Добро пожаловать в мир темной романтики.

Этот перевод создан с искренней любовью к истории, исключительно в ознакомительных целях и без какой-либо коммерческой выгоды. Все права на тайны, захватывающий сюжет и персонажей всецело принадлежат автору произведения.

Мы просим вас уважать вложенный труд: пожалуйста, не распространяйте текст на других площадках без разрешения. Если вы берете материалы или публикуете главы в своих каналах, обязательным условием является указание группы переводчиков The Dark Desire.

Если история разобьет или украдет ваше сердце, лучшей благодарностью станет поддержка автора покупкой оригинала книги.

Текст будет немедленно удален по первому требованию правообладателя.

Погружайтесь с осторожностью. Приятного чтения и незабываемых эмоций!

Она помнит… Дэнни наконец вспомнила меня. Ну, почти.

Её воспоминания до сих пор фрагментарны. Последнее, что она помнит — это момент, на котором оборвалась наша история. Она не помнит, как мы здесь оказались и через что мне пришлось пройти, чтобы оградить её от остальных. К счастью, пока что. Последние несколько дней я провёл с ней в постели, нежась в её тепле, пока она набиралась сил. От этого блаженства совесть грызёт только сильнее, ведь я пытаюсь подобрать момент, чтобы рассказать обо всех ужасных вещах, совершенных мной во имя чертовых уз.

Как бы я ни старался, из памяти не стереть выражение полного разочарования на ее лице, когда наш мир рассыпался в прах. Мягкий взгляд стал жёстким, полным неверия; ужасающая правда о том, что я совершил ради ее спасения, разрушила доверие, которое я так кропотливо выстраивал между нами. Физический вред, который я ей причинил — то, чего она никогда не простит. Видеть ее, такую сломленную обрывками воспоминаний, и осознавать, что причина этому я, доставляет именно те душевные муки, которых я заслужил. И все же, когда она смотрит на меня с любовью — вновь — на языке остается горький привкус. Но я приму каждое ее мягкое касание, каждый легкий поцелуй и буду беречь их, ведь лишь вопрос времени, когда она все узнает.

А когда узнает, то посмотрит на меня и увидит монстра. Задастся вопросом, кто вообще связал нас навеки? Без сомнений, она уйдет. Отвергнет меня, разорвёт связь, в конце концов влюбится в какого-нибудь человеческого придурка с высоким IQ и работой в финансовом, и продолжит жить без меня. Родит детей, будет жить в большом доме, окружённом типичным белым забором.

Я бы отдал все, чтобы разделить это с ней.

Пока она в безопасности, я всё вынесу, зная, что она жива и счастлива. Но узы — нет. Даже будучи скрепленными, они остаются изматывающей, всепоглощающей болью, которая никак не утихнет. Печальная, чертова реальность такова: я никогда не смогу исчезнуть из её жизни. Мне придется следовать за ней из города в город, словно тень, корить себя, тосковать по ней, мечтать о дне, когда смогу заслужить ее прощение.

Жалею ли я о содеянном? Нет, ведь результат позволил ей быть в безопасности и на свободе. Но мог ли я поступить иначе? Безусловно, черт возьми. Я никогда больше не лишу ее права выбора. Если она чудом обнулит мой счет, я навсегда зарекусь позволять ей самой решать свою судьбу и научусь жить с последствиями. Дэнни — мой якорь, единственное, что удерживает от перехода столь тонкой черты. И попытка снова стать для нее хорошим — мой единственный мотив не перебить всех до того, как она вспомнит.

Я должен рассказать ей.

И это меня убивает.

Я смотрю в белый потолок квартиры, которую делят Дэнни и Селеста. Голова Дэнни покоится на моей груди, пока она спит, ее дыхание — успокаивающая колыбельная, созданная лишь для меня. Запах ее кожи поглощает все, затуманивая чувства и разум настолько, что мое существование начинается и заканчивается ею, только ею. Гравитации больше нет — не в том смысле, как я понимал до того, как Дэнни ворвалась в мою жизнь. Как было бы просто притвориться, что мы — лишь двое людей, лежащих в постели, без бремени человечества на наших плечах и грядущей войны, сулящей конец света, если мы не справимся с предстоящей задачей.

Я отгоняю мысли, решив просто побыть с ней и насладиться удовлетворением, которое дарует связь при такой близости. Стоило мне закрыть глаза и позволить себе провалиться в матрас, как в дверь тихо постучали. Раздражение взвивается внутри, подобно гадюке.

— Чего? — спрашиваю я тихо, чтобы не разбудить Дэнни, но достаточно громко для вампирского слуха.

— Тебе нужно выпить крови. Ей тоже, — приглушенный голос Селесты доносится из-за двери. — Она несколько дней ничего не ела, это поможет ускорить процесс заживления.

Ее поведение «наседки» начинает меня раздражать.

Я уже подумывал отослать ее, но стоило мыслям коснуться крови, как горло начало жечь.

— Ладно. Заходи, но веди себя тихо. Она ещё отдыхает после последнего приступа, — бормочу я. Головные боли не прекращаются, и это тревожит. Впрочем, неудивительно, учитывая, сколько раз мне приходилось принуждать ее забывать все снова и снова. Воспоминания возвращались обрывками. Дэнни не понимала, где она и кто она, что заставляло ее… срываться. Плюсом пребывания в этом мире было то, что внушение действовало на нее, но каждый раз, когда я прибегал к нему, то чувствовал, как узы ускользают, превращаясь в едва слышный шепот в груди.

Дверь открывается, и входит Селеста, ступая бесшумно, глаза её широко распахнуты.

— Вы оба выглядите ужасно. Ничего хорошего, — говорит она, ставя две большие чёрные бутылки на прикроватный столик ближе к Дэнни.

Инстинктивно я смотрю на свою кожу. Действительно, выгляжу серовато.

— Пейте, пожалуйста. Вам понадобятся силы для того, что грядёт.

Дело не в том, что я не мог бы обойтись без питания; у меня за плечами столетия борьбы с жаждой, на что ушли десятилетия тренировок, но у Дэнни — всего год, да и то, благодаря назойливой блондинке-вампиру, которая тайком её подкармливала. Надо будет спросить у Селесты, как она это проворачивала. Глядя на чашку, которую она принесла для Дэнни, я понял: непрозрачный цвет не даст увидеть, что внутри. Ловко.

Я беру свой напиток и выпиваю залпом, желая поскорее выпроводить её из комнаты, чтобы насладиться тишиной, пока ещё возможно.

— Я принесла не только кровь, но и новости. — Фальшивые зелёные глаза Селесты холодеют, когда она забирает у меня чашку.

Я чувствую, как тело расслабляется от того, что человеческая кровь смешивается с моей; мягкое покалывание, пробежавшее по коже, указывает, что силы возвращаются.

— Только не здесь. Не хочу, чтобы она запаниковала, если услышит что-то, чего не может вспомнить, — шепчу я, неохотно отрываясь от тёплого тела Дэнни.

Её дыхание остаётся ровным. Она даже не шелохнулась, когда я ушёл. Последний приступ головной боли явно вымотал её. Я закрываю за собой дверь и бесшумно иду по коридору в сторону кухни.

— У тебя три минуты, чтобы выложить новости. — Я держу голос ровным и тихим, несмотря на тревогу, которая разливается по венам так же быстро, как свежая кровь.

— Они прибыли. Великие уже в Хиллсвью.

Чёрт.

— Магия, удерживавшая их подальше отсюда, пала, — говорю я тихо, расправляя плечи.

Селеста кивает и тяжело сглатывает.

— Это ещё не всё, — шепчет она. В её голосе слышится нерешительность, отчего тревога усиливается. — Деймон хочет встретиться с тобой. Он знает, что она очнулась.

— Абсолютно точно нет. Она даже церемонию Связывания не помнит. Если он придёт сюда, то это может вызвать воспоминание, к которому она не готова. — Желваки ходят ходуном, пока я позволяю своему приказу доминировать над Селестой.

— Я понимаю, но он теряет терпение. С прибытием Пятёрки, Нокс, всё поменялось.

— Двойки, — поправляю я её. — Осталось всего двое Великих. Остальные давно мертвы.

Селеста кивает.

— У которых за спиной целая армия Бешеных, — добавляет она.

Я ненавижу себя за то, что позволил им так много, будучи слишком занятым мыслями о ней…

— Я буду оттягивать встречу с Деймоном, сколько смогу, но время на исходе, Нокс. Она должна вспомнить. Сейчас или никогда.

Она грустно улыбается, словно понимает, но как она может понять?

— Когда она проснётся, я расскажу ей больше. Возможно, это что-то запустит, — говорю я, не удостоив Селесту больше ни взглядом, и направляюсь обратно в спальню.

Я не знаю, сколько времени у меня осталось с Дэнни, но обязан дорожить каждой секундой.

Из сна меня вырывает приглушённое бормотание, доносящееся из кухни. Я стону, когда голову и горло будто разом обожгло. Ломит всё тело. Мир вокруг кажется невыносимо ярким, оглушительным и в то же время тонет в густом тумане. Сон не принёс ни капли облегчения. Обрывки воспоминаний крутятся в голове бесконечной петлёй, каждое само по себе, а некоторые вообще проигрываются задом наперёд. И самое обидное — ни в одном из них нет Нокса. Перед глазами то и дело всплывало искажённое болью лицо матери; её губы шевелились, но с них не срывалось ни звука.

Странно лишь то, что оно скрывалось в тени. Я поняла, что это точно она, только по такому знакомому, родному прикосновению к моим щекам. Впрочем, память сейчас настолько обрывиста, что на её месте мог оказаться кто угодно. Вдруг я встретила женщину, которая просто была мне как мать, а теперь вижу именно её? А может, это детское воспоминание, спрятанное так глубоко, что на свет его вытащило лишь внушение? Да кто ж, чёрт возьми, знает.

Голова раскалывалась, пока я пыталась отделить реальность от вымысла и понять, не молит ли меня подсознание вспомнить нечто важное. Скорее всего, так и есть.

Взгляд падает на оставленный для меня на тумбочке напиток — в той самой кружке, в которой Клэр обычно подаёт мне утренние смузи. Делаю большой глоток её секретного варева и тут же чувствую облегчение. Жжение в горле стихает, а сведённые мышцы шеи понемногу расслабляются.

Теперь двигаться стало куда проще. Я на автомате стягиваю пижаму и влезаю в тёмные джинсы с майкой. Перенятая у Клэр привычка краситься сегодня кажется непосильной задачей для моего ватного мозга, так что обойдусь обычным уходом за кожей. Правда, заметив свою бледность, понимаю, что не мешало бы замазаться тем дорогущим тональником, который я у неё стянула. Собираю тёмные волосы в простой хвост и, немного подумав, натягиваю безразмерный коричневый вязаный свитер. Пришла осень, и в цветочном магазине теперь зябко. Потому делаю в уме зарубку позвонить мастеру, который ставил нам кондиционер…

Погодите-ка.

Я трясу головой и несколько раз глубоко вдыхаю, всё так же сидя перед зеркалом. Я не Эмбер Коллард. Клэр мне не сестра. Клэр — это Селеста, вампирша, с которой я познакомилась в Цирке.

Дверь в спальню открывается. Мне даже оборачиваться не надо, чтобы понять — пришёл Нокс. Я бы везде узнала эту магнетическую ауру, даже не будь между нами невидимой нити. Стоит мне повернуться, как он начинает пожирать меня взглядом — то самое, такое нужное сейчас отвлечение от двух жизней, борющихся за место в моей голове. Тело обдаёт жаром, который мне вовек не потушить. Головная боль растворяется без следа.

От его медленного, скользящего по телу взгляда меня бросает в дрожь. Узы пульсируют и натягиваются струной; по тому, как темнеют глаза Нокса, я понимаю — он чувствует то же самое. Перед глазами вспышки: мозолистые пальцы скользят по внутренней стороне бедра, мягкие, жадные поцелуи и невыносимая жажда — такая, что её под силу утолить лишь Ноксу. Зажмурившись, я прижимаю ладони ко лбу, и плотину прорывает. Воспоминания острыми осколками впиваются в мозг. Спальня исчезает, сменяясь лабиринтом из одинаковых заброшенных зданий. Испугавшись резкой смены обстановки, я оглядываюсь, но вижу лишь заколоченные окна да густой туман, из-за которого дальше пяти шагов уже ничего не разобрать.

Нокс оказывается рядом в мгновение ока; его тёплые ладони перехватывают мои запястья, пока я в агонии сжимаю голову. Он принимается неспешно массировать точки пульса, и боль понемногу отступает.

Вот и «отвлеклась».

— Хотел сказать, что ты выглядишь лучше, — он натянуто улыбается, когда я открываю глаза. Я провожаю взглядом руки, которые он прячет в карманы обтягивающих брюк. Господи, этот парень вообще умеет носить что-то удобное? Он что, умрёт, если купит обычные джинсы и худи?

— Если не считать головной боли, чувствую себя человеком, ну, хотя бы наполовину, — честно признаюсь я. Беру с туалетного столика смузи и делаю очередной глоток — силы тут же прибывают, а головная боль стихает ещё больше. Нокс присаживается на край кровати — слишком далеко, так что пальцы с ним не сплести.

— Что-то случилось? — спрашиваю я, жадно глотая напиток, чтобы сбить жар и унять тревогу, расползающуюся в груди. Господи, до чего же сегодня вкусная эта штука.

На скулах Нокса ходят желваки, а лицо превращается в каменную маску.

— Терпеть не могу на тебя давить, но нам нужно продолжить рукопись.

Я вижу, как дёргается его кадык, и внутри тут же всё обрывается от тревоги.

— Уже? — отставляю кружку и прячу руки в задние карманы, чтобы скрыть внезапную дрожь. Очередной побочный эффект. Психотерапевт был бы от меня просто в восторге.

— Время не на нашей стороне, — в его тёмно-красных глазах плещется беспокойство. Я борюсь с желанием дотронуться до него, хотя мне совершенно не хочется, чтобы и сегодня разум снова разорвало на части.

— Когда начнём? — Лучше уж сорвать пластырь разом, пока я не начала себя накручивать.

— Как только будешь готова. Но прежде чем мы начнём, я хочу, чтобы ты кое-что уяснила, — Нокс со свистом втягивает воздух, его взгляд ищет ответ в моих глазах. — Я не твой рыцарь в сияющих доспехах. Я эгоист и не всегда поступаю разумно. И всё же всё, что я совершил, было ради тебя. Я никогда не действовал на благо всего мира — только чтобы спасти твою жизнь. Я ни о чём не жалею. Так что, если ты решишь уйти от меня, я пойму. Пойму абсолютно всё.

От одной этой мысли связь жалобно скулит в груди. Что, чёрт возьми, он мог натворить, раз решился на такое признание? Впервые за долгие месяцы меня накрывает неподдельный страх. Это чувство кажется чуждым, неправильным. Но пугает меня не то, что он собирается рассказать, а то, что я могу его потерять.

— Я выслушаю всё, что ты скажешь, но могу прямо сейчас пообещать, что что бы ты ни совершил, я не уйду.

Я невольно подаюсь к нему — непреодолимая потребность унять его тревогу берёт верх над любыми сомнениями. Я сажусь на кровать рядом, накрываю его ладонь своей и смотрю прямо в глаза.

— Расскажи мне всё. Позволь доказать тебе мою преданность.

В его глазах мелькает какое-то странное чувство, затем он кивает и жестом указывает в сторону гостиной.

— Пойдём?

Поднимаясь, он расправляет плечи, но мою руку не отпускает. Сжимает её так крепко, словно в последний раз. Впрочем, у нас так было всегда.

Я иду за ним по короткому коридору. Ноги слегка дрожат — наверное, оттого, что последние несколько дней я спала сутками напролёт. Интересно, удастся ли выпросить у Селесты ещё порцию её напитка?

— А где Селеста? — спрашиваю я, усаживаясь на диван, на своё привычное место.

Нокс достаёт плед из небольшого сундука под телевизором и укрывает мне ноги. Я тепло улыбаюсь в ответ на этот заботливый жест.

— Ушла в спортзал, — ровно отвечает он, занимая кресло у окна.

Я киваю, припоминая её человеческие привычки. Затем делаю глубокий вдох, готовясь к неминуемому приступу боли.

— Начинай, когда будешь готов.

Он начинает рассказ, так и не отрывая взгляда от пола:

— Ритуал был подготовлен как всегда, но Пятёрка совершенно не учла тебя и то, как узы пары могут повлиять на магию…

​Насмешки с трибун Колизея обрушиваются на меня оглушающими волнами, я дышу мелко и часто, а цепи, обвивающие запястья, кажется, натягиваются ровно в тот момент, когда я думаю о том, чтобы собраться с силами и броситься прочь. И всё же, несмотря на ревущую толпу и неминуемое заточение, я встречаюсь с ним взглядом. С Ноксом — единственным, кто имеет значение.

​Каким-то чудом я отрываю взгляд и замечаю Меган, неподвижно лежащую на алтаре в самом центре Колизея. Внутри ворочается ярость — а вместе с ней и узы. Как она здесь оказалась, если только что умерла прямо у меня на глазах? Неужели прошлой ночью Нокс и правда предпочёл её мне? Или всё это лишь игры разума? Я ничего не понимаю; знаю лишь то, что чертовски зла.

​Пять алтарей из толстых бетонных плит образуют идеальный круг на возвышающейся сферической платформе. Бенедикт, Егор, Деймон и Киприан стоят возле своих алтарей, а их Фамильяры уже покорно и неподвижно лежат рядом. Никто из них не закован в цепи, как я. Пятёрка Великих облачена в одинаковые кроваво-красные церемониальные мантии. В лучших традициях культов, капюшоны накинуты на головы, но это ничуть не скрывает их лиц.

​Я вытягиваю шею и с облегчением выдыхаю, замечая песочные волосы Джека на алтаре рядом с Киприаном.

​Значит, он тоже выбрался, но почему нас привели по отдельности?

​Нокс уверенным и чётким шагом направляется ко мне от единственного пустующего алтаря — абсолютное воплощение совершенства. Тяжёлая красная мантия развевается за спиной, капюшон откинут, обнажая тёмные волосы, слегка растрёпанные из-за ткани. Мои руки сжимаются в кулаки, хотя связь и смягчается; возможно, шлюха внутри меня и готова быстро всё простить, но я — нет.

​«Он выбрал другую», — мысленно обращаюсь я к связи. — «Хватит быть такой легкодоступной тряпкой».

​Словно издеваясь или кичась своей властью, он пересекает усыпанную песком арену быстрее, чем я успеваю это осознать, и оказывается в считанных дюймах. Тёмные, заледеневшие багровые глаза пристально смотрят на меня в ответ.

​— Ты не соглашалась — его желваки напрягаются, а моё тело инстинктивно сжимается от столь резкого тона.

​Да кто вообще в здравом уме пойдёт на подобное? Я оказалась в той камере вовсе не потому, что Меган застала меня врасплох в последнюю минуту, а потому, что я здравомыслящий человек, ценящий свою свободу — это абсолютно нормальная реакция на всё безумие.

​— Ну, вот что бывает, когда ты меня кидаешь и выбираешь другую.

​Я дёргаю головой в сторону Меган. Нокс прослеживает за движением, и его лицо смягчается.

​— Уж не ревность ли я слышу? — вкрадчиво тянет он, разжигая мою ярость.

​— Мне просто интересно, что она здесь делает, если буквально только что лежала в моей камере. Мёртвая. — парирую я, уходя от прямого ответа, потому что этот ящик Пандоры открывать пока рано.

​— Об этом поговорим позже, — отрезает он.

​Я стискиваю зубы; цепи ещё больнее впиваются в запястья. Пусть сейчас я скована, но как только освобожусь…

​— Я хочу обсудить это сейчас, — требую я.

​К моему раздражению, он не отвечает. Вместо этого его взгляд скользит к моим губам. Я не разобрала, собирается он оторвать мне голову или же поднять и трахнуть прямо у всех на глазах. От одной этой мысли по телу словно разрядом молнии пронёсся обжигающий жар.

​И этот чёртов жар едва не вспыхнул пожаром, когда он скомандовал:

​— На алтарь.

​— Нет.

— Нет?

​Нокс скалит зубы, бросая взгляд на железо вокруг моих запястий. Он хватается за кандалы и рвёт цепи так легко, словно они сотканы из воздуха. Чёрт, до чего же он силён.

​— Ложись. На. Алтарь.

​Я растираю кожу на запястьях, сосредоточившись на чувстве облегчения.

