— … На этой неделе к вам зайдёт Клавка, наша соседка, — сказал дед Женя. — Принесёт мясо. Свинину. Вчера пообещала. Килограмма три принесёт. Заплатите ей, сколько скажет, не жадничайте. Всё равно дешевле получится, чем брать на рынке…

Дед говорил тихо и слегка занудно. Передачу «Спокойной ночи, малыши!» мы уже посмотрели — Ромка ушёл в свою комнату и лёг спать ещё полчаса назад. Все эти полчаса дед Женя сидел в кресле (закинув ногу на ногу), поочерёдно посматривал то на меня, то на Надю и раздавал нам ценные указания: говорил, что нам делать во время его пребывания в Москве. В основном его наставления касались Ромки и хозяйственных дел: таких, как воскресные походы на городской рынок за свежей молочкой для моего младшего брата и покупка краденой свинины у работавшей на мясокомбинате соседки.

— … Мясо она приносит неплохое, без костей, — говорил дед Женя. — Я сегодня последнюю свинину из старых запасов на фарш для котлет перекрутил. Деньги на мясо возьмёте там, в шкатулке, в серванте на полке за стеклом. Используйте это мясо, не жалейте…

Я слушал деда, кивал головой (иногда невпопад). Потирал испачканные чернилами пальцы. Смотрел на Надю, которая выслушивала наставления деда Жени с серьёзным видом — словно инструктаж своего непосредственного начальника. Но перед моим мысленным взором всё ещё было Ромкино лицо. Младший брат обнял меня, перед сном. Сегодня вечером он прижимал щеку к моему плечу дольше, чем обычно. Словно прощался со мной не до утра, а навсегда. Потом Ромка поднял взгляд почти до кончика моего носа. Но в глаза мне не посмотрел. Вздохнул. Ушёл спать.

— … Ромка завтра сам себе подогреет обед, — вещал дед Женя. — Не переживайте, он справится. Так что работайте спокойно. Постельное бельё вон в том шкафу, на нижней полке. Разберётесь. Если придётся. Но я не думаю, что меня не будет в Красношахтинском так долго. Если что, обращайтесь к Верочке, соседке. Она после пяти обычно уже дома…

Дед закончил наставления и принялся за сборы сумки — для поездки в Москву. Он сопел, неспешно рылся в сложенных около стены мешках с одеждой. То и дело извинялся за то, что мешал нам отдыхать. Всем своим видом Евгений Викторович показывал: уезжать он не хотел. Озадаченно почёсывал затылок. Посматривал на стоявший в серванте за стеклянной дверцей портрет жены. Печально вздыхал. Сумка наполнялась вещами неспешно. Мы с Надей наблюдали за действиями деда Жени. Подбадривали его, сочувствовали ему; убеждали деда в том, что поездка в Москву необходима.

Ближе к полуночи Надя ушла в ванную комнату.

Дед Женя проводил её взглядом, вернулся в кресло, наклонился в мою сторону и едва слышно спросил:

— Санёк, ты увидел свой портрет? На Ромкином столе.

Я кивнул.

— Увидел.

— Уже понял, почему так случится? Ромка ведь раньше не ошибался.

Дед Женя говорил спокойно, словно обсуждал со мной цены в магазинах.

Я поёрзал на диване — скрипнул пружинами. Повернулся спиной к окну, за которым маячили тёмные силуэты деревьев.

Из-за окна доносился шум машин на проезжей части и шелест листвы. В ванной комнате шумели водные струи. Монотонно тикали настенные часы, висевшие в большой комнате над спрятанным под покрывалом пианино.

Я пожал плечами и ответил:

— Тут три варианта, дед. Или я смертельно болен. Или случится несчастный случай. Или меня убьют. Одно из трёх. В прошлой жизни я обошёлся без смертельных болезней до семидесяти пяти лет. Вряд ли в этой я подхватил сибирскую язву или другую жуткую заразу. Так что вариант с болезнью я не рассматриваю. Несчастный случай возможен, хоть и маловероятен. Точный день смерти мне теперь известен. Поэтому проведу его в твоей квартире. Метеорит на крышу этого дома не упадёт — это я знаю. Взрыв бытового газа в прошлый раз тоже не случился. У тебя здесь есть телефон — вызовем скорую, если я захлебнусь в стакане воды.

Дед Женя сощурил глаза.

— Думаешь… убьют? — спросил он.

Я развёл руками.

— Скорее всего. Это самый правдоподобный вариант. Я так считаю.

— Кто? По какой причине?

Дед Женя приподнял брови.

Я усмехнулся.

— Тут непаханое поле для фантазии, дед. О ком я только уже не подумал. Даже вариант с натовскими шпионами рассмотрел. Вполне себе нормальный вариант, я тебе скажу. В том случае, если я прославлюсь в ближайшие дни. Как великий учёный или как пророк. Да даже как комсомольский вожак или как артист. Но если посижу в Красношахтинском тихо… не знаю: вряд ли в этом случае у натовцев возникнут ко мне претензии. Если только они сами не работают с пророчествами. Может, у них сейчас тоже в разработке проект «Будущее»? И их будущее никак не состыкуется с нашим.

Я снова дёрнул плечом.

— Что ещё? Влюблённая девица? Так их и раньше было полно. Вот только дальше слезливых истерик и битья посуды они не заходили. Ревнивые мужья? Так ревновать меня пока не к кому. Разве что к законной жене, к Наде. Об этом я тоже поразмышлял. Представь, дед: Надин поклонник примчится к нам из Москвы, да вызовет меня на дуэль. Как Пушкина. Такое тоже, кстати, может случиться. Какой-нибудь влюблённый суперагент, мечтающий породниться с генералом КГБ. Но… тут ему уже КГБ всю малину испортит. Сомневаюсь, что майор Иванов явится на нашу дуэль с пакетом попкорна.

Штора на окне покачнулась — она будто бы призвала меня говорить тише.

Я посмотрел на деда и сказал:

— Что ещё я забыл?

— Санёк, тебя забавляет эта ситуация с портретом? — спросил дед Женя. — Тебе совсем не страшно?

Евгений Викторович потёр подбородок, уже гладко выбритый перед утренней поездкой в аэропорт.

Я махнул рукой.

— Да перестань, дед. День моей смерти нам известен. Доказывать никому и ничего не придётся: я и сам знаю, что Ромка в таких делах ещё не ошибался. Вот только два таких случая мы уже предотвратили. Справимся и с третьим.

Евгений Викторович вздохнул.

— Что будем делать? — спросил он. — Какой у тебя план?

Я покачал головой.

Сказал:

— Пока никакого.

— Совсем? Скажешь Наде?

— Не сейчас.

— Почему?

Дед откинулся на спинку кресла, взглянул на меня из-под бровей. Его густая седая шевелюра празднично заблестела в свете светивших под потолком ламп. Мешки под глазами Евгения Викторовича выглядели сейчас просто тенями.

Я ответил:

— Рано. Время ещё есть. Подождём.

— Почему, рано? — повторил дед Женя. — Чего нам ждать? Пока тебя убьют?

Говорил он тихо, почти шёпотом.

— Подождём, пока ты, дед, вернёшься из Москвы, — сказал я. — Не думаю, что тебя продержат в больнице дольше пары недель. Но даже если и задержишься… разберёмся. Я тебе это обещаю.

— Почему не скажешь ей сейчас? Что изменится за эти две недели?

Я пристально посмотрел деду Жене в глаза.

— Многое изменится, дед. Я надеюсь. Хотя бы пойму, что происходит.

Я бросил взгляд на дверной проём, прислушался — убедился, что вода в ванной комнате ещё шумела. Склонился в сторону деда Жени — тот тоже наклонился в мою сторону.

Мы замерли, будто два заговорщика.

— Разве ты не видишь, дед? — сказал я. — Очень уж мутная история с этим новым проектом. Всё не так, как было в твоём случае. Это странно и непонятно. Не понимаю пока, к чему вся эта ситуация придёт.

— Поясни, Санёк.

Дед тряхнул головой.

Я усмехнулся.

— Совсем не так я представлял эту работу, дед. Мне виделось, что из Москвы нагрянет толпа психологов и прочих учёных мозгоправов. Привезут спецсредства для улучшения моей памяти, применят гипноз. КГБ — огромная и могучая организация. Проект «Пророк», где ты участвовал, их многому научил. Методы работы с предсказаниями и предсказателями опробованы. Я всё прекрасно понимаю: на слово мне не поверят. Но с тобой ведь было то же самое. Я знаю, конечно, что времена были другие. Но люди ведь остались теми же: недоверчивыми, любопытными… жадными. А что мы получили сейчас?

Я развёл руками и добавил:

— Со мной сегодня общался всё тот же майор Иванов. И Надя. Вот два человека, которые олицетворяют собой тот самый проект «Будущее». Всего два человека, дед. Представляют в проекте огромную организацию. Да что там организацию — всё государство! В твоём проекте было не так. Ты мне сам это рассказывал. С тобой беседовали учёные, врачи, большие начальники. Это, действительно, был проект. А не вот эта вот шарашкина контора. Разве не так? А что мы имеем сейчас? Странные дела тут творятся, дед. А если я вдруг сейчас исчезну? То и концы в воду? Никто ведь меня не хватится.

Я замолчал и снова посмотрел в сторону прихожей.

Потому что больше не слышал шум воды в ванной комнате.

Евгений Викторович пожал плечами.

— Не выдумывай ерунду, Санёк. Подожди. Всё ещё будет. Как было со мной. И с большими учёными встретишься, и с врачами, и с Брежневым. Всему своё время. Я так думаю.

Я снова улыбнулся.

— Вот я и говорю, дед. Подождём. Посмотрим. Кто придёт в октябре по мою душу? Ревнивый муж? Натовские шпионы? Или… родное КГБ? Защитит меня товарищ майор Иванов, или наоборот?

Я усмехнулся.

Дед Женя вздохнул.

— Типун тебе на язык, Санёк, — сказал он.

— Так-то оно так…

В комнату вошла Надежда. С тюрбаном из полотенца на голове; наряженная в домашний халат, из-под которого местами выглядывала ночная рубашка. Надя принесла с собой цветочный запах мыла.

Она остановилась около пианино, улыбнулась.

Я полюбовался на её фигуру.

Надя сообщила:

— Я помылась. Кто следующий?

С дедом Женей мы попрощались в полночь. Пожелали ему удачи, хорошей поездки и скорейшего выздоровления. Евгений Викторович заявил, что скоро вернётся — мы и соскучиться по нему не успеем.

Он поочерёдно обнял меня и Надю. С сумкой в руках ушёл до утра в квартиру соседки. Майор Иванов пообещал деду Жене, что машина приедет за ним к самому подъезду в пять часов.

Утром первой проснулась Надя. Она покинула раскладушку ещё до сигнала будильника. Сквозь сон я услышал, как она хозяйничала на кухне — выполняла вчерашние распоряжения деда Жени: готовила мужчинам завтрак.

Ромка за завтраком выглядел грустным. Словно ему не понравилось, что я сегодня занял место деда за столом (около окна). Ромка выслушал мои наставления. Заверил, что пообедает днём без нас: потому что он «взрослый».

Последний вторник сентября порадовал нас ясной безветренной погодой. Во дворе дома сегодня утром было тихо. Лишь поскрипывали петли на дверях подъездов — это выходили из дома для похода в школу сонные детишки.

Ромку мы проводили до ворот школы. К самой школе мы не пошли. Потому что около автобусной остановки нас уже дожидался бежевый ГАЗ-21, внутри которого скучал, сидя за рулём, майор КГБ Иванов.

Иванов выждал, пока я выдал Ромке напутственную речь и понаблюдал за тем, как мой младший брат вместе с другими пионерами прошёл на школьный двор. Затем майор энергично выпорхнул из салона и распахнул перед нами двери автомобиля.

Меня он поприветствовал лишь едва заметным наклоном головы. Перед Надей же он рассыпался в приветственных речах и комплиментах. Всем своим видом майор показывал, что встречал здесь именно её.

Он убрал с лица улыбку, едва мы отъехали от остановки. Перешёл на деловой тон. Сказал нам, что деда Женю «посадили» в самолёт. Пообещал, что сообщит о прибытии моего деда в Москву, как только «доложат».

Иванов включил магнитофон на «запись», вернулся за письменный стол и заявил:

— Александр Василевич, сегодня я хотел бы поговорить с вами на тему Китая. Вчера вы упомянули о поездке президента США Ричарда Никсона в КНР, которая случится…

Майор бросил взгляд на страницу своего блокнота.

— … В феврале следующего года…

— Им предшествовали поездки в Китай советника президента США по нацбезопасности Генри Киссинджера в июле и октябре этого года, — напомнил я. — И поездка Александра Хейга-младшего в январе семьдесят второго.

Иванов кивнул.

— Да, эти моменты я тоже себе пометил, — сказал он. — Ещё вы назвали визит Никсона в Китай важным шагом к формализации отношений США и материкового Китая. Поясните, что именно вы подразумевали под этой фразой?

— … Официальные данные о вьетнамских потерях неизвестны, за исключение того, что погибло больше ста тысяч мирных жителей, — сказал я. — Обе стороны заявили о своей победе. Вьетнам объявил, что успешно отразил китайскую агрессию и нанёс противнику большие потери в живой силе и военной технике. Это заявление поддержали в нашей прессе. Китай же посчитал все свои цели в этой войне достигнутыми. К тому же, КНР официально заявил об отказе от продления Советско-китайского договора о дружбе, союзе и взаимной помощи.

Я развёл руками.

Иванов взглянул на часы и сказал:

— Александр Васильевич, давайте прервёмся. Время обеда.

Он прошёл к магнитофону и остановил запись. Затем снял с телефона трубку, набрал двузначный номер.

— Надежда Сергеевна, — сказал он, — зайдите к нам.

Майор вернул трубку на рычаг, посмотрел на меня и сообщил:

— Все вместе пообедаем.

В начале третьего после полудня мои рассказы о достижениях КНР прервало настойчивое дребезжание телефонного аппарата. Олег Павлович первым делом прошёл к магнитофону и прервал запись. Лишь потом он снял трубку и внимательно выслушал сообщение. Дважды кивнул, обменялся с собеседником ничего для меня не значившими фразами. Затем он уложил трубку на рычаги, поднял на меня глаза и сообщил о том, что дед Женя успешно добрался до Москвы. Более того: майор КГБ заверил меня, что Евгения Викторовича уже разместили в палате Центральной клинической больницы Москвы.

Олег Павлович вернулся к магнитофону и сказал:

— Продолжим. Александр Васильевич.

Он щёлкнул переключателем.

— Считается, — сказал я, — что началом экономических преобразований в Китае стала политика «реформ и открытости» провозглашённая Дэн Сяопином в семьдесят восьмом году. Её ключевые аспекты — это…

Майор Иванов высадил нас во дворе дома. Сидевшие около нашего подъезда женщины уважительно взглянули на «Волгу», придирчиво рассмотрели Надин наряд. Мы поздоровались с ними — женщины нам ответили хором, проводили нас взглядами.

Ромка вышел нам навстречу, едва только мы перешагнули порог квартиры. Он поздоровался с нами (потёрся щекой о мою одежду). Сообщил, что в «пятнадцать часов» пообедал — я и сам уловил витавшие в воздухе ароматы: форточка на кухне была закрыта.

Я известил младшего брата о том, что дед Женя успешно добрался до больницы и передал ему, Ромке, привет. Ромка кивнул и озвучил нам своё сегодняшнее расписание. В котором ближайшим пунктом значились чтение книги и рисование.

После ужина позвонил Даня Мельников. Звонил он явно из уличного таксофона: его голос звучал на фоне дребезжания автобусов и рычания автомобильных двигателей. Мельников известил меня о том, что сегодня ни он, ни Володин к нам в гости не явятся. Потому что у них вечером снова будет репетиция — в составе ансамбля «Метеоры». Даня иронично прокомментировал вчерашнюю репетицию: заявил, что прежде был лучшего мнения о профессионализме и таланте своих новых коллег по ансамблю. Описал мне, как злило вчера Федю Володина «разгильдяйство» метеоров. Пообещал, что они с Федей наведут в ансамбле «порядок».

В отсутствии деда Жени телевизор в большой комнате сегодня молчал. Для меня современное телевидение (как и будущее) интереса не представляло. Надя тоже не рвалась к экрану. Ромка по вечерам смотрел только «Спокойной ночи, малыши!». Я занял любимое кресло деда Жени, расспрашивал разместившуюся на диване Надю о её жизни в Москве. Потрескивала на радиоле пластинка. Голос Марии Пахоменко тихо пел: «…Не для тебя я наряжалась — тогда был просто месяц май…» Покачивалась на сквозняке штора: я оставил балконную дверь приоткрытой — проветривал комнату перед сном. Слушал пение Пахоменко и Надин рассказ.

Надя рассказывала о себе неохотно — поначалу. Словно опасалась, что выболтает военную тайну. Но подалась на мои расспросы и повелась на мою улыбку. Она всё же разговорилась о своём прошлом. В итоге я узнал, что Надежда жила в Москве на Котельнической набережной. Надя рассказала, что владеет тремя иностранными языками: немецким, английским и французским. И что она окончила музыкальную школу по классу фортепиано. Я мысленно приплюсовал к услышанному Надины занятия художественной гимнастикой, разряды по пулевой стрельбе и самбо. Покачал головой — не только от восхищения, но и сочувственно.

Спросил:

— Детство-то у тебя было?

Я выбрался из кресла, выключил радиолу. В комнате воцарилась тишина — лишь тихо бубнили за стенами соседские телевизоры, да отбивали ритм часы. А ещё шумел холодильник: он словно подражал гулу токарного станка. Я стащил пропахшее пылью покрывало с пианино. Принёс с кухни стул, за руку подвёл к нему Надю. Поднял клавиатурную крышку. Музыкальный инструмент будто бы улыбнулся похожими на зубы клавишами. Надежда неспешно прошлась по этим зубам кончиками пальцев — бабушкино пианино ожило впервые за четыре года. Я невольно улыбнулся: эту мелодию я уже слышал — в бабушкином исполнении.

— Что-то знакомое.

— До мажор, — ответила Надя. — Соната номер шестнадцать. Моцарт.

Музыка на пару секунд стихла — Надя уселась на стул. Снова прикоснулась к клавишам. Звуки музыки разлетелись по тесной комнате, которая явно не годилась для концертных выступлений. Они отразились от стен и от стеклянных дверей серванта. Заметались под потолком, унеслись к окну. Я вернулся в кресло. Откинулся на спинку. Посмотрел на Надины плечи и на завитки волос, которые чуть вздрагивали на Надином виске. Скрипнул паркет — в большую комнату пришёл Ромка. Он с десяток секунд постоял у порога, затем уселся рядом со мной (на подлокотник кресла), заворожено уставился на Надины пальцы, которые порхали над клавишами.

Ромке было пять лет, когда похожий концерт проходил здесь в прошлый раз. Тогда около пианино сидела бабушка. Сейчас я отчётливо вспомнил тот день — день рождения деда Жени. Мы сидели за установленным посреди комнаты столом. Слушали, как бабушка играла. Её пальцы тогда прыгали по клавишам, как сейчас Надины. Какую композицию бабушка исполняла — эту информацию я в памяти не отыскал. Но я помнил, каким влюблённым взглядом рассматривал свою жену дед Женя. Я улыбнулся. Но улыбка тут же исчезла с моего лица. Потому что в памяти всплыли слова моего отца. Папа был обижен на деда. За смерть бабушки. Он так ничего и не понял.

В среду утром я в очередной раз вспомнил о преимуществах мобильной связи. Тот и дело шарил взглядом по квартире в поисках своего смартфона — чтобы позвонить деду в больницу. Но тут же возвращался в реальность: слышал бормотание радиоприёмника на кухне и поскрипывание старого паркета, видел ковры на стенах и Ромкин пионерский галстук.

Сегодня мой младший брат уже не нахмурил брови, когда увидел меня за столом у окна. Он с аппетитом поел, привычно озвучил нам своё сегодняшнее расписание. И даже наградил приготовленный Надей завтрак словом «вкусно» — Надежда от этой скромной похвалы радостно улыбнулась, точно выиграла главный приз на кулинарном конкурсе.

Кроны деревьев выглядели неподвижными. Автомобили поднимали над дорогой пыль, которая облаком висела над проезжей частью — не спешила оседать и не улетала к домам. Похожими облаками клубился над автобусной остановкой табачный дым. А вот небо над городом сегодня будто бы вымыли: я не увидел на нём ни облака, пока мы шли к школе (если не считать тот дым, который поднимался над трубами ТЭС). В Красношахтинский явно нагрянуло бабье лето. День обещал быть солнечным и тёплым.

Мы с Ромкой шли в ногу, синхронно перешагивали через трещины на асфальте. Носами ботинок отбрасывали с тротуара мелкие камни — соревновались, кто дотянется до них первым. Моему младшему брату повезло: ему под ноги попалась крышка от бутылки — она полетела на газон, точно блестящая шайба и беззвучно затерялась в высокой пожелтевшей траве. Ромка порадовался своей удаче, горделиво улыбнулся. Он поднял взгляд на мой подбородок, словно проверил: заметил ли я его удачный удар.

Надя в наших играх не участвовала, хотя и шла рядом с нами. Она изображала взрослого серьёзного человека. Будто намеренно не замечала наши развлечения. Озиралась по сторонам — точно любовалась городским пейзажем. То и дело поправляла лямку сумочки на плече. Не замечала любопытные взгляды шагавших с нами параллельными курсами пионеров и комсомольцев. Бесстрашно ступала на проделанные в асфальте древесными корнями трещины, обходила незамеченные нами мелкие камни.

Будто бы не прислушивалась к моему монологу.

Сегодня утром я рассказывал Ромке о своих любимых книгах. Началом для этих моих утренних рассуждений стало Ромкино будто бы печальное сообщение: «Дочитал». Что именно мой младший брат дочитал, я понял без подсказок: ещё перед завтраком заметил, что роман Каверина переместился с письменного стола на книжную полку. Услышал, как Ромка печально вздохнул и мысленно прикинул, какие книги сейчас хранились в библиотеке деда Жени — из тех, которые я мог посоветовать к прочтению своему младшему брату.

— … Представь целый остров из потерпевших крушение кораблей, — говорил я. — Причём, не все корабли разбиты. Многие просто попали в плен к скоплениям водорослей, не смогли продолжить путь. Но остались целыми. Путешествовавшие в них пассажиры и матросы тоже уцелели. Оказались посреди океана, без возможности вырваться из этого саргассового плена…

Я пнул очередной камень.

Ромка улыбнулся — порадовался моей удаче. Прикоснулся к моей руке: призвал продолжить рассказ.

— … Так вот, на этот остров и попали герои книги, — сказал я. — Те, о которых я уже говорил…

Я улыбнулся — потому что Надя чуть повернула в мою сторону голову: явно заинтересованная рассказом.

— … Инженер, которого подозревали в убийстве невесты…

Мы подошли к школьному забору.

— … Дочь американского миллиардера…

Я посмотрел в сторону автобусной остановки, где нас уже дожидался автомобиль Иванова. Окна автомобиля сейчас походили на зеркала — в них отражались яркие краски рассвета. Олега Павловича я в салоне не разглядел. Отметил, что на остановке толпились люди — в ожидании уже приближавшегося к ним дребезжащего троллейбуса. Я привычно стрельнул взглядом туда, где раньше меня поджидал Даня Мельников. Увидел вместо Дани пожимавших друг другу руки парней-старшеклассников, только что встретившихся по пути к школе. Мы прошли мимо них, пропустили вперёд торопливую ватагу пионеров.

— … Нью-йоркский сыщик, — сказал я, — довольно интересный персонаж…

Мы почти поравнялись с автобусной остановкой. Там уже остановился троллейбус. В него ринулись шумные пассажиры. Но не все — один направился в нашу сторону. Он точно решил, что не поедет на работу.

— … Он жаден до денег, но не лишён чувства справедливости…

Я зажмурился: меня почти ослепило выглянувшее из-за крыши пятиэтажки солнце. Я вскинул руку, заслонил глаза от прямых солнечных лучей. Задержал взгляд на потёртых носах ботинок, которые были на ногах шагавшего нам навстречу мужчины.

Перевёл взгляд на Ромкино лицо и сообщил:

— … Это он арестовал инженера-кораблестроителя…

Я пошатнулся от толчка в плечо. В левое — с Надиной стороны.

Устоял на ногах.

Но прервался на полуслове.

Надя будто бы оттолкнулась от меня. Она рванула вперёд: навстречу к почти поравнявшемуся с нами невысокому мужчине. Тому самому, который не сел в троллейбус. Надин затылок мелькнул перед моими глазами.

Вновь ослепительно блеснуло солнце.

Я придержал за руку Ромку.

Взглянул поверх Надиного плеча. Заметил Надин рывок. Подсечка. Мужчина рухнул на асфальт. Как срубленное дерево. Опустилась на колено и Надя. Заломила мужчине за спину руку. Мужчина жалобно вскрикнул и тут же грубо выругался.

Его длинные узловатые пальцы безвольно разжались — неохотно выпустили рукоять ножа. Тонкий острый блестящий клинок ударился об асфальт почти беззвучно: все прочие звуки заглушил грохот закрывшихся троллейбусных дверей.

Я заметил лица следивших за нами пассажиров троллейбуса. Они отдалялись. Почувствовал, как прижался к моему бедру Ромка. Я шагнул к лежавшему на земле мужчине и к склонившейся над ним Наде; встал между ними и братом.

Мужчина снова вскрикнул — Надежда чуть повернула его руку, быстро огляделась готовая к новому нападению. Взглянула на меня и на Ромку. Коснулась взглядом распахнувшейся двери «Волги». Дёрнула плечом — сбросила на землю сумочку.

Компания пионеров замерла, не дойдя до ворот школы. Дети приоткрыли рты, смотрели на Надю и на мужчину, распластавшегося на земле под Надиным коленом. Темноволосого, загорелого, молодого — я это заметил только сейчас.

— Всё хорошо, дети! — прозвучал со стороны остановки голос майора Иванова. — Проходите, не задерживайтесь! Ведутся милицейские учения. Отрабатываются приёмы самозащиты. Занимайтесь спортом, дети! Учитесь на пятёрки!

Я тоже огляделся. Погладил глазами макушки пионеров. Прижал к себе Ромку. Шагавший к школе комсомолец встретился со мной взглядом — сместился ближе к забору и ускорил шаг. К Наде и к обездвиженному ею мужчине подошёл Иванов.

— Что тут у вас? — спросил он.

— Нож, — произнесла Надя. — Покушение.

— Вы уверены?

— Да.

Надя сунула руку в сумочку; достала оттуда блестящий клубок, который по взмаху её руки превратился в капроновый шнур. Надежда завернула мужчине за спину и вторую руку. Мужчина под ней вскрикнул и дёрнулся от боли. Надя опутала шнуром его запястья — быстро и без лишних движений, словно проделывала такое множество раз. Со стороны её действия выглядели безобидно, как игра. Точно Надя и её пленник сейчас действительно лишь отрабатывали некие действия: на тренировке. Любопытные пионеры всё же пошли к школе. Но по пути постоянно оглядывались — будто следили за интересной передачей.

Майор посмотрел на меня и на Ромку. Задержал взгляд на лице моего брата и улыбнулся.

Вот только его взгляд остался серьёзным.

— Всё хорошо, Рома, — сказал Иванов. — Александр Васильевич, ваш брат не опоздает на урок?

Майор поднял на меня глаза.

Я посмотрел на Ромку, погладил его по голове.

Склонился к уху брата и шепнул:

— Беги в школу, медвежонок. Вечером увидимся.

Я легонько подтолкнул Ромку в спину.

Рома кивнул.

— Да, — произнёс он. — Увидимся.

Мой младший брат сжал в руке ручку портфеля, по дуге обошёл Иванова, Надю и её пленника. Торопливо зашагал к школьным воротам. По сторонам он не глазел — отыскивал взглядом трещины на асфальте, перешагивал через них. Я проводил Ромку взглядом — убедился, что мой младший брат вошёл на школьный двор. Лишь тогда перенёс акцент своего внимания на Надю и её пленника. Отметил, что на них сейчас смотрели все, кто находился вблизи автобусной остановки. Иванов склонился над отчаянно ругавшимся мужчиной, повернул его лицо в мою сторону. Нахмурил брови и взглянул на меня.

— Александр Васильевич, вам знаком этот человек? — спросил он.

Я взглянул на профиль лежавшего под Надиным коленом мужчины. Озадаченно хмыкнул. Потому что действительно узнал этого человека. Это парень из шайки Зини (Зинчука) — тот самый, который увлечённо рылся у себя в кармане, пока Зиня лежал у Шуркиных ног. Я перевёл взгляд на нож, который всё ещё лежал на асфальте в полуметре от лица парня. Лезвие шириной в мой мизинец, с острием, как у шампура для шашлыка. Таким легко было проткнуть мою нынешнюю одежду. И не только одежду. Но на смертельное оружие клинок не походил. Скорее, годился для запугивания.

— Видел его, — сказал я. — В воскресенье, около кинотеатра «Ударник». Он был в компании некоего Зинчука. Которому я врезал по уху. Олег Павлович, я рассказывал вам о том случае.

Иванов посмотрел на Надю — та кивнула: подтвердила мои слова.

— Разберёмся, — сказал Иванов.

Надин пленник выругался; но тут же ойкнул, когда Надя заломила ему палец.

— Закрой рот, — скомандовала Надежда.

Её слова прозвучали тихо, но резко.

Пленник к ним прислушался: замер и замолчал.

Иванов выпрямился, взглянул поверх голов шагавший к школе пионеров и призывно взмахнул рукой. Я проследил за направлением его взгляда — увидел спешившего к нам через поток школьников молодого мужчину. Невысокого, невзрачного, наряженного в неброскую одежду, тащившего в руке тряпичную сумку (где лежал то ли завёрнутый в газету тормозок, то ли пара средней толщины книг). Олег Павлович пошёл мужчине навстречу. Надя взяла своего пленника за волосы, запрокинула ему голову. Резким движением приподняла его и поставила на колени. Мужчина жалобно вскрикнул.

Майор и «невзрачный» встретились метрах в десяти от меня. «Невзрачный» вытянулся по струнке, точно подчинённый перед строгим взглядом командира. Иванов строго нахмурился, парой фраз отдал своему собеседнику распоряжения — тот кивнул и поспешил обратно: уже бегом, а не быстрым шагом. Замелькали каблуки его ботинок. Олег Павлович посмотрел на циферблат наручных часов, отыскал меня взглядом, улыбнулся. Пропустил мимо себя компанию школьников (те его будто бы не заметили: глазели на Надю и на стоявшего около неё на коленях мужчину). Подошёл ко мне.

— Всё хорошо, Александр Васильевич, — сказал Иванов. — Подождём пару минут. И поедем работать.

Надя придержала пленника за воротник. Она поправила задравшийся подол платья, подняла с земли сумочку. При этом внимательно оглядывалась по сторонам, словно опытный охотник в поисках затаившейся дичи. Олег Павлович вынул из кармана носовой платок, набросил его на нож, точно побоялся испачкать руки. Аккуратно, двумя пальцами поднял нож с земли. Повертел его в руке — внимательно осмотрел со всех сторон. Покачал головой. Я отметил: Надя и майор Иванов выглядели спокойными. Надя — сосредоточенной, а Иванов обманчиво расслабленным. Они явно не смущались внимания прохожих.

Я невольно улыбнулся. Потому что происходящее мне показалось съёмками полицейского сериала. В котором я и спешившие на уроки школьники выполняли роль массовки. К автобусной остановке подходили люди. Они посматривали на нас издали: без опаски, с любопытством. Женщины глядели на всё ещё стоявшего рядом с Надей на коленях мужчину (тот хмурился, шмыгал носом). Мужчин же больше заинтересовали Надины ноги. Меня и Иванова люди будто бы не замечали: мы с майором КГБ на фоне Нади и мужика со связанными за спиной руками и с преклонёнными коленями смотрелись неинтересным фоном.

Олег Павлович поднял на меня глаза и сообщил:

— Ещё пару минут, Александр Васильевич. Подождём.

Пленника Надя передала заботам вернувшегося к нам «невзрачного». Ему же Иванов вручил трофей: завёрнутый в платок нож. «Невзрачный» отчитался перед майором — я не расслышал ни слова из его отчёта из-за рычания автомобилей и дребезжания подъехавшего к остановке автобуса. «Невзрачный» выслушал короткое наставление, кивнул. Я пристально посмотрел на его лицо — так и не вспомнил, видел ли этого мужчину раньше. Отметил, что «невзрачный» будто бы намеренно не смотрел мне в глаза. Со стороны он казался то ли молодым рабочим, то ли студентом. Слегка рассеянным и не выспавшимся.

Олег Павлович прикоснулся к моему локтю и указал на свою машину.

— Александр Васильевич, пора, — сказал он. — Поспешим. Мы выбились из рабочего графика.

Майор Иванов взглянул на Надю — та кивнула и взяла меня под руку, словно для продолжения утренней прогулки. Мы с ней неспешно прошлись мимо вновь почти обезлюдевшей остановки к автомобилю. Я распахнул перед Надей дверь — та поблагодарила меня улыбкой, но пропустила меня вперёд (задержалась на тротуаре, словно прикрывала мой «отход»). Сегодня Иванов при посадке в машину не изобразил галантного кавалера. Он сразу направился к водительской двери. Выждал, пока мы усядемся, посмотрел из салонного зеркала заднего вида сперва на меня — затем на Надю.

— Покушение? — сказал он. — Надежда Сергеевна, вы уверены?

— Уверена, Олег Павлович, — ответила Надя.

По пути к городскому архиву мы не разговаривали. Словно обдумывали недавнее происшествие. На протяжении всего пути Надины пальцы сжимали мой локоть — будто Надя обозначала своё присутствие. Иванов поглядывал на нас из зеркала. Но с расспросами не приставал. И не заговаривал о «работе»: словно придерживался неких неведомых мне правил и служебных инструкций.

С Надей мы расстались у порога двести семнадцатого кабинета. После того, как Надежда окинула тот кабинет внимательным взглядом. Я невольно подумал о том, что только сегодня утром около десятой школы впервые всерьёз подумал о Наде, как о телохранительнице. Сообразил, что до этого случая я воспринимал Надежду, как просто красивую женщину и интересную собеседницу.

За окном кабинета на фоне ярко-голубого неба кружили над деревьями парка голуби. На соседнем столе тихо гудел магнитофон. В воздухе витал уже привычный для меня шипровый запах мужского одеколона и едва уловимый запашок копчёной колбасы. Солнечный свет очерчивал на полу яркий желтоватый параллелепипед, разлетался по стенам в виде пятен солнечных зайчиков.

Майор Иванов заглянул в свой блокнот и сказал:

— Александр Васильевич, сегодня мы поговорим о засухе семьдесят второго года. Вы уже упомянули о том, что грядущая зима в европейской части нашей страны будет холодной и малоснежной. Александр Васильевич, нас интересуют подробности. Любые подробности об этой грядущей климатической катастрофе, какие вы вспомните. Подумайте над моим вопросом. Не торопитесь…

— … К середине июля возгорания в подмосковных лесах стали уже массовым явлением, — сказал я. — Пожарами были охвачены семнадцать областей и автономных республик. Ликвидация последствий пожаров приняла масштаб общегосударственной операции. Борьбу со стихией возглавил министр обороны СССР Андрей Антонович Гречко. Специально для этого он перебрался в подмосковную Шатуру, которая оказала с центре природного бедствия. К середине августа пожары взяли под контроль. Но во второй половине августа подули сильные ветра, которые свели прежние успехи на нет. В той же Ленинградской области…

Я прервался на середине предложения, потому что на столе перед майором Ивановым задребезжал телефон.

Олег Павлович нахмурился, сказал:

— Прошу прощения, Александр Васильевич.

Майор прогулялся к соседнему столу, прервал запись нашего разговора.

Лишь после этого он снял телефонную трубку и произнёс:

— Иванов у телефона.

Я сделал глоток давно остывшего чая из чашки. Посмотрел за окно — не заметил на небе ни единого облака. Краем глаза понаблюдал за тем, как Олег Павлович кивал головой и говорил: «Так. Понятно…»

Майор КГБ вернул трубку на рычаги и сообщил:

— Задержанный дал первые показания. Как мы и предполагали: он планировал нападение именно на вас. Причиной нападения стал ваш конфликт с гражданином Зинчуком. Который произошёл в минувшее воскресенье. Задержанный заявил, что действовал по указке этого самого Зинчука. Твердит, что не планировал убийство. С его слов, целью нападения было нанесение вам колото-режущего ранения. Что стало бы для вас наказанием за нанесённую гражданину Зинчуку обиду. После чего нападавший намеревался убежать с места преступления. В награду за выполнение этого задания гражданин Зинчук пообещал задержанному награду: две бутылки портвейна.

Олег Павлович покачал головой.

— Происшествие, — сказал он, — выглядит, как хулиганство и попытка нанесения тяжких телесных повреждений с целью мести и запугивания. Это на первый взгляд. Как дело обстоит в действительности, мы обязательно выясним. Не переживайте, Александр Васильевич. А пока…

Иванов прогулялся к магнитофону, нажал на тумблер записи.

Произнёс:

— … Продолжим.

— … Точную цифру убытков, в рублёвом эквиваленте, не помню, — сказал я. — Как и количество человеческих жертв. Огонь и засуха уничтожили сады, виноградники, озимые и яровые посевы. Знаю, что по официальным данным, руководство Советского Союза продало за границу почти пятьсот тонн золота из золотовалютных резервов. На вырученные средства было приобретено зерно, чтобы избежать голода. Засуха и пожары семьдесят второго года стали началом нового продовольственного кризиса в стране.

Я перевёл дыхание — обозначил окончание монолога. Взял со стола чашку, смочил горло холодным чаем. Увидел, как майор Иванов сделал у себя в блокноте пометку: он будто бы обозначил там выполнение очередного задания.

— Что ж, Александр Васильевич, — произнёс он, — дополнительных вопросов по этой теме у меня пока нет. Вполне возможно, что они появятся позже. Мы с вами снова вернёмся к этой теме, если вопросы по ней всё же возникнут. А пока…

— Олег Павлович, у меня есть вопрос. Точнее, просьба.

— Да. Слушаю вас, Александр Васильевич.

Иванов замер, пристально посмотрел мне в глаза.

— Начальник Пятнадцатого Отдела Второго Главного Управления КГБ генерал Колосов, — сказал я, — который подписал приказ о создании проекта «Будущее». Подскажите, пожалуйста, его имя и отчество.

— Сергей Иванович… Колосов, — произнёс майор Иванов.

Он тут же приподнял белёсые брови и спросил:

— Зачем вам эта информация, Александр Васильевич?

Я улыбнулся и сообщил:

— Бумагу на его имя напишу. Чуть позже. В понедельник.

Третий рабочий день «в архиве» завершился тем, что я снова взял в руки гитару. Сделал это по просьбе майора Иванова — точнее, по просьбе его «начальства». Я предвидел такую просьбу — поэтому заранее решил, какую песню исполню под запись для слушателей из московских кабинетов.

Я проверил настройку музыкального инструмента, взглянул на Иванова и сообщил:

— Эта песня написана в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. К выводу Советских войск из Афганистана.

Отыграл вступление.

Посмотрел майору КГБ в глаза.

— С покорённых однажды небесных вершин, — пропел я, — по ступеням обугленным на землю сходим…

Олег Павлович остановил машину около нашего подъезда. В десяти шагах от квартета женщин, восседавших на лавке под навесом из ветвей клёна. Он поспешно вышел из машины, галантно помог Наде выбраться из салона. Затем пожал мне руку на прощанье. Вернулся в автомобиль. «Волга» неспешно покатилась вдоль дома, зашуршала по асфальту шинами. Надя взяла меня под руку, поправила платье и лямку сумочки на своём плече. Я чинно повёл её к двери подъезда. На ходу раскланялся с рассматривавшими нас женщинами. Те придирчиво оглядели Надин наряд, недовольно нахмурились.

Надя первая шагнула в подъезд, будто поспешила скрыться от взглядов сплетниц. Я шагнул в полумрак следом за ней, вдохнул пропитанный табачным дымом воздух. Вновь отметил, что рука потянулась к карману — туда, где раньше лежала пачка с сигаретами. Я одёрнул её, покачал головой. Прошел вслед за Надей к лестничному пролёту. Глаза быстро привыкли к тусклому освещению. Уже на лестничной площадке первого этажа мне показалось: в подъезде относительно светло — проникавшие сюда через грязные окна солнечные лучи освещали ступеньки и украшенные надписями стены.

С каждым пройденным пролётом запах табачного дыма становился всё насыщеннее, а звучавший на одном из верхних этажей мужской голос — всё громче. Я прислушался — мужчина наверху требовал, чтобы ему открыли дверь. Фразы звучали тягуче, с нарушением чёткости произношения и структуры речи, словно у говорившего чуть онемел язык. Или же голосивший сейчас там, наверху, мужчина находился под воздействием алкогольного опьянения (едва ли не в стельку пьян). Я отметил: Надя тоже посматривала вверх и прислушивалась. На третьем этаже мы кричащего мужика не обнаружили.

Мы увидели его на четвёртом: он стоял к нам спиной и ломился в квартиру деда Жени. Узкоплечий, длиннорукий, наряженный в синие трико и грязно-белую майку. Мужчина придерживался рукой о стену. Другой рукой он то вдавливал кнопку звонка, то молотил кулаком в дверь. В нашу дверь. От его головы то и дело взлетал к потолку серый дымок — я заметил торчавшую изо рта мужчины папиросу. Надя огляделась. Я тоже взглянул по сторонам. Отметил: соседская дверь приоткрыта — там, где проживали работники мясокомбината. В квартире соседей громко и монотонно бубнил телевизор (или радиоприёмник).

— … Открывай! — снова прокричал мужчина и нажал указательным пальцем на кнопку дверного звонка.

Он будто бы услышал наши шаги — обернулся, шаркнул тапками по полу. Я увидел его загорелую физиономию: пьяно блестящие узкие глаза, острый нос с красным кончиком, впалые небритые щёки. Сосед. Работник мясокомбината. Муж той самой Клавки, о которой упомянул дед Женя перед своим отъездом в Москву. Я даже вспомнил его имя: Анатолий. Толик сфокусировал взгляд на Наде. Растянул тонкие розоватые губы в улыбке. Торчавшая у него межу губ папироса указала дымящимся концом вниз. От неё отломилась порция пепла, разбилась о выпиравший из-под майки живот и серыми хлопьями полетела к полу.

— Оп-па, — произнёс Толик.

Он всплеснул руками и приоткрыл рот — папироса прилипла к нижней губе, не вывалилась изо рта. Толик молодецки расправил плечи. Сверкнул лысиной. Я отметил, что навскидку ему: лет тридцать пять, если не все сорок. В прошлый раз Толик побрился не меньше недели назад — на его остром подбородке блеснули седые волоски. На голове соседа я седину не заметил: там было мало волос — более-менее густые волосяные заросли сохранились лишь на затылке. Сосед переступил с ноги на ногу, пыхнул табачным дымом. Он всё же оторвал взгляд от Надиной груди и посмотрел поверх Надиного плеча. Заметил меня.

Повторил:

— Оп-па. Сосед.

Толик расставил руки, точно вознамерился нас обнять: меня и Надю одновременно.

Затем он скривил губы и обиженно сообщил:

— Стучу к вам, стучу. Не открывает.

Толик помотал головой.

Надя ступила на площадку четвёртого этажа, посторонилась. Она будто бы присматривалась к противнику. Я тоже преодолел финальные ступени лестничного пролёта — теперь сосед посмотрел на моё лицо снизу вверх.

— Не открывает! — снова сообщил Толик.

В его голосе прозвучали нотки обиды.

Сосед будто бы с досады пнул нашу дверь пяткой. Дверь у него за спиной вздрогнула.

— Хорош долбить! — скомандовал я.

Шагнул к соседу — к запаху табачного дыба добавился запашок алкогольного перегара.

Толик обиженно скривил губы и спросил:

— Так а чё он? Дома же сидит! Я ж видел, как он вернулся!

Сосед вновь саданул по двери — на этот раз локтем. Он посмотрел на меня: дерзко, с вызовом. Пыхнул папиросой — облако табачного дыма заслонило от меня его лицо, замерло на секунду и потянулось щупальцами к потолку.

— Кто вернулся? — спросил я.

Бросил взгляд в соседскую квартиру. Увидел там кучей сваленную у стены в прихожей обувь, покрытое отпечатками пальцев зеркало на стене, бежевые обои с сальными пятнами. Отмахнулся от ринувшегося мне в глаза табачного дыма.

— Так этот ваш… пацан, — сказал Толик. — Дурак который. Я видел…

Толик не договорил. Клацнул зубами и выронил папиросу. Потому что моя рука опустилась ему на голову. Шлепок по лысине соседа получился хлёстким, звонким. Хотя я всё же сдержался в последний момент — ударил не в полную силу.

Эхо от шлепка умчалось вверх и вниз по лестничным пролётам. Толик устоял на ногах… в первую секунду после моего удара. Потом его ноги всё же подломились — сосед грохнулся на пол: уселся на пятую точку поверх ещё дымившейся папиросы.

Краем глаза я заметил удивление, а потом и недовольство в Надином взгляде. Посмотрел на лысину соседа, который замер у моих ног, раскинув ноги и руки. Сосед сидел, как тот игрушечный заяц из детского стихотворения, которого бросила хозяйка. Дым стелился по полу — мне показалось, что дымилась теперь не только сигарета. Я наклонился к Толику, смял у него на груди майку. Сосед испуганно дёрнулся — ударил по нашей двери затылком. Снова засучил ногами, метнул в направлении своей квартиры коричневый тапок с протёртым носом и стоптанным задником. Двумя руками вцепился в моё запястье.

Я рывком поднял его с пола.

Теперь уже по двери квартиры громыхнул я — спиной и головой соседа. Затрещала у меня в руке ткань майки. Глаза Толика оказались на одном уровне с моими. Ошарашено смотрели на меня. Толик приоткрыл рот, точно изобразил аквариумную рыбку.

Я посмотрел соседу в лицо и сказал:

— Моргалы выколю. Если ещё раз оскорбишь моего брата. Это понятно, сосед?

Усилил давление на майку.

Толик раскрыл рот шире. Кивнул — ударился колючим подбородком о мою руку. И снова стукнулся затылком о дверь.

— Молодец, — похвалил я.

Разжал пальцы. Сосед соскользнул по двери вниз, словно стал ниже ростом. Он покачнулся, сверкнул лысиной. Я сдвинул Толика в сторону: в направлении приоткрытой двери его квартиры. Туда же отбросил ногой потухшую папиросу.

Посмотрел соседу в лицо и спросил:

— Чего в дверь-то долбился? Что хотел?

— А?

Толик вскинул на меня растерянный взгляд. Попятился к порогу своей квартиры, где его на полу дожидался видавший виды тапок. Босой ногой сосед наступил на собственную папиросу, которую только что затушил штанами.

— Так… это… — промямлил он.

Стрельнул взглядом в Надю, затем поднял глаза на меня.

— Сосед… ты это… мясо брать будешь? — спросил Толик.

— Не буду, — ответил я.

Вынул из кармана ключ, открыл дверь.

Сообщил:

— Медвежонок, мы вернулись!

Пропустил в квартиру Надю.

Сосед проводил Надю взглядом, развёл руками и переспросил:

— Не будешь? Почему?

— Не хочу, — ответил я.

Вошёл в прихожую и прикрыл дверь — отгородился от витавшего на лестничной площадке табачного дыма. Заметил выглянувшего из комнаты Ромку. Мой младший брат выглядел встревоженным и будто бы бледным. Я невольно порадовался тому, что не сдержался и всё же «треснул» соседа по лысине. Жестом подозвал брата к себе. Надя посторонилась. Ромка послушно подошёл, потёрся щекой о мою рубаху. Я погладил брата по голове, поинтересовался его делами. Младший брат заверил меня, что у него всё хорошо. Сообщил, что пообедал и сделал уроки. Напомнил о скором походе во Дворец пионеров — на «музыку».

— Что сейчас делаешь? — спросил я.

— Читаю, — сказал Ромка.

Он поднял взгляд на мой подбородок и добавил:

— Про остров.

Он мазнул взглядом по Надиным рукам и ушёл в свою комнату. Дверь оставил приоткрытой.

Надя посмотрела на меня и сказала:

— Саша, это был ненужный конфликт. Снова.

Говорила она спокойно и будто бы слегка устало.

Я развёл руками.

Ответил:

— Знаю. Ничего с собой поделать не смог. Привычка. Это на автомате происходит. Решаю проблемы силовым путём. Не удивительно — при моей-то комплекции. Так проще, чем воспитывать идиотов устно.

— Так неправильно, — сказала Надя. — Саша, такой подход не решает проблемы. Он добавляет новые. Такие, как утренняя.

Я кивнул.

— Признаю. Был неправ. Но в данном случае не жалею.

Надя покачала головой.

— От мяса ты почему отказался? — спросила она. — Ты обещал Евгению Викторовичу, что купишь.

— Обещал, — согласился я. — Чтобы дед Женя спокойно уехал. Но краденное не куплю. Из принципа. Да и жарко сегодня. Сколько это мясо пролежало вне холодильника? Да и как его вынесли с комбината, представляешь?

Я махнул рукой.

— Сами пусть его едят. Обойдёмся. На рынке или в магазине купим, если понадобится. Пусть и дороже. Не бедствуем.

Я только переоделся в домашнюю одежду, когда в прихожей ожил дверной звонок. Надя чётким хорошо отработанным движением открыла сумочку и вынула из неё пистолет. Вскинула руку — призвала меня остаться на месте.

— Ладно тебе, — сказал я. — Не паникуй.

— Открою, — сказала Надежда.

Говорила она спокойно, но требовательно.

Я усмехнулся, пожал плечами.

Разрешил:

— Ладно. Работай, боец. Почтальона не застрели.

Надя сунула руку с пистолетом в карман халата (я снова отметил, что этот карман, вместительный, будто бы его специально пошили для ношения ПМ). Бесшумно прошла по паркету в прихожую. Я направился следом за ней. Посматривал поверх её плеча.

Прошлый опыт кричал о том, что это я должен был защитить женщину от опасности, а не наоборот. Я нахмурился. Хмыкнул. Напомнил себе о том, что с тем парнем у десятой школы Надя справилась легко. Она профессионал. В отличие от меня.

Улыбнулся: заметил, как Надя взглянула на себя в зеркало. Надежда поправила халат на груди, убрала с бровей завитки волос. Лишь после этих прихорашиваний Надя щёлкнула замком и приоткрыла дверь: на ширину моего предплечья.

Запашок табачного дыма ринулся в прихожую. Краем глаза я заметил, как повернул голову и насторожено замер сидевший в своей комнате за письменным столом Ромка. Услышал, как жалобно застонал паркет у меня под ногами.

Надя чуть опустила взгляд и спросила:

— Вам кого?

Её прятавшаяся в кармане халата рука напряглась.

— Привет, — проскрипел на лестничной площадке женский голос. — Хозяева где?

— Зачем они вам? — сказала Надя. — Вы кто?

— Соседка ваша. Из двадцать пятой квартиры. Медведи где?

Я подошёл к Наде, вдохнул так и не развеявшийся за день аромат ландышей (он приятно оттенил запашок табачного дыма). Прикоснулся к Надиному плечу — обозначил своё присутствие. Взглянул поверх Надиной головы.

Увидел окрашенные хной взъерошенные волосы. Затес спустил свой взгляд на разлинованный тонкими морщинами загорелый лоб. И только после этого посмотрел в зеленоватые глаза соседки Клавки, которая приторговывала ворованным мясом.

Клавдия заметила меня. Она встрепенулась и будто бы распушила перья: приосанилась, расправила острые худые плечи, изогнула в улыбке намазанные морковного цвета помадой губы. Всплеснула руками.

— О, младший Медведь! — воскликнула она. — Ты чего это за женой прячешься? Мясо чего не берёшь?

— Клавдия… — произнесла Надя. — Какое у вас отчество?

— Семёновна.

— Клавдия Семёновна, мы мясо с рук не покупаем, — сказала Надежда. — Спасибо за предложение.

Клава посмотрела на меня.

— Медведь, вы чего это? — сказала она. — Мы ж с Викторовичем договорились. Сами ведь просили! Я ж вам почти три кило притаранила. По-соседски. А вы? Не хотите — я это мясо… вон, Верке из двадцать седьмой квартиры продам. За дороже!

Соседка взмахнула рукой.

Надя кивнула.

— Продавайте, — согласилась она. — Всего вам хорошего.

Закрыла дверь, щёлкнула замком.

Возмущённый возглас Клавы стал тише.

Лишь теперь Надежда вынула руку из кармана. Поставила пистолет на предохранитель.

Она повернулась ко мне и спросила:

— Саша, мы поужинаем сейчас, или вечером вместе с Ромой?

После ужина (и по возвращении из Дворца пионеров) Ромка отправился в свою комнату — к новой книге, которая сменила на его столе роман Каверина «Два капитана». «Остров погибших кораблей» мой младший брат прочёл и в прошлый раз (я видел в его папках иллюстрации к этой книге). Вот только я не помнил, когда и где это случилось: тут, в Красношахтинском, или уже в Тольятти.

Надя ещё мыла посуду, а я уже уселся за стол на кухне за работу над конспектами с пошаговым описанием создания литий-серных аккумуляторов. Майор Иванов пока не сообщил мне конкретики о судьбе моих прошлых записей — лишь отделывался общими словами о том, что их «изучают специалисты». Но мою идею продолжить работу над конспектами Олег Павлович поддержал.

Я ещё не погрузился в работу, когда в прихожей снова ожил звонок. Мы с Надей синхронно повернули головы и взглянули в сторону двери. Надежда тут же посмотрела на меня — я пожал плечами. Звонок в прихожей дребезжал настойчиво, будто сообщал о пожаре. Я выбрался из-за стола, но Надя меня опередила: она первая вышла из кухни, на ходу вытерла о цветастый фартук руки.

Она снова сунула руку в сумочку — после визита соседки, Надежда повесила сумочку в прихожей. Я уже не удивился тому, что она щёлкнула предохранителем и спрятала пистолет в карман. Надя на пару секунд замерла: прислушалась. Я стал на пороге кухни, скрестил руки на груди. Прогнал мысль о том, что вернулся из Москвы дед Женя, потому что «у деда есть ключ».

Надя открыла дверь и тут же отступила вглубь прихожей. Открыла моему взору картину: на лестничной площадке стояли Даня Мельников, Федя Володин и Шура Семичастных. Парни держали в руках по бутылке водки, улыбались. При виде меня они взмахнули руками и в две глотки проорали: «Привет Медведям!» Шурка их крик не поддержала — смущённо опустила взгляд.

