… — она не договорила. Слова показались ей пустыми и ненужными.

Милашин тоже встал.

— Я напишу вам письмо, — сказал он. — Как обещал. И уеду.

Аня кивнула и вышла.

На улице стали сгущаться сумерки. Она шла по вечернему Петербургу, не чувствуя холода, и внутри нее зрело решение — твердое, горькое и окончательное. Хватит. Она больше не станет обузой. Не станет тенью, которая портит все, к чему прикасается.

Если ей суждено умереть через год — так тому и быть. Она проживет этот год так, как мечтала в детстве. Еще в Царицыне, Аня начала учиться вышивке благородными металлами. Ей нравилось работать с тонкой проволокой, с мелкими камнями, нравилось видеть, как из спутанных нитей рождается узор. Но вышивка была лишь началом. Она всегда хотела большего — не просто украшать ткань, а создавать украшения. Серьги, подвески, браслеты — вещи, которые живут отдельно, которые носят на теле, которые переживают своих создателей.

Она найдет мастера. В Петербурге есть ювелирные мастерские, есть золотых дел умельцы. Она попросится в ученицы — пусть даже придется умолять, платить, доказывать. А от сестры и Романа она съедет. Снимет комнату. Будет жить одна. Настя и Роман начнут свою семью — без нее. Так будет правильно.

Она вытерла мокрые от слез щеки и пошла быстрее. До дома было еще далеко.

* * *

Мы с Достоевским разошлись на углу Малой Невки: он направился в сторону своего дома, предложив заглянуть к нему на неделе, а я двинулся к себе. Солнце уже клонилось к закату, и город терял дневную резкость. Мороз к вечеру усилился, снег под ногами звонко скрипел. Я шел и прокручивал в уме разговор с Милашиным. Вроде бы все вышло как надо: у него не осталось иного выбора, слово дано при свидетеле, делу о клевете скоро конец. Но внутри не было облегчения. Скорее — осадок. Что-то в этом деле так и осталось невыговоренным. Может, его слова об Анне. Может, мои собственные — о том, что я не стоял между ними. А ведь и правда не стоял. Но так ли это было важно теперь?

Я вошел в подъезд доходного дома. Поднялся по лестнице, отпер дверь. В квартире было тихо. Слишком тихо. Обычно в этот час Аня возилась на кухне или читала у камина, Настя могла напевать что-то, раскладывая вышивку. Сейчас — ничего. Я снял пальто, повесил на вешалку и прошел в гостиную. Там, на диване, сидела Настя. Одна. Она поджала ноги, обхватила колени руками и смотрела куда-то в угол, будто пыталась разглядеть там ответ на вопрос, который еще не прозвучал.

— Настя? — позвал я.

Она подняла глаза. В них стояла растерянность — та, что бывает у человека, который еще не успел испугаться, но уже почувствовал: случилось что-то нехорошее.

— Роман? — она вскочила и шагнула ко мне. — Ты вернулся. С тобой все в порядке? Где ты был?

— Потом расскажу, — я взял ее за руки. — Где Анна?

Настя замялась.

— Она ушла, — сказала она тихо. — Я была у себя, переодевалась. Слышала, как хлопнула входная дверь, но подумала — может, ты вернулся. А когда вышла — ее уже не было. Я ждала, думала, она скоро придет… но ее нет до сих пор.

— Ушла? — переспросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Как ушла? Ничего не сказала? Не оставила записку?

— Нет.

Я быстро обошел квартиру — кухню, их спальню, свою комнату. В спальне — аккуратно заправленная кровать, на туалетном столике Анины гребни и флакон с духами. Все на месте. Никаких следов сборов, никаких указаний, куда она могла направиться. Я вышел в коридор и спустился к домовнику — пожилому отставному солдату, который сидел в каморке под лестницей и пил чай из блюдца.

— Тимофей, — окликнул я. — Барышня Скородубова, та, что постарше, ты не видел, куда она пошла?

Домовник отставил блюдце, поднялся.

— Видел, Роман Сергеевич. Вышла с полчаса назад. Одна. Оделась и вышла. Я спросил: «Не надобно ли извозчика кликнуть?» А она только головой покачала и пошла пешком, в сторону Вознесенского.

— Ей никто не приносил записку? Может, мальчишка забегал, или кто-то приходил?

— Никак нет. Никто не приходил, ничего не передавали.

Я поднялся обратно. Настя стояла у окна, заламывая пальцы. Она услышала мои шаги и обернулась.