​— Нет, — повторяю я.

​И не успеваю опомниться, как оказываюсь перекинутой через его плечо.

​— Какого чёрта, Нокс?! Опусти меня!

​Его руки сильнее сжимают мои бёдра, но я не могу разобрать, заводит меня это или же злит до чёртиков. Разум твердит, что второе, но тело называет меня лгуньей.

​— Если не дашь согласия на ритуал Связывания и не доведёшь его до конца, тебя скормят Бешеным на глазах у всей толпы.

​От одной этой мысли кровь стынет в жилах.

​— Всё, что мы сделали, окажется напрасным. Ты этого хочешь? Перечеркнуть всё из-за ревности? И кроме того, выбери я кого-то другого, — его голос падает до едва различимого шёпота, — узы пары разорвали бы меня на части ещё до того, как ты успела бы что-то предпринять. Я верен тебе, нравится мне это или нет.

​Жар приливает к лицу. Но прежде чем я успеваю растаять от его красивых слов о бессмертной любви… или о чём там ещё, я закрываю глаза и вспоминаю, почему я здесь… Ради чего всё это сделала… Я присоединилась к Цирку, чтобы отомстить за мать и спасти людей, сидящих сейчас на трибунах. И несмотря на безумный поворот событий, когда выяснилось, что я предназначена принцу вампиров, эта цель так и осталась моим единственным путем. Я пришла сюда не для того, чтобы бороться с незнакомкой из-за мужчины, которого едва знаю. Ненавижу это признавать, но он прав, мне необходимо пойти на это. Осознанно.

​— Я сделаю это. — Я вскидываю подбородок, удерживая в мыслях образ матери.

​— Рад, что ты наконец поняла, насколько высоки, чёрт возьми, ставки, Дэнни.

​Его пальцы впиваются в мою плоть так сильно, что наверняка останутся синяки.

​— Больше не перечь мне. Я — единственное, что сохраняет тебе жизнь.

​И почему это ахеренно заводит? Чёртовы узы.

​Нокс несёт меня к кругу алтарей в центре арены, где каждая каменная плита расположена на идеальном расстоянии от другой. Он медленно опускает меня на холодный мрамор. Юбка с прошлой ночи собирается вокруг меня складками, а порванная ткань покрыта кровью и грязью. Мог бы хоть дать переодеться, мудак. Я оглядываюсь на остальных Фамильяров и окружающих нас вампиров. Все люди лежат совершенно неподвижно, уставившись остекленевшим взглядом прямо в сводчатый потолок. Словно находятся в каком-то трансе.

​— Ложись.

​Я повинуюсь. Стоит мне принять нужное положение, прижаться затылком к плоскому камню, как земля под нами начинает дрожать. Я поворачиваю голову влево как раз вовремя, чтобы увидеть, как из песка прорастают деревья и лианы. Ветви тянутся всё выше и выше, пока почти не достигают вершины пещеры. Охваченная трепетом, я смотрю, как Колизей преображается в самый настоящий райский сад. От раскалённого на жаре песка не остаётся ни следа, а сухая земля оборачивается сочной зелёной травой. Маргаритки и лютики танцуют среди стеблей, а тёплый весенний ветерок скользит по моим обнажённым рукам, оставляя после себя мурашки. Толпа ликует при виде этого ослепительного зрелища в тот самый момент, когда ручейки кристально голубой воды вырисовывают идеально ровные линии между алтарями.

​Я слегка вытягиваю шею, наблюдая, как отдельные ручейки встречаются ровно в центре круга, сливаясь в единый водоём. На миг меня охватывает паника, когда вода сходится воедино. Я ожидаю потопа, но, вместо того, чтобы выплеснуться на траву, она остаётся в чётких границах. Словно её окружает магический барьер, не дающий пролиться за края.

Краем глаза я замечаю мерцание белого света. Я запрокидываю голову, чтобы взглянуть на свод пещеры. Дыхание перехватило, когда крошечная тёмно-синяя точка начала расползаться, словно чернила по бумаге, превращаясь в ночное небо и укрывая твёрдый камень свода. Россыпь звёзд, не складывающаяся ни в одно знакомое созвездие, окружила яркую жемчужную луну.

​— Как такое возможно? — шепчу я, до абсурда боясь, что стоит заговорить чуть громче, и луна исчезнет.

​И всё же я упиваюсь всепоглощающим облегчением от того, что вижу нечто иное, нежели усеявшие город пещерные шипы; облегчением от того, что передо мной предстает нечто настолько прекрасное и нормальное, что по щекам льются горячие слёзы.

​— Это последняя сохранившаяся крупица магии, сбережённая специально для сегодняшнего дня, — голос Нокса срывается.

​Повернувшись, я вижу, что он уже смотрит на меня. Его красота в лунном свете причиняет почти физическую боль.

​— Понимаю, почему вы все так отчаянно этого жаждете.

​Я бы уж точно не смогла жить так, как вампиры жили последние Бог знает сколько лет. Мне почти жаль, что именно Нокс лишил всех этого зрелища на долгие годы.

​После грандиозного преображения толпа наконец затихает. Предвкушение охватывает меня, смывая былое изумление. Как бы мне хотелось, чтобы он предупредил меня… Чтобы он доверился.

​Нокс выпрямляется возле моего алтаря и расправляет плечи, давая понять, что время пришло.

​Словно по команде, небо над нами затягивают грозовые тучи, скрывая луну. Не успеваю я огорчиться её исчезновению, как мощная молния ударяет в скалу позади меня; за ослепительной вспышкой тотчас следует низкий, рокочущий раскат грома, от которого я вздрагиваю. Небо разверзается проливным дождём. Я мгновенно промокаю насквозь, тело бьёт крупная дрожь, когда холод от ливня пробирает до самых костей.

​— Я, Нокс, первенец Киприана, Первого из Великих, приношу вам сегодня свою жертву. Я добровольно клянусь взять эту женщину в свои Фамильяры, относиться к ней как к равной во всём; и пусть эта клятва длится один год, если только магия не сочтёт её недостойной меня.

​Недостойной? Если до этого я не нервничала, то теперь я в долбанном ужасе.

​Ещё одна вспышка молнии, и зловещий гром сотрясает город. Нокс поворачивается ко мне; его голос эхом разносится над трибунами, но каким-то образом остаётся интимным.

​— Согласна ли ты беспрекословно мне повиноваться, быть рядом в самые тёмные из дней и обожать меня так сильно, как только может человек?

​Я смотрю ему в глаза и не вижу в них злого умысла. Мне нужно безоговорочно довериться ему, несмотря ни на что, даже если прямо сейчас всё моё существо рвётся спрыгнуть с алтаря и убежать прочь со всех ног.

​— Согласна.

​После моего ответа ливень усиливается. Молния снова ослепляет меня, тело вздрагивает от последующего оглушительного удара грома.

​— Сейчас, сын! — раздаётся справа голос Киприана. — Сделай это и верни магии её целостность.

​К чему чёртова спешка?

​Прежде чем я успеваю повернуться и одарить его гневным взглядом, Нокс выхватывает из-за пояса серебряный клинок. Мои глаза расширяются при виде усыпанной драгоценными камнями рукояти. О, чёрт возьми, нет, я на такое не подписывалась. Я свешиваю ноги с алтаря, пока страх наполняет вены, но по мраморной плите ползут толстые лианы; они останавливают меня, намертво оплетая конечности.

​— Ты солгал мне! — кричу я, сопротивляясь путам.

​Я была слишком ослеплена точёными скулами и милыми ямочками этого ублюдка, что не поняла, что этот парень, который якобы моя пара, на самом деле хладнокровный убийца.

​— Она сопротивляется! — кричит Деймон сквозь непрекращающийся гром.

​— Дэнни, — шипит Нокс сквозь ливень, который, кажется, хлещет теперь со всех сторон. — Нужно, чтобы ты доверилась мне.

​Я остервенело дёргаюсь в путах на запястьях и лодыжках, мой голос срывается на рыдания.

​— Ты убьёшь меня?

​Он молчит, наклоняясь и целуя меня так, словно это его последний шанс. Узы бьются внутри подобно барабану, громче раскатов грома, пока губы Нокса скользят по моей челюсти, а затем спускаются к шее. Он замирает, одаривая меня последним виноватым взглядом, прежде чем его лицо искажается, превращаясь в монстра, которого я успела полюбить. Я едва узнаю его привычный мрачный шарм: клыки вылезают из дёсен, брови густеют и опускаются к переносице, а глаза вспыхивают ярко-рубиновым светом, лицо искажается от муки, затем он глубоко вонзает зубы в мою шею.

​Гортанный крик вырывается из моего горла, когда я чувствую, как жизненная сила покидает тело. Страх парализует каждый нерв под кожей. Я умру. Я умру и покину эту землю — или где я там, чёрт возьми, нахожусь, — так и не достигнув цели, на которую положила всю свою чёртову жизнь.

​Упущенные жизненные возможности проносятся перед глазами; они заменяют угрожающее небо воспоминаниями, лишь подчёркивая мой провал. Те разы, когда коллеги звали меня на кофе или выпить, а я отказывалась, потому что эти люди не вписывались в мой план. Я даже не думала о том, чтобы попытаться отыскать дальних родственников. Я прожила жизнь, ослеплённая горем. И теперь всё это оказалось совершенно бессмысленно.

​Страх сменяется грустью, а затем — яростью. Ведь горе было не единственным, на чём я зациклилась. Я доверилась Ноксу, а теперь он убивает меня. Вся моя жизнь была сплошным самопожертвованием, а теперь меня в буквальном смысле приносят в жертву. Не будь мне так больно, я бы посмеялась над иронией.

​Я сопротивлялась, сосредоточив всё внимание на лианах, приковывающих меня к алтарю, выкручиваюсь всеми мыслимыми способами, пытаясь вырваться на свободу.

​Обида, гнев, боль. Они крутятся бесконечной петлёй, пока кровь покидает моё тело. Кажется, что бороться сейчас — это уже слишком. Я перестаю сопротивляться; голова безвольно скатывается набок, а я задаюсь вопросом, кем бы могла стать, если бы дала себе шанс по-настоящему жить? Возможно, обычным человеком в самом обычном, тихом городке. Я бы не хотела быть одна, так что работала бы с людьми, но в каком-нибудь хорошем месте. В таком, где получилось бы грустить, потому что вокруг было бы столько красоты. Я отрешённо наблюдаю, как вода, струящаяся между алтарями, меняет цвет с кристально-голубого на тёмно-красный. Это моя кровь? Скорее всего.

​Я перевожу взгляд на растения, чтобы отвлечься от надвигающейся гибели. Они так контрастируют с окружающей разрухой. Дождь бьёт по нежным лепесткам, грозя разрушить очарование этого места. Какая-то часть меня надеется, что так и будет; может быть, тогда люди из Цирка увидят то, что скрывается за красивым отвлекающим фасадом Эдема. В мире нет настолько сильного цветочного аромата, что смог бы скрыть зловоние смерти — только бы они очнулись и принюхались.

Нокс наконец отстраняется; его горячее дыхание обжигает шею, пока он жадно зализывает оставленную им рану. Не в силах сдержаться, он запрокидывает голову в состоянии полнейшего экстаза. Моя кровь капает с его губ на тяжело вздымающуюся грудь. Желая большего, он забирается ко мне на алтарь. Его губы исследуют каждый дюйм моей обнажённой плоти, спускаясь всё ниже по телу, осыпая кожу поцелуями и вновь прокусывая её. Мир расплывается перед глазами, а я вдруг осознаю, что больше не чувствую собственного тела. Всё кажется таким тяжёлым. Онемевшим. Холодным, как камень подо мной.

И в тот самый миг, когда я взмолилась, чтобы всё наконец закончилось, он занёс надо мной руку и вскрыл себе запястье. Капли крови брызгают мне на лицо, но я слишком слаба даже для того, чтобы закричать. А даже если бы и смогла издать хоть звук, он всё равно сразу же прижал окровавленное запястье к моим губам.

— Я дарую тебе свою силу, Даниэлла. Возьми то, что принадлежит мне, и вступи в свои права в этом мире как равная мне.

Рот наполняется привкусом меди — сладким и горьким одновременно. С каждым глотком его кровь заменяет мою собственную. Мир вновь обретает яркие краски — прямо как прошлой ночью, когда я украдкой попробовала её на вкус. Жажда, о существовании которой я раньше даже не подозревала, раздирает горло, пока я жадно слизываю всё до последней капли. Я не могу до него дотронуться. Но мне это жизненно необходимо. Сгорая от нетерпения, я с силой отрываю руки от камня и чувствую, как лианы лопаются, словно вмиг стали сухими и ломкими. Я сажусь, вцепившись в его руку с такой силой, что чувствую, как он бессильно оседает, наваливаясь на меня.

— Дэнни, — прерывисто выдыхает Нокс, прижимаясь губами к моему лбу.

Но эйфория рассеялась так же стремительно, как и нахлынула, оставляя меня наедине с тьмой.

С грохотом за нами захлопывается дверь. Я тут же падаю на колени; кости с размаху ударяются о дерево, словно мешок картошки, сброшенный с высотки. Я жду, что накатит боль, что раздастся этот ни с чем не сравнимый хруст раздробленных коленных чашечек, но ничего не происходит. Мозг слишком истощён, чтобы обращать на это внимание. На мне всё та же одежда, в которой я была на балу, но сейчас мне хочется лишь одного — закрыть глаза и так и остаться лежать на деревянном полу.

​— Дэнни, тебе нужно выпить.

​Горло обжигает в ту же секунду, как только Нокс произносит слово выпить. Словно срабатывает спусковой крючок. Мне удаётся поднять руку, я начинаю скрести шею, будто пытаюсь вырвать жажду с корнем. Кончики пальцев нащупывают несколько небольших бугорков — нет, отверстий. Следы от укусов.

​Осознание того, что только что произошло, обрушивается на меня всей тяжестью, эмоции вспыхивают с новой силой. Узы бьются в груди; от предательства Нокса больно так, словно в сердце вонзили нож. Он солгал мне. И пусть я не до конца понимаю, кем именно стала, но знаю, что меня превратили в монстра. В теле не осталось ни тепла, ни ощущения хрупкости. Я не чувствую себя человеком. Я нечто иное. Он сделал из меня нечто иное.

​Голос звучит хрипло, но зло:

​— Нет.

​Чтобы просто воспротивиться его приказу, уходят все мои силы. Чары Связывания, текущие теперь по венам, требуют угождать ему, боготворить его. Они противятся моему неповиновению. Но узы пары сильнее. И они взбешены его поступком ничуть не меньше моего. Внутри бушует немая, но мучительная война. И как долго моя жизнь будет такой? Я всего лишь женщина, пришедшая, чтобы отомстить за убийство матери. Почему теперь я вынуждена страдать от рук того, кому буквально судьбой предначертано было меня защищать?

​По щеке скатывается слеза и разбивается о дерево. Я не сдамся. Не могу. Если я выпью его кровь, то снова словлю кайф. Но что ещё важнее — я забуду. Забуду, зачем я здесь, и стану рабыней крови. Я не могу пойти на это.

​— Ты хоть понимаешь, что будет, если ты этого не сделаешь? — спрашивает Нокс. — Если ты умрёшь, весь мир вокруг нас рухнет, а сейчас ты, чёрт возьми, на грани. Я не хочу ни к чему тебя принуждать, но ты только что подписала контракт, который магическим образом привязывает тебя ко мне и моей воле.

​В ушах поднимается пронзительный звон, а тело начинает бить дрожь. Кожа горит огнём. Я не могу дышать. Связь между нами мечется так, будто физически пытается вырваться наружу. Она рвётся к нему; в один голос с чарами Связывания она умоляет меня согласиться, простить его. Она плачет и кричит, пока моё тело беспомощно бьётся об пол. Для меня больше нет ни начала, ни конца — только звон, жжение и хаос. Это самый настоящий ад. Нокс проклял меня, а я не представляю, как вообще смогу его простить.

​Знай я, что всё обернётся именно так, что ради этого придётся пожертвовать собственной человечностью ради этого… я бы ушла. Развернулась бы и ушла в ту самую секунду, как ступила в шатёр и увидела всю эту чудовищную извращённость происходящего. Но моя чёртова упёртость не позволила этого сделать. Я слишком много трудилась, зашла слишком далеко и от слишком многого отказалась, чтобы просто так всё бросить.

​Это и есть смерть? Она наконец пришла за мной?

​Но стоит мне лишь потянуться навстречу неизбежному, как под закрытыми веками взрывается мир. Густая, липкая, отдающая железом жидкость обволакивает горло, в одно мгновение гася и пламя, и тьму. Лёгкие раскрываются, наполняясь сладким кислородом. Я жадно глотаю кровь — рабыня собственной ненасытной, неутолимой жажды. Я распахиваю глаза и меня встречает симфоническая радуга цветов, недоступных человеческому взору. Золотые оттенки кажутся зелёными, а синие почти сходят за жёлтые. Голова невероятно кружится.

Всё, чем я когда-то была, начинает ускользать; я пытаюсь дотянуться и ухватить недостающие частицы себя, но они неосязаемы. Незначительны. Я — воздух, вода, огонь и земля.

— Что происходит? — спрашиваю я. Мой голос тоже звучит иначе. Словно далёкое эхо.

— В первый раз всегда немного странно, но скоро всё пройдёт.

Дыхание Нокса ласкает кожу от уха до самого основания шеи. Это вызывает невероятную перегрузку чувств, а совсем другая часть меня начинает пылать…

Пытаясь отвлечься, я осматриваю комнату за своей спиной, но зрение слишком режет глаза. Каждая крошечная деталь этого места выглядит куда чётче, чем я вообще могла себе представить. Взгляд то и дело цепляется за мелочи, которые я бы ни за что не разглядела, будучи человеком. Вроде золотой филиграни на тёмной, мрачной картине с чашей гранатов. Я вижу, что это ручная работа, потому что в левом нижнем углу мастер-чеканщик допустил лёгкую оплошность и врезался резцом в раму чуть глубже, чем на остальном узоре. Ручки на тёмном деревянном комоде потёрты. Серебро по краям потускнело, но в центре от бесконечных прикосновений на протяжении многих лет патина стёрлась, оставив после себя яркий блеск. Тёмно-красные обои плотно прилегают к каменной стене за комодом, а под камчатным узором я могу разглядеть очертания каждого кирпича.

Но этого мало. Подпитываемое заклятием Связывания и узами пары, жгучее желание заглушает всю мою злость на Нокса за то, что он не предупредил меня о деталях сегодняшнего кошмара.

— Расскажи, что со мной происходит, — требую я, пока тело возвращается с небес на землю после этого непонятного кайфа, а все те крошечные детали, что я заметила, превращаются в обычный фоновый шум.

Нокс молчит. Вместо ответа он расслабленно опускается на пол передо мной, скрестив ноги. Слишком небрежный жест для такого мужчины. А затем всё встаёт на свои места, когда я приподнимаюсь и упираюсь спиной во что-то деревянное. Обернувшись, я понимаю, что сижу на полу, прислонившись к большой кровати с балдахином. Мы в спальне Нокса.

Я замечаю, как его рука тянется ко мне, но он мешкает и возвращает её на колени. Он не может смотреть мне в глаза, и я не знаю — то ли от того, что чувствует вину за всё случившееся, то ли до смерти боится, что я снова попытаюсь его убить. Меня застаёт врасплох его уязвимость, ведь обычно этот мужчина оставался для меня сплошной загадкой.

— Твоё тело заменяет человеческую кровь моей. Ты зависла где-то посередине: уже не человек, но ещё и не вампир. — Его голос срывается, словно он чувствует, как моё тело начинает остывать после того, как эйфория тихо сошла на нет. — В этом и кроется подвох превращения в Фамильяра. Ты не такая, как мы. Ты зависишь от нашей крови, вечно гоняясь за ощущением всемогущества.

Я подношу к лицу перепачканные кровью руки, подмечая, что кожа выглядит серой, несмотря на оранжевые отблески камина. Я разминаю пальцы; кости под кожей кажутся более крепкими, чем раньше, не такими хрупкими.

— Это ненормально, — говорю я, заворожённая новым ощущением силы.

— Для тебя больше нет нормального, — продолжает он. — Только это.

От его слов меня накрывает лавиной эмоций и, впервые за долгие годы, я не могу сдержать рыданий пока мозг пытается разложить всё по полочкам.