Даня и Федя ломанулись в квартиру. Плечами столкнулись в дверном проеме, запыхтели от натуги. Первым в прихожую ступил едва ли не засветившийся от радости Даня. Он победно хмыкнул, взмахнул бутылкой, будто наградным кубком. Федя скривил от досады губы и ступил через порог вторым. Мельников и Володин посмотрели на меня — не увидели, как Надя вернула в сумочку пистолет.

— Вот и мы! — объявил Мельников.

Он одарил сперва меня, а потом и Надю своей «фирменной» улыбкой. Протянул мне бутылку.

Вторую бутылку мне вручил Володин.

— Вечернюю репетицию отменили, — сообщил он.

Шурка нерешительно вошла в квартиру. Она была в том же наряде, в котором в субботу ходила с нами в кино. Мне показалось, что на меня Шурка намеренно не посмотрела.

Семичастных взглянула на Надю и спросила:

— Можно?

Надежда кивнула.

— Конечно, — ответила она.

Надин ответ прозвучал спокойно, приветливо.

Мне показалось, что Шурка чуть расслабилась.

— Спасибо, — сказала Семичастных.

— Накрывай на стол, Медведь, — скомандовал Даня. — Я с обеда ничего не ел. Специально. Чтобы слопать у тебя побольше.

Пять человек не самого мелкого телосложения с трудом поместились на кухне у деда Жени. За столом сидели только мужчины. Я занял место деда Жени. Володин уселся на моё. Мельников занял Ромкин табурет. Надя и Шура стояли за Фединой спиной — как самые красивые и молодые. Подобная несправедливость их будто бы не смущала. Надя не уселась мне на колено (хоть я и предложил), а Шурка не присела на колено Мельникова — в знак солидарности с моей женой. «…Мимо плывут столетья, спят подо льдом моря…» — доносился из стоявшего на подоконнике у меня за спиной радиоприёмника голос Аиды Ведищевой. Володин в очередной раз наполнил рюмки. Мельников перекрикивал радио — травил очередной анекдот.

— … Заходит на заседание Политбюро, — сказал Даня, — а его спрашивают: «Леонид Ильич, а где же ваши награды?» Брежнев хватается за сердце…

Мельников прижал руку к груди.

— … И отвечает: «Товарищи! Совсем забыл их с пижамы снять!»

Даня хохотнул — все остальные (в том числе и я) вежливо улыбнулись.

«…Вертится быстрей Земля…» — спела у меня за спиной Ведищева.

— А вот ещё один анекдот… — произнёс Мельников.

Федя вскинул руку и сказал:

— Погоди. Выпьем сначала. Так станет смешнее.

Шурка и Надя улыбнулись — я и Федя сохранили серьёзность во взглядах.

Даня придвинул к себе рюмку, другую рюмку передал Шуре.

Мы дружно чокнулись, отсалютовали «непьющей» Наде. Выпили.

Мельников наспех закусил огурцом и сообщил:

— Слушайте дальше…

Теперь уже я поднял руку.

Сказал:

— Погоди, Даня. Вы мне лучше расскажите, как обстоят дела с нашим столиком. В «Ленинграде». На пятницу. На ваш дебют.

Мельников и Володин переглянулись.

Даня ухмыльнулся.

Радиоприёмник замолчал — он будто бы тоже ждал ответ на мой вопрос. Через распахнутую форточку на кухню то и дело влетали гул двигателей, дребезжание металла, сигналы клаксонов. Эти звуки сопровождались шелестом листвы и потрескиванием оконного стекла, которое силился проломить усилившийся к вечеру ветер. За окном ещё не стемнело, но мы уже зажгли на кухне свет. При желтоватом искусственном освещении сидевший напротив меня за столом Мельников будто бы стал ещё более рыжим. Лицо Володина потемнело (спряталось в тень). Чёрные Шуркины волосы сейчас приобрели рыжеватый оттенок — будто бы испачкались в Даниной рыжине. Ткань Надиного халата празднично блестела, как и тёмно-карие Надины глаза.

— Если в общих чертах, — сказал Мельников, — то столик у вас в пятницу будет.

Даня вскинул руку и почесал нос — будто заслонил от моего взгляда лицо.

Я приподнял брови и произнёс:

— А если не в общих чертах?

Мельников кашлянул.

— Если не в общих… — произнёс он. — Федя тебе расскажет. А я пока… вот…

Даня взял со стола пачку с сигаретами и спичечный коробок, показал их мне.

Сообщил:

— Я на перекур.

Он бросил взгляд на Шурку.

— Кто со мной?

Мельников секунду дожидался ответа.

— Никто? — сказал он. — Так я и знал. Никакой поддержки.

Даня вздохнул, слегка неуклюже выбрался из-за стола.

Федя придержал рукой пошатнувшуюся бутылку.

— Я с тобой, — заявила Шурка.

Она вскинула руку — словно в школе на уроке. Улыбнулась.

Мельников кивнул и сказал:

— Шура, я тебе уже говорил, что ты прекрасный человек?

— Нет.

— Вот. Говорю. Ты прекрасна.

Даня прижал руку к груди напротив сердца — будто снова изобразил забывшего на пижаме награды Брежнева. Вставил в рот сигарету. Шуркины щёки потемнели от смущения.

— Спасибо, — сказала Семичастных.

Мне показалось: она чуть втянула живот.

Мельников взглянул ей в глаза и произнёс:

— Всегда пожалуйста.

«А у нас во дворе есть девчонка одна…» — голосом Иосифа Кобзона запел радиоприёмник.

Даня вышел из кухни — Шура поспешила следом за ним.

Радиоприёмник пропел: «…Я гляжу ей вслед…»

Я посмотрел на Володина и спросил:

— Что там с нашим столиком?

Федя опустил взгляд на дно пустой рюмки и будто бы с сожалением вернул её на стол.

— Будет вам стол, — сообщил он. — Этот…

Он указал рукой на пустовавшее сейчас рядом с ним место за столом.

— … Этот клоун с директором разговаривал. Договорился.

Федя покачал головой, поднял на меня взгляд.

— Даня… как всегда, — сказал он. — В своём репертуаре. Такого директору насочинял, что… тот ему сначала даже не поверил. Ко мне пришёл. Спросил: действительно ли ты, Медведь, явишься в ресторан с дочкой Председателя КГБ СССР.

Володин обернулся и посмотрел на Надю.

Виновато пожал плечами и сообщил:

— Этот балабол вечно… как отчебучит, так хоть стой, хоть падай. Андропова зачем-то приплёл. Рассказал про какую-то спецоперацию, которую КГБ проводит в нашем городе. Сказал, что ты, Медведь — связной от КГБ. Что у тебя в пятницу встреча назначена в «Ленинграде» с иностранным шпионом. А дочка Анд… а Надя — твоё прикрытие и гарантия безопасности.

Федя развёл руками.

«…Я гляжу ей вслед…» — повторил радиоприёмник.

Мы с Надей будто бы по команде взглянули в сторону прихожей.

Я сместил взгляд на Федино лицо, спросил:

— Ему поверили?

Володин усмехнулся.

— Я директору всё объяснил, — сказал он. — Что твоя жена не дочь и даже не внучка Андропова. А дочка обычного генерала КГБ из Москвы. Про случай на танцах ему рассказал. Где Генку Зарубина повязали. После того, как Надя пожаловалась своему папе. Подумал: почему б не рассказать, если это правда? Ведь так? Не чушь же эту нести… про спецоперацию и шпионов.

— Что ответил директор? — спросил я.

С улицы запахло табачным дымом.

Федя снова дёрнул плечом.

— Да ничего, — ответил он. — Сказал, что в ресторане «Ленинград» любой порядочный советский человек может заказать стол. Если заранее. Потому что столов немного. Но мы за вас попросили вовремя — свободные места ещё были. Виктор Семёнович предложил на выбор несколько столов. Я выбрал тот, что ближе к сцене, как вы и хотели. Так что… всё нормально. Приходите.

Володин опустил взгляд, неспешно расставил на столе перед собой в ряд пустые рюмки.

Я взглянул поверх него на Надю и заверил:

— Придём. Обязательно. Посмотрим, какой сервис предложат столичной гостье в провинции.

Надежда недовольно нахмурилась.

Федя её недовольство не заметил.

— Да… нормально там, — сказал он. — Не московская «Прага», конечно.

Володин усмехнулся и заверил:

— Но в «Праге» вы ансамбль «Метеор» не услышите.

— Мы только из-за вашего ансамбля в ресторан и пойдём, — заверил я. — Мы бы и дома нормально поели. Надя прекрасно готовит. Попробовал бы ты её фирменную овсянку. Мы с Ромкой сегодня утром даже тарелки после каши вылизали.

Надя покачала головой — укоризненно. Будто посчитала: я приврал.

Но я отметил, что после моей похвалы её взгляд потеплел.

Федя вздохнул.

— Повезло тебе, Медведь, — сказал он. — Клёвую жену себе нашёл. Умницу, красавицу. Да ещё и готовить умеет. Никогда тебе не завидовал… раньше. А теперь завидую. Вот бы и мне такую жену найти. С моей-то колхозной рожей.

Федино лицо покрылось румянцем. Он спрятал его в тени: наклонил голову.

Надя это вряд ли заметила. Но она увидела Федины покрасневшие уши.

— Будет у тебя красавица, Федя, — пообещал я. — Скоро.

Облокотился о столешницу — та озадаченно пискнула. Надя чуть приподняла брови.

«…А я всё гляжу, глаз не отвожу…» — пропел Кобзон.

Володин поднял на меня взгляд, хмыкнул и будто бы шутливо сказал:

— Обещаешь, Медведь?

— Обещаю, — ответил я.

Федя приосанился — верный признак того, что он утратил трезвость.

— Скоро… это когда?

— В следующем месяце, — ответил я.

Володин чуть сощурился.

— Медведь, ты это серьёзно говоришь?

В прихожей скрипнул паркет. Запах табачного дыма усилился. Он почти заглушил запах укропа, который исходил от лежавших в тарелке на столе солёных огурцов. Федя и Надя повернули лица к дверному проёму.

На порог кухни шагнул Мельников. Его глаза радостно блестели, как у ребёнка, который заполучил интересную игрушку. Даня держал в руках фотоаппарат и громоздкую фотовспышку — будто скипетр и державу.

Даня продемонстрировал нам свою ношу и сказал:

— Глядите, что я нашёл. Вещь!

Он повертел фотоаппарат — принадлежавший деду Жене «Зенит-В». Этот фотоаппарат ещё сегодня перед ужином я видел на полке в серванте, рядом с хрустальной вазой. А вот где Мельников раздобыл вспышку…

Даня посмотрел на меня и сообщил:

— Медведь, тут даже плёнка стоит. Будто специально для нас приготовили. Семь кадров только израсходовано. Товарищи, я предлагаю пофоткаться! Как вам моё предложение?

Мельников улыбнулся, замер в дверном проёме. Из-за его спины выглянула смущённая Шурка. Мельников, Володин и Семичастных скрестили вопросительные взгляды на моём лице.

Надя посмотрела на вспышку и фотоаппарат — будто прикинула степень исходившей от них угрозы.

Даня указал на меня вспышкой.

— Давай, Медведь, — сказал он. — Вы скоро свалите в свою Москву. Или в Болгарию. Или ещё куда. У нас на память хоть фотки останутся. Начальникам своим их покажем. Когда вы с Надей станете большими московскими шишками.

Он хитро сощурился, стрельнул взглядом в Надю и добавил:

— Тестю фотографию отправите. Чтобы не забыл.

Даня повернулся ко мне, заверил:

— Мой младший братец фотки напечатает. Он раньше в кружке фотолюбителей занимался. Всё клёво будет. Не хуже, чем в фотоателье. Я ему сегодня плёнку отдам. И подзатыльник отвешу для скорости. За выходные Кирюша всё сделает в лучшем виде.

Володин кивнул.

— Медведь, а точно, — сказал он. — Давай? Мы… деду твоему новую плёнку купим. Так ему и передай. А Кирюха нормальные фотки сделает. Да ты и сам знаешь: он нас прошлым летом во время концерта фоткал. Когда ты в свою Москву собирался.

Я усмехнулся.

— Тестю, говорите? Фотографии?

Посмотрел на Надю.

Моя нынешняя жена улыбнулась — скорее вежливо, чем радостно.

— Хорошая идея, — сказал я. — А… давайте.

— Секундочку, — сказал Федя.

Он торопливо наполнил рюмки.

— Выпьем, — предложил он. — Чтобы на фотографиях получились весёлыми.

Фотосессию мы устроили в большой комнате. Мельников без особых проблем настроил технику — чтобы мы лишь поочерёдно нажимали на кнопку спуска затвора: сменяли друг друга в кадре. Меня и Надю взяли в оборот первыми (в знак уважения к моему московскому тестю). Сперва Даня усадил нас на диван — сделал кадр на фоне ковра. Затем он поставил нас около пианино (с которого решительно стащил покрывало). Надя вполне успешно изобразила влюблённую жену: то прижималась к моему плечу виском, то преданно заглядывала мне в глаза. Не сводившая с нас завистливый взгляд Шурка тихо вздыхала и улыбалась.

— … Да обними ты нормально жену, Медведь, — подначивал Мельников. — Для тестя ведь фотку делаем. Подумает ещё, что ты женился по расчету. Отстрелит тебе… лишнюю часть тела. Я бы на его месте так и сделал. Если бы ты обидел мою дочь. А ты сейчас жену обижаешь. Что это за каменная рожа у тебя? Как на Медузу Горгону смотришь. Не на меня смотри! Поверни свою харю к жене. Улыбнись. Шире. Не так. Нормальную улыбку покажи. Вот, уже лучше. За руку её возьми. Нежнее! Не будь медведем, Медведь…

Мельников потребовал, чтобы мы с Надей поцеловались — «для хорошего кадра». Шурка и Федя поддержали Данино требование. Федя даже прокричал: «Горько! Давайте уже!» Я посмотрел Наде в глаза. Заметил в них ироничный блеск и… неуверенность. Прижал жену к себе, вдохнул аромат ландышей. Отметил, как ускоренно забилось сердце — не только у меня в груди. Надино сердцебиение я тоже ощутил — её сердце колотилось чаще моего, точно от испуга. Поцеловал Надю в губы. По-настоящему. С удовольствием. Ощутил привкус помады. Почувствовал Надин отклик: неумелый, но энергичный. Надя прикрыла глаза. Её пальцы впились в моё плечо.

Справа от меня сработала вспышка, щелкнул затвор фотоаппарата.

— Снято! — сообщил Мельников.

Три секунды спустя он сказал:

— Медведь, хорош уже! Прекращай!

— Даня, не мешай им, — сказала Шурка. — Пусть целуются.

Надины губы дёрнулись, точно моя партнёрша по поцелую улыбнулась.

Я всё же прервал поцелуй, позволил Наде вдохнуть.

Посмотрел ей в глаза и сказал:

— Ни минуты на личное счастье.

— Точно, — ответила Надя.

— Ладно вам жаловаться, — сказал Мельников. — Вы как в первый раз поцеловались. Нацелуетесь ещё. Какие ваши годы. Перед тестем будете выделываться. В Москве. А сейчас у нас другое дело. Вообще-то. Сотри уже со своей довольной морды помаду, Медведь. Давайте лучше все вместе сфотографируемся. Медведь, позови Ромку. Пусть он нас щёлкнет.

Ромка нам не отказал, хоть он и не любил быть в окружении шумных компаний. Рома сфотографировал нас, сидящими на диване (сидели мы там вчетвером — Мельников улёгся на спинке дивана позади нас). Затем мой младший брат деловито отщёлкал два кадра, когда мы с Володиным держали Мельникова на руках (Даня изображал бревно). Затем Ромка сфотографировался со мной и с Надей (позволил моей жене обнять его за плечи). Затем он позировал рядом со мной и Федей, когда Даня улёгся у наших ног. От вспышек у меня разболелись глаза. Не только у меня: Надя тоже щурилась, словно с трудом фокусировала взгляд.

С Даниного лица не сходила пьяненькая улыбка.

Федя и Шура часто моргали, словно взгляд им застилала пелена.

Только Ромка вёл себя, как обычно. В большой комнате он не задержался. Мой младший брат сбежал оттуда, едва только Мельников сообщил, что мы истратили все кадры.

Даня вынул из фотоаппарата плёнку, показал её мне и сообщил:

— Всё сделаем в лучшем виде, Медведь. Не дрейфь. Московский тесть будет доволен.

— Твоему деду я новую плёнку куплю, — пообещал Володин. — Напомни мне только. В субботу.

Шурка тем временем обнаружила радиолу. Нашла на ней пластинку с песнями Марии Пахоменко. Предложила послушать музыку.

Даня её поддержал.

Но Федя покачал головой и сказал:

— Пахоменко я уже слышал. Там ничего нового: опять «Стоят девчонки». Давайте лучше Медведя послушаем. В прошлый раз, в парке, он нас удивил. Что у них в Москве сейчас поют?

Мельников взглянул на меня и продублировал Федин вопрос:

— Медведь, что у вас в Москве сейчас поют?

Я пожал плечами и ответил:

— Как и везде. Песни Высоцкого.

Мельников взглянул на Шурку — та улыбнулась и заявила:

— Мне нравится Высоцкий.

— Нам нравится Высоцкий, — сказал Даня. — Тащи гитару, Медведь.

Мельников уселся в кресло, усадил Шурку себе на колено. Семичастных смутилась, но повиновалась. Словно этот момент уже не показался ей «неприличным» — после моего и Надиного поцелуя.

Я прогулялся в комнату брата, выпросил у Ромки гитару. Ромка не пожадничал. Заявил, что тоже послушает. Он вернулся вместе со мной в комнату деда Жени, замер около пианино, направил взгляд в пол.

— Удиви нас, Медведь, — потребовал Даня.

Он прижал ладонь к Шуркиному бедру — Семичастных этого будто бы не заметила. Зато заметил Володин: он вздохнул и чуть заметно качнул головой. Я разместился на диване около Нади, заглянул ей в глаза.

Отыграл первые аккорды.

— Здесь лапы у елей дрожат навесу, — пропел я, — здесь птицы щебечут тревожно…

— … Пусть впереди большие перемены, я это никогда не полюблю.

Я накрыл рукой струны. В комнате стало тихо — не слышно ни соседских телевизоров, и даже машины на дороге за окном будто бы перестали рычать. Ромка переступил с ноги на ногу — под ним скрипнул паркет. Я поставил гитару на пол, прислонил её к дивану. Надя протянула мне чашку с водой — я сделал большой глоток, смочил пересохшее горло.

— Всё, товарищи комсомольцы… и пионеры, — сказал я. — Концерт окончен. Я не профи, в отличие от некоторых. Мой голос не выдержит долгих песнопений. И без того уже хриплю. Как Высоцкий.

— Дай-ка, — сказал Федя.

Он взял в руки гитару, проверил её настройку.

Посмотрел на меня, усмехнулся и сообщил:

— Новых песен Высоцкого я, конечно, не знаю. Но кое-что из его старых песен вам спою. Чтобы дополнить концерт, так сказать.

Федя оживил струны. Посмотрел сперва на меня, затем — на Мельникова. Усмехнулся.

— Если друг оказался вдруг, — пропел он, — и не друг, и не враг, а так…

Даня, Федя и Шурка засобирались домой, когда мой младший брат включил телевизор и уселся смотреть «Спокойной ночи, малыши!» Мы с Надей проводили их до двери. Снова заверили Володина и Мельникова, что непременно явимся в пятницу на их дебютное выступление — в ресторан «Ленинград». Парни поочерёдно пожали мне руку, попрощались с Надей.

Шурка дёрнулась, было, к моей щеке…

Но замерла, смущённо и пугливо взглянула на мою жену и пробормотала:

— До свидания.

Мельников усмехнулся, положил руку на Шуркину талию.

— Шурочка, меня поцелуй, — сказал он. — Я не возражаю.

Склонил голову и чмокнул Семичастных в губы — Шурка растерянно моргнула.

Даня победно улыбнулся и махнул рукой.

— До свидания, Медведи, — сказал он. — Скоро увидимся.

Я закрыл дверь, взглянул на Надю. Пару секунд мы глядели друг другу в глаза. Надя первая отвела взгляд — отправилась на кухню: навести там порядок. Я улыбнулся и вернулся в большую комнату к Ромке. Мой младший брат пристально смотрел на экран телевизора. Он чуть подвинулся, словно предложил мне присесть на диван рядом с ним.

Я воспользовался Ромкиным приглашением. Сел рядом с братом, погладил его по голове. Ромка улыбнулся. Смотрел он при этом на экран, где суетились кукольные персонажи. «…Когда на грядке дед сажал горошек сладкий, — говорил из динамика телевизора мужской голос, — и дремал на солнце пёс…» Я невольно зевнул, прикрыл рукой рот.

Передача закончилась — мой младший брат пожелал мне спокойной ночи и слез с дивана. Я услышал, как Ромка заглянул на кухню и обменялся традиционными фразами с Надей. Затем я прозвучал скрип дверных петель — Ромка отправился спать. Я невольно отметил, что рядом с креслом на полу осталась гитара. Ромка не забрал её, словно решил: она мне сегодня ещё понадобится.

Гитара будто бы меня поманила — я перебрался в кресло, провёл рукой по струнам. Краем уха слышал, как шумела на кухне вода, и как бубнил за стеной соседский телевизор. Взглянул на раскладушку, которая стояла у стены рядом с сумками (набитыми одеждой деда Жени). Пальцы скользнули по струнам — гитара пропела тихую, но бодрую музыку.

В комнату вошла Надя.

Она остановилась около пианино, вытерла о фартук руки, сказала:

— Не узнаю мелодию.

— Не удивительно, — ответил я.

Усмехнулся.

— Песня из будущего? — спросила Надя.

Я кивнул.

— Одна из тех, которые могут уже не появиться. К сожалению.

— Как те песни Высоцкого, которые ты сегодня пел?

Я покачал головой.

— Нет. Владимир Семёнович свои песни напишет. Даже те, которые пока слышал только я. Я в этом почти не сомневаюсь. Но многие песни теперь не появятся. Хорошие. Знать бы, какие. Я бы уже сейчас их записал. На всякий случай. Чтобы не забыть.

— А эта? — сказала Надя.

Она указала на гитару.

Добавила:

— Почему ты думаешь, что эту песню не сочинят?

— Если и сочинят, то уже в ином виде, — ответил я.

— Почему?

— Теперь не факт, что Ленинград через двадцать лет станет Санкт-Петербургом.

— Причём тут это?

— Притом.

Я снова отыграл начальные аккорды композиции, поднял на Надю взгляд и пропел:

— Был обычный серый питерский вечер, я пошёл бродить в дурном настроении, только вижу вдруг идёт мне навстречу…

После песни Максима Леонидова я спел Наде пару песен из репертуара Вячеслава Быкова. Затем исполнил другие хиты из будущего: «Ах, какая женщина» и «Я — то, что надо» — они тоже пришлись кстати. Вспомнил и другие похожие песни…

…Которые удачно дополнили наш с Надей сегодняшний первый поцелуй.

Я завершил свой концерт ближе к полуночи.

Но уснули мы с Надей уже под утро.

Раскладушка нам сегодня не понадобилась — она так и простояла всю ночь около стены.

В четверг утром Надя проснулась раньше меня, как и вчера — до сигнала будильника.

Вот только сегодняшнее утро всё же отличалось от вчерашнего.

Потому что Надя поцеловала меня в щёку, прежде чем ушла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

В начале рабочего дня я сообщил майору Иванову о том, что в пятницу вечером пойду в ресторан «Ленинград». Олег Павлович пристально посмотрел мне в глаза, секунд тридцать помолчал: будто анализировал полученную информацию. Затем он покачал головой и наставительным тоном заявил, что вечерний поход в ресторан — это плохая идея.

— Олег Павлович, ресторан «Ленинград», — сказал я, — самое безопасное место в городе. Туда даже первый секретарь горкома захаживает, с супругой. Мне об этом друзья рассказывали. Что там со мной случится? Это ведь не бандитский притон. Особенно в пятницу вечером. Там соберутся самые уважаемые люди города. Странно будет, если Надя туда не заглянет.

Я пожал плечами и пояснил:

— Всё же она дочь московского генерала. По нашей легенде. Столичная штучка. Не в студенческой же стекляшке ей веселиться. В «Ленинграде» завтра мои друзья выступят. Ансамбль «Метеор» — звёзды эстрады Красношахтинского. Никого не удивит, если мы с Надеждой посмотрим на это выступление. Будет странно, если мы это выступление пропустим. Вот как-то так.

Я развёл руками.

За окном кабинета в небо взлетела стая голубей — птиц будто бы потревожил мой жест.

Майор потратил ещё с десяток секунд на раздумья.

Затем он сказал:

— Я доложу об этом начальству. Сегодня. Завтра утром мы с вами снова обсудим эту тему — с учётом реакции моего руководства.

— Вряд ли руководство зарубит нашу идею. На городском рынке опаснее, чем в «Ленинграде». Или нам и на рынок в воскресенье не идти?

Я вопросительно вскинул брови.

Иванов потрогал свой гладко выбритый подбородок, затем взглянул на часы.

— Александр Васильевич, — сказал он, — тему ресторана и рынка мы с вами обсудим завтра. Я вам это обещаю. А на сегодняшний день у нас иные планы. Как вы понимаете, каждая минута нашего с вами общения бесценна. Поэтому не будем тратить время на бытовые споры. Потому что по плану у нас сегодня иная тема, которая заинтересовала моё руководство.

Майор заглянул в блокнот и сообщил:

— Александр Васильевич, вы в своём рассказе упомянули такие выражения, как: «нефтяной кризис», «Война Судного дня», «нефтяная игла». Сегодня мы с вами поговорим именно об этих вещах. Насколько это возможно… подробно. Желательно, с упоминанием конкретных дат, имён и событий… которые вы вспомните. Начнём с этой войны.

Олег Павлович встал из-за стола и подошёл к магнитофону.

— Включаю запись, — сообщил он.

— … Неудача в Войне Судного дня привела к охлаждению отношений между Советским Союзом и Египтом. Власти Египта посчитали, что помощь СССР в этой войне была недостаточной и неэффективной. Именно так они и объяснили эту самую неудачу. Поэтому переориентировались на сотрудничество с США и стали склоняться к подписанию мирного соглашения с Израилем. Которое было подписано в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, если мне не изменяет память.

Мой живот громко заурчал.

Майор Иванов взглянул на часы и сказал:

— Александр Васильевич, давайте прервёмся. Обеденный перерыв.

— … В семидесятом году выручка от продажи нефти составляла чуть больше миллиарда долларов, — сказал я. — К семьдесят пятому году она достигнет отметки примерно в три миллиарда и семьсот миллионов долларов. А уже к восьмидесятому году значительно превысит отметку в пятнадцать миллиардов. Долларов, разумеется. Это пятнадцатикратный рост всего за десять лет, как вы понимаете. Этот факт и стал той самой «нефтяной иглой», о которой я говорил. Он позволил думать, что все экономические и социальные проблемы можно решить не повышением эффективности хозяйственной системы, а за счёт средств от продажи нефти и природного газа. Нехватку продовольствия и товаров народного потребления стали решать увеличением добычи в нефтегазовой отрасли.

Мой голос сорвался на хрип.

Я сделал очередной глоток из чашки — смочил горло подслащённым чаем.

Олег Павлович моргнул — будто отошёл от навеянной моим рассказом задумчивости.

— Пожалуй, на этом моменте мы сегодня завершим наше общение, — сказал он.

Я кивнул.

Иванов прогулялся к магнитофону, щёлкнул рубильником.

Повернулся ко мне и произнёс:

— Благодарю вас, Александр Васильевич, за сотрудничество. Приятно, когда работа строится на взаимном доверии и открытости. Уверен, что наш проект даст невероятные результаты. Честно признаюсь, Александр Васильевич: слушаю ваши рассказы, как фантастические романы. Не всем вашим словам хочу верить. В другие — наоборот: верю легко и охотно. Временами от ваших сообщений даже дух захватывает. Особенно когда понимаю, что вероятность повторения описанных вами событий по-прежнему велика.

Иванов покачал головой.

— Александр Васильевич, вы же понимаете, что это только моё субъективное восприятие? Как обычного советского человека и гражданина. На эффективность нашего сотрудничества оно никак не повлияет, уверяю вас.

— Понимаю, Олег Павлович, — сказал я.

Встал со стула, размял ноги.

Спросил:

— Олег Павлович, что там слышно из Москвы? Как там дед Женя?

Майор Иванов наградил меня своей «стандартной» улыбкой.

— Результаты обследования Евгения Викторовича мне пока не сообщили, — ответил он. — Я обязательно доложу вам, как только мне станет что-либо известно. Но вы не переживайте, Александр Васильевич. Всё будет хорошо.

Доставившая нас к дому «Волга» уже не произвела на сидевших около подъезда женщин былого впечатления. Сегодня они без интереса понаблюдали за тем, как Иванов подал Наде руку — помог ей выбраться из машины. Будто бы лениво перекинулись парой фраз на тему Надиного наряда (того же, что был на Наде и вчера). Обменялись с нами приветствиями — буднично. Поинтересовались, когда вернётся «из столицы» дед Женя. Я заверил женщин, что Евгений Викторович порадует их своим появлением уже на следующей неделе — в крайнем случае, ближе к середине октября. Придержал дверь, пропустил Надю в подъезд.

Дверь отсекла солнечный свет — в подъезде воцарился полумрак.

Аромат ландышей смешался с запашком табачного дыма.

Надя обернулась и сказала:

— Саша, зря ты обиделся на Олега Павловича. Он чётко следует полученным от начальства приказам и инструкциям.

— С чего ты взяла, что я обиделся?

Я пожал плечами.

— Саша, у тебя это на лице было написано.

— Ты неправильно прочла ту надпись, Наденька. Это была не обида. Это было недоумение. Уж очень я отвык от выполнений тех самых чужих приказов и инструкций. Расслабился на пенсии, так сказать.

Надя застучала каблуками по ступеням, взглядом просканировала окружающее пространство на предмет опасностей.

Я последовал за ней — уже привычно рассматривал её фигуру со спины.

По пути из архива к дому деда Жени майор Иванов затронул тему завтрашнего похода в ресторан «Ленинград». Он не сказал ничего для меня нового — сообщил Наде о своём намерении проконсультироваться с московским начальством. Словно вероятность, что этот самый поход случится, всё ещё была под вопросом. Я на всякий случай вслух уточнил (специально для Иванова и его командиров), что не состою на службе в Комитете государственной безопасности СССР. К тому же — я давно уже совершеннолетний: взрослый и даже в какой-то степени мудрый и опытный человек, поэтому самостоятельно принимаю решения.

В зеркало на себя в машине я посмотреть не догадался — не увидел, что именно заметила на моём лице Надя.

На лестничной площадке второго этажа Надя остановилась, прислушалась. Я едва не толкнул её в спину. Тоже замер и запрокинул голову — взглянул на украшенный паутиной потолок. Услышал… скрежет. Словно там, наверху, царапали металлом по металлу. А ещё различил… бормотание. Меня будто бы толкнули в спину. Я ринулся к лестнице — мимо замершей около ступеней Нади. Услышал её окрик, но не обернулся. В три шага преодолел лестничный пролёт. Почти беззвучно. Потому что всё ещё прислушивался: к скрежету и бормотанию, которые звучали всё отчётливее. Услышал стук каблуков — Надя поспешила за мной.

Уже на третьем этаже я понял, что не ошибся: на площадке между третьим и четвёртым этажами я увидел около двери квартиры Ромку. Мой младший брат стоял ко мне спиной. Он будто пытался сунуть в замочную скважину ключ, но не попадал. Портфель лежал на полу у его ног. Пионерский галстук алым пятном выглядывал из-под пиджака. Ромка ссутулился. Тихо повторял одну и туже фразу, будто у него заело пластинку: «…В пятнадцать часов обед, в пятнадцать часов обед, в пятнадцать часов обед…» Говорил он едва слышно. Но я почувствовал растерянность, обиду и недовольство в его голосе. «…В пятнадцать часов обед…»

Я буквально взлетел на четвёртый этаж. Громыхнул ботинками по полу.

Ромка не отреагировал на моё появление.

Он ковырял ключом в замочной скважине и бормотал свою мантру:

— … В пятнадцать часов обед…

— Медвежонок, что случилось? — спросил я.

Сердце отстукивало бодрый марш.

Ромка не среагировал на мой голос.

— … В пятнадцать часов обед…

Я прикоснулся к Ромкиному плечу.

Мой младший брат вздрогнул.

— … В пятнадцать часов обед!.. — вскрикнул он.

Рома потряс головой. Снова застучал ключом о замочную скважину.

— Саша, что случилось? — спросила Надя.

Я присел рядом с братом, посмотрел на его лицо.

У Ромки дрожали губы — они будто бы посинели от холода. Ромка не моргал, смотрел на дверь, точно прожигал её взглядом. Чуть покачивался из стороны в сторону.

— … В пятнадцать часов обед… — твердил он.

Ромка скова ткнул ключом в замочную скважину — попал в цель. Но ключ будто бы не подошёл. Он не вошёл в отверстие — только снова заскрежетал по металлу.

Я сказал:

— Медвежонок, давай открою.

— … В пятнадцать часов обед…

Я аккуратно сдвинул младшего брата в сторону. Тот судорожно вдохнул, замолчал. Снова потянулся ключом к двери — ключ задрожал и вновь зачиркал, будто попытался высечь искру.

Я встал на колено — достал из кармана связку ключей. Ромка налёг мне на плечо, но подвинуть меня не сумел. Он чиркал по замку — я показал ему свои ключи, улыбнулся.

— Медвежонок, теперь я попробую.

— В пятнадцать часов обед… — пробормотал Ромка.

Я отметил, что слёз в его глазах не было. Но взгляд моего младшего брата казался невидящим. Словно Ромка не видел сейчас ни меня, ни дверь квартиры — внезапно ослеп.

Я заглянул в замочную скважину… и опустил руку.

Ключи в связке обиженно звякнули — я повторил их ругательство: тихо, но отчётливо.

— Саша, что там? — спросила Надя.

Она прикоснулась к моему плечу.

Я обернулся и спросил:

— У тебя есть пинцет?

— С собой… нет, — ответила Надя.

Она покачала головой.

— … В пятнадцать часов обед…

Надя взглянула на Ромку, затем снова повернулась ко мне.

— Засорили замочную скважину? — сказала она.

Я кивнул и ответил:

— Спички. Две, как минимум.

Я наклонил голову, присмотрелся.

— Их бы газовой горелкой выжечь. Да только мы так и дверь сожжем. Горелка у тебя в сумочке не завалялась?

— А если булавкой попробовать? — спросила Надя.

— Большая?

— Не очень.

Надя порылась в сумке и продемонстрировала мне булавку.

Я покачал головой, сместил взгляд на Надины косички.

Потребовал:

— Шпильки для волос давай. Сделаю из них пинцет.

— … В пятнадцать часов обед… — сообщил Ромка.

Я поднял на него глаза и сказал:

— Потерпи, медвежонок. Сейчас всё исправлю.

Надя вложила мне в руку две шпильки. Тряхнула головой — разбросала по плечам косички.

Пинцет из шпилек получился негодный. Я это понял, едва только сунул его в замочную скважину. Встал на колени, сощурился. Отметил, что спички ушли глубоко (придётся разбирать личину замка?). Я дотянулся до них шпильками — подцепить не получалось.

На время я позабыл о стоявшем слева от меня Ромке — снова выругался.

— … В пятнадцать часов обед…

Я подавил раздражительность — взглянул на младшего брата и попросил:

— Потерпи ещё немного.

«Немного» затянулось. Шпильки оказались слишком толстыми, а мои руки слишком большими и неуклюжими. Я елозил на коленях под дверью — изображал не Медведя, а медвежатника. Слушал Ромкино бормотание, скрежетал зубами. Мысленно костерил неведомых шутников, которые придумали мне на сегодня нежданную работу. Спички сдвигались внутри замка. Но поддеть их никак не получалось. Они будто бы насмешливо чуть покачивали уже слегка распушёнными концами под напором моего пинцета. Намекали, что в замочной скважине им понравилось — выбираться в пропахший табачным дымом подъезд они не собирались.

— Здравствуйте, — сказал у меня за спиной женский голос (не Надин). — Ромочка, что случилось?

— Здласьте! — воскликнул голос ребёнка.

— … В пятнадцать часов обед…

Я опустил «пинцет» и обернулся. Услышал, как поздоровалась с подошедшими к нам людьми Надя. Моргнул — сфокусировал взгляд на лице большеглазой пятилетней девчонки, которая прижимала к груди букет из ярких жёлтых кленовых листьев. Девочка улыбнулась. Я снова моргнул и поднял глаза на нашу соседку, Веру Полушкину. Вера держала в руках явно тяжёлую тряпичную сумку, из которой выпирали бутылки то ли с молоком, то ли с кефиром (цвет крышек я сквозь ткань не увидел). Вера помотрела на меня с удивлением и нескрываемым интересом. Точно заподозрила: я встал на колени, чтобы предложить ей руку и сердце.

— Лома, что случилось? — сказала девочка.

Она взмахнула букетом.

Ромка взглянул на листья, насупился.

— … В пятнадцать часов обед…

— Здравствуйте, Вера, — сказал я. — Прекрасно выглядите.

Полушкина неуверенно улыбнулась, взглянула на Надю и снова повернулась ко мне.

— Саша, — сказала она. — А ты… вы… что делаете?

— Пытаюсь попасть домой, — сообщил я. — Кто-то пошутил. Сунул в замочную скважину спички.

Я указал на дверь и добавил:

— Вот. Развлекаюсь теперь.

Вера взглянула на шпильки в моей руке. Потом — на моё лицо. Затем Полушкина стрельнула взглядом на дверь двадцать пятой квартиры, в которой проживали работники мясокомбината.

— Что, опять? — спросила она.

— Опять? — повторил я.

Вопросительно приподнял брови.

Вера кивнула.

Указала рукой на замочную скважину, рядом с которой я стоял, и тихо сообщила:

— Мы это уже проходили. В начале весны. С Васей. С моим мужем. Он тогда ещё… живой был.

Вера вздохнула.

Показала рукой на дверь наших соседей и сообщила:

— Мы тогда с Толиком поругались. Вася поругался. И… вот. Так же было. Спички.

Вера покачала головой. Она поставила на пол сумку, привстала на цыпочки и пошарила рукой над дверью своей квартиры: над верхним наличником дверной коробки. Аккуратно двумя пальцами достала оттуда тонкую полоску металла.

Протянула её мне, улыбнулась и сообщила:

— Вот. Это пилочка от лобзика. Вася её тогда у Евгения Викторовича взял. Он тогда ею спички из замка и вынимал. Оставил её здесь… на всякий случай. Вдруг… снова. Попробуй…те, Саша. Может, и у вас сейчас получится.

Я сунул в карман изувеченные шпильки, взял из рук соседки обломок пилочки. Отметил, что Ромка замолчал — словно теперь поверил, что я действительно справлюсь с проблемой. Я хмыкнул, снова развернулся лицом к двери. Осторожно сунул пилочку в щель. Та вошла в личину легко и беззвучно. Я усмехнулся: почувствовал себя не слесарем, а квартирным вором… или хирургом. Один за другим я извлёк из замочной скважины четыре спичечных обломка. Они цеплялись за зубцы пилки, легко выходили наружу. Падали на пол к моим коленям. Появление каждой спички пятилетняя соседка комментировала тихим сообщением: «Есть…»

Я переложил обломок пилки в левую руку, правой рукой снова вынул из кармана ключи. Зажал пилку между пальцев, поднял её на уровень головы. Вставил ключ в замочную скважину — медленно, словно опасался: он снова упрётся в препятствие. Не упёрся — вошёл, как положено. Я одобрительно хмыкнул, кивнул. Аккуратно провернул ключ — замок послушно щёлкнул. И ещё раз. Дверь подалась мне навстречу: на пару миллиметров. Словно изнутри квартиры её подтолкнул поток воздуха. Звякнули ключи в связке. Лежавшая у меня на плече Ромкина рука вздрогнула. У меня за спиной одновременно выдохнули Надя, Вера и пятилетняя Юля.

— Есть! — произнесла маленькая соседка.

Я встал с колен, отряхнул штанины.

Распахнул дверь и указал Ромке в прихожую.

Сказал:

— Прошу.

— В семнадцать часов уроки, — сообщил Ромка.

Он подхватил с пола портфель и поспешил в квартиру. Я вернул соседке пилочку, поблагодарил за помощь. Вера смущённо улыбнулась, вернула пилочку на прежнее место («на всякий случай»).

Она взглянула на дверь в двадцать пятую квартиру и сообщила:

— Анатолий сейчас на больничном. Пьёт… наверное.

Вера подняла на меня взгляд.

Я кивнул и сказал:

— Поговорю с ним. Чуть позже.

Вера будто бы спохватилась — извлекла из сумочки ключ и сунула его в замочную скважину на двери своей квартиры. Ключ вошёл легко и почти беззвучно, дважды провернулся. Полушкина выдохнула, улыбнулась. Она пропустила в квартиру дочь, подняла с пола сумку — звякнула бутылками. Взглянула на Надю и на меня, поинтересовалась, не звонил ли нам из московской больницы дед Женя. Я заверил Веру, что у Евгения Викторовича всё нормально, что он под присмотром лучших врачей. Вновь спрогнозировал, что дед вернётся домой в первой половине октября. Снова поблагодарил раскрасневшуюся вдруг соседку за помощь.

Пропустил в квартиру Надю, бросил взгляд на дверь двадцать пятой квартиры.

Надя заметила направление моего взгляда.

Она спросила:

— Саша, ты что задумал?

— Ромку покормлю, — ответил я. — Если получится. А потом… разберёмся.

От позднего обеда мой младший брат отказался. Ожидаемо. Нарушение привычного графика всегда было для Ромки проблемой и провоцировало у него нешуточный стресс. Обед возможен был в три часа — согласно расписанию. Но точно не в начале шестого. Теперь в Ромкином расписании значились иные занятия. Поэтому приём пищи сдвинулся до вечера, как бы мой младший братишка ни проголодался. Перемены в графике давались моему брату с большим трудом. Ужин в Ромкином графике значился только в девятнадцать часов — не раньше и не позже. Пока же у него оставалось время на чтение и на то, чтобы сделать уроки.

Ромка понемногу успокоился: вернулся в знакомую колею распорядка дня. Он проделал привычные манипуляции, которые совершал по возвращении домой: вымыл руки, переоделся. Он всё больше походил на обычного Ромку, деловитого и самостоятельного. Я выждал, когда мой младший брат уселся за письменный стол. Пару минут посидел в его комнате (в кресле), понаблюдал за тем, как он переворачивал листы книги и чуть заметно шевелил губами. Шелестели страницы. Громко тикали в большой комнате часы. За окном шумели машины на проезжей части. Ромка успокоился — мои мысли тем временем свернули в иное русло.

Надя встретила меня в прихожей, лишь только я покинул Ромкину комнату. Она пока не переоделась в домашний халат, словно предчувствовала: дома мы не засидимся. Надя строго посмотрела мне в лицо.

— Саша, что ты задумал? — спросила она.

— В гости схожу, — ответил я.

— К соседям?

— К ним. К мелким пакостникам.

Надежда прикоснулась кончиками пальцев к моей руке и попросила:

— Саша, успокойся.

В Надином голосе я услышал тревожные нотки.

Пожал плечами и сообщил:

— Я совершенно спокоен.

Бросил взгляд в зеркало на своё отражение. Невольно улыбнулся: в зеркале я спокойным не выглядел. Сердце в груди билось ровно. Но мой взгляд из зеркала не предвещал ничего хорошего — тем, кто испортил мне настроение.

Я посмотрел Наде в глаза и сказал:

— Такой поступок нельзя оставить безнаказанным. Иначе почувствуют вседозволенность. Что будет дальше? Дверь нам подожгут? Или побьют Ромку? На всякое действие должно быть противодействие.

Надя качнула головой.

— Саша, не сейчас, — сказала она. — Сперва успокойся.

Я вскинул руки и показал Наде свои пустые ладони.

Заверил:

— Всё будет хорошо. Без жертв и увечий. Только воспитательная беседа.

Я улыбнулся — специально для Нади. Обошёл её по дуге и вышел в коридор. Запах табачного дыма там всё ещё чувствовался. Ощущался и аромат Надиных духов: он пропитал воздух на лестничной площадке, пока я возился с замком. Я прошёл к двадцать пятой квартире — Надежда последовала за мной. Я отметил: она не прихватила с собой сумочку. Решила, что пистолет ей не понадобится? Я хмыкнул и вдавил большим пальцем кнопку соседского дверного звонка. Мысленно сосчитал до пяти. Затем трижды ударил по двери кулаком. Дверь под напором ударов задрожала — я между делом отметил, что выбью её без проблем (если захочу).

— Саша…

Я вскинул руку — Надя замолчала. За дверью двадцать пятой квартиры шаркнули шаги. Глухо щёлкнул замок — дверь приоткрылась: на ширину моей ладони. Я опустил взгляд на высунувшееся из квартиры женское лицо.

Посмотрел в светло-зелёные, точно обесцвеченные глаза. Увидел тонкие морщины на лбу соседки, похожие на черные штрихи с Ромкиных рисунков. Заметил следы помады (морковного цвета) на её тонких губах.

Спросил:

— Где он?

— Кто? — сказала Клава.

Её голос мне напомнил скрип металлических петель двери в Ромкиной комнате. Соседка вытянула шею — взглянула мне за спину: на стоявшую там Надю. Плотно сжала губы, словно выказала недовольство нашим визитом.

Я дёрнул за ручку двери — соседка подалась вперёд и едва не свалилась в мои объятия. Вот только я не думал с ней обниматься. Поднял левую руку — Клава врезалась в мою ладонь холодным влажным лбом.

Шлепок прозвучал пошловато. Будто в сцене из фильма для взрослых. Клава отшатнулась и снова подняла на меня глаза. Ручку двери она выпустила — я распахнул дверь, вдохнул хлынувшие мне в лицо ароматы.

В двадцать пятой квартире пахло гнильцой, плесенью и нафталином. Эти запахи явственно проступали сквозь фон из запахов табачного дыма: свежего и застоявшегося. Почувствовал я и запашок лекарств: валерианы и… корвалола.

— Куда? — взвизгнула Клава.

Я положил ей руку на плечо. Взглянул поверх её головы вглубь квартиры. Смахнул соседку со своего пути одним движением. Клавка едва не упала — схватилась руками за дверной косяк. Я чиркнул по её плечу рукой, когда перешагнул порог.

Прочувствовал, как чиркнули пальцы соседки по моей спине. Клава в мою одежду не вцепилась: не успела. Пугливо скрипнул у меня под ногами паркет — непривычный звук, чужой и неприятный (как и витавшие в квартире соседей запахи).

— Куда⁈

Вновь раздавшийся женский визг будто бы подтолкнул меня в спину. Я ускорил шаг и буквально ворвался в ближайшую из комнат. Замер там на смявшейся у меня под ногами тонкой ковровой дорожке, скользнул взглядом по сторонам.

Комната размерами походила на Ромкину. Прикрытые гобеленами стены, две кровати, тумба — спальня. Запах лекарств здесь стал отчётливее. За окном покачивал ветвями росший около подъезда тополь. Я чуть склонил голову: заглянул под кровати.

— Стой! — крикнула Клавка.

Я хмыкнул, вернулся в прихожую. И тут же встретился взглядом с выглянувшим из соседней комнаты Анатолием. Тот выглядел едва ли не нарядно: в рубашке с длинным рукавом и в мятых коричневых брюках. Его наряд «одомашнили» потёртые тапки.

Сверкнули на щеках соседа седые волоски щетины, блеснули широко открытые глаза. Сосед заметно вздрогнул, поднял перед собой деревянный табурет: направил на меня его потёртые ножки. Словно нацелил мне в грудь орудийные дула.

— Ага, — сказал я.

Краем глаза заметил в прихожей движение: около входной двери. Бросил туда взгляд — в тот самый миг, когда Надя выбила из рук соседки похожий на пику металлический прут и повалила её на пол. Выполнила приём аккуратно и почти беззвучно.

Я мазнул взглядом по прижатому щекой к паркету лицу Клавки. Заметил слюну, стекавшую на паркет с испачканных морковного цвета помадой губ. Встретился взглядом с Надиными глазами: смотрел в них долю секунды, улыбнулся.

— Саша…

Я не дослушал: рванул к соседу — резко и почти мгновенно сократил разделявшее нас расстояние. Ножки табурета покачнулись. Я махнул рукой, точно медведь лапой; ударил по табурету, отбросил его в сторону — тот врезался в стену и развалился на запчасти.

Толик вскрикнул: пронзительно и визгливо, по-бабьи. Глаза его стали большими, словно у персонажа из японского мультфильма (или как у ежика, который какал — из того Даниного анекдота). Я сблизился с соседом, назвал его самкой собаки и схватил за грудки.

— Саша! Не надо!

Звуки Надиного голоса я выделил из фона прочих шумов. Он будто бы одёрнул меня, замедлил мои движения — укротил взметнувшуюся у меня в душе ярость. Я резко выдохнул, заглянул соседу в глаза; увидел в них крохотные отражения своего лица.

Те отражения мне не понравились. Слишком… злые? Я нахмурился; встряхнул соседа, будто старый тяжёлый тулуп (клацнули зубы, точно забытые в кармане ключи). Отражения из его глаз не исчезли, но они будто бы слегка поблекли.

Я снова поднял соседа — наши глаза оказались на одном уровне. Ткань в моих руках затрещала, рубашка соседа стрельнула мне в грудь пуговицей. Толик дёрнул руками и ногами, словно его тряхнуло разрядом электрического тока.

— Никогда больше, — сказал я.

Приблизил лицо соседа к своему.

Уловил запашок алкогольного перегара.

Повторил:

— Никогда больше. Ты понял меня?

Я снова встряхнул «тулупом» — маскировавшийся под него сосед кивнул головой. Я не понял: был ли то ответ на мой вопрос. Или же Анатолий сейчас лишь вздрагивал в моих руках, подобно развешенному на верёвке во дворе постиранному белью.

— Я не слышу!

Толик вздрогнул и снова закивал — на этот раз без моей помощи.

— Да, да, да. Я понял. Никогда. Не буду. Это не я.

Каждая его фраза сопровождалась клацаньем зубов, будто этим звуком сосед расставлял точки в коротких предложениях. Отражения моего «бешеного» лица в его глазах покачивались. Словно я сейчас приплясывал на ринге, уклоняясь от ударов.

— Саша!

Я разжал пальцы — «тулуп» рухнул на пол. К моим ногам. Ковровая дорожка приглушила звук падения. Но тот всё же прозвучал: Толик громыхнул локтями о порог комнаты. Сосед распластался у моих ног и замер — посмотрел на меня снизу вверх.

Толик не шевелился. Будто предчувствовал, что я среагирую на движение: пну его по рёбрам. Словно сообразил: «лежачих» не бьют только тогда, когда они того не заслужили. Мы с Толиком оба понимали: он сейчас такого пинка вполне достоин.

Я указал на соседа рукой и сообщил:

— В следующий раз набью тебе морду. Усёк?

Толик моргнул.

— Усёк⁈ — повторил я.

Сосед перестал быть тулупом: кивнул и произнёс.

— Да.

Его жена тоже ответила: не так коротко и грозно. Из потока её ругательств я выделил обещание вызвать милицию — немедленно, сейчас. Я ухмыльнулся и покачал головой. Отбросил от себя к стене ножку от разбитого табурета (подальше от рук Толика).

Шагнул к прижатой к полу соседке и ответил:

— Вызывай. Давай. Сколько там лет сейчас дают за расхищение социалистической собственности?

Надя ослабила хватку — Клава приподняла голову.

— Какой собственности? — переспросила она.

— Социалистической, — повторил я. — Мясо. Уловила мою мысль?

Соседка растерянно моргнула.

Надя убрала колено с её спины, выпрямилась, одёрнула подол платья.

Я указал на Клаву пальцем и сообщил:

— Тебя посадят, а ты не воруй. Помнишь такое выражение? Вспоминай.

Я вытер о штаны ладони, точно испачкал их тканью рубашки Толика. Увидел, что сосед уже уселся на пороге комнаты. Толик посматривал на меня обиженно и будто бы с затаённой злобой во взгляде. Я дёрнулся, было, к нему…

Меня окликнула Надя:

— Саша, всё. Хватит. Он тебя понял.

Толик отодвинулся к стене. Клава встала на колени. Они скрестили взгляды на моём лице. Испуг в этих взглядах уже сменился на злобу и негодование. «Дед Женя остался без ворованного мяса», — подумал я.

Надя взяла меня за руку, заглянула мне в глаза, улыбнулась. Вот так же улыбалась Катя Татаринова на Ромкином рисунке: открыто, по-доброму. Сквозь соседские запахи явственно проступил аромат ландышей.

Надежда погладила меня по плечу и попросила:

— Идём домой, Саша. Сейчас. Пожалуйста.

В квартиру деда Жени мы зашли лишь на минуту — я убедился, что у Ромки всё хорошо. Мой младший брат по-прежнему сидел за письменным столом и читал роман Беляева. Я отметил свой интерес: погладил Ромку по голове. Затем снова вернулся на лестничную площадку и позвонил в двадцать седьмую квартиру. Надя подобно тени замерла у меня за спиной.

Вера приоткрыла дверь. Увидела меня — тревога в её взгляде сменилась сперва на удивление, а затем на любопытство. Она открыла дверь шире, бросила настороженный взгляд мимо меня — через лестничную площадку. Словно убедилась в том, что работники мясокомбината за нами сейчас не подглядывали. Подняла взгляд на моё лицо, улыбнулась.

— Мы войдём? — спросил я.

Вера кивнула, посторонилась.

Я шагнул в тесную прихожую, вдохнул запах свежезаваренного чая. Заметил высунувшуюся из комнаты любопытную детскую мордашку. Подмигнул пятилетней соседке — ты улыбнулась, продемонстрировала мне дыру на месте верхнего резца. Надя вошла в квартиру соседей следом за мной. Вера Полушкина поспешно прикрыла дверь, словно опасалась сквозняка.

— Ходили к ним? — сказала Вера, указала рукой в сторону лестничной площадки.

— Да, — ответил я. — Побеседовали.

— Чаю хотите? — спросила Вера.

— Чаю хотите? — продублировала её вопрос пятилетняя Юля. — С печеньем!

Я покачал головой.

Посмотрел Вере в глаза, указал большим пальцем себе за спину и сообщил:

— Там Ромка.

Вера кивнула.

— Мы вот зачем пришли… — произнёс я.