— Ну что?

— Никто не приходил. Вышла сама, пошла в сторону Вознесенского.

— Но зачем? — Настя смотрела на меня почти умоляюще. — Куда она могла пойти? Роман, ты думаешь, это… из-за того, что случилось в бане? Из-за записки?

— Не знаю, — сказал я честно.

Я сел в кресло и попытался собраться с мыслями. Первое, что пришло в голову — Милашин. Он ведь ушел раньше меня. Что, если он, вместо того чтобы идти домой, отправился искать встречи с Аней? Но откуда он мог знать, что она будет одна? Нет, не сходилось. К тому же он был раздавлен и вряд ли способен на новые интриги. Скорее уж — Аня сама решила что-то сделать. Но что? Пойти к Милашину? Зачем?

Я встал и прошелся по комнате. Идти в полицию? Но девушка ушла недавно, никто не похищал ее, не выманивал. Полиция только разведет руками: ждите, сама вернется. И будут правы. Я стиснул зубы. Чувство ответственности за судьбу девушки — той самой девушки, которую мне пришлось взять с собой в это путешествие из-за девичьих предрассудков, а потом привык видеть рядом, навалилось на меня всей тяжестью.

И тут в голове всплыл голос гадалки. Тот самый, которым она произнесла на выселках в цыганском доме, глядя мне в глаза: «Будут жить, пока ты рядом, а как уйдешь — смерть за плечами встанет». Я поморщился. Ведь не верил. Сам себе говорил: суеверие, мракобесие, совпадение. А сейчас — где моя уверенность? Ани нет рядом, и я не знаю, что с ней. Мало ли какая опасность может подстерегать молодую девушку на столичной улице? Лихач с коляской, пьяный офицер, да просто подворотня с дурными людьми. Я мотнул головой и одернул себя. Стоп. Это уже не рациональные рассуждения, это паника, подогретая чужими предсказаниями. Я никогда не верил в пророчества. Не собираюсь верить и сейчас. Просто надо ждать.

— Анастасия, — сказал я, возвращаясь к ней. — Мы ничего сейчас не можем сделать, кроме как ждать. Я уверен, что Анна вернется. Она не из тех, кто убегает невесть куда без причин. Может, ей понадобилось проветриться. Может, она хотела что-то обдумать. Но искать ее по всему Петербургу, не зная, куда она пошла — это только хуже. Разминуться можно, да и какой толк?

Настя молчала. Потом подошла и села рядом со мной на диван. Мы сидели — плечом к плечу, но каждый в своих мыслях. Минуты тянулись вязко, как патока. За окном стемнело, зажглись фонари. Я слушал каждый звук в подъезде, каждый скрип половицы, надеясь, что вот сейчас — дверь откроется и войдет Аня. Но дверь молчала. Чтобы как-то отвлечься, я рассказал Насте о причинах нашего поспешного ухода из бань и что было после. Но это надолго нас не заняло.

Прошел час.

Наконец в прихожей щелкнул замок. Настя вскочила раньше меня и бросилась в коридор. Я вышел следом. Аня стояла у двери — раскрасневшаяся от мороза, с застывшим, не по погоде спокойным лицом. Она сняла платок, расстегнула шубку. Настя тут же подбежала к ней и схватила за руки.

— Анна! Где ты была? Почему ушла? Мы с ума сходили! Ты хоть понимаешь, что мы переволновались?

Аня посмотрела на сестру. Потом перевела взгляд на меня. И улыбнулась — устало, но как-то отстраненно. Так улыбается человек, который принял решение и уже не ищет ни одобрения, ни сочувствия.

— Прости, — сказала она. — Я должна была предупредить. Но мне нужно было подумать. И сейчас я уже все решила.

Она прошла в гостиную, села на стул и сложила руки на коленях, как ученица, готовая отвечать урок. Мы с Настей остались стоять. Я чувствовал: то, что она скажет, изменит все. Но не знал еще — в какую сторону. И ждал.

Лицо Ани было спокойным — тем особенным спокойствием, какое бывает у человека, принявшего трудное, но единственно верное решение. Я смотрел на нее и не узнавал. Еще несколько часов назад она покидала бани с испугом и взглядом, полным надежды, брошенным на меня. Теперь передо мной сидела взрослая, собранная женщина.

— Я съезжаю, — сказала она. — Завтра же начну искать комнату. Отцу напишу сама — и письмом, и телеграммой. Не хочу, чтобы вы отчитывались за меня. Это мое решение, и я понесу за него ответ.