Всё, что я когда-либо знала о себе, теперь кажется потерянным. Всю свою жизнь я была сильной и независимой, никогда не подпуская к себе никого настолько близко, чтобы этот человек мог изменить траекторию моей судьбы. И теперь этот выбор у меня отнял тот самый человек, которому вроде как предначертано защищать меня от всего этого. Его предательство разъедает, словно кислота, попавшая в рану. И всё же я не почувствовала злости, я чувствую… невыносимую усталость.

— Я не хотела этого, — выдавливаю я сквозь стучащие зубы. Внутри нарастает паника: с каждой секундой тело всё сильнее леденеет.

Взгляд сам собой соскальзывает на шею Нокса, я прислушиваюсь к собственному телу, к жажде, которая вновь набирает силу.

Мягкие пальцы Нокса скользят по моей щеке, заставляя перевести взгляд на его лицо.

— Ломка по моей крови станет слабее, как только заклятие уляжется. Первые день-два — самые тяжёлые.

Я киваю, вытирая слёзы тыльной стороной дрожащей ладони.

— А что до того, хотела ты этого или нет… Пойми, это был единственный способ сохранить тебе жизнь. И за это я извиняться не стану.

На его слова узы пары отзываются вибрацией. Никто и никогда прежде не ставил меня на первое место, осознала я, и внутри всё оборвалось.

— Но ты всё равно должен был мне довериться. Мы должны были пройти через это вместе — разве не в этом весь смысл связи? И я могла бы, по крайней мере, попытаться найти другой выход.

Он качает головой.

— Другого способа спасти тебя не существовало. К тому же, ты бы стала мученицей. Ты бы погибла, посвяти я тебя в свой план, потому что предпочла бы защитить кого-то другого, а не себя.

Его проницательность поражает меня.

— Это хотя бы можно обратить вспять? Люди, которые возвращаются в Хиллсвью, — они ничего не помнят о пребывании здесь и кажутся совершенно нормальными, если не считать потери памяти. — Пока я говорю, в груди вспыхивает крошечная искра надежды. Не может же этот ад длиться вечно.

Нокс хранит молчание, склонив голову и лениво очерчивая круги на моём запястье. Спустя долгое мгновение он произносит:

— Людям, которых ты видела в Цирке и сегодня в яме Жатвы, перед уходом внушат всё забыть. Но в твоём случае — нет. Пути назад не существует. Ты либо останешься такой, навечно застрявшей на границе между жизнью и смертью, либо полностью обратишься в вампира.

Я вскидываю взгляд и сталкиваюсь с его багровыми глазами, в которых отражаются боль и разбитое сердце. И тут меня осеняет: он ненавидит эти последствия ничуть не меньше моего. Нокс не желал для меня такой жизни. Мысли замирают, не в силах переварить хоть что-то.

— Ты должен был хотя бы предупредить меня о Связывании, — говорю я.

Нокс вздыхает и сжимает челюсти так, словно следующее признание дастся ему с трудом.

— Мне нужно было сделать выбор. — Он берёт мои ладони в свои, во взгляде читается мольба о понимании. — Был ли он правильным? Да, потому что ты жива. Но признаю, мне следовало быть с тобой более открытым и честным в мельчайших деталях.

Я киваю, опустив взгляд на наши сплетённые руки. Он отпускает одну из них и мягко приподнимает мой подбородок, заставляя снова посмотреть ему в глаза.

— Прости меня, Дэнни.

Я ловлю себя на том, что подаюсь вперёд, притягиваясь к нему, как мотылёк на пламя.

— Видишь? — говорю я, глядя на его губы в считанных дюймах от моих. — Извиняться не так уж и сложно.

На его лице мелькает призрачная улыбка:

— Было… — его губы так близко. — Тяжело это произнести. Обычно мне плевать, что люди думают о моих поступках. Но с тобой всё иначе. Я хочу твоего доверия, но я…

Я слежу за тем, как дёргается его кадык, когда он сглатывает, а мысли о том, что я больше никогда не стану человеком, вытесняются чем-то совершенно иным.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что обо мне поняла. — Нокс замолкает, и внутренности скручивает тугим узлом. — Я разорву этот мир на куски, если после ты останешься со мной. Я не хороший парень, я поставлю тебя выше любого человека, вампира и Бешеного здесь, внизу. И если ради этого придётся принимать дерьмовые решения, я буду их принимать.

Взгляд Нокса скользит к моим губам, а затем возвращается обратно, пытаясь прочесть на моём лице хоть какую-то реакцию. Сказанное им вовсе не стало для меня неожиданностью. По крайней мере, не всё. Возможно, связь помогает мне лучше понимать, как работает его разум, а может, я просто с самого начала знала, что им движет единственная цель — защитить меня.

Мой личный чудовищный защитник.

Дыхание перехватывает. Всё, что мне остаётся, — лишь безотрывно смотреть в его багровые глаза. Он крепче сжимает мою ладонь, и в одно мгновение мягкое прикосновение сменяется собственнической хваткой, когда он подносит её к своим губам. Нокс медленно, одним тягучим движением проводит языком по бьющейся венке на моём запястье, прикрыв глаза и вдыхая аромат. Моё тело становится ватным, а связь тихо отзывается гулом.

— Я сделаю всё, что потребуется, лишь бы сохранить тебе жизнь, Дэнни. Я и так уже на пути в ад. Так пусть это хотя бы того стоит.

Напряжение между нами почти осязаемо; тугая нить, связывающая нас, натянулась от острой потребности. Я трясу головой, пытаясь отогнать воспоминания о признании Нокса — о том, что он готов творить любое безумие ради моей защиты, — и вернуть фокус к истинной цели своего пребывания здесь. Моя мать — и поиск её убийцы. Это всё, что осталось от прежней меня, единственное, что всё ещё привязывает к человеческой жизни. За это нужно держаться. Пережить весь этот кошмар, пока не найду того ублюдка и не заставлю его страдать.

Прокашлявшись, я разрываю зрительный контакт и поднимаюсь на ноги, чтобы хоть как-то развеять напряжение.

— Значит, если лекарства не существует, как мне унять это жжение? — спрашиваю я, пока горло снова вспыхивает огнём.

— Ответ: только моя кровь. — Бровь Нокса дёргается. — Если выпьешь чью-то ещё, я узнаю. Она тебя отравит.

Я резко вдыхаю:

— Господи, звучит как-то чересчур.

Нокс смеётся; настороженность в его глазах исчезает, когда он встаёт передо мной. Он подносит запястье ко рту и прокусывает кожу; его тяжёлый взгляд бросает мне почти открытый вызов. На месте небольшого пореза выступает кровь и он предлагает мне сделать глоток. От слабости и жажды во рту мгновенно скапливается слюна.

— Давай. Она твоя. Я принадлежу тебе в той же мере, в какой ты принадлежишь мне.

Те жалкие крохи самообладания, что у меня ещё оставались, рассыпаются в прах от его слов, а узы взрываются хаотичным безумием. Потребность в его крови невыносима — эта тяга настолько мучительна, будто горло дерут наждачной бумагой. Сопротивляться бесполезно. Даже найди я в себе моральные силы отвести взгляд, вид его крови действует как магнит, грозящий покарать, если я не поддамся.

Если я не выпью её, то не выживу. Не найду убийцу матери.

Я жадно обхватываю губами его запястье и пью. Тепло разливается по телу, заполняя меня до краёв, так что я буквально таю в его руках. Он стонет, но я не могу разобрать, от наслаждения или от боли. Ответ приходит сам собой, когда его зубы глубоко вонзаются в мою шею.

Если я считала, что наш обмен во время ритуала Связывания был умопомрачительным, то, по сравнению с этим моментом, он кажется блёклым. От каждого прикосновения по коже пляшут электрические искры. Его губы скользят по моей шее мягче шёлка. Жажда мести улетучивается, оставляя после себя лишь похоть и голод. Голод по нему, голод по крови.

Я хочу больше.

Словно прочитав мои мысли, Нокс импульсивно хватает меня за бёдра и приподнимает. Моя спина врезается в столбик кровати с такой силой, что я слышу треск дерева. Но мне снова совершенно не больно. Наконец его губы накрывают мои в обжигающем порыве экстаза. Его язык по-хозяйски проникает мне в рот, подчиняя. Я чувствую лишь вкус крови — моей, его, неважно — и жадно поглощаю каждую каплю. От прикосновений к обнажённой коже остаётся палящий жар. Опираясь на столбик кровати, я трусь о него, обхватив ногами за талию, — желая большего, нуждаясь в большем.

— Дэнни. — Его низкий, хриплый голос лишь усиливает возбуждение, делая меня ещё более влажной. Тяжело дыша, он отстраняется, чтобы заглянуть в глаза. — Скажи, что хочешь этого. Что понимаешь, что значит твоё «да». Ты будешь привязана ко мне не только чарами.

По его губам размазана кровь — моя кровь, наша кровь. Я грубо дёргаю его на себя, заставляя снова меня поцеловать.

— Ты твердишь, что плохой парень, но я вижу совершенно иное. — Пуская в ход зубы и язык, я прокладываю путь от его губ вниз, к челюсти. — Я вижу того, кто пошёл против всех, чтобы спасти женщину, которую едва знал, даже несмотря на то, что она пыталась его убить.

Правда срывается с губ сама собой. Нокс приподнимает моё лицо, заставляя посмотреть ему в глаза.

— А ты всё ещё хочешь меня убить? — спрашивает он.

— Нет. Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

Я хочу рассказать ему о том, какой одинокой была моя жизнь; признаться, что близость и поддержка — это то, чего я, сама того не ведая, всегда желала больше всего на свете. Но сказать ему об этом — значит отдать преимущество в его руки.

Ноксу не требуются дополнительные уговоры. Всё ещё вжимая меня в столбик кровати, он запускает руки под лохмотья моей юбки и хватает бельё. Один резкий рывок и ткань рвётся надвое, а лоскуты летят на пол. Он подаётся вперёд, прижимаясь своей грудью к моей, чтобы впечатать ещё сильнее, пока расстёгивает и сбрасывает брюки. Столбик кровати протестующе скрипит.

Его горячий язык дразняще скользит по следу от укуса на моей шее.

— Последний шанс.

— Заткнись и трахни меня.

Он смеётся прямо мне в шею, а я понимаю, что с готовностью пошла бы на убийство, лишь бы услышать этот звук снова. Крепко обхватив мои бёдра, он пристраивается у моего входа. Предвкушение нарастает, первобытный жар разгорается во мне, подобно лесному пожару. Узы внутри меня свирепеют. Подстёгивают взять всё в свои руки, податься бёдрами навстречу и насадиться на него. Но Нокс не даёт мне такой возможности. Он толкается внутрь — так глубоко, что становится больно; звёзды, краски и кровь застилают зрение, когда я со стоном выдыхаю его имя.

Он трахает меня жёстко, каждый толчок — словно клятва верности. Я отвечаю на каждое его движение. Заглянув ему в глаза, я точно знаю, кто он. Принц вампиров, моя чёртова пара. Покой для моей бури и всего, что кроется между. Наши миры наконец-то сходятся воедино; столбик кровати с треском ломается, я падаю навзничь на мягкий матрас. Не обращая внимания на поломку, я сосредоточена лишь на нём и на том наслаждении, которое он так охотно дарит. Каждый раз, когда он достаёт до того самого местечка внутри меня, я выгибаю спину, упиваясь этим чувством. Впервые в жизни я отпускаю контроль.

Нокс заводит мои запястья над головой и вжимает их в матрас, пока его темп замедляется, а бёдра трутся о мои. Я сильнее обхватываю его ногами, притягивая ближе, впуская в себя так глубоко, как даже представить не могла. Пылающий жар сменяется покалывающим давлением. Приближаясь к пику, я чувствую, как узы наконец-то замыкаются. Словно золотая нить жизни, укреплённая нашей связью. Она обнимает нас обоих, наполняя тела силой. Сливая нас воедино. Нокс вонзает в меня зубы, а я срываюсь за край пропасти; мой восторженный крик эхом разносится по комнате. Спустя считанные секунды он следует за мной, изливаясь внутри, пока губы всё так же намертво впиваются в мою шею.

Это больше, чем наслаждение; это абсолютное блаженство.

Обессилев, Нокс наконец отпускает мои руки и наваливается на меня, положив голову на грудь. Он не двигается и не встаёт, но я ловлю себя на мысли, что совершенно этого не хочу. Усталость грозит растворить всё это в сонной дымке. Я пытаюсь сосредоточиться, вспомнить все те причины, по которым вообще здесь оказалась. Но не могу. Я не вижу ничего, кроме него. Кроме нас.

«Бороться больше нет смысла», — с удовлетворением шепчут узы, но на этот раз я с ними согласна. Я позволяю триумфу от того, что покорила его и сделала своим, поглотить меня без остатка. Позволяю своим пальцам очерчивать мышцы на его руках, впервые изучая его целиком и поражаясь тому, что искры между нашей кожей теперь кажутся скорее сытыми, нежели безумными. Так вот каково это — чувствовать себя в безопасности и быть умиротворённой?

Я отдаюсь сну; тяжесть его тела и ровное дыхание утягивают меня глубоко во тьму. Плевать, даже если я больше никогда не проснусь. После такого оргазма я умру нереально счастливой женщиной.

Я просыпаюсь и понимаю, что всё ещё нахожусь глубоко внутри Дэнни. Я хочу проводить так каждое утро до конца своей проклятой жизни. Скрепление связи после целой вечности искушений стало поистине великолепным. Никакое изучение древних писаний не смогло бы меня к этому подготовить. Я наконец-то снова цел, хотя и не думал, что мне вечно не хватало какой-то части себя.

У меня и раньше были жадные до крови Фамильяры, но ни один из них не шёл ни в какое сравнение с Дэнни. Её жажда моей крови — и моего члена — просто ненасытна. Она довела меня до полного изнеможения, но я бы не посмел жаловаться. Чего бы не захотела моя пара, то она и получит. Узы с каждой секундой напоминают мне, что я нахожусь на этой земле лишь для того, чтобы доставлять ей удовольствие. И даже теперь, когда связь скреплена, мне всё равно кажется, что этого мало. Я хочу забраться под её кожу и остаться там, чтобы мы могли разделить нечто большее. Не думаю, что мне вообще когда-нибудь будет её достаточно.

Честно говоря, эта мысль пугает.

Я ужасный человек, творящий сомнительные вещи. А теперь, когда узы пары сформировались, всё лишь усилилось. Я ловлю себя на мысли о том, где мог бы провести черту, но понимаю, что для меня не существует границ, когда дело касается Дэнни. Ради неё я действительно готов абсолютно на всё. Я больше не принадлежу вампирскому двору, ожидающему нас несколькими этажами ниже в замке. Я принадлежу только ей.

Дэнни шевелится подо мной, словно чувствует, что я на неё смотрю, но глаз не открывает. Её кожа выглядит здоровее, чем после ритуала Связывания, и это неудивительно: прошлой ночью она уж точно напилась вдоволь. Я тихо усмехаюсь, задаваясь вопросом, какой вампиршей она станет через год. Будет ли она оставлять за собой след из трупов, словно дикий зверь, без зазрения совести выпивая жизни невинных, чтобы утолить жажду? Или станет потягивать кровь из кубков, как остальные, изображая цивилизованность, пока каждый плетёт интриги за маской?

Мои мысли возвращаются к нашей борьбе за власть, когда мы впервые оказались в моей спальне после ритуала. Я приказал Дэнни выпить из моих вен, а она воспротивилась. Как мой новоиспечённый Фамильяр, она не должна была ослушаться прямого приказа, но всё же она это сделала. Подобное неповиновение неслыханно в истории ритуалов.

Полагаю, поход в нашу библиотеку всё прояснит. Без сомнений, можно припахать Селесту — пусть пороется в древних фолиантах, погребённых глубоко под городом. Но в данный момент я предпочёл бы зарыться поглубже в куда более интересные места.

Шаги, раздающиеся за тяжёлой дверью моей спальни, отвлекли от мыслей о самых горячих местах Дэнни. Я внимательно прислушиваюсь, пытаясь распознать ритм шагов, расхаживающих взад-вперёд по мраморному полу. Непрерывно. Ни один уважающий себя вампир не ступает так тяжело. Раздражающий ублюдок за дверью — человек. Или, возможно, нечто среднее. Чей дерзкий, сующий везде свой нос Фамильяр посмел вторгнуться в моё личное крыло?

Я мягко выскальзываю из Дэнни и укрываю её одеялом, лежавшим в ногах. Узы недовольно ворчат от потери контакта. Гнев нарастает с каждой секундой, пока моя обнажённая кожа остывает. Я бесшумно натягиваю брюки, а рубашкой даже не утруждаюсь. Пусть все видят кровь, всё ещё размазанную по моей груди, и чувствуют её божественный аромат на моей коже.

С непререкаемой властностью я распахиваю дверь, чтобы прервать это непрерывное хождение вперед-назад. Зрачки расширяются от удивления, когда Фамильяр моего отца, Джек, отпрыгивает на несколько шагов. Я ожидал увидеть за дверями своих покоев какого-нибудь безымянного слугу, а вовсе не его. Запах его страха бьёт в ноздри; подобно кислотному дождю, он обжигает волоски и оставляет мерзкий вкус во рту. Защитный механизм ритуала Связывания, призванный оберегать Фамильяров от остальных членов Пятёрки. По крайней мере, теперь я знаю, что эта часть ритуала всё ещё работает.

Связи совершенно не нравится его присутствие.

«Сверни ему шею», — рычит связь, обрётшая голос после своего завершения. — «Покажи ему, что ты уже заклеймил её и что она твоя».

— Прошу прощения, я…

Моя рука взлетает к его горлу — почти не прилагая усилий, я намертво впечатываю его тело в стену.

— И что же, скажи на милость, ты забыл у моих покоев? Мне что, наложить заклятие на всё крыло замка, чтобы всякий сброд не нарушал мой покой?

Для пущей убедительности я сильнее сжимаю его шею. Пусть в венах Джека и течёт частичка силы моего отца, но он не бессмертен. Не нужно ни деревянного кола, ни старомодного костра — стоит лишь переломить ему позвоночник и он мёртв. Первые сутки после ритуала Связывания всегда неспокойны; требуется время, чтобы обретённая сила по-настоящему улеглась. Именно поэтому у нас принято в это время ни с кем не пересекаться. Никогда не знаешь, в каком настроении окажется другой вампир, а доказательство тому сейчас ясно как день, ведь Джек отчаянно скребёт ногами в поисках опоры.

Люди — слишком хрупкие создания. Связь требует воспользоваться этим изъяном и свернуть ему шею, быстро и чётко. Джек пытается откашляться, но вместо этого лишь хрипит.

— Ладно, это уже слишком. Твой отец прислал меня, Нокс, но я не смогу ничего передать, пока ты сдавливаешь мне горло.

Его высокомерие лишь подлило масла в огонь. Связь бьётся внутри, подстёгивая сжать руку ещё крепче, вонзить ногти ещё глубже. Наказать его за то, что прервал моё тихое утро с Дэнни, ещё и любое возможное продолжение наших любовных утех. После прошлой ночи узы больше не кажутся инородным телом. Не имея ни начала, ни конца, они превратились в моё собственное порочное продолжение.

С разочарованным вздохом я отпускаю Джека, потому он с глухим стуком оседает на пол. Он растирает покрасневшую шею и в ужасе поднимает на меня взгляд. Очередная омерзительная волна страха исходит от него и бьёт по моим чувствам, словно ядовитый газ.

— У тебя пять секунд, — рычу я.

Джек кивает и поспешно вскакивает на ноги, одёргивая совершенно новую мантию. Она столь же кричащая, как и гардероб моего отца: светло-голубая шёлковая парча, расшитая золотыми узорами в виде павлиньих перьев. Но, несмотря на всю экстравагантность, в ней напрочь отсутствует благородство — явное напоминание о его месте в этом забытом богом мире. Пусть он и лучше человеческого «урожая», который сейчас обустраивается в деревне за воротами замка, Джек всё же не вампир — даже не низший. Всего лишь избранный Фамильяр, наш личный банк крови, одарённый жалкой каплей нашей силы.

— Приношу извинения за вторжение, — говорит Джек, всё ещё поправляя одежду, словно услышал мои немые оскорбления. — Как я уже сказал, твой отец послал меня передать сообщение. Он счёл небезопасным доверять эти слова бумаге.

Я киваю и делаю глубокий вдох. Что бы там отцу ни понадобилось мне сообщить, это точно не сулит ничего хорошего.