Сообщил Полушкиным о своём намерении посетить завтра дебютное выступление «моих друзей» в ресторане «Ленинград». Вера среагировала на упоминание ресторана печальным вздохом. Но тут же понимающе тряхнула головой.

— Ромочка… — сказала она.

— Да.

Я попросил соседку, чтобы она проконтролировала завтра моего младшего брата. Ромка давно уже был самостоятельным парнем, в чужом присмотре не нуждался. Вот только в свете сегодняшней ссоры с соседями…

— Конечно, Саша, — сказала Полушкина. — Я загляну к нему завтра. Мы с Юлей заглянем.

Она взглянула на свою дочь.

Вера тут же повернулась ко мне и добавила:

— Не сомневайся, Саша. Это Анатолий спички в замок сунул. Как и нам — тогда.

Сегодня мы сели ужинать в девятнадцать часов — в знак солидарности с пропустившим обед Ромкой. Милиция к нам до ужина так и не нагрянула. Хотя соседи и твердили, что не воруют мясо, а лишь берут то, что и так «ничейное». Я рассуждал над этим их утверждением до ужина. Отметил, что раньше я был солидарен с их мнением. И даже сам… тащил с работы «ничейные» реактивы и посуду — в хозяйстве они очень даже пригождались. Вот только при «капитализме» моё мнение изменилось. Потому что сработала социальная реклама? Или по причине того, что ничего ничейного в стране не осталось?

Будет ли это «ничейное» году эдак в двухтысячном теперь — если сработает проект «Будущее»? Этот вопрос я озвучил за ужином для Нади. Надя пожала плечами и заявила: «ничейного» нет и сейчас — иначе бы за расхищение социалистической собственности людей не судили. Поинтересовалась, не изжили ли в будущем воровство на предприятиях. Я ответил… что воровали и в будущем. Вот только это воровство потеряло одобрение общества. Понятие «государственное — это и моё» утратило в народе своё значение. Поэтому исчезло и мнение, что «я просто беру то, и так принадлежит мне по праву».

Почти до полуночи за стеной, в двадцать пятой квартире, орал телевизор — словно в отместку за мой сегодняшний визит. Я прослушал вечернюю программу новостей, затем насладился концертом советской эстрады (давно я не слышал столько песен о партии и комсомоле). Никакого раздражения по этому поводу я не испытал (постоянное сопение, кряхтение и храп французского бульдога на закате прошлой жизни отучили меня от тишины). Не искал я абсолютной тишины и теперь. Шум соседского телевизора стал лишь фоном для моих размышлений: сегодня меня потянуло на философию — после разрядки накопившейся агрессии.

Придавался размышлениям я лишь до того, как рядом со мной на диван легла Надя. Раскладушку она проигнорировала и сегодня — положила на диван вторую подушку. Шум телевизора за стеной пришёлся кстати: он заглушил те шумы, которые раздавались этой ночью в нашей комнате. Я не побоялся, что мы разбудим Ромку: мой брат обычно спал крепко (Надя убедилась, что он уснул ещё до того, как забралась ко мне под одеяло). Но вчера Надежду смущало, что о наших ночных развлечениях прознают соседи. Сегодня соседи лишили себя удовольствия «прознать» — по собственной инициативе (или по собственной глупости).

Исполнение супружеского долга не помешало нам с женой побеседовать о будущем. Ночью Надя прижалась щекой к моему плечу и слушала мои рассказы о достижениях науки и техники, к которым я приобщился в своём сне (так мы теперь называли мою прошлую жизнь). Я рассматривал мелькавшие на потолке тени (их там оставляла заглядывавшая в комнату луна), рассказывал Наде о преимуществах персональных компьютеров и мобильной связи, об интернете и искусственном интеллекте. Признался, что после две тысячи двадцатого года почти не включал телевизор — черпал информацию из новостных каналов в социальных сетях.

Временами я замолкал, погружался в воспоминания. Надя напоминала, что не спит — тормошила меня вопросами. Не расспрашивала меня о личной жизни (той, что была «во сне») — эту тему мы сегодня обходили стороной. Её заинтересовали произошедшие в стране перемены: не политические, а урбанистические — Надя расспрашивала меня о Москве будущего. Я ей честно признался, что по-прежнему чувствую себя жителем культурной столицы, сторонником «поребриков», «шавермы» и «парадных». Хотя и московской жизнью (развитием Москвы) в будущем тоже интересовался — не без толики «культурной» зависти.

Первым делом я рассказал Наде о судьбе гостиницы «Россия» (это «изменение» мне пришло на ум первым, как настоящему питерцу). Сообщил о пожаре семьдесят седьмого года, о демонтаже гостиницы, который завершился в две тысячи десятом. Сообщил о строительстве памятника Юрию Гагарину на одноимённой площади в Москве. О подготовке к московской Олимпиаде: строительстве спортивных объектов и гостинцы «Космос» на проспекте Мира. Сообщил о восстановлении Храма Христа Спасителя. Описал башни «Москва-Сити». Но главное: обрисовал масштабы развития к две тысячи двадцать шестому году московского метро.

— Ух-ты, — выдохнула Надя. — А в Ленинграде что построили?

— Ну… — произнёс я. — Стадион появился. «Газпром-арена».

— Красивый?

— Нормальный.

Я зевнул.

— Саша, а какие хорошие фильмы появятся в будущем?

— Советские или российские?

— Любые.

— Советские, — сказал я.

На пару секунд задумался и сказал:

— В следующем году покажут «А зори здесь тихие». И «Бумбараш»…

О советских фильмах семидесятых и восьмидесятых годов я рассказывал Наде с особым удовольствием. На закате прошлой жизни я заново просмотрел многие советские хиты. Потому что современный кинематограф меня «подбешивал». Снятые впопыхах российские кинокартины, где актёры зачитывали диалоги наспех и едва ли не по бумажке, вызывали у меня (у пенсионера) недоумение и раздражение. Особенно меня злили переснятые на «современный» лад советские кинокартины — они либо пробуждали у меня брезгливость, либо доводили своей беспросветной глупостью до предынфарктного состояния.

Я вспомнил один из таких «шедевров» — покачал головой. Замолчал и уставился на потолок, где скудный лунный свет из окна подсвечивал похожие на трещины разводы. Попытался сообразить, какие фильмы из будущего мне действительно понравились — те, снятые в новом тысячелетии. Пару неплохих кинокартин всё же вспомнил. Относительно неплохих — в сравнении с прочими. Но ничего сравнимого с фильмами Гайдая или Рязанова мне на ум не пришло. Я был слишком стар для восприятия нового? Или всё лучшее тогда прошло мимо меня стороной: я пропустил это лучшее, отвлёкшись на жизненные неурядицы?

Я вздохнул. Сообразил: уже давно не слышал Надины вопросы. Скосил на Надино лицо взгляд — улыбнулся.

Моя жена и телохранительница совсем по-детски обиженно надула гулы, тихо посапывала.

Я поцеловал её в тёплый кончик носа и произнёс:

— Спокойной ночи.

Утром за завтраком я сообщил Ромке, что сегодня вечером мы с Надей отправимся в ресторан. Мой младший брат отреагировал на это известие спокойно и едва ли не равнодушно: оно никак не затрагивало его привычный распорядок дня. Я пояснил младшему брату, что к нему вечером заглянут в гости соседи: тётя Вера и Юля. Они накормят его ужином.

— Ужин в девятнадцать часов, — сообщил Ромка.

— Разумеется, — сказал я.

Уведомил младшего брата, что Юля Полушкина вместе с ним посмотрит сегодня «Спокойной ночи, малыши!» — в комнате деда Жени.

— Ладно, — сказал Ромка.

Он задел взглядом мой подбородок.

Я пообещал, что обязательно заглянув в комнату брата, когда вернусь из ресторана.

Ромка кивнул.

По пути к школе я снова повторил для Ромки свои планы на сегодняшний вечер. После работы обязательно поговорю с ним на эту тему снова. Именно так мы обычно подготавливали Ромку к любым переменам. Пусть нынешняя перемена и не ломала его привычный распорядок дня, но я решил, что подстраховка не помешает — на всякий случай.

Майор Иванов наш распорядок дня не нарушил (во всяком случае — утром). Он встретил нас у автобусной остановки около десятой школы. Выждал, пока я попрощался с младшим братом около школьных ворот. Лишь тогда выбрался из машины и галантно приоткрыл перед Надей дверь автомобиля — сработал на собравшуюся на остановке публику.

Мы с Надей уселись на заднее сидение в пропахшем шипровым запахом одеколона салоне. Олег Павлович погладил руками рулевое колесо, взглянул на нас из салонного зеркала заднего вида. Взгляд его карих глаз был привычно спокойным и будто бы равнодушным. Майор одарил нас улыбкой, завёл двигатель. И снова поднял глаза на зеркало.

— Александр Васильевич, — сказал он, — моё московское руководство не возражает против вашего сегодняшнего похода в ресторан.

— Прекрасно, — ответил я.

Сидевшая слева от меня Надя кивнула.

— Александр Васильевич, — сказал Иванов, — только никаких мотоциклов. Очень вас прошу. Я сам за вами сегодня заеду. И отвезу в ресторан. Договорились?

— Как скажете, Олег Павлович, — произнёс я.

В начале рабочего дня я первым делом уточнил у майора Иванова свой рабочий график. Убедился, что завтра и послезавтра у меня и у Нади выходные дни — на работе: здесь, в городском архиве. Олег Павлович меня заверил, что «мы работаем, как все». А «все» в СССР с тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года по субботам отдыхали. Этот отдых пока не касался советских учащихся: студентов и школьников. Поэтому Ромка завтра всё равно отправится в школу. А Даня и Федя — пойдут на занятия в институте. Я себя студентом сейчас не чувствовал. Поэтому посчитал субботу своим законным выходным.

— Александр Васильевич, — сказал Иванов, — сегодня у нас всё, как обычно. Беседуем, записываем. Завтра и послезавтра вы от меня отдохнёте. Можете в этом не сомневаться. А сейчас мы с вами поговорим…

Олег Павлович опустил взгляд в свой блокнот.

— … О здоровье Леонида Ильича Брежнева.

Эту фразу майор произнёс тихо, словно опасался: нас подслушают.

Он развёл руками и уточнил:

— Александр Васильевич, вы упоминали, что в конце жаркого лета семьдесят второго года Леонид Ильич оказался в больнице. А с середины октября и по конец ноября… цитирую ваши слова: «Генсек полтора месяца провёл в больничной палате».

Иванов снова оторвал взгляд от страницы блокнота, направил его на меня.

— Вот об этом мы с вами сегодня и побеседуем подробнее. О здоровье Леонида Ильича в настоящем и в будущем. Не возражаете?

Я кивнул и сказал:

— Давайте поговорим. С какого момента начнём?

— С лета семьдесят второго года, — сказал Олег Павлович. — Или даже… с сегодняшнего дня: с первого октября тысяча девятьсот семьдесят первого года.

— Как скажете, Олег Павлович, — произнёс я. — С сегодняшнего, так с сегодняшнего. Уже в этом месяце будет объявлено о намеченном на май следующего года визите американского президента Ричарда Никсона в СССР. Подготовка к нему начнётся как раз…

Майор вскинул руку и попросил:

— Погодите, Александр Васильевич. Одну минуту. Сперва я начну запись нашего разговора.

— … Седьмого ноября восемьдесят второго года Леонид Ильич простоял несколько часов на мавзолее, на холодном ветру, — сказал я. — Принимал парад, посвящённый очередной годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. На следующее утро, как я читал в интернете, он уехал на охоту. Девятого ноября он провёл последний рабочий день в Кремле. В медицинском заключении написали, что утром десятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года у Леонида Ильича Брежнева на государственной даче «Заречье-6» случилась «внезапная остановка сердца». Вот как-то так.

Я замолчал, развёл руками. Почувствовал першение в пересохшем от долгого рассказа горле. Взял со стола чашку с холодным чаем, сделал глоток. Отметил, что небо над парком затянули тучи: мрачные, тяжёлые.

Олег Павлович будто бы вышел из оцепенения: он моргнул, бросил взгляд на магнитофон — точно убедился, что тот записал мои слова на плёнку. Затем майор взглянул на часы и удивлённо приподнял брови.

— Прервёмся, Александр Васильевич, — сказал он. — Мы с вами почти пропустили обед.

— … Александр Васильевич, я заеду за вами в без четверти семь, — сказал Иванов.

На этот раз он посмотрел на меня не из зеркала — обернулся, отыскал меня краем глаза.

Затем он взглянул на Надю и добавил:

— Надежда Сергеевна…

— Я поняла, Олег Павлович. В восемнадцать сорок пять. Около подъезда.

Майор изобразил улыбку.

— Вот и славно, — сказал он.

Я вновь обогнал Надю в подъезде. Взбежал по лестничным пролётам, словно торопился на пожар. Ромку на лестничной площадке не увидел.

Спешно вошёл в квартиру, пересёк прихожую.

Мой младший брат сидел за письменным столом: прямая спина (чтобы не испортить осанку), открытая книга на столешнице.

— Привет, медвежонок, — сказал я.

— Я не медвежонок. Я — Рома.

— Саша, ты пойдёшь в ресторан в этом свитере? — спросила Надя.

На миг у меня возникло ощущение дежавю.

Я обернулся и взглянул на свою нынешнюю жену, в голосе которой различил вдруг голоса всех трёх своих предыдущих жён.

Надя замерла около пианино, уже наряженная в своё «лучшее» платье из синтетической ткани с перламутровым отливом. Тонкий поясок на талии, идеально отглаженный воротник. Скрещённые на груди руки.

Надежда выдержала мой взгляд, покачала головой.

— Саша, твой внешний вид нарушит нашу легенду, — сказала она. — Я избалованная столичная девица из семьи влиятельного человека. Такая не пошла бы в ресторан с… заводским парнем. А ты в этом свитере на такого простого парня и похож. Так не пойдёт.

Я хмыкнул, прошёл мимо Нади в прихожую и посмотрел на себя в зеркало. Модный по нынешним временам свитер в рубчик — «лапша» — никак не казался мне провинциальным нарядом. Я купил его у спекулянтов в Москве…

— Саша, у тебя есть костюм? — спросила Надежда.

Я припомнил, что видел в интернете немало фотографий знаменитых советских киноактёров в похожих свитерах. Там они выглядели стильно — для своего времени: для нынешнего времени. Заводской парень?

— Саша, костюм.

В отражении я замелил лицо выглянувшего из своей комнаты Ромки. Мой младший брат оценивающе посмотрел на мой наряд: брюки свитер и домашние тапки. На тапках он задержал взгляд, улыбнулся.

— Что скажешь, медвежонок? — спросил я.

— Костюм, — произнёс Ромка, развернулся и вернулся за письменный стол.

— Ну… костюм, так костюм.

Я бросил прощальный взгляд в зеркало: на красивую (и удобную) «лапшу». Подумал, что «эта молодёжь» ничего не понимает в модных веяниях. Решительно стянул с себя свитер и вернулся в большую комнату.

Пробормотал:

— Ретрограды.

Полушкины пришли к нам заранее: в девятнадцать часов ужин. Юля сразу же включила телевизор. Вера оглядела меня и Надю с ног до головы, вздохнула — печально и слегка завистливо.

— Саша, Надя, какие же вы красивые! — сказала она. — И такие молодые.

Она прижала руки к груди, покачала головой.

— Наденька, прекрасное платье. Оно вам очень идёт.

Вера повернулась ко мне и добавила:

— Саша, у вас прекрасный костюм.

— Только слегка тесноват, — сказал я. — Его пошили год назад, перед моим поступлением в МГУ. С тех пор я слегка отожрался.

Я пошевелил руками — ткань пиджака напряглась, но не затрещала.

Надя провела руками по моим плечам, словно расправила на пиджаке складки и стряхнула пылинки.

— Пора, — сказала она.

— Ой! — спохватилась Вера. — Времени-то уже сколько! Побегу греть для Ромочки ужин.

Олег Павлович уже ждал нас около подъезда. Аккуратно причёсанный (с чётким белым пробором на голове). В своём обычном сером костюме. Он стоял навытяжку около пассажирской двери «Волги», стойко выдерживал взгляды и замечания женщин, всё ещё не покинувших свой пост на лавке. Майор при нашем появлении улыбнулся — своей «стандартной» улыбкой. Склонился вправо. Приоткрыл заднюю пассажирскую дверцу. Носком ботинка он смял лежавший на асфальте жёлтый осенний лист.

Мы подошли к нему под аккомпанемент из женских шепотков. Дамочки говорили тихо, но шуршавший листвой ветер всё же не заглушил их слова. Женщины отметили запах Надиных духов, с придирчивостью профессиональных модельеров обсудили Надин наряд, отметили Надину неизменную причёску. Мне досталось меньше их внимания. Женщины лишь сошлись во мнении, что я «раздобрел» и непременно должен подстричься — «длинные космы» явно портили мой образ советского человека.

— Прекрасно выгладите, Надежда Сергеевна, — сказал Иванов.

— Спасибо.

— Хороший костюм, Александр Васильевич. Замечательный галстук.

— Ваш не хуже.

Я первый очутился в пропахшем шипровым ароматом салоне — в нарушение норм приличия, но с соблюдением «инструкций». Увидел, как Иванов помог забраться в салон Наде (хотя бывшая гимнастка явно не нуждалась в его помощи) — Надежда опёрлась о руку Олега Павловича будто бы привычно, словно только с посторонней помощью обычно и усаживалась в автомобиль. Женщины на лавке поджали губы и осуждающе качнули головами — будто под напором внезапно усилившегося ветра.

Майор Иванов чинно прошёлся мимо лобового стекла. Ветер чуть подтолкнул его в спину, но идеальный пробор на его голове не нарушил. Олег Павлович уселся на водительское место, завёл двигатель. Взглянул на нас из салонного зеркала заднего вида — он снова улыбнулся, но его взгляд остался серьёзным и сосредоточенным. Машина плавно тронулась с места. За окном поплыло окрашенное в цвета заката небо. Надя взяла меня за руку. Это тоже было частью её сегодняшнего образа?

В ресторане «Ленинград» я уже бывал не раз. В том числе, дважды обедал там этим летом — по моим ощущениям: пятьдесят пять лет назад. Но дневное посещение ресторана и вечернее — это два совершенно разных явления. Днём ресторан «Ленинград» был обычным советским общепитом (функционально). Там можно было недорого и вкусно пообедать (насладиться прекрасным интерьером). Но после санитарного часа ресторан преображался — превращался в заведение для избранных. Вход преграждал строгий швейцар с добродушной улыбкой и холодным взглядом. Менялись цены и качество обслуживание. На сцене появлялись музыканты.

Я лишь однажды посетил «Ленинград» вечером — когда после армии закрутил короткий роман с дочерью секретаря горкома. Остался тогда под впечатлением от увиденного. Будто бы побывал в ином мире, где социализм остался за дверью — его в ресторане на вечер сменяла искажённая советским восприятием имперская романтика. За подобной романтикой я и рвался когда-то в столицу (где этой романтике, в моём понимании, было самое место). Но столица тогда встретила меня студенческими заботами и суетой. Атмосферу вечернего «Ленинграда» я после вкусил в Санкт-Петербурге — там таких ресторанов было предостаточно и в девяностые.

По пути к ресторану Олег Павлович провёл нам инструктаж. Почти все пункты которого касались вопросов безопасности. Я прослушал эти «родительские» наставления вполуха. Посматривал в окно на вечерние пейзажи советского города Красношахтинский. Вместо меня на слова Иванова реагировала Надя: она исправно кивала головой и делала вид, что очень благодарна начальнику за своевременные наставления. При этом Надежда не выпускала мою левую руку — будто контролировала моё присутствие. В салоне «Волги» витали ароматы мужского и женского парфюмов, пластмассы и кожи. За окном неспешно проплывали уличные фонари.

Майор КГБ остановил автомобиль у тротуара, напротив входа в ресторан — под уже ярко светившим фонарём. Я отметил количество припаркованных рядом с рестораном автомобилей (примерно полтора десятка — почти все «Волга»), заметил и три новеньких ГАЗ-24 (один — чёрный). Олег Павлович в очередной раз одарил нас взглядом из зеркала. Затем бодро выбрался из салона и почти бегом добрался до пассажирской двери, около которой сидела Надя. Всё это время Надежда почти не шевелилась — точно ждала окончания ритуала, положенного по некому «этикету». Дверь рядом с ней распахнулась — Надя выпустила мою руку.

Ещё из салона я увидел висевшую на двери ресторана табличку с надписью «НЕТ мест». Отметил, что Надя будто бы нарочно обошла эту надпись взглядом — показала: та существовала в ином мире. Надежда воспользовалась помощью Иванова, громыхнула о тротуар каблуками туфель. Она с задержкой одёрнула чуть задравшийся подол платья — позволила чужим взглядам коснуться её бёдер. Поправила ремешок сумочки на плече (с виду маленькой, но с пистолетом Макарова внутри — перед выходом из дома Надежда привела его в состояние боевой готовности). Запрокинула голову — взглянула на фонарь и капризно надула губы.

Она посмотрела в мою сторону и спросила:

— Саша, ты уверен, что мы не ошиблись адресом? Как-то здесь… скромно.

Говорила она громко — ветер разнёс по улице звуки её голоса.

Я заметил маячившую за стеклом ресторана голову швейцара — в фирменной фуражке.

Ответил:

— Всё правильно, любимая. Это самое приличное заведение в городе. Это тебе не Москва.

Я вылез из машины самостоятельно — кивнул Иванову. Майор кивнул мне в ответ, вернулся за руль. «Волга» тронулась с места и покатилась вдоль фасада в поисках парковочного места. Надя повисла у меня на руке, зябко повела плечами (будто прохладный вечерний ветер насквозь пронизывал наброшенную ей на плечи кофту). Лишь теперь она неуверенно и слегка недовольно взглянула на дверь ресторана — словно усомнилась, хочет ли войти внутрь. Я невольно вспомнил похожее поведение своей первой жены (из прошлой жизни). Та часто вела себя похожим образом, хотя и не была генеральской дочерью.

— Любимая, тебе здесь понравится, — пообещал я.

Встретился взглядом с глазами швейцара — будто посмотрел на сканер. Сканер сработал — тяжёлая дверь ресторана неспешно и солидно распахнулась. Швейцар шагнул нам навстречу, поздоровался с нами и даже слегка не по-советски склонил голову. Я помог Наде взойти по трём ступеням (покрытым прижатой к ним латунными полосами красной ковровой дорожкой). Надя повела плечами — швейцар ловко подхватил соскользнувшую с них кофту. Надежда этого будто бы и не заметила. Она прошла вслед за мной в вестибюль, окинула его взглядом — скучающе и буднично, как завсегдатай подобных заведений.

— Саша, почему здесь так… ярко? — спросила она.

Обращалась ко мне — швейцара по-прежнему не замечала.

— Это чтобы все оценили твою красоту, любимая, — сказал я.

Швейцар будто не услышал моих слов. Он остался с приветливой улыбкой на лице и с холодным взглядом. Но всё же протянул ко мне руку — я сунул в неё сложенную пополам пятирублёвую банкноту. В главном зале ресторана заиграла музыка. Знакомая мелодия. Название песни я гадал недолго. Услышал голос Феди Володина: «В зимнем парке тополя так грустны…» Песня «Чёртово колесо». Федя неплохо её исполнял. Но у меня в голове параллельно его пению зазвучал вариант с голосом Муслима Магомаева — привычный. Я отметил, что у ансамбля «Метеоры» сменился вокалист. Вспомнил: прежний вокалист укатил в Ленинград.

— Товарищ Медведев, одну секунду, — обронил швейцар.

Он шустро метнулся к гардеробу. Немного неуклюже, точно не привык бегать. Швейцар проигнорировал дежурившую в гардеробе женщину — самолично и будто бы торжественно повесил Надину кофту.

Я проследил за ним, мысленно отметил: «Товарищ Медведев».

Швейцар вернулся к нам (гордой походкой), витиеватой фразой извинился за задержку (обращался ко мне, но посмотрел при этом на скучающе осматривавшуюся по сторонам Надю) и сказал:

— Следуйте за мной, товарищи. Покажу ваш столик.

Громоздкие и явно тяжёлые люстры заливали янтарным светом расставленные длинными рядами деревянные столы и восседавших за столами людей. Ресторан уже час как перешёл на вечернее обслуживание — две трети столов, заполнявших собой пространство зала (похожего размерами на школьный спортзал) уже приютили гостей. На оставшейся трети пока блистала поверх белоснежных скатертей нетронутая сервировка: бокалы, столовые приборы из нержавейки, тарелки и стоявшие на них (будто толстые свечи) накрахмаленные белые салфетки. Дубовые панели на стенах, тёмно-красный ковёр на полу и сероватый потолок далеко вверху — не ближе, чем в трёх метрах над головами гостей. В воздухе клубился табачный дым. К его запаху примешались ароматы парфюмов, едва уловимые запахи кофе и пивных дрожжей, запашок жареного лука.

«…Но ты помнишь, как давно по весне…» — пел со сцены Володин. Следом за швейцаром мы пошли к сцене мимо столов — восседавшие за столами мужчины и женщины проводили нас любопытными и слегка высокомерными взглядами. Я не погнался за нашим провожатым (я чинно вышагивал по залу под руку с «генеральской дочкой») — швейцар это заметил, тут же подстроился под наш шаг. Я растянул губы в улыбке, скользил взглядом по лицам людей. Краем глаза заметил: Надя гостями ресторана не заинтересовалась — она посматривала на сцену, где построились в ряд наряженные в строгие костюмы гитаристы из ансамбля «Метеоры». Она будто бы высматривала среди артистов знакомые лица — среди гитаристов и среди других музыкантов, что находились за их спинами. Словно ничто другое в этом зале её не заинтересовало.

Швейцар замер около блиставшего сервировкой стола — выждал, пока я выберу для своей спутницы место. Усадил нас, услужливо придвинув стулья. Величавым взмахом руки позвал официантку. Пожелал нам приятного вечера и чинно зашагал к выходу, на своё рабочее место. «…Но я лечу, — пропел на сцене Федя, затягивая паузы между словами, — с тобой снова…» К нам подошла официантка: женщина чуть за тридцать, невысокая, не очень стройная, в форменной одежде под цвет скатертей — что примечательно: с приятной улыбкой на лице. Она поздоровалась с нами, вручила нам два меню в чёрных кожаных папках. Выдала полдюжины дежурных фраз: похвалила «свежее пиво», порекомендовала салаты и поинтересовалась нашими предпочтениями. Я сходу заказал бутылку «лучшего шампанского» и двести граммов «хорошего коньяку».

С выбором закусок и основных блюд я не поспешил — официантка ушла, покачивая бёдрами, за которыми проследили взгляды восседавших за столами пока ещё относительно трезвых мужчин. Меня её бёдра не заинтересовали — я опустил взгляд на страницу меню, где красовались не по-советски высокопарные названия салатов. «…И лечу я к звёздам…» — пел Володин. Надя рассматривала содержимое меню будто бы настороженно и с лёгкой брезгливостью во взгляде. Я невольно вспомнил, как она с аппетитом уплетала сегодня за завтраком похожую с виду на клейстер овсянку — усмехнулся. Нашёл взглядом строку с надписью «Перепёлка по-французски, с шампиньонами». На ум тут же пришла крылатая фраза из фильма: «Дичь не улетит, она жареная». Заметил, что Надя окончательно утратила интерес к чтению, и поднял на неё глаза.

Спросил:

— Выбрала?

Надя неуверенно и будто бы неохотно повела плечом.

— Так… посмотрела… — обронила она.

Мы обсудили свои кулинарные предпочтения под звуки Фединого голоса. Я снова отметил, что сидевшая сейчас напротив меня за столом женщина лишь внешне походила на ту Надю, с которой я делил завтраки, обеды и ужины в квартире деда Жени. Своим нынешним поведением Надя будто бы копировала мою первую жену из прошлой жизни и отчасти вторую, с которыми я в итоге благополучно развёлся. Надежда кривила губы, закатывала глаза. Звучные названия блюд из ресторанного меню ей казались банальными и малопривлекательными. Но в то же время Надя бдительно следила за залом — пару раз она будто бы слегка напряглась, когда мимо нашего стола прошли гости ресторана. Её левая рука постоянно находилась рядом с сумочкой, где лежал пистолет Макарова (я уже выяснил, что левой рукой Надя стреляла не хуже, чем правой).

Музыка стихла — голоса в зале стали громче. Я повернулся лицом к сцене и поаплодировал. Пара десятков человек (и Надя в том числе) поддержали мои овации. Остальные гости ресторана на окончание песни никак не среагировали, словно та прозвучала не вживую, а по радио или телевидению — в аплодисментах для её исполнителей они не увидели смысла. Конопатый Мельников одарил нас со сцены своей фирменной улыбкой, помахал нам рукой. Володин нам тоже махнул, но тут же отвлёкся на разговор с другими музыкантами, представителями старого состава ансамбля «Метеоры» (их лица я вспомнил, но не имена). Я отыскал взглядом официантку, жестом поманил её к нашему столу. Женщина направилась к нам сразу, без недовольства на лице (которое я ждал увидеть на лице советского официанта — толи по старой памяти, толи под впечатлением от интернетовских статей о советском времени).

Официантка принесла нам заказанные заранее напитки, приняла новый заказ. На этот раз я даже не посмотрел ей вслед. Собственноручно наполнил Надин бокал. Пузырьки шампанского в бокале устроили маленький салют. К коньяку я пока не прикоснулся — лишь взглянул на его цвет: выглядел тот неплохо. Снова ожила музыка. «Говорят, что некрасиво, некрасиво, некрасиво отбивать девчонок у друзей своих…» — пропел Володин. Я заметил, что почти все музыканты ансамбля посматривали в нашу сторону — будто бы исполняли композицию для меня и Нади. Надежда это тоже увидела. Она улыбнулась — без напускного высокомерия, отсалютовала музыкантам бокалом с шампанским. Пригубила вино. Снова вспомнила о своей роли — недовольно поморщила губы. Надя не прокомментировала качество поданного игристого вина — поставила бокал на тол, откинулась на спинку стула.

«…Как же быть, как же быть, — пел Федя, — запретить себе тебя любить…»

— Я уже лет пять не была в ресторане, — сообщила Надя.

Она говорила тихо — я едва слышал её голос.

— В прошлый раз ходила в ресторан вместе с папой. Не в такой большой. На Кутузовском проспекте. Там не было таких пафосных названий в меню. Но там тоже играла музыка, и было сильно накурено.

Надя махнула рукой, точно отогнала от себя клубы табачного дыма.

Она посмотрела мне в глаза и спросила:

— Саша, почему ты бросил курить?

Я улыбнулся, ответил:

— Тело нужно беречь. Заботиться о нём. Если не хочешь уже в пятьдесят лет стать старой развалиной. Куренье вредит здоровью. Я это точно знаю: прочувствовал на себе. Курение не приносит пользы. Плохая привычка.

Надя кивнула.

— Да, наверное, ты прав, — сказала она.

— Я точно прав.

Надя усмехнулась.

— Саша, твои друзья не выглядят новичками на этой сцене. Федя ведёт себя, как лидер коллектива. Хотя другие музыканты ансамбля старше и опытнее его — все, кроме Дани, конечно. Ты общался с ним там, в будущем? С Володиным.

Я покачал головой.

— Только однажды: на похоронах деда.

— А потом?

— С тех пор мы с ним больше ни разу не встречались.

Надя вскинула брови.

— Правда? — сказала она. — Саша, ты же пообещал, что у Феди появится невеста. Тогда, помнишь? Ты придумал этот факт? Успокаивал друга? Или… о его невесте ты тоже узнал на похоронах?

«…Ну, ответь мне „нет“ при встрече, — спел Володин, — чтобы сердцу стало легче…»

Я бросил взгляд на сцену и отметил: Надя была права. Федя Володин действительно смотрелся лидером коллектива — уже сейчас, на дебютном выступлении. На сцене Федя всегда преображался, словно был там в родной стихии. С гитарой в руках он не казался бледной тенью всегда шумного и энергичного Мельникова… или моей — на сцене обычно мы попадали в его тень, особенно густую в те минуты, когда Володин пел. Федя встретился взглядом с моими глазами, пропел: «…Как же быть, как быть…»

Я невольно вспомнил больничную палату в Питере и лицо Шуры Семичастных, которая сидела на стуле около моей койки. Тогда по Шуркиному лицу текли слёзы: то был день грустных историй.

Володин на сцене редко улыбался: любил серьёзные и романтичные песни. Но сейчас он улыбнулся. Словно знал, что Шура Семичастных ещё не приходила ко мне в палату. Да и я в ту палату пока не угодил.

— На похоронах деда Жени мы о Фединой невесте не говорили. Или… я эту часть разговора не запомнил. О Фединой невесте мне рассказала Шурка Семичастных. В Питере, когда проведывала меня в больнице. Помнишь, я об этом говорил?

Надя кивнула.

— Конечно.

«…Но без грустных нежных глаз твоих…» — пропел Федя.

Я отметил, что в зале ресторана пока не танцевали — гости ещё не вышли на нужный для танцев градус веселья. Официанты активно разносили по залу заказы. У них на подносах блестели графины, бутылки и бокалы.

Я посмотрел Наде в глаза и сообщил:

— Федина будущая невеста сейчас в этом зале… скорее всего. Работает, если у неё не выходной. Официантка. Кристина Дмитриева. Незамужняя, пока, и бездетная. Симпатичная, по мнению Шурки. Примерно твоего возраста.

Надя встрепенулась, повертела головой — пробежалась по залу взглядом в поисках официанток.

Спросила:

— Которая из них?

Я пожал плечами.

— Понятия не имею. Никогда её не видел.

— Блондинка или брюнетка?

— Шурка мне об этом не говорила.

Надя посмотрела на меня.

— Ты Шуру об этом не спросил? — удивилась она.

— Зачем?

— Неужели тебе не было интересно?

— Цвет волос Фединой подружки? Нет.

Надя чуть склонилась над столом, словно решила выпытать у меня тайну. Но тут же снова вернула на лицо маску высокомерия и лёгкого недовольства, выпрямилась.

К нашему столу спешила официантка — я заметил её боковым зрением.

Официантка прошлась мимо столов с подносом в руках. Величественно, будто особа королевских кровей. Гости ресторана не оставили её без внимания: мужчины взглянули на бёдра, а женщины полюбопытствовали содержимым подноса (точно для них имело значение, какие именно блюда мы с Надей заказали).

«…Запретить себе тебя любить?» — спросил со сцены Федя Володин.

Официантка подошла к столу, улыбнулась — персонально мне: будто бы в отместку за Надину недовольную мину. Ловкими движениями расставила на столешнице принесённые блюда. Словно невзначай задела меня бедром. Снова улыбнулась (на этот раз, взглянула на Надю), явно довольная своей шалостью.

Надежда выходку официантки проигнорировала. Она обратилась к официантке по имени (прочла его на бейдже) — спокойным тоном, с намёком на официоз: поинтересовалась, работала ли сегодня Кристина Дмитриева.

— Кристинка? — переспросила официантка.

Она повернула голову — просканировала взглядом зал.

Указала в сторону окон.

— Вон она. Около семнадцатого столика. Чернявая.

Я обернулся и отыскал взглядом «чернявую» официантку.

Услышал:

— Позвать?

— Нет, — ответила Надя. — Спасибо. Скоро принесёте горячее?

Её голос прозвучал капризно и недовольно.

— Скоро, — ответила официантка.

Она снова улыбнулась — и снова мне. Вновь отомстила капризной гостье: задела мой локоть ногой, когда поспешила с пустым подносом в руках к столу у стены, откуда её жестами подзывал к себе усатый мужчина.

— Симпатичная, — сказала Надя.

Я не сразу сообразил, что говорила она не о нашей официантке. Вновь обернулся и отыскал взглядом будущую Федину невесту. Не нашёл в её внешности ничего примечательного (как и ничего отталкивающего).

— Думаешь… у них и на этот раз всё получится? — спросила Надежда. — Я имею в виду… у твоего друга Володина и у этой Кристины. Они снова будут вместе? Как и… тогда?

Я пожал плечами.

— Почему нет? Что изменилось? В ансамбле появился Даня. Но он уже безнадёжно потерян. Для Кристины. Шурка его из своих коготков легко не выпустит. Приехал я. Но я уже женат… официально. Кто захочет ссоры с генеральской дочкой? Все остальные факторы остались прежними. Федя работает в ресторане, поёт. Свободен — бери, не хочу. А для Кристины уж тем более ничего не изменилось. Понадобился ей Федя тогда — понадобится и сейчас. Парень он видный… когда на сцене. Не думаю, что долго останется бесхозным.

Я усмехнулся и добавил:

— Так что… да: всё получится. Почти не сомневаюсь. Вот как-то так.

Музыка снова стихла — голоса в зале стали громче. Я поаплодировал, показал музыкантам поднятый вверх большой палец (Федя прижал руку к груди и чуть поклонился). Я плеснул в бокал янтарного цвета жидкость из графина, поднёс её к лицу. Запах напитка мне понравился: нотки коры дуба, пчелиного воска и грецкого ореха — не сивушный запашок.

— Нет, ну вы буржуи, конечно, — произнёс рядом со мной голос Дани Мельникова.

Я не заметил, когда Даня сошёл со сцены. Но Надю его появление явно не удивило. Мельников подошёл к нашему столу. Галантно коснулся губами Надиной руки, похлопал меня по плечу. От него пахло незнакомым парфюмом (раньше Мельников пользовался другим) и сигаретами. Даня цапнул со стола графин с коньяком, понюхал его содержимое.

Он покачал головой и повторил:

— Точно, буржуи.

Сделал большой глоток прямо из горлышка. Длинными пальцами подцепил у меня из тарелки горошину, закусил. Проигнорировал мой возмущённый взгляд.

Он махнул в сторону сцены рукой и крикнул:

— Щес!

Посмотрел на Надю, растянул губы в улыбке («от уха до уха»).

— Заказывайте, — потребовал он. — Мы пока только разогреваемся. Сделаем вам подарок. В честь свадьбы, так сказать…

Он бросил на меня укоризненный взгляд и уточнил:

— … Которую ты, Медведь, зажал.

Даня взглянул на Надю.

— Заказывайте, — повторил он. — Федя уже бьёт копытом. Вон, как глазищами зыркает. Мечтает спеть персонально для вас.

Даня ухмыльнулся.

Уточнил:

— Он, конечно, не Кобзон и не Магомаев. Но тоже ничего. Голосистый. Заказывайте, пока у нас не попёр парнас. Сейчас народ разойдётся — в очередь к сцене выстроится. Это пока они… набираются градусов.

Мельников снова стащил из моего салата горошину и улыбнулся Наде.

Надежда чуть сощурилась — будто бы перебирала в голове списки своих музыкальных предпочтений.

— Звёздочку хочу, — сказала она.

Приподняла брови — будто бы с вызовом. Высокомерия в её взгляде я не заметил. Зато отметил: за нами сейчас наблюдали почти все гости ресторана, которые сидели в зоне нашей видимости.

Мельников раскинул руки и заявил:

— Прекрасный выбор, Надя! Это мы можем. Это мы запросто.

Он снова схватил графин и уменьшил его содержимое на два глотка.

Вытер тыльной стороной ладони губы и пообещал:

— Сейчас всё будет. Через минуту. Как в лучших домах Филадельфии.

Даня стукнул меня ладонью по плечу, обронил:

— Не спи, Медведь.

Он поспешил на сцену.

Там к нему тут же подошли музыканты во главе с Володиным. Федя выслушал Данин отчёт — повернулся в нашу сторону и показал нам поднятый вверх большой палец (скопировал мой недавний жест).

Я посмотрел на Надю, поднял бокал и произнёс:

— За нашу свадьбу.

Надежда улыбнулась — я не почувствовал в её улыбке фальшь.

— За свадьбу, — повторила она.

Бокал с коньяком звякнул о фужер с шампанским.

Я сделал глоток — одобрительно кивнул: вкус напитка мне понравился.

Музыканты выстроились на сцене, Федя объявил:

— Эту песню мы исполним для наших московских друзей. Для Саши Медведева и его прекрасной супруги Нади. Ребята поженились этим летом. Молодцы. Мы желаем им бесконечной любви и долгой совместной жизни.

— И чтобы умерли в один день! — подал голос Мельников.

— Ребята, будьте счастливы, — сказал Федя. — Эта песня для вас. И так: «Звёздочка моя». Исполняет ансамбль «Метеоры».

Володин поаплодировал сам себе. Я встал во весь рост и поддержал его аплодисменты: тоже похлопал в ладоши. Бросил призывный взгляд на соседние столы — сидевшие там гости ресторана послушно выдали музыкантам аванс овациями.

Проснулся электроорган. Ему подыграли гитары.

«Песни у людей разные, — пропел Федя, — а моя одна на века…»

Я протянул Наде руку и сказал:

— Потанцуем.

Надя кивнула, опустила бокал на стол. Вложила тёплые пальцы в мою ладонь и поднялась со стула: грациозным, будто бы хорошо отрепетированным движением. Шагнула ко мне — я почувствовал запах её духов.

«…Что вдвоём вдвойне веселей…» — пел Володин.

Я повёл Надю ближе к сцене: там было просторнее. Остановился, повернулся к Наде лицом. Положил руки на её талию, улыбнулся. Краем глаза заметил улыбки на лицах музыкантов ансамбля (на сцене только Федя остался с серьёзной миной). Надежда быстрым движением поправила воротник моего пиджака и галстук. Откликнулась на мои движения.

«…Как же я хочу рядом быть…»

Мы танцевали. Смотрели друг другу в глаза. Под звуки музыки и Фединого голоса. Деревянный пол подо мной едва слышно поскрипывал. Надя прижала ладонь к моей спине — другой рукой придерживала меня за плечо. Я вдыхал аромат ландышей и запах Надиных волос (уже узнаваемый, почти привычный). Любовался завитками волос.

«…Знаю для тебя я не бог…»

Янтарный свет ламп, облака из табачного дыма над столами, мелькание нарядов официанток. Мы снова оказались в центре всеобщего внимания — на этот раз на нас взглянули даже с дальних столов. Я тоже посмотрел в глубину зала. Заметил серый костюм майора Иванова. Олег Павлович был за столом в компании двух мужчин, один из которых показался мне знакомым.

«…Поздно мы с тобой поняли…» — пропел Федя.

Я сообразил: за столом с майором КГБ сидел тот самый мужчина, которого мы встретили около десятой школы — когда Надя предотвратила попытку покушения. Тот самый, которому Надежда передала своего пленника. Вот только сейчас он выглядел солидно: в костюме, при галстуке, с аккуратно причёсанными волосами — будто мелкий чиновник.

«…А не то, что жить на землеееееееее».

Последний звук финального слова песни Володин мастерски растянул. Словно запас воздуха в его лёгких был бесконечен. Я заметил, как одобрительно кивнул его коллега, стоявший за электроорганом. Увидел, что замерла в проходе между столами официантка — та самая «чернявая» Кристина Дмитриева. Она посмотрела на Федю удивлённо и с интересом.

— Это была песня для Саши и Нади Медведевых, — сообщил со сцены Володин. — Ребята, вы прекрасная пара. Любите друг друга. Ещё раз примите наши поздравления. Поаплодируйте им, товарищи.

Музыка стихла.

Федя указал на нас рукой и повторил:

— Саша и Надя Медведевы.

— Медведи, — сказал Мельников.

Надя шутливо погрозила Дане пальцем.

Гости ресторана «Ленинград» искупали нас и музыкантов в овациях — сейчас овации прозвучали ощутимо громче и бодрее, чем после прошлой музыкальной композиции. Я услышал, как в зале иронично повторили: «Медведи».

Мы вернулись за стол. Я усадил Надю, вновь продегустировал содержимое своего бокала. Уделил внимание салату, уже лишившемуся двух горошин по вине Мельникова. Майонез в салате мне показался пресноватым.

В зале снова заиграла музыка — бодрая, зажигательная. На этот раз она всё же привлекла к сцене танцоров: двух женщин «за тридцать» — с пышными причёсками и ярким румянцем на щеках. Женщины улыбались, активно двигали локтями.

К нашему столу подошла официантка: без подноса, но с бутылкой шампанского в руке — такой же, какая уже стояла в центре нашего стола. Она поставила принесённую бутылку рядом с нашей, взглянула на меня чуть насмешливо.

Сообщила:

— Это для вашей жены. Подарок. От вон тех граждан.

Она указала взглядом в направлении окна — на стол, за которым собрались трое мужчин. Знакомые лица. Я их уже видел — на фотографиях в интернете. Помнил их имена: всех троих.

Удивился — потому что сердце у меня в груди при виде этой троицы всё же забилось чаще.

Я повернулся к официантке и потребовал:

— Девушка, унесите обратно. Шампанское. Передайте гражданам: нам от них ничего не нужно.

От соседнего к стола (там пыхтели сигаретами и мужчина, и женщина) к нашему прилетело густое облако серого табачного дыма. Оно застыло в воздухе (над головой официантки), словно грозовая туча. Тень от этого чуть дрожащего облака будто бы легла официантке на лицо — ирония сменилась во взгляде официантки растерянностью и лёгким испугом. Официантка моргнула, взглянула на меня — затем, с опаской, посмотрела на передавших моей жене бутылку игристого вина мужчин. Те сейчас поглядывали в сторону нашего стола, ухмылялись, обменивались друг с другом явно ироничными фразами.

— Шампанское, — напомнил я официантке. — Унесите обратно.

Постучал пальцем по столу — этот стук прозвучал во время короткой паузы в мелодии: на этот звук обернулась даже курившая с нами по соседству парочка. Женщина взмахнула мундштуком с сигаретой, её кавалер постучал своей сигаретой по пепельнице (он будто бы невзначай окинул липким взглядом сперва Надю, а затем и стоявшую рядом со мной официантку).

— Эээ… да ладно вам, — сказала официантка.

Она вновь посмотрела на меня, неуверенно улыбнулась. Кивнула в сторону «дарителей шампанского», повела плечом. Задела взглядом Надино лицо, заглянула мне в глаза.

— Они ж… с уважением, — сказала она. — Они ж… ничего такого.

— Унесите, — повторил я.

Официантка фыркнула, всплеснула руками.

— Чего такого-то? — спросила она. — Хочут люди сделать вам приятное. Разве это плохо?

Я покачал головой. Заметил удивление в Надином взгляде.

Поднял глаза на лицо официантки, произнёс:

— Девушка, какие мои слова вы не поняли? Какую часть моего требования повторить?

Мне на миг почудилось: я вернулся на работу и отчитывал подчинённого на планёрке.

Официантка выпрямилась, убрала со своего лица улыбку.

— Да поняла я, — сказала она. — Сразу поняла. Чего кричать-то?

— Женщина…

В Надином голосе прозвучали металлические нотки.

Надежда указала на бутылку, слегка махнула рукой — будто смахнула бутылку со стола.

— Унесите, — сказала она.

Капризно поджала губы, добавила:

— И поторопите поваров. Где наше мясо?

Она вскинула на официантку взгляд, скомандовала:

— Выполняйте.

Я невольно улыбнулся — сейчас действительно поверил, что женат на генеральской дочке.

Вспомнила об этом и официантка (наверняка уже получившая от начальства соответствующий инструктаж). Она цапнула со стола бутылку и пугливо прижала её к фартуку на животе. Растерянно взмахнула ресницами. Взгляд её метнулся в сторону дарителей этой бутылки — словно официантка судорожно выбирала меньшее из двух зол.

Дарители всё ещё не сводили с нас глаз. Но уже не ухмылялись.

Надя подняла руку и щёлкнула пальцем.

— Идите, женщина, — сказала она. — Мы вас больше не задерживаем.

Она склонилась над столом, накрыла ладонью мою руку — будто официантка со своими проблемами её больше не интересовала. Надя игриво потянулась ко мне пустым бокалом. Покачала головой.

— Саша, ты совсем обо мне не заботишься.

Я наполнил её бокал шипучим напитком: почти до краёв. Краем глаза увидел, как официантка переступила с ноги на ногу. Поднял коньячный бокал и прикоснулся его пузатым боком к бокалу с шампанским.

Сказал:

— За тебя, любимая

— За нас, любимый, — ответила Надя.

Надя игриво погладила мою руку.

Официантка всё же сошла с места — отошла от нашего стола на прямых ногах. С бутылкой игристого вина в руках. Пошла в сторону окон — не на кухню (проблема с дареным шампанским перевесила проблему задержки горячих блюд).

— Саша, ты снова создал ненужный конфликт, — сказала Надежда.

Её тон не соответствовал содержанию фразы — курившие за соседним столом граждане могли подумать, что жена призналась мне в любви. Я не поддержал Надину игру в секретность. Выдернул руку из-под Надиной ладони, откинулся на спинку стула.

Сказал:

— Ничего подобного. Забочусь о твоей репутации. И о своей.

— Изобразил ревность?

Надя приподняла брови.

Я покачал головой.

— Изобразил здравомыслие.

— Поясни.

Надежда пригубила ещё стрелявший пузырьками газа напиток. Взглянула мимо моего плеча вслед официантке. Чуть сощурилась, будто прицелилась — я сообразил: официантка уже подошла столу «дарителей шампанского».

— Помнишь того парня, которому я врезал по уху? — сказал я. — Там, около кинотеатра.

Надя сместила взгляд на моё лицо.

— Того, который послал приятеля продырявить тебя ножом? — уточнила она.

— Именно. Зинчук. Младший брат Вити Кривого — одного из этой троицы товарищей, которые прислали тебе подарок.

Надин взгляд снова метнулся мне за спину. Надежда прикрыла свои губы бокалом — будто бы сосредоточилась на дегустации шампанского. Над нашим столом вновь проплыло серое облако табачного дыма.

— Тот, который с блестящим зелёным галстуком, — подсказал я. — Витя Зинчук. Кличка «Кривой». Родовая травма. Частичный паралич нижней губы. Видишь, слегка опущенный уголок рта, как у Сильвестра Сталлоне?

— Как у кого?

Я махнул рукой.

— Не важно. Кривые губы. Поэтому и Кривой.

— Ясно.

— Рядом с ним сидит лысоватый мужик. С рыбьими глазами. Видишь?

— Да. С синим галстуком.

— Это Владимир Пискарёв. Пескарь. Бандит. Известная в нашем городе личность. Это и понятно, раз он сейчас отдыхает в «Ленинграде». Возглавляет банду преступников. Грабежи, квартирные кражи. Но всё больше — вымогательство.

— Тот, кого боится милиция?

— Не милиция — потерпевшие. Но и милиция… скажем так: лишний раз с ним не связывается. Потому что Пескарь неглупый и решительный человек. И злопамятный. А милиционеры тоже люди. С семьями. Вот как-то так.

— А третий кто? — спросила Надя. — Тот, который с усами.

Она посмотрела на меня.

Я ковырнул вилкой салат.

— Василий Брагин. Брага. Правая рука Пескаря. Рецидивист. Вор-карманник. В банде выполняет функцию главного советника Пескаря. А Витя Кривой — полный отморозок. Моркрушник. Это значит, что…

— Я поняла, что это значит.

Надя тряхнула головой.

Я отсалютовал Наде коньячным бокалом.

— Вот и сделай вывод, — сказал я. — Зиня наверняка уже пожаловался на меня брату. Рассказал, кто такой Медведь. А значит, Витя Кривой в курсе, что я женат на дочери генерала КГБ. Понимаешь?

Надя повела бровью.

— Что с того?

— Шампанское — дружеский жест, Наденька. Дружба с мужем генеральской дочки никому не помешает. Шампанское — только начало. Дальше последует совместное застолье. Зачем? Нам такие друзья не нужны.

Надя едва заметно кивнула.

— Согласна.

Она снова взглянула мимо меня: в сторону окна.

Я заметил: левую руку Надя положила на сумочку.

— Идут? — спросил я.

— Один.

Надя посмотрела мне в глаза, улыбнулась: радостно — точно я только что признался ей в любви.

— Кривой, — сказал я.

— Да.

Я неспешно отхлебнул из бокала — одобрительно цокнул языком. Метко проткнул вилкой сразу две горошины и сунул их в рот. Заметил, что завитки волос у Нади на лбу покачнулись, словно подул ветер или активнее заработала вентиляция. Запах табачного дыма в воздухе заметно ослаб. Зато кофейный аромат усилился — приятный, насыщенный. Я отметил, что он удачно сочетался с запашком жареного лука. Музыка в зале снова сменилась — после короткой паузы. Но её темп остался почти прежним: дамочки у сцены простояли с полминуты и уже снова пустились в пляс. Дребезжание гитарных струн. Звуки электрооргана.

«Смешная чёлка, половина неба в глазах, — пропел Федя Володин, — идёт девчонка…»

Я увидел, как Федя пристально посмотрел в глубину зала. На «чернявую» официантку?

Надя улыбнулась, качнула головой в такт музыке — взглянула на артистов. Расстегнула левой рукой сумочку, сунула в неё пальцы. Словно на ощупь отыскивала там зеркальце или губную помаду.

— Здорово, Медведь! — невнятно (словно сквозь стиснутые зубы) произнёс справа от меня хрипловатый мужской голос.

Я повернул голову и поднял взгляд. Увидел покрытое шоколадным загаром лицо Вити Кривого (с чуть перекошенными губами, между которыми торчал обломок спички). Проигнорировал протянутую мне для рукопожатия руку.

Кривой поиграл пальцами, сжал их в кулак. Затем он погладил себя по затылку — точно лишь для этого и протягивал руку. Его губы скривились сильнее — насмешливо и будто бы высокомерно (спичка наклонилась: нацелилась мне в лицо).

«…Два слова только я хочу сказать…» — пел Федя.

Витя хмыкнул, повернул голову, взглянул на Надю; отвесил ей лёгкий и будто бы шутливый поклон.

— Наше почтение московским гостям, сударыня, — сказал он. — Как там столица? Стоит?

Надя поджала губы, ответила:

— Кто должен — стоит. Кому положено — сидит.

Она пожала плечами.

Кривой оскалил зубы — спичка указала в сторону сцены.

— Это точно, — согласился он. — Кому положено, так сказать.

Надя отвернулась от него — взглянула на сцену.

Кривой дёрнул щекой и опустил взгляд на меня.

— Ты чего это… зазнался, Медведь? — спросил он. — Мы к вам… со всей душой, так сказать. Подарок прислали. От чистого сердца, так сказать. А ты… что? Ревнуешь, что ли? Или брезгуешь нашим провинциальным гостеприимством?

Витя склонил голову, сверкнул зубами, сплюнул спичку на пол — к моим ногам.

Я пристально взглянул Кривому в глаза. Почувствовал, как затанцевало от адреналинового всплеска сердце, забарабанило по рёбрам.

— Брезгую, — согласился я.