Она перевела взгляд на меня, и я увидел, как дрогнули ее губы — чуть-чуть, почти незаметно. Но голос остался ровным.

— Роман, я прошу вас… — вдруг начала она официально, чего раньше в нашем общении не было, — если вы не сочтете это наглостью… помочь мне деньгами. На первое время. Я потом верну. Когда начну зарабатывать сама.

Я не сразу нашелся что ответить. В голове было пусто. Я привык, что она рядом — каждое утро, каждый вечер, за каждым столом. Привык к ее тихому, ненавязчивому присутствию, к тому, как она поправляет Насте воротник, как молча ставит передо мной чашку чая, когда я засиживаюсь с бумагами. Привык — и не замечал этого до нынешней минуты. А теперь она стояла передо мной и просила денег — не на безделицу, а на свободу. На отдельную от нас жизнь.

— Анна, ты с ума сошла! — Настя бросилась к сестре, схватила ее за руки. — Какая комната? Какие деньги? Мы же вместе! Мы всегда были вместе!

— Анастасия…

— Нет, послушай! — она трясла Анины руки, будто пытаясь вытрясти из нее глупость. — Если дело в Милашине — так он уедет. Роман все устроил. Если в бане — так о ней никто не узнает! Зачем тебе уходить? Зачем?

— Потому что я так хочу, — тихо, но твердо сказала Аня. — Потому что я так решила.

Настя продолжала уговаривать. Слова ее сыпались быстро, сбивчиво — она вспоминала детство, общие мечты, обещания, данные друг другу. У нее на глазах выступили слезы. Аня слушала, не перебивая, и гладила сестру по руке — медленно, успокаивающе. Но не уступала.

Я молчал. Смотрел на них и думал. И постепенно из растерянности, из внутреннего сопротивления начало проступать понимание. Аня права. Она — права. Все, что случилось сегодня — закономерный итог. Не ее одной вина. Моя тоже. Я позволил нашим отношениям зайти так далеко, так смазать границы между «можно» и «нельзя», что теперь расплачиваться приходится ей. Она чувствует вину, а виноват в первую очередь я. Я — мужчина, я — старший по положению, я должен был остановиться раньше. Но не остановился. Думал: все обойдется, стерпится, срастется. Думал: я делаю ей лучше, защищаю. Но чем я лучше Милашина в этой ситуации? Он — упорствовал в своем желании Аню «освободить», а я… просто пустил все на самотек. И вот — Аня уходит. Правильно уходит. Так, как должно было быть с самого начала.

— Анастасия, — сказал я негромко. — Перестань.

Она обернулась ко мне. Лицо мокрое, в глазах — недоумение.

— Ты… ты тоже? Ты согласен?

— Анна приняла решение, — сказал я. — Мы должны его уважать.

— Но…

— Никаких «но», — я подошел ближе. — Если бы я мог все переиграть, Настя, я бы с самого начала не допустил того, что между нами произошло. Того, что произошло у нас с твоей сестрой. Это моя ошибка. Не ее. И сейчас Анна исправляет ее за нас обоих.

Настя замолчала, только смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Аня перевела на меня взгляд — благодарный, но все еще настороженный. Я повернулся к ней.

— Деньги ты получишь, — сказал я. — Сколько нужно и на какой срок — скажешь. Это не наглость, это разумная просьба. Но одну я тебя не отпущу. Завтра же вместе поедем искать жилье. Приличное, в хорошем районе, с надежной хозяйкой. Никаких углов и подвалов. Ты — дворянка, и жить будешь соответственно.

Аня чуть улыбнулась — впервые за весь разговор.

— Хорошо.

— И еще, — я помолчал. — Я хочу спросить, но если не хочешь — не отвечай. Что ты планируешь делать дальше?

Она опустила глаза, разгладила складку на платье — привычный жест, который я видел десятки раз. Потом подняла голову, и на ее лице появилось новое выражение. Не решимость — скорее, предвкушение. Так бывает, когда человек долго носит в себе мечту и наконец решается произнести ее вслух.

— Я хочу стать ювелиром, — сказала она. — Не просто вышивальщицей. Я хочу работать с серебром и золотом. С камнями. Создавать украшения — серьги, кольца, броши. Я понимаю, это звучит… необычно. Но я давно об этом думаю. У меня получается с проволокой, я чувствую металл. Мне нужно только обучение.