— Завтра тебя ждут при дворе на официальном праздновании по поводу возвращения магии. Он велел передать, что сожалеет, что не смог выиграть для тебя больше времени. — Джек опускает глаза в пол, его голос падает до шёпота. — Он также просил, чтобы ты принял мою помощь в исследовании всего, что связано с Дэнни.

От звука её имени на губах другого мужчины моя кровь закипает. Джек продолжает, словно не замечая моего едва сдерживаемого бешенства.

— У него есть свои соображения насчёт того, кем она может быть, и он поможет, если только ты позволишь мне присоединиться.

Я задумчиво кусаю щёку изнутри. Мой отец может оказаться полезным ресурсом, но ценой моего подчинения его рушащейся короне.

— Я не принимаю приказов ни от тебя, ни от своего отца. Я работаю один или со своими самыми доверенными советниками. Передай ему, чтобы не вмешивался, иначе я начну убивать Фамильяров. — Я злорадно усмехаюсь. — И начну с тебя, Джек.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти обратно в спальню, но вижу Дэнни. Она стоит в дверях — в одной лишь моей рубашке, скрестив руки на груди, а из её небрежной причёски выбиваются дикие каштановые пряди. Она захватывает дух, даже когда изумрудные глаза полыхают яростью.

— Какого чёрта, Нокс?

Должно быть, я задел за живое. Член дёргается от мысли о том, чтобы снова жёстко трахнуть её в порыве злости.

— Любовь моя, ложись обратно в постель.

В ответ на моё предложение она лишь вскидывает бровь.

— Я слышала, как Джек упомянул исследование. Я что, Нокс, какая-то подопытная зверушка, на которой ты хочешь ставить опыты?

Чёрт подери. Я собирался всё ей рассказать и с этого момента посвящать во все дела, но между обменом кровью и тем, как я раз за разом наполнял её своим семенем, мысли о её происхождении вылетели из головы. Не лучшее начало для… чего бы то ни было.

— Прошу прощения, — быстро бросаю я Джеку, желая поскорее затащить Дэнни обратно в комнату, чтобы всё объяснить, пока те крохи доверия, что я выстроил за прошлую ночь, не обратились в пепел. — Мой Фамильяр всё ещё раздражена после того, как вчера у неё выкачали кровь на глазах у толпы.

Дэнни буквально топнула ногой:

— Не смей называть меня «своим Фамильяром». Рассказывай прямо сейчас, что, чёрт возьми, происходит, потому что я отказываюсь снова оставаться в неведении. Это как-то связано с вашей больной фантазией о том, что я вроде как какая-то избранная?

Вопросы, сплошные вопросы. Терпеть не могу, чёрт возьми, вопросы. Я потираю переносицу, забавляясь мыслью о том, чтобы перекинуть её через плечо и сожрать на завтрак — причём во всех смыслах этого слова.

Нет, нужно сосредоточиться. Прошлая ночь всё изменила между нами. Я не могу позволить себе подчиняться этой ненасытной связи и жажде обладать ею. Она хочет знать правду, а я должен ей её дать.

— Я всё объясню, но не здесь, в коридоре, на глазах у незваного зрителя.

Её глаза сужаются в щёлочки.

— Ладно.

Не удостоив Джека и взглядом, она проскальзывает обратно в спальню. Я иду следом, но она захлопывает дверь прямо у меня перед носом. Я кусаю кулак, чтобы не сорвать её с петель. Господи, эта женщина сводит меня с ума, чёрт возьми.

— Эм, тогда я, пожалуй, пойду?

Я почти забыл, что Джек всё ещё здесь. Потому едва бросаю на него взгляд через плечо:

— Я дам знать, если мне понадобится какая-либо помощь.

Не дожидаясь ответа, я толкаю дверь спальни и вижу её: она стоит у кровати, скрестив руки на груди, и нетерпеливо постукивает босой ногой по деревянному полу.

— Если мы хотим, чтобы что-то вышло, ты должен быть со мной честен. Больше никаких секретов и ухода от правды.

Мои губы сжимаются в тонкую линию, когда я подхожу к ней.

— Согласен.

Моё заявление, кажется, сбивает её с толку.

— А что насчёт Джека? Зачем ты впечатал его в стену?

Я провожу рукой по волосам, затем пожимаю плечами.

— Узам не понравилось, что он находился в десяти футах от тебя так скоро после завершения ритуала. Они собственники.

Запах её крови меняется, становясь поистине восхитительным. Щёки Дэнни розовеют, она пытается смотреть куда угодно, только не на меня. Её превосходство вот-вот рухнет; я прямо-таки чувствую это на вкус.

— Тебе ведь это нравится, да? То, как сильно я жажду тебя защищать.

Я наблюдаю за её внутренней борьбой: пухлые губы приоткрылись, она не может найти слов. Я не в силах сдержать ухмылки оттого, что ей нечего мне ответить. Она не отступает, когда я придвигаюсь ближе.

— Тебе нравится моя жестокость. Признай это.

Её глаза широко распахиваются, испуганно встречаясь с моими. Наши тела так близко, а от запаха её возбуждения я мгновенно твердею. Дэнни прочищает горло.

— Мне не нравится, что другие страдают из-за меня, если ты об этом.

Её слова не убеждают меня ни на йоту.

— Мне казалось, ты сказала «больше никакой лжи», — шепчу я, склоняясь к ней и впитывая каждую чёрточку её лица, словно вижу эту красоту в последний раз.

То, как уголки её губ слегка приподняты, как длинные тёмные ресницы отбрасывают паутинную тень под изумрудными глазами, как её тело замирает, пока мозг работает на пределе.

— Связь велела мне свернуть ему шею, — говорю я.

Её дыхание перехватывает, и она закрывает глаза, словно чтобы не видеть воображаемого мёртвого Джека, брошенного в углу прямо за моей спиной. Я ухмыляюсь.

— И я бы свернул.

Я хватаю её за талию и намертво вжимаю в себя. Связь вибрирует от контакта, словно изголодавшийся по ней зверь.

— У меня есть теория, что эти узы будут подсказывать мне, что именно тебе нужно, и ровно тогда, когда тебе это необходимо. Их единственная цель — боготворить тебя так, как ты того заслуживаешь.

Она резко распахивает глаза, дикие и голодные.

— Так позволь же мне.

Из-за постоянной жажды крови и, ну, его, мой разум не в состоянии сформулировать ни единой связной мысли. Счастье и душевный покой — это то, с отсутствием чего я давно смирилась после целой жизни, поглощённой горем. И всё же, после того как последние двадцать четыре часа мы неспешно изучали тела друг друга и упивались удовлетворением от того, что наконец-то сдались изголодавшейся связи, меня буквально убивает мысль, что я когда-то обходилась без этого. Без него.

Мы подходим друг другу. Не могу объяснить как или почему, но это так. Точно нечто такое, чего я никогда не испытывала ни с одним из своих предыдущих сексуальных партнёров. Мне всегда приходилось объяснять им, что делать и что мне нравится, от чего в девяти случаях из десяти пропадало всё желание. Нокс — другой; он был настолько на одной волне со мной, что время просто пролетело в тумане из крови и экстаза. Он предвосхищал каждую мою потребность ещё до того, как я сама осознавала, чего хочу.

Из-за этого безмятежного пузыря, в котором мы оказались, я пропустила рассвет — и напрочь забыла о том, что нахожусь в замке, полном кровожадных вампиров.

— Нокс? — сбивчиво выдыхаю я, пока его язык выводит круги по моему чувствительному клитору. Моя спина выгибается над кроватью, а пальцы сильнее впиваются в простыни.

— М-м-м? — Его язык кружит снова и снова. Мне требуются все крупицы самообладания, чтобы не расслабиться и не отдаться наслаждению.

— Нам нужно поговорить.

Нокс напрягается; его пальцы глубже впиваются в мои бёдра, когда он поднимает голову и встречается со мной взглядом, изо всех сил стараясь выглядеть недовольным.

Это моя любимая из его версий: растрёпанный, одурманенный сексом, покрытый потом и кровью.

— Хочешь поговорить сейчас? В смысле, прямо в эту самую секунду?

Я приподнимаюсь на локтях, вздёрнув бровь.

— Да, прямо в эту секунду.

Он закатывает глаза и со вздохом падает на спину. А это — моя самая нелюбимая из его версий: раздражительный, высокомерный и до краёв переполненный тайнами.

— Я всё ещё жду объяснений насчёт того, что произошло с Джеком. Почему всех так волнует, кто я такая и откуда взялась? Никому из других Фамильяров не уделяют столько внимания. Все на полном серьёзе думают, что я какая-то ведьма-ненавистница вампиров?

То есть я, конечно, ненавижу вампиров, но дело не в этом. Я кутаюсь в простыни и мысленно готовлюсь услышать то, что, надеюсь, окажется правдой. Нокс снова наваливается на меня сверху, крепко стиснув челюсти и обдумывая вопросы.

— Ну, для начала, есть… вещи… совершённые тобой, из-за которых их предположения могут оказаться правдой.

Я задумчиво склоняю голову набок.

— Ну? Не томи. Какие вещи?

— Способность не поддаваться чарам Цирка — это раз, — говорит он, загибая пальцы. — Затем тот случай, когда ты воспротивилась внушению одного из Великих, что, знаешь ли, не удавалось никому за всю историю вампиризма. О, и давай не будем забывать тот факт, что ты заявилась в наш Цирк Сновидений в полной боевой готовности, вооружившись свежезаточенными колами.

Я киваю и закусываю губу. Похоже, я и правда ворвалась сюда с кулаками наперевес. Но ничто из этого не вопит о принадлежности к ведьмам.

Словно в ответ на мои сомнения, Нокс добавляет:

— Кровь у всех закипает от того факта, что мы убили последних женщин из этой магической родословной. Я был там, когда это случилось. Видел всё своими глазами. И именно я обыскал дом после случившегося — там не осталось ни единого следа того, что в нём жил кто-то ещё. — Он неуверенно хмурится. — А я, поверь, делаю всё тщательно.

Я подтягиваю колени к груди и обхватываю ноги руками.

— Но это не могу быть я. Моя мама…

В горле пересыхает. Я редко говорю о ней вслух. Всякий раз, когда я упоминала её при тёте, эта богобоязненная святоша кричала, что моя мама получила по заслугам. Помню, как сидела в самой маленькой спаленке её дома и шёпотом пересказывала себе детские воспоминания. Записывала в дневник каждую мысль, лишь бы из страха не утратить воспоминания о маме навсегда.

— В чём дело? Ты словно витаешь в облаках.

Рука Нокса нежно касается моего лица. Этот жест застаёт меня врасплох, но я ловлю себя на том, что подаюсь навстречу. От его тёплой ладони по коже разбегаются искры.

Я вздрагиваю, осознавая, что ступила на совершенно неизведанную территорию. Я не из тех, кто заводит серьёзные отношения, у нас даже не было разговора о том, «кто мы друг другу». Узы лишь ободряюще гудят.

«Расскажи ему всё. Ты же знаешь, что и сама хочешь, чтобы он всё знал».

Я отмахиваюсь от разумного голоса в своей голове — ставшего таким сильным после того, как мы скрепили связь. Я пока не могу рассказать ему всю правду. По крайней мере, пока у меня не появится хоть какая-то твёрдая зацепка. Но я согласна с тем, что должна дать ему нечто иное: честность. Не хочу, чтобы он думал, будто я намеренно остаюсь для него закрытой книгой.

— Я ведь даже не рассказала тебе истинную причину, по которой оказалась здесь. С этим сложно, малость дерьмово и, хотя я хочу, чтобы мы были честны друг с другом, не знаю, готова ли сейчас довериться тебе полностью.

В его глазах мелькает грусть, от этого зрелища у меня внутри всё мгновенно сжимается и хочется взять свои слова назад.

— Это… справедливо, — говорит он, моргая. Стало видно, что он прячет эмоции. — В конце концов, я тоже не был с тобой до конца откровенен. — Он снова виновато отводит взгляд.

— К тому же я, эм-м, не особо умею вот это. — Я указываю жестом на нас двоих.

Он вздёргивает бровь и повторяет мой жест.

— Вот это?

— Да. Отношения, обязательства. Для меня всё это в новинку.

Я тереблю обёрнутую вокруг руки шёлковую простыню, чтобы отвлечься от вопроса, который — я точно знаю — сейчас прозвучит.

— Почему в новинку? У тебя что, не было любовников?

От его тона мой взгляд взлетает к его лицу. В нём читается не гнев, а искреннее любопытство. Я улыбаюсь тому, насколько старомодно звучат его слова.

— Ну, — начинаю я, но затем мешкаю. — Я никогда не задерживалась на одном месте надолго, постоянно переезжала из-за… работы. Отношения и даже дружба только усложняли отъезд, поэтому я поставила на них крест. К тому же, всякий раз, когда я пыталась с кем-то сблизиться, всё казалось каким-то неправильным. — Я пожимаю плечами. — Мама говорила, что когда встречаешь своего человека, с ним ты должен почувствовать себя «дома». Словно невидимое гравитационное притяжение. Но никто и никогда не заставлял меня почувствовать нечто подобное.

Я с улыбкой опускаю взгляд на свои руки, погрузившись в воспоминания.

— Она была неисправимым романтиком.

Он хмурится.

— Что ты только что сказала?

— Моя мама была неисправимым романтиком, — медленно произношу я, с неуверенностью наблюдая за тем, как взгляд Нокса лихорадочно мечется по простыням, словно он пытается угнаться за собственными мыслями. Что он делает? Я слегка наклоняю голову, осторожно пытаясь поймать его взгляд. — Что-то не так?

Его глаза перестают метаться и теперь смотрят в никуда, остекленев.

— Я уже слышал это раньше. Вот то, о своём человеке, с которым должно быть как дома.

— По-моему, это известное выражение.

Какое-то мгновение Нокс кажется погружённым в свои мысли, а затем моргает и снова фокусирует взгляд на мне.

— Что с ней случилось — с твоей мамой? Ты говорила о ней в прошедшем времени, а значит, её больше нет с нами.

Я сглатываю и киваю. Я никогда не произносила этих слов вслух и не собираюсь делать этого сейчас. Мой психотерапевт считает, что причина в странной надежде на её возвращение, за которую я всё ещё цепляюсь или, возможно, я верю, что она на самом деле не мертва. И это глупо, ведь я видела, как она умирала. Я вызвала полицию, потом её увезли в мешке для трупов. Я бесконечно долго обдумывала всё это. Знаю, что реально, а что нет. И всё же до сих пор не могу сказать этого вслух.

— Всё в порядке, — мягко отзывается Нокс. — Тебе необязательно рассказывать прямо сейчас, если не хочешь.

Я с благодарностью киваю, не в силах подобрать слова.

— Как насчёт того, чтобы прервать этот разговор? Солнце уже встаёт, а впереди у нас трудный день. Но сначала я хочу показать тебе кое-что. Думаю, тебе понравится.

Я снова склоняю голову набок.

— И что же это?

Он встаёт с кровати и направляется к массивному шкафу. Несмотря на эмоциональные качели нашей беседы, я не могу не пялиться на его идеальную, подтянутую голую задницу.

Он распахивает дверцы шкафа, чтобы выбрать одежду на день.

— Ну, как вчера упомянул раздражающий мелкий шпион моего отца, то-есть Джек, сегодня вечером тебя представят двору. Так что я подумал отвести тебя в деревню за стенами замка и заглянуть к портнихам. Если хочешь, я могу наколдовать тебе наряд, как тогда в шатре, но решил, что нечто более… человеческое может вызвать у тебя улыбку.

Я нарочно хмурюсь, сузив глаза. Он поднимает взгляд, не подозревая о моём притворстве.

— Или мы можем вообще ничего не делать, выбор полностью за тобой, — быстро произносит он, идя на попятную, словно меня не обрадовала мысль о шоппинге.

— Во-первых, благодаря всем тем оргазмам, что ты мне подарил, я и так улыбаюсь до ушей. — Я сбрасываю простыню и соскальзываю с кровати, переступая через следы любовных утех, что всё ещё усеивают пол. — А во-вторых, заткнись нахрен — это твоя лучшая идея с момента нашей встречи.

Он расплывается в улыбке от моей похвалы.

— Не думал, что ты любительница шоппинга.

Он обвивает руками мою талию и вжимает меня в своё всё ещё обнажённое тело.

— Красивый, чертовски богатый принц вампиров предлагает сводить меня за покупками, и ты думаешь, что я откажусь? — Я хихикаю. — Господи, за кого ты меня принимаешь? Я что, должна скромничать, ломаться и делать вид, что вся эта затея мне не…

Его губы накрывают мои прежде, чем я успеваю закончить фразу. И когда он подхватывает меня на руки, а я обвиваю ногами его талию, то понимаю: ни на какую прогулку на рассвете мы, чёрт возьми, не пойдём.

Выбраться из замка — именно то, что мне было нужно. Греет искусственное солнце, дует лёгкий ветерок, пока мы проходим через увенчанные шипами ворота замка и выходим в мир, чем бы этот мир ни был на самом деле. Я чувствую себя почти пьяной и одурманенной от…

Нет. Я не могу этого сказать. Я наотрез отказываюсь думать сейчас о слове на букву «л».

Я на корню обрываю поток мыслей, пока мы идём по свежевысыпанной гравием дорожке к деревне — той самой, по которой я гуляла с Селестой всего несколько дней назад. Господи, кажется, прошла целая вечность. Многое изменилось со времени ритуала. Всё между мной и Ноксом кажется таким простым, а мир снаружи — яркий и свежий. Сложно понять, какими мотивами он руководствовался, изначально желая исчезновения магии, если этот мир должен быть именно таким.

По обе стороны дорожки тянутся клумбы с жужжащими над ними пчёлами, указывая путь к самой деревне. На травянистых склонах за главными воротами замка раскинулись идеально подстриженные высокие деревья. Вокруг царит мир и покой. Совсем не то, чего ожидаешь от кучки вампиров. Впереди, на поляне прямо перед аркой, отделяющей нас от деревни, виднеется фонтан из белого мрамора.

— Ну, что скажешь? — спрашивает Нокс, переплетая свои пальцы с моими.

Я смотрю на наши сплетённые руки, стараясь игнорировать то, как узы внутри меня крутят сальто.

— Здесь чудесно, — признаю я, не переставая любоваться всем, что может предложить это место. — Понимаю, почему для людей жить здесь было бы пределом мечтаний.

Нокс смеётся.

— Что? — спрашиваю я, оборачиваясь и видя, как его лицо светится от веселья. — Что смешного?

Его искрящиеся багровые глаза смотрят на меня сверху вниз, и он почему-то заставляет нас остановиться.

— Не хочу портить сюрприз сегодняшних празднеств, но скажу лишь, что тебе не стоит забывать: всё это — лишь иллюзия. Ты видела, как всё выглядело без магии в Цирке; по своей сути здесь всё в точности то же самое. Всё по-прежнему гниёт, а если присмотреться внимательнее…

Нокс тянет меня по дорожке к фонтану, но стоит нам подойти ближе, как от моего веселья и игривости не остаётся и следа.

— Это что… — начинаю я, сглатывая ком в горле.

— Ага. Фонтан из крови.

Не найдя, что ответить, я лишь открываю рот и подхожу ближе, чтобы разглядеть красную жидкость, бурлящую из четырёх труб в форме херувимов. Я ожидаю, что при виде крови жажда вспыхнет с новой силой, но, к моему удивлению, она всё ещё вызывает у меня глубокое отвращение.

— Чья это кровь? — спрашиваю я, прищурившись, глядя на херувимов. Кровь изящно льётся из их ртов, с плеском падая в главную чашу внизу.

— Смешанная, — отвечает Нокс. — Обычно от тех, кого не жалуют тут.

Я подхожу ближе; в этих херувимах есть что-то до боли знакомое. Глаза расширяются, когда я понимаю, в чём дело, и морщу нос.

— Это лицо твоего отца?

Нокс снова взрывается смехом. Я обхожу фонтан по кругу, с ужасом узнавая также лица Деймона, Бенедикта и Егора. Но не Нокса.

— А где твоё? — Я осматриваю оставшуюся часть фонтана на случай, если пропустила его. — Разве это не какое-то странное святилище Пятёрки?

Он издаёт звук, полный отвращения:

— А ты бы хотела, чтобы твоё лицо красовалось на чём-то настолько уродливом?

Я не могу удержаться от лёгкой ухмылки. Как это в духе Нокса.