Заметил, как дрогнула у Кривого на шее жилка.

Витя картинно взмахнул руками.

— О, как! — сказал он. — Борзый ты, Медведь. Неблагодарный. Мне брательник так тебя и описал.

Без спички во рту Кривой говорил по-прежнему невнятно, пусть и чуть громче. Он сделал подшаг в мою сторону (накрыл меня тенью от своего тела).

Я заметил, как напряглось Надино плечо — хотя выражение Надиного лица не изменилось: Надя чуть улыбалась.

«…Траля-траля-траля, — напевал на сцене Володин, — траля-траля-траля, траля-траля-траля…»

Я снова взглянул Кривому в глаза и спросил:

— Как он по уху от меня получил, брательник тоже тебе описал?

Положил вилку на стол.

Витя хмыкнул.

— Это был твой косяк, Медведь, — заявил он. — Но мы люди не злопамятные. Не то, что в столицах. Можем и простить. Если захотим, так сказать. Если с нами дружить, так сказать. Это ты у кого хочешь спроси — подтвердят. Просекаешь, Медведь?

Тень от Витиной головы сдвинулась в сторону: накрыла мою тарелку с салатом.

Надя убрала с лица улыбку.

— Просекаю, — ответил я. — Только это был не косяк, а фича. Просекаешь, Кривой? Я ведь её и повторить могу. С кем угодно. За мной не заржавеет. Это ты у кого хочешь спроси — подтвердят. Так и передай… своему брательнику. Вот как-то так.

Я ухмыльнулся: сердце будто бы начало обратный отсчёт.

Витя хмыкнул, затем ещё раз.

— Ладно… Медведь, — произнёс он. — Я передам.

Кривой сжал кулаки. Снова блеснул зубами — крупными, неровными.

Я положил свой кулак на столешницу.

Витя его увидел, фыркнул. Посмотрел на Надю и будто бы на пару секунд задумался.

«…Траля-траля-траля, — снова пропел Федя, — траля-траля-траля, траля-траля-траля…»

Кривой покачал головой, уронил на меня взгляд.

Разрешил:

— Живи… Медведь. Пока.

Он повернулся к Наде.

— Хорошего вечера, сударыня, — сказал он.

Надежда кивнула и ответила:

— Благодарю вас, сударь.

Витя усмехнулся, задел меня взглядом.

— Ну-ну… Медведь, — обронил он. — Отдыхай.

Кривой зашёл мне за спину.

Я не обернулся.

Потому что за Витей следила Надя, которая всё ещё не вынула левую руку из сумки. Я посмотрел ей в глаза — заметил, что напряжённость в Надином взгляде ослабевала с каждым ударом моего сердца.

«…Траля-траля-траля, траля-траля-траля, траля-траля-траля…»

Надя положила левую руку на стол — постучала по столешнице пальцами.

Я отхлебнул из бокала.

— Саша, зачем ты ему нагрубил? — спросила Надежда.

— Не сдержался.

— Ты понимаешь, что… о твоём поведении узнают в Москве?

Я дёрнул плечом.

— Понимаю. Что с того? Я не служу в КГБ.

— Ты состоишь в нашем проекте.

— Это не одно и то же.

— Но почти.

Я покачал головой.

— Я так не считаю.

— Саша…

Надя замолчала, потому что в зале снова стихла музыка и прозвучали обращённые к музыкантам овации. Мы присоединили к этим овациям звуки своих аплодисментов. Я отсалютовал Володину и Мельникову бокалом.

Музыканты на сцене устроили совещание. Гости ресторана вернулись к еде и к своим разговорам. Надя взяла со стола бокал с шампанским, наклонилась ко мне — завитки волос у неё на лбу снова пошевелились.

— Саша, ты ведь сознательно провоцировал этого человека. Кривого. Зачем?

— Не сдержался, — повторил я.

Надя улыбнулась — со стороны это выглядело так, словно она услышала приятный комплимент.

«К долгожданной гитаре я тихо прильну…» — пропел Володин.

Федин голос будто бы задрожал от напряжения. Контингент танцующих около сцены пополнился ещё тремя женщинами. Мужчины пока в ту сторону лишь посматривали, да позвякивали рюмками.

— Саша, я видела, как ты не сдержался там, в подъезде, — сказала Надежда, — когда ударил соседа. Сейчас ты повёл себя иначе. Ты провоцировал его нарочно. Разве не так?

— Нет, — ответил я. — Не так.

— Саша…

— Серьёзно. Никакой намеренной провокации. Не сдержал эмоции.

— Какие эмоции, Саша? Ты хорошо знаешь этого человека?

— Достаточно.

— У вас был конфликт?

— Нет. Я с Кривым до сегодняшнего дня ни разу не разговаривал. Но я читал о нём и о банде Пескаря в интернете.

— В этой… библиотеке с экраном?

— В ней.

Надя бросила взгляд мимо моего плеча (в направлении окна).

Я отметил, что к сумочке она не потянулась.

— Что же ты там прочёл? — спросила Надя.

Ритм звучавшей в зале ресторана музыки ускорился. Танцевавшие около сцены женщины радостно вскрикнули: поприветствовали эту перемену. Я увидел этих женщин краем глаза — не отвёл взгляда от Надиного лица.

«…От зари до зари, от темна до темна…» — пропел со сцены Федя Володин.

— Я тебе уже говорил, чем занималась… и занимается банда Пескаря. Пока они ещё не набрали обороты. Пока так, разминаются. Все самые громкие свои дела они провернут в следующем году. Сейчас они отрабатывают схему своей работы. Которая скоро станет для них самой прибыльной. Они и сейчас уже приносит хороший доход. На регулярные походы в ресторан им денег хватает. Но только они здесь не просто отдыхают. Они собирают рабочую информацию.

Я взял со стола вилку, ковырнул ею в салате.

— Какую информацию? — спросила Надя.

Я взмахнул вилкой, как дирижёрской палочкой.

— Ты посмотри вокруг, Наденька. На всех этих людей. Прикинь, в какую сумму каждому из них обойдётся поход в этот ресторан. Учти, что многие из них бывают тут регулярно. На какие такие доходы? У нас тут не Север. Зарплаты небольшие, даже у начальников. А ведь многие из этих людей трудятся на скромных должностях. Бухгалтера, кладовщики, экспедиторы, начальники цехов, заведующие отделами в магазинах и даже просто продавцы. Улавливаешь, о чём я говорю?

— Нетрудовые доходы?

— Вот именно, — сказал я. — Большинство этих людей официально не зарабатывают столько, сколько тратят. При этом они реально зарабатывают гораздо больше, чем могут потратить. Здесь, в ресторане, они не особенно скрывают свои финансовые возможности. Даже хвастаются доходами — перед такими же, как они. Тут закрытый клуб. Где все друг про друга многое знают. Там, за пределами этого зала, они дают друг другу взятки. Здесь — вместе пьют и веселятся.

Я всё же уделил полминуты салату — Надя пригубила шампанское.

«…От зари до зари, от темна до темна…»

Я прожевал и снова махнул вилкой — указал ею по сторонам.

Продолжил:

— Все эти люди считают себя хозяевами жизни. В масштабах Красношахтинского, разумеется. Тут, в ресторане, они чувствуют себя «среди своих» и не особенно осторожничают. Сорят деньгами, хвастаются, сплетничают. Не понимают, что скоро окажутся в роли дичи. Потому что здесь теперь охотничьи угодья Пескаря и его шайки. Которые уже придумали «рабочую» схему по быстрому обогащению. Воскресили идею экспроприаций. «Грабь награбленное». Помнишь такое выражение?

Я пристроил вилку у края тарелки.

— Схема простая. Пескарь с подельниками вычисляют кандидатуры, походящие для экспроприации награбленного. Больших начальников и партийных руководителей, разумеется, не трогают. Они неглупые люди, как я уже говорил. А вот всякие там бухгалтера и спекулянты — другое дело. Их-то они и берут в оборот. Как те робингуды. Похищают. Или просто вламываются к ним в квартиры. Дальше — по ситуации. Могут просто припугнуть, могут и пальцы молотком обработать…

Я показал большим пальцем себе за спину.

— … Таким обычно Кривой занимается. Шантаж, угрозы, нанесение физических увечий. Большинство жертв выдают им все незаконно нажитые ценности уже после фазы угроз и шантажа. Остальные ломаются после ударов молотком. Случаются и осечки. Но они тоже идут на пользу процессу экспроприаций. В июне этого года Кривой задушил работницу швейного ателье: для неё деньги оказались важнее жизни. Тело швеи пока не нашли — она числится пропавшей без вести. Но…

Я развёл руками.

— … Об этой пропаже многие знают. Пример швеи — наглядный. Никому не хочется повторить её судьбу. Тем более что Пескарь со своими отморозками ни к кому не приходит дважды. Это тоже хороший ход. Жертвы быстро понимают, что деньги заработают снова. А вот жизнь им никто не вернёт. Очень эффективная схема работы, не находишь? В милицию потерпевшие не пойдут. Как они там пояснят источники своих солидных накоплений? Помалкивают о случившемся. Вот как-то так.

Надя посмотрела в сторону окна.

Затем сместила взгляд на меня и спросила:

— Много таких случаев было?

— Считая убитую швею, пять, — ответил я. — В этом году будет ещё три. В следующем: двенадцать. И семь эпизодов с вымогательствами случится в семьдесят третьем году. До того, как… там, в моём сне… Пескаря и его банду повязали. Двадцать семь случаев. Во всех этих случаях они признались на следствии. Но не все их жертвы вымогательств признали себя потерпевшими. Витю Кривого обвинили в шести убийствах. Он сам показал, где спрятал тела четырёх жертв. В том числе, указал место захоронения той швеи.

Я пожал плечами. Снова взялся за вилку.

— Пятнадцать человек из банды Пескаря получили сроки. Пескарь — самый длинный. Витю Кривого приговорили к высшей мере. Не зачли ему сотрудничество со следствием. Приговор привели в исполнение в семьдесят пятом году.

Я покачал головой, подался вперёд: склонился над столом.

Сообщил:

— Я сказал тебе, что никто из потерпевших в милицию не пошёл. Так вот: это не правда. Точнее, это правда… на сегодняшний день.

«…От зари до зари, от темна до темна…» — пропел на сцене Володин.

Я указал на него вилкой и сообщил:

— А вот Федя Володин в милицию пойдёт.

Пришла официантка, расставила на столешнице заказанные нами горячие блюда. Ни разу не улыбнулась при этом — даже когда посмотрела мне в глаза. Мне показалось: её движения были нервными. Официантка будто бы нехотя (в стиле того самого «ужасного советского обслуживания», о котором вещал интернет) пожелала нам приятного аппетита. Мазнула взглядом по моему лицу, шагнула мне за спину. Проигнорировала призывные жесты сидевших за столом около стены мужчин. Я подлил в Надин бокал игристое вино, проводил взглядом облако табачного дыма. Увидел застывший в Надиных глазах вопрос.

Склонился над столом и сказал:

— Володин в моём сне уже в сентябре семьдесят первого года сошёлся с Кристиной Дмитриевой. Это я сейчас повторяю слова Шурки Семичастных, которые услышал тогда в больнице. Под словом сошлись, она имела в виду: Володин переехал в квартиру к Дмитриевой. Кристина там сейчас живёт одна. Где-то на улице Мира, если я правильно помню. Так вот…

Музыка стихла.

Я сделал двухсекундную паузу и продолжил уже тише:

— У Феди дела в ансамбле тогда пошли неплохо. Он хорошо зарабатывал — Шурка так утверждала. Кристину после нового года перевели на должность старшей официантки. Здесь, в «Ленинграде», это хорошая должность: денежная. Дмитриева и сейчас тут очень даже неплохо зарабатывает. А в следующем году они с Федей так и вовсе обуржуятся…

Звуки музыки заглушили мои слова — ансамбль снова принялся за работу. На площадке у сцены случилась смена танцующих — прежние танцоры подрастеряли градус и вернулись за свои столы: для восстановления. Их место заняла шумная компания из пяти пышнотелых женщин и одного тощего красноносого мужчины. Они затопали ногами, замахали руками.

Надя посмотрела поверх бокала сперва на сцену (откуда ей игриво подмигнул Даня Мельников), затем перевела взгляд на меня, вопросительно приподняла брови.

Произнесла:

— И?

— … В общем, деньги у ребят появятся и немалые. Шурка говорила, что Федя собирался купить машину. А это, сама понимаешь — показатель. Вот только машину Володин не купил. Потому что восьмого апреля семьдесят третьего года к ним в квартиру заявился Пескарь с подельниками. Молотком бандиты не воспользуются — только помахали ножами и немного помяли кулаками Федины бока.

Я плеснул в бокал из графина.

Дёрнул плечом и сообщил:

— Кристина им отдала всё: деньги, драгоценности, ценные вещи. От страха. За себя и за Федю. Похоже, действительно была в него влюблена. Потому что обычно женщины так легко с нажитыми ценностями не расстаются. Как та швея. Думаю, Володину с ней повезло… тогда. А вот сам наш Федя — тот ещё дон Кихот. Охотно верю, что он не смирился с ситуацией. К тому же…

Я сделал паузу. Потому что танцевавшие около сцены женщины заглушили мои слова радостными вскриками — это из них выходили уже набранные за начало вечера градусы. Женщины вплотную придвинулись к музыкантам, активно строили тем глазки.

Надю «весёлые» женщины не отвлекли — она по-прежнему смотрела мне в лицо. При этом она следила и за залом (чуть заметно напряглась, когда мимо нашего стола прошагал в направлении туалета уже нетвёрдо державшийся на ногах мужчина).

Я пригубил свой напиток, поставил бокал на стол. Почувствовал источаемый «горячим» блюдом аромат — повара постарались и не пожалели специй. Ковырнул вилкой лежавшую передо мной в тарелке отбивную, поднял на Надю глаза.

— Я так понимаю: Федя в Кристину влюбился. Втрескался по уши. На него это похоже. А влюблённые мужчины часто совершают необдуманные поступки. Геройствуют — во имя возлюбленных, как им кажется. Вот и Федя решил погеройствовать. Там, в квартире Кристины его за геройство избили. Он решил реабилитироваться в глазах Дмитриевой. Написал заявление. В милицию.

Отбивная всё же отвлекла меня от рассказа. Я попробовал её — одобрительно кивнул.

Указал вилкой на Надину тарелку и сказал:

— Ешь. Остынет.

Надя нахмурилась.

— Что случилось потом? — спросила она.

Я развёл руками — указал вилкой на соседний стол.

Прожевал и ответил:

— Понятно, что. Пескарь с подельниками вломились в квартиру Дмитриевой. Когда Кристина и Федя были дома. В тот раз у Кривого совсем крышу сорвало. Федя получил почти полсотни ножевых ранений. Кристина — десятка два. Я читал о том убийстве в интернете — потом, уже в двухтысячных. Квартира Дмитриевой после визита банды Пескаря выглядела, как бойня. На этом они и погорели.

— Кто?

— Пескарь с дружками. За это убийство их поначалу и повязали. Там нашлись свидетели, которые их видели около квартиры Дмитриевой. Соседи слышали шум и позвонили в милицию. Многие молчали, конечно. От страха. Улик нашлось достаточно. Так что Федя всё же вывел Пескаря на чистую воду. Вот только какой ценой. Шурка говорила: к моменту убийства Кристина была беременна.

Я снова указал на курившую за соседним столом парочку вилкой.

— В интернете я подтверждение этим её словам не нашёл. Там была информация о количестве ножевых ранений, сколько из них были смертельными. Подробности убийства — со слов его участников. Всю вину за убийство Феди и Кристины свалили на Кривого. Тот пытался закосить под сумасшедшего. Не получилось. Кривого расстреляли. Пескарь умер на зоне от туберкулёза. Брага…

Я ухмыльнулся.

— Брага в Америку укатил. Создал там шайку, терроризировал капиталистов. В девяностых его застрелили — там, за океаном. Он к тому времени уже выдавал себя за приличного человека. Но о нём не забыли: наследил он за жизнь немало. Так что у Феди всё получилось, по большому счёту. Стал героем, избавил город от бандитов. Всё, кроме счастливой и долгой жизни. Да и Кристину он не защитил.

Я пожал плечами и снова уделил внимание горячему. Кивнул — признал, что повара ресторана справились с приготовлением мяса не «отлично». Под коньяк отбивная «пошла» великолепно.

Музыканты снова взяли паузу. Женщины около сцены выжидающе замерли — к своим столам не пошли. Затесавшийся в их компанию мужчина сбежать не сумел: женские тела преградили ему дорогу к еде и к напиткам — мужчина печально вздохнул. Я услышал этот вздох. Он прозвучал негромко, но удачно выделился из какофонии прочих звуков.

Голоса в зале вновь стали громче. Звякнула посуда — там, где находился проход на кухню. Со стороны гардероба донеслось дребезжание телефона — оно тут же резко прервалось, словно в аппарате отключили звук или сняли трубку. Наши соседи по залу снова закурили (они дымили почти непрерывно).

Надя поставила на стол бокал и взмахнула рукой — отогнала щупальца табачного дыма. Опустила взгляд в свою тарелку, вспомнила о «легенде» и недовольно скривила губы. Посмотрела на меня.

— Саша, что ты собрался сделать? — спросила она.

— Мясо доем.

— Я не об этом.

Надя стрельнула взглядом мимо моего плеча в направлении окна.

Тут же сместила внимание на меня и заявила:

— Саша, было слишком… много случайностей.

Я сунул в рот кусок отбивной и вопросительно приподнял брови.

Надя взяла в руки нож и вилку, но в тарелку по-прежнему не смотрела.

— Саша, — сказала она, — теперь я улавливаю связь. Та ссора около кинотеатра, этот поход в ресторан…

Я поднял руку, покачал вилкой и оттопыренным указательным пальцем.

Тень от моей руки заметалась по столу между тарелками, словно сметала со скатерти крошки.

— Сюда мы пришли из-за парней, — сказал я. — У них сегодня дебют. Кто их поддержит, если не мы?

Большим пальцем указал себе за спину и заявил:

— Эти товарищи к нашему походу в ресторан никакого отношения не имеют. К сегодняшнему.

Я снова развернул вилку зубцами к потолку.

— Наденька, — сказал я, — сегодня мы тут просто отдыхаем и служим группой поддержки. Честное слово. Никаких других планов. В этот раз. Я не говорю, что позабыл об этих упырях. Нет. Там, около кинотеатра… признаю: в ухо Зинчуку двинул неслучайно. Не только из-за его слов о Даньке. Держал в уме и убийство Феди Володина. Строил планы. Прикидывал, как выйду на Кривого и Пескаря.

— Зачем?

— Зачем прикидывал? Или зачем мне понадобились эти товарищи?

— Что ты собираешься сделать?

Я поднял бокал — Надя протянула в мою сторону бокал с шампанским. Бокалы с тихим звоном встретились над тарелкой с колбасной нарезкой. Они будто бы подали сигнал музыкантам — снова заиграли гитары.

«Веришь, не веришь, — пропел Володин, — март у твоего окна…»

Около сцены случилась небольшая стычка: женщины атаковали ближайшего к ним мужчину. В итоге красноносого прижала к своей груди широкоплечая дама с пышными рыжими волосами. Четыре другие претендентки… разбились на пары — принялись танцевать.

Я снова заметил, что у Нади на лбу чуть вздрагивали завитки волос.

— У меня было несколько вариантов. Более-менее выполнимых. Вариант встретить Кривого после стычки с его братом стал очередным. Но не первым. Первый я придумал ещё до возвращения в Красношахтинский. Честно признаю. Он не идеален в плане соблюдения закона. Но нарушение закона меня в данном случае не смущает. Федя Володин тогда действовал именно законным способом.

Я развернул ладони к потолку.

— Полсотни Фединых ранений тоже были незаконны. Пусть уж незаконность получат Кривой и Пескарь. Я так решил. Тогда. Потому что у меня на эту жизнь ещё много планов. С волками жить — по-волчьи выть. Что-то вроде этого. Так что план у меня был, и не один. До того, как я женился и нашёл новую работу. Те планы и теперь ещё есть. Только стали неосновными. Потому что появился план лучше.

Я сделал глоток — жидкость из бокала смочила язык и приятно согрела горло. Заметил, как Надя чуть тряхнула головой — призвала меня продолжить признания. Краем глаза я задел танцевавшие около сцены пары — вспомнил сцену танцев из фильма «Афоня».

«…Всё очень сложно, — пел Федя, — если это в первый раз…»

Я поставил бокал на стол и снова вооружился вилкой.

— Какой план? — напомнила Надя.

Мясо в её тарелке выглядело нетронутым, остывало.

Я указал на него вилкой.

— Наденька, ты ешь. Люди готовили, старались — для тебя, так уж точно. Не обижай их.

Надя нахмурилась.

— Саша.

Я показал Наде своё оружие: нож и вилку.

Сказал:

— Какой может быть план? Хочу обезвредить банду, разумеется. Мельникова мы спасли. А Володин разве рыжий? Его тоже спасём. Ведь так? Мы же теперь одна команда? Майор Иванов так сказал. Вот и посмотрим, как эта команда работает. Спасём Родину. И Федю Володина вместе с ней. Вот какой у меня теперь план. Основной. В понедельник вручу Олегу Павловичу бумагу… просьбу.

Я воткнул вилку в остатки мяса.

— Напишу прошение на имя генерала Колосова. Так мол и так, товарищ генерал. Друга спасти нужно. Негодяев необходимо наказать. Поспособствуйте решению этой проблемы. Мы ведь с вами одна команда. Родину спасаем. А Федя Володин — это важная часть моей Родины. Так что будем работать вместе. Как и над решением прочих проблем в будущем. Командой.

Я усмехнулся и добавил:

— Можно было бы наехать на Кривого сейчас. Спровоцировать на конфликт. Он человек неглупый. Но очень вспыльчивый. На кулаках бы он меня не победил. Взялся бы за нож. Тут бы ты его и пристрелила. Ты же чемпионка. Это прекрасный вариант для достижения моей цели. Его я тоже обдумал. Только уж очень он… палевный. После такого меня в Красношахтинском точно не оставят.

Я дёрнул плечом.

— Появятся ребята с автоматами. Скрутят мне руки. И окажусь я за высоким забором на даче в Подмосковье. Кто этого хочет? Уж точно не я. Поэтому Кривого не трогаю. Сейчас. Кушаем мясо, слушаем музыку, культурно отдыхаем. Завтра… или послезавтра напишу прошение генералу. Распишу настоящие и будущие подвиги банды Пескаря в деталях. С именами и с датами. Вот как-то так.

Я доел отбивную — с удовольствием. Задумчиво взглянул на Надину тарелку.

— А если твою просьбу не исполнят? — спросила Надя.

Она сдвинула тарелку с отбивной в мою сторону.

— С чего бы это? — спросил я. — Или мы не команда?

«…И не заметишь март, — пел Володин, — к тебе вернётся вновь…»

Я взял Надину тарелку с мясом и поставил её перед собой.

Надежда покачала головой — её глаза блеснули: отразили свет ламп.

— Саша, ты же понимаешь: борьба с бандитами — это не наша работа. КГБ занимается другими делами. Твою записку о деятельности банды, конечно, не проигнорируют. Но её почти наверняка передадут по цепочке в другую инстанцию — ту часть записки, которая относится к уже произошедшим событиям. Начнут проверки, они потребуют времени. Немало времени, раз потерпевшие не писали заявлений…

Я покачал головой.

— Наденька, мы участвуем в проекте «Будущее». Меняем это самое будущее. Точнее, пока только собираемся. Спасение моего друга и его будущей невесты — дело именно для нашего проекта. Который, напоминаю, курируется Пятнадцатым Отделом Второго Главного Управления КГБ. Честно признаюсь: мне всё равно, что случится с Кривым и Пескарём — лишь бы это случилось до того…

Я выдержал паузу.

— … Как они заинтересуются Федиными сбережениями. С проблемой Генки Зарубина работники КГБ справились на «отлично». А то дело тоже не касалось безопасности государства. Я верю в стражей нашей страны. И в генерала Колосова — мудрого покровителя нашего проекта. У них наверняка большой опыт в решении подобных задач. Они обязательно что-нибудь придумают.

— А если нет?

Надя повела бровью.

— Тогда решу эту проблему самостоятельно, — ответил я. — Время пока есть. Успею. И проясню для себя вопрос работы в команде. Чего она стоит и что мне от неё ждать. На примере решения вопроса с бандой Пескаря. Ведь это же не единственный вопрос, Наденька, который придётся решить. Сейчас я говорю не о своих «хочу», а о работе нашего проекта «Будущее». В будущем…

Музыка стихла — последнее моё слово прозвучало громко: курившая за соседним столом пара взглянула в нашу сторону. Мне показалось, что в затылок мне упёрлись сразу несколько взглядом. Кривой? Майор Иванов?

Я склонился вперёд, взял Надю за руку. Поднёс её пальцы к своим губам и поцеловал. Отметил, что Надя будто бы растаяла под напором моего пристального взгляда: улыбнулась, расслабилась — изобразила влюблённую девицу.

— В будущем, Наденька, есть много вопросов, которые ждут нашего решения. Есть те, которые случатся в любом случае. Стихийные бедствия, например. В наших силах лишь минимализировать ущерб от этих событий. Есть события, которые останутся только в моей памяти — если мы справимся со своей работой. А есть те, которые уже происходят: как работа банды Пескаря, например.

Я снова тронул губами костяшки Надиных пальцев и добавил:

— Таких событий много. Со всеми сразу не разберёшься. Кривой и Пескарь терроризируют город. Важно это для нашего проекта? Нужно ли прекратить их деятельность немедленно и каким способом? Вопрос спорный. Я бы поспорил. Чтобы понять приоритеты нашей работы. Я ведь знаю о будущем многое, Наденька. Что мне рассказать в первую очередь? А о чём вспомнить через год?

Я пожал плечами.

Надя улыбнулась, словно получила от меня букет комплиментов.

— Поясни, — сказала она. — Что ты имеешь в виду?

Я выпустил Надины пальцы — взял в руку бокал.

Откинулся на спинку стула и ответил:

— Именно то, что сказал. Кто решает, жить моему другу, или нет? Кто решает, останутся ли Пескарь и его дружки угрозой для моей Родины, или сойдут со сцены? Вот это я хочу понять, Наденька. Как мы работаем? По какому принципу? Что такое «работа в команде»? Понять не на словах — на деле. Чтобы решить, как правильно расставлю в своей работе приоритеты. Ведь можно работать по-разному.

Я пригубил бокал, чуть зажмурился — насладился вкусовыми ощущениями.

В команде танцующих случилась замена. Красноносый мужчина всё же высвободился из объятий рыжеволосой партнёрши и сбежал за свой стол — в дальний от сцены конец зала. Ему на смену явились сразу два щекастых пузатых красавца в чёрных брюках с острыми стрелками и голубых рубахах. Женщины-танцоры встретили их любопытными взглядами.

«Ясно вижу я в ночном тумане белый пароход…» — пропел Володин.

Танцы возобновились.

Теперь уже Надя склонилась в мою сторону.

— Саша, о каких приоритетах ты говоришь? — спросила она. — Ты же понимаешь: мы с тобой мало что решаем в работе проекта. У каждого из нас в нём своя функция. Ты рассказываешь о своём сне. Для остальных дел есть другие люди. Для который в проекте тоже прописаны чёткие функции. Бандой займутся. Но не мы. И не мы решим, как и когда это произойдёт.

Я кивнул.

— Согласен с тобой, Наденька: не мы. Но ведь и мы кое-что решаем. Разве не так? Твоих рабочих моментов я не касаюсь — ты в них разбираешься лучше меня. Но ты правильно определила мою роль: я рассказываю о своём сне. Делаю это так, как считаю нужным. На вопросы тоже отвечаю, разумеется. Отвечаю прямо и честно. Но ведь ты сама понимаешь: спрашивают меня не обо всём.

Надя выбилась из роли влюблённой жены: нахмурилась.

— Не понимаю, — сказала она. — Саша, к чему ты клонишь?

«…А море синее, — пропел Федя, — а волны сильные…»

Группа танцором отреагировала на припев песни радостными криками. Разговоры в зале прервались — почти все гости ресторана взглянули в сторону сцены. Посмотрели туда и мы. Я отметил, что рядом со сценой остановилась «чернявая» официантка — она улыбнулась, посмотрела на вокалиста ансамбля. На лице которого сейчас скрестились десятки женских взглядов.

Федя со сцены сообщил:

«…Но нет желания, скажу заранее…»

— Саша!

Я повернулся к Наде.

— Саша, — повторила Надежда, — ты не мне так и не объяснил: о чём тебя не спрашивают?

«…Сойти на берег, — ответил ей Володин, — с того корабля…»

— Пока мы беседуем только о глобальных событиях, — ответил я. — Но кроме них случилось и много других. О которых у меня пока не было повода упомянуть. Я ничего не скрываю. Но всё и сразу рассказать не способен. Важное ли это дело в масштабе нашей страны спасти Федю Володина? Кто это решит? Это спорный вопрос — соглашусь с этим. Но ведь есть и другие похожие вопросы.

— Например? — спросила Надя.

«…Волны на тебя идут стеною, белый пароход…» — спел со сцены Федя Володин.

Сидевшая за столом по соседству с нами парочка вообразила себя пароходом: мужчина и женщина активно дымили — дым от них теперь летел не в нашу сторону, а в направлении входа в ресторан. Четыре активные дамочки и два пузатых гражданина обменивались кокетливыми взглядами и пританцовывали около сцены. Музыканты улыбались (все, кроме Феди) — на их лбах поблёскивали капли пота. Музыка не заглушила гул голосов. Но этот гул будто бы стал её частью. Надя просигналила мне поднятием бокала с шампанским — напомнила о том, что её вопрос остался без ответа.

— Есть у меня несколько показательных примеров, — сообщил я. — В чём-то похожих на случай с бандой Пескаря. Те события уже происходят. Но именно сейчас большой угрозы для безопасности страны не представляют. Хотя потенциально…

Я вылил в бокал остатки коньяка. Наполнил Надин бокал игристым вином. Бокалы с тихим звоном встретились. Я смочил горло — Надя поднесла свой бокал к губам, не сводила с моего лица глаз.

— … Потенциально, все эти случаи обязательно окажут на эту самую безопасность большое влияние. Но потом. Через полгода или через год. Как и Федя Володин — он ведь погибнет не сейчас. Стоит ли о тех случаях вспомнить? Или отложить их на потом?

Я пожал плечами. Вернул на столешницу бокал, взял в руки столовые приборы. Полоснул ножом по уже остывшей отбивной — разделил её на две неравные части. Мой живот заинтересованно буркнул. Словно прошлую отбивную он уже переварил.

«…А море синее, — пропел Федя, — а волны сильные…»

Надя повела плечом. Она примостила свой бокал рядом с моим. Бросила взгляд мне за спину: в направлении окна. Я отметил, что к сумочке она не потянулась.

— Саша, я не знаю. А что за случаи?

— Да много разных. Обо всех стразу и не расскажешь. В этом-то и дело. Засуха в следующем году — это понятно, об этом рассказать нужно. Китайский вопрос тоже обязательная тема. Как и здоровье нашего дорогого Леонида Ильича. А вот остальное…

Я замолчал — отвлёкся на поедание отбивной.

Музыканты во главе с Володиным завершили очередную музыкальную композицию, столпились на совещание. К ним подошёл один из танцоров, о чём-то сказал Мельникову. Я заметил, как купюра из его руки перекочевала в Данину руку. Мельников кивнул — мужчина с довольным видом вернулся в группу танцующих, которая замерла в ожидании следующей песни.

Надя постучала пальцем по столу — напомнила о себе.

Я прожевал и продолжил:

— Необходимость срочного рассказа о многих других событиях, Наденька, не столь очевидна. Там спешить некуда. На первый взгляд. Хотя события интересные. Я бы даже сказал: сенсационные. Знаешь, к примеру, что в ГРУ есть предатель, который уже десять лет работает на американцев? Дел он наворотил немало. И наворотит ещё больше. Потому что его арестуют только в восемьдесят шестом году… если мы не займёмся им в рамках нашего проекта. А нужно ли тратить на него время сейчас? Конкретно в настоящее время он залёг на дно… если мне не изменяет память. Звание генерала пока не получил. В общем… можно и подождать.

Надя выпрямила спину, растерянно моргнула.

— Саша… ты это серьёзно? — спросила она.

— Разумеется. Читал об этом товарище в интернете. Завербован в шестьдесят первом, арестован в восемьдесят шестом, расстрелян в восемьдесят восьмом. За него даже вступился американский президент. После того, правда, как приговор привели в исполнение. Товарищ из ГРУ за двадцать пять лет сдал американцам девятнадцать советских разведчиков-нелегалов, полторы сотни наших агентов иностранных граждан, раскрыл принадлежность к ГРУ и КГБ примерно полутора тысяч офицеров. Это помимо прочего. В общем, нагадил стране прилично. Вот только сейчас он относительно безопасен. Как и Феде Володину пока ничего не грозит.

Надя на мгновение выпала из образа любящей жены. Мне показалось: она стукнет по столу кулаком. Но Надя быстро успокоилась — превратила своё возмущение во внезапную вспышку ревности (для сторонних наблюдателей).

Она подалась вперёд и сказала:

— Саша, это… неправильно.

Мне почудилось, что она всё же утратила визуальный контроль над залом. Потому что она будто бы спохватилась: взглянула в сторону окна, затем на наших соседей по залу и на сцену (где музыканты готовились отработать полученные деньги).

Я приподнял брови, спросил:

— Что именно? То, что убьют Федю Володина? Согласен с тобой — это совершенно неправильно.

— Ты понял, о чём я сказала, — ответила Надя.

Она опёрлась локтями о столешницу.

Я встретился взглядом с её глазами, кивнул.

— Разумеется, Наденька. Понял. Твою позицию. Вот только случай с этим предателем — один из многих. Который из них важнее и для кого? Как и кто это определит? Он важнее, чем болезнь Брежнева? Или чем засуха и пожары семьдесят второго года? Пойми, Надя, этот случай — не единственная потенциально важная деталь будущего. Тут дело больше в том, кто именно определит степень важности того или иного события. Порядок воспроизведения таких деталей зависит от точки зрения конкретного человека. Но лично я не считаю, что рассказ о ней нужен именно сейчас. Понимаешь? Я. Потому что лично для меня очень важна жизнь Феди Володина.

Надя вздохнула.

— Саша, ты ведёшь себя… неправильно, — сказала она. — Комитет государственной безопасности СССР — это большая организация, которая работает по чётким правилам. Там каждый сотрудник занимается своим делом. Я, к примеру, охраняю твою жизнь и здоровье. Майор Иванов курирует проект «Будущее». Есть и те люди, которые примут решение относительно твоей просьбы об обезвреживании банды Пескаря. Я или майор Иванов такие вопросы не решаем. Генерал Колосов руководит Пятнадцатым отделом «С» — «Специальные исследования». У его отдела есть собственные задачи. Частью которых является наш проект. Банды — не его работа.

Я покачал головой.

— Как раз его, Наденька. Вопрос Володина — это и есть вопрос «Будущего». Как и дело предателя из ГРУ. Как и засуха семьдесят второго года. Именно генерал решает, в какой последовательности мы эти вопросы рассмотрим. А я решу, в какой последовательности передам проекту информацию о будущем. У меня есть множество тем, Наденька. Информация о том предателе — не единственная важная деталь будущего. Сейчас, между прочим, уже октябрь семьдесят первого года. Этот момент как-то выпал у меня из внимания. А напрасно. Потому что уже в этом месяце американцы поставят считывающее устройство на наш подводный кабель.

Я откромсал от отбивной большой кусок и затолкал его в рот — на радость своему молодому и будто бы бездонному желудку. Активно заработал челюстями. Подтолкнул отбивную глотком из бокала.

Музыканты всё же принялись за дело: отыграли бодрое вступление.

«Весь покрытый зеленью, абсолютно весь…» — пропел Володин.

— На какой кабель? — спросила Надя.

Она будто бы не разделила той радости, которая промелькнула в глазах гостей ресторана при первых же словах песни. Я долил в её бокал игристое вино. Надя взяла в руку бокал, но не отвела от меня взгляда.

— На кабель, который проходит по дну Охотского моря, — ответил я. — Кабель связи между Петропавловском-Камчатским и материком. Американцы поставят на него некую штуковину, которая будет считывать электромагнитные волны вокруг изоляции. Они будут писать переговоры советского Тихоокеанского флота. Добраться до кабеля можно только с подводной лодки, которая способна работать на глубине более ста метров и выпускать водолазов. Наши до сих пор считают, что у американцев такой лодки нет. Но они ошибаются. Подводная лодка с такими возможностями у США уже появилась. В этом месяце она проявит себя.

Я пожал плечами.

«…Там живут несчастные люди дикари…» — сообщил Федя.

Дамочки на танцплощадке взвизгнули — запас градусов у них пока не закончился.

— Наденька, какая информация важнее? — спросил я. — О предателе, или о прослушке на подводном кабеле? Или…

Я махнул рукой, сказал:

— Да много чего ещё случится. Или уже происходит. Кто расставит приоритеты?

Я пристально посмотрел Наде в глаза.

— Наденька, мои приоритеты очевидны. Дед Женя, Ромка, родители, Даня Мельников, Федя Володин. Теперь у меня ещё и жена появилась — нынешняя, а не прошлая. Да и прошлая, Светка, тоже никуда не делась. Она хороший человек — в том числе и поэтому Чернобыля мы не допустим. Лично для меня они важнее всех этих предателей и американского шпионажа, которые на их фоне кажутся абстрактными явлениями. А вот кому-то наплевать на проблемы Володина. Я это осознаю и понимаю. Поэтому и напишу записку генералу Колосову. Объясню ему свою точку зрения. Надеюсь, что он к ней прислушается. Потому что мы команда.

Надя чуть скривила губы — будто среагировала так на слово «команда», которое я сегодня вечером произнёс уже бессчётное количество раз. Она покачала головой, отхлебнула из бокала. Сощурилась.

— Знаешь, Саша, — сказала она. — Я думаю, что ты прав. Напиши генералу. Расскажи ему о банде и о своём друге. И обо всё том, что только что говорил мне. Я думаю, что генерал Колосов должен понять ситуацию. Он человек неглупый… как я слышала.

Надя наколола на зубцы вилки кусок сыра. При этом её левая рука осталась свободной — замерла неподалёку от сумочки. Танцевавшие рядом со сценой женщины снова завизжали.

Надежда посмотрела мне в глаза, кивнула и повторила:

— Напиши, Саша.

«…Что они не делают, — пропел Федя, — не идут дела…»

— Обязательно напишу, — пообещал я. — А пока закажу ещё коньяку.

Я отыскал взглядом нашу официантку и поманил её к себе рукой.

За вечер музыканты ансамбля «Метеор» ещё трижды поздравили меня и Надю с бракосочетанием; исполнили для нас песни, под которые мы с Надеждой потанцевали. Во время танцев я раз пять ловил на себе взгляды Пескаря и его приятелей. Поглядывал на меня и майор КГБ Иванов — его соседи по столу меня демонстративно не замечали. Официантка к концу вечера всё же простила нам выходку с возвратом бутылки (или получила нагоняй от начальства за своё поведение). Она снова мне улыбалась — будто бы дразнила таким образом мою спутницу. Логику её поведения я не понял — я и в прошлой жизни часто не видел логики во многих женских поступках.

Ни бандиты, ни Иванов с товарищами вечером нас не побеспокоили. От второй бутылки шампанского Надя отказалась. А вот я дозаказывал коньяк трижды: к нашему столу повадился с визитами Даня Мельников. От коньяка Данина улыбка становилась всё шире. Я заметил, как осуждающе посматривал на друга Володин, который этим вечером смачивал горло исключительно тёплой водой и сладким чаем. Федя тоже сегодня брал перерывы в выступлениях — трижды. Один раз на посту вокалиста его сменил Даня, два других — косматые представители старого состава ансамбля «Метеор». Их пение ни меня, ни других гостей ресторана не впечатлило.

После девяти часов танцы в ресторане стали массовым явлением. Гости к тому времени набрались решимости и подрастеряли стеснительность (чему поспособствовали спиртные напитки). Около сцены все желающие потанцевать не поместились — люди выплясывали в проходах между столами и даже у выхода в вестибюль. Заметил я среди танцующих граждан и Пескаря, и Кривого. Но майор Иванов ни разу не продемонстрировал нам свои танцевальные умения — хотя его соседи по столу несколько раз вливались в танцующую толпу (поочерёдно) и всякий раз при этом будто бы случайно оказывались неподалёку от нашего стола.

В начале одиннадцатого я в очередной раз побеседовал с Мельниковым (тот между делом «добил» остатки коньяка). Сообщил Дане, что мы уходим. Заверил, что ансамбль сегодня выступил превосходно — Надя моё утверждение поддержала. Сказал, что Даня и Федя смотрелись на сцене не хуже других музыкантов — Надя уточнила, что «гораздо лучше». Она сказала, что Данина улыбка весь этот вечер «озаряла» зал ресторана, а от Фединого голоса у неё «то пробегали по коже мурашки, то наворачивались слёзы». Мельников облобызал Надину руку — в благодарность за похвалу и потому что стал излишне любезен после «стыренного» у меня коньяка.

Я попросил у официантки счёт — отметил, что майор Иванов буквально тут же повторил моё действие. Надино шампанское допил Мельников — чтобы «не пропал ценный напиток». Я получил из рук вновь приветливой официантки папку со счётом. Расплатился без пересчётов и щедро «отвалил сверху» — улыбка нашей официантки при виде размера чаевых стала почти искренней. Подумал о том, что моих финансов хватит ещё на пару посещений ресторана — потом придётся на неопределённый срок затянуть пояс. Я встретился взглядом с майором КГБ — просигналил, что мы уходим. Олег Павлович кивнул и первым направился к выходу.

В машине, по дороге домой, мы почти не разговаривали — обменялись только ничего не значившими фразами о том, как прошёл вечер: кратко обсудили достоинства ресторана, я поделился впечатлениями от выступления моих друзей-музыкантов. Надя по пути к дому деда Жени обронила всего пару фраз — согласилась с моими утверждениями. Большую часть пути мы молчали, вдыхали пропитанный шипровым запахом воздух салона. Я посматривал в окно на освещённые окна домов и на уличные фонари; вспоминал, как ярко светились по вечерам питерские улицы в две тысячи двадцать шестом году — в то время, когда белые ночи в городе на Неве сменялись едва ли не круглосуточной темнотой.

В Красношахтинском белых ночей не было даже в начале лета — и уж тем более, здесь рано темнело первого октября. Олег Павлович высадил нас около подъезда. Скамья сейчас пустовала — за неимением зрителей, майор КГБ проигнорировал в этот раз сцену с «любезным» открыванием дверей автомобиля. Уже во дворе дома Иванов провел для нас короткий инструктаж — всё на те же темы: никакого мотоцикла, никаких «глупостей». Надя покивала ему в ответ. Я зевнул и потёр глаза. Попрощался с майором, выбрался из салона. Вскинул взгляд — заметил свет в окнах соседей: и у работников мясокомбината, и у Полушкиных. Надя снова первая вошла в подъезд, сунув руку внутрь сумочки.

В подъезде пахло табачным дымом — запашок был свежим. На площадке четвёртого этажа мы никого не встретили. Я откинул ногой от своего порога окурок — в сторону двадцать пятой квартиры.

Вошёл в прихожую деда Жени — пересёк её и заглянул в Ромкину комнату.

Ромка ещё не спал.

Я это понял, потому что он мне сообщил:

— Сплю.

— Спи, Медвежонок, — сказал я. — Спокойной ночи.

Я прикрыл дверь в Ромкину комнату и снова вышел на лестничную площадку. Надя последовала за мной. Как и уговаривался, я легонько постучал в дверь Полушкиных. Вера явно дожидалась этого стука: она сразу же приоткрыла дверь. Увидела меня — улыбнулась. Надю она тоже одарила улыбкой. Отчиталась в том, что накормила Ромку ужином. Слегка смущённо сообщила, что она и её дочь Юля тоже «вместе с Ромой попили чай». Сказала, что мой младший брат вёл себя спокойно, посмотрел «вместе с Юлей» передачу «Спокойной ночи, малыши!» и «вовремя» улёгся в кровать. Посмотрела мимо меня на дверь двадцать пятой квартиры и сообщила: «Толик и Клавка» сегодня вечером «вели себя спокойно» — в квартиру деда Жени не ломились.

Я осыпал соседку словами благодарности (мысленно пометил для себя, что слов будет недостаточно).

Вера смущённо улыбнулась, махнула рукой и ответила:

— Да ладно вам. Евгений Викторович нам с Юлей тоже часто помогает. После того, как Васи не стало.

Вера пожала плечами.

— Мы же соседи, — добавила она и снова взглянула на дверь двадцать пятой квартиры.

За стеной, у соседей, ещё кричал телевизор. Он почти не умолкал с тех пор, как мы с Надей вернулись из ресторана. Одна передача сменяла другую. Сейчас из соседского телевизора звучала музыка. Я слышал её отчётливо. Словно мы с Надей вновь вернулись в ресторан «Ленинград», где музыканты ансамбля «Метеоры» (Даня и Федя в их числе) отрабатывали полученные от подвыпивших гостей деньги. Временами я различал слова ведущих и вспоминал названия песен, исполняемых на концерте, который этим вечером с таким упоением слушали работники мясокомбината из двадцать пятой квартиры.

Ромке соседский телевизор точно не мешал: я заглянул в комнату младшего брата — звуки телевизора там почти не различил. Надю шум у соседей только порадовал: по той же причине, что и вчера. Мне на нервы он не действовал — разве что пробудил лёгкую тоску по прошлой жизни, когда я регулярно засыпал под храп французского бульдога. Я снова задумался о том, как сложилась судьба Сальки после моей смерти. Тут же напомнил себе, что Салька пока даже не родился — жалеть его нет причины. Надя потёрлась щекой о моё плечо. Я чувствовал, как тепло её дыхания поглаживало кожу у меня на груди.

— Саша…

Надя замолчала.

— Что?

— Только не сердись, ладно?

— Попытаюсь.

— Саша, может… мы завтра утром не будем провожать Рому?

— Почему?

Надя приподняла голову, посмотрела мне в лицо.

Я рассмотрел её широко открытые глаза и чуть примятые завитки волос у неё на лбу.

— Саша, я всё думаю о том, что было сегодня в ресторане. О тех бандитах.

— Зачем?

— Саша, Зинчук знал, что ты регулярно провожаешь Рому до школы. Один раз он этим знанием воспользовался. Он мог рассказать об этом и своему брату, разве не так?

— Что с того?

Надя прижала к моей груди тёплую ладонь.

— Саша, что если бандиты этой информацией воспользуются? В прошлый раз я нападение предотвратила. Справлюсь и сейчас, если придётся. Но лучше не рисковать.

Я потёрся затылком о наволочку подушки.

— Никакого риска, Наденька. Ни Пескарь, ни Кривой, ни кто-либо ещё из их шайки нас не тронут. Они не глупцы — связываться с зятем генерала КГБ не станут. Из-за ерунды.

Я улыбнулся.

— Мой сегодняшний разговор с Кривым — полная ерунда. Та бутылка шампанского — тоже. Кривой вспыльчивый в моменте. Но не идиот. Сегодняшнюю обиду он проглотит.

Я дёрнул плечом.

— Точнее: проигнорирует. Я хамил ему не при свидетелях — ты не в счёт. Промашку с бутылкой они объяснят твоей капризностью — с капризными барышнями серьёзные мужчины не воюют.

Добавил:

— Так что всё в порядке. Банда Пескаря на меня не ополчится. Хотя пометочку в памяти они сделают. Припомнят мне сегодняшнюю выходку при случае. Вряд ли только такой случай у них будет.

Надя нахмурилась.

— Саша, и всё равно…

— Ничего страшного завтра утром не случится. Я в таких вопросах разбираюсь, поверь. Все эти… разборки по понятиям… Пожил в «весёлых» девяностых, нахватался знаний.

Телевизор за стеной резко замолчал — будто вырубили электричество.

— Тут уж скорее от Толика сюрприз прилетит, — сказал я. — От соседа. Наверняка всё это время придумывал очередную подлянку. Такие нормального языка не понимают. Им сразу нужно…

Я махнул рукой, словно отвесил воображаемому соседу подзатыльник.

— … По кумполу бить и посильнее. Чтобы боялись. А все эти пустые угрозы… с таких Толиков — как с гуся вода. Так что Толик о себе ещё напомнит. Только не завтра утром. К завтрашнему утру он вряд ли проспится.

Прижал Надю к себе.

— Потом… пусть попробует, — сказал я. — Раз уж он такой придурок. У меня теперь есть телохранитель.

Улыбнулся и добавил:

— Пристрелишь его. И все дела.

Утро субботы прошло в привычном распорядке. За завтраком я расспросил Ромку о том, как прошёл его вчерашний день — больше для того, чтобы не молчать за столом: прекрасно понимал, что услышу от брата лишь привычные «хорошо», «да» и «нет».

Моё вчерашнее предсказание сбылось: во время утренней прогулки до десятой школы и обратно на нас никто не напал. Разве что пару раз мне на голову приземлялись жёлтые осенние листья — с каждым днём листва с деревьев осыпалась всё активнее.

Приготовление обеда я делегировал Наде. Уселся за письменный стол в Ромкиной комнате. Аккуратно сдвинул к окну книгу (мысленно пометил себе, на каком именно расстоянии от края стола та лежала до моего вторжения — позже верну её на место).

План сегодняшнего дня я продумал ещё вчера ночью, когда засыпал по Надино тихое сопение. Даня и Федя сегодня учились — как и мой младший брат: суббота не была для них выходным днём. Вечером Мельников и Володин снова будут в ресторане.

А вот завтра…

Завтра они наверняка придут сюда, к нам. Поэтому времени на бумажную работу у меня в воскресенье не останется. Значит: с писаниной следовало разобраться в субботу. Тем более что других срочных дел у меня на сегодня не было.

Я положил перед собой на стол лист белой бумаги и привычно написал «шапку»: «Начальнику Пятнадцатого Отдела „С“ Второго Главного Управления КГБ генерал-лейтенанту Колосову С. И. от Медведева Александра Васильевича…»

Надя заглянула в Ромкину комнату, когда я уже дописал послание к генералу (продублировал такое же на имя майора КГБ Иванова) и продолжил работу над описанием рутинных процессов производства литий-ионных аккумуляторов.

Я прервал писанину, протянул Наде исписанные от руки листы бумаги и сказал:

— Зацени.

— Что это? — спросила Надя.

Она вытерла руки о фартук и только после этого взяла бумаги. Сразу же взглянула на «шапку». Не сдержала удивление: приподняла брови и хмыкнула.

— Генерал-лейтенанту Колосову?

— Как и обещал, — прокомментировал я. — История приключений Пескаря и его компании. Подробно. Со всеми явками и паролями. На имя нашего начальника. Пусть ознакомится. И примет меры.

Надя уселась в кресло и погрузилась в чтение.

Я откинулся на спинку стула, повертел головой — размял шею. Зевнул. На улице за окном чирикали птицы, и шелестел листвой ветер. Яркие солнечные лучи пробивались в квартиру сквозь полупрозрачную тюлевую штору, рисовали на столешнице письменного стола замысловатые узоры. Запахи в воздухе Ромкиной комнаты становились всё более аппетитными и насыщенными — они запоздало прилетали сюда из кухни, где ещё недавно позвякивала посуда, шипело масло, и шумела вода.

Я вернулся к работе.

Исписал почти треть страницы, до того, как Надя сказала:

— Саша, здесь… столько подробностей! Имена, даты. Это всё… правда?

Я опустил на стол руку, обернулся. Встретился взглядом с Надиными глазами.

Признал:

— Не всё. Только то, что происходило до сегодняшнего дня. Остальное — пока не случилось. Поэтому в будущих событиях возможны изменения. Или события вообще не произойдут. Это зависит, в том числе, и от реакции генерала на эту мою записку.

Я указал кончиком шариковой ручки на бумаги, которые Надя держала в руках.

— На вот эту.

— Саша, но тут столько… точных цифр. Как такое вообще можно было вспомнить? У тебя такая хорошая память?

Я развёл руками.

— У меня прекрасная память, Наденька. Все эти имена и цифры нетрудно проверить. И убедиться, что я их взял не с потолка.

Надя кивнула.

— Да, но… запомнить точный день, когда бандит по кличке Кривой убил швею? — сказала она. — Это ведь не дата первого полёта человека в космос, и не день рождения. Разве такое возможно?

— Три-ноль.

— Что?

Надя снова пошевелила бровями.

— Три-ноль, — повторил я. — Это счёт футбольного матча. С таким счётом наши футболисты в июне следующего года продуют немцам в финале чемпионата Европы. Как считаешь, эти цифры важнее?

— Чем что?

— Чем информация о людях, которые убили моего друга.

Надя повела плечом — бумаги в её руке покачнулись.

— Не знаю.

— Зато я знаю. Статьи о Федином убийстве я прочёл десятки раз. В изложении разных источников. А футбольный матч просмотрел однажды, да ещё пару раз видел итоговый результат того финала в газетах.

Я развёл руками.

— Наденька, тут дело не только в памяти, но ещё и в приоритетах. Итог футбольного матча меня разочаровал: вызвал эмоции — его результат отложился в памяти. Статьи о преступлениях банды Пескаря вызвали у меня в своё время неменьше эмоций. Поэтому все даты и имена в этой записке указаны верно. Гарантирую. КГБ без проблем их проверит… если задастся такой целью.

Надя опустила взгляд на заполненные моим почерком страницы, затем снова посмотрела на меня. На десяток секунд она словно «зависла» — даже не моргала.

Затем Надежда покачала головой и сообщила:

— Папа расстроится.

— Почему? — спросил я. — О чём ты говоришь?

Надя вздохнула.

— Он любит футбол. Наши проиграют…

Надежда повернула лицо к окну, замолчала, поджала губы: будто бы размышляла.

В её глазах отразился солнечный свет.

Надя снова взглянула на меня и спросила:

— Саша, как думаешь, это можно исправить? Счёт футбольного матча. Пусть наши парни всё же станут чемпионами Европы.

Надя завершила дела на кухне — я отложил в сторону тетрадь с конспектами научных и технических достижений будущего. Мы решили, что пообедаем вместе с Ромкой («обед в пятнадцать часов»). До Ромкиного возвращения из школы мы прогулялись в ближайший продуктовый магазин: в «Гастроном». Купили хлеб, удачно «попали» на привоз конфет. Домой мы с Надей вернулись с заполненной продуктами сеткой-авоськой (которая обычно хранилась в Надиной сумочке). Помимо конфет и хлеба я выложил на стол сыр и колбасу, пирожки с ливером и творожные слойки, заварные пирожные и завёрнутое в бумажный кулёк развесное песочное печенье.