Настя, все еще державшая сестру за руку, вдруг отпустила ее и отступила на шаг.

— Ювелиром? — переспросила она. — Анна, это… это мужское занятие. Ни один мастер не возьмет женщину в ученицы. Это же гильдия, цеховые правила. Ты знаешь, что они тебе скажут?

— Знаю, — спокойно ответила Аня. — Но попробовать я должна. Хотя бы попробовать.

— Не возьмет, — повторила Настя уже тише, не Ане — скорее, воздуху. — Это невозможно.

Аня ничего не ответила. Она смотрела на меня — и я видел, что она ждет. Не помощи — скорее, понимания. Признания, что ее мечта не блажь, не истерика, не способ сбежать от проблем. А настоящее, выношенное желание.

— Я помогу, — сказал я. — С мастером — тоже помогу. Попробую найти ювелира, согласного взять ученицу. Не обещаю, что получится быстро. Но я попробую.

Мысленно я уже ставил себе галочку: при первой же возможности поговорить с Еленой Павловной. Уж кто-кто, а Великая княгиня знает в столице всех — от министров до золотых дел мастеров. Если она замолвит слово — шансы Ани вырастут на порядок. Но говорить это вслух я не стал. Сначала — дело, потом — обещания.

Аня молча кивнула. Потом обвела взглядом комнату — наши лица, лампу на столе, тени на стенах — и сказала:

— Я пойду к себе. Нужно собрать вещи.

Она развернулась и вышла. Шаги ее прошелестели по коридору. Хлопнула дверь. Настя стояла посреди гостиной, опустив руки, и смотрела туда, где только что была сестра.

— Зачем ты так? — спросила она меня. — Зачем ты ее отпустил?

— Потому что удерживать было бы хуже, — ответил я. — Тогда Милашин оказался бы прав, будто я держу ее силой. А это не так. Она вернется, Настя, — повернулся я к своей любимой. — Не сегодня и не завтра. Но вернется. Когда станет той, кем хочет быть.

20 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Проснулся я с тем же чувством, с каким лег накануне — словно в груди поселился тугой, неразрешимый узел. Утро за окном не порадовало: небо висело низкое, серое, снег не шел, но воздух был влажным и зябким. В такие дни Петербург особенно давит — не величием, а бесконечной своей одинаковостью. Погода как раз под стать моему настроению.

К завтраку вышли все трое. Ели молча. Настя ковыряла яичницу, не поднимая глаз; Аня сидела прямая, с тем самым новым, непривычным мне спокойствием на лице, какое появилось накануне. Я пил чай и думал, что сегодня нам предстоит дело, о котором ни один из нас не думал еще пару дней назад, но которое откладывать было нельзя.

Когда убрали посуду, я велел Тихону принести газеты — те самые, что он купил недели две назад, когда я только искал стряпчих и инженеров. Мой слуга притащил целую кипу, перевязанную бечевкой, и мы втроем принялись разбирать ее, откладывая листы с объявлениями о сдаче квартир и комнат. Газеты пахли типографской краской и пылью, некоторые номера успели пожелтеть. Я просматривал колонки мелкого шрифта, Аня делала пометки карандашом на отдельном листке, Настя просто перебирала страницы, глядя скорее в пространство, чем в текст.

Выбрали четыре адреса. Первый, на Садовой, отмели сразу — Тихон, посланный разведать все адреса, вернулся через полчаса и доложил: эта квартира уже сдана, еще в четверг. Я кивнул и вычеркнул адрес. Второй был на Гороховой, недалеко от того дома, где жил Милашин — и это совпадение заставило Аню поморщиться, но она справилась с собой и сказала только: «Посмотрим».

Дом на Гороховой оказался мрачным. В подъезде было темно, хоть и день стоял в разгаре; пахло кошками и кислой капустой, стены облупились, под ногами скрипели грязные половицы. Дворник, которого мы разыскали, попался угрюмый и неразговорчивый: квартира, мол, на третьем этаже, окнами во двор, хозяин просит двадцать рублей, но «можно сторговаться за восемнадцать». Я поднялся, заглянул — и спустился обратно. В комнатах стоял запах сырости, на потолке желтели разводы. Не годится.

— Это не жилье, — сказал я Ане, беря ее за руку. — Едем дальше.