— А что с ним не так? Тебя отталкивает кровь или цвет мрамора? Я заметила, что в твоей комнате преобладают тёмные тона, так что, полагаю, свято белый — не твоё. — Оттенок и правда ослепительный, яркий, как путеводный маяк. — О, я знаю! Может, тебе не нравятся эти их крошечные членики.

Нокс окинул меня таким взглядом, который ясно дал понять, насколько часто ему приходилось терпеть вид этих крошечных херувимских писюнов.

— Я даже не помню, чтобы отцу пришло в голову такое придумать. Прошло много времени с тех пор, как я участвовал в принятии решений здесь. Когда я перестал брать Фамильяров, мои отношения с отцом изменились.

Я поворачиваюсь к нему, переживая, не задела ли больную тему своими насмешками, но его лицо ничего не выражало, пока он разглядывал изваяния членов своей Пятёрки.

— Мне жаль, — говорю я, хотя толком не понимаю, за что извиняюсь.

Он пожимает плечами:

— У меня было больше века, чтобы переварить отцовские промахи, так что эта тема больше не терзает меня. Я сделал то, что сделал, чтобы наказать его. Это сработало, он страдал. — И что-то подсказывает мне, что на этом обсуждение окончено. — Продолжим?

Он закладывает левую руку за спину и жестом указывает на арку за фонтаном. Я бросаю последний взгляд на изваяние, задаваясь вопросом, насколько же сильной была их ссора, раз Киприан не включил собственного сына в подобные вещи.

По ту сторону арки дорожка сужается, уходя вглубь деревенского квартала. Угловатые верхние этажи зданий выступают по обеим сторонам, почти соприкасаясь друг с другом. Открытые балки из чёрного дуба пересекают выцветшую белую побелку, изгибаясь полумесяцами, обрамляющими каждое решетчатое окно. Архитектура прекрасна. Будто совершаешь шаг в прошлое. И я задаюсь вопросом, насколько же на самом деле древнее это место, или всё это — лишь причудливая иллюзия, как говорит Нокс? Чёрт, я ведь даже не знаю, сколько лет самому Ноксу.

По мере того как мы идём, из зданий появляется море любопытных красных глаз. От такого количества вампиров вокруг волоски на руках должны бы встать дыбом, но, держа Нокса за руку, я чувствую себя в безопасности. К тому же, теперь по моим венам течёт частичка его силы. Развеселившись, я делаю мысленную пометку: пока я здесь, надо бы проверить свои силы и надрать кому-нибудь задницу.

А затем внутри всё обрывается при мысли о том, чтобы оказаться где-то ещё. Если на то пошло — оказаться где угодно без Нокса. Мои приоритеты явно изменились.

Некоторые из вампиров, мимо которых мы проходили, низко кланялись, от чего стало как-то не по себе. Другие бросали на землю цветы перед нами. Кто-то смотрел на Нокса как на некоего бога. И он, как истинный высокомерный принц, упивался этим вниманием. Но были и те, кто скалился и обнажал зубы при нашем приближении. Интересно, почему?

— Что это они все делают? — спрашиваю я, когда мы проходим мимо чего-то, похожего на мясную лавку. Я не решалась заглянуть в окна, чтобы узнать, какие именно «животные» висят там на металлических крюках. От мысли об испорченном, гниющем человеческом мясе подумываю стать вегетарианкой.

— Они благодарят нас. — Нокс широко улыбается вампиру-мяснику, замершему в дверях, и кивает в знак признательности за его добрые слова.

— За что? — спрашиваю я на ходу.

— Ну, если бы я в конце концов не взял себе Фамильяра, магия окончательно бы исчезла. Они просто счастливы, что нам больше не придётся жить в тёмной пещере.

Я хмыкаю в знак согласия, хотя мысли и возвращаются к его словам о том, что он плохой парень… Теперь это уж точно не кажется так, но, возможно, сейчас не время для подобных разговоров.

— Вообще-то, технически это всё ещё пещера. Ваш замок в прямом смысле высечен в скалах.

Нокс смеётся.

— Да, но теперь снова есть солнечный свет, причём магический, который нас не сожжёт. Ты хоть представляешь, каково это — год за годом наблюдать, как угасает солнечное тепло? К тому же не все наши низшие вампиры пьют человеческую кровь. Некоторые из них придерживаются строгой животной диеты. Но без солнца и дождя ничего не росло.

— Низшие вампиры? Ты имеешь в виду обычных, нормальных людей?

Он снова смеётся. Господи, обожаю этот звук.

— Да, обычных, нормальных людей.

Пока мы проходим мимо других вампиров, двигающихся так, будто они очнулись от долгого сна, на меня обрушивается осознание реальности. Побочные эффекты угасающей магии — целиком и полностью дело рук Нокса. Он был настолько ослеплён собственными проблемами и жаждой мести, что даже не задумался о последствиях, которые его поступки обрушат на его же народ — поступки, которые совершенно не укладываются у меня в голове. Неприятное, тягучее чувство в животе удерживает от вопроса, зачем он вообще пошёл на такие крайности, ведь он обрёк на страдания и самого себя наравне со всеми остальными.

Нокс притягивает меня ближе так, что плечо вплотную прижимается к его, когда чешуйчатая зелёная рука тянется ко мне из теней, но едва-едва промахивается.

— Довольно! — рявкает Нокс. Он напрягается, а взгляд шарит по толпе. — Вы знаете правила ритуала Связывания. Если кто-то из вас посмеет к ней прикоснуться, я оторву ему голову.

Предупреждение повисает над толпой, словно гильотина, заставляя всех замереть на месте. Они что, шли за нами? Я не замечала никакой опасности, потому что мой разум был слишком занят осознанием того факта, что Нокс — в буквальном смысле принц, которому явно плевать на своих подданных. Я оборачиваюсь и смотрю в глаза низшего вампира, пытавшегося до меня дотронуться, мгновенно распознавая в них жажду.

— Они голодны, — говорю я, поворачиваясь к Ноксу.

Челюсти сжаты, он всё так же мечет свирепые взгляды в толпу.

— Это не оправдание, чтобы вести себя как животные. Раз уж они так поступают, возможно, мне стоит проследить за тем, чтобы все они отправились в глубины Квартала Бешеных, вместо того, чтобы оставаться здесь.

Квартал Бешеных? А вот это уже интригует. На входе деревня не казалась такой уж большой. Но опять же, здесь всё не то, чем кажется.

По какой-то причине эта угроза вызывает у вампиров больше недовольства, чем перспектива быть обезглавленными. Все они отступают обратно в тени или возвращаются к делам, которыми занимались до нашего прихода.

— Почему они голодны, если магия вернулась и всё снова в ажуре? — Я настороженно оглядываюсь в поисках тех, кто мог бы захотеть сожрать меня на завтрак.

— Протокол, — лишь бросает он сквозь стиснутые зубы, продолжая идти по улице.

— Мы здесь в опасности? — спрашиваю я. Волоски на затылке встают дыбом. Слишком много красных глаз следят за каждым нашим шагом из тени.

— Мы постоянно в опасности. Я морил всех голодом целую сотню лет, поэтому у меня полно врагов, которые до смерти мечтают заполучить то, к чему я… — Он сглатывает, словно слова застряли в горле. — …привязан.

Не успевает он развить мысль, как тропинка выводит нас к женщине, сидящей у входа в портняжную лавку. Луч света пробивается сквозь здания и согревает её, пока она сшивает пару вывернутых наизнанку туфель. Её одежда выглядит старомодной, прямо как со страниц учебников истории. Длинное белое льняное платье закрывает её от шеи до щиколоток, а тёмно-красный кожаный корсет на чёрной перекрёстной шнуровке приподнимает грудь, оставляя ткань на руках открытой. На талии повязан широкий, перепачканный грязью фартук, по бёдрам размазаны тёмные отпечатки рук.

Нокс останавливается прямо перед ней, но она настолько поглощена работой, что даже не замечает нас, пока он не наклоняется в сторону, перекрывая своей тенью солнечный свет.

— Найдётся ли в твоём плотном графике окошко для примерки?

Когда женщина наконец поднимает голову, я подавляю вздох при виде её лица. Половина покрыта такой же зелёной чешуйчатой кожей, как у Бешеных, тогда как вторая осталась гладкой и молодой. Она широко улыбается Ноксу, сверкая зубами на солнце, но её кокетливое выражение меркнет, стоит ей заметить наши сплетённые руки.

Она мне уже не нравится.

— Конечно! Это для вас, Господин, или…? — Она окидывает меня взглядом. Её глаза задерживаются на простой белой футболке и джинсах, которые Нокс создал с помощью магии чуть ранее. Мне пришлось дать ему чёткие указания: казалось, он порывался добавить кружева и рюши каждую секунду.

От меня не укрылась лёгкая брезгливость, скривившая её губы. Полагаю, моя одежда кажется странной по сравнению с тем, что носят остальные местные жители.

— Для моего Фамильяра, — резко отвечает Нокс. Огонёк в алых глазах женщины тускнеет. Узам это не по душе.

Она хочет его. Сотри улыбку с её лица.

Я заталкиваю эту воинственную стерву поглубже и вместо этого пытаюсь отделить свои собственные эмоции от тех, что мне насильно скармливает связь.

— Сейчас у меня есть время, если желаете войти. — Она перекидывает рыжую косу через плечо и жестом приглашает нас внутрь. Улыбка, которой она меня одаривает, не затрагивает её глаз. Во всём этом чувствуется какая-то неправильность.

Внутри лавки довольно темно, лишь мерцание свечей отбрасывает мрачное оранжевое свечение на стены глубокого коричневого оттенка. Солнечный свет почти не пробивается сквозь покрытые пылью окна, но, бьюсь об заклад, комната выглядела бы не такой готической и куда более жизнерадостной, если бы пробивался. Аккуратно сложенные за прилавком ткани всех мыслимых цветов и узоров да занавеска из мягкого шёлка оттенка пыльной розы — единственное, что нарушает коричневую монотонность. Перед занавеской расположен круглый подиум, а сбоку стоит золотое напольное зеркало.

— А по какому случаю наряд? — спрашивает женщина, нарушая неловкое молчание.

— Моему Фамильяру, как нетрудно догадаться, требуется гардероб, подобающий её новому статусу. — Нокс опирается на прилавок, осматривая лавку с высокомерной ухмылкой на лице. — Предлагаю отменить все остальные записи на сегодня. Я заплачу вдвое больше твоей предполагаемой выручки.

Женщина напрягается, шагая к подиуму. Когда она поворачивается к нам, краснота её глаз кажется темнее — возможно, из-за игры света, а точнее, его отсутствия.

— Я беру плату вперёд. Нам, низшим вампирам, ещё не выдали содержание. Иначе я не могу работать в таких условиях.

— Разумеется, — без споров отвечает Нокс. — Я мигом вернусь с оплатой. А пока, пожалуйста, сними с неё точные мерки. Сегодня вечером состоится наш первый выход в свет, но до этого времени я хочу показать своему Фамильяру и другие деликатесы, которые может предложить наш мир. — Он целует меня в макушку, затем проводит большим пальцем по моим губам и шепчет: — Я скоро вернусь. Не делай глупостей, пока меня нет. — Последняя фраза адресована портнихе, отчего мне становится не по себе, ведь я остаюсь наедине с голодным вампиром, не имея при себе никакого оружия.

Я киваю и пытаюсь подавить панику, подступающую к горлу. Панику, которую чувствует и связь.

— Оставайся здесь. Никуда не уходи, — говорит он, словно зная, что я могу сорваться за ним следом, лишь бы унять тревогу. Не оглядываясь, он выходит из лавки.

— Ну что, приступим? — Женщина хватает меня за руку и влажными, дрожащими пальцами тащит к подиуму, а затем разворачивает зеркало так, чтобы я видела себя.

— Господи, зачем так грубо? — возмущаюсь я.

В зеркале видно, как её глаза сужаются.

— Прошу прощения, мисс…?

— Дэнни. Зови меня просто Дэнни.

— А я Алина. — Она улыбается, но выглядит так, словно ей это доставляет физическую боль. В свете свечей её чешуя, как у Бешеных, кажется ещё более острой и угрожающей, чем раньше. Она тяжело сглатывает, делая шаг ко мне. На её лбу проступила испарина, пока она поднимала мои руки и обхватывала грудь сантиметровой лентой.

Какое-то время я позволила ей работать в тишине, стараясь игнорировать скулёж уз, страдающих от отсутствия Нокса рядом. Она быстро сняла мерки, спускаясь от торса к талии и бёдрам, затем обхватывая лентой руки и ноги. Но когда пот с её лба начал капать прямо на одежду, я подумала, не больна ли она. Вампиры вообще могут болеть?

— Эм-м, Алина, с тобой всё в порядке? Ты сильно потеешь.

Она не отрывала взгляда от своих проворных рук.

— Всё нормально. Просто тяжело находиться так близко к источнику крови, когда я полумертва от голода.

Руки покрываются мурашками.

— Ох.

Чёрт, она что, собирается меня убить?

— Местные жители горят желанием отблагодарить тебя. Вы с Господином — главная тема для разговоров во всём городе. О том, как вы нас спасли, разумеется. Но я-то помню, как Господин годами отказывался брать себе Фамильяра. А мы тем временем умирали от голода в ожидании, пока Пятёрка Великих распределит скот. Мы чуем его за мили отсюда, но, если возьмём на себя смелость утолить жажду, нас сожгут заживо или всадят кол в сердце. Так что нам остается лишь ждать, а пока ждём— работать.

Я внимательно изучаю Алину, включается моя полицейская подготовка, и потому я пытаюсь просчитать её следующий шаг. Она похожа на женщину, стоящую на пороге какой-то глупости. Если она хоть пальцем меня тронет, то умрёт — Нокс об этом позаботится, независимо от того, выживу я или нет. Лучшее, что я могу сейчас сделать, — попытаться разрядить обстановку.

— Мне жаль. Это несправедливо, что вы вынуждены ждать, пока остальные напиваются.

Алина вскидывает на меня взгляд.

— Можешь жалеть сколько угодно, но ты не в силах это изменить. Ты не состоишь в Пятёрке. По крайней мере, я знаю, что за сегодняшнюю работу меня хорошо накормят. Но мне всё равно жаль остальных, кто не удостоился твоего присутствия.

Хотела она прозвучать снисходительно или нет, но, пока Алина оборачивала сантиметр вокруг моей шеи, в голове родилась идея. Я стою совершенно неподвижно, подавляя животный инстинкт бегства.

— Думаю, возможно, я смогу вам помочь. Если ты позволишь, конечно.

Я слышу, как она недоверчиво фыркает:

— И как, по-твоему, ты это устроишь?

— Ну, как-никак я Фамильяр Нокса. Могу попытаться уговорить его позволить всем… — Я сглатываю; лента всё ещё туго стягивает мою шею. — …поесть немного раньше? К тому же, позже я иду на какое-то пафосное светское мероприятие, ради чего бы оно, чёрт возьми, ни устраивалось, и я с радостью попытаюсь убедить в этом и Великих.

Она убирает ленту и появляется в поле моего зрения. Задумчиво склоняет голову, а затем стирает очередную каплю пота с чешуйчатой щеки.

— Думаю, если бы ты это сделала, то за один день совершила бы для нас больше, чем те, кто отсиживается в замке, сделали за долгие годы.

Что-то вспыхивает в глубине её глаз. Благодарность? Надежда?

— Даю слово, что попытаюсь.

Тёплая улыбка растягивает чешуйки на её щеке.

— Ты первый Фамильяр из всех сюда приходивших, кому вообще есть до нас дело. Знаешь об этом?

От мысли о том, что Нокс когда-либо приводил сюда другого Фамильяра, по коже бегут мурашки.

— Спасибо? — со смешком выдыхаю я.

— Пожалуйста, — отвечает она куда дружелюбнее, чем в начале нашего знакомства. — Я закончила с мерками. Давай подберём самые сногсшибательные ткани, что у меня есть, а затем, надеюсь, Господин вернётся с моим обедом.

Я не морщусь, как ожидала; вместо этого моё собственное горло начинает жечь.

Нокс щедро заплатил за время Алины тремя глиняными кувшинами, до краёв наполненными кровью. Низшему вампиру, помогавшему Ноксу занести их внутрь, на вид было не больше шестнадцати. И не успел этот услужливый мальчишка поставить кувшины на прилавок, как Алина выпила полтора кувшина залпом, даже не останавливаясь, чтобы перевести дух.

— Доставь платье в замок, как только закончишь, — приказывает Нокс, пока она вытаскивает пробку из третьего кувшина и напивается вдоволь.

Я наблюдаю, как капля крови сбегает из уголка её губ и скользит по гладкой коже подбородка. Мой глаз дёргается, когда я облизываю губы.

— Ты в порядке? — от тихого голоса Нокса прямо над ухом по коже разбегаются мурашки.

— Нет, — шепчу я в ответ, борясь с желанием провести языком по горлу Алины и слизать эту кровь.

— Тебе нужно поесть. Пойдём со мной.

Нокс нежно проводит пальцем по моей обнажённой руке и от этого прикосновения по спине пробегает дрожь. Он берёт меня за руку и ведёт в кладовую в задней части лавки. Ни окон, ни свечей, никаких источников света. Я едва могу разглядеть хоть что-то внутри — лишь смутные очертания полок и коробок.

— Нам нужно поработать над твоим самоконтролем, — бормочет он под тихий шорох закатываемого рукава рубашки.

Пока глаза привыкают к темноте, бледность его обнажённой руки, кажется, начинает почти светиться. От одного лишь вида его изящного запястья горло сжимается настолько сильно, что это может меня убить. Он делает шаг ближе, прижимаясь ко мне пылающим телом, и разрывает свою плоть зубами. В нос ударяет его божественный запах, сразу же внезапный приступ голода затапливает вены. Неужели так будет всегда? Неужели жажда его крови будет вечно затмевать всё, что я способна чувствовать?

Умирая от голода, я впечатываю его в противоположную стену и прижимаюсь губами к порезу на руке.

Эйфория. Умиротворение. Ощущение выхода из собственного тела.

Жжение в горле отступает, я снова чувствую себя всесильной — в точности как прошлой ночью. Хотя я прекрасно понимаю, что баланс нарушен. Если только Нокс является лекарством от моей зависимости, что же станет со мной без него?

Его рука зарывается в мои волосы, грубо запрокидывая голову назад и оставляя горло беззащитным перед ним. Нокс вонзает в него зубы. Это не больно. Это кажется невероятно интимным. Чем-то естественным. Я стону, когда он начинает тянуть кровь сильнее, а его горячий язык скользит по моей плоти. Его пальцы ныряют под пояс моих джинсов, исследуя. Я крепче вцепляюсь в его рубашку; ощущение хлопковой ткани — единственное, что ещё удерживает меня в реальности и не даёт растечься лужицей по полу. Его губы находят мои, и привкус железа вновь разжигает жажду к нему. Горячее, рваное дыхание заполняет пространство, когда его пальцы проскальзывают внутрь меня. Он жёстко двигает ими, входя и выходя, массируя то самое сладкое местечко глубоко внутри.

— Ещё, — требую я. — Жёстче.

Он повинуется, снова поднося запястье к моим губам. Основание его ладони давит на клитор. Я трусь об неё, отвечая на каждый его толчок. От терпкого поцелуя его крови всё моё тело бесконтрольно пылает. Я стону громче, когда он растягивает меня третьим пальцем. Чувствую, как сжимаюсь вокруг его руки, достигая оргазма и растягивая каждую секунду подаренного им наслаждения.

Моё тело обмякает на нём; наши лбы соприкасаются, а сбивчивое дыхание сплетается воедино.

— Я хочу, чтобы ты сводил меня в каждую лавку в этом городе, — говорю я, когда реальность стремительно возвращается.

— Зачем? — Он ухмыляется. — Чтобы мы могли повторить это в каждой подсобке?

— Потому что твой народ голодает, Нокс. Конечно, нам нужно кое-что купить, но они не могут ждать, пока Пятёрка начнёт распределять кровь.

Он убирает пальцы, но я не выпускаю воротник его рубашки. Я хочу, чтобы он понял, что я серьёзно. Ужасный он человек или нет, он всё равно несёт ответственность за тех, кто находится здесь, внизу. Именно из-за Нокса они так долго оставались ни с чем; самое малое, что он может сделать — это проследить, чтобы их вовремя накормили.

— Прямо сейчас скажи ты мне построить для тебя собственный замок, я бы согласился.

Я целую его глубоко и страстно, пока это назойливое слово на букву «л» вновь не повисает на кончике моего пропитанного кровью языка.