Я прогулялся к соседям из двадцать седьмой квартиры — пригласил Веру и Юлю Полушкиных к нам на послеобеденное чаепитие. Ромка вернулся домой в хорошем настроении. В его завтрашнем расписании не значился поход в школу — об этом мой младший брат нас известил с порога (как и о том, что «обед в пятнадцать часов»). Мою идею пригласить на чаепитие соседей он воспринял спокойно, потому что менять своё расписание в честь такого события не собирался. На сегодня у него в планах значилось всё то же, что и в прошлую субботу: учить уроки, читать книгу и рисовать — будут ли в это время у нас в гостях Вера и Юля, его нисколько не волновало.

Вера и Юля пришли к нам точно в оговоренное время, словно переняли Ромкину привычку придерживаться чёткого расписания. Мой младший брат отреагировал на их появление едва заметной улыбкой, поздоровался и ушёл в свою комнату. Юля на кухне тоже не задержалась. Она сложила на тарелку две горсти конфет, порожные и печенье — уселась перед телевизором. На кухне мы засиделись втроём. Я уже привычно занял место деда Жени около окна. В очередной раз поблагодарил соседку Веру за то, что она присмотрела вчера за моим младшим братом (сегодняшнее чаепитие я задумал, в том числе и как материальную часть своей благодарности).

Мы прикинули, чем занимался сейчас в Москве дед Женя (я предположил, что он в больнице заигрывал с молоденькими медсёстрами и санитарками). Обсудили уже очевидный приход осени (улица за окном с каждым днём всё больше заполнялась оттенками жёлтого цвета). Мы с Надей рассказали соседке, как «посидели» вчера в ресторане — выслушали воспоминания Полушкиной о том, как она ходила в «Ленинград» вместе с мужем (ныне покойным). На воспоминаниях Веры о муже наш разговор задержался. Соседка описала нам свою свадебную церемонию и рождение дочери — рассказ о смерти мужа оборвал счастливый отрезок радостных воспоминаний.

После вызванной печальными мыслями паузы мы вспомнили об обитателях двадцать пятой квартиры — это тоже была одна из наших «общих» тем. Вера снова углубилась в воспоминания: в подробностях пересказала нам хронологию случившихся в начале этого года событий, когда её муж поссорился с нашим соседом Толиком. Я снова отметил, что о муже Вера вспоминала охотно: явно вышла замуж не по расчету. Полушкина подробно обрисовала причины той ссоры с работниками мясокомбината. Повторила рассказ о весеннем случае со спичками в замочной скважине. С гордостью сообщила: Толик после того случая месяц ходил с синяком под глазом.

Соседи ушли за два часа до ужина («ужин в девятнадцать часов»). Ромку уже посетила идея новой книжной иллюстрации — книга вернулась на край стола, а лист бумаги неспешно покрывался чернильными штрихами. В солнечном свете за окном прибавилось красных вечерних оттенков. Они будто бы добавили виду из кухонного окна осенней атмосферы.

Я постоял около окна, пока Надя мыла посуду. Отметил, что не чувствую желания продолжить бумажную работу. Главной задачей на сегодняшний день было составление записки на имя генерал-лейтенанта КГБ — задача выполнена. А работа над темой литий-ионных аккумуляторов подождёт. Жили же люди без этих аккумуляторов — поживут и ещё немного.

Надя вытерла о фартук руки.

Я предложил ей пойти на прогулку.

Во дворе звучали звонкие детские голоса. Сидевшие за столом под корой клёна мужчины колотили по столешнице костяшками домино. Шелестела листва. Пахло сырой землёй, прелыми листьями и бензином. Около горбатого «Запорожца» рядом с первым подъездом суетились два пенсионера — они поочерёдно рылись под капотом (под присмотром расположившихся на лавке женщин). По расчерченному мелом асфальту прыгали девочки — ученицы начальных классов. Около сложенных горой пустых деревянных ящиков собралась компания подростков — там бренчала гитара. Я всё это отметил по ходу.

Наша пешая прогулка завершилась быстро — у двери сарая.

Я уже снял с двери замок, когда Надя спросила:

— Саша, почему мы сюда пришли?

Я обернулся и пояснил:

— На прогулку.

— В сарай?

— К мотоциклу.

— Саша!..

Я вскинул руку, показал Наде пустую ладонь.

Сказал:

— Наденька, не надо. Олег Павлович уже всё сказал — вчера вечером. Не повторяй.

— Саша, но он сказал правильно…

Надежда замолчала: снова увидела мою ладонь.

— Наденька, перестань, — сказал я. — Кто из нас считает себя древним старикашкой? Это мне положено твердить: «не сутулься», «не обижай сестру», «надень шапку», «не езди по рельсам». Где твой юный бунтарский дух? Где твой молодой задор?

Надя приподняла брови.

— Саша, причём тут рельсы?

Я махнул рукой.

— Так, к слову пришлось.

Вошёл в сарай, снял со стены мотошлем и протянул его перешагнувшей вслед за мной порог Наде.

— Шапку надень, — сказал я. — Раз уж ты такая правильная.

Сегодняшнюю прогулку я посветил экскурсии по городу. Устроил её больше для себя, а не для Нади. Тогда, в две тысячи двадцать шестом году я часто вспоминал своё детство и Красношахтинский, с которыми у меня было связано много приятных воспоминаний. Понимал, что ни то ни другое уже никогда не увижу. Как не поговорю больше с родителями и с Ромкой. Даже если поеду в город детства снова — за более чем пять десятков лет он изменился до неузнаваемости. Вряд ли бы меня те перемены порадовали: я бы искал не изменения к лучшему, а детали из детства, которые город отбросил за ненадобностью в погоне за красотой и прогрессом.

Сегодняшний Красношахтинский был тем самым, из детства. Я уделил ему внимание в порядке очерёдности. С родителями встретился, Ромку обнял… и дальше по списку. Сегодня я добрался до прогулки городу. И до Кивачки — снова. О мотоцикле из своей юности я тоже вспоминал, когда катался по Питеру в автомобиле. Мне тогда казалось: совсем иные ощущения при езде в салоне авто, будто бы… стариковские. В молодости мечтал пересесть за руль «нормальной» машины — потом скучал по «мотоциклетной» романтике. Кивачка тоже по мне соскучилась. Это я понял по её голосу: мотор утробно заурчал, словно домашний питомец при виде любимого хозяина.

Надя послушно надела шлем, уселась позади меня, обхватила руками мою талию. Кивачка рванула с места, промчалась мимо сарая, выкатилась к дороге. Я снова ощутил, что вернулся в прошлое: редкие машины на проезжей части, дребезжащие троллейбусы и автобусы. Я легко встроился в эту жиденькую вереницу из транспорта. Почувствовал на себе завистливые взгляды пешеходов и пассажиров троллейбуса, вдохнул пропитанный запахами выхлопных газов воздух. Вспомнил ещё один признак своей юности: глазеть по сторонам не пришлось, потому что то и дело объезжал попадавшиеся мне на пути ямы — и это до того, как я свернул в промышленный район.

Мимо десятой школы мы проехали бодро. Я и Надя сейчас бывали там каждое утро. В этот раз я около школы почти не оглядывался по сторонам. Прокатились по площади рядом Дворцом пионеров, где меня (а теперь Ромку) учили играть на гитаре. Добрались до Красношахтинского химзавода, на котором долго работал дед Женя — там мы катились со скоростью велосипедиста: качество дорожного покрытия рядом с заводом было отвратительным. Зато я снова увидел рядом с заводом суету: работа на заводе кипела. Химзавод в Красношахтинском закрылся в девяностых. В двухтысячных его запустили снова, но заработал он в меньших масштабах.

Я решил, что в сторону реки не поеду: сегодня (как и всегда) у нас по плану «ужин в девятнадцать часов». Поэтому я позаботился о «вечерней романтике» для Нади: свернул в парк «Энергетиков». Мы там были неделю назад. Но за минувшие дни парк заметно преобразился. Листва деревьев сменила пропорции в количестве зелёных и жёлтых оттенков. Аллеи покрылись ярким ковром из опавшей листвы — тот шуршал под колёсами Кивачки, будто провожал нас неразборчивым шёпотом. Надя плотнее прижалась к моей спине — словно не держалась за мою талию, а обнимала меня. Я усмехнулся: отметил, что цель моей поездки по парку достигнута.

Стекло на фаре мотоцикла блеснуло — будто Кивачка подмигнула: попрощалась со мной перед тем, как я набросил на неё покрывало. Я повесил мотошлем на вбитый в стену сарая давно покрывшийся ржавчиной гвоздь. Вытер ладони о тряпку, которую тут же примостил на стену около шлема. На полу сарая вытянулась тень: Надя остановилась на улице у дверного проёма. Надя запрокинула голову, точно подставила лицо лучам спустившего к крышам домов солнца. Я окинул прощальным взглядом прикрытый плотной тканью мотоцикл, взглянул на часы: убедился, что наша прогулка не помешала Ромкиным планам — до ужина осталось ещё четверть часа.

Я вышел на улицу и первым делом отметил: Надя не повернулась в мою сторону. Словно действительно ловила на кожу прощальный солнечный свет. Вот только смотрела она не поверх крыш — разглядывала трёх мужчин, остановившихся рядом с тропкой, ведущей через двор дома деда Жени. Я тоже на них взглянул — в мыслях промелькнула ассоциация с героями фильмов Леонида Гайдая: Трусом, Балбесом и Бывалым. Я сразу определил, кто из заградившей нам путь троицы Бывалый — по выпиравшему из-под тельняшки большому животу. А вот кто из оставшейся парочки Трус или Балбес… Моему соседу Толику подходили оба эти прозвища.

Мужчины выстроились в свинью. Наряженный в синие трико и серо-белую майку Анатолий стал на острие строя. Он пристально посмотрел на меня, крепко сжал в руке деревянную скалку для раскатки теста. Я не сразу поверил своим глазам: не бейсбольная бита, не монтировка — обычная скалка. Я не сдержал ухмылку. Закрыл сарай, повесил на дверь замок. Снова взглянул на мужчин. Убедился, что скалка мне не померещилась. Как и деревянные рейки, которые были в руках спутников Анатолия — должно быть, Бывалый и Балбес (или Трус?) оторвали их от тех сложенных стопками ящиков, со стороны которых ещё доносилось бренчание гитары.

Я отметил: Надя не потянулась к сумочке. Сунул в карман ключи. Прошёл мимо Нади, остановился в трёх шагах от Анатолия — тот заметно напрягся, вскинул руку со скалкой, словно нацелил в меня деревянным мечом.

— Оп-па, сосед! — сказал Анатолий.

Он пьяно ухмыльнулся (кончик его носа с красным кончиком кивнул в сторону, точно крохотный хобот). Его спутники шагнули в стороны, словно решили атаковать меня с флангов.

— Привет, сосед, — сказал я. — Пельмени лепить будешь?

Сблизился с Толиком на полшага — посмотрел на него сверху вниз. Краем глаза заметил, как подошла Надя — она остановилась справа, чуть сзади, будто намеренно держалась в моей тени.

Сквозь листву тополя лазером стрельнул солнечный луч — он отразился от трёх мужских лысин (причёски у преградившей нам путь троицы были схожие, точно мужчины посещали одного стилиста).

Толик громко хохотнул. Тут же нервно лизнул губы.

— Ага, буду! — сказал он. — Пельмени.

На щеках Толика сверкнули волоски щетины — словно спрыснутые серебрянкой. Улыбнулись стоявшие по обе стороны от Анатолия мужчины (не слишком уверенно, потому что посмотрели на меня снизу вверх).

— Пельмени — это хорошо, — сказал я.

— Ага…

Скалка взлетела вверх — будто теннисная ракетка перед подачей.

Анатолий оскалился.

Бывалый пугливо отшатнулся.

Я заметил, как дёрнулась справа от меня Надя — опередил её: шагнул вперёд. Вдохнул свежий спиртной запах, чуть оттенённый ароматом осенних листьев. Хлопнул соседа ладонью по темени.

Шлепок получился звонкий — по влажной лысине.

Ноги у Толика подогнулись, и он резко ухнул вниз, словно вколоченный в землю. Уселся на пятую точку, беззвучно. Скалка приземлилась на землю рядом с ним — с глухим стуком. Подкатилась к моим ногам.

Я вскинул руки на уровень груди.

Бывалый и Трус (или Балбес?) взглянули на мои кулаки — кулаки посмотрели на них.

— Какие-то проблемы, товарищи? — спросил я.

— Эээ…

Трус (или Балбес?) выронил рейку от ящика и спрятал руки за спину, на шаг попятился.

Бывалый сглотнул, поднял на меня глаза.

— Товарищ… вам дощечка не нужна? — спросил он.

Показал мне рейку — осторожно, не как оружие.

Он добавил:

— Хорошая дощечка. Отремонтировать, может, что нужно? Сгодится.

Бывалый нервно улыбнулся.

— Хорошая дощечка, — согласился я. — в травку положи. Вот туда.

Покачнул кулаком.

Бывалый выронил рейку, словно та обожгла ему руки.

Толик потряс головой — он моргнул и сфокусировал взгляд на моих коленях.

Я подтолкнул в его сторону скалку: носком ботинка.

Сказал:

— Инструмент не потеряй. А то ещё и от жены леща получишь.

Я поднял взгляд на окна четвёртого этажа. В окне двадцать пятой квартиры заметил силуэт (Клава?). Махнул соседке рукой — силуэт исчез, чуть покачнулась на окне тюлевая занавеска.

Я обернулся и поманил за собой Надю.

Надежда выглядела спокойной, сосредоточенной.

— Идём, Наденька, — сказал я. — Скоро ужин. Ромка расстроится, если мы опоздаем.

Во время ужина позвонил Федя Володин. Из ресторана. Володин спросил, «ждать ли» меня и Надю сегодня вечером. Говорил он в несвойственной ему манере: полуофициальным тоном. Поэтому я предположил, что руководство ресторана «Ленинград» либо уже забронировало для нас стол на сегодняшний вечер, либо Федю попросили проверить — не следовало ли стол для нас забронировать. Я ответил Володину, что поход в «Ленинград» в нашем сегодняшнем расписании не значится. Пожелал Феде и Дане удачного выступления. Невольно отметил, что у женитьбы на дочери генерала КГБ есть неоспоримые плюсы.

Вечером я вернул Полушкиным ставшую ненужной раскладушку.

Вместе с Ромкой мы посмотрели «Спокойной ночи, малыши!» Затем я пожелал своему младшему брату спокойной ночи, и почти до полуночи, лёжа на диване… рассказывал Наде истории о будущем.

Ночью в квартире соседей снова орал телевизор.

Он замолчал лишь после того, как завершилась телевизионная трансляция.

Под утро мне снова приснился Салька. Французский бульдог в том сне смотрел на меня вечно печальными глазами и дышал мне в плечо.

Под утро я открыл глаза и обнаружил: тёплое дыхание было реальным — к моему плечу прижалась Надина щека.

В воскресенье утром мы с Надей прогулялись на рынок. На главный городской рынок я съездить поленился: до него пришлось бы потрястись в общественном транспорте с пересадкой. Или же гнать к нему Кивачку. Но оставлять мотоцикл рядом с рынком я не захотел. Особенно в свете моих нынешних «недопониманий» с местным криминалом. Да и не видел я смысла тащиться в такую даль из-за килограмма творога и козьего молока для Ромки: всё это продавали и на рынке около парка «Энергетиков».

По рынку мы с Надей бродили почти час. Просто глазели. Я вспоминал, как с удовольствием приходил сюда в детстве: с деловым видом пробовал на вкус ягоды и фрукты — развлекал своей бурной реакцией продавцов (а заодно и набивал живот «бесплатными» вкусностями). Сегодня мы с Надей тоже снимали пробы: только лениво, по-взрослому. Выбрали творог, наполнили принесённую с собой банку молоком. Раз уж явились сюда — я прикупил ещё и три литра ряженки (переплатил за банку).

Возвращались — у самого дома нос к носу столкнулись с соседкой Клавой. На удивление, та среагировала на нашу встречу улыбкой (хоть и явно фальшивой). Она всплеснула руками и поинтересовалась: «возьмём» ли мы на этой неделе мясо. Я снова отказался от её предложения. Клава укоризненно покачала головой, обронила: «Ну и зря». Сказала, что Москва меня «совсем испортила». Спросила, когда вернётся дед Женя. Назвала моего деда «нормальным соседом» — будто посчитала «ненормальным» меня.

Мельников явился в воскресенье днём, после обеда: вместе с Шурой Семичастных. Принёс упакованный в картонную коробку торт, украшенный розочками из масленого крема. Без бутылок — сказалось Шуркино влияние. Мельников с порога сообщил, что Федю Володина мы сегодня не увидим. Он растянул губы в улыбке и проинформировал, что моё предсказание «кажется» сбылось: Федя сегодня отправился в гости к женщине (к официантке из ресторана «Ленинград»).

— Что за девица? — спросил я. — Симпатичная?

— Нормальная, — ответил Мельников.

Сверкнул зубами.

Взглянул на Шурку и поспешно добавил:

— Для Федьки сойдёт, я считаю…

Подробности о Фединой подруге у Дани Мельникова выпытала Надя. Когда мы расположились на кухне: ели торт и запивали его свежезаваренным чаем с мятой. На этот раз девчонки уселись за стол вместе с нами. Было тесно, но мы всё же поместились. Шурка уселась едва ли на Даниных ногах. Я почувствовал на ноге под столом прикосновение Надиного колена. К запаху мяты на кухне добавились запашок табачного дыма (его сюда принёс Мельников) и аромат Шуркиных духов.

— … Кристина, — сказал Даня. — Фамилию я не помню…

«Кристина Дмитриева», — мысленно повторил я. Поймал на себе Надин взгляд — он будто бы сообщил, что моё очередное предсказание сбылось (хотя пока и не полностью). Я посмотрел на Шурку. Семичастных заметила моё внимание, опустила глаза. Я слушал полушутливый рассказ Мельникова — вспомнил, как беседовал с Шуркой тогда, в девяностых, в больнице. Но запах её духов в памяти не воскресил: тех духов, которыми пахло от Шурки тогда. Если тогда, в питерской больнице, от неё вообще пахло духами.

Я вдруг сообразил, что история повторилась: относительно. Пусть и на два десятка лет раньше. Я снова слушал рассказ о Феде и о его подруге. Теперь не от Шурки, а от Дани. Но Семичастных тоже сидела рядом. Смотрела она сейчас не на моё лицо, а в чашку с чаем. Теперь мы с Шуркой снова встретились после сцены «с дубинками». Только тогда меня отметелили бейсбольными битами, а сегодня угрожали скалкой. История действительно повторилась. Но сделала это странно: в искажённой и будто бы в юмористической манере.

Дания рассказывал о Феде иронично, шутил, ухмылялся. Улыбалась и Семичастных — в прошлый раз по её лицу скользили слёзы. Улыбнулась и Надя: скорее, из вежливости, нежели от веселья. Мне же улыбнуться не захотелось. Кристина Дмитриева и Федя Володин уже наладили отношения. Пескарь с дружками уже наведываются в «Ленинград». Швея уже исчезла — мне об этом не говорили, но я не сомневался, что такое случилось. История шла своим чередом — пока она не прислушивалась к моим желания и предостережениям.

— … Кристина в отдельной квартире живёт, — сказал Мельников. — Где-то на улице Мира…

Мне почудилось, что прижимавшееся к моей ноге Надино колено вздрогнуло.

Надина улыбка поблекла.

Шурка вздохнула — будто бы расстроилась из-за того, что не предоставит Дане отдельное жильё, как это сделает (в перспективе) для Феди Володина официантка ресторана «Ленинград» Кристина Дмитриева.

Мельников покачал головой и подвёл итог своему рассказу:

— … В общем, Медведь, скоро у нас появится новое место для посиделок. Когда твой дед вернётся.

Он достал из пачки сигарету.

— Я на балкон, — объявил Даня.

Взглянул на Шурку и спросил:

— Кто со мной?

Из кухни мы перебрались в большую комнату — когда Мельников вспомнил о гитаре. Вчетвером, да ещё с гитарой, на кухне квартиры деда Жени было бы совсем тесно. Даня расположился на диване — я выпросил для него у Ромки гитару. Мельников развлёк нас песнями из репертуара ансамбля «Метеоры» — явно рисовался при этом перед девчонками. Затем он прикрыл ладонью струны и вывалил на нас разбавленные шутками и анекдотами подробности «закулисной» жизни ресторанного ансамбля. К которым Мельников добавил и свои наблюдения о «подноготной» стороне работы ресторана «Ленинград».

Главной темой в его рассказе стали заработки ресторанных работников и музыкантов. В его речи то и дело звучало слово «парнас» — так метеоры называли свои побочные заработки. Даня озвучил нам сумму своего дохода за прошедшие два дня выступлений в ресторане. Сообщил, кому и сколько с этих доходов «отстегнул». Прикинул, сколько «срубит» денег до Нового года. Озвучил цифру, созвучную с ценой нового мотоцикла. При этом он горделиво взглянул на Шурку. А Надя посмотрела на меня: задумчиво. Я встретился взглядом с её глазами, пожал плечами. Отправил ей мысленный посыл: «Может быть».

Даня снова переключился на пение. Поглядывал на сидевшую рядом с ним на диване Шурку. Я наблюдал за Мельниковым и Семичастных, развалившись в кресле. Всем своим видом они будто бы напоминали, что будущее уже изменилось. А значит: изменится снова. Важно лишь проследить за тем, чтобы перемены в нём случились «правильные». Краем глаза я увидел Надино лицо — Надя расположилась рядом со мной: на принесённом из кухни табурете. В Надиных глазах мне привиделась задумчивость. Словно Надежда размышляла примерно о том же, о чём и я: о судьбе моей уже написанной записки на имя генерала Колосова.

После восьмой подряд песни Мельников взял в пении паузу — протянул мне гитару.

— Давай-ка, Медведь, — сказал он. — Продемонстрируй нам, что там у вас в Москве поют.

Я вял в руки музыкальный инструмент, сдвинулся к краю кресла. Задумался.

— Саша, спой про девочку-виденье, — попросила Надя.

— Что за девочка? — встрепенулся Мельников.

Я махнул рукой, усмехнулся.

Взглянул на Даню.

— У меня есть идея получше, — сказал я. — Мне тут довелось побывать в театральной тусовке. Недавно. Услышал там кое-что интересное. В следующем году выйдет на экраны новый фильм. Комедия, как мне сказали. Называется: «Бумбараш». Снимают по недописанной повести Гайдара. В главной роли Валерий Золотухин. Так вот.

Я провёл рукой по струнам — гитара будто бы томно вздохнула в ответ на моё поглаживание.

— Там был один товарищ, который работал в этом фильме. Кем-то вроде… помощника звукорежиссера — я точно не запомнил, да и не суть. Он много чего интересного нам рассказал. Про то, как снимают фильм, про сценарий, про актёров. Но главное: спел нам несколько песен из того фильма. Прикольные, кстати. Мне понравились.

Я отыграл вступление и объявил:

— Одна меня особенно впечатлила. Я даже заучил аккорды. Называется: «Марш четвёртой роты».

Я кашлянул (прочистил горло).

— В общем…

Ударил по струнам: снова повторил бодрое вступление. Нахмурил брови и взглянул Дане в глаза.

Мельников улыбнулся.

— Дрожи, буржуй, настал последний бой, — пропел я. — Против тебе весь бедный класс поднялси…

Перед сном Надя спросила:

— Саша, почему ты так и не спел ту песню? Про девочку-видение.

Надя погладила меня по груди. От неё едва уловимо пахло ландышами. Или я просто вообразил этот запах?

За стеной не умолкал телевизор.

Тикали настенные часы.

Ветер с улицы давил на окна — чуть слышно потрескивали оконные рамы.

— Наденька, песню «Видение» ещё не написали. Как же я мог её спеть? При Дане и Шурке? Я держу язык за зубами. Как и пообещал Олегу Павловичу. Вот как-то так. Я обещаю: спою тебе эту песню в любой момент, когда скажешь. С одним лишь условием: сделаю это, когда мы будем с тобой наедине. Не хочу дразнить автоматчиков.

Новая рабочая неделя началась с того, что я положил на стол перед майором Ивановым две тонкие стопки бумаг, украшенные моим не слишком каллиграфическим почерком. Олег Павлович опустил на верхнюю страницу взгляд, пошевелил бровями. Сегодня он выглядел буднично, по-рабочему: будто обычный бухгалтер или начальник нижнего звена — в сером костюме, с аккуратным пробором в причёске, чуть не выспавшийся, спрыснутый одеколоном. Я заметил у него на руках не отмытые полностью чернильные пятна — будто майор провёл выходные, составляя отчёты или подправляя бухгалтерию.

— Что это? — спросил Олег Павлович.

— Как и обещал. Записка на имя генерала Колосова. И точно такая же — на ваше имя.

Иванов окинул первые строчки моих записей рассеянным взглядом.

Кивнул и пообещал:

— Передам.

Сунул оба набора бумаг в папку, поднял на меня глаза.

— Передам, — повторил он. — Со своим экземпляром внимательно ознакомлюсь. Но не сейчас. Сегодняшний день у нас расписан по минутам. Прошлые наши записи в Москве прослушали. Я получил новые инструкции.

Олег Павлович указал на стул.

— Присаживайтесь, Александр Васильевич.

Майор открыл свой блокнот, заглянул в записи. Я уселся на стул, бросил взгляд за окно: на украшенные жёлтыми вкраплениями кроны деревьев в парке. Проводил взглядом голубиную стаю.

Олег Павлович снова посмотрел на меня и сообщил:

— Александр Васильевич, в наших предыдущих беседах вы неоднократно упоминали будущую аварию на Чернобыльской атомной электростанции, строительство которой началось в прошлом году. А ещё: аварию на Ленинградской АЭС, которая случилась… случится, по вашим словам, тридцатого ноября семьдесят пятого года. Вы сказали, что обе эти аварии связаны с недостатками конструкции реактора РБМК-1000. Александр Васильевич, в Москве хотели бы услышать вашу версию того, какие именно недостатки обнаружили в конструкции этого реактора… там, в известном вам будущем. Если, конечно, вам есть что сказать на эту тему.

Я приосанился, улыбнулся. Невольно вспомнил о Светке — моей третьей жене… из того самого известного мне будущего. Пристально посмотрел майору Иванову в глаза и кивнул.

— Разумеется, Олег Павлович. Мне есть что сказать.

— Прекрасно, — ответил Иванов. — Одну минуту, Александр Васильевич. Я начну запись.

— … Поскольку вода замедляет нейтроны хуже, чем графит, — говорил я, — образуются пузырьки пара: пустоты. Потенциально это может привести к так называемому эффекту разгона: пузырьки пара — больше замедленных нейтронов — увеличивается скорость деления — увеличивается тепловыделение — больше пузырьков пара… ну, и дальше по этой же схеме…

— … С более обогащённым топливом, — сказал я, — вода приводит к гораздо меньшим критическим массам и является лучшим замедлителем с инженерной точки зрения. Потому что её работу легко можно приспособить для работы с отрицательным коэффициентом пустотности. Значительно уменьшить при этом размер реактора для заданной мощности.

Я кашлянул, отпил из чашки глоток холодного чая. Отметил, что небо за окном затянули тучи. Стаю голубей над парком сменила стая ворон — даже через плотно прикрытую форточку я услышал воронье карканье.

Олег Павлович оторвал взгляд от моих сделанных только что наспех чертежей, посмотрел на часы.

— Александр Васильевич, — сказал он. — Давай те прервёмся. Пообедаем.

— … Мощность у ВВЭР-1200 увеличилась примерно на двадцать процентов, по сравнению с мощностью ВВЭР-1000, — сказал я. — Хотя размер оборудования остался тот же. ВВЭР-1200 работает до восемнадцати месяцев без перегрузки топлива. Заложенный срок работы до шестидесяти лет. Мощность до тысяча двухсот мегаватт. Это реактор поколения «три плюс». В моё время… в две тысячи двадцать шестом году этот реактор был абсолютным флагманом российской атомной энергетики. Одним из самых востребованных атомных реакторов в мире. Его перспективы всё ещё оценивались, как крайне высокие. В долгосрочной перспективе ему на смену придут реакторы на быстрых нейтронах. Которые, как предсказывают, замкнут ядерный топливный цикл.

Я снова потянулся к чашке с чаем, а Иванов взглянул на часы. Олег Павлович резво выбрался из-за стола и прошёл к магнитофону, остановил запись. Бросил взгляд за окно и тут же снова повернулся ко мне.

— Александр Васильевич, — сказал майор, — время завершить нашу сегодняшнюю беседу. К теме атомных реакторов мы, возможно, ещё вернёмся. Если я получу из Москвы уточняющие вопросы. Сам я, как вы понимаете, не эксперт в этой теме. Это ещё мягко говоря. Но эксперты найдутся. Поэтому вопросы наверняка будут. Но позже.

Я развёл руками и заверил:

— С удовольствием отвечу на них, Олег Павлович. Если это будет в моей компетенции.

Иванов улыбнулся — будто поставил точку в теме сегодняшнего разговора.

— Александр Васильевич, — сказал майор, — у меня для вас есть ещё одна просьба. Личная. Не моя.

Я кивнул.

— Чем смогу…

— Александр Василевич, нас попросили записать песню. В вашем исполнении. Песню из будущего. Она называется…

Иванов шагнул к своему столу и уронил взгляд на страницу блокнота; тут же снова поднял на меня глаза.

— … «Девочка-видение».

Олег Павлович приподнял белёсые брови.

Я кивнул и ответил:

— Надо, так надо, Олег Павлович. Спою. Раз попросили из самой Москвы.

— Буду вам очень признателен, Александр Васильевич, — сказал майор.

Он принёс мне гитару. Вернулся к магнитофону и выжидающе замер.

Я проверил настройку инструмента, подкрутил колки.

Посмотрел на майора КГБ и сообщил:

— Готов.

Иванов щёлкнул тумблером.

Я отыграл вступление. Струны отзывались охотно, точно соскучились по моим прикосновениям.

— Был обычный серый питерский вечер, я пошёл бродить в дурном настроении, — пропел я (голос чуть охрип от долгого разговора), — только вижу вдруг идёт мне навстречу…

— Саша, я слышала, как ты сегодня пел, — сказала Надя. — Там, в архиве. На работе. Сидела над отчётами… а тут музыка. Представляешь, я даже взяла кружку и прижала её к стене. Подслушивала, как в детстве.

Лунный свет в комнату почти не проникал: луну спрятали под собой плотные мрачные тучи. Свет уличных фонарей до дивана в комнате деда Жени тоже не дотягивался. Улыбку я на Надином лице не рассмотрел — но я не сомневался: Надя улыбнулась.

— Хорошая песня, — согласился я. — Добрая. Получила премию «Песня года» в девяносто седьмом году. И, в том же году: премию «Золотой граммофон». Это награда, которую вручало «Русское радио».

— Я думаю, что она бы сейчас многим понравилась, — сказала Надя, — если бы… можно было.

— Федя Володин бы хорошо её спел.

Надя выдержала трёхсекундную паузу, ответила:

— Да, наверное. Ты её тоже хорошо поёшь.

Я усмехнулся.

— Наденька, ты просто не слышала эту песню в грамотном исполнении.

Во вторник утром я отметил, что визиты в городской архив стали для меня почти рутинным делом. Поход вместе с Ромкой до школы, встреча с майором КГБ на автобусной остановке, поездка в пропахшем шипровым ароматом одеколона салоне «Волги». Всё это повторялось вторую неделю. Я всё реже разглядывал в окно автомобиля город: баннеры с советской тематикой и невзрачные фасады зданий больше не привлекали моё внимание. Не смотрел я и на портреты, которые висели в пропахших пылью коридорах здания, где располагался архив: проходил мимо них, как раньше шагал по ярко освещённым коридорам к своему питерскому кабинету — погружённый в собственные мысли. Всё реже смотрел из окна кабинета Иванова на парк.

Привык и к будто бы традиционным мелочам в поведении майора Иванова. Тот обычно рассматривал двести семнадцатый кабинет на предмет произошедших там за время нашего отсутствия изменений (при мне ни он, ни Надя ничего подозрительного в этом кабинете пока не обнаружили). Затем он раскладывал на полках холодильника продукты (мы ни разу не обедали здесь теми продуктами, которые остались в холодильнике с прошлых дней). Олег Павлович подходил к столу и выкладывал на него из портфеля вещи: папки, пенал с ручками (пенал майор всегда уносил с собой), неизменный блокнот (исписанный уже наполовину). Ставил на полку шкафа две чашки (третью чашку в обеденный перерыв приносила из своего кабинета Надя). Проверял исправность оборудования.

Сегодня Олег Павлович проделал всё то же самое, будто бы по инструкции. Только после этого он уселся за стол, вынул из картонной папки тонкую стопку бумаг — ту самую, исписанную моим почерком. Поднял на меня глаза.

— Александр Васильевич, — произнёс он, — я ознакомился с вашей запиской.

Майор выдержал паузу, понаблюдал за моей реакцией.

Я показал ему эту реакцию: вопросительно приподнял брови.

— Александр Васильевич, вы изложили очень интересную информацию, — сказал Иванов. — Сделали это на удивление подробно. Мне понятна ваша заинтересованность в этом деле. Но, вы сами понимаете…

Олег Павлович развёл руками и продолжил:

— Без указания сверху я не дам ход этой бумаге.

Он тут же поднял руки на уровень груди, показал мне ладони.

— Таковы правила, Александр Васильевич. Для того чтобы…

Майор накрыл рукой полученные от меня вчера бумаги.

— … Дать этому ход, мне понадобится разрешение оттуда, — заявил он.

Олег Павлович указал пальцем в потолок.

— Таковы правила. Я обязан уведомляя о… делах такого рода своё непосредственное начальство. Потому что моя работа заключается в другом. Александр Васильевич, вы и есть моя работа. Ваша просьба, разумеется, тоже к ней относится. Но только в том случае, если это признают в Москве.

Иванов выдержал паузу и добавил:

— Поэтому сейчас я вам ничего конкретного не отвечу. Пока не получу инструкции от руководства. Заверяю вас, Александр Васильевич: конкретный ответ вы получите. Как только… так и сразу.

Я кивнул.

Иванов кивнул мне в ответ. Он открыл блокнот, стрельнул в него взглядом (будто освежил в памяти рабочий план на сегодняшний день).

Снова взглянул на меня и сообщил:

— Александр Васильевич, сегодня мы с вами поговорим о…

— Что он сказал? — спросила Надя: сразу, как только мы после работы вернулись домой (в квартиру деда Жени).

Я заглянул в комнату младшего брата — убедился, что Ромка ушёл на занятия музыкой во Дворец пионеров.

Надя сменила в прихожей обувь, повесила на вешалку сумку.

— Саша, ты ведь говорил сегодня с Олегом Павловичем о том твоём прошении? — поинтересовалась она. — Об этой… о банде Пескаря.

— Разумеется.

Я пошёл на кухню, проверил: Ромка пообедал (на подставке для сушки посуды стояла Ромкина тарелка — с розочкой). Я долил в чайник воду, поставил его на конфорку. Зажёг газ.

Надя замерла в дверном проёме, поворачивала голову: следила за моими манипуляциями.

Повторила:

— Что он сказал?

— Сказал, что принял мой рассказ к сведению. Но тот так и останется просто «сведениями», пока Иванову не поступит приказ из Москвы. От генерала Колосова, как я понял.

— А о предателе из ГРУ и о прослушке разговоров Тихоокеанского флота ты ему сообщил? Почему ты сразу не написал об этих событиях в своём прошении? И генералу — тоже.

Я обернулся, вытер руки о полотенце.

— Наденька, не путай одно с другим. Это три совершенно разные истории. Я начал с той, которая мне важнее. Московскому начальству сегодня были важны афганские события. О них я рассказал подробно: всё, что вспомнил.

Я развёл руками.

Надя покачала головой.

— Но ведь они просто не знали ни о шпионе, ни о прослушке, — сказала она.

Я пожал плечами.

— Наденька, они много о чём не знают. Невозможно знать обо всём. Или ты считаешь: афганская война не важна? По-твоему, мы сегодня занимались ерундой? Да, эта война ещё не скоро. Но и вопрос с предателем пока не горит.

Чайник на плите зашипел — будто шикнул на меня. Покачнулась штора на окне.

Надежда вздохнула.

— Саша, я не это имела в виду, — сказала она.

Я кивнул и заявил:

— Предатель никуда не денется… пока. До прослушки мы тоже доберёмся. Сейчас меня интересует решение вопроса банды Пескаря. И перспективы Феди Володина. А ещё мне интересно моё место в «команде». Насколько оно значимо? Вот как-то так.

Мы ужинали, когда в прихожей заголосил телефон.

Позвонил Даня Мельников.

— Медведь, ты в ближайшие час-полтора дома будешь? — спросил он.

Даня не дождался моего ответа — сразу же сообщил:

— Заскочу к тебе. Жди. Наде привет.

Мельников явился с мокрыми волосами (на улице накрапывал дождь), оставил после себя влажные следы на лестничной площадке. На его щеках блеснули капли, когда Даня поднял взгляд на моё лицо и воскликнул: «Привет, Медведь!». Мельников добавил: «Здрасьте», когда увидел позади меня Надю. Шагнул через порог — оттеснил меня плечом. Вытер мокрые ладони о штаны и одарил Надю своей фирменной улыбкой. Заверил Надежду, что она выглядела «превосходно». Сказал, что Надя «зря» вышла за меня замуж: она «достойна большего». Затем он смерил меня взглядом и пробормотал: «Правда… куда уж больше».

Закончил кривляться — сказал:

— Чайку-то мне хоть налейте.

Надя убедилась, что я запер дверь, и ушла на кухню. Громыхнула чайником, подожгла газ. Мельников повесил на крючок куртку, порылся в её карманах — извлёк оттуда черный конверт от фотобумаги и картонную коробку от фотоплёнки.

Коробку вручил мне — по весу я понял: та не пустая.

— Это тебе от Федьки, — сказал он. — Володин пообещал — он и купил. Отдашь фотоплёнку деду взамен той, которую мы использовали. Эта такая же, какая стояла у него в фотоаппарате. Кирюха определил — он разбирается.

Даня повертел перед моим лицом чёрным конвертом и сообщил:

— А это мой брательник распечатал. Здесь не всё, конечно. Мы с Федей себе оставили… всё самое лучшее, разумеется. Негодные фотки отдаём тебе: не выбрасывать же. Отправишь их тестю. Чтобы он тебя без Болгарии оставил.

Мельников сверкнул зубами. Указал конвертом в сторону кухни.

— Идём, покажу, — сказал он. — Увидишь, Медведь, какая у тебя противная рожа. Такой рожей только детишек пугать. Что в тебе девки находят? Всегда этому удивлялся. Лучшее, что у тебя есть — это мотоцикл.

Даня прошёл на кухню — прошёлся взглядом по Надиной фигуре (пока Надя отвлеклась на чайник).

Обернулся, хитро взглянул мне в лицо и громко добавил:

— Теперь у тебя, Медведь, ещё и красавица жена есть. Счастливый ты человек!

Надя повернула голову — одарила Мельникова пропитанным благодарностью взглядом. Улыбнулась. Заботливо поинтересовалась: сделать Дане горячий чай или «разбавить».

— Главное, чтобы послаще, — ответил Мельников.

Он подмигнул мне украдкой и уселся за стол — лицом к окну. Уронил на столешницу перед собой конверт с фотографиями. Снова посмотрел на Надю — не потрудился поднять взгляд выше её талии; вздохнул.

Взглянул на меня и сообщил:

— Завидую тебе, Медведь. Хочешь — тёплый чай пьёшь, хочешь — горячий. Мне бы так.

Надя взглянула на него и пообещала:

— Женишься — у тебя так же будет.

Мне показалось, что Данин взгляд слегка помрачнел.

— Жениться для этого обязательно? — спросил он.

— Обязательно, — ответила Надя.

Я различил в её голосе ироничные нотки.

Мельников снова вздохнул — картинно.

— Ну, надо, так надо, — произнёс он. — Только чуть позже, ладно? Помучаюсь пока. Без чая.

— Шурочке ты об этом уже сказал? — спросила Надя.

Мельников вскинул руки.

— Стоп, стоп, стоп, — произнёс он. — Это удар ниже пояса. Так не честно.

Надя улыбнулась и ответила:

— Раз не честно, то сам себе чай наливай. Хоть холодный, хоть горячий. И не жалуйся.

Чайник застучал крышкой — Надя перекрыла газ.

Я уселся под окном.

Даня указал на меня пальцем и заявил:

— Так тебе и надо, Медведь.

— О чём ты говоришь? — спросила Надя.

Мельников ухмыльнулся.

— Он меня понял. Ещё и тесть генерал КГБ. Туши свет.

Надя поставила перед нами по чашке с чаем и уточнила:

— Причём тут генерал?

— Притом, что давно уже нужно было Медведя к ногтю прижать. Да и вообще… Мы фотографии смотреть будем? Я в девять пообещал к Шурке заглянуть. Так что не отвлекайтесь, Медведи. Готовы к просмотру?

Даня накрыл конверт с фотографиями ладонью. Посмотрел сперва на меня, а потом на Надю.

Надя заверила:

— Готовы.

Она вытерла о фартук руки и уселась за стол — между мной и Мельниковым. Себе она чай не налила: мы с ней чай пили примерно полчаса назад (я от новой порции чая не отказался в знак солидарности с Даней). Мельников загадочно улыбнулся и вынул из конверта стопку фотографий разного формата. Часть фото были отпечатаны на бумаге размером восемнадцать на двадцать четыре сантиметра — часть: девять на двенадцать. Мы с Надей скрестили взгляды на верхней фотографии: меньшего формата. На этом кадре Надя сидела около меня на диване и прижималась щекой к моему плечу. Краем глаза я заметил, что Надя улыбнулась.

Даня посмотрел на наши лица и заявил:

— Медведь на этой фотке похож сам на себя: на медведя. Я б такого зятя себе точно не хотел. Но ты, Надюша, здесь выглядишь превосходно. Я б такую фотку генералу не послал. Ни за что. Подумает, что у вас и так всё прекрасно: здесь. Зачем тогда вам ехать в Болгарию? Пролетите с поездкой. Останетесь в нашем солнечном Красношахтинском.

Даня бросил выразительный взгляд за окно, где небо затянули серые тучи, на фоне которых кружили совсем не похожие на белых болгарских чаек вороны.

Он отложил верхнюю фотографию в сторону, показал нам следующую.

— А вот это готовая иллюстрация к книге «Три мушкетёра», — заявил он. — Только без Портоса в кадре. Потому что ты, Медведь, мало кушал, чтобы дорасти до объёмов Портоса. Будешь Атосом. Федя — Арамис. Это без вопросов. Он среди нас самый утончённый. А вот я чувствую себя настоящим Д’Артаньяном. Усов мне только не хватает. Не знаете, гасконцы у Дюма все усатые были?

Мельников приосанился.

— Ещё и рыжие, — сказал я.

— Я не рыжий, — заявил Даня. — Я золотистый. Потому что золотой души человек, в отличие от некоторых. Уж точно не бурый медведь. Глянь на фотку, Медведь. Моё лицо — украшение этой фотографии. С этим утверждением не поспоришь. Правда, Надюша? Кирюха вам такую фотографию и размером побольше сделал. Поставите на полку в рамочке. Будете любоваться. На меня, разумеется.

Даня продемонстрировал нам другое фото. Там были я и Ромка.

Я невольно подумал, что в прошлой жизни у меня такой фотографии не было. Иначе бы она точно висела в моём кабинете на стене рядом с иллюстрацией к книге «Два капитана».

— Два Медведя, — сказал Даня. — В другой раз сфотографирую вас вместе с Евгением Викторовичем. Как в той сказке получится. Почти. Но эта фотка тоже ничего. Ромка, правда, выглядит здесь красавцем. Не то, что некоторые. Есть хоть на кого посмотреть. Красавец-мужчина вырастет, не косолапый медведь. Девки по нему с ума сходить будут. Я правильно говорю, Надюша?

— Он и сейчас уже красавчик, — согласилась Надя.

Даня кивнул и положил фото поверх предыдущих.

— А тут, мне кажется, Кирюха здорово похимичил, — сказал он. — То, что Надя здесь красавица, это понятно. Она такая и есть. А вот почему Медведь здесь таким геройским парнем выглядит — ума не приложу. Такой бравый взгляд! Ни в коем случае не отправляйте это фото товарищу генералу. А то он не разберётся, присвоит «геройскому» Медведю звание капитана. А то и сразу сделает майором.

Мельникова указал на это фото пальцем и сообщил:

— Кирюха такое же фото побольше сделал. Отправишь, Медведь, в Тольятти. Хоть раз порадуешь родителей. Пусть увидят, что ты хотя бы на фотографиях героически выглядишь. Только сообщи им: это моя заслуга. Это я тебя под нужным ракурсом сфоткал. Кстати! Я и для твоего тестя неплохую фоточку подобрал. С тебя бутылка за неё… нет, две бутылки. Вот, погляди.

Даня продемонстрировал нам очередную фотографию. На ней были я и Надя. Надежда пристально смотрела с фото — будто бы прожигала фотографа взглядом. А вот я опустил взгляд в пол — выглядел слегка растерянным.

— Вот это, — сказал Мельников, — то, что должен увидеть товарищ генерал. Я так считаю. Счастливая семейная жизнь. Решительная жена и приручённый Медведь. Генерал сразу поймёт, что правильно воспитал дочь и не ошибся с выбором мужа. Будет вам и Болгария, и Сочи. Чтобы Надя там похвасталась ручным Медведем. Так что не отвертишься, Медведь: две бутылки с тебя.

Мельников ухмыльнулся.

— Это ещё не всё, — сказал он. — Взгляните сюда…

Даня демонстрировал нам фотографии одну за другой — каждое изображение комментировал: подкалывал меня и восхвалял Надю. При этом он не забывал про чай и про конфеты. Сминал фантики и складывал их слева от себя на столешницу. Надя улыбалась. Вот только её улыбка мне показалась неискренней. Почувствовал это и Мельников. Он резко уменьшил градус своих шуток о моей внешности и будто бы случайно вспомнил о моих боях на боксёрском ринге. Он заявил Наде: я потому и ушёл из бокса — у меня закончились «достойные» противники. Уточнил при этом, что мы с ним были в разных весовых категориях.

Я рассматривал фотографии — к Даниным словам почти не прислушивался: по привычке. Мельников подшучивал надо мной всегда, сколько я его помнил. Но делал он это без злобы. И потому что знал: меня его шутки не задевали. Над Федей Володиным он так не шутил — Володин на подобные остроты обижался, потому что воспринимал их всерьёз. Даня будто бы между прочим рассказал о моей победе на городском чемпионате в шестьдесят четвёртом году. Надина улыбка тут же потеплела. Мельников уловил Надино настроение и развил успех перечислением всех моих боксёрских достижений, чем удивил даже меня (он их помнил).

Большая часть фотографий перекочевала в стопку «просмотренных».

Даня сделал паузу на поедание шоколадной конфеты и сообщил:

— А вот это не я фоткал. Это уже было на плёнке. Но это тоже ты, Медведь. Я так понимаю, что это Ромкин рисунок. Получилось только три кадра — другие были нечёткими. Кирюха распечатал все три. И в малом, и в большом формате. На всякий случай: вдруг пригодятся. Зачем-то же вы эти рисунки перефоткали. Нормальное качество получилось. Особенно на этой. Взгляните.

Мельников достал из уже заметно поубавившейся стопки фотографию (форматом восемнадцать на двадцать четыре сантиметра), сдвинул её в мою сторону. Я опустил на неё взгляд. Краем глаза заметил, как померкла Надина улыбка. Тот самый портрет, который я увидел на Ромкином столе накануне отъезда деда Жени в Москву, фотокопия. Качество снимка получилось действительно хорошее, Кирилл постарался. Я особенно не присматривался: и без того увидел, что спрятанные моим младшим братом среди штрихов цифры прекрасно читались. Именно на них сейчас и взглянула Надя (чуть сощурила глаза) — не на моё нарисованное лицо.

— Не знаю, надо было или не надо…

Даня пожал плечами.

— … Я велел Кирюхе, чтобы напечатал, — сказал он. — Плёнку с негативами я тоже принёс. Отдадите Евгению Викторовичу.

Мельников сгрёб оставшиеся в вазочке конфеты и сунул их в карман.

Взглянул на часы и сообщил:

— Ладно, Медве…дь и Надя. Пойду я. Хорошо с вами, весёлые вы люди. Да и конфеты у вас вкусные… были. Но мне ещё к Шурке заглянуть нужно. Чтобы на старости лет самому себе чай не наливать.

Он вздохнул.

— Проводите меня, что ли. Рыдать напоследок не надо: придержите слёзы. От Надиного прощального поцелуя не откажусь.

Мельников ухмыльнулся, указал на меня пальцем.

— Про бутылки не забудь, Медведь, — сказал он. — Три. Как и договорились. Что ты там в своей Москве пил? Вот это мне и купи. Так уж и быть: разопьём их вместе. Я парень не жадный, поделюсь.

Даня ушёл.

Мы с Надей вернулись на кухню.

Надежда взяла со стола фотографию — фотокопию моего портрета (нарисованного Ромкой), показала её мне.

Спросила:

— Саша, ты про это знал?

В воздухе кухни ещё витали ароматы мяты и чая. К ним примешивался запашок табачного дыма: его тут оставил Мельников. На кухонном столе лежала горка из смятых конфетных фантиков — около того места, где пару минут назад сидел Даня. Рядом с фантиками стояла чашка, пустая. Блестели глянцевые поверхности оставленных Мельниковым на кухонном столе фотографий. Они отражали свет горевшей под потолком лампы. Этот же свет отражался и в Надиных глазах. Надежда держала в руках фотографию Ромкиного рисунка, выжидающе смотрела мне в лицо. Я поймал себя на мысли о том, что с похожими выражениями на лицах на меня обычно смотрели жёны (все три — там, в прошлой жизни), прежде чем устраивали скандалы.

— Саша, ты…

— Знал, — произнёс я.

Уселся на стул под окном — позволил, чтобы Надя посмотрела на меня сверху вниз.

Надя воспользовалась случаем: надавила на меня взглядом.

— Это ведь то, о чём я подумала? — спросила она.

— Это Ромкин рисунок. Точнее, фотокопия рисунка. Дед Женя, наверное, сфотографировал. Чтобы передать вам, в КГБ. Я так думаю. Понятия не имел, что эти кадры были на той плёнке — если тебе это интересно. Иначе не отдал бы её Мельникову.

Надя моргнула, приподняла брови.

— Хочешь сказать… для тебя это не новость?

— Не новость.

— А почему же это новость для меня? Ты…

Надя опустила руку и взглянула на портрет, словно проверила: не ошиблась ли.

Посмотрела на меня и уточнила:

— … Саша, ты видел эту дату?

— Одиннадцатое октября.

— Понедельник. Вот…

Надя приподняла руку, указала в сторону окна.

— … Этот понедельник. Который будет!

Я поднял руку и сказал:

— Спокойно, Надя. Не кричи. Здесь Ромка.

Надя стрельнула взглядом в стену, за которой сейчас находился мой младший брат (буквально минуту назад я видел, что Ромка сидел за письменным столом).

Надя понизила голос и потребовала:

— Саша, объясни.

— Что тебе не понятно? — спросил я. — Ромкин рисунок. Из «запретной» папки. Мой портрет. Дата на портрете: одиннадцатое октября семьдесят первого года… тысяча девятьсот семьдесят первого года, как я полагаю.

Я пожал плечами и добавил:

— Всё очевидно.

— Правда?

Надя села на стул рядом со мной. Положила фото Ромкиного рисунка на столешницу. При этом она не сводила взгляда с моего лица. Будто сканировала его: считывала мои эмоции. Надя покачала головой.

— Саша, мне… совсем не очевидно. Когда ты об этом узнал?

Она указала пальцем на портрет. Не глядя на него. На улице, рядом с окном каркнула ворона. Надя этого будто бы не заметила: сохранила контакт наших взглядов.

— Перед отъездом деда Жени в Москву.

— Неделю назад?

— Примерно, — сказал я.

— И ты молчал?

— Не должен был?

Надя расправила плечи.

Завитки волос у неё на лбу чуть покачнулись.

— Саша, я отвечаю за твою безопасность…

Надя заметила, что снова повысила голос — продолжила тише:

— … А тут такое. Ты должен был мне об этом сообщить в первую очередь.

Надя указала на портрет.

— Олег Павлович знает? — спросила она.

— Только я, Ромка и дед Женя.

Моё сердце сделало десять ударов. Всё это время мы с Надей смотрели друг другу в глаза. Лампочка под потолком мигнула — прервала нашу дуэль взглядов.

— Саша… почему?

— Потому что я так решил.

Надя покачала головой.

— Саша, я не понимаю. Поясни.

— Я решил, что вам об этом рисунке знать не нужно. Во всяком случае, пока.

— Пока что? Пока ты умрёшь?

Надя развела руками.

— Пока я не пойму, что происходит.

Надя вздохнула.

— Саша… я ничего не понимаю. Не понимаю, почему ты так поступил. Ведь ты не ребёнок. Особенно с учётом… этого твоего сна. Ты должен был первым делом сообщить о предсказании своего брата нам: мне и Олегу Павловичу. Чтобы мы сообща нашли… выход из создавшейся ситуации, подготовились к ней. Саша, кто, как ни ты, должен понимать: знание — это очень важно.

Надя сделала паузу.

— Я это понимаю, Наденька. Поэтому ничего вам и не сказал.

Я вскинул руку ладонью вперёд, прежде чем Надя снова произнесла очередное «не понимаю».

Надежда замерла, выдохнула.

— Поговорим откровенно, — сказал я. — Готова?

Надя дёрнула плечами.

— Конечно. Разумеется.

Я прислонился плечом к стене и уточнил:

— Откладывал этот разговор до возвращения деда Жени из Москвы: автоматчики… и всё такое — ты знаешь. Чтобы Ромка был под присмотром, на всякий случай. Но, раз уж такая песня…

Я показал рукой на фото портрета.

— … Поговорим сейчас.

Постучал пальцем по столешнице рядом с фотографией.

Надя выжидающе замерла.

— Ты права, Наденька, — сказал я. — С учётом того сна, жизненного опыта у меня предостаточно. Поэтому я вижу, что наш так называемый проект «Будущее»… мягко говоря, странный. Я разговаривал с дедом, который прошёл через похожий проект. Пусть активная фаза его проекта и завершилась много лет назад. С тех пор многое изменилось, допускаю. Но не настолько же.

Я развёл руками.