Третий адрес привел нас на Литейную часть, ближе к мосту. Дом был добротный, каменный, с чистыми воротами и стеклянным фонарем над подъездом. Принадлежал он, как выяснилось, купцу второй гильдии Афанасию Спиридоновичу Ложкину — человеку, судя по всему, хозяйственному и обстоятельному. Самого хозяина мы не застали, зато консьерж — пожилой отставной унтер-офицер с аккуратно подстриженными усами — встретил нас учтиво и сразу повел показывать квартиру.

— Господин Ложкин сдают только состоятельным гражданам, — пояснял он, поднимаясь по лестнице впереди нас. — Потому и порядок у нас строгий. Обычно без рекомендаций селиться не дозволяется, но вы, как я погляжу, люди приличные. Если заплатите за полгода вперед, то Афанасий Спиридонович ничего супротив не скажет.

Квартира располагалась на втором этаже. Просторная прихожая, за ней — большая комната в два окна, выходящих во двор (тихий, с голыми деревьями и скамейкой под ними). Чисто, сухо, мебель уже имелась: кровать с бронзовыми шишечками, комод, письменный стол у стены, платяной шкаф. Обои свежие, печь побелена. Маленькая кухонька за перегородкой — с плитой и местом для посуды. Аня обошла комнату, провела пальцем по подоконнику — посмотрела: палец остался чистым. Я заметил, как она чуть заметно кивнула самой себе. Это было то, что надо.

— Сколько? — спросил я консьержа.

— Сорок пять рублей в месяц.

Я присвистнул про себя. Сорок пять — деньги немалые, почти полсотни. И если за полгода вперед платить, то это почти три сотни отдать надо! Для сравнения — в Царицыне подобная квартира сдавалась бы самое большее за двадцать рублей.

— Дорого, — сказал я прямо.

Консьерж развел руками.

— Хозяин цену держит. Зато, извольте заметить, спокойствие и чистота. Ну и мы с супругой рядом: ежели барышне понадобится готовить или убирать — жена моя возьмется за умеренную плату. Она у меня мастерица и по части кухни, и по части белья.

— Мы подумаем, — сказала Аня.

Я посмотрел на нее. Она стояла у окна, и лицо ее было таким, каким я его еще не видел ни разу — взрослым, самостоятельным. Было в нем что-то, от чего у меня сжалось сердце: она уже переступила порог, за которым осталась та Аня, которую я вез из Царицына. А может, той Ани и не было вовсе — может, эта, настоящая, только теперь и проступала.

— Берем, — решился я и повернулся к консьержу. — Готовьте договор.

Пока он ходил за бумагами, Аня молча глядела в окно. Настя осталась в карете — с утра была тиха и сказала, что ей все равно, лишь бы сестре было хорошо. Я понимал: ей тяжелее всех. Ни разу прежде сестры не расставались. А тут… Но она держалась — и это вызывало у меня уважение, смешанное с болью. Болью от того, что все вышло именно так, а не иначе. Под давлением внешних обстоятельств, а не по взаимному решению.

Мы спустились в каморку консьержа. Тот уже разложил на столе гербовую бумагу, чернильницу, перо. Я прочел договор — обычный, без подвохов. Аренда помесячная, плата вперед. Я отсчитал двести семьдесят рублей — за полгода — и положил купюры на стол. Затем, подумав, вынул еще двести и подвинул к Ане.

— Это на жизнь, — сказал я негромко. — На первое время. Остальное — по мере надобности.

Она хотела было возразить — я видел, как дрогнули ее губы. Но потом сжала купюры и просто сказала:

— Спасибо.

Мы вернулись домой уже к полудню. Деньги, отложенные мной на первые петербургские расходы, ощутимо поредели. В бумажнике оставалось совсем немного — может, рублей пятьдесят с мелочью. Я не жалел: деньги для того и существуют, чтобы обеспечивать жизнь, а не лежать мертвым грузом. Но стоило подумать о том, чтобы в ближайшие дни пополнить кассу — возможно, снова взять заказ на картину. Кстати, а с Венявским я так в выходные и не встретился. Надо бы исправить это. Нарисую ему портрет, а там и попрошу, чтобы он узнал у знакомых — может, кто захочет себе картину или свое изображение кистью.

Аня, едва войдя, сказала, что хочет немедленно написать отцу. Я одобрил, но напомнил, что телеграмму тоже нужно послать: дело не терпит промедлений, и Петр Егорович должен узнать о решении дочери как можно скорее, не дожидаясь, пока письмо доползет до Царицына почтовым трактом. К тому же, я считал, что должен сам сообщить ее отцу о новом повороте в жизни девушки, а не перекладывать это на хрупкие женские плечи. Все-таки отправившись сюда, я взял на себя ответственность за Аню.