Я таскаю Нокса по каждой лавке, какую только могу отыскать на улице. Покупаю вещи, которые мне совершенно не нужны и которые я даже не хочу, но за всё это Нокс щедро расплачивается кровью и обещаниями, что люди скоро будут готовы к «достаточному потреблению». Что бы это, чёрт возьми, ни значило. Я не задаю вопросов и не рассказываю ему о том, что узнала от Алины. Расскажу, но лишь когда буду уверена, что мы действительно одни и моим слова останутся между нами.

Когда мы покинули лавку Алины и я начала свой крестовый поход, скупая всё подряд, лишь бы сегодня накормить как можно больше народу, меня не покидало ощущение, что за нами снова следят. Что за мной наблюдают. Интуиция кричала, требуя обернуться и бросить вызов преследователю, кем бы он ни был, но я этого не сделала. Я просто подожду, когда шпион сам ко мне явится. И, когда это случится, я буду во всеоружии.

Пока мы шли, я вглядывалась в лицо каждого прохожего. Заглядывала в каждую пару багровых глаз, пытаясь понять, не окажется ли кто-то из них убийцей моей матери. Наверное, я могла бы просто нарисовать портрет и спросить у Нокса, но я пока не готова выдать ему все свои секреты.

Несмотря ни на что, город действительно прекрасен: его старинная архитектура дарит ощущение, будто ты шагнул в прошлое, в совершенно иной мир. Но к тому моменту, когда фальшивое солнце достигло зенита, я снова захотела есть.

— Жажда крови столь же мучительна, когда становишься полноценным вампиром? — спрашиваю я, большим пальцем заучивая каждую линию на ладони Нокса.

— Уходят годы, чтобы научиться обуздывать эту тягу. Мне потребовалось около тридцати лет, чтобы обрести контроль.

Он не вдаётся в подробности. Полагаю, сейчас не самое подходящее время расспрашивать его о прошлом, как бы отчаянно я ни желала узнать его настоящего, понять его так, как никто и никогда до этого. Возможно, именно так работают узы пары, а может, просто моё журналистское прошлое не позволяет оставить без внимания ни единой зацепки.

— А я всё ещё могу есть человеческую еду? В смысле, поможет ли это перестать хотеть пить твою кровь каждую секунду?

Он останавливается посреди улицы. Другие вампиры обходят нас стороной, ненадолго замирая, чтобы выразить благодарность и поздравить.

— Можешь, но я бы не советовал использовать её как костыль. Сосредоточься на том, чтобы сначала научиться жить со своими желаниями, вместо того чтобы каждые пять минут набивать живот едой.

Я фыркаю.

— А мне казалось, что это Город Грёз. Разве ты не должен потакать каждой моей прихоти, чтобы удержать на своей стороне?

Нокс ухмыляется в ответ на мой игривый тон и заправляет мне за ухо выбившуюся прядь. Его зубы поблёскивают на солнце.

— Тогда в итоге я получу избалованного Фамильяра, а в этом для меня нет ничего весёлого.

— Уже возвращаемся к играм? Боже-боже, недолго же ты продержался.

Нокс собственнически хватает меня за затылок и притягивает к себе. Я чувствую устремлённые на нас внимательные взгляды, но мне плевать. С таким же успехом мы могли бы находиться в непроницаемом пузыре счастья. Он целует меня в лоб и смотрит прямо в глаза, не разрывая зрительного контакта.

— Поверь мне, Цирк был детской забавой по сравнению с тем, что ждёт тебя здесь. Это не Город Грёз. Не для тебя.

В тот самый миг, когда я жду от него флирта, его взгляд леденеет. Он меня предупреждает. Внутренности сжимаются в тугой комок — и совсем не так, как это было в подсобке лавки Алины.

Во рту пересыхает от обилия всего того, что он мог иметь в виду, а мысли несутся со скоростью болида «Формулы-1», пытаясь собрать всё воедино. Я тяжело сглатываю и киваю, не желая проронить ни слова на случай, если они достигнут не тех ушей.

Я ловлю себя на мысли, что мне отчаянно не хватает моего дневника, не хватает того чувства, когда водишь ручкой по бумаге, фиксируя всё новое. Именно так я справлялась с горем после смерти мамы. Я изливала всё, что чувствовала, думала и знала о вампирах, исписывая тетрадь за тетрадью. И никогда не утруждала себя набором текста на компьютере — не доверяла технике, боясь, что всё удалится, стоит мне отвернуться. К тому же, вздумай ФБР когда-нибудь обыскать мой дом, они бы без лишних слов упекли меня в психушку.

Понятия не имею, куда делись мой дневник и потрёпанная старая сумка. Скорее всего, их уничтожили. Внутренне содрогаюсь от одной мысли о том, что Нокс пролистает его и увидит, сколько раз я написала заглавными буквами «Я ЕГО НЕНАВИЖУ».

Гоночный болид моих мыслей совершает круг и поражает меня гениальной идеей.

— А здесь есть канцелярский магазин?

Нокс хмурится от моего вопроса.

— Канцелярский магазин? — медленно повторяет он.

— Ну да, с блокнотами и ручками…

Он задумывается на мгновение, словно не веря, что я прошу о чём-то настолько банальном.

— Да, я отведу тебя туда прямо сейчас. А потом нам нужно вернуться домой. Мы должны подготовиться к вечеру, и я хочу, чтобы ты была сыта перед встречей со всеми остальными.

Это тревожное чувство чужого взгляда вновь скользит по позвоночнику, когда мы продолжаем путь. Спустя пару минут мы сворачиваем за угол главной улицы и спускаемся по небольшому лестничному пролёту, ведущему на более узкую дорожку. Как и на предыдущей улице, по обе стороны мощёной дороги тянутся лавки. Но здесь темнее, не так людно и не так радостно. Скопления зданий заслоняют фальшивый солнечный свет, образуя глубокие лужи теней. По венам начинает расползаться страх.

— Это прямо здесь, внизу. Много времени не займёт. — Он ободряюще сжимает мою руку. Полагаю, он способен унюхать перемену в моём настроении.

Господи, надо научиться держать себя в руках. И не только потому, что я не хочу отравить его своей кровью, но ещё и потому, что не желаю показывать остальным свой страх.

— Почему здесь так безлюдно? — спрашиваю я.

Нокс не сводит взгляда с дороги впереди.

— У низших вампиров могут быть серьёзные проблемы из-за покупок в таких местах. Когда город посещает кто-то из Пятёрки, все предпочитают держаться главной улицы.

Я хмурюсь.

— Но ты ведь не входишь в Пятёрку Великих.

— Пока нет, — бормочет Нокс. От этой мысли по коже пробегает холодок, и я сама не понимаю почему.

— Так почему канцелярский магазин находится здесь, внизу? — допытываюсь я.

— Письменность почти под запретом.

Что? Зачем нужно было запрещать писать?

В животе порхают нервные бабочки.

— Но если я что-нибудь куплю, всё будет в порядке?

— Нет. — В ухмылке Нокса скользит острота. — Но я бы посмотрел, как они попытаются меня остановить. В этот раз всё иначе. После Связывания, я имею в виду. Я чувствую себя иначе.

Мы останавливаемся у древнего на вид книжного магазинчика с вырезанными глубоко на прогнившей деревянной вывеске словами «Свитки, перья и книги». Витрину украшают фолианты, которые выглядят даже старше самого здания. Книги в кожаных переплётах небрежно громоздятся за грязным стеклом, словно хозяину совершенно наплевать на опрятность. В углах свисает паутина, внутри не горит ни единой свечи. Обычный прохожий наверняка бы решил, что это место закрыто, причём уже не один десяток лет.

Но Нокс уверенно толкает дверь и жестом приглашает меня войти первой. Его взгляд суров и прикован к началу улицы. Я не решаюсь обернуться; волоски, вставшие дыбом на моих руках, подсказывают, что мне лучше оставаться в неведении. Поэтому захожу внутрь.

Хаотичное, захламлённое убранство лавки под стать её витрине. Я не вижу никаких полок, только башни из книг и всякого хлама. Позолоченный антиквариат покоится на вершинах наспех сложенных стопок, а металлические поверхности покрыты слоями пыли. Вдоль дальней стены выстроились горшочки, доверху набитые слипшимися перьями для письма. Единственная тропинка сквозь этот бардак ведёт к письменному столу, за которым сидит самый древний на вид вампир из всех, кого я когда-либо видела. Тёмная, морщинистая кожа, седые волосы и голодные красные глаза, поверх круглых очков впивающиеся в мои, пока я топчусь у входа. Он облизывает губы, когда Нокс закрывает за собой дверь.

— Добрый день, друг мой. У тебя найдутся в продаже перо и дневник?

Тон Нокса звучит вполне дружелюбно, но лавочник выглядит настороженным, словно из-за моей спины в любой момент может выскочить отряд копов. Этому городу вообще нужны копы? Должен же кто-то следить здесь за порядком, или же все просто делают то, что им велят?

Старый вампир молча вышаркивает из-за стола. Его движения медленны, но, судя по тому, как он облизывался, глядя на меня, держу пари, в этом старике ещё достаточно сил, чтобы двигаться так же быстро, как Нокс. И от этого я задалась вопросом: стареют ли вампиры?… Я знаю, что магия Киприана угасает, он говорил об уходе на покой и передаче бразд правления сыну. Значит, они всё-таки стареют? Но, если этот лавочник старше даже самого Киприана, значит ли это, что его обратили стариком, или же он физически постарел с годами?

Кажется, мой мозг вот-вот взорвётся.

Мужчина доходит до высокой книжной башни и снимает с самой вершины небольшую синюю книжицу в кожаном переплёте. Не сказать, чтобы она была размером с сумочку, но в мою она бы всё равно не влезла. Теперь мне интересно, как вообще можно будет вывезти её из этого мира. От мысли о том, чтобы покинуть это место, или, вернее сказать, покинуть Нокса, меня тошнит. Я отгоняю эту мысль прочь и запираю её в дальнем ящике своего сознания. Разберусь с этим в другой раз.

— У вас есть что-нибудь поменьше? — спрашиваю я.

Лавочник окидывает меня раздражённым взглядом, а затем толкает всю стопку книг на пол. Я моргаю. Что ж, вот вам и способ продемонстрировать свой ассортимент. Пыль взметается к низкому потолку, а затем ползёт ко мне, оседая на задней стенке горла. Я кашляю и разгоняю её руками, чтобы лучше видеть, пока подхожу и разглядываю кучу.

— Мне также нужно сделать заказ, — произносит Нокс. — Уделишь мне минутку?

Лавочник жестом приглашает его пройти за ним обратно к столу.

Прежде чем отойти, Нокс целует меня в щеку.

— Выбирай всё, что захочешь, в любом количестве. Для твоего счастья нет цены.

От его слов сердце сладко замирает. Я возвращаю внимание к сваленной на полу куче книг. Всё это вызывает у меня тревогу и требует немедленной сортировки. Я роюсь в содержимом, изо всех сил пытаясь найти размер поменьше. Осторожно осматриваю каждую и складываю обратно в куда более аккуратную стопку. Забывшись в монотонности этого занятия, я собираю на полу рядом с собой отдельную стопку маленьких дневников. На кожаной обложке каждого вытеснены разные замысловатые узоры. В каждом из них кроется своё очарование, и мне интересно, сделаны они на станке или же это ручная работа лавочника?

Я вскидываю взгляд на этих двоих. Нокс разговаривает с ним на языке жестов. Неужели он не может говорить?

Внимание Нокса тут же переключается на меня. Он одаривает меня ободряющей улыбкой, которая совершенно не затрагивает глаз. Когда я сужаю глаза в ответ, его ухмылка меркнет. Он что-то задумал. Лавочник понял мой вопрос, а значит, у него всё в порядке со слухом. Так зачем Ноксу понадобилось общаться жестами?

Ответ очевиден: Нокс говорит ему то, о чём мне знать не положено.

И вот так просто мост доверия, который мы успели выстроить, начинает рушиться, а я вновь воздвигаю в уме собственные защитные стены.

Я продолжаю заниматься своим делом, притворяясь, будто ничего не замечаю, не злюсь и не страдаю от паранойи… Но Нокс, должно быть, улавливает перемену в запахе моей крови. Спустя считанные секунды после того, как я закончила собирать стопку маленьких дневников, он снова оказался рядом.

— Ты уже выбрала, любовь моя?

Я едва подавляю желание закатить глаза. Неужели этот парень и правда думает, что может просто назвать меня «любовью» и спокойненько дальше хранить от меня секреты?

— Не могу определиться, — говорю я.

Он поворачивается обратно к лавочнику.

— Упакуй их все, а заодно и перья всех цветов, какие только есть в наличии. Моя служанка вскоре за ними зайдет. — Он мешкает. — И она же принесёт плату.

Лавочник расплывается в ухмылке, обнажая беззубый рот.

Дэнни злится на меня, но отказывается говорить почему. И скрывать это у неё получается из рук вон плохо, как бы она ни старалась. Особенно когда она едва ли не топала всю дорогу обратно к замку. Я читаю её как открытую книгу, даже не нуждаясь в аромате её крови, витающем в воздухе. Обычно от неё пахнет чем-то сладким — восхитительным запретным плодом, от которого у меня текут слюнки и я готов ползти к ней на четвереньках.

Но когда она в ярости, её кровь пахнет погребальным костром.

Благодаря её гневному шагу мы быстро добираемся до замковых ворот, и за всю дорогу до нашей спальни она не произносит ни слова. Я невозмутимо шагаю рядом, хотя стук собственного сердца отдаётся в ушах. Моя рука по-прежнему покоится на её пояснице, чтобы узы пары — и я сам — оставались довольны. Она вздрагивает каждый раз, когда мой большой палец вычерчивает круги по ткани её рубашки. Что бы её ни злило, ей некомфортно обсуждать это у всех на виду. И, честно говоря, я её за это не виню. За нами следили с той самой секунды, как мы вышли сегодня из спальни. Мы никогда не бываем одни. За нами всегда наблюдают чьи-то шпионы. От этого я ненавижу это место ещё сильнее, чем прежде.

Пока Дэнни находилась у портнихи, я отправился уладить вопрос с оплатой. Человеческий квартал находится неподалёку от поселений низших вампиров, но эта часть города защищена магическим барьером. Невидимой стеной, которая обратит в пепел любого вампира, не состоящего в Пятёрке Великих или при дворе. Довольно жуткая, но крайне необходимая мера предосторожности, когда город кишит эгоистичными кровопийцами, давно забывшими, что значит быть людьми. Эту защитную стену магии воздвиг мой отец много веков назад, как и всё остальное в этом месте.

Но мы не осознавали всей её ценности, пока популяция Бешеных не начала расти. Твари с потрескавшейся, покрытой чешуёй кожей, движимые исключительно жаждой крови. Некоторые из них оказались не так уж плохи и сохранили хоть какое-то подобие дисциплины, оставшееся от человеческой жизни, но другие оказались совершенно бесчувственными. Почти социопатами. Нам повезло, что все они подчинялись приказам своих создателей, иначе они могли бы окончательно ополчиться против нас и начать питаться уже нашей кровью.

Неудивительно, что число этих бездушных тварей лишь возросло, когда я перестал брать себе Фамильяров. С момента обращения Селесты не было создано ни одного нового вампира.

В то время казалось, что магия одобряет мою жажду мести. Двор больше не мог обращать полноценных вампиров — только Бешеных, что привело к резкому сокращению нашей численности.

И представьте моё удивление, когда я захожу в человеческий квартал и обнаруживаю, что Егор уже вдоволь напивается, хотя людей даже не успели распределить по нужным домам крови. И всё же он ничуть не удивился моему появлению, отрывая взгляд от шеи какой-то случайной женщины, которая явно не является его Фамильяром — Меган. А это означает, что он прекрасно знает, где я был всё это время, и ждал моего прихода.

— Наконец-то он присоединился ко мне. — Тёмно-красная кровь пачкает его зубы, когда его черты теряют чудовищный облик и возвращаются к привычному льстивому лицу.

— Я не выпивал с тобой уже, сколько, два столетия? С чего бы тебе вдруг решить, что я изменю эту традицию сейчас? — язвительно бросаю я.

Егор шипит и отпускает потерявшую сознание женщину; её обмякшее тело с глухим стуком падает на землю.

— На твоём месте я был бы осторожнее, Принц. — Он делает шаг ко мне, путаясь в своих тяжёлых, тёмно-красных одеяниях.

Я закатываю глаза в ответ на это жалкое, нелепое оскорбление.

— Думаешь, меня заботишь ты и твои интриги? — спрашиваю я, позволяя ему приблизиться. — У магии есть правила и, как бы ты ни пытался их обойти, я унаследую силу своего отца. Тогда тебе и твоим мелким прихвостням, что таскаются за мной целыми днями напролёт, придётся плясать под мою дудку.

Встав с ним лицом к лицу, я ухмыляюсь, как и подобает настоящему ублюдку.

— Кому-то нужно прибрать тебя к рукам, Нокс. Ты годами лишал нас всего, а мы не могли ничего с этим поделать, потому что твой отец просил нас не вмешиваться.

Ах, эти прелести связи с создателем. Раздражение Егора сменяется чем-то куда более зловещим.

— Но в этот раз магия ведёт себя иначе. Мы все чувствуем, как слабеют приказы твоего отца. Он быстро угасает, а ведь не ты нас обратил, а он.

Чёрт, а я-то не обдумал эту маленькую лазейку.

— Так что, когда Киприан падёт, а мы все восстанем против тебя, не делай удивлённый вид, обнаружив, что у тебя нет союзников. Особенно после того, как ты добровольно обрёк нас всех на бескровную вечность.

Егор ускользает обратно в тени, оставляя меня наедине с лихорадочными мыслями о том, как именно они все могут меня наказать, если королевское наследство так и не дарует мне истинного могущества.

Придворные интриги никогда не были моей сильной стороной, но мне определённо стоит освежить эти навыки, особенно если возвращение Дэнни в мир людей займёт больше времени, чем я рассчитывал. Теперь, когда магия вернулась в эти земли, Пятёрка будет трудиться сутками напролёт, чтобы обуздать её ради собственных целей. И после угрозы Егора я ни капли не сомневаюсь, что у каждого из них уже заготовлен план, как помешать мне взойти на престол.

Физическая сила и магия моего отца слабеют с каждым днём, в то время как мои собственные ощущаются мощнее, чем когда-либо. Но от этого я не становлюсь абсолютно бессмертным. Ни одно истинно бессмертное существо не может жить, не нарушая равновесия, которого требует сама природа. Кол в сердце, огонь и солнечный свет — вот единственное, что способно убить вампира, даже самого могущественного из нас.

А ещё есть Дэнни — моя самая большая слабость. Мой план насчёт неё остаётся прежним: вытащить её отсюда как можно скорее. Селеста вовсю собирает информацию, чтобы гарантировать наш успех. Дэнни добровольно согласилась на ритуал и стала моим Фамильяром, чтобы на время обезопасить себя, но как поведёт себя магия, если она разорвёт чары Связывания своим уходом, неизвестно.

Я ещё не рассказывал ей об этой части. О том тяжёлом выборе, который перед ней предстанет. В мире людей она не выживет без моей крови. Дэнни придётся либо полностью обратиться в вампира, либо нам нужно будет найти способ безопасно и окончательно всё отменить.

Но, разумеется, просто ничего не бывает.

Не удивлюсь, если именно из-за этих зелёно-чешуйчатых осложнений Егор и рыщет по человеческому кварталу. Его одержимость желанием выяснить, почему он больше не может обращать вампиров, давно не является при дворе секретом.

Когда мы добираемся до спальни, Дэнни всё ещё злится на меня; она толкает дверь и с возмущённым пыхтением заходит внутрь. Я закрываю за собой дверь и морально готовлюсь к шквалу гневных слов.

— Что это, чёрт возьми, сейчас было? — Она скрещивает руки на груди, сузив глаза в обвиняющие щёлочки.

Я вскидываю бровь и делаю осторожный шаг к ней.

— Ты о чём?

— О дерьме с языком жестов. Что ты сказал тому старику в лавке?

Я вздыхаю и, несмотря на её дурной нрав, сердце наполняется гордостью. От неё ничего не утаишь.

— Если я расскажу, ты должна поклясться, что это останется только между нами.

Я не могу доверить ей знание о том, что пытаюсь вытащить её отсюда, только не сейчас, когда едва сформировавшиеся узы ещё так свежи. Как бы сильно она ни хотела уйти, неизвестно, как связь отреагирует на мой план. Моя собственная половина уз ненавидит эту идею. Каждый раз, когда я пытаюсь выстроить план в голове, мысли переключаются на образы того, как я снова жёстко её трахаю… И это совершенно не моя вина. Мне хочется верить, что я куда более сложно устроенное существо.