— Наденька, я представляю, что такое государственная машина. Комитет государственной безопасности СССР — это её часть; значительная часть, я бы сказал. Часть мощного и хорошо отлаженного механизма. А то, что я вижу сейчас, походит на детское копание в песочнице. Или на чью-то самодеятельность, которая только имитирует работу проекта.

Я вскинул руку до очередного «поясни».

— Ведь что сейчас происходит? Да, по большому счёту, ничего. Все эти мои беседы под запись с майором Ивановым больше похожи на имитацию работы, чем на настоящую работу серьёзной государственной структуры. В зоне видимости прожженных интригами государственных мужей появился фактор, способный изменить ход истории. И… что?

Теперь уже я приподнял брови.

— К нему приставляют для охраны молодую женщину. А в качестве куратора выделяют майора Иванов. Я не спорю с тем, что ты и Олег Павлович — специалисты высшего класса в своём деле. Но… выглядит всё это совершенно несерьёзно. Беседы под запись, заигрывание с моими желаниями. Зачем всё это? Я имею в виду: зачем всё это нужно московским чиновникам?

Надя вдохнула — я снова остановил её вопрос (или ответ).

— Наденька, я не первый год живу — это уж точно. И понимаю принципы работы государственной машины. Готовился повоевать с ней за свои интересы, строил коварные планы. Но такая покладистость со стороны всемогущего КГБ насторожила даже меня. Так не бывает, Наденька. Если только всё это не преследует некую пока непонятную для меня цель. Вопрос: какую?

— Здесь нет никакой тайны, — сказала Надя. — Мы работаем. Проект «Будущее» — ты забыл? Каждый занят своим делом. Мне поручена твоя охрана. Олег Павлович делает свою работу. Ты — свою. Организацией работы проекта заняты не мы. Мы только выполняем приказы. Приказы тех людей, которые знают, как лучше и правильно организовать работу проекта.

Я улыбнулся и сказал:

— Вот эти «лучше и правильно» меня как раз и настораживают. Лучше для кого? Правильно с чьей точки зрения? В чём цель нашего проекта? О чьём будущем мы позаботимся? О будущем страны? Или о будущем конкретных людей? Вот, что я хочу понять. Потому что не всякие перемены к лучшему. И не для всех. А моя работа нацелена на перемены. Понимаешь, о чём я говорю?

Надя покачала головой.

— Не совсем.

— Благополучие страны, Наденька, не гарантирует благополучие всем её гражданам. «Кому-то война, а кому-то мать родна». Слышала такое выражение? Любые знания о будущем можно использовать по-разному. Можно спасти конкретных людей и страну, а можно построить собственное безбедное будущее. Каким «будущим» займётся наш проект?

Надя приподняла брови.

— Саша, что ты такое говоришь? — сказала она.

— Я говорю о том, что мне пока не понятны цели нашего проекта. Потому что впечатления о нашей работе не укладываются в моё представление о том, как работают государственные структуры. В том, что сейчас происходит, мне видится инициатива отдельных чиновников. Или представителей силовых структур. Мне пока не понятны их цели. И планы относительно меня.

Я снова постучал пальцем по столу около фотографии Ромкиного рисунка. Надя опустила взгляд на мой портрет. У меня за спиной с тихим потрескиванием вздрогнула оконная рама — под напором вдруг усилившегося ветра.

Надя снова взглянула мне в лицо и спросила:

— На что ты намекаешь?

— Я не намекаю, Наденька. Я пытаюсь разобраться в происходящем. Пока у меня это плохо получается. Потому что я пока не нашёл объяснения всем известным мне фактам. И потому что пока не выяснил свою роль в этот проекте. Понятно, что весь проект «Будущее» строится вокруг полученной от меня информации. Вот только пока не понимаю его цели.

Надя дёрнула плечами.

— Тут всё понятно, Саша. Наша цель — безопасность государства.

— Что значу я для этой безопасности?

Я снова ткнул пальцем в столешницу рядом с портретом.

Надя нахмурилась.

— Саша, на что ты намекаешь?

— Я не намекаю, Наденька. Я пока только разбираюсь в происходящем. Та информация, которую я уже озвучил под запись майору Иванову, не только предотвратит многие катастрофы. Но и погубит карьеры некоторых политиков. Отсюда снова напрашивается вопрос: кто ставит цели нашего проекта? Кто именно определяет, что такое хорошо, и что такое плохо?

Я развёл руками и добавил:

— От этого зависит многое, Наденька. Не только для будущего в масштабах страны, но и лично для меня. Ответ на этот вопрос вскроет ответы и на многие другие. Почему в нашем проекте задействовано такое ограниченное количество специалистов? Секретность? Это понятно. Но проект с участием моего деда тоже был секретным. При этом к нему привлекли множество специалистов.

Я упёр кулак в поясницу, как часто делал дед Женя, посмотрел Наде в глаза.

— Хочу разобраться, Наденька, какая роль во всём этом отведена мне. Теми самыми людьми, которые сейчас руководят нашим проектом. Пока мне это совершенно не понятно. Понимаю, что я для них источник информации. Вот только как они с этой информацией поступят? Так же, как поступил в своё время Сталин? Или позаботятся о собственном благополучии?

Я выдержал секундную паузу — не отводил взгляда от Надиных глаз.

— Какое будущее, Наденька, они приготовили для меня? Это для меня пока что тоже вопрос без ответа. Пока я не могу нарадоваться на своё нынешнее положение. Относительная свобода: возможность заботиться о семье и встречаться с друзьями — это, бесспорно, прекрасно, хоть и неожиданно. Но этот же факт и настораживает. Обо мне сейчас почти никто не знает. И если…

Я прикоснулся пальцем к столешнице рядом с фотографией своего портрета.

— … Я вдруг исчезну — никто, кроме моих близких, этого не заметит.

Надя моргнула — как мне показалось: растерянно.

— Саша… что ты хочешь этим сказать? — спросила она.

— Только то, что уже сказал. Я по-прежнему не уверен, что тебе, Наденька, и майору Иванову следовало знать об этом новом Ромкином рисунке. Точнее, о том, что я видел проставленную на этом рисунке дату. Потому что я пока не разобрался в целях нашего проекта. И допускаю, что в понедельник одиннадцатого октября ты или Олег Павлович просто выполните очередной приказ.

Надя чуть заметно отшатнулась — табурет под ней тихо скрипнул, точно откликнулся на жалобы оконной рамы. Надя посмотрела на фотографию Ромкиного рисунка. Затем снова вскинула глаза и взглянула мне в лицо.

— Саша… какой ещё приказ? — спросила она.

Мне показалось, что хрипотца в её голосе усилилась.

— Саша… ты с ума сошёл?

Этот вопрос Надежда произнесла уже громко — снова позабыла о Ромке.

Я покачал головой.

— Наденька, я взрослый человек. Не тешу себя иллюзиями. Понимаю: государственная безопасность — это очень важно. А собственная безопасность для многих наделённых властью людей — ещё важнее. Важнее, чем абстрактное изменение будущего. Которое лично для них под воздействием полученной от меня информации изменится не в лучшую сторону. Если только…

Я усмехнулся.

— … Этой информации они вообще дадут ход. Ведь отреагировать на мои предсказания можно выборочно. Я уже достаточно наговорил. И пока никак не засветился. Сейчас полученную от меня информацию легко скрыть от других и использовать по собственному усмотрению. Первые же изменения в будущем во многом обесценят другие мои предсказания. А значит и я…

Я развёл руками.

— … К тому времени тоже обесценюсь. Поэтому моя важность для проекта уменьшается с каждым днём. После каждой новой беседы с майором. А опасность, что информация обо мне просочится… куда не следует, растёт с каждым днём. Я допускаю, что уже в ближайшее время… кто-то решит: угроза от моего существования перевешивает мою пользу. Ближайшее время — это…

Мой палец снова опустился на столешницу рядом с портретом.

— … Уже в понедельник, одиннадцатого октября. Такое ведь вполне возможно. Разве не так?

Я улыбнулся.

Стул под Надей вновь скрипнул.

Надежда чуть подалась вперёд и спросила:

— Саша, ты думаешь, нам… мне в понедельник прикажут тебя убить?

Я пожал плечами.

— Не обязательно тебе, Наденька. Но допускаю и такой вариант. Рад, что Ромка не нарисовал и твой портрет.

Мне показалось: Надя задержала дыхание.

Она вскинула руку, прижала её к своей груди.

— Саша, ты…

Надя замолчала.

Покачала головой и продолжила:

— Ты говоришь ерунду. Я… не понимаю, о каких людях ты говоришь. Но я здесь нахожусь для того, чтобы тебя защитить. Даже ценой собственной жизни. Таков приказ. Я выполню его. Чего бы мне это ни стоило. И я… не верю во всё то, что ты сейчас нафантазировал. Взвод автоматчиков и ведомственная дача в Подмосковье, о которых ты говорил — это я допускаю.

Надежда тряхнула головой.

— Более того: даже приветствую такой вариант, — сказала она. — Особенно после… вот этого.

Надежда указала на портрет.

— Для твоей же безопасности. И для блага нашей страны. Но в то, что мне… или капитану Иванову прикажут тебя убить — в это я не верю. Более того, я тебя уверяю, что не выполню такой приказ. Даже если он поступит. И не позволю выполнить его никому другому. Хотя сейчас я с удовольствием бы… тебя стукнула. От души. По голове. Чтобы твои мозги стали на место.

Надя сжала кулаки и грозно свела над переносицей брови.

Снова показала на портрет и сказала:

— Предупреждаю, Александр. Об этом я напишу завтра в рапорте. Хочешь ты этого, или нет.

Мне показалось: она взглянула на меня с вызовом.

Я кивнул и ответил:

— Пиши. Завтра я отдам эту фотографию Иванову. Посмотрим, к чему это приведёт.

Появление фотографии Ромкиного рисунка (или последовавший за ним разговор?) привёл к тому, что Надя сегодня вечером легла на диван рядом со мной и стразу же повернулась ко мне спиной. Перед сном она меня ни о чём не расспрашивала. На мои вопросы отвечала односложно. Пустила в ход любимый женский способ манипуляции: обиду — впервые за всё время нашего с ней знакомства.

Подобный поворот не стал для меня новостью. Потому что в прошлой жизни я был женат трижды (женщины использовали схожие методы борьбы с мужчинами). Я лежал рядом с тихо посапывавшей Надей, слушал голоса из телевизора (доносившиеся из соседской квартиры), рассматривал тёмные силуэты на потолке и размышлял о том, как фотография Ромкиного рисунка повлияет на мои планы.

В среду я положил чёрный конверт с фотокопией Ромкиного рисунка на стол перед майором Ивановым. Олег Павлович озадаченно хмыкнул, вынул фото из конверта. При виде моего портрета он застыл — секунд на тридцать. Всё это время я наслаждался запахом его одеколона и краем глаза наблюдал за тем, как кружили над деревьями за окном птицы: сегодня это снова были вороны.

Майор Иванов пошевелился: чуть склонил на бок голову, сощурился. Поднёс фотографию ближе к лицу — рассматривал цифры, спрятанные моим младшим братом среди штрихов рисунка. Затем Олег Павлович снова хмыкнул и поднял на меня глаза.

— Однако, — произнёс он.

Положил фотографию поверх чёрного конверта и спросил:

— Александр Васильевич, какие у вас есть предположения по этому поводу?

Я пожал плечами.

— Убьют, Олег Павлович. Сомневаюсь, что умру по естественным причинам. В прошлой жизни… в той, из моего сна, такие причины появились на восьмом десятке лет. Поэтому, однозначно: убьют.

— Кто?

Майор пошевелил белёсыми бровями.

— Тут есть варианты, — сказал я. — Вам они известны. Все. Добавить мне нечего.

— Хм.

Иванов посмотрел на фото и кивнул.

— Разберёмся, Александр Васильевич, — сказал он.

Указал на стул и предложил:

— Александр Васильевич, присаживайтесь. До одиннадцатого числа ещё есть время. Поэтому мы пока разберёмся с теми делами, которые запланированы на сегодня. Если у вас нет возражений.

Олег Павлович взглянул на меня.

Я покачал головой.

— Никаких.

— Прекрасно.

Иванов заглянул в свой блокнот и сообщил:

— Сегодня мы с вами поговорим о…

По возвращении с работы мы застали Ромку дома. Мой младший брат уже завершил работу над уроками, собирался во Дворец пионеров на занятия в музыкальном кружке. В квартире ещё чувствовался запах сваренного Надей борща (Ромка пообедал). Он подстегнул мой аппетит, который и без того разыгрался к концу рабочего дня. Надя занялась подготовкой к раннему ужину (или к позднему обеду — дневной перекус в компании с майором КГБ я за полноценный обед не считал). Я тем временем побеседовал с братом: обсудил его успехи в школе и Ромкины дальнейшие планы. Заверил младшего брата, что дед Женя скоро вернётся.

Ромка ушёл. Мы с Надей уселись за кухонный стол. Пару минут ели молча. Кричали птицы за окном. Тихо мурлыкал стоявший на подоконнике радиоприёмник. Затем Надежда всё же посмотрела мне в лицо и поинтересовалась, как отреагировал майор Иванов на фотографию Ромкиного рисунка. Я снова отметил: Надя назвала меня Александром, а не Сашей (как и после вчерашнего вечернего разговора, как и сегодня утром). Пересказал ей свою беседу с Олегом Павловичем на тему портрета. Причём, повторил её почти дословно: уж очень короткой она получилась. Надя прокомментировала мой рассказ лишь одним словом: «Понятно».

Привилегию вымыть посуду я после обеда (или ужина?) снова делегировал своей полученной от КГБ жене. Сам отправился в Ромкину комнату, положил на стол тетради с конспектами своих (и не только моих) разработок в области химии. Веселья сегодня не намечалось — я решил, что проведу вечер с пользой: продолжу рабочие записи. Мой взгляд уже привычно скользнул в сторону лежавшего на столе под окном рисунка: мой младший брат сегодня нарисовал очередную иллюстрацию. Я невольно улыбнулся. Потому что Катя Татаринова на Ромкином рисунке уж очень походила на Надю: тот же пристальный взгляд, приподнятый подбородок, завитки волос на лбу.

Я повернул голову и посмотрел на книгу, которая лежала у правого края письменного стола. «Остров погибших кораблей», Александр Беляев. Я снова взглянул на иллюстрацию. Чернила на ней ещё слегка блестели — мой младший брат завершил работу над рисунком совсем недавно. Я сдвинул свои тетради влево (едва не сбросил их на пол), придвинул к себе Ромкин рисунок. Женщина на портрете чуть хмурилась, словно недовольная тем, что я хозяйничал на столе своего младшего брата. Я с десяток секунд рассматривал её глаза, затем прошёлся взглядом по её шее. Нагромождение чернильных полос. Так и не понял: есть ли в ямочке между ключицами родинки.

Прислушался — вода на кухне уже не шумела.

Позвал Надю.

Надежда вошла в комнату и спросила:

— Что случилось?

Я различил в её хрипловатом голосе нотки недовольства. Посмотрел на её лицо: чуть нахмуренные брови, приподнятый подбородок, недовольный взгляд — как и у той женщины на Ромкином рисунке. Жестом поманил Надю к себе.

Сказал:

— Подойди.

Надя выполнила моё распоряжение. Остановилась в шаге от письменного стола (чтобы я до неё не дотянулся?), вытерла руки о фартук. Я почувствовал запах её духов (ландыши) — за день он заметно ослаб.

— Взгляни, — велел я.

Откинулся на спинку стула — та возмущённо скрипнула. Надя первым делом посмотрела на мои тетради с конспектами, затем сместила взгляд в сторону Ромкиного рисунка. Секунды три она его рассматривала.

Затем спросила:

— Это я?

— Ты.

— Какая дата?

— Одиннадцатое октября.

Надя встретилась взглядом с моими глазами и улыбнулась.

— Ну, вот, — сказала она. — А ты говорил: приказ…

Ромка уже уснул — час назад я пожелал ему «спокойной ночи», а полчаса назад (когда заглянул в Ромкину комнату) услышал: мой младший брат громко сопел. «…Не расстанусь с Комсомолом, — голосом Иосифа Кобзона голосил за стеной соседский телевизор, — буду вечно молодым!..» За окном шумел ветер, изредка рычали и дребезжали проезжавшие по шоссе автомобили. Небо к ночи очистилось от туч — сейчас в квартиру деда Жени заглядывала похожая на серебряную монету луна. Её свет был необычайно ярким; словно луна намеренно подсвечивала стоявшее у стены пианино, бабушкин портрет на полке в серванте и заставлял блестеть кожу на Надином плече. А вот Надины глаза не блестели. Надино лицо я почти не видел — оно спряталось за вуалью ночного полумрака.

Зато я почувствовал Надин взгляд.

— Саша, почему сегодня? Почему Рома не нарисовал мой портрет вместе с твоим? Как думаешь?

«Саша», — мысленно повторил я. Почувствовал, как Надино дыхание охладило кожу на моей груди. «…Родная моя, дорогая страна, — пропел за стеной телевизор, — ты можешь на нас положиться…»

— Понятия не имею. Не понимаю, как это работает. Ромка такое не пояснял. В КГБ наверняка разбирались с этим вопросом. Что тебе об этом говорили?

Надя пошевелила плечом. Прижалась тёплым коленом к моему бедру.

— Ничего. В твоём досье на эту тему почти ничего не было. Только сам факт и…

Надя замолчала. Повернула голову и посмотрела в направлении входа в комнату — покачнула завитками волос. Телевизор соседей продолжал пение: «…Не расстанусь с Комсомолом, буду вечно молодым!..»

— Саша, может… это потому что я вчера увидела твой портрет? — спросила Надежда.

Я улыбнулся и предположил:

— Нас обоих ликвидируют?

— Перестань!

Соседский телевизор среагировал на Надину команду: на пару секунд замолчал. За тем он снова ожил: заговорил звонким женским голосом. Надежда покачала головой (снова дёрнулись завитки).

— Никто нас не ликвидирует, — сказала она. — Не говори глупости. Я имею ввиду… наши. Как ты вообще мог решить, что я тебя… Теперь убедился? Или считаешь, что я и себя… тоже, по приказу?

Надя посмотрела мне в лицо.

Я не увидел — скорее угадал Надину усмешку.

— Ты веселишься из-за того, что в понедельник умрёшь? — спросил я.

Надя фыркнула — по моей груди снова пробежал ветерок. Надино колено надавило на мою ногу. Соседский телевизор вновь разродился песней о комсомоле — голос нового исполнителя я не узнал.

— Сегодня только среда…

— Почти четверг.

Надя повернула голову, будто в поисках циферблата настенных часов. Но тут же вернула взгляд на моё лицо, прижала к моему плечу ладонь. Её глаза всё же блеснули — отразили лунный свет.

— Над этим вопросом уже работают, — сказала Надя. — Можешь не сомневаться. К понедельнику точно во всём разберутся. Те, кто умеет это делать. Олег Павлович проконтролирует. И… не только он.

Мне почудилось, что на её лице за вуалью из полумрака появилась улыбка.

А в Надином голосе мне послышались мстительные нотки, когда она добавила:

— В крайнем случае, появятся автоматчики, и нас с тобой спрячут в Подмосковье. Там до тебя не дотянутся ни бандиты, ни ревнивые мужья, ни агенты иностранных спецслужб. Да и я… буду рядом.

Надя похлопала меня ладонью по плечу.

Я тоже улыбнулся и сообщил:

— Этот момент меня устраивает. В отличие от варианта с автоматчиками и Подмосковьем.

Положил руку на Надино колено.

Надя хмыкнула, стряхнула с себя мою руку и спросила:

— Теперь-то ты убедился, что я тебя не убью?

От хрипотцы в её голосе у меня по коже пробежали мурашки. Я повернулся на бок — Надино дыхание коснулось моего лица. Надя сдвинулась к краю дивана, выставила перед собой руку, прижала ладонь к моей груди.

— Вот этого не надо, Александр, — сказала она. — Успокойся. Не то тебе померещится, что я тебя убиваю. Пожалуешься завтра майору. А мне потом объяснительную писать. Нет уж. Спи. Нам завтра на работу.

— Работа не волк, — сказал я. — А до понедельника нужно многое успеть. Подумай, Наденька. Быть может, это будет у нас в последний раз. А потом: киллеры, бандиты, шпионы, автоматчики, Подмосковье…

Я прикоснулся к Надиной талии.

За окном снова продребезжал автомобиль.

— Саша, не надо, — сказала Надя. — Успокойся…

Убрала ладонь с моей груди: сместила её в сторону моего живота.

Я открыл глаза. Увидел над собой освещённый тусклым лунным светом потолок. Ночь. Приподнял голову — пружины дивана скрипнули. Почувствовал, как Надина ладонь накрыла мой рот. Дёрнул головой — заметил, что Надя привстала. Она убрала руку с моего лица и приложила палец к своим губам. Я удивлённо вскинул брови. Потому что увидел в её правой руке едва различимый силуэт… пистолета. Надя указала стволом на выход из комнаты. Я тут же заметил, что разделявшая большую комнату и прихожую дверь обрамлена жёлтой полосой света. Услышал за дверью поскрипывание паркета. Ромка? Дважды щёлкнул дверной замок — там, в прихожей. Я приподнялся на локте. Диван отреагировал на моё движение треском пружин. Надя снова показала мне прислонённый к губам палец. Я кивнул.

Увидел, как в лунном свете блеснули Надины колени. Надежда поднялась с дивана — тот на её действия не отреагировал. Но снова стрельнул пружиной, когда я сел. Краем глаза я заметил, что на окне вновь безвольно повисла потревоженная сквозняком штора. Увидел, что Надя выпрямилась и словно поплыла к двери. Именно поплыла: над полом. Потому что при ходьбе паркет в комнате всегда скрипел — сейчас он Надино перемещение проигнорировал. Я сдвинулся к краю дивана — пружины прокомментировали мои действия троекратным потрескиванием. Надя снова призвала меня к тишине. Паркет в прихожей отыграл невнятную мелодию, точно расстроенное пианино. Полоски света вокруг двери мигнули, словно между источником света и дверью на пару секунд появилась преграда.

Надя подошла к двери, с пистолетом наизготовку. Я поймал себя на том, что любовался силуэтом её фигуры — не гадал, что именно творилось сейчас в прихожей. Невольно улыбнулся. Подумал о том, что подобная реакция — чудачества молодого организма, который жаждал секса даже в минуты возможной опасности. Я всё же поднялся с дивана. Но к двери не поплыл, а потопал: так мне показалось. Показалось не только мне: Надя вскинула руку — я послушно замер. Поправил соскользнувшие на пах трусы (хоть это я проделал бесшумно). Надя сместилась к стене (паркет снова проигнорировал её движения). Опустила руку на дверную ручку. На пару секунд замерла, словно подсчитывала количество прозвучавших в прихожей скрипов. Затем направила в сторону источника скрипов пистолет. Приоткрыла дверь.

— Свои, внучка, — прозвучал в прихожей тихий мужской голос. — Спокойно, сдаюсь.

Паркет снова застонал: и в прихожей, и у меня под ногами.

Я подошёл к двери — зажмурился от яркого света. Надя опустила пистолет. Я посмотрел поверх её головы — встретился взглядом с глазами деда Жени, который замер посреди прихожей с поднятыми на уровень груди руками и улыбался.

— Чего не спите-то? — спросил Евгений Викторович.

Он посмотрел на Надю и поинтересовался:

— Я руки-то опущу?

Надежда тряхнула головой, спрятала за спину пистолет — тот взглянул дулом мне под ноги.

— Конечно. Извините.

Надя попятилась, упёрлась в меня ягодицами.

Дед Женя улыбнулся, стрельнул взглядом в дверь Ромкиной комнаты.

— Это я виноват, что забрался к вам, как вор, — сказал он. — Не хотел вас будить. К Верке сумку занёс. Дай, думаю, тихонько помоюсь, пока вы спите. Смою с себя больничную грязь. Я ополоснулся перед самолётом. Но это… такое.

Евгений Викторович махнул рукой — плавно, словно не решился на резкое движение. Холодный ствол прикоснулся к моей ноге. Я положил руки на Надины плечи.

— Вы спите, спите, — сказал дед Женя. — Я ополоснусь по-тихому. И сразу уйду.

— Да какой уж теперь сон, — сказал я. — Что врачи-то сказали? Назначили лечение? Рассказывай.

Евгений Викторович покачал головой, сверкнул седой шевелюрой.

Он указал на дверь в Ромкину комнату и тихо произнёс:

— Не здесь. Ромочку разбудим. Ему скоро в школу.

Дед Женя опустил взгляд на Надино лицо.

— Всё расскажу, — пообещал он. — Как на духу. Помыться бы только сперва. Воняет от меня, как от… сильно, в общем.

Надежда кивнула.

— Конечно, Евгений Викторович, — ответила она. — Сейчас принесу вам чистое полотенце. А потом заварю чай. С мятой.

За кухонным окном покачивали тёмными ветвями деревья — на фоне чуть посветлевшего неба и освещённого фонарями шоссе. Чуть слышно потрескивала оконная рама, шумела вода в стоявшем на газовой плите чайнике. Запах мяты и свежезаваренного чая смешался в воздухе кухни с ароматом цветочного мыла, которым благоухал усевшийся за стол около окна дед Женя. Табурет под дедом потрескивал, точно радовался возвращению хозяина. Надя позвякивала посудой — расставляла на блюдцах чашки, раскладывала чайные ложки. Дед Женя радостно улыбался. Посматривал то на меня, то на Надежду. Мешки под его глазами уменьшились в объемах — поездка в московскую больницу явно пошла Евгению Викторовичу на пользу.

Надя поставила на стол чашки с чаем: передо мной и перед дедом Женей. Принесла чашку и для себя. Уселась за стол, звякнула крышкой сахарницы.

Я пристально посмотрел на деда и сказал:

— Ну? Рассказывай. Что сказали врачи?

Дед Женя усмехнулся, покачал головой — его волосы заблестели, подобно праздничной мишуре.

— Всё, — сказал дед. — Не вылечить меня.

Дед замолчал, сыпанул в чашку сахар, застучал по краям чашки ложкой.

Надя замерла, посмотрел деду Жене в лицо.

Я приподнял брови и спросил:

— Что значит: всё? Какой диагноз поставили? Что конкретно сказали?

Дед Женя вздохнул — табурет под ним тоскливо скрипнул.

— Так и сказали, Санёк. Не вылечить. Главный московский академик мне заявил: «Всё, Евгений Викторович, приплыли. Не сделаешь ты больше детей. Как ни старайся. Старый ты стал. Не ре… не ре-про-дуктивный».

— В каком смысле? — сказал я.

Надина рука замерла в воздухе — не дотянулась ложкой до сахарницы.

Дед Женя посмотрел мне в глаза.

— Так… в прямом. Не настрогаю я больше детишек. Всё. Приплыли, как сказал доктор. Ваша очередь, Санёк, продолжать род Медведевых. Я больше для этого не гожусь. Старый стал и не ре…продуктивный.

Дед снова застучал ложкой по чашке.

Мне показалось: его глаза хитро блеснули.

— Сердце-то здесь причём? — спросил я.

— Сердце? — повторил Евгений Викторович. — Сердце здесь ни при чём. Я же говорю: старость. Ты-то, Санёк, небось, в свои семьдесят с хвостом ещё детишек на стороне клепал. А я вот… всё, отстрелялся. Не репродуктивный. Академик сказал, что могу теперь не осторожничать… если чего. Но на это «чего» пока ещё способен. Только сработаю вхолостую. Вот так вот, ничего не поделаешь.

Дед Женя развёл руками.

Ветер с улицы снова навалился на окно — деревянная рама чуть слышно застонала.

— С сердцем-то что? — сказал я.

Евгений Викторович пожал плечами.

— А что с ним станется? Работает сердце, Санёк. Московские врачи и так, и сяк его проверили. Рубец на стенке небольшой нашли. Аритмию заметили. Но в целом, сказали: сердце у меня для шестидесятишестилетнего мужика работает вполне прилично. Чай, не молодой уже — да ты и сам, Санёк, знаешь, каково это. Но существенных проблем с сердцем не нашли. И так, и эдак меня изучали. Слушали, смотрели, простукивали. Одной только крови на анализы я им чуть ли не ведро отдал.

Дед Женя покачал головой.

— За давлением сказали следить, — сообщил он, — таблетки выписали, три вида. Велели поменьше курить, хоть я вообще не курю. Водку пить запретили — только по праздникам и то: чуть-чуть. Витаминчики посоветовали кушать и гулять на свежем воздухе. Мазь от ревматизма прописали, чтобы мои старые шарниры не скрипели. Даже пломбы в зубах обновили, чего я никак не ожидал. Видел бы ты, Санёк, какие симпатичные медсестрички за мной ухаживали. Мне бы твои годы… нынешние.

Дед Женя вздохнул, усмехнулся.

Я нахмурился и спросил:

— Что теперь?

— Колени мазать буду, таблетки пить, морковку кушать, — ответил Евгений Викторович.

— А что делать с сердцем?

— Сердце велели беречь. Гимнастикой нагружать и прогулками. В санаторий следующим летом поеду… в «Переделкино». Ромку с собой возьму — академик пообещал. Если доживу, конечно.

— Доживёте, Евгений Викторович, — сказала Надя.

Она сделала глоток из чашки. Дед Женя улыбнулся.

— Теперь-то… — произнёс он, — нужно: на правнуков хочу взглянуть, понянчиться.

Я заметил, что у Нади на щеках вспыхнул румянец. Увидел, что Надя опустила глаза, будто засмущалась. Постучал по своей чашке ногтем указательного пальца.

Спросил:

— Какое ещё следующее лето, дед? О чём ты говоришь? Ты Ромкин рисунок видел? Твой портрет с датой. Если мне не веришь.

Евгений Викторович вздохнул. Посмотрел на меня теперь уже без ироничного блеска в глазах. Положил ложку на блюдце.

— Верю, Санёк, — сказал он. — И тебе, и Роме. Да только всё нормально у меня сейчас с сердцем. Сам убедишься. Я кучу бумажек из Москвы привёз: справки, выписки… — полистаешь. С врачами поговорил. Даже с тем академиком. Он сказал, что человеческое сердце ещё не полностью изучено нашей наукой. Бывает, что оно ломается… вроде бы без причины.

Дед Женя покачал головой.

— Он мне о нескольких таких случаях рассказал. Когда сердце отказывало внезапно — у молодых, у здоровых. Куда уж мне, старику.

Евгений Викторович усмехнулся.

— Но ты, Санёк, не переживай, — добавил он. — Я и гимнастику вместе с вами начну делать, и на прогулки пойду. Обещаю. Ты мне лучше вот что скажи. Что там…

Дед Женя взглянул на Надю.

— … С другим Ромкиным рисунком? Какое число сегодня, ты помнишь?

— Сегодня седьмое октября, Евгений Викторович, — произнесла Надя. — Уже. Четыре дня осталось.

Дед Женя озадаченно хмыкнул.

— Вот оно как, — сказал он.

— Фотокопию своего портрета вчера передал майору Иванову, — сообщил я. — Надя её тоже увидела. Так получилось.

— Хм.

Дед Женя сделал глоток чая — будто взял паузу для обдумывания моих слов. Чашка в его руке выглядела крохотной: не чайной — кофейной. По шоссе за окном продребезжал троллейбус — мазнул светом фар по деревьям.

— Ну и правильно, — сказал дед Женя. — Что решили? Как поступим?

Он звякнул чашкой о блюдце.

— Пока ничего не решили, дед. Как Надя сказала, к понедельнику точно во всём разберутся — те, кто умеет это делать.

— Обязательно разберутся, Евгений Викторович.

— Но это ещё не всё, дед. Ромка вчера нам подбросил ещё один сюрприз. Новый рисунок. Портрет. Её.

Я указал на Надю.

Дед Женя расправил плечи, нахмурил брови.

— Та-ак, — протянул он. — Когда?

— Одиннадцатого, — сказала Надя.

Дед Женя вновь пошевелил бровями.

— Даже так? Олег Павлович…

— Завтра ему расскажу, — пообещал я. — То есть, уже сегодня.

— Это правильно, Санёк, это я одобряю, — сказал дед Женя. — Сам-то ты что надумал? Есть уже мысли… кто?

Я усмехнулся.

— Мысли у меня всегда есть, дед. Привычка думать — это моя сильная сторона. Разумеется, я уже перебрал в уме множество вариантов. Надя не даст соврать: парочкой таких вариантов я с ней уже поделился. Но так, чтобы сказать с уверенностью… кто именно — нет, пока не могу. Посмотрим, что накопает КГБ, если, кончено, они поделятся с нами своими наблюдениями и выводами.

Дед Женя посмотрел на Надю.

— Что думаешь об этом, внучка? — спросил он.

— Всё будет хорошо, Евгений Викторович, — заверила Надежда. — Уверена, что Сашу мы защитим. Я его защи… лично прослежу за его безопасностью. Это моя работа, Евгений Викторович. Меня этому учили. Я её выполню, чего бы мне это ни стоило.

Надежда решительно тряхнула завитками волос.

Дед Женя покачал головой.

— То-то и оно, внучка… чего бы ни стоило.

Он снова поднял чашку с блюдца.

— Не переживай, дед, — произнёс я. — Весь день в понедельник просижу дома. Вместе с Надей. Если только… не решу, что опасность миновала. В прошлый раз метеорит на твой дом не свалился. В этом, в моём сне. Не свалится и теперь. Меня больше твоё сердце сейчас волнует. Все эти «внезапно» меня никак не устраивают. Сердце, дед… от него в квартире не спрячешься.

Евгений Викторович дёрнул плечом.

— Не знаю, что тебе, Санёк, и сказать по этому поводу. Здоров. Хоть ты тресни. Камень в почке. Детей больше не заделаю. С коленями проблемы. Но сердце… сердце у меня, как новое — тот маленький рубец не в счёт: так мне сам академик сказал. Да и подождёт моё сердце. Сейчас у нас проблема поважнее. Более актуальная. Я вот что подумал, Санёк…

Дед Женя склонился над столом.

— … Может, вам с Надей в Москву поехать? Или в Тольятти к твоим родителям? На недельку. Пока тут… всё успокоится. Или пока Олег Павлович со всем этим ни разберётся?

— Подумаю, дед, — пообещал я. — Время до понедельника ещё есть.

Майор Иванов воспринял сообщение о новом Ромкином рисунке спокойно — так мне показалось (на его лице не дрогнул ни один мускул). От обсуждения причины появления Надиного портрета он отказался: заявил, что у нас сегодня иная задача. Заверил, что «с портретами» обязательно разберётся — «в своё время». Вскользь поинтересовался самочувствием моего деда (диагнозы московских врачей не уточнил). Буднично зачитал мне со страницы блокнота полученные «из Москвы» вопросы, озвучил новую тему для нашего сегодняшнего разговора. Неспешно прошёл к стоявшему на столе магнитофону и щёлкнул тумблером. Я взглянул мимо него на окно и отметил, что сегодня над парком кружили голуби.

Олег Павлович вернулся за стол, сложил на столешнице руки — будто прилежный школьник.

— Начинайте, Александр Васильевич, — сказал он.

Я откинулся на спинку стула и повторил вопрос:

— Карта этнических и религиозных конфликтов на территории СССР в финальные годы его существования и после его распада…

— … Вот как-то так.

Я взял со стола чашку, сделал глоток сладкого чая.

Иванов ещё пару секунд смотрел мне в лицо, затем моргнул и будто бы вышел из ступора. Он бросил взгляд на часы, выбрался из-за стола и поспешил к магнитофону. Выключил запись.

Затем он бесшумно вздохнул и сказал:

— Прервёмся, Александр Васильевич. Время.

Уже в салоне автомобиля, когда вёз нас от здания архива к дому деда Жени, майор Иванов сказал:

— Кстати, Александр Васильевич. Ставлю вас в известность, что завтра в Красношахтинский прибывает следственная группа из Москвы. Сформированная из сотрудников Следственного управления МВД СССР и следователей Прокуратуры СССР. Они едут к нам, чтобы расследовать преступления банды Пескаря. Городской Комитет государственной безопасности Красношахтинского окажет им посильное содействие — соответствующее распоряжение уже отдано. Вчера, шестого октября, Владимир Пискарёв и одиннадцать его подельников были задержаны и взяты под стражу. Они уже дают показания. Как и их жертвы — у банды Пескаря обнаружился большой послужной список, который ещё будет уточняться. В Москве это дело взяли под свой контроль. На самом верху.

Олег Павлович посмотрел на меня из салонного зеркала дальнего вида.

— Все представители банды получат по заслугам, — заверил Иванов. — Мы команда, Александр Васильевич. Не сомневайтесь в этом.

«…Суровый бой ведёт ледовая дружина, — голосом Вадима Мулермана пропела нам радиола, едва вы вошли в квартиру деда Жени, — мы верим в мужество отчаянных парней…» Новой пластинкой («Поёт Вадим Мулерман») Евгений Викторович похвастался перед нами ещё рано утром — заявил, что не зря прокатился в Москву. Сейчас пластинка чуть потрескивала на радиоле, которая приветствовала наше появление бравым хоккейным машем. В квартире пахло чесноком и жареной картошкой. Дед Женя вышел нам навстречу наряженный в фартук — тот самый, который во время его пребывания в Москве носила Надя. Скомандовал нам мыть руки и садиться за стол. «…Трус не играет в хоккей, — из большой комнаты прокомментировала его слова радиола. — Трус не играет в хоккей…»

Ромка сидел за письменным столом, читал книгу. Я отметил, что он сменил роман Беляева на книгу Жозефа Рони-Старшего «Борьба за огонь» — вспомнил, что эта книга (перевод Орловской) после смерти деда Жени перекочевала в библиотеку моих родителей. Воскресил в памяти те иллюстрации, которые мой младший брат нарисовал к ней тогда (и скорее всего, нарисует теперь). Мысленно пообещал себе, что однажды эти иллюстрации появятся в новом издании книги Рони-Старшего (они будут смотреться там точно не хуже нынешних). Я задал брату пару вопросов, выслушал его односложные ответы. Взъерошил ему волосы на голове и снова назвал его медвежонком. Улыбнулся: мне нравилось, когда Ромка требовал называть его не прозвищем, а по имени.

Вошёл на кухню — там уже парила в тарелках на столе картошка, прожаренная до румяной золотистой корки. Скрипнул табуретом, разлил по рюмкам из покрытой испариной бутылки «по пятьдесят граммов». Звякнули рюмки — «за встречу». «За синими Карпатами, за соснами крылатыми…» — донёсся из большой комнаты голос Вадима Мулермана. Дед Женя улыбнулся, откинулся на спинку стула — с нескрываемым удовольствием понаблюдал за тем, как мы с Надей уплетали за обе щёки пропахшую чесноком картошку. Сообщил, что в Москве его кормили «отлично»; но «домашняя» еда — всё же лучше, чем «казённая». Дед наполнил рюмки. Положил на ломоть хлеба кусок сала, на котором будто мелкие бриллианты сверкали крупные кристаллы поваренной соли.

«…Зовут её гуцулочкой, ступенчатою улочкой…» — мужским голосом пропела радиола. Мы снова звякнули рюмками — теперь уже «за всё хорошее». Мы с Надей вернулись к поеданию картошки — дед Женя неспешно рассказал нам о столичных красотах, о московской больнице (где его обследовали), об «умных» врачах и красавицах-медсёстрах. Сообщил, что в город его не отпускали — в магазин «Мелодия» на Калининском проспекте он заглянул уже перед самым отъездом. Описал, как разбегались у него глаза от представленных там музыкальных изданий. Признался, что с удовольствием «спустил» бы там всю пенсию, если бы получил её до поездки в Москву. Описал свои ощущения от полёта из Москвы в Красношахтинский — дед недолюбливал самолёты.

«…Кто ждёт тебя, гуцулочка?» — голосом Мулермана спросила радиола. Мы снова подняли рюмки. Дед заметил, что наши тарелки опустели — поинтересовался, чем мы занимались в его отсутствие. Я увидел, что у Нади на щеках вспыхнул румянец. Усмехнулся: отметил, что Надя явно подумала не о том, о чём спросил дед Женя. Хотя… у меня в голове промелькнули слова деда о симпатичных медсёстрах. Я посмотрел на деда — тот хитро сощурился, словно тоже заметил Надину реакцию на его слова. Я нарушил молчание — рассказал об особенностях моей новой работы (дед сейчас был едва ли не единственным человеком, кому я мог об этом рассказать). Сообщил о нашем походе в ресторан «Ленинград». Упомянул о дебюте Володина и Мельникова в составе ансамбля «Метеоры».

Рассказ о нашем посещении ресторана «Ленинград» прервал телефонный звонок. Я прогулялся в прихожую и снял трубку. Не без удивления услышал голос Феди Володина (только-только похвалил его — Федин голос — перед дедом Женей).

Володин поинтересовался, понадобится ли нам с Надей завтра «столик».

Я на пару секунд задумался и ответил:

— Разумеется. Зарезервируйте. Передай начальству, что мы придём.

До вечера мы прослушали две пластинки, пополнившие коллекцию деда Жени. Перебрали стопку привезённых дедом из Москвы бумаг: отпечатанные на пишущей машинке и написанные от руки результаты обследований, справки и заключение врачебной комиссии. В прошлой жизни я прочёл немало подобных записей — сам обследовался не раз. Поэтому разбирал врачебные шифровки со знанием дела: находил в них знакомые слова и даже целые «понятные» выражения. Не увидел среди этого вороха информации ни единого намёка на то, по какой причине у деда Жени двенадцатого декабря перестанет биться сердце.

Признал, что здоровье деда вполне крепкое — для его возраста. Я бы в прошлой жизни подобным здоровьем в шестьдесят шесть лет не похвастался. Хотя проблемы у нас были схожие: и давление, и колени. Вот только на предмет бесплодия я в прошлой жизни не проверялся: подобное мне просто в голову не пришло — после шестидесятилетнего юбилея. Врачебные бумажки твердили: сердце деда Жени пребывало в приемлемом состоянии и в срочном лечении не нуждалось. Я даже задумался над тем, не ошибся ли отец, когда озвучил мне в декабре прошлого тысяча девятьсот семьдесят первого года причину смерти деда Жени.

Вечером к нам явились в гости соседи: Вера и Юля Полушкины. Разговоры о будущем мы тут же свернули. Перешли к обсуждению настоящего и прошлого. Дед заявил, что мы напрасно не купили у соседки из двадцать пятой квартиры мясо. Но тут же нахмурился, когда узнал про спички в замочной скважине — пообещал, что открутит соседу Толику уши. Ухмыльнулся, когда я рассказал о скалке. Заверил меня, что Клавка и Толик — люди неплохие. «Только пить не умеют. Отсюда и все их проблемы». При этом дед Женя уточнил, что мясо соседи приносят с мясокомбината хорошее: на рынке такое не купишь — «да и дороже оно на рынке».

Дед Женя ушёл ночевать к соседям (к Полушкиным) за четверть часа до полуночи. Ромка к тому времени уже уснул. Ещё долго после ухода деда за стеной нашей комнаты орал телевизор (сперва он сообщил новости, затем транслировал концерт). Мне и Наде его шум не мешал. Даже наоборот: послужил неплохим музыкальным фоном для нашего… общения.

Концерт за стеной ещё продолжался, когда Надя прижалась щекой к моему плечу, устало вздохнула и спросила:

— Саша, может, не стоит нам в завтра идти в ресторан?

— Почему?

— Ну…

Надя выдержала секундную паузу.

— … Там мне будет сложнее обеспечить твою безопасность, — сказала она.

Я усмехнулся.

— Грохнут нас в понедельник. Так что завтра в ресторане можешь расслабиться.

— Тебе совсем не страшно?

— От чего?

— Ну… из-за Роминого предсказания.

Я повёл плечом: левым, а не тем, к которому прижалась Надя.

Шум за стеной на мгновение стих — за окном с утробным рыком промчался по шоссе автомобиль.

— Будущее можно исправить, — сказал я. — Доказано. Уже неоднократно. Говорю тебе это, как эксперт.

Надя погладила меня ладонью по груди. Я отметил, что от неё пахло ландышами. Хотя пару часов назад мне казалось: она смыла этот запах или полностью заглушила его ароматом мыла. За стеной вновь зазвучала песня — я невольно улыбнулся: эту песню я уже слышал сегодня дважды («Трус не играет в хоккей» в исполнении Вадима Мулермана).

— Саша, ты говорил, что у тебя… там, во сне были дети, — сказала Надя. — И что ты считаешь себя плохим отцом. Почему?

Я хмыкнул.

Повернул голову и взглянул на Надин лоб.

— Почему говорил? Или почему считаю?

— Почему считаешь.

— Неожиданный переход с Ромкиных рисунков на моё отцовство.

Мне показалось, что Надина рука у меня на груди напряглась.

Я снова взглянул на потолок.

— И всё-таки? — сказала Надя.

— Я так не считаю. Это просто факт. В той жизни… в том сне я был плохим отцом. Так получилось. Слишком увлёкся работой и собственными хотелками. Неправильно расставил приоритеты. Считал, что моя задача — обеспечивать семью материально. На этом свои усилия и сосредоточил. Потому что так мне было удобно. Много работал, мало времени уделял семье. Это хороший рецепт для гарантированного развода. Как оказалось. И как следствие — плохие… не слишком хорошие отношения с детьми.

— Саша, расскажи мне о своих детях, — попросила Надя. — Чем они занимались? Ну… там, в твоём сне.

— Дожидались, когда получат моё наследство.

Надя приподняла голову — её глаза блеснули.

— Кем они работали? Чем увлекались?

— Старший окончил журналистский факультет МГУ. Да только не заладилось у него с журналистикой. Времена тогда были непростые. Подался в бизнес. Я помог. Он разорился. Я снова помог. Это была моя ошибка. Приучил к своей помощи. Потом…

Я замолчал, махнул рукой.

— Теперь промотает своё наследство. На пару со своей мамой.

— А младший? У тебя же не один сын был, как я поняла?

— Младший живёт в Риге. Оппозиционер. Никем не признанный. Звонил мне раз в три месяца: «Вышли денег. Здравствуй, папа». Вот результат, когда ребёнка воспитывает только мать. Да ещё и… такая. Где только были мои глаза, когда я женился.

— Почему ты их сам не воспитывал?

— Потому что меня к ним подпускали только за деньги. Плата бралась за каждую встречу — и это помимо алиментов. Весело, да? Да и они… не горели желанием обнять папу. Только выставляли мне счета на свои хотелки: мамина школа. Вот как-то так.

Надя покачала головой.

— Ты говорил, что с третьей женой у вас не было общих детей. С этой… со Светой Плотниковой. А от второй жены у тебя дети были?

— Я о них сейчас и говорил. Двое.

Надя тряхнула головой.

— Подожди. А от первой? Первая жена тебе детей не родила? Ну… в этом твоём сне. Или я этот момент пропустила?

— От первой жены у меня были трое: два сына и дочь.

Надя поёрзала, навалилась мне на плечо.

— Чем они занимались… там? — спросила она.

— Старший сын пошёл по моим стопам, — сообщил я. — Поначалу. Окончил Химфак МГУ. В начале двухтысячных ему предложили хорошую работу в Киеве. Он переехал туда с семьёй. В последний раз я с ним разговаривал в две тысячи двадцать втором году.

За окном снова промчался автомобиль. Его дребезжание слилось с пением соседского телевизора. На пару секунд слова звучавшей за стеной песни стали неразборчивыми, но потом я услышал: «…Ленинской правдой заря Коммунизма…»

— А потом? Ты же умер… ну, твой сон закончился… в две тысячи двадцать шестом? Сын тебе четыре года не звонил?

Я покачал головой.

— Нет.

— Почему? Он ведь… не умер?

— Не знаю, — ответил я. — Мы и в тот раз поговорили нехорошо. Это ещё мягко сказано.

— Что случилось?

— Время такое наступило. Тогда. В наших отношениях.

— Саша, я не понимаю. Объясни.

— Наденька, давай не сейчас, ладно?

Я накрыл ладонью Надину руку.

Надежда пожала плечом.

— Хорошо, Саша, как скажешь. А… второй сын и дочь? Те, от первого брака.

— Второй сын отучился в Суворовском училище. Это было его решение. Потом окончил Рязанское воздушно-десантное командное дважды Краснознамённое училище имени Ленинского комсомола. Дослужился до полковника. Боевой офицер.

Мне почудилось, что Надя встрепенулась.

Почувствовал её взгляд.

— Будет генералом? — сказала она. — Я имею в виду, после того как ты… вроде бы как умер.

Я покачал головой.

— Не будет. Погиб при выполнении боевого задания. В две тысячи двадцать третьем году, весной.

«…В бурях крепка, как скала, — пропел в квартире соседей телевизор, — в грозных сраженьях врагов сокрушая…» Песня прервалась, словно у соседей вдруг отключили электричество, или сломался телевизор. Чуть слышно провыл за окном ветер.

— Дочь у меня была только одна, — сказал я. — Окончила школу с золотой медалью. Отучилась в консерватории. Прекрасно пела: была солисткой в известной группе, появлялась на экранах телевизоров. Умерла в девяносто седьмом. От передозировки наркотиков.

Я почувствовал, как дёрнулась под моей ладонью Надина рука.

Я прижал её к своей груди и сообщил:

— Пятеро внуков у меня было. Тогда. Двое — в Москве. Эти меня с праздниками поздравляли: сообщениями в соцсетях. На странички к ним заглядывал — рассматривал фотографии. Красавцы. Младшенький на Ромку был похож. В школе ещё учился.

Я улыбнулся.

Тиканье часов теперь стало отчётливым: его уже не заглушал соседский телевизор. В такт часам пульсировала в висках кровь. Надя прижалась ко мне, словно попыталась согреться; пощекотала завитками моё плечо.

— Саша, а… сейчас, — сказала она, — сколько детей ты бы хотел… чтобы у тебя родилось?

От хрипотцы в её голосе у меня по рукам пробежались мурашки. Я повернул голову — взглянул на кончик Надиного носа (он мне словно указал в полумраке направление Надиного взгляда).

Сказал:

— Сейчас я подобным планированием не занимаюсь. Не время пока. Для таких планов. Да и вообще… в понедельник нас с тобой убьют, ты забыла? Вот разгребёмся с насущными делами, тогда и подумаем… о детях и об их количестве.

В пятницу утром майор Иванов встретил нас на остановке около десятой школы. Он выждал, пока мы попрощаемся с Ромкой. Лишь тогда он распахнул перед Надей дверь автомобиля.

В салоне нас встретил привычный шипровый аромат мужского одеколона.

Иванов занял водительское кресло и сказал:

— Александр Василевич, давайте сразу договоримся. Вечером я лично отвезу вас в ресторан. Как в прошлый раз. Очень вас прошу: никакого мотоцикла. Заеду за вами в восемнадцать сорок пять. Договорились?

— Разумеется, Олег Павлович, — ответил я. — Договорились.

Пару секунд я смотрел на отражавшиеся в зеркале глаза майора КГБ.

Иванов кивнул и сказал:

— Да, мы прослушиваем телефон в квартире вашего деда. Александр Васильевич, а как иначе?

В пятницу майор Иванов впервые не задал конкретную тему для нашего разговора (точнее, для моего монолога под запись). Вместо этого он сыпал на меня вопросами-уточнениями, которые пробежались по всем уже озвученным мною темам и даже задели мою работу (ту, из прошлой жизни) — создание и улучшение литий-ионных аккумуляторов.

Олег Павлович рассеяно выслушал мои ответы: они явно предназначались не ему, а тем, кто прослушает запись позже. Но всё же изредка Иванов делал в блокноте пометки. Хотя некоторые мои ответы он выслушал с интересом: особенно когда мы вернулись к теме болезни Брежнева. Мне показалось, что пару уточнений на эту тему он озвучил лично от себя.

По возвращении домой мы снова застали деда Женю на кухне. На этот раз он испёк к нашему возвращению блины. Мы почувствовали их запах ещё на лестничной площадке — там он пробился сквозь запашок табачного дыма. Евгений Викторович поставил перед нами на стол чашки с парящим чаем (который источал ароматы мяты и смородинового листа), с довольным видом уселся на своё место под окно, понаблюдал за тем, как мы с Надей уминали блины (от «серьёзной» еды мы перед походом в ресторан отказались).

— Клавка сегодня приходила, — сообщил дед Женя. — Спрашивала, возьмём ли мы в понедельник мясо.

Я только что сунул в рот очередной блин — поэтому свой вопрос промычал.

Дед Женя расшифровал моё мычание верно.

— Обойдёмся и без её ворованного мяса, — сообщил он. — Чай не тунеядцы и не бедствуем. В воскресенье утром на рынок поеду. На городской. Возьму там, что захочу, а не то, что эти ворюги нам подсунут.

Я прожевал и заявил:

— Вот это правильно, дед. За скупку краденного предусмотрена уголовная ответственность. Мне вон КГБ скоро зарплату выплатит — я с них ещё и премию потребую. Так что не переживай, дед: проживём.

Сегодня парковка около ресторана «Ленинград» снова была заполнена престижными «Волгами» — их тут было даже больше, чем неделю назад. Олег Павлович высадил нас напротив покрытых ковровой дорожкой ступеней и покатил по улице дальше — в поисках парковочного места. Надя поджала губы, бросила недовольный взгляд на дверь, где за стеклом маячила табличка «НЕТ мест». На этот раз в её взгляде будто бы пробудилась телепатия: мы ещё не шагнули к ступеням, а дверь уже распахнулась. Навстречу нам вышел всё тот же швейцар: фирменная фуражка, изогнутые в слащавой улыбке пухлые губы. Странно, что в прошлый раз мне его взгляд напомнил о работе сканера. Сегодня глаза швейцара излучали радушие и почти искренний восторг от лицезрения наших лиц.

Швейцар нас торжественно поприветствовал, ещё с порога. Назвал и меня, и Надю по имени отчеству (на этот раз — никаких «товарищ Медведев»). Он склонился в приветственном поклоне, плечом подпёр тяжёлую входную дверь — та озадаченно пискнула пружинами-доводчиками, табличка с грозной надписью ударилась о стекло, точно изобразила аплодисменты. Я ответил швейцару наклоном головы. Надя на действия и слова работника ресторана не среагировала: она чуть поморщила нос, будто уловила в воздухе неприятный запах. Я подавил ухмылку (на мой взгляд, Надежда явно переигрывала: столичная мажорка в её исполнении выглядела как та принцесса на горошине). Надя опёрлась о мой локоть и следом за мной шагнула к ступеням, цокнула каблуками.

Я нащупал в кармане заранее приготовленную купюру и протянул её швейцару. Швейцар дёрнулся и спрятал руки за спину (дверь стукнула его по плечу). Мне показалось, что работник ресторана побледнел.