— Мы с Настей съездим на телеграфную станцию, а ты пиши, — сказал я.

Настя оживилась — кажется, ей хотелось хоть как-то участвовать, хоть чем-то помочь. Мы оделись и вышли.

На телеграфной станции на Большой Морской было людно. Пришлось ждать, пока освободится окошко. Я тем временем составлял текст на бланке — старался быть подробным, но не многословным. Вышло примерно так: «Любезный Петр Егорович. Анна приняла решение проживать в Петербурге отдельно от сестры и от меня. С нею все в порядке, обстоятельства объяснит письмом. Квартира найдена, адрес сообщит сама. Ваш Роман Винокуров». Потом подумал и добавил: «Деньгами не оставлю». Не хотел, чтобы старик волновался сверх меры.

Отправив телеграмму, мы с Настей вернулись домой. День уже клонился к сумеркам, мороз крепчал. В подъезде нашего доходного дома было тепло и тихо, домовник дремал в своей каморке. Мы поднялись на свой этаж — и на площадке, у самой нашей двери, я увидел фигуру.

Это был Костович. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и, кажется, ждал уже давно. Увидев нас, выпрямился, поправил воротник шинели и шагнул навстречу.

Поздоровавшись, я пропустил инженера в квартиру. Настя вошла следом, сняла шубку и, бросив на Костовича короткий, почти отсутствующий взгляд, тут же ушла в спальню — кажется, ей хотелось побыть одной. Ани уже не было, как и ее вещей, от чего становилось особенно тоскливо. Но я постарался выбросить мрачные мысли из головы. Так будет лучше. В первую очередь — для нее самой. А пророчество… правильно она сделала, что решила отринуть страх перед ним. Уверен, ничего через год с девушкой не случится.

Мы с Виталием Степановичем прошли в зал и расположились у стола. Тихон принес лампу: пусть за окнами было еще светло, но из-за общей пасмурной погоды углы комнаты уже тонули в сером полумраке.

Костович положил на стол портфель — тот самый, потертый, с потемневшими медными застежками — и извлек из него папку. Движения у него были точные, без суеты: он раскрыл папку, разгладил листы ладонью и подвинул ко мне.

— Вот, Роман Сергеевич. Как договаривались. Чертежи двухцилиндрового двигателя.

Я придвинул лампу ближе и склонился над листами. Три страницы плотной бумаги, исчерченные тонкими линиями. Костович выполнил работу на совесть: каждый узел был прорисован в нескольких проекциях, размеры проставлены четким почерком, примечания вынесены на поля. Я, признаться, не был инженером, и половина технических деталей осталась для меня за гранью понимания — допуски там, люфты, углы опережения. Но суть своей идеи я увидел сразу и безошибочно. Два цилиндра, расположенные под углом, общий коленчатый вал, подача смеси — все это было именно тем, что я описывал неделю назад Костовичу, сидя в этой комнате. Даже больше: инженер добавил несколько собственных решений — в системе зажигания, в способе подачи топлива, которые на чертеже выглядели продуманно и убедительно.

Я поднял глаза. Костович сидел напротив, положив руки на стол, и смотрел на меня спокойно, выжидательно. Он ждал вердикта — не словами, а позой, тем, как замер, не перебирая пальцами, не трогая края папки.

— Виталий Степанович, — сказал я, откладывая лист, — я не инженер, но если бы я им был, я бы вашей работой гордился. Все, что я задумывал, здесь есть. И, пожалуй, даже больше.

Он чуть наклонил голову — не поклон, а так, легкое движение, которое у сдержанных людей заменяет улыбку.

— Рад, что угодил. Теперь, Роман Сергеевич, дело за прототипом. Чертеж — это полдела. Чтобы собрать машину в металле, нужны средства. Материалы, литье, работа. А также, — он сделал короткую паузу, — вознаграждение за уже проделанный труд. Я, как инженер, живу с того, что делаю руками, и работать бесплатно не могу себе позволить.

— Я понимаю, — ответил я. — И не собираюсь задерживать оплату. Если позволите, предлагаю решить денежный вопрос прямо сейчас. Сходим в банк, где я сниму нужную сумму.

Костович чуть приподнял брови — кажется, моя деловитость пришлась ему по душе. Он кивнул, убрал чертежи обратно в портфель и поднялся.