Она делает шаг вперёд, сокращая разделяющее нас расстояние. Её рука тянется к моей и, когда наша кожа соприкасается от этого прекрасного электрического разряда, по моему телу пробегает дрожь.

— Я хочу, чтобы мы были заодно. Больше никаких секретов, никакой лжи. Если ты прямо сейчас выложишь всё начистоту, клянусь, я буду держать язык за зубами. — Её голос дрожит, отчего она опускает взгляд на свои ноги. — Я не могу объяснить свои чувства к тебе, Нокс. Я в этом не сильна. У меня никогда раньше не было долгих отношений, но мне кажется, что наша связь — это нечто большее, чем типичный роман парня и девушки. И я бы хотела попробовать.

При виде её глаз, полных слёз и нерешительности, моё сердце разрывается от осознания, что это я вынудил её стать такой уязвимой. Больше всего на свете я хочу, чтобы между нами всё было просто.

Я смахиваю слезу, скатившуюся по её щеке.

— То, что между нами… сбивает с ног, — признаюсь я. — И, если добавить к этому связующие чары, сомневаюсь, что во всём мире найдётся ещё одна пара, которая сейчас испытывает друг к другу то же самое, что и мы. Тебе не обязательно пытаться мне это объяснить, но, если когда-нибудь почувствуешь в этом необходимость, просто знай, что я чувствую абсолютно то же самое. Моё тело, мой разум — каждая существующая частичка меня привязана к тебе. Ты можешь использовать меня как оружие, а можешь просто отбросить в сторону. Мне плевать. Я пойду за тобой куда угодно и сделаю всё, о чём ты попросишь, если это сделает тебя счастливой.

И тут она ломается. Дэнни падает в мои объятия и начинает рыдать. Я крепко прижимаю её к себе, чувствуя, как мои собственные эмоции грозят выплеснуться через край. Но я держу их в узде. Мне нужно быть сильным, я должен позволить ей эту минуту слабости вдали от чужих глаз, скрывающихся в каждой тени.

— Больше никаких секретов, никакой лжи, — повторяю я, когда рыдания стихают.

Дэнни отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и вглядывается в моё лицо в поисках искренности. Я лишь надеюсь, что однажды, когда она узнает всё, что я совершил и всё, что ещё планирую сделать, она поймёт.

— Давай секрет за секрет? — Её слова застают меня врасплох; в уголках её губ прячется веселье.

— Ладно, секрет за секрет. — Я указываю на маленький круглый столик у окна, вокруг которого стоят два красных бархатных кресла с высокими спинками.

Пока она устраивается поудобнее, я по щелчку пальцев призываю два хрустальных кубка и небольшой серебряный нож. Дэнни с опаской косится на лезвие, но затем расслабленно откидывается на спинку.

— Спрашивай о чём угодно, — говорю я, придвигая к себе нож и один из кубков.

— Я хочу знать, что вы обсуждали с тем стариком и почему ты не говорил с ним вслух. Потому что не доверяешь мне?

Заношу запястье над бокалом, а другой рукой беру ножик.

— Тот «старик», как ты его так ласково окрестила, — это низший вампир по имени Клавдий. Когда-то они с моим отцом были близкими друзьями; он даже занимал видное положение при дворе после того, как нас загнали под землю.

Дэнни пристально наблюдает за тем, как я протыкаю кожу лезвием. Крошечный надрез не причиняет боли, но его глубины хватит, чтобы наполнить для неё бокал. Моя кровь начинает медленно капать в чашу.

— У них произошла какая-то ссора лет через пятьдесят после нашего ухода под землю, хотя, полагаю, дело было скорее в Бенедикте, чем в моём отце. Как только Клавдия изгнали, двор больше никогда о нём не вспоминал. А перед уходом ему отрезали язык. — Она резко вдыхает. — Покидая двор, он прихватил с собой немало важных текстов, чтобы открыть свою лавку. Поэтому сегодня я решил проведать, не завалялись ли у него древние писания об узах пар. Он обладает поистине великими знаниями и мудростью.

Когда кубок наполняется наполовину, я протягиваю его Дэнни. Она берёт его и делает глоток, с не меньшей жаждой внимая продолжению моего рассказа.

— С самого твоего появления в Цирке мы с Селестой рыли землю носом в попытках понять причину произошедшего. Пары — огромная редкость для нашего вида, оттого они столь желанны, но практически не описаны в архивах. Их не случалось уже несколько веков. По возвращении в город нам так и не удалось найти ничего толкового, поэтому я решил попытать счастья у Клавдия. Он пообещал поискать, не осталось ли у него чего-нибудь, но при этом почти уверен, что их сожгли давным-давно, после последней трагедии с парой.

— Трагедии? — переспрашивает она.

— Да. Бенедикт — тот самый, что витал в облаках на званом ужине, когда ты воспротивилась внушению Егора? Так вот, он не всегда был таким. Он обрёл свою пару и жил в абсолютном счастье и покое. Но остальные вампиры сгорали от зависти. Они пережили несколько веков покушений, пока однажды его пару не нашли заживо сгоревшей при загадочном пожаре в доме. С тех пор Бенедикт так и не пришёл в себя.

Глаза Дэнни расширяются. Настолько захваченная моим рассказом, она едва не забывает пить кровь.

— Теперь понимаешь, почему я хотел держать тебя в тайне? — продолжаю я. — Они все ненавидят меня за то, что я столько лет отказывался связывать себя с Фамильяром и позволил магии иссякнуть на наших глазах. Узнай они о нашей паре, о том, что я эгоистично обрёл подлинное счастье, пока они страдают от голода и рабства, и тебя бы без тени сомнения постигла та же участь.

Какое-то время она смотрела в окно рядом с нами, переваривая всё услышанное. Не проронив ни слова, она осушает свой кубок и берёт лежащий между нами нож. Дэнни морщится, делая надрез на собственном запястье, и начинает сцеживать кровь в бокал.

— Спасибо за правду, Нокс. Мне жаль, что так вышло у Бенедикта.

Я улыбнулся её искренности.

— А теперь расскажи-ка мне, ради чего ты на самом деле заявилась сюда с сумкой, набитой кольями.

— Ну… — Она делает глубокий вдох и заливается румянцем. — Когда я была маленькой, мою маму убил вампир. Как раз в то время, когда Цирк Снов в последний раз приезжал в наш город. Я пыталась позвать на помощь, но в моём мире такие, как вы — миф. Мне никто не поверил. Даже собственная семья. Тётя грозилась упечь меня в психушку, если я не перестану твердить об этом. — Дэнни протягивает мне бокал. — Поэтому всю свою жизнь я посвятила охоте на ваш вид. Сначала пошла служить в полицию, надеясь раздобыть больше информации, но безуспешно. Сведения о вампирах были огромной редкостью и никогда не ложились на стол.

— Тогда я решила стать журналистом. Поначалу была фрилансером, моталась с места на место, цепляясь за единственную надёжную зацепку: список всех городов, в которых когда-либо бывал Цирк. Но вскоре у меня закончились деньги и я вернулась в родной город, устроившись в местную газету. Потом вы заявились с Цирком, а ночью ты меня похитил.

Делаю большой глоток её крови, прокручивая всё это в голове. Хронология совпадает с той самой ночью, когда мы все поднялись на поверхность и перебили последних потомков ведьмы. Но я ведь обыскал каждый дюйм того дома. Дэнни там и в помине не было. Никаких следов ребёнка, вообще ничего.

И всё же это никак не объясняет, почему Дэнни способна сопротивляться вампирскому внушению — или, если на то пошло, силе ритуала. Вчера она не выполнила мой прямой приказ, а такого быть не должно. Либо кто-то где-то сильно напутал с генеалогическим древом ведьмы, либо намеренно скрыл часть её родословной. Егор просто с катушек слетит, когда всё узнает, но я искренне надеюсь, что к тому времени Дэнни окажется как можно дальше отсюда.

— Думаю, тот вампир, который это сделал, где-то здесь. Потому-то я до сих пор и не сбежала без оглядки. Я должна завершить то, ради чего сюда явилась. — Она опускает взгляд на свои руки. — Надеюсь, ты меня понимаешь.

То, как тихо и уязвимо прозвучал её голос, вынудило меня отставить кубок и взять её за руку.

— Считай меня своим союзником. Я сделаю всё возможное, чтобы выяснить, кто убил твою мать. Как минимум, думаю, это поможет нам понять, почему в тебе столько силы и как той ночью тебе удалось воспротивиться внушению Егора. — Она кивает, и в её глазах вспыхивает новый огонёк. — Пойдём, нам пора собираться на приветственный пир.

Мне нужно отвлечь Дэнни, пока буду выстраивать план. Я обязан разобраться в происходящем прежде, чем Егор и Деймон выведают наши секреты.

— Зачем было стирать мне память об этом? О нас?

Глаза Дэнни блестят от слёз, а её дрогнувший голос грозит разорвать меня пополам. Я делаю глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. С чего вообще начать объяснение, почему мы пошли на такие крайности, чтобы уберечь её и надёжно спрятать?

— Когда к тебе… возвращалась память, казалось, что воспоминания всплывают лишь урывками, — произносит Селеста, кладя руку Дэнни на плечо. — От этого ты терялась и бросалась в крайности. Один раз ты ударила меня вилкой, а в следующий — попыталась выпрыгнуть из окна. Всё зашло настолько далеко, что Ноксу приходилось раз за разом стирать эти воспоминания, потому что, просыпаясь, ты верила, что всё ещё находишься в Цирке, по-прежнему запертая в кошмаре. В конце концов, нам пришлось отвезти тебя в то заброшенное здание, потому что ты разгромила квартиру, а соседи вызвали полицию.

Селеста умолчала о том, что нам пришлось приковать Дэнни к столу в кабинете на том пустующем складе, и я этому только рад. Надеюсь, её беспечный тон отвлечёт Дэнни от того, что произошло на самом деле. Я не хочу, чтобы она считала себя чудовищем, ведь все её поступки были лишь последствием того, что натворил я.

Однажды, если мы когда-нибудь выпутаемся из этой передряги, я расскажу ей всё до мельчайших деталей. Если, конечно, она вообще захочет со мной разговаривать.

Дэнни судорожно вдыхает, вглядываясь в лицо Селесты в поисках лжи. Конечно, это правда, но я знаю, что Дэнни спрашивает совершенно о другом. Она хочет знать самую первую причину, по которой мы стёрли ей память. В её глазах пылает естественная жажда правды, но действовать в этом деле нужно предельно осторожно.

Дэнни резко вскакивает на ноги и начинает мерить комнату шагами. Это вовсе не тот ответ, который она хотела услышать; от неё так и веет разочарованием, когда она зарывается пальцами в волосы.

— Думаю, на сегодня хватит, — безапелляционно заявляю я, пронзая Селесту тяжёлым взглядом.

— Нет, нельзя просто так всё бросить и сделать вид, что на этом всё, — кричит Дэнни; на её лице смешались раздражение и крайняя усталость. — У меня есть вопросы, Нокс, и, думаю, будет справедливо, если ты на них ответишь.

В одно мгновение я оказываюсь на ногах и подхожу вплотную, обхватывая её лицо ладонями, чтобы она смотрела мне прямо в глаза.

— Я же сказал, что на сегодня мы закончили. Мы уже проходили через это, и не раз, когда ты вспоминала, а потом становилось невыносимо. Мне приходилось неделями держать тебя взаперти и внушением вытравливать из твоего разума каждую мельчайшую деталь обо мне и о нас. Знаешь, каково мне было? Видеть, как ты смотришь на меня, словно на чужака, а не на грёбаную любовь всей твоей жизни? — Она вздрагивает, и я ненавижу себя за резкость, но она должна понять. — Если я вывалю на тебя всё и сразу, то снова тебя потеряю. Мы и так провели слишком много времени врозь. Я не выдержу этого вновь, Дэнни.

Ты нужна мне. У меня нет сил проходить через это без тебя.

Я прижимаюсь лбом к её лбу. Где-то в отдалении хлопает дверь — полагаю, Селеста решила уйти. Впрочем, это не имеет никакого значения; я бы на глазах у всего мира прополз по битому стеклу и горящим обломкам, если бы это означало, что Дэнни всё поймёт и послушается. Наше дыхание смешивается, и напуганные узы перестают тревожно метаться внутри, когда я вдыхаю её сладкий аромат.

— Пожалуйста, Нокс. Я просто хочу понять, — умоляет она. Её изумрудные глаза закрываются, а по щекам катятся слёзы.

— Тогда пойми вот это.

Мои губы обрушиваются на её. Я скольжу языком, исследуя каждый дюйм её рта, пробуя на вкус, подчиняя, доказывая свою преданность. Ближе к раю я не окажусь уже никогда. Мои ладони скользят от её бёдер к груди, и я с треском разрываю её рубашку. Пуговицы градом сыплются на пол — единственный звук в квартире, помимо наших стонов, пока языки сплетаются, отвечая на каждое грёбаное движение.

— Нокс, не думаю, что сейчас подходящее время, — сбивчиво выдыхает она, когда я нахожу то самое чувствительное место на её шее, которое, как я знаю, сводит её с ума. Её пальцы глубоко впиваются в мои бицепсы; она цепляется за меня изо всех сил, пока я отдаю ей всё. Всего себя без остатка. И молюсь, чтобы этого хватило отвлечь её и дать передышку.

Я опускаюсь на колени, попутно стягивая с неё брюки. Её веки тяжело опускаются от похоти, пока она наблюдает за мной.

О да, Дэнни. Я не забыл, как сильно ты любишь смотреть.

— Погоди, — бормочет она.

Я замираю на месте.

— В чём дело, крошка?

Она вздрагивает при звуке своего старого прозвища. В её глазах мелькает узнавание. Интересно, помнит ли она всё то веселье, которому мы предавались, когда она наконец мне уступила.

— Просто…

Из-за её запинок я хмурюсь. Ей не свойственно нервничать. Тем более со мной. Возможно, сейчас и правда неподходящий момент.

— Говори.

Её щёки заливает румянец.

— Мой вопрос…

Я расплываюсь в широкой ухмылке.

— Если твой вопрос не звучит как «трахнешь меня пожёстче, Нокс?», я не желаю его слышать.

Без предупреждения я вонзаю зубы во внутреннюю сторону её бедра. Её тёплая, свежая кровь дарит эйфорию, хватает лишь секунды, чтобы ощутить возвращение моей истинной силы. До этого мне приходилось довольствоваться тем, что Селеста тайком прятала запасы в холодильнике, а я искренне надеюсь, что мне больше не придётся через подобное проходить. Пить прямо из вены — всегда лучше. Я поднимаю взгляд. Её глаза широко распахнуты от потрясения, словно мы не обменивались кровью целый год. Словно не закрепляли наши узы во всех мыслимых позах и местах.

Несмотря на написанный на лице протест, я чую её возбуждение. Знаю, что она жаждет этого ничуть не меньше моего. Она приоткрывает рот, словно собираясь снова засыпать меня оставшимися без ответа вопросами. Но я не даю ей такой возможности. Отстраняюсь; клыки мягко выскальзывают из её плоти и напоследок я дочиста вылизываю ранку.

Затем одним движением разрываю её бельё надвое и отбрасываю лоскуты на пол. Я делаю самый глубокий, чёрт возьми, вдох, на который способен, упиваясь её ароматом и из последних сил цепляясь за самообладание. Но стоит мне лишь поверить, что я справился, как крошечная капля крови сбегает по внутренней стороне её бедра из оставленного мной укуса. К чёрту. Я ловлю эту кровавую дорожку языком, отчего она судорожно выдыхает.

Господи, как же я скучал по этому чёртовому звуку.

Мои руки сжимают её бёдра.

— Раздвинь их, — рычу я.

Секунду-другую она противится, но затем с готовностью подчиняется, тяжело дыша от предвкушения. А затем я её пожираю. Ласкаю, скольжу языком и втягиваю так, словно умираю от голода. Она на вкус ещё слаще, чем мне помнилось. От свежей крови вены на члене уже пульсируют, он натягивает ткань брюк, требуя освобождения. Пальцы Дэнни зарываются в мои волосы; она стонет и подаётся бёдрами навстречу моим губам, устремляясь к пику наслаждения. Её ноги начинают дрожать, поэтому я закидываю одну из них себе на плечо, раскрывая ещё шире. Я проникаю языком внутрь, доставая так глубоко, как только могу, утоляя собственную жажду с каждой каплей её вкуса.

Она, она, она. Она моя и она это вспомнит.

Крики Дэнни оглашают гостиную, когда её стенки судорожно сжимаются вокруг моего языка, содрогаясь в спазмах от нахлынувшей разрядки. Но я не останавливаюсь; позволяю ей двигаться навстречу моим губам, пока она не выжмет себя без остатка. Мои пальцы глубоко впиваются в её ягодицы. Надеюсь, останутся синяки. Надеюсь, я заклеймил её плоть настолько сильно, что она больше никогда не забудет ни меня, ни то, что между нами.

С протяжным вздохом её хватка в моих волосах слабеет. Я отстраняюсь и покрываю поцелуями её ногу, позволяя той, что покоилась у меня на плече, соскользнуть обратно на пол. Лишившись опоры, её колени подгибаются, но я, разумеется, подхватываю её прежде, чем она падает на пол. Остекленевший от эйфории взгляд устремлён в потолок, пока она обмякает в моих объятиях.

— Как я вообще могла такое забыть? — бормочет она скорее себе, чем мне.

Я тихо усмехаюсь, привлекая её внимание к своему лицу. Дэнни очерчивает мои губы большим пальцем; её взгляд всё ещё витает где-то далеко.

— Прости меня.

Я хмурюсь.

— За что?

— За то, что забыла, что между нами. Мне следовало быть сильнее. Как тогда, когда я воспротивилась внушению.

Я убираю со лба выбившуюся прядь её волос.

— Очень скоро ты узнаешь причину. Ты всё поймёшь. Обещаю.

Её ресницы трепещут, глаза закрываются, а сон разглаживает мышцы на её лице.

«Спи, моя крошка», — думаю я, на руках относя её в спальню. Я бережно укладываю её в постель и ложусь рядом, нежась в её тепле и упиваясь ароматом, всё ещё застывшим на моих губах. Завтра мы продолжим. Я постепенно подведу её к правде о том, что именно произошло и почему мы здесь. Совсем скоро она больше не захочет меня видеть. Только не после того, что я натворил.

Я крепко обнимаю её, питая слабую надежду, что делаю это не в последний раз.

Я бегу от чего-то… или от кого-то.

Босые ступни горят и кровоточат, ступая по осыпающимся, острым камням. Непослушные каштановые локоны липнут к взмокшему от пота лицу. Я не смею сбавлять шаг; жгучий, непреклонный страх разгоняет адреналин до такой степени, что с ним почти невыносимо совладать. Чистая, ослепляющая ярость пульсирует в венах, пока в голове вновь и вновь бьётся одна мысль: «надо выбираться, всё рушится, я должна выбраться.» Силы на исходе, но нужно двигаться дальше.

Но куда? Куда я бегу?

Со сводов пещеры на каменистый пол срываются сталактиты и каменное крошево летит прямо в лицо. Я кричу. По крайней мере, мне кажется, будто я слышу собственные крики, прикрывая лицо руками. Отсюда мне живой не выбраться. Считанные секунды и меня заживо погребёт под камнепадом.

В тот самый миг, когда паника грозит сковать до мозга костей, сквозь хаос прорывается голос — его мелодия звучит так успокаивающе, прекрасно и безопасно. Мама. Почему она здесь? Обернувшись, я цепляюсь взглядом за руины замка. Крики горожан взмывают ввысь вместе с клубящимися облаками пыли туда, где стою я — на краю пропасти, высоко над эпицентром разрушений. Внутри всё обрывается. Мост уничтожен, им некуда бежать!

Что же я творю? Нужно вернуться!

Я уже делаю шаг, как вдруг чья-то рука, куда более сильная, хватает меня и резко разворачивает обратно. Я сталкиваюсь лицом к лицу с парой изумрудно-зелёных глаз — моих глаз, маминых глаз.

— Тебе нужно идти дальше, — умоляет она. — Ответы кроются на страницах. Найди ответы, Дэнни. Ты должна!