— Александр Васильевич, Надежда Сергеевна, проходите! — едва не сорвавшимся на писк голосом воскликнул швейцар. — Милости просим! Мы вас уже заждались.

Вестибюль ресторана «Ленинград» не мог похвастаться шиком московских или питерских заведений. Каскадная хрустальная люстра здесь бы при всём желании не поместилась под потолком. Но та, что сейчас светила у меня над головой тоже выглядела не современно (даже для нынешнего тысяча девятьсот семьдесят первого года): похожие на сечи лампочки, стеклянный блеск, позолоченная основа. Позолота на люстре гармонировала с зеркалами в позолоченных рамах в полтора моих роста высотой — здесь были сразу три таких. Одно висело напротив входа (в нём я увидел себя, недовольное лицо Нади и слащавую улыбку принявшего нашу одежду швейцара). Второе заняло полстены около гардероба, куда метнулся с нашей одеждой наперевес услужливый (и совершенно бескорыстный сегодня) швейцар. Третье зеркало встретило нас у входа в главный зал — Надя взглянула в него, поправила причёску.

«…Хмуриться не надо, Лада — доносился со стороны сцены голос Феди Володина. — Для меня твой смех награда…» Мы с Надей замерли у входа в главный зал — по воздуху над нашими головами проплыло дрожащее облако табачного дыма (к его запаху примешивался коктейль из запашков парфюмов и едва уловимый аромат кофе). Люстры в большом зале были посолиднее той, которая встретила нас в вестибюле. Они источали мягкий янтарный свет, который создавал в просторном зале (украшенном в стиле советско-имперского шика) уютную атмосферу. Чуть поблёскивала посуда на строго сервированных столах, сверкали начищенные столовые приборы из нержавейки, белели скатерти и накрахмаленные салфетки. Широкой красной полосой расстелилась у нас под ногами красная ковровая дорожка: словно звала нас не пройти через заполненный гостями зал — завлекала в светлое коммунистическое будущее.

«…Даже если станешь бабушкой, — пел со сцены Володин, — всё равно ты будешь Ладушкой…» Со стороны кухни к нам рванул невысокий большеглазый мужчина — за пятьдесят, с такой же слащавой улыбкой на лице, какой нас встретил швейцар. Застёгнутый на выпирающем пивном животе пиджак при каждом новом шаге мужчины грозился выстрелить в нас тёмно-серой круглой пуговицей. Мужчина сбавил темп в трёх метрах от нас, прижал к пиджаку ладонь — ниже сердца и выше желудка (будто сам пока не решил, что именно его беспокоило). То ли отвесил лёгкий поклон, то ли дёрнулся, почувствовав прострел радикулита. Громким и звонким голосом поприветствовал меня и Надю — легко перекричал и звуки музыка и пение Феди Володина. Схватил и потряс мою руку (смотрел при этом на Надино лицо), затем он снова склонился в приступе радикулита и прикоснулся губами к Надиной руке.

«…Хмуриться не надо, Лада…» — пропел Володин. Он уже засёк наше появление, толкнул рукой терзавшего рядом с ним на сцене гитарные струны Даню Мельникова. Данина огненная причёска на пару секунд отвлекла меня от созерцания лица встретившего нас в зале мужчины. Но звонкий голос встречающего снова привлёк к себе моё внимание. Мужчина назвался директором ресторана «Ленинград». Поинтересовался нашим самочувствием и настроением — пообещал, что вечер в ресторане улучшит нам и то, и другое. Едва ли не клятвенно заверил, что искренне рад нашему появлению. Повелительным жестом отогнал от нас швейцара и заявил, что сам проводит нас к столу. Директор снова дёрнулся (либо случился очередной прострел в пояснице, либо ему понравился вкус Надиной руки на губах, и он решил его освежить), но на новый поклон не решился. Предложил следовать за ним.

Надя опиралась о мой локоть водила рассеянным взглядом по залу. Выглядела она скучающей — даже я бы в её игру поверил, если бы не видел, как её рука поглаживали приоткрытую сумочку. Гостей в ресторане собралось немало: нетронутая сервировка сохранилась только на каждом четвёртом столе (в основном на тех, которые стояли ближе ко входу в зал). Директор повёл нас в направлении сцены. Привлекал к себе, а заодно и к нам, внимание собравшихся за столами людей. Гости с удивлением наблюдали за суетливым директором, точно в их представлении тот вёл себя неестественно. Затем их внимание делилось: мужские взгляды перепрыгивали на Надю (начинали осмотр с коленей) — женские оценивающе рассматривали мой костюм и физиономию. Директор взмахнул рукой: поочерёдно указал на три ещё никем не занятых стола. При этом он посмотрел не на меня, а на мою спутницу.

Надежда выбрала не самый (с моей точки зрения) престижный вариант: тот самый стол, за которым мы отдыхали неделю назад. Она показала на него пальцем — мне, а не суетливому директору. Я ответил ей улыбкой, посмотрел на нашего сопровождающего.

Подбородком указал на стол и сообщил:

— Здесь.

Директор не скрыл своей радости. Словно Надин выбор только что избавил его он неких неловких моментов, которые бы возникли, возжелай мы занять другой стол. Директор поспешил к столу, отодвинул перед Надей стул.

Сказал:

— Прошу вас…

«…Даже если станешь бабушкой, — повторил со сцены Федя, — всё равно ты будешь Ладушкой…» Мы уселись — директор прострелил взглядом через зал и повелительно махнул рукой. В нашу сторону сразу же устремилась светловолосая официантка (не та, которая обслуживала нас в прошлый раз: постарше — «проверенный кадр»). Директор снова осыпал нас комплиментами, пожелал нам всего хорошего. Встретил официантку строгим взглядом, при виде которого блондинка побледнела, но удержала на лице улыбку. Директор раскланялся и ушёл. Мы пообщались с официанткой; заверили, что позовём её сразу, как только определимся с выбором блюд. Сиюминутный заказ я ограничил графином коньяка и бутылкой шампанского — под эти напитки заказал сырную и мясную нарезки. Проводил официантку взглядом, заметил появившегося на пороге зала майора КГБ Иванова.

Олег Павлович прошёл в дальний конец зала — туда же, откуда он следил за нами в прошлый раз. Там его за столом уже дожидались два «приятеля». Я снова заметил директора ресторана. Тот беседовал с солидным краснолицым мужчиной, удерживал на лице почтительное выражение. Краснолицый кивнул и посмотрел в направлении нашего стола. Я встретился взглядом с его глазами. Мужчина будто бы на пару секунд завис, но потом поприветствовал меня лёгким наклоном головы — я ответил ему похожим кивком. Краснолицый снова перенёс внимание на директора ресторана — я отвёл от него взгляд и посмотрел на сцену, где замерли солидно одетые музыканты ансамбля «Метеоры». Заметил, как Мельников подмигнул (то ли мне, то ли Наде). Володин завершил пение — у него на лице расцвела так нечасто случавшаяся во время Фединой «работы» на сцене улыбка.

Краснолицый мужчина подошёл нам ещё до того, как официантка принесла напитки. Он пожал мне и Наде руки — будто на официальной церемонии. Представился — назвался вторым секретарём горкома города Красношахтинский. Задержался у нашего стола примерно на минуту. Своим визитом он будто бы показал пример остальным. К нашему столу один за другим пошли незнакомые мне люди, которые называли свои имена и вполне солидные в масштабах Красношахтинского должности. Они не скупились на лестные слова в Надин адрес. Некоторые решились на поцелуй Надиной руки. Другие трясли Надину кисть по примеру второго секретаря. После пятого визитёра я даже придумал забаву: гадал, поцелует или пожмёт. Надю явления почитателей явно не радовали — это подтверждала её то и дело прикасавшаяся к сумочке левая рука (правую тем временем пожимали или целовали).

Хлопок откупоренной бутылки с игристым вином будто бы поставил точку в визитах спешивших заверить нам своё почтение людей (уж точно — приостановила их хотя бы на время). Официантка плеснула в Надин бокал шипучее шампанское — я тем временем разобрался с коньяком. «По просёлочной дороге шёл я молча…» — запел Федя. Я поднял бокал — Надя ответила мне схожим жестом. Краем глаза я заметил, что спешивший в нашем направлении очередной визитёр притормозил… сменил направление и направился в сторону уборной. Бакалы поприветствовали друг друга мелодичным звоном, который органично влился в звучавшую со сцены музыку. «…А эта свадьба, свадьба, свадьба…» — пропел Володин. Я пригубил бокал — ощутил на губах и языке приятный вкус. Удивлённо хмыкнул и вдохнул аромат собственноручно налитого в бокал напитка. Невольно цокнул языком и одобрительно кивнул.

Сегодня я уселся за стол, как и в прошлый раз: на то же место — спиной к большей части зала. Слежку за обстановкой в ресторане я снова предоставил профессионалу: Наде. Сам довольствовался видом сцены и расставленных около стен столов. Неплохо с моего места просматривалась и площадка около сцены, куда в прошлую пятницу в первую очередь устремлялись танцующие (пока не столпились там под конец вечера, словно селёдки в бочке). Сейчас эта площадка пустовала (вечер только начался) — через неё лишь изредка проплывали в воздухе состоявшие из табачного дыма облака. Дискомфорт от прожигавших мне затылок чужих взглядов пока не исчез. Надя пригубила бокал с шампанским и будто бы невзначай просканировала глазами зал у меня за спиной. В её глазах одно за другим отразились пятна висевших под потолком люстр. Надя недовольно скривила губы (отпугнула очередных визитёров?).

Музыка в зале стихла — Федя Володин объявил «небольшой перерыв». Гвалт голосов в зале усилился. Я понаблюдал за тем, как Даня Мельников прислонил гитару к пианино и поспешил к нам. Я предвидел такой его манёвр (научен прошлым визитом) — сразу плеснул в бокал из графина: в чистый бокал (я намеренно попросил официантку принести дополнительный). Мельников оценил мой манёвр — сходу хлопнул меня по плечу и сцапал сдвинутый в его сторону бокал. При этом он бросил в Надю букет витиевато построенных комплиментов, стащил из тарелки кусок колбасы и приземлился на «гостевой» стул. Меня он поприветствовал уже с полным ртом. Тут же заглянул в свой бокал, точно проверил: не померещились ли ему превосходные вкусовые качества напитка. Отправил в рот следом за колбасой сыр, вытер рукавом пиджака губы. Снова радостно улыбнулся, вскинул руку с бокалом и провозгласил тост «за Надю».

Тут же склонился и тихо добавил:

— … И за твоего, Надя, папу… из КГБ.

— Это уже следующий тост, — сказал я.

— Логично, — согласился Мельников и снова поднял бокал. — За будущего дедушку Медвежат!

Даня опустошил бокал до дна, занюхал колбасой. Стрельнул взглядом мимо моего плеча — я не обернулся. Мельников проглотил колбасу, почти не пережёвывая, и указал подбородком в сторону окна.

Спросил:

— Видели? Никто туда даже не садится.

Даня посмотрел мне в глаза и уточнил, словно я задал ему вопрос:

— За стол Пескаря. Видели?

Я подавил желание обернуться, кивнул. Ещё у входа в зал ресторана я заметил: на столе, за которым неделю назад сидел Владимир Пискарёв с сотоварищами, пока красовалась нетронутая сервировка.

Мельников ухмыльнулся.

— Сегодня здесь все об этом только и говорят, — сообщил он. — О том, что Пескаря и его дружков взяли за жабры.

Даня приподнял рыжеватые брови.

— Об этом… и о вас двоих. Видели, как все при виде вас засуетились?

Мельников ухмыльнулся, схватил графин с коньяком и перелил значительную часть его содержимого в свой бокал. При этом он в бокал даже не заглянул. Переводил взгляд с моего лица на Надино и обратно.

— Директор нам вчера на репетиции весь мозг вопросами проклевал: явитесь вы сегодня, или нет.

Я заметил промелькнувшее в Надином взгляде удивление.

Посмотрел на Мельникова и сказал:

— Не вижу логики в твоих словах. При чём тут Пискарёв, и почему ваш директор нас ждал?

Даня ухмыльнулся.

— Ой, да ладно, Медведь. Не притворяйся валенком.

Он покачал рукой, чтобы на поверхности жидкости в его бокале образовалась воронка.

— Ту не нужно быть гением, чтобы сложить два и два, — сказал Мельников. — Все это давно уже сделали.

Даня указал зажатым в руке бокалом мне за спину.

— Ты думаешь, почему тут сегодня такая суета? — спросил он. — Вон, посмотри. Вечер только начался, а на столах уже графины с водкой опустели. Кристинка… это Федина подружка…

Мельников снова показал бокалом в сторону столов у окна — на этот раз я повернул голову и краем глаза заметил черноволосую официантку, которая величественно замерла рядом с только что занятым гостями столом.

— … Она тут многих знает. Гостей. Которые тут часто бывают. Такого нам нарассказывала…

Даня покачал головой, ухмыльнулся и сделал большой глоток из бокала — без тоста, словно просто смочил пересохшее горло. Скривил губы, закусил колбасой, а затем ещё и занюхал рукавом пиджака, будто по привычке.

Склонился над столом и тихо сказал:

— На этой неделе наше, местное, КГБ, как с цепи сорвалось. Оказалось, что они всех наших местных чинуш и спекулянтов давно уже на мушке держали. Не трогали раньше: наверное, команды не было. А на этой неделе…

Даня взглянул на Надю, усмехнулся.

— … Все наши ворюги массово наложили в штаны. Потому что к ним нагрянули строгие ребята из Комитета и разложили им по полочкам: как они воруют, сколько и какие сроки им за такое светят. Вон, столы сегодня свободные.

Даня показал взглядом мимо моего плеча.

— Настоящая эпидемия сердечных приступов и нервных срывов на этой неделе случилась, — сообщил он. — Кто-то в больницу даже угодил. Другие… вон, водкой лечатся. Наш директор тоже с комитетчиками побеседовал, говорят.

Мельников хмыкнул и добавил:

— Раньше его не трогали. Наши. У него же связи… в области.

Даня посмотрел в сторону кухни ресторана.

— Со вчерашнего дня капельки пьёт, — сообщил он. — Кристинка рассказала. Раньше такого никогда не было.

Мельников поднял бокал и потребовал:

— Давайте. За папу из КГБ. Ещё раз.

Мы чокнулись, поочерёдно взяли с тарелки сыр.

— Причём здесь Надин папа? — сказал я.

Даня махнул в мою сторону взятым с тарелки куском колбасы, снова склонился над столом.

— Медведь, не надо. Пескарь тут многим дорогу перешёл. Да только все молчали. В милицию идти себе дороже было. А тут это… КГБ. Или по финансовой статье пойдёшь… с отягчающими, вплоть до измены Родине. Или заявление на Пескаря пиши. КГБ-то это зачем понадобилось? Где КГБ, а где Пескарь? Он же… простой бандюга, а не американских шпион.

Голос Мельникова превратился в шипение.

— Хотя, теперь… — сказал Даня, — кто его знает…

Он замолчал, посмотрел на Надю.

— Может, он покушение готовил… на самого. Или секреты нашего мясокомбината американцам хотел продать. Теперь, я думаю, он и сам такое расскажет… Кристинка сказала, он уже в нескольких убийствах признался. Или не он, а Витя Кривой. Сегодня утром в балке около парка «Энергетиков» труп откопали, женский. Если Кристинка это не сочинила, конечно.

Даня покачал головой.

— В общем, волна поднялась знатная. Вдруг. А спрашивается: почему?

Мельников взглянул на Надю, сощурился.

— Тут без указаний с самого верху точно не обошлось. Иначе наше болото не потревожили бы. Пескарь у нас пусть и не главной лягушкой был, но заметной. Его не трогали — теперь из-за этого многие… звёзды с погон полетят… я так думаю. Никому это не нужно было. Тут, в Красношахтинском. А почему всё это завертелось, а? С чего всё началось? Думаете, только я об этом задумался?

Даня выпрямился, глотнул из бокала.

— Вот и Кристинка меня вчера и сегодня расспрашивала, — сообщил он. — Про Надю. Все видели, как вы в прошлые выходные с Витей Кривым повздорили. Что там дальше было — кто его знает. Зато теперь на Кривом уже несколько трупов висят. А может, они с Пескарём и в шпионаже уже признались. Вот люди и интересуются. Через Кристинку. Правда ли, что Надя внучка Андропова?

У меня за спиной прозвучал громкий и слегка нервозный женский смех.

Мельников стрельнул поверх моего плеча взглядом, снова посмотрел мне в глаза и развёл руками.

Заявил:

— Ну, а я-то откуда знаю? Медведь, вы же мне только про Надиного папу рассказали. Который генерал… этот, лейтенант. Это давно ни для кого не секрет. Про деда я ничего не знаю. Что я скажу? Про деда, и про Андропова. Может, правда. А может, и нет. Я ей так и ответил. Ну… почти. Нагнал, конечно, туману. Больше для интересу. Но ведь и не соврал же!

Даня показал на меня пальцем.

— Вот ты, Медведь, сейчас ври, что угодно, — сказал он. — Но из песни слов не выкинешь. Сам говорил, что Генку Зарубина комитетчики спеленали после Надиного звонка. Было такое? Было. Все об этом слышали. Вот и не удивляйся теперь, что про Надиного папу вспоминают. Какая связь между Пескарём и КГБ? Чего они на него накинулись? Какие ещё варианты?

Даня снова расставил руки, взмахнул почти пустым бокалом. Со сцены ему просигналил Федя Володин. Мельников залпом допил коньяк и закусил его сразу двумя кусками сыра.

Взглянул на Надю и пробубнил с полным ртом:

— Я не прощаюсь.

Он поспешил на сцену.

А я поймал на себе взгляд майора Иванова. Олег Павлович тут же отвёл взгляд. Я будто наяву снова услышал его слова: «Мы команда, Александр Васильевич. Не сомневайтесь в этом».

В прошлой жизни у меня не однажды появлялись мысли о том, что хорошо было бы стать знаменитым. Чтобы люди меня узнавали и нахваливали. Сегодня вечером в ресторане «Ленинград» я понял, что то было не самое мудрое желание. Потому что «известность» даровала мне совсем не те эмоции, на которые я рассчитывал. А сегодня вечером мы с Надей вкусили прелести народной… если не славы, то уж точно — известности. Во время ужина нас то и дело беспокоили ранее незнакомые нам советские граждане (зачастую, нетрезвые), которые были уверены, что обязаны засвидетельствовать нам своё почтение. Они будто бы не сомневались, что их шаблонные комплименты и целование Надиной руки обеспечат им счастливое будущее или подарят некие преференции.

Сегодняшний ужин не походил на романтическое свидание. Скорее, он напоминал званый приём, целью которого было пожать как можно большее количество рук и запомнить максимальное число имён для получения «выгодных» связей. Официанты приносили нам бутылки шампанского и коньяка. На столе появилась ваза с цветами, к которой час спустя добавилась и ещё одна. Цветы официантка переставила на соседний стол, потому что уже в первой половине вечера мы с Надей смотрели друг на друга словно сквозь садовые заросли. От цветов и бутылок мы не отказывались — у меня не было цели обидеть или испугать дарителей. Поэтому пополнение наших цветочно-конфетно-бутылочных запасов продолжалось на протяжении всего вечера. Пока я не скомандовал: «Пора домой».

Моё желание насторожило директора ресторана: он лично примчался к нашему столу, когда я попросил у официантки расчет. Скулы у него пылали, будто нарумяненные. Натяжение пиджака на пивном животе ослабло, словно его владелец за сегодняшний вечер похудел на пару килограммов. Мы с Надей заверили директора, что нам «всё понравилось» (мясо сегодня, действительно, было не хуже чем в прошлый раз). Сообщили, что на танцы сегодня не настроены: выдалась «напряжённая рабочая неделя». Директор слегка взбледнул, часто закивал, уронил с бровей на край стола две капли влаги. Официантки упаковали в газеты цветы — букеты поместились в четыре больших свёртка. Раздобыли три авоськи, куда аккуратно уложили подаренные нам бутылки со спиртными напитками.

Мы высидели за столом ещё две песни, которые ансамбль «Метеоры» посвятил «прекрасной Наденьке из Москвы». Я не заметил, кто эти песни оплатил — лишь перехватил недовольный взгляд Мельникова, который будто бы упрекнул меня в том, что я своим бегством лишал музыкантов заработка (песен «для Нади» сегодня прозвучало больше десятка). На этот раз нас к выходу сопровождал конвой из представителей Комитета государственной безопасности. Те, разумеется, изображали из себя то ли бухгалтеров, то ли рядовых инженеров. Но на собравшихся в зале людей их конспирация не подействовала. Мы с Надей покинули ресторан вальяжно, под руку. Майор Иванов и его приятели (коллеги) несли за нами свёртки с цветами, позвякивали сложенными в авоськи бутылками.

В машину мы уселись втроём. Молчаливые коллеги Олега Павловича сложили в багажник «Волги» наши подарки и, не прощаясь, растворились в темноте. Майор КГБ приоткрыл перед нами дверцу, помог Наде забраться в салон. Затем трусцой оббежал автомобиль до водительской двери — явно клоунадничал перед наблюдавшими за нами через окно гостями и работниками ресторана «Ленинград». Уселся в кресло, хитро взглянул на нас из салонного зеркала заднего вида. В его глазах читался явный вопрос — я этот вопрос проигнорировал, а сам Олег Павлович его не озвучил. Двигатель зарычал, машина рывком тронулась с места — будто тоже спешила прочь от чужих любопытных взглядов. До самого дома деда Жени мы ехали молча. Надя держала меня за руку.

На этот раз майор Иванов проводил нас до двери квартиры — помог мне донести подарки Надиных почитателей. Он вручил авоськи с бутылками явившемуся в прихожую деду Жене, повернулся ко мне и сообщил, что свяжется с нами завтра. Пообещал, что завтра позвонит нам «после обеда» и оставит инструкции относительно наших действий в понедельник одиннадцатого октября, который по предсказаниям моего младшего брата должен был стать последним днём в моей и в Надиной жизни. Никакого волнения из-за приближавшееся даты майор Иванов не выказал. Словно говорил о грядущем будничном событии. Он пожал деду Жене руку — поздоровался и сразу попрощался. Бросил прощальный взгляд на дверь Ромкиной спальни — будто почувствовал, что Рома не спит.

Майор ушёл — я запер за ним дверь.

Дед Женя звякнул бутылками и спросил:

— Чаю не хотите? Я только что свежий заварил. На утро.

Я улыбнулся и ответил:

— А давай, дед! Выпьем. С конфетами.

Взглянул на авоську и добавил:

— Конфет у нас теперь много.

«…А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала…» — горланил за стеной соседский телевизор, от чего мне казалось: я по-прежнему находился в зале ресторана «Ленинград», а не лежал на диване в квартире деда Жени. Голос Муслима Магомаева не походил на голос Феди Володина. Но до нас его звуки добирались искажёнными — поэтому вопрос, кто исполнял эту песню лучше (Володин или Магомаев), казался спорным.

С улицы через приоткрытую форточку тянуло табачным дымом. Или это пахло от моей одежды, которая побывала в прокуренном зале ресторана? Надя рядом тихо посапывала — её дыхание прохладным ветерком поглаживало мою грудь. Я посмотрел на чуть дрожавшие у неё на лбу завитки волос и улыбнулся. Вспомнил, как Надя перед сном сказала: «Саша, я не внучка Юрия Владимировича Андропова. Честное комсомольское!»

Перед сном я снова себе напомнил о том, что курить бросил: запашок табака дразнил и мешал уснуть.

В плечо мне тихо посапывала Надя.

«…А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала…»

Суббота, девятое октября, началась с утренней зарядки. Хотя, утренней её назвать у меня не поворачивался язык: за окном ещё не рассвело, когда я делал первые отжимания от пола, — поэтому зарядка мне показалась ночной. Молодое тело быстро справилось с сонливостью и наполнилось энергией — эта энергия заглушила звучавшее у меня в голове стариковское брюзжание. Ромку я провожал до школы уже в хорошем настроении: Надя держала меня под руку, в животе испечённые дедом Женей оладьи плескались в заваренном ещё вчера вечером чае. Около ворот десятой школы я сообразил, чем именно сегодняшний день так кардинально отличался от вчерашнего: сегодня около автобусной остановки не дожидался бежевый ГАЗ-21 «Волга», на котором майор Иванов нас увозил к зданию городского архива. Выходной — это понятие снова стало для меня (недавнего пенсионера) актуальным.

Мы вернулись домой — на кухне уже хозяйничал дед Женя (Надя уступила ему место у плиты). В сковороде шкварчал жир, бубнил стоявший на подоконнике радиоприёмник. Я переоделся и занял Ромкин письменный стол — аккуратно сдвинул ближе к окну книгу Жозефа Рони-Старшего «Борьба за огонь», положил перед собой на столешницу чистую тетрадь. Отметил, что за Ромкиным столом всё ещё пахло чернилами. Хотя рисунки с подсыхавшими чернильными штрихами появятся тут только во второй половине дня. Запах чернил отсюда не исчезал, точно впитался в столешницу и занавески. Я вынул из Ромкиного пенала шариковую ручку: у Ромки были и такие. За спиной чуть слышно пискнуло кресло. Я обернулся и увидел разместившуюся в кресле Надю. Она открыла свежий выпуск журнала «Огонёк», где на обложке красовался молодой рабочий в оранжевой каске. Подняла на меня глаза.

— Я мешаю? — спросила она.

— Нет. Нисколько.

— Решил поработать?

— В каком-то смысле. Отдаю долги.

Надя приподняла брови.

— Какие долги? — спросила она.

Я улыбнулся.

— В понедельник нас с тобой грохнут…

— Типун тебе на язык.

— Спасибо.

— Не за что. Так что за долги?

Я дёрнул плечом, сказал:

— Пескаря задержали. Поэтому зафиксирую-ка я кое-какие свои предсказания на бумаге. На всякий случай.

Олег Павлович позвонил после обеда. Трубку взял дед Женя. Позвал он к телефону не меня, а Надю. Я заметил, как моя нынешняя супруга вытянулась по стойке смирно, при звуках голоса из динамика. Она кивала головой, то и дело твердила: «Да», «Так точно» и «Я поняла». До меня телефонная трубка с голосом майора Иванова внутри так и не добралась — Надежда положила её на рычаг. Выражение Надиного лица стало серьёзным, хотя ещё пять минут назад Надя улыбалась (сидя в Ромкином кресле, она перечитывала найденное у деда Жени на полке потрёпанное издание книги «Двенадцать стульев» Ильи Ильфа и Евгения Петрова).

Свой пятиминутный разговор с майором КГБ Надежда пересказала тремя фразами:

— В понедельник у нас выходной. Сидим дома. Никуда не выходим.

Субботний вечер начался с прогулки по городу — на мотоцикле. Я снова выкатил из сарая Кивачку. Надины возражения урезонил напоминанием о Ромкином предсказании: убьют нас только в понедельник — в субботу можем себе позволить даже превышение скорости. На эту тему мы с Надей немного поспорили уже по пути к сараю. Надежда доказывала, что исправить будущее можно по-разному: в том числе и в худшую сторону (например, на двое суток приблизить предсказанные рисунками моего младшего брата события). Я ей возразил: заверил, что прокачу её бережно и осторожно (потому что, в отличие от меня, она пока ни разу не получала пенсионные выплаты — будет жестоко лишить её такой возможности). Сказал, что прокачусь на мотоцикле, быть может, в последний раз. Потому что завтра у нас на такое времени не будет — наверняка к нам явятся в гости Володин и Мельников.

— Ты думаешь? — спросила Надя. — Они пообещали?

— Не обещали, — ответил я. — Но они вчера видели, сколько и каких бутылок мы унесли домой.

Красношахтинский в начале октября выглядел ярким и нарядным. Разноцветная листва на деревьях, на фасадах домов — обновлённые в преддверии ноябрьских праздников красные баннеры с лозунгами и флаги. Уже зажглись фонари, но небо ещё не почернело — лишь украсилось в закатные цвета у горизонта. Кивачка утробно урчала, Надя прижималась к моей спине, ветер холодил щёки и перебирал у меня на голове волосы. Сегодня я поехал не к химзаводу, а сразу от дома повернул в направлении реки. Проехал насквозь город и прокатил Надю к мосту. На середине моста мы сделали остановку. Полюбовались там закатом, понаблюдали за тем, как рыбачили на вечерней зорьке притаившиеся в камышах мальчишки. Домой вы вернулись уже затемно: в прекрасном настроении.

На лестничной площадке около квартиры деда Жени пахло свежеиспечённым бисквитом — из квартиры Полушкины. А вот запаха табачного дыма тут почти не было. Только старый, застоявшийся: не вечерний.

Ромка сегодня снова посмотрел передачу «Спокойной ночи, малыши!» вместе с пятилетней соседкой Юлей Полушкиной. Мы в компании с Верой Полушкиной тем временем дегустировали на кухне полученные вчера от Надиных поклонников напитки — под приготовленные дедом Женей голубцы и испечённый Верой бисквит. Перед сном Надя мне честно призналась, что сегодняшние посиделки на кухне ей понравились больше, чем пятничный визит в ресторан «Ленинград». Дедовы голубцы и соседский пирог были не хуже ресторанных блюд (во время прогулки на мотоцикле у нас разыгрался аппетит), да и вино нам вчера подарили неплохое.

Я уснул быстро — даже не запомнил, кричал ли сегодня за стеной телевизор.

Даня Мельников позвонил в воскресенье утром. Но поговорить мне с ним не дали. Я и узнал об этом звонке запоздало. Потому что трубку снял дед Женя — по уже отработанной вчера схеме передал её Наде. Я в прихожую не пошёл, но мысленно представил, как Надя там сейчас снова встала на вытяжку и кивала перед лицом воображаемого начальника. Сам я в это время сидел на кухне и изображал Нострадамуса: записывал в разлинованную ученическую тетрадь хронологию и описание пока не случившихся событий.

Насторожился я запоздало.

Когда вместо ожидаемых «Да», «Так точно» и «Я поняла» услышал:

— Сегодня, к сожалению, не получится. У нас с Сашей важные семейные дела. Никак. Да. Он сейчас занят. Работает. Прошу прощения. Но вы заходите. На следующей неделе.

Я выглянул в прихожую — телефонная трубка уже ударилась о рычаг.

— Кто звонил? — спросил я.

— Данил Мельников, — ответила Надя. — Приглашал нас сегодня на вечерний киносеанс. Он туда пойдёт вместе с Шурой, Фёдором и Кристиной. Я ему ответила, что сегодня мы не сможем.

Надежда пожала плечами.

— Почему не сможем? — уточнил я.

Почувствовал пробудившееся раздражение.

— Потому что завтра понедельник одиннадцатое октября, — ответила Надя. — Ты забыл?

— Помню. Но сегодня ещё воскресенье.

Надежда улыбнулась.

— Что с того? Вспомни, Саша, что и когда должно было случиться с Данилом. Тот хулиган, по твоим словам, ударил его ножом примерно в полночь. Так зачем рисковать? Проведём сегодняшний вечер дома, в кругу семьи. Телевизор посмотрим, пластинки послушаем. Откроем бутылку вина. А тот фильм ты, наверняка, уже видел. Поэтому ничего не потеряешь.

Снова телефон задребезжал ровно в полдень. На этот раз я первым оказался в прихожей (победил в необъявленном соревновании) и приложил телефонную трубку к голове. Улыбнулся проигравшей забег Наде.

— Александр Васильевич, здравствуйте, — услышал я голос майора Иванова. — Как себя чувствуете?

— Неплохо. Пока не умираю.

— Вот и замечательно. Надежда Сергеевна далеко? Передайте ей, пожалуйста, трубочку.

Я протянул трубку сверлившей меня взглядом Наде.

— Слушаю! — отрапортовала в микрофон Надежда.

Она действительно мне показала язык? Или это так легла на её лицо тень от вешалки с одеждой?

Надя выпрямилась, кивнула.

— Конечно, — сказала она.

— Бу-бу-бу… — бубнила телефонная трубка.

Надя снова тряхнула завитками волос.

Ответила:

— Да. Я прослежу.

Трубку она мне не вернула — рукой вдавила рычаг. Бубнёж Олега Павловича сменился длинным гудком. Надя посмотрела мне в лицо, чуть прищурилась — я вопросительно приподнял брови.

Спросил:

— Что случилось?

Надежда молча направилась на кухню. Чиркнула рукой по моему плечу. Я пошёл следом за ней.

На кухне тихо тараторил радиоприёмник. Дед Женя сидел за столом и красным карандашом подчёркивал заинтересовавшие его строки в телепрограмме на следующую неделю. Он поднял на нас глаза — рука с карандашом застыла в воздухе над газетой (над колонкой программы телепередач на среду тринадцатое октября).

Надя присела рядом с ним за стол, взглянула деду в лицо снизу вверх.

Коснулась кончиками пальцев его руки и сказала:

— Евгений Викторович, у меня к вам просьба.

— Всё, что угодно, — заверил дед Женя.

— Евгений Викторович, отведите, пожалуйста, Рому завтра в школу.

Дед Женя насторожился.

— А что случилось, Надюша? — спросил он.

— Ничего, — сказала Надя. — Просто… выполните мою просьбу. Пожалуйста.

Дед Женя стрельнул взглядом в меня, затем снова взглянул на Надю. Пожал плечами.

— Ладно, — сказал он. — Только Ромочка и сам бы дошёл. Он взрослый. Самостоятельный.

— Знаю, — сообщила Надя. — Только… Саша всё равно ведь с ним пойдёт. До школы, провожать. А я пообещала Олегу Павловичу, что ни я, ни Александр завтра из этой квартиры не выйдем, ни при каких обстоятельствах.

Надя поджала губы.

Дед Женя кивнул.

— Ладно, — повторил он.

Вскинул на меня взгляд и отчеканил:

— Отведу. Дома завтра будете сидеть, Санёк. Я прослежу.

Он нахмурился и посмотрел на меня строго — как обычный дед на обычного внука.

До вечера я прислушивался и ждал, когда в прихожей снова оживёт телефон. Даня Мельников никогда сразу не сдавался: первый отказ для него обычно ничего не значил. Поэтому я ждал, когда он повторит попытку уговоров. Заодно гадал, какие фильмы сейчас показывали в кинотеатрах Красношахтинского. На ум мне пришёл только американский детективный триллер «Французский связной», который я примерно в эти дни впервые посмотрел в московском кинотеатре — тогда в прошлой жизни. Сюжет того фильма я не вспомнил — воскресил в памяти лишь тот факт, что смотрел его вместе со своей будущей женой… которая теперь моей женой уже вряд ли станет (если только меня на ней ни женят под дулом пистолета, или… без моего ведома).

До начала вечернего киносеанса Мельников так и не перезвонил. Либо решил, что сэкономит на покупке билетов для меня и для Нади. Либо не решился на споры с моей женой, которая имела привычку жаловаться на всё и вся по телефону своему московскому папе-генералу. В вариант с Даниным испугом мне верилось с трудом. А вот экономия на покупке билетов была вполне в стиле Мельникова. Тем более что в кинотеатр он направлялся вместе с Шуркой. С него станется явиться к нам в гости после киносеанса, чтобы прощупать наши запасы спиртного. Если только в отношениях с Семичастных у него не проклюнется более интересный вариант для продолжения вечера. Связка «Даня плюс Шура» была для меня незнакомым и непредсказуемым явлением.

Телефон в прихожей задребезжал, когда по телевизору уже показывали передачу «Спокойной ночи, Малыши!»: в это время дедушка Так-Так как раз рассказывал для Ромки и Юли Полушкиной сказку с чёрно-белого экрана телевизора. Надежда промчалась мимо меня с победным видом, и вскоре я услышал в прихожей её голос — я под голос дедушки Так-Так слегка расслабился и вовремя не среагировал на сигнал телефона. Дедушка Так-Так хитро усмехнулся мне с экрана: словно порадовался моему поражению в сегодняшнем необъявленном соревновании по забегам в прихожую. Я отсалютовал дедушке бокалом, из которого дегустировал один из полученных вчера Надей презентов. Дедушка на экране печально вздохнул, точно уловил аромат напитка.

В комнату заглянула Надя.

— Саша, тебя к телефону, — сказала она.

Я удивлённо хмыкнул и пошёл в прихожую.

Приложил к уху динамик трубки и произнёс:

— Слушаю.

Скривил губы в ожидании шутки от Мельникова.

— Добрый вечер, Александр Васильевич.

Я едва не расплескал содержимое бокала.

Краем глаза заметил Надин внимательный взгляд.

— Добрый, Олег Павлович, — произнёс я.

— Сегодня десятое октября, как вы помните, — произнёс в динамике голос майора КГБ Иванова. — Мне только что сообщили, что рейс семьсот семьдесят три из аэропорта Внуково до Симферополя отменён. По неназванным причинам. Но родители вашего московского приятеля вылетели в Симферополь другим рейсом, не переживайте. Доброй ночи, Александр Василевич.

— Доброй, Олег Павлович. Спасибо.

Дедушка Тук-Тук пожелал детишкам спокойной ночи. В телевизоре отыграла музыкальная заставка, завершившая программу «Спокойной ночи, малыши!». Ромка и Юля дослушали её до конца. Затем мой младший брат отправился в ванную комнату — Вера Полушкина увела дочь домой. Сегодняшние посиделки не затянулись: детей завтра ждали школа и детский сад, Вера готовилась к походу на работу, дед Женя настраивался на утреннюю прогулку до десятой школы (на которую его уговорила Надя). Только мне и Наде можно было завтра провести утро в постели: у нас случился выходной день — благодаря Ромкиным рисункам. Поэтому я вечером снова уселся на кухне с тетрадями — деловито и неторопливо вносил в описанные там события вспомнившиеся мне сегодня детали.

Ромка перед сном заглянул на кухню. Обнял меня и прижался лицом к моей груди (чего не делал уже давно). Печально вздохнул и отправился спать. Примерно через час после этого ушёл дед Женя. Напоследок он бросил мне напутственные слова: «Завтра не дури, Санёк». Завтра… Я посмотрел на часы. Времени до завтра было предостаточно. Я вернулся к работе. Время от времени замечал, как заглядывала в кухню Надя (появлялась, точно привидение: паркет не подсказывал о её визитах). Надя будто бы проверяла, что я на месте, а не отправился тайком на встречу с приятелями или не укатил на ночную прогулку по городу. Я закрыл тетрадь ещё «сегодня». И «сегодня» улёгся на диван. Видел, что и Надя посматривала на часы. Будто ждала, что её карета в полночь превратится в тыкву.

Именно Надя мне сообщила о том, что помеченный Ромкой на наших портретах день наступил. Она в очередной раз прогулялась до кухни (словно обходила по периметру охраняемую территорию), вернулась к дивану и забралась под одеяло. В полумраке я не увидел её лицо, лишь заметил, как отразилась в Надиных глазах заглядывавшая к нам в комнату луна.

— Начало первого, — сказала Надя. — Одиннадцатое октября.

Она прижалась щекой к моему плечу, вздохнула. Я прислушался. За окном подвывал ветер, тикали настенные часы, шумели проезжавшие по шоссе автомобили. Только сейчас я сообразил, почему сегодняшний вечер казался непривычным: из двадцать шестой квартиры не доносилось ни звука — молчал даже соседский телевизор.

— Саша, спокойной ночи, — сказала Надежда.

— Спокойной ночи, — ответил я.

Повернул голову и поцеловал Надю в висок.

«…Говорит Москва. В столице одиннадцать часов. В Ашхабаде тринадцать. В Караганде четырнадцать…» — сказал у меня за спиной радиоприёмник. Я мысленно отметил, что почти половина этого календарного дня одиннадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят первого года уже позади. Я ещё жив, сидевшая напротив меня за кухонным столом Надя тоже выглядела живой. В ванной комнате грохотал затеявший постирушки дед Женя (он будто бы не знал, чем себя сегодня занять). В большой комнате голосом Вадима Мулермана пела радиола: «…Опять по-новому звучат слова: „Я тебя люблю! Ты судьба!“…»

Надя взглянула поверх моего плеча за окно и сказала:

— Сегодня хорошая погода.

— Прогуляемся? — предложил я.

— Нет.

Надя прижала ладонь к столешнице — рядом с чайной чашкой и лежавшим около стены пистолетом Макарова. Надя с самого утра не расставалась с ПМ — с того момента, когда утром ушли дед Женя и Ромка. Она не выпускала меня из виду, почти не улыбалась. Несмотря на то, что я сегодня так и сыпал шутками (не всегда смешными). Возвращения деда её не смутило: ПМ так и остался на виду. Дед Женя к этому отнёсся с пониманием и даже одобрительно. Я понял, что лишь меня нервировал вид оружия — для Нади и деда Жени пистолет был будто бы привычным предметом, который не выглядел неуместно на кухонном столе.

В голове с самого утра (как только Надя достала из сумочки ПМ) вертелась цитата из фильма (или из книги?) «Крёстный отец»: «залечь на матрац». Сегодняшнее утро мне напоминало тот самый отрывок из «Крёстного отца», где мафиози готовились к боевым действиям. Моим «матрацем» стал кухонный стол. За письменным столом или в кресле мне сегодня не сиделось. Я восседал за кухонным столом на месте деда Жени у окна: то пил чай, то листал газеты, то просто выжидающе посматривал на дверь в прихожей — то ли дожидался Ромкиного возвращения из школы, то ли ждал появления посланной по мою душу бригады киллеров из ЦРУ.

«…В Красноярске пятнадцать…» — перечислял у меня за спиной радиоприёмник. «…Но ты без меня — очаг без огня…» — подпевала радиола. В прихожей заголосил дверной звонок. Надя взяла со стола пистолет и сдвинула пальцем флажок предохранителя. Из ванной комнаты выглянул дед Женя — замер на пороге и прислушался: проверил, не померещилась ли ему трель звонка. Трель не померещилась. Евгений Викторович и Надя обменялись взглядами, словно таким образом совершили сглаживание действий своей боевой группы. На меня они не взглянули: я, как человек сугубо гражданский, в их отряде не состоял.

Звонок снова брякнул.

Дед Женя вытер о трико руки и сказал:

— Открою?

Надя кивнула и заняла позицию в дверном проёме. Я взял в руки чайную ложку, словно вообразил себя супербойцом, способным превратить в грозное оружие любой предмет. «…Ты судьба!..» — мужским голосом повторила радиола.

Надежда бросила взгляд через плечо — махнула рукой, чтобы я свалил с табурета и с возможной линии огня. Я загрохотал табуретом и шагнул к газовой плите. Заметил, как Надежда подала сигнал стоявшему в прихожей деду Жене.

Звонок умолк, будто бы на полуслове. «…В Иркутске шестнадцать…» — отчётливо сказал радиоприёмник. «…Сто веков жить велю…» — откликнулся на эту фразу голос Мулермана. В прихожей скрипнул паркет и дважды щёлкнул дверной замок.

— Олег Павлович? — пробасил дед Женя.

— Здравствуйте, Евгений Викторович, — донёсся с лестничной площадки голос майора Иванова.

Я заметил, как целившая из пистолета в сторону двери Надя сощурилась. В прихожей застонал паркет — под весом деда Жени. Его поддержали тихим вздохом дверные петли.

— Надежда Сергеевна, мне уже можно опустить руки? — спросил пока невидимый с моей наблюдательной позиции Иванов. — Я без оружия. Евгений Викторович, проверьте.

Надя по-прежнему целила пистолетом в прихожую.

Хлопнула дверь, щёлкнул замок. Сигнал паркета.

— Проверяйте, проверяйте, Евгений Викторович, — сказал Иванов. — Это дело серьёзное. Не игра. Никаких послаблений никому. Надежда Сергеевна понимает, о чём я говорю.

Скрип — снова под ногами деда.

— Здравствуйте, Александр Васильевич! — повысил голос Иванов. — Я к вам с хорошей новостью. Одну минуту. Не волнуйтесь. Евгений Викторович, проверьте портфель. Так нужно.

Я положил чайную ложку в раковину — будто для этого её и взял со стола. Выслушал симфонию скрипов из прихожей, прослушал букет мелодий: музыку из радиоприёмника и пение Вадима Мулермана. Надя опустила пистолет, словно убедилась в моей относительной безопасности. Бросила на меня взгляд. Я не заметил в Надиных глазах ни намёка на волнение — только сосредоточенность. Надя отступила вглубь кухни, заслонила меня плечом. Я почувствовал слабый аромат ландышей. Увидел на пороге кухни майора Иванова — он снова был в сером костюме, словно в рабочей одежде. Позади него возвышался дед Женя.

— Здравствуйте, Александр Васильевич, — повторил Иванов. — Простите за внезапное вторжение. Я к вам с новостями. С хорошими или с плохими — это уже решите сами. Я присяду, если не возражаете.

Олег Павлович кивнул на табурет у окна — медленно, словно с опаской. Вместо меня ответила Надя: она показала в сторону табурета стволом пистолета. Иванов ей ответил «стандартной» улыбкой и прошёл к окну.

Табурет его вес словно не почувствовал: промолчал. Олег Павлович прижался плечом к стене — будто бы занял максимально неудобную для внезапного нападения позу. Посмотрел на стоявшего у входа в кухню деда Женю.

— Евгений Викторович, — сказал он, — там, в портфеле, серая папочка. Достаньте, если вас не затруднит.

Он прижал ладони к столешнице — на портфель, что был у деда Жени в руке, указал лишь взглядом.

Дед Женя шагнул к столу, поставил на него портфель и щёлкнул пряжкой.

Майор повернул в мою сторону лицо и сообщил:

— Александр Василевич, я подготовил интересные материалы. О проведённом… нами расследовании. Составил отчёт на основании работы наших аналитиков и следственной бригады. Взгляните. Очень интересные документы.

Дед Женя уселся на табурет (напротив майора), опустил портфель на пол, раскрыл перед собой папку. Через Надино плечо я заметил, что в папке находилась стопка листов с отпечатанными на пишущей машинке страницами (испачканные следами копирки). Евгений Викторович пробежался по верхней странице взглядом — затем бегло взглянул на содержимое следующих страниц. Я заметил, как он удивлённо приподнял брови. Отметил, что Надя в направлении папки даже не посмотрела: не спускала глаз с лица Иванова (словно заподозрила своего начальника в связях с ЦРУ, а то и в наличии у того американского паспорта).

Иванов чуть заметно кивнул.

— Интересные документы, — произнёс он. — Не правда ли, Евгений Викторович?

Майор поднял на меня глаза и сказал:

— Александр Васильевич, хочу, что бы вы понимали: мы крайне серьёзно относимся к вашим рассказам. Не верим вам на слово, разумеется. Проверяем всё, что возможно проверить. Такова наша работа, сами понимаете. Точно так же работали наши предшественники: проверяли предсказания Евгения Викторовича.

Майор указал наклоном головы на листавшего бумаги деда Женю.

— Нас заинтересовали расхождения в ваших рассказах и в…

— Какие расхождения? — спросил я.

Заметил, как дрогнуло плечо майора, но ладонь тот от столешницы не оторвал — сдержался.

— Дослушайте, Александр Васильевич, — сказал Иванов. — Расхождения в описании событий и в их реальном сценарии бывают очень часто. И это вполне естественно. Потому что описывает события человек. Делает он это со своей точки зрения и на основании известных ему фактов. Как и в случае ваших предсказаний, Александр Васильевич.

Майор чуть приподнял плечи пиджака.

— Мы не играем в «верю, не верю», Александр Васильевич, — продолжил он. — Мы работаем с информацией: проверяем её, анализируем. Да вы и сами это понимаете. Если мы находим некие расхождения, то ищем причину, по которой они случились. Причины у таких расхождений бывают разными. Вот мы и вычисляем… конкретные.

Дед Женя пошелестел страницами, нахмурился.

Олег Павлович едва заметно кивнул.

— Такое расхождение мы заметили. Ваше утверждение о том, что Евгений Викторович умрёт от болезни сердца, не соответствовало реальному состоянию его здоровья. В данный момент. Мы проанализировали возможные причины такого расхождения. Провели расследование. Одна из таких возможных причин привела нас к переосмыслению предсказаний в рисунках вашего брата.

— Что с ними не так? — спросил я.

Майор КГБ покачал головой.

— Александр Васильевич, я неверно выразился, — сказал он. — Всё так. Наши аналитики переосмыслили само наше отношение к этим рисункам. Связали их с тем расхождением, которое возникло между вашим предсказанием и заключением врачебной комиссии. И высказали предположение, которое мы поспешили проверить. Эта проверка дала неожиданный результат.

Олег Павлович посмотрел на папку.

— Евгений Викторович, там лежит список рисунков Романа из «запретной» папки, — сказал он. — С указанием имён и фамилий изображённых на этих портретах людей, дат и причин смерти. Вы сами передали нам фотокопии этих рисунков. Все даты и имена подтверждены. А вот в причины этих смертей вкрались ошибки. Как показало расследование.

Дед Женя выудил из папки список и пробежался по нему взглядом.

— Евгений Викторович, обратите внимание на подчёркнутые карандашом пункты. Их два. Они явно выбиваются из общей статистики. Именно они и помешали нам в своё время прийти к правильным выводам. В списке уже подтверждённых предсказаний вашего внука, Романа, сейчас две такие позиции. Это Василий Иванович Полушкин и Антонина Петровна Зорина.

Дед Женя ткнул в страницу пальцем, поднял на майора взгляд и спросил:

— Что не так с Васькой? Он же умер. Рома на картинке правильные цифры проставил, я помню.

Иванов снова улыбнулся — на этот раз в его улыбке промелькнул оттенок искренности.

— Дата совпала, — согласился майор. — Ошибка случилась в нашем отношении к этой смерти. Она повлекла за собой ошибочное отношение ко всему списку предсказанных Романом смертей: в целом. Заметьте, Евгений Викторович, что я обвёл карандашом не даты этих смертей, а их причины. Видите между ними сходство? Там и там значится примерно одна и та же причина.

— Сердце, — сказал дед Женя. — Тут же кивнул. Ну, да. Помню. Верка тогда из моей квартиры вызвала скорую. Когда у Васьки сердце прихватило. Всё так и было. Я сам тому свидетель.

Евгений Викторович постучал пальцем по странице — в том месте, где строку подчеркнули карандашом.

Майор Иванов пошевелил белёсыми бровями.

— Так… да не так, как оказалось, — сказал он. — Мы проанализировали факты из этого списка и соотнесли их со смертями, которые случились в ареале обитания всех этих людей. Раньше мы уже выяснили, что Рома предсказывал даты смертей только тех людей, которые жили в определённом радиусе от его места жительства. Вот, что мы выяснили.

Олег Павлович взглядом указал на папку.

— Евгений Викторович, там ещё один список, — сказал он. — Побольше этого. Это похожий перечень умерших людей. С указанием всех умерших за тот же промежуток времени, проживавших в том же радиусе от вашего дома, в котором случились предсказанные Романом смерти. Видите? Обратите внимание, что он значительно объёмнее того, что составлен на основе Роминых рисунков.

Майор вновь посмотрел на папку с бумагами.

Дед Женя пролистнул соединённые большой канцелярской скрепкой страницы.

— И… что с того? — спросил он.

Олег Павлович поднял лицо, встретился взглядом с моими глазами.

— Мы выявили все указанные в этом расширенном списке случаи насильственной смерти, — сказал он. — Даже те, где убийство стало результатом несчастного случая. И выяснили, что все эти случаи стали объектами предсказаний Романа. Все, без исключения. Добавьте сюда несчастный случай с Лидой Папиной и убийство Данила Мельникова, которые вы предотвратили.

Майор выдержал паузу и произнёс:

— В общую картину не укладывались только два случая. Те самые две смерти, которые я выделил в списке карандашом. Плюсом к ним мы добавили предсказанную вами, Александр Васильевич, смерть Евгения Викторовича. Три смерти от сердечной недостаточности в списке насильственных смертей. В этом списке они выглядят совершенно неуместно. Если только…

Олег Павлович снова замолчал — дал нам возможность высказать догадки.

Дед Женя покачал головой и заявил:

— Не может быть. У Васьки сердце прихватило. Я сам видел.

Плечи пиджака снова приподнялись.

— Евгений Викторович, теперь у нас есть основания полагать, что вы сделали ошибочный вывод. И что заключение врачей о смерти Василия Ивановича Полушкина тоже было ошибочным. Причину этой ошибки ещё уточнят: те, кому это положено по роду деятельности. Возможно, понадобится эксгумация тел для проведения экспертизы. Это уже решит следствие.

Дед Женя нахмурился.

— Какое следствие? — спросил он.

— Следствие, которое ведётся по возбуждённому уголовному делу, — ответил Олег Павлович. — На основании состава списков мы высказали предположение, что все предсказанные Романом смерти относятся к категории убийств: намеренных или непреднамеренных. Но насильственное лишение человека жизни очевидно во всех случаях, кроме двух.

Иванов снова поднял на меня глаза и добавил:

— Точнее, трёх случаев: в эту же группу исключений мы добавили и предсказанную Романом и вами, Александр Васильевич, смерть Евгения Викторовича Медведева. Три смерти, которые выбиваются из общей картины. Мы изучили эти случаи пристально. Предположили, что они всё же не исключения. На это намекало и заключение московских врачей.

Дед Женя взмахнул рукой.

— Считаете, что Ваську убили? — спросил он.

Олег Павлович кивнул.

— Считаем, — сказал он. — В свете открывшихся обстоятельств.

Мне почудилось, что в голосе Иванова лязгнул металл.

— Что за обстоятельства? — поинтересовался дед Женя.

Он накрыл страницу со списком ладонью.

Майор чуть сощурил глаза.

— Вот это самое интересное, на мой взгляд, — произнёс он и вновь выдержал театральную паузу. — Мы предположили, что все эти три случая так или иначе связаны между собой. Тем более что вы, Евгений Викторович, и Василий Полушкин долгое время проживали по соседству — эта связь кажется очевидной. Мы углубились в изучение жизни и смерти Антонины Петровны Зориной.

Иванов снова замолчал.

— Я помню её портрет, — сказал дед Женя. — Никогда с ней не встречался… лично.

Олег Павлович кивнул.

— Это так, — сказал он. — Мы это выяснили. Хотя Антонина Зорина жила не так далеко от вас: за десятой школой. Но в обычной жизни вы действительно не пересекались с ней. Как и ваш сосед Василий Полушки. Мы отбросили всю мистику и проследили все возможные связи между вами троими. И выяснили только одну вашу общую точку соприкосновения.

Майор Иванов посмотрел деду Жене в глаза.

— Ну? — промычал дед.

— Клавдия и Анатолий Осипенко, — ответил Иванов.

Он снова навалился плечом на стену.

Дед Женя скрипнул табуретом и громко хмыкнул.

— Толик и Клавка? — переспросил он.

Тут же добавил:

— Ну… да. Они наши соседи. Что с того?