— Что ж, извольте. Пешком или прикажете извозчика?

— Тут недалеко, пройдемся.

Мы оделись и вышли. День клонился к вечеру; мороз по-прежнему держался, под ногами скрипел слежавшийся снег. На Невском уже зажгли фонари, и их желтоватый свет дрожал на обледенелой мостовой. Костович шел рядом молча, и в его молчании не было неловкости — скорее, привычка человека, который попусту слов не тратит.

В банке нас встретил знакомый клерк — тот самый, что обслуживал меня в прошлый раз. Я выписал ордер на пятьсот рублей, подождал, пока он сверится с книгами и отсчитает ассигнации. Деньги перекочевали в мой бумажник, и мы вышли обратно на морозный воздух. Там, прямо на ступеньках банка, я отсчитал триста пятьдесят рублей и передал инженеру.

— Здесь за работу и за материалы, Виталий Степанович. Остальное — когда прототип будет готов.

Костович пересчитал купюры — без жадности, но с той же тщательностью, с какой чертил свои схемы. Убрал деньги во внутренний карман сюртука, затем извлек из портфеля листок бумаги и карандаш. Прислонив портфель к перилам, написал расписку — твердым, без завитушек, почерком: «Я, нижеподписавшийся инженер-механик Виталий Степанович Костович, получил от Романа Сергеевича Винокурова триста пятьдесят рублей ассигнациями в счет изготовления прототипа двухцилиндрового двигателя внутреннего сгорания по утвержденным нами чертежам. Обязуюсь представить отчет о расходах и действующий образец в течение месяца». Подпись, дата. Я пробежал глазами — все верно — и убрал расписку в бумажник.

— У меня есть еще один вопрос-предложение, — сказал я, когда мы двинулись по Невскому. — Виталий Степанович, двигатель двигателем, но у меня есть более обширный замысел. Я хочу построить самобеглую коляску. Экипаж без лошади, который движется силой этого самого двигателя.

Костович замедлил шаг. Повернул голову и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом — тем самым, каким он, вероятно, смотрел на незнакомый механизм, прикидывая, можно ли его починить.

— Самобеглую коляску, — повторил он. — То есть вы хотите сказать — полноценный самодвижущийся экипаж? Не стационарную машину для привода станка или насоса, а именно повозку?

— Именно. В этом и заключает сам вопрос — возможно ли это, и предложение взяться вам за это дело.

Инженер помолчал, покусывая ус. Потом остановился вовсе, и я встал рядом. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где Невский упирался в Адмиралтейство.

— Роман Сергеевич, — заговорил он наконец, — задача, которую вы ставите, на порядок сложнее, чем просто двигатель. Я не возьмусь сейчас сказать, выполнима ли она в принципе. И если выполнима — в какой срок.

Он повернулся ко мне и принялся загибать пальцы.

— Первое: мощность. Мы пока не знаем, хватит ли силы нашего двигателя, чтобы сдвинуть с места груженый экипаж. Расчеты на бумаге — это одно. Практика — совсем другое. Второе: передача вращения на колеса. Нужна система сцепления. Не поставите же вы двигатель так, чтобы он крутил колеса напрямую и без остановки. Третье: управление. Четвертое: торможение. И это только то, что приходит в голову сразу. Когда начнем работать — всплывет еще много такого, о чем мы сейчас и не догадываемся.

Он помолчал, затем добавил, смягчая тон:

— Я не отговариваю, поймите правильно. Просто хочу, чтобы вы трезво представляли масштаб предприятия. Если сравнивать с паровозом — тот идет по рельсам, у него нет задачи поворачивать, у него путь проложен. А самобеглая коляска должна ехать по любой дороге, поворачивать, уступать, останавливаться. Это задача не одного месяца и, возможно, не одного года.

— Я понимаю, — сказал я. — И не требую от вас невозможного. Торопиться не стоит. Сейчас главное — довести двигатель до рабочего состояния. Но держать в уме коляску нужно. Чтобы, когда двигатель будет готов, мы уже имели хотя бы общие контуры того, как приспособить его к экипажу.

Костович кивнул:

— Это разумно. Будем держать.

Он снова зашагал вперед, а я двинулся рядом, не спеша покидать его общество. Виталий Степанович это заметил, но никак не отреагировал. Некоторое время мы шли молча. Я мысленно перебирал все, что еще хотел обсудить с ним, и вспомнил про телефон. Еще одна идея, пришедшая ко мне недавно, но которую не было раньше времени озвучить. Интересно, Костович разбирается в электричестве?