Под ладонью деда Жени зашуршала бумага.

— Ваши соседи, — повторил Иванов. — А ещё они работали на мясокомбинате вместе с Антониной Петровной Зориной. Это факт. В нём нет ничего, на первый взгляд, странного и подозрительного. Но супруги Осипенко — единственное связующее звено между вами тремя. Больше вас троих ничего не связывало, кроме разве что того факта: вы проживали в одном городе.

Иванов всё же чуть приподнял пальцы левой руки над столом.

— Поэтому мы присмотрелись к Клавдии и Анатолию Осипенко пристально, — сказал он. — Проверили их биографии, пообщались с их друзьями, коллегами и знакомыми. В общем, проделали немалую работу. За относительно короткий промежуток времени, сами понимаете. Потому что этого самого времени у нас в запасе почти не было, согласно Роминым предсказаниям.

Олег Павлович улыбнулся и сообщил:

— Мы выяснили несколько очень занимательных фактов. Которые подтвердили наши подозрения. Мы действительно прежде относились неправильно к предсказаниям Романа. Потому что все предсказанные им смерти в итоге стали результатом насильственных действий со стороны конкретных лиц. Теперь у нас есть все основания полагать, что…

Иванов повернул лицо в строну деда Жени.

— … Вашего соседа Василия Полушкина и гражданку Антонину Зорину убили. Следовательно, и вы, Евгений Викторович, в том, предсказанном Александром Васильевичем, будущем умерли не по причине болезни. Или же та болезнь явилась прямым следствием чужого злого умысла. Это уже почти доказанный факт. Как и убийства граждан Зориной и Полушкина.

Дед Женя покачал головой и сказал:

— Я не совсем вас понял, Олег Павлович. Поясните.

Майор пожал плечами, взгляну поочерёдно на наши лица — задержал взгляд на Надиных глазах и сообщил:

— Граждане Клавдия и Анатолий Осипенко задержаны. Сегодня ночью они дали показания.

Он повернулся к деду и подсказал:

— Эти показания есть в папке. Я позаботился о копии.

Дед Женя посмотрел на папку.

Майор поднял на меня глаза.

— В этом есть и хорошая сторона, Александр Васильевич, — сказал он. — Мы почти доказали, что ваш брат своими рисунками предсказывает убийства. Это значит, что сегодня ни вам, ни Надежде Сергеевне внезапная смерть по причине болезни не грозит. Если только та болезнь не станет следствием внешнего воздействия, как в случаях с Полушкиным и Зориной.

— Олег Павлович, что именно с ними случилось? — подала голос Надя.

Она чуть заметно пошевелила головой.

— Отравление, — ответил Иванов. — Клавдия Осипенко уже дала признательные показания. Призналась, что это она отравила своего соседа по лестничной площадке Василия Полушкина и коллегу по работе Антонину Зорину. Помимо этого она созналась ещё в пяти убийствах — все посредством отравления. Сообщила и о подготовке убийства Александра Васильевича.

Иванов выдержал секундную паузу.

— Которого обвинила в нападении на неё и её мужа, Анатолия Осипенко. С её слов, муж о её намерениях и прошлых убийствах ничего не знал. Мы тоже склоняемся к такой версии. Но точные обстоятельства дела установит следствие. Наша задача была: установить сам факт предполагаемых убийств. Мы с этой задачей справились. Остальное — уже работа милиции.

Губы на лице майора чуть дёрнулись.

Иванов посмотрел мне в глаза.

— Александр Васильевич, у нас говорят все, как вы понимаете, — сообщил он.

Я кивнул и ответил:

— Могу представить.

Олег Павлович снова взглянул на деда Женю и сообщил:

— Копия протокола допроса супругов Осипенко в папке. Там же краткая справка об их прошлых подвигах. Ознакомьтесь, Евгений Викторович. А мне пора. Не буду вас нервировать своим присутствием. Надеюсь, что моё сообщение внесло некоторую ясность в причины прошлых и будущих событий. Все подробности в папке. Изучайте. А я пойду?

Иванов посмотрел на Надю.

— Конечно, Олег Павлович, — ответила Надежда.

Лишь после этого Иванов оторвал ладони от столешницы и неспешно поднялся.

Он посмотрел на меня поверх Надиного плеча и добавил:

— И ещё, Александр Васильевич. Довожу до вашего сведения, что взрывное устройство на борту самолёта ТУ-104, выполнявшего рейс семьсот семьдесят три Москва-Симферополь, найдено и обезврежено. Пострадавших нет. Террорист задержан. Насколько я знаю, он уже даёт показания. Это всё, что мне известно о том происшествии. Хорошего вам дня.

От распития чая и прочих напитков майор Иванов отказался. Мы его не уговаривали. Надя и Евгений Викторович проводили Иванова до двери — я попрощался с ним из кухни. Олег Павлович ушёл. Дважды щёлкнул дверной замок. Надежда поставила пистолет на предохранитель. Постояла у двери, послушала доносившиеся с лестничной площадки звуки. Мы с дедом Женей тем временем уселись за кухонный стол и приступили к изучению принесённых майором КГБ документов, передавали прочитанные листы из рук в руки. Надя вернулась в кухню, положила пистолет рядом с хлебницей и поставила на плиту чайник. Буднично зажгла на конфорке газ.

Шуршали страницы. «…Расстаёмся без улыбки, — пела в большой комнате радиола, — ты не машешь из окна…» Радиоприёмник тихо подпевал ей отрывком из оперы Чайковского. Я пробегался глазами по протоколам допроса Клавдии и Анатолия Осипенко — то и дело хмыкал. С протоколами допросов я столкнулся впервые: в прошлой жизни подобного опыта у меня не было. На краю сознания промелькнула мысль о том, что нечто кардинально новое для меня в этой жизни уже случилось. Я не только сунул нос в бумаги следствия, но и стал потенциальной целью убийц — в своих признаниях Клавдия Осипенко заявила об этом однозначно.

На бумаге признания соседки Клавы выглядели спокойной констатацией факта: ей не понравилось поведение соседа — она решила от него избавиться по уже многократно отработанной схеме. По той же, по какой свела в могилу своего первого мужа, которому химзавод выделил квартиру, как получила новую должность (ранее принадлежавшую Антонине Зориной), как решила конфликт между своим мужем и соседом по лестничной площадке Василием Полушкиным. Одно и то же средство, добавленное в разную пищу — схожие врачебные диагнозы, как результат. Метод работал надёжно: давал желаемый эффект и не создавал проблем.

Я видел, как дед Женя скользил взглядом по страницам — он то и дело хмурился. Нашёл на странице допроса ответ Клавдии Зориной на вопрос о том, планировала ли она убийство своего соседа Евгения Викторовича Медведева. Осипенко назвала деда Женю хорошим соседом и заявила, что проблем с ним не было — убивать его было не за что. Я невольно прикинул, какие проблемы у деда Жени возникли с Толиком и Клавой Осипенко в прошлый раз. Пришёл к выводу, что причин для ссоры между соседями могло быть огромное множество. Вплоть до тех же, какие послужили поводом отравить меня (этот повод Клавдия расписала чётко).

— Дурдом, — сказал я. — Видел, дед? Она мириться со мной сегодня собиралась. И в честь такого случая планировала угостить пирожками. С мясом. Даже тесто уже замесила. Я теперь пирожки с мясом лет десять есть не смогу.

Передал деду Жене очередную прочитанную страницу.

Евгений Викторович усмехнулся.

— А я подумал: не напечь ли нам пирожков? — сказал он. — Не с мясом, раз ты его больше не ешь. Можно сделать пирожки с капустой. Или с картошкой. И потрошков куриных туда немного добавить: только для вкуса и аромата.

— Я умею печь пирожки с картошкой, — сообщила Надя. — Бабушка научила.

Она неуверенно улыбнулась.

Дед Женя поднял к потолку указательный палец.

— Вот! — сказал он. — С удовольствием попробую.

Он наградил Надю улыбкой и сообщил:

— Сбегаю в «Гастроном». За потрошками. А вы из дома не выходите: день ещё не закончился.

Ромка пришёл из школы — в квартире уже витали ароматы свежей выпечки. Надин пистолет к тому времени вернулся обратно в сумочку. Бумаги с протоколами допросов супругов Осипенко легли в оставленную майором Ивановым папку и вместе с ней перекочевали в большую комнату. Голос Вадима Мулермана к тому времени сменился пением Майи Кристалинской: «…И любимый произносит: „Добрый вечер!“…» Радиоприёмник замолчал (я его выключил). Небо за окном помрачнело, словно у него испортилось настроение. У нас с настроением было всё в порядке. Этому поспособствовали испечённые дедом Женей на пару с Надей пирожки с картошкой (куриные потроха дед Женя из магазина не принёс — зато купил к пирожкам банку густой сметаны).

— Обед в пятнадцать часов, — с порога сообщил мой младший брат.

— Как скажешь, медвежонок, — ответил я.

— Я не медвежонок, я — Рома.

К вечеру я всё чаще посматривал на часы. На закате прошлой жизни я отвык подгонять время — тогда оно и так шло слишком быстро. Но сегодня будто бы об этом позабыл: то и дело сверялся с часами и мысленно прикидывал, сколько часов и минут осталось до окончания понедельника одиннадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят первого года. До ужина в прихожей дважды оживал телефон. Оба раза звонил майор Иванов. Со мной он не разговаривал — выяснял у Нади «обстановку», давал ей указания. Эти указания в общих чертах звучали, как запрет выходить из квартиры и пускать в квартиру вообще кого-либо, не говоря уже о посторонних. Надя отвечала ему коротко, ни разу не уточнила, что разберётся со своей работой «без сопливых».

Третий раз телефон ожил, когда Ромка уже сидел у телевизора и смотрел «Спокойной ночи, малыши!» Трубку снял дед Женя (он то и дело нервно прохаживался из большой комнаты на кухню и обратно, словно тайком от нас ел пирожки). Почти тут же он позвал к телефону Надю, снова. На мой вопрос «Кто?» он ответил движением плеч и сообщил, что звонивший не представился. Я повернул лицо в сторону прихожей и прислушался. Надя то и дело говорила: «Да», «Я поняла», «Хорошо». Ни разу не сказала «Так точно», не выдала ни одной фразы длиннее двух слов. Хотя простояла в прихожей с трубкой у уха примерно минут десять. Она вернулась в большую комнату задумчивая, прошла мимо меня и уселась на диван рядом с Ромкой.

— Кто звонил? — спросил я.

Надя бросила в меня рассеянный взгляд и ответила:

— По работе. Получила инструкции. Саша, всё хорошо; всё, как обычно.

Я встретился взглядом с её глазами. Мне показалось, что я заметил в них растерянность и тревогу. Подумал о том, что «обычно» я подобные эмоции на Надином лице не замечал.

Ромка досмотрел обязательную телепередачу и отправился спать. Вёл себя, «как обычно» — я невольно присматривался к его поведению. Я посидел рядом с Ромкой на стуле, когда он забрался под одеяло. Младший брат с десяток минут терпел моё присутствие, но потом всё же напомнил, что «пора спать». Я не удержался и снова его обнял — Ромка стерпел и это. Я прикрыл дверь в комнату брата и улыбнулся будто бы случайно оказавшейся в прихожей Наде. Почувствовал запах валерианы — это «подкрепил» свои нервные клетки дед Женя. Вновь отметил, что из подъезда сегодня не проникал к нам в квартиру запах табачного дыма — сейчас меня это не удивило.

Тишина за стеной, в квартире соседей, теперь тоже не казалась мне странной. Зато она напоминала о той папке с бумагами, которую дед спрятал на полку в шкафу (Надя заявила, что завтра мы вернём её Иванову — такие инструкции она получила). Телевизор мы выключили, когда прослушали программу новостей. Новости меня сегодня вечером в очередной раз порадовали: в сравнении с бурлившим невзгодами остальным миром, СССР (по версии советского телевидения) был островком стабильности и спокойствия. От просмотра концерта мы отказались. Дед Женя и Надя уселись на диван — в очередной раз засыпали меня вопросами о будущем.

Сегодня их не интересовали политика, войны и катаклизмы. Они расспрашивали о том, какая музыка мне нравилась в будущем, какие интересные фильмы я там посмотрел. Словно ждали от моих рассказов того же, что и от телевизионных новостей: спокойных и оптимистичных посылов. Я их ожидания не подвёл: рассказал о свих любимых кинофильмах (как оказалось, все они были сняты ещё в советское время). Предсказал появление новогоднего шедевра Рязанова «Ирония судьбы, или С лёгким паром!», сообщил о скорых съёмках музыкального фильма «Три мушкетёра» и об Оскаре восемьдесят первого года за «Москва слезам не верит».

За десяток минут до полуночи мы с Надей отбросили маскировку и уже не прятали взгляды: пристально смотрели на стрелки настенных часов. Дед Женя вёл себя сдержаннее: он чаще посматривал на портрет жены за стеклянной дверцей серванта, а не на медленно пробегавшую по циферблату секундную стрелку. В голове мелькнула мысль о том, что представители ЦРУ запаздывали. Я её тут же озвучил: обратил в очередную шутку. Заявил, что если иностранные киллеры не уложатся в отведённый Ромкой для нашего убийства срок, то «в квартиру мы их не пустим». Ни дед Женя, ни Надя над моей шуткой не посмеялись. Да и я сам не улыбнулся.

Сердце в груди стучало чуть чаще обычного — будто бы подталкивало медлительную секундную стрелку. Тишина в квартире нарушалась только тиканьем часов и шумом машин на шоссе за окном. Я снова хмыкнул: решил, что сегодня мы будто бы встречали новый год. Недоставало только салата оливье, шампанского и длинной речи президента о том, что «прошедший год был трудным» (я отметил, что не помню, выступал и сейчас по телевидению с подобными новогодними речами Брежнев). Стрелка лениво кружила по циферблату. Мне показалось, что Надя затаила дыхание, когда стрелка отправилась на финальный круг. Я буквально заставил себя вздохнуть.

Всё.

— Полночь, — сказала Надя.

Она посмотрела на меня, чуть заметно улыбнулась и добавила:

— Значит, соседка.

Дед Женя кивнул.

— Точно, — сказал он. — Клавка, чтоб её…

— Поздравляю вас, товарищи, — произнёс я в духе новогоднего президентского поздравления. — День был трудным. Моемся и ложимся спать. Кино окончено. Спасибо за внимание.

На кухне шумела газовая колонка. Надя уединилась в ванной комнате — в комнату ко мне вошёл задержавшийся в квартире дед Женя. Он замер на пороге, приложил палец к губам. Я невольно приподнял брови.

Дед Женя бросил взгляд через плечо: в прихожую. Прислушался. Затем подошёл к креслу, сунул руку в карман трико и вынул оттуда газетный свёрток (размером с Надину ладонь). Протянул его мне.

— Глянь-ка, Санёк, — почти шёпотом сказал Евгений Викторович.

— Что это?

Я задал вопрос так же тихо. Дед Женя показал на свёрток пальцем и будто бы меня поторопил. Я развернул газету… и невольно хмыкнул. Потому что увидел стопку клочков бумаги, исчерченных чернильными штрихами.

Ромкины рисунки, разорванные до размеров игральных карт. Я заметил на верхнем клочке знакомые завитки — как на иллюстрациях к роману «Два капитана». От этих бумажек неприятно попахивало — побывали в мусорном ведре.

Я поднял на деда Женю глаза и спросил:

— Здесь оба?

Евгений Викторович покачал головой и показал мне три пальца.

— Три? — переспросил я. — Третий… твой?

Дед Женя кивнул — наклонился ко мне и двумя пальцами вынул из стопки обрывков бумаги нижний клочок. Предъявил его мне. Там я чётко увидел нарисованный при помощи чернильных штрихов примечательный нос и часть глаза.

Я покачнул рукой, где на ладони лежала газетная бумага (дед не пожалел для этого свёртка свежий номер газеты «Советский спорт», словно очень спешил его соорудить) и порванные на куски нарисованные моим младшим братом портреты.

Поинтересовался:

— Давно он выбросил?

— После ужина, — прошептал дед Женя.

— И ты молчал?

Евгений Викторович развёл руками и выразительно указал в направлении ванной комнаты, где сейчас мылась Надя. Он забрал у меня обрывки рисунков и поспешно завернул их в газету. Сунул свёрток в карман трико и вздохнул.

— Клавка, — едва слышно произнёс он. — Зар-раза.

Во вторник утром Надя выглядела не выспавшейся. Я ночью спал, как убитый (это сравнение мне показалось забавным). Не слышал, как часто она просыпалась и спала ли вообще. Надя клочки портретов не видела — быть может, поэтому караулила мой сон и ночью. Утром она делала рядом со мной зарядку, потирала чуть воспалившиеся от недосыпа глаза. За завтраком Надежда почти не говорила, словно и на кухне «контролировала ситуацию». Ромка вёл себя, как ни в чём не бывало: позавтракал с аппетитом (пирожки с картошкой ему понравились). Натянул отутюженную вчера дедом Женей форму, повязал под воротником рубашки пионерский галстук.

Надя предложила, чтобы сегодня на работу я надел костюм.

Я взглянул на неё с нескрываемым удивлением и спросил:

— Зачем? На работу, как на праздник? Кто меня там в костюме увидит? Вахтёрша? Или Олег Павлович?

Надя неопределённо повела плечом и отвела взгляд.

— Ну… мало ли, — сказала она. — Хочу, чтобы ты сегодня был красивым.

— Я всегда красивый. Своей, особенной красотой.

Надя улыбнулась, вздохнула.

Я поинтересовался:

— Сегодня день зарплаты?

— Нет, — ответила Надя. — То есть… не знаю.

Я отметил, что сегодня она надела нарядное платье — то самое, в котором танцевала в ресторане «Ленинград». Тщательно рассмотрела перед зеркалом свою причёску. Четверть часа возилась с косметикой, от чего я снова подумал о том, что она не выспалась.

Майор Иванов сегодня тоже выглядел излишне серьёзным. Хотя он проделал при нашей встрече все те же стандартные действия: выбрался из машины (когда мы попрощались у ворот школы с Ромкой) и распахнул перед Надей дверь.

Я невольно усмехнулся, когда уселся в салон и ощутил: запах мужского одеколона там будто бы стал сильнее. Подумал о том, что несостоявшаяся (вторая по счёту) смерть сделала меня подозрительным. Или же излишне внимательным.

— Александр Васильевич, у вас всё хорошо? — спросил майор Иванов.

Он посмотрел на меня из салонного зеркала заднего вида — заметил мою усмешку.

— Всё просто прекрасно, Олег Павлович, — ответил я. — Погода хорошая. Жизнь продолжается. Всё просто замечательно.

Я привстал и положил на переднее пассажирское сидение папку, которую вчера оставил в квартире деда Жени майор Иванов. Олег Павлович кивнул и повернул ключ в замке зажигания. Надя взяла меня за локоть. За окном по дороге проехал пассажирский автобус — в его окнах отрезался свет выглянувшего из-за крыш домов солнца. «Волга» чуть дёрнулась и последовала за автобусом. Я проводил взглядом шагавших к воротам школы пионеров. Запах ландышей чуть разбавил шипровый аромат. Я сунул руку в карман и поправил там свёрнутую в трубочку ученическую тетрадь (я порадовал Надю: надел сегодня пиджак).

Колонны у входа в здание городского архива будто бы слегка посерели (со дня с моего прошлого появления на работе). То ли солнечные лучи на них теперь падали под иным углом, то ли сказалось приближение зимы (колонны поменяли свой летний облик на зимний). Солнечный свет предательски подсвечивал пыль и грязные разводы на оконных стёклах, отражался в окнах припаркованных около входа в архив (и в городскую библиотеку) автомобилей. Около здания я увидел старых знакомцев: две «Волги» ГАЗ-21 (каждая замерла на своём парковочном месте у ступеней крыльца) и тёмного незнакомца — ГАЗ-24 чёрного цвета. Чёрная «Волга» выглядела новой и будто бы натёртой воском: она нарядно блестела, как новенькая игрушка на витрине магазина. Надя и майор Иванов заметили эту игрушку — выпрямили спины, точно по неслышной для меня команде, и будто бы слегка напряглись.

Надя окинула меня взглядом, поправила плечи моего пиджака. Снова меня оглядела, потёрла ногтем воротник моей рубашки, точно отскребла от него несуществующую грязь. Майор поправил галстук, сжал рукоять портфеля. Взглянул на меня и на Надю — проверил готовность вверенного ему подразделения. На секунду он встретился взглядом с Надиными глазами. Моё лицо майор будто намеренно обошёл вниманием. Резко выдохнул и зашагал ко входу в здание. Мы с Надей последовали за ним — плечо к плечу. Мне показалось, что Надя крепко сжала мою руку. Словно побоялась, что оступится. Или что я передумаю работать и отправлюсь на прогулку в парк. Парк сегодня выглядел действительно привлекательно: яркий, празднично украшенный разноцветной осенней листвой. До меня долетал убаюкивающий шелест листвы и щебет уже пробудившихся птиц — встревоженный, как и Надин взгляд.

Надя склонила к моему плечу голову и произнесла:

— Саша, не волнуйся.

Хрипотца в её голосе сейчас прозвучала не волнующе — настораживающее.

Я опустил на взгляд на Надино лицо и спросил:

— С чего бы мне волноваться?

Надя вздохнула. Прижала к своему боку мой локоть. Покачала головой.

— Действительно, — сказала она. — Волноваться не нужно. Всё будет хорошо.

Олег Павлович придержал тяжёлую дверь — мы вошли в вестибюль раньше него. Я тут же проморгался: привыкал к скудному освещению. Вдохнул ассоциировавшийся у меня с новой работой запашок хлорки, почувствовал на себе пристальный взгляд прятавшейся за толстым стеклом вахтёрши. Прибавил шаг, чтоб не заставлять занятую женщину ждать. Сунул в окошко под стеклом свой пропуск, а затем и Надин. Майор КГБ Иванов тоже передал свой пропуск на проверку. Вахтёрша наделала очки и просканировала внимательным взглядом пропуска, словно увидела и их, и нас впервые. Я скользнул взглядом по вестибюлю — всё, как обычно… за исключением того, что под стендом с надписью «Свободу Анджеле Дэвис!» сейчас сидел на стуле широкоплечий мужчина лет тридцати в костюме графитового цвета. На библиотекаря он не походил — скорее, на водителя лимузина.

Я тут же вспомнил о чёрной «Волге», которая появилась у входа в здание библиотеки (и городского архива). Между цветом этого автомобиля и строгим костюмом охранявшего стенд с плакатом мужчины явно прослеживалась связь. Мужчина не прятал от нас взгляд — внимательно рассмотрел и меня, и Надю, и Иванова. Причём, меня он рассматривал дольше, чем Надежду (хотя Надя пришла на работу в нарядном платье). Этот факт мне показался даже более странным, чем сам факт того, что в библиотеке появился пост охраны. Вахтёрша за стеклом сделала записи в толстую книгу с плотными страницами, вернула нам пропуска. Майор Иванов снова вырвался вперёд — уверенным шагом прошёл в сторону лестницы. На ходу он кивнул охранявшему стенд мужчине — тот ответил ему наклоном головы (при этом не выпустил меня из виду, словно прикидывал, насколько сантиметров я выше него).

До двести семнадцатого кабинета мы шли молча. Майор Иванов шагал чуть впереди — мы с Надей шли в шлейфе шипрового аромата его одеколона. Топот моих шагов эхом разлетался по широким лестничным пролётам. Надежда и Олег Павлович умудрялись шагать почти беззвучно. На втором этаже нас встретила мозаика с изображением Ленина. Я невольно огляделся по сторонам — пост охраны поблизости не увидел. Улыбнулся: в голове промелькнула мысль о том, что человек в костюме на первом этаже попросту дожидался начальника, заглянувшего в городскую библиотеку за томиком с цитатами Владимира Ильича. Надины пальцы у меня на локте будто бы снова напряглись. Шагавший впереди Иванов тряхнул портфелем, поправил выглядывавшие из-под рукавов пиджака манжеты рубашки. Бросилвзгляд через плечо — проверил, что мы не отстали. Подошёл к двери двести семнадцатого кабинета и…

…Постучал по ней костяшками пальцев.

— Входите! — пробасил за дверью мужской голос. — Открыто.

Майор Иванов приоткрыл дверь, заглянул в двести семнадцатый кабинет (в котором ещё недавно вёл себя по-хозяйски).

— Сергей Иванович, разрешите войти? — спросил он.

— Входите, Олег Павлович.

Иванов шагнул через порог. Надя дёрнула меня за руку — мы вошли в кабинет двести семнадцать следом за майором. Оккупировавший наш рабочий кабинет седовласый широкоплечий мужчина в строгом сером костюме (Сергей Иванович) вышел из-за стола нам навстречу. На полголовы ниже меня ростом, на вид — ровесник деда Жени. Спина прямая, взгляд уверенный и строгий. Сергей Иванович пробежался взглядом по нашим лицам. В три шага сблизился с нами, пожал Олегу Павловичу руку — как давнему знакомому, коллеге и подчинённому. Тут же снова взглянул мне в лицо. Знакомый взгляд, знакомый разрез глаз.

— Здравствуйте, Александр Васильевич. Рад встрече. Я — начальник Пятнадцатого Отдела «С» Второго Главного Управления КГБ генерал-лейтенант Колосов Сергей Иванович.

— Здравствуйте, Сергей Иванович, — отозвался я. — Рад знакомству.

Мы обменялись рукопожатиями.

Сергей Иванович посмотрел мимо моего плеча.

— Рад тебя видеть, Наденька, — сказал он.

Надины пальцы на моём локте чуть расслабились.

Надя улыбнулась и произнесла:

— Здравствуй, папа.

В двести семнадцатом кабинете пахло чаем: на столе, ближе к той стороне, где обычно восседал майор Иванов, стоял термос с отвинченной крышкой. Никаких новых папок на столешнице я не заметил. Словно в ожидании нашего появления генерал-лейтенант КГБ Колосов просто сидел за столом, пил из крышки термоса чай, посматривал на дверь или в окно (за которым сегодня курсировала по небу над парком стая голубей). В комнате по-прежнему было только два стула. Быть может, именно поэтому Сергей Иванович вежливо, но безапелляционно выпроводил за дверь Надю и майора Иванова (предложил им подождать «снаружи»). Указал мне на стул, который уже третью неделю считался моим рабочим местом. Сам он занял место Олега Павловича. Колосов откинулся на спинку стула, выждал, пока я усядусь. Предложил мне «чаю», хотя крышка от термоса на столе была только одна, а чашки на полках шкафа я не заметил. Я от этого предложения отказался — генерал-лейтенант кивнул, словно подтвердил: отказы возможны.

— Александр Васильевич, — сказал он, — обойдёмся без долгих вступлений и дипломатических реверансов. Мы люди взрослые. Перейдём сразу к делу. Проект «Будущее» официально не существует. Все работы над проектом ведутся негласно, очень ограниченным кругом лиц, которые подчиняются непосредственно мне. В официальных бумагах проект нигде не фигурирует. Из всех его участников, об этом факте знаю только я. Теперь и вы. Остальные его участники соблюдают строгую секретность. Проект «Пророк» официально закрыт, и все касавшиеся его документы похоронены в архиве с пометкой «Совершенно секретно». О наличии конкретно у вас информации о событиях будущего сейчас осведомлены только двое из моих подчинённых: майор Иванов и моя дочь Надя. В наших с вами интересах, чтобы так было и впредь. Это жизненно важно, Александр Васильевич. Понимайте мои слова буквально.

Генерал-лейтенант сделал паузу в монологе, но взгляда от моего лица не отвёл.

— Я услышал вас, Сергей Иванович.

Колосов кивнул.

— Александр Васильевич, я вам не угрожаю, — сказал он. — Только ставлю в известность. Сейчас в нашей стране сложилась такая ситуация, когда многие находящиеся у власти люди не хотят и опасаются перемен. Вы, Александр Васильевич — это и есть перемены. Точнее, ваш багаж знаний, который к переменам подталкивает. Назвать вас шарлатаном — удобно. Ещё удобнее: смахнуть вас с игровой доски, как помеху. Но так рассуждают не все. Я — думаю иначе. Потому что я принимал участие в работе над проектом «Пророк». Я один из тех, кто уже вносил правки в историю. Мы с вашим дедом, Евгением Викторовичем, знакомы. О нём, и о его вкладе в ход истории знаю не только я. Есть и другие люди, которые понимают важность своевременных перемен: даже тех, которые для нас сейчас выглядят, едва ли не как предательство Родины. Часть этих людей ещё при власти и в силах предотвратить трагедии прошлого.

Генерал-лейтенант чуть приподнял подбородок, сообщил:

— Мы не заговорщики. Не оппозиция. Мы единомышленники. Мы те, кто понимает необходимость корректировок настоящего. Чтобы не получить то будущее, которое вы нам описали. Мы достаточно решительны для этого. Имеем средства для таких коррекций.

Колосов чуть наклонился вперёд.

— Александр Васильевич, имён и фамилий я вам не назову. Хотя некоторые из них вы наверняка знаете. Но ни один из этих людей в вашем варианте будущего не запятнал себя предательством или трусостью. Это мы уже выяснили. С вашей помощью.

Генерал-лейтенант чуть заметно улыбнулся.

— Мы настроены решительно, — сказал Колосов. — Думаю, Александр Васильевич, вы и сами это уже поняли. По тому простому факту, что я веду с вами сейчас эту беседу. Для нас вы, Александр Васильевич, фигура неприкосновенная. А значит…

Колосов развёл руками.

— Мне и моим единомышленникам придётся несладко в том случае, если информация о нашем с вами разговоре выйдет за пределы этих стен. Случится ли это — решать вам, Александр Васильевич. Проект «Будущее» станет официальным, если вы не примете наше предложение — со всеми вытекающими из этого плюсами и рисками… для нас и для вас. Или же мы продолжим его с участием малого числа посвящённых лиц, среди которых нет ни одного, который рассматривает вас, Александр Васильевич, как помеху или угрозу лично для себя или для государства. Честно вам скажу: мы пока не в силах в полной мере задействовать государственную машину для работы над всеми озвученными вами ошибками. Пока. Но мы пришли к выводу, что с ближайшими угрозами справимся. А через несколько лет наши возможности значительно возрастут. В том числе, и благодаря вашей помощи. Выбор за вами, Александр Васильевич. Решайте.

Генерал-лейтенант направил в потолок указательный палец правой руки.

— Вы примете моё предложение?

Он поднял палец левой руки.

— Или мы дадим проекту «Будущее» официальный ход?

Колосов сместил с моего лица прицел взгляда, плеснул в крышку от термоса чай, сделал два глотка.

За окном кабинета выглянуло из-за туч солнце — нарисовало яркий прямоугольник рядом с моими ногами, похожий на алое знамя.

Генерал-лейтенант посмотрел мне в глаза.

— Выбор за вами, Александр Васильевич, — повторил он.

Я спросил:

— Какова будет моя роль? В первом варианте. Если официального проекта не будет.

Прямоугольник у моих ног потускнел: солнце на небе встретилось с облаком.

— Та же, что и сейчас, — ответил Сергей Иванович. — Вы муж моей дочери. Студент МГУ — проблему с вашим месячным прогулом мы решим. Оставаться в Красношахтинском для вас больше нет причин. Ваш дед себя чувствует превосходно: меня заверили, что со здоровьем у него пока относительный порядок. Ваш брат учится в местной десятой школе — как вы и хотели. Все прочие проблемы здесь, в Красношахтинском, мы тоже решим. Ведь мы же команда.

Генерал-лейтенант улыбнулся — Надиной улыбкой.

— Вернётесь в Москву, — сказал он. — С жильём у вас в столице проблем не возникнет: у моей дочери есть квартира. Параллельно с учёбой займётесь научной деятельностью. Я показал ваши работы на тему аккумуляторов знакомому академику — он пришёл в восторг от смелости и гениальности ваших решений. Для всех вы будете чудным учёным и зятем генерала Колосова. Вы неглупый и решительный человек. Все поверят, что вы легко вскружили голову моей дочери.

Колосов повёл рукой в сторону окна и заявил:

— Это будет прекрасная ширма, за которой мы спрячем прочие аспекты нашего сотрудничества. Мою дочь никто не примет за вашего телохранителя. Моё покровительство не вызовет ни у кого вопросов и подозрений: ведь вы мой зять — этим всё сказано. Не будет ненужных нам с вами вопросов о том, кто вы такой, и почему генерал Колосов с вами возится. Познакомлю вас со своими друзьями — на всякий случай. Сами понимаете: случаи бывают разными. Для них вы тоже будете лишь мужем моей дочери.

Сергей Иванович развёл руками.

— Это для вашей же безопасности, — сказал он. — Александр Васильевич, пока мотивы ваших поступков и успехов понятны, они не вызывают подозрений. Моё к вам расположение, знакомство с моими друзьями, даже карьерные успехи — всё это объяснят вашей женитьбой. Даже ваше бегство из Москвы в сентябре этого года вполне понятно. Вы буквально из-под носа у генерала КГБ умыкнули его дочь. Кому положено, об этом знают. Они непременно разболтают другим. Как расскажут и об этой моей поездке.

Колосов ухмыльнулся.

— Александр Васильевич, видели бы вы, как я злился. На вас. Какими карами я вам грозил — вслух! Мои знакомые сейчас только и обсуждают то, как вы мне утёрли нос этой внезапной женитьбой и поездкой в свой Красношахтинский. Я здесь для того, чтобы найти с вами общий язык, объявить перемирие. Ваше возвращение в Москву всем покажет, что мне это удалось. Сплетни о чужой личной жизни на кухнях обсуждают охотнее, чем политику. Вот пусть вашу… и мою личную жизнь там и обсуждают.

Сергей Иванович пожал плечами.

— А мы тем временем будем преспокойно работать. Над проектом «Будущее». Повод для частых встреч у нас с вами просто превосходный. Не понадобятся ни автоматчики, ни ведомственная дача в Подмосковье. Дача у меня, к слову, есть. Воздух там чистый, рыбалка превосходная. Хорошо изолирована от взглядов соседей и постоянно проверяется на предмет вражеской прослушки. Прекрасное место для встреч по выходным. Детям там тоже понравится. Когда они у вас с Надей появятся.

Генерал-лейтенант чуть приподнял руку.

— Такой вариант сотрудничества лично вам, Александр Васильевич, навредить не сможет, — сказал он. — Как и майору Иванову, как и моей дочери. Представьте, что этого разговора попросту не было. Ведите себя, как прежде: соблюдайте строжайшую секретность. Помните, что вы часть команды. Та часть, которая подчиняется конкретному командиру: мне. Вся ответственность ляжет на мои плечи. В случае неудачи. Неудачей я сейчас называю раскрытие самого существования проекта «Будущее».

Колосов посмотрел мне в глаза.

— Лично для вас, Александр Васильевич, такая неудача приведёт только к смене руководителя проекта. О проекте и о вашей роли в нём узнают в Политбюро ЦК КПСС. Проект «Будущее» получит официальный статус. Что случится дальше — лично я предсказать не берусь. Результаты проекта попадут в зависимость от результатов подковёрной борьбы в Кремле. Хорошо это, или плохо — решайте сами. Не стану вам навязывать своё мнение. Сейчас мне от вас нужен только один ответ. По какому из двух вариантов мы работаем дальше?

Я приподнял брови.

— Не скрою: приятно, что генерал-лейтенант КГБ спрашивает моё мнение.

Прямоугольник света у моих ног вновь стал ярким.

Сергей Иванович хмыкнул.

— Я бы с радостью принял решение самостоятельно. Поначалу, как вы, Александр Васильевич, заметили, я так и сделал. Но сейчас считаю, что использовать вас вслепую — контрпродуктивно. Для задуманного мной варианта дальнейшей работы над проектом мне нужно ваше добровольное содействие, чтобы определить доступные нам инструменты. Или же я дам проекту «Будущее» официальный ход. Со всеми вытекающими из этого последствиями. Пока эти последствия не затрагивают никого, кроме меня.

Я вынул из внутреннего кармана пиджака скрученную в трубочку ученическую тетрадь — обошёлся без резких движений. Продемонстрировал её генералу. Привстал и положил тетрадь перед ним на стол.

Колосов взглянул на тетрадь, затем поднял на меня глаза.

— Что там? — спросил он.

— Как я и обещал. Информации о предателе в ГРУ и о прослушке подводного кабеля. Это то, что я о них вспомнил. За полную достоверность не ручаюсь. Но эту информации можно проверить. Там, в тетради, я расписал много деталей, о которых прочёл в интернете. Сами решайте, как с этими сведениями поступить. Моё мнение: оба эти случая дадут хороший толчок для продвижения по служебной лестнице одному из ваших друзей. Которого вы в будущем задействуете в нашем проекте.

Сергей Иванович припечатал ладонью к столешнице норовившую снова свернуться тетрадь.

Я встретился взглядом с его глазами и сказал:

— Что в одном, что в одном предложенном вами варианте проекта «Будущее» от меня мало что зависит. Что там, что там от меня потребуется только информация. Которую я с удовольствием предоставлю. В способах работы над проектом я пока вижу для себя только одно кардинальное различие: руководитель проекта. Я так понимаю, он сменится, если проект получит официальный статус. Мне нравится ваша дочь, Сергей Иванович. Перспектива стать вашим зятем меня тоже вполне устраивает.

Я уселся на стул — алый прямоугольник света снова оказался у моих ног.

— Поэтому предпочту и дальше сохранять секретность. Продолжу делиться информацией о будущем. И останусь вашим, Сергей Иванович, зятем. Политика и гонка за должностями меня, признаюсь честно, мало волнуют. Но не скрою: у меня в этой новой жизни тоже есть свои цели. Я отнюдь не бессребреник. Одной только идеи мне мало. Но об этом мы с вами поговорим после, на нашей даче в Подмосковье. Уверен, что мои желания и цели не вступят в конфронтацию с вашими. А даже если и вступят…

Я улыбнулся и сказал:

— Мы же теперь не просто одна команда, Сергей Иванович. Мы теперь — одна семья.

— Во сколько самолёт? — спросил дед Женя.

Он вздохнул и плотно сжал губы. Под его локтями заскрипел стол — в моей чашке звякнула ложка, словно мы с дедом ехали сейчас в вагоне поезда. Волосы деда празднично блеснули — свет лампы придал седине желтоватый оттенок.

Я придержал чашку рукой.

Пожал плечами и ответил:

— Ночью. Точное время не спросил. Генерал заедет за нами в одиннадцать часов.

Дед Женя чуть откинулся назад — потревожил спиной кухонную штору. За окном (у него за спиной) уже почти стемнело. Следов заката на небе становилось всё меньше, а свет уличных фонарей и автомобильных фар казался всё ярче.

— Что Надя? — сказал Евгений Викторович. — Собрала вещи?

— Собирает. Уже полшкафа тебе освободила.

Я указал головой в сторону большой комнаты.

Евгений Викторович кивнул.

— Рада, что возвращается в Москву, — сказал он. — У неё это на лице сегодня написано. По дому, наверное, соскучилась и по столице. Неинтересно ей в нашем Красношахтинском. Да и тебе, Санёк…

Дед Женя хитро сощурился и после секундной паузы продолжил:

— … Тесновато здесь будет. Разве не так? Дел-то ты, наверное, уже запланировал с миллион?

Я тряхнул головой.

Согласился:

— Немало.

— Сергей Иванович человек надёжный, — сказал дед Женя. — Я его ещё… с тех времён знаю. Всё думал, кого мне твоя Надя напоминает. А вот, поди ж ты: Серёгина дочка. Это хорошо, Санёк. Колосов меня ни разу не подвёл — тогда. И с докторами сейчас вон как подсуетился. Чтоб ты ни запланировал — он тебе поможет. Теперь ещё и по-родственному.

Евгений Викторович усмехнулся.

— Приедешь к нам на Подмосковную дачу правнуков нянчить, — пообещал я.

— А и приеду, — сказал дед Женя. — Если позовёте, конечно. Вместе с Ромочкой. Он ведь в школе не всегда учиться будет. А мне доктора пообещали, что поживу ещё. Так что от приглашения не откажусь, Санёк. Да и скучать по вам буду. В Подмосковье летом хорошо, почти как у нас — помню. В лес сходим, порыбачим. С Серёгой прошлые деньки вспомним.

Евгений Викторович вздохнул.

Спросил:

— В университет-то вернёшься?

Я скривил губы.

— Посмотрим, дед. Чего-чего, а учёбы мне в прошлой жизни хватило.

Дед Женя нахмурился.

— Диплом получи, — строго сказал он. — Лишним он точно не будет. Какой пример покажешь своим детям, если останешься без образования? Да и кто его знает, как высоко ты теперь поднимешься. Не на всякую большую должность можно без правильного диплома. Чтобы за спиной потом не злословили. Ты ж не зелёный пацан: понимать должен.

— Понимаю, дед. Говорю же: посмотрим.

Дед Женя скрипнул табуретом: подался вперёд — склонился над столом.

— Главное, Санёк, глупостей не наделай, — произнёс он. — Не всё в будущем нужно менять. За чем-то и присмотреть следует, чтобы случилось снова. Чтобы ты не испортил хорошие дела своими исправлениями. Побольше думай, Санёк — даже над тем, что говоришь Сергею Ивановичу. У тебя своя голова на плечах есть. Вот ей и доверяй в первую очередь.

Дед говорил тихо, словно озвучивал мне секретную информацию.

Я хмыкнул и сообщил:

— Знаю, дед. Ты уже об этом говорил.

Евгений Викторович пошевелил густыми седыми бровями.

— Разве? — сказал он. — Когда ж такое было? Не помню.

Я приподнял подбородок и прислушался. Из большой комнаты доносился голос Марии Пахоменко — там, на радиоле, крутилась пластинка, под звуки которой Надя упаковывала чемоданы. Скрип паркета я не услышал (да и не должен был).

Бросил взгляд через плечо и тоже склонился над столом, тихо сказал:

— Я прочёл твоё письмо, дед.

Дед Женя свёл брови над переносицей.

— Какое письмо?

— То, которое ты оставил моему отцу, — ответил я. — Которое велел ему прочесть после твоей смерти. Помнишь? Папа его прочёл. Тогда, когда мы тебя похоронили, в конце прошлого семьдесят первого года. Потом передал письмо мне: за три года до того, как умер.

Евгений Викторович взглянул мимо меня — в прихожую. Радиола притихла. В большой комнате что-то приглушённо звякнуло. Оконные стёкла на кухне задрожали под напором ветра. Мне показалось, что я услышал: в Ромкиной комнате зашелестели страницы.

Дед снова посмотрел мне в глаза, сделал глоток остывшего чая из чашки.

Снова в гостиной зазвучал голос Пахоменко — дед Женя едва слышно спросил:

— Что ж ты там прочитал, Санёк?

Я дёрнул плечом.

— Да всё то же самое, что ты мне уже рассказал в сентябре. О том, что ты, дед, прожил две жизни. О двух гражданских войнах, о твоей работе в проекте «Пророк». В письме ты больше давал советы, а не сыпал информацией. Но советы дельные. Я к ним прислушался.

Дед Женя выпрямил спину, вздохнул — не отвёл взгляда от моих глаз.

Я покачал головой.

— Не делай такое лицо, дед. Ты знаешь, о чём я говорю. Это письмо уже у отца. Ведь так? В прошлый раз папа о нём вспомнил на твоих похоронах. Вспомнил… но мне его показал через много лет. Правильно сделал. Я бы тогда решил, что ты, дед, был сумасшедшим.

Евгений Викторович чуть склонил к стене голову — он будто взглянул на меня под иным углом.

— А потом… ты решил иначе?

Я повёл плечом.

— Потом мне было не до твоих странностей. Потом я вышел на пенсию. Умерла Светка. Я дни напролёт проводил в компании французского бульдога. Вспомнил, что говорил о тебе папа. Его слова заставили меня всерьёз задуматься.

— Какие слова? — спросил дед Женя.

— Папа обижался на тебя, — ответил я. — Всерьёз обижался. Будто он поверил твоему письму. Только он не понял его.

Дед Женя приподнял брови.

— Чем это я его обидел?

— Тем, что знал будущее, но не спас бабушку.

Евгений Викторович отшатнулся к окну (табурет под ним затрещал).

Он приподнял над столом руки и произнёс:

— Что за… Санёк! Я же…

Дед Женя замолчал — словно ему не хватила воздуха, чтобы договорить.

— Я всё понимаю, дед. Теперь понимаю. Можешь не объяснять. Но честно признаюсь: сам поначалу гадал, почему ты не помог бабушке. Уж очень путано ты всё объяснил: о том, что бабушка умерла уже в твоём новом настоящем. Но кое-что ты там написал вполне понятно. Я взял твои советы на вооружение. Вот как-то так.

— Хочешь сказать, Санёк, ты моему письму поверил?

Я пожал плечами.

— Мне очень захотелось ему верить, дед. Да и что я терял? Потрачу понапрасну время на подготовку к новой жизни? У меня тогда этого времени было: вагон и маленькая тележка. Чем заняться одинокому старику в оставшееся до смерти время? Только мечтать о том, что появится шанс. И что я сделаю всё иначе, всё исправлю.

Евгений Викторович секунд двадцать смотрел мне в глаза, затем спросил:

— Исправишь, Санёк?

— Обязательно исправлю, дед, — ответил я. — Обещаю.

«…В эфире радиостанция „Радио Ретро“, — услышал я сквозь дремоту. — Продолжаем наш музыкальный вечер. Сейчас вы снова услышите… да, да: легендарную песню, которая уже много лет подряд звучит в нашем эфире не реже, чем раз в неделю. Поставлю вам её сразу, пока вы не забросали меня сообщениями с её названием. Включу её, чтобы поднять вам настроение. Итак, встречайте: Максим Леонидов и его хит на все времена „Видение“. Поехали…»

Радиоприёмник на пару секунд замолчал — я услышал, как похрапывал лежавший в паре шагов от меня французский бульдог Салька. Я улыбнулся. Во сне или наяву? Диван, гостиная — наяву: я проснулся. Подумал о том, что Салька снова воспользовался Надиным отсутствием и забрался на кресло. «Был обычный скучный пасмурный вечер, я пошёл бродить в дурном настроении, — пропел голос Максима Леонидова, — только вижу вдруг идёт мне навстречу…» Я открыл глаза — в комнате темно.

Я нащупал на диване смартфон, взглянул на экран: 13 февраля, 2026 год, 21:01. Сработал будильник: пора пить таблетки. Семьдесят пять лет. С каждым годом обязательный рацион лекарств становился всё больше. Салька перестал храпеть — заметил моё пробуждение. Я усмехнулся. Вспомнил, что не собирался спать — после обеда прилёг «на минутку»… и в итоге пропустил ужин. Но жена перед отъездом позаботилась о том, чтобы я не пропускал приём лекарств.

Салька снова захрапел: у него собственный распорядок дня — крики радиоприёмника его не волновали. Я включил светильник — волна света мгновенно разлетелась по комнате. Она добралась до книжного шкафа, где Надиной рукой были расставлены в только Наде понятной последовательности книги: разных форматов, разных жанров и разных авторов — их объединяло только то, что внутри каждой из них были нарисованные рукой моего младшего брата Романа Медведева иллюстрации.

Я уже привычно подумал о том, что коллекция книг с Ромкиными иллюстрациями пополнялась всё реже: народ всё меньше покупал напечатанные на бумаге книги — всё больше читал электронные версии или слушал аудиокниги. Я свесил ноги с дивана, вставил их в комнатные тапки. Салька снова притих: прислушался. Я пробежался глазами по книжным полкам, задержал взгляд на плакате, который висел около шкафа на стене в выполненной под старину золотистой рамке.

«ВИА „Метеоры“ — 1980 год», — гласила надпись на плакате. Я пробежался взглядом по фигурам музыкантов, наряженных в сценические костюмы с олимпийской символикой. Провёл рукой по животу и привычно подумал о том, что у Дани Мельникова живот уже в восьмидесятом году был заметно больше моего теперешнего (может, мне ослабить диету?), а волос на голове Володина тогда было меньше, чем сейчас (Федя сделал пересадку волос только в начале девяностых).

Я поднялся с дивана и побрёл на кухню. Салька бесстрашно свалился с кресла (ковёр приглушил звук падения) и потопал следом за мной. Голос Леонидова стал тише — цоканье Салькиных когтей громче. Я вошёл на кухню, достал из шкафчика коробки с таблетками. Пошелестел фольгой — разложил на столешнице свой вечерний рацион: лекарства и признанные Надей «полезными» биодобавки. Салька посмотрел на меня исподлобья, точно контролировал мой приём лекарств.

Я показал ему сложенные в горсть таблетки и капсулы, сказал:

— Ты такое не будешь. Вон, у тебя свой корм стоит. Чтобы шерсть росла гладкой и шелковистой.

Салька бросил взгляд в сторону расставленных под окном мисок, снова посмотрел на меня — с грустью в глазах.

— Даже не надейся, — произнёс я. — На улицу с тобой не пойду. Ты самостоятельный.

Салька печально вздохнул. Но тут же развернул морду в сторону прихожей. Потому что там застрекотал звонок домофона. Я тоже прислушался — поспешно шарил в памяти: вспоминал, с кем договорился о встрече на сегодняшний вечер. Память молчала, словно я заблаговременно не оставил в ней никаких пометок о назначенной встрече, или же намекала: рацион лекарств не мешало бы пополнить. Домофон сделал паузу (которую заполнило Салькино похрюкивание), и снова застрекотал.

— Кого это принесло? — пробормотал я.

Засыпал в рот таблетки и капсулы, подтолкнул их тремя глотками воды.

Салька потопал в прихожую — я пришёл туда после него. Домофон не умолкал (его требовательный зов походил на киношное требование «Откройте, милиция!»). Салька замер около входной двери и приподнял морду: гипнотизировал взглядом замок.

Я поднёс к голове трубку от домофона и спросил:

— Кому не спится в ночь глухую?

— Открывай, дед,- ответил мне мужской голос. — Свои.

— Свои сейчас дома сидят, телевизор смотрят. В такую погоду только чужие шляются.

— Открывай, дед. Тут холодно. Не узнал, что ли? Это я, твой любимый внук Сергей. Открывай, я уже нос себе отморозил!

Я посмотрел на висевший около входной двери экран — там маячила меховая шапка.

— Мой любимый внук Сергей сейчас вместе с бабушкой Надей в Киеве. Слушает, как бабушка читает лекцию студентам Киевского государственного университета. Присматривает, чтобы она не увлекалась там шампанским и молодыми мужчинами.

— Какое шампанское дед? — сказал голос в трубке. — Бабушка и папа там только коньяк пьют.

Я увидел, как человек на экране снял шапку и повернулся лицом к объективу камеры.

— Открывай, дед! Холодно.

Я усмехнулся — даже на экране заметил, как изо рта моего внука поднимался похожий на табачный дым пар. Нажал на кнопку — домофон пропел приветственную мелодию. Сергей на экране вернул на голову шапку и распахнул дверь. Я щёлкнул дверным замком, отправился на кухню и включил там чайник. Тот сразу же зашипел, точно соскучился по работе. Я зевнул, прикрыл дверцу шкафа. Затянул пояс на халате и потопал в прихожую, где Салька уже облизывал лицо гостя.

Сергей посмотрел на меня и сказал:

— Привет, дед.

Бабушкина улыбка.

Серёжа почесал хрипящего от удовольствия Сальку за ухом.

— Смотри-ка, помнит меня, — сказал он.

Я хмыкнул: Салька столь же радостно встретил бы и грабителей. Понаблюдал за тем, как внук развесил в прихожей на вешалке пальто и шапку. Ногой придвинул к нему «дежурные» тапки (Даня Мельников и Федя Володин сейчас наведывались ко мне не реже пары раз в месяц). Сергей взглянул на своё отражение в зеркале, поправил причёску. Я отметил: на щеках у него минимум двухдневная щетина, нос и уши раскраснелись на морозе. Сергей поднял с пола рюкзак с логотипом спортивного бренда.

Он снова продемонстрировал мне бабушкину улыбку.

— Рад тебя снова видеть, дед, — сказал он. — Ты даже не представляешь: насколько я рад.

Я хмыкнул и ответил:

— Ну, раз ты так рад, то проходи. Какими судьбами в наших краях? Давно приехал?

— Я к тебе прямо из аэропорта, — сказал Сергей. — Бабушку оставил на попечение мамы и папы.

На кухне щёлкнул чайник. Салька насторожился и пошёл туда с проверкой. Мы с внуком пошли за ним.

От Сергея едва уловимо пахло парфюмом и самолётом.

— Почему не позвонил, что приедешь? — спросил я. — И родители не предупредили.

Бросил взгляд через плечо.

Сергей пожал плечами.

— Если честно: даже не подумал об этом, — сказал он. — Отвык я от телефонов.

Я дёрнул плечом.

— В интернете бы написал хоть полслова.

Внук тряхнул головой и сказал:

— Да, надо было, наверное. Прости, дед. Не подумал.

Салька прошёлся по периметру кухни, замер около стола, понаблюдал за тем, как я поставил на стол бутылку с коньяком и бокалы. Сергей озадаченно хмыкнул. Я махнул рукой.

Сказал:

— По чуть-чуть. Чисто для сугреву. И за встречу.

Сергей кивнул, уселся на стул, положил на колени перед собой рюкзак.

— Ладно, — сказал он. — Если только немного.

Мы звякнули бокалами.

Сергей лишь пригубил свой бокал и сразу же поставил его на столешницу.

— Чаю хочешь? — спросил я. — Голодный?

— Хочу. Голодный.

Я прогулялся к холодильнику, бросил на ходу через плечо:

— Рассказывай, внук. Какими судьбами ты в наших краях? Бабушка прислала? Боится, что с молодухами загуляю? Или что забуду про таблетки? Я с ней сегодня утром разговаривал. Она меня не предупредила. Суп будешь? Или картошку с мясом?

— Буду, — сказал Сергей. — И то, и другое. И чай с бутербродами. Молодой организм.

— Так ты чего приехал, молодой организм?

— За советом, дед?

Я приподнял брови.

— О, как. Радует, что мой совет кому-то снова понадобился. Совет на какую тему ты от меня ждёшь?

— Дед, тут такое дело… я прочёл твоё письмо.

— Какое ещё письмо?

— То, которое ты оставил моему папе.

Я пожал плечами.

— А если конкретнее?

Сергей почесал пальцем небритую щёку и сообщил:

— То письмо, дед, которое ты велел моему отцу вскрыть после твоей смерти. Как бы это тебе сказать… папа мне его оставил с тем же условием: вскрыть после его похорон. В общем… дед, я прочёл твоё письмо в две тысячи сорок девятом году.

Внук пристально посмотрел мне в глаза и сообщил:

— Дед, в том письме ты нам рассказал, что такое проект «Будущее».