— Виталий Степанович, — сказал я, — есть у меня еще одна идея. Устройство для передачи человеческой речи на расстояние по проводам. Телефон — я называю его так.

Костович повернул голову. В его взгляде мелькнул живой интерес — на секунду, не больше — но почти сразу сменился сдержанным сожалением опытного человека, который умеет рассчитывать свои силы.

— Погодите, — перебил он меня, выставив ладонь. — Роман Сергеевич, я понимаю, что вы человек идей, и это прекрасно. Но давайте по порядку. Сейчас у меня на руках ваш двигатель. Через месяц, надеюсь, будет прототип. За ним — доводка, испытания, исправление неизбежных ошибок. Если мы возьмем второй проект параллельно — я разорвусь, и оба дела выйдут скверно. А работать спустя рукава я не привык.

Он остановился и посмотрел на меня твердо:

— Вот вам совет. Вы ведь знакомы уже со Шпаковским? Владислав Богданович — изобретатель широкого кругозора, он берется за самые неожиданные вещи и у него хватает энергии на десять проектов сразу. Обратитесь к нему с вашим телефоном. А я займусь двигателем. Сделаю его на совесть — тогда и поговорим о коляске. А может, и о телефоне. Идет?

— Идет, — согласился я. Отказывать ему в этой просьбе было бы глупо: человек сам обозначил свой предел и сам предложил разумную альтернативу.

На том мы и расстались. Костович пожал мне руку, поймал извозчика и укатил по Невскому. Я постоял с минуту на тротуаре, глядя ему вслед, и двинулся к дому. Разговор оставил смешанное чувство. С одной стороны — удовлетворение: дело сдвинулось с мертвой точки, двигатель перешел из области фантазий в область чертежей и расчетов. С другой — осторожность: Костович был прав насчет масштаба, и его трезвость одновременно и обнадеживала, и отрезвляла.

Доходный дом встретил меня тишиной. Лампы в подъезде уже зажгли, и желтоватый свет падал на ступени. Я поднялся, отпер дверь и вошел.

Настя стояла посреди залы. Именно стояла — не сидела с книгой, не возилась на кухне. Она застыла у стола, опустив руки, и смотрела куда-то в пустоту перед собой. Выражение лица у нее было непривычное: растерянность пополам с тревогой, словно она вдруг увидела то, чего не замечала раньше.

— Настя? — окликнул я любимую.

Она вздрогнула, обернулась. Несколько секунд смотрела на меня, будто собираясь с духом.

— Роман, — начала она. — Мы теперь живем здесь вдвоем. Ты и я. Больше никого.

Ее голос звучал растерянно и испуганно. Я повесил пальто и подошел к ней. Она не отстранилась, но и не шагнула навстречу. Продолжала стоять, сцепив пальцы, и в ее глазах читалась мысль, которую она наконец облекла в слова:

— Это ведь невместно, Роман. Мы — жених и невеста, под одной крышей, без старших, без компаньонки. Так не делается. Это… неприлично.

Она произнесла последнее слово с усилием, как человек, который не хочет его говорить, но вынужден. И только тогда до меня дошло, что с переездом Ани мы не подумали об этом последствии нашего поступка. Я молчал, переваривая новость, потому что возразить было нечего. Она говорила правду. То, что еще вчера казалось временным и допустимым — «втроем ведь, с сестрой», сегодня обернулось двусмысленной ситуацией. Аня уехала. Квартира, где мы втроем жили шумно и тесно, вдруг стала слишком просторной. И слишком пустой.

— У нас два пути, — сказала Настя тихо. — Либо я тоже съезжаю — к Ане, или ищу комнату. Либо… либо пытаться повенчаться досрочно. Потому что жить так дальше я не могу. Не оттого, что боюсь людской молвы — хотя и ее боюсь, грех отрицать. А оттого, что это неправильно. Понимаешь?

У меня не было ни аргументов, ни желания с ней спорить. Осталось лишь понять — что нам важнее здесь и сейчас.

П. С. Том завершен. Спасибо всем, кто ставил лайки и писал комментарии) Благодаря вам и вашей поддержке новый том выходит на два дня раньше! Вы самые замечательные читатели!

Если вы прочли книгу только сейчас, и она вам понравилась — буду рад вашему лайку и комментарию)

Следующий том здесь — https://author.today/reader/633766/6057757

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.