Я тянусь, чтобы коснуться её лица, но некогда знакомые черты расплываются из-за слёз, струящихся по щекам. Из груди вырываются надрывные рыдания. В этом нет смысла! На каких ещё страницах? Какие ответы вообще искать?

— Нет, — умоляю я. — Только не без тебя.

Кончики пальцев скользят по её коже — такой нежной, в точности как я помню. Её лицо наконец обретает чёткость. От счастья щемит сердце. Она не постарела ни на день.

Но это мгновение радости грубо обрывается, когда за её спиной вырастает вампир и отталкивает от меня. Лицо твари скрыто в тени, но зубы ярко блестят, когда он вонзает их глубоко в её шею.

— НЕТ! — воплю я, отчаянно взмахивая руками, полная решимости спасти маму. Я обязана её спасти. Но нога скользит на россыпи камней.

И я падаю. Ниже, ниже, и ниже.

Тело ударяется о каменный пол с тошнотворным хрустом.

Я резко просыпаюсь; горло горит от крика. Нокс что-то говорит — он здесь, со мной, но я его не вижу. Перед глазами стоит лишь полное боли лицо мамы в тот миг, когда она смотрела, как я падаю.

Руки нащупывают что-то мягкое. Я осознаю, что это простыни. И открываю глаза.

Требуется время, чтобы прийти в себя. Я не в подземном городе, кишащем вампирами; я здесь, в квартире, которую делю с Селестой. В безопасности. Никакого камнепада.

— Дэнни, поговори со мной, — просит Нокс.

Я нахожу его взгляд. Чувство безопасности, тепло и всё самое светлое в этом мире наполняют меня до краёв, заставляя страх и адреналин отступить.

— Я в порядке, это просто сон, — выдыхаю я.

В его багровых глазах плещется тревога, когда он бережно берёт моё лицо в свои ладони. Точно так же, как я держала лицо мамы в своём кошмаре. Моя мама, страницы. Что всё это значит?

— Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Нокс.

Хочу, но что-то внутри предостерегает, веля молчать. Где-то на задворках сознания затаилось недоверие, словно крошечная трещинка в наших узах. Я качаю головой.

— Нет, я его не помню.

Я выдавливаю слабую улыбку, которая, кажется, немного унимает его тревогу.

— Хорошо. Я сварю тебе кофе, а потом мы сможем продолжить и…

— Нет, — перебиваю слишком поспешно. — Мне сегодня на работу в цветочный магазин. Там похороны, я должна забрать лилии…

Лицо Нокса смягчается. Большой палец мягко очерчивает линию моей челюсти.

— Дэнни, цветочного магазина не существует. Мы обсуждали это вчера вечером.

Я хмурюсь.

— Что?

— Нет никакого цветочного. И похорон нет. Это всё ложные воспоминания, которые мы внушили тебе ради твоей же безопасности.

Голову пронзает ослепляющая боль. Я этого не помню. Я начинаю задыхаться от осознания, что разум вот-вот расколется надвое. Неужели в этот раз я снова всё забуду? Что, если боль окажется невыносимой, а Ноксу придётся стереть мне память? Как это цветочного магазина не было? Я же помню его, помню, как подрезала стебли тюльпанов, когда зашёл Гилберт, механик, и сказал, что его сестра скончалась. Он просил белые лилии, её любимые цветы, чтобы положить на крышку гроба. Глаза Гилберта были налиты кровью, щёки блестели от слёз, а во взгляде отражалась неподдельная, саднящая боль, пока я выражала ему соболезнования и вписывала его имя в журнал заказов.

Крепкие руки сжимают мои плечи.

— Дэнни, послушай меня. Останься со мной, пожалуйста.

Изо всех сил сосредотачиваюсь на Ноксе; его голос возвращает меня в реальность, служит якорем. Пальцы глубоко впиваются в его кожу.

— Пожалуйста, не дай мне забыть всё снова, Нокс. — Горькая соль касается губ, пока слёзы продолжают катиться по щекам. — Пожалуйста, говори со мной, продолжай рассказывать. Боль слишком сильная.

Он намертво прижимает меня к себе, словно мы оба дрейфуем в открытом море, а я — единственное, что удерживает его над безжалостными волнами разрывного течения. Я спасательный круг для Нокса в той же мере, в какой он — для меня. Две души, связанные воедино замысловатой золотой нитью, сплетённой жестокой, извращённой судьбой, постичь которую мне не дано.

Эмоции захлёстывают с головой, полные решимости пробить любые стены, воздвигнутые вампирским внушением в глубинах моего разума. Ослепляющий свет, воспоминания — они проносятся так быстро, что мир кренится в сторону. Но я не теряю связи с реальностью. И, хотя голос Нокса доносится откуда-то издалека, я знаю: он здесь, и он мой.

Это несправедливо, всё это совершенно несправедливо — раз за разом крутится в голове, пока я чувствую, как всё ускользает на задворки сознания. Я прижимаюсь к нему сильнее, словно в последний раз ощущаю хлопок его рубашки под кончиками пальцев.

А затем внутри меня расцветает странное, искрящееся свечение. Поначалу я принимаю это за проявление уз, но они всегда ощущались скорее как внутреннее притяжение, а не искры. Оно сильное, сильнее нашей связи. Нечто, не разделённое с Ноксом, часть исключительно меня самой. Словно тот момент, когда я впервые услышала Paramore. Оно безупречно отзывается в каждой клеточке мозга.

Нокс замирает, но продолжает держать меня стальной хваткой. Боль отступает. На её месте растекается тепло. Нет, не тепло — скорее импульсы. Я открываю глаза и вижу, что очертания окружающего нас мира обрели невероятную чёткость. Слегка отстранившись, я встречаюсь с Ноксом взглядом.

— Она ушла. Боль просто исчезла.

Его плечи расслабляются, а сквозь слёзы, которые он так отчаянно сдерживал, в багровых глазах проступает слабый блеск.

— Ты узнаёшь меня? — спрашивает он, словно сам себе не веря.

— Да, — выдыхаю я.

А затем его губы накрывают мои — нежно, но в то же время властно. Искрение усиливается, пока узы пульсируют у меня внутри. Я касаюсь его лица, прикасаюсь к нему везде, куда только могут дотянуться руки. Мне страшно, до одури страшно, что в любую секунду я снова всё забуду. Это настоящее безумие из сплетённых языков и радостного облегчения. Знакомые искры, вспыхивающие при каждом соприкосновении нашей кожи, мгновенно превращаются в пламя. Это больше похоже на непредсказуемый удар тока.

Я хочу его, он мне нужен. Он нужен мне весь, прямо сейчас.

Искры тухнут. Нокс морщится и отстраняется, разрывая наш страстный поцелуй.

— Что такое? — спрашиваю я, когда он, пошатываясь, пятится назад. — Нокс?

Его кожа стремительно мертвеет. На мраморно-белом лице проступают синие вены. Я смотрю, как они пульсируют и вздуваются прямо на глазах, словно извилистые корни многовекового дерева, расползаясь по его шее, затем по лицу, пока наконец не скрываются под иссиня-чёрными волосами. Багровые глаза едва не вываливаются из орбит, полные шока и ужаса, а лицо синеет. Он открывает рот, будто хочет что-то сказать, но не может сделать и вдоха. Он тянет ко мне руки, но всё, что я могу, — это беспомощно наблюдать, пригвождённая к месту собственным страхом.

— Нокс? — всхлипываю я, когда он падает передо мной на колени.

Этот глухой стук бьёт наотмашь, словно кулаком: звук, который я не хотел бы слышать больше никогда в жизни. Из его глаз струится кровь, пока он смотрит на меня снизу вверх. Затем из носа. Изо рта и ушей. И это не жалкие струйки, а неумолимая кровавая река.

Я кричу, от этого леденящего душу звука соседи наверняка с секунды на секунду вызовут службы. Наконец сбросив оцепенение, я бросаюсь к нему. В ту же секунду, когда Нокс безвольно оседает на пол, в комнату врывается Селеста.

Узы бьются в агонии, а затем это чувство исчезает.

Никакого искрения. Никакого притяжения.

И лишь когда всё внутри меня затихло, я поняла, что Нокс мёртв.

— Чёрт возьми. У нас и правда совсем не осталось времени, — произносит Селеста, пинком переворачивая Нокса на спину. Его прекрасные багровые глаза остекленели и смотрят в пустоту.

Всепоглощающее горе раскалывает мою душу пополам и я падаю на колени рядом с его безжизненным телом. Беру его голову в руки, кладу себе на колени и начинаю тревожно раскачиваться из стороны в сторону.

— Он мёртв, Селеста! — всхлипываю я. — Кажется, это сделала я. Думаю, это я его убила.

Стуча каблуками по паркету, она подходит и встаёт прямо за моим левым плечом.

— Он не мёртв.

Услышав её почти скучающий тон, я вскидываю взгляд на её лицо. Искрение возобновляется, когда горе уступает место гневу.

— Нет, мёртв.

— Проклятье, а она говорила, что так и будет. — Селеста садится на корточки, чтобы оказаться со мной на одном уровне.

— О чём ты, блять, говоришь? — рычу я, крепче прижимая к себе тело Нокса и изо всех сил стараясь не обращать внимания на то, что его кожа холодеет с каждой секундой.

— Мы ещё не дошли до этой части истории. Я не хочу вываливать на тебя всё сразу. Но хорошая новость в том, что ты не убила Нокса. Единственное, что может его убить — кол в сердце или огонь.

Я вгляделась в её лицо в поисках лжи, но не нашла ни единого признака.

— Однако, думаю, ты вынесла ему мозг. Буквально. То, что течёт у него из носа, подозрительно похоже на мозги.

Я поморщилась, ненавидя себя за то, что вообще причинила ему боль, даже если он и умер не по-настоящему.

— И что нам делать? Просто сидеть здесь и ждать?

Селеста вяло поднимает его руку и бесцеремонно бросает её обратно на пол.

— Ага. Как насчёт того, чтобы я принесла тебе выпить, пока ждём? Тебя наверняка мучает жажда.

При одном лишь упоминании об этом моё горло начинает жечь.

— Ладно, но думаю, нам придётся пропустить часть истории и забежать вперёд. Мне нужно понять, как я только что это сделала.

Селеста мешкает, бросая взгляд на Нокса.

— Вообще-то, думаю, этот разговор тебе стоит провести с ним. Я не имею права тебе рассказывать. — Я слежу за ней взглядом, пока она поднимается. — Пойдём, он придёт в норму примерно через час. Сначала его телу нужно регенерировать, а это не самое приятное зрелище. Не стоит тебе расстраиваться ещё сильнее.

Я морщу нос. Я не из брезгливых, но думаю, вид его мозгов, заползающих обратно в череп, может стать для меня последней каплей. Кивнув Селесте, я осторожно опускаю голову Нокса на пол и только потом встаю. Приглаживаю его тёмные волосы, словно это хоть как-то исправит то кровавое месиво, что размазано по его лицу.

— Можешь хотя бы намекнуть? — спрашиваю я, следуя за ней из спальни в коридор, ведущий на кухню.

— Нет. Эта странная затея — рассказывать тебе твою же историю, а не заставлять вспоминать всё самой — вроде бы работает, так что пока будем придерживаться её. Не хочу, чтобы в итоге ты снова начала называть меня Клэр.

Она не оборачивается, продолжая идти на кухню.

Однако, стоило мне войти в это уютное помещение, как на меня обрушились воспоминания о Клэр. Старшая сестра-защитница, которая смотрела со мной девчачьи фильмы. Этот диван повидал так много: смех, радость, любовь. То чувство родства, которого я никогда не испытывала в своей жизни, движимой жаждой мести. Я не могу не скорбеть о ней хотя бы немного. Когда-то всё это могло бы стать моим. Я могла бы просто задвинуть свою вендетту в долгий ящик и жить нормальной жизнью.

Но принятые решения привели меня к Ноксу, а я бы ни за что на свете этого не изменила.

— Селеста, я хочу сказать тебе кое-что, пока мы одни.

От этих слов она резко поворачивается ко мне. Огромные, остекленевшие красные глаза, больше не скрытые контактными линзами, которые она носила каждый день, внимательно изучают меня, сосредоточенно ловя каждое слово. (одно предложение)

— Спасибо, — говорю я, сглатывая подступивший к горлу ком.

Селеста хмурится.

— За что?

— Пусть всё это было лишь игрой, мне нравилось проводить с тобой время. Да, без воспоминаний о Ноксе меня не покидало чувство, будто в моей жизни чего-то не хватает, но я была счастлива. Более того — умиротворена. И всем этим я обязана тебе и твоему умению дарить мне чувство безопасности, любви. Так что спасибо за то, что была лучшей фальшивой старшей сестрой, которой у меня никогда не было.

Селеста двигается быстрее, чем способен уловить взгляд, и сгребает меня в такие крепкие объятия, что, кажется, сейчас вытрясет из меня душу. Чёртова сверхчеловеческая вампирская сила.

— Жизнь с тобой здесь, в реальном мире, стала одной из лучших глав моей жизни. Время, проведённое с тобой, забрало всю скорбь по моим собственным сёстрам и семье, заменив её чем-то иным. Чем-то лучшим. Оказалось, забота о тебе — это был мой способ всё исправить. — Её слёзы впитываются в ткань моей рубашки. — Я так отчаянно хотела, чтобы всё было хорошо.

Я мягко поглаживаю её по спине.

— Всё в порядке. Тебе удалось. В детстве у меня не было братьев и сестёр, поэтому ты стала самым близким к этому воплощением из всего, что я когда-либо знала. И я не хочу, чтобы между нами что-то менялось лишь из-за того, что ко мне постепенно возвращается память.

Селеста напрягается и отстраняется. Её взгляд метнулся к полу, а пальцы нервно перебирают друг друга.

— Возможно, ты заговоришь иначе, когда узнаешь правду. Я имею в виду, всю правду.

Я беру её руки в свои и склоняю голову, ловя её взгляд.

— Ничто не способно изменить моё отношение к тебе, да и к Ноксу тоже. Пожалуйста, выбрось это из головы.

Она слабо улыбается и снова отводит взгляд.

— Давай-ка я налью тебе выпить, пока ты кого-нибудь не убила. — Она высвобождает свои руки из моих, чтобы смахнуть слёзы.

Я в замешательстве хмурюсь.

— Убила? С какой стати мне убивать кого-то из-за жажды?

Глаза Селесты расширяются.

— Ох, чёрт.

— Что ты имеешь в виду, Селеста? — спрашиваю я куда более требовательным тоном, чувствуя, как по спине ползёт холодок тревоги.

Взгляд Селесты мечется к спальне и обратно ко мне.

— Если я расскажу, тебе придётся изобразить удивление, когда ты снова услышишь это от него.

Я скрещиваю руки на груди.

— Выкладывай.

Селеста морщится и закрывает глаза. Распахнув их вновь, она тяжело вздыхает.

— Ты всё ещё Фамильяр, Дэнни. Ты не задержалась там настолько, чтобы обратить чары Связывания вспять. Даже в этом мире твоё выживание зависит от крови Нокса, а не от бургеров с картошкой фри.

Она виновато отводит взгляд, затем направляется к холодильнику и достаёт розовый стакан со стразами, который всегда использовала для моих смузи.

— Я маскировала вкус как могла, чтобы ты ничего не заподозрила, но всё это время я поила тебя небольшими порциями крови Нокса, чтобы поддерживать в тебе жизнь.

Я недоверчиво моргаю, пока она открывает крышку в качестве доказательства. И правда, её «смузи» оказывается насыщенного багрового цвета.

— Но та эйфория, которая охватывает меня, когда я пью кровь Нокса… я не чувствовала абсолютно ничего подобного.

— В этом мире нет такой магии, как под землёй. По крайней мере, в том виде, в каком мы её знаем или понимаем. Здесь всё более материально, как атомы. Если как следует сосредоточиться, её можно почувствовать, но подчинить собственной воле куда сложнее. — Она возвращает крышку на место и пододвигает стакан ко мне. — Думаю, всё дело в равновесии. Деймон смог бы объяснить это лучше.

— Я… даже не знаю, что сказать. — Я беру стакан, пока жжение в горле ведёт ожесточённую войну с моим собственным разумом.

— Когда мы продолжим, всё прояснится. Прости, поверить не могу, что я так глупо проболталась. Нокс хотел, чтобы ты узнала об этой части в самую последнюю очередь.

— Он боится моей реакции, — бормочу я, очерчивая подушечкой большого пальца грани фальшивых бриллиантов.

— В этой истории очень много деталей, Дэнни. Всё запутано и отдаёт безумием. Мы оба просто хотим убедиться, что всё будет рассказано правильно, чтобы на тебя не навалилось слишком много и ты не…

— Не превратила чьи-нибудь мозги в кашу? — подсказываю я, вызывая у Селесты кривую усмешку.

— Это не самое плохое оружие в твоём арсенале.

Я киваю, обдумывая её слова. Так вот кто я для них? Оружие? И для чего же?

В старых каменных стенах замковых переходов бурлит магия. Когда мы выходим из комнаты, она бьётся медленным, размеренным пульсом, но с каждым шагом, уводящим нас всё глубже в сердце замка, магия всё сильнее хлещет из своего источника. От этой алхимии кровь в моих венах шипит и потрескивает. Подобно нашим с Ноксом узам, у неё, кажется, есть собственный, подавляющий источник жизни. Самостоятельная, живая, дышащая сущность. Могущество струится по телу, даруя мне чувство абсолютной неуязвимости. Она словно льнёт ко мне, признавая свою хозяйку. От этого чувства нервы натягиваются как струна.

Я бросаю взгляд на Нокса, пытаясь понять, заметил ли он это. И хотя ранее мы успели обменяться откровениями, не думаю, что сейчас подходящее время делиться с ним ещё и этим. Наша связь тут же обрушивает на мою совесть тяжёлое чувство вины. Глупая связь. Я расскажу ему, когда буду готова. Когда сама во всём лучше разберусь.

Несмотря на чувство вины, наши с Ноксом узы ощущаются прочными как никогда, пока он ведёт меня на сегодняшнее торжество. Ослабить бдительность всегда было для меня непростой задачей. Я так долго противилась любой привязанности к… да к кому бы то ни было, и всё из-за бесконечных скитаний с места на место после того, как тётя выставила меня за дверь. Строить с кем-то отношения попросту не имело смысла. Я всегда была уверена, что отыщу убившего маму вампира и погибну, пытаясь свершить месть. Неспособность представить свою жизнь после двадцати наложила свой отпечаток. Очень легко вычёркивать людей из жизни, отказываться от коктейлей после работы или уходить, бросив кого-то в постели без единой записки, если знаешь, что скоро умрёшь. Да и какой прок в том, чтобы кто-то проливал по мне слёзы, когда меня не станет? Жизнь одиночки прекрасно мне подходила вплоть до этого самого момента, но теперь эти узы грозят стереть в порошок все те защитные стены, которые я так упорно возводила.

Между нашими сплетёнными ладонями вспыхивают искры, пока мы направляемся на пиршество мимо бдительных портретов и статуй из белого мрамора. Это место здорово напоминает Цирк своими похожими на лабиринт коридорами из тёмного камня. Только это не какой-нибудь старомодный отель, а самая настоящая влажная фантазия Дракулы, так что я невольно задаюсь вопросом, почему вампиры всегда впадают в такой драматизм, когда дело касается декора?

Единственными источниками света на нашем пути служат вычурные металлические бра, внутри которых горят мерцающие шары янтарного пламени. Чего бы я только не отдала за обычную лампочку в этом месте… Настенные бра отбрасывают куда больше теней, чем света, из-за чего разглядеть замысловатые детали на картинах совершенно невозможно, даже если бы я и захотела остановиться и изучить их. Не припомню, когда в последний раз была в картинной галерее. Такие места всегда напоминали мне о маме. Она была сумасбродной и хаотичной матерью-одиночкой, страстно любившей выплёскивать боль от своих расставаний на холст. Возвращаясь из школы, я вечно заставала её разбрызгивающей вокруг чёрную и серую краску, пока она потягивала вино и слушала Шер.

Она была полной противоположностью тёте Табби с её религиозным фанатизмом. И хотя Табби никогда не вдавалась в подробности этого, она всякий раз рычала мне вслед «Левит семнадцать»1, стоило мне лишь осмелиться выйти из своей комнаты. Мне так и не стало настолько интересно, чтобы заглянуть в писание; я всегда полагала, что она считает меня исчадием ада. Всю свою жизнь мама предельно ясно выражала своё мнение о тёте — сплетнице, вечно сующей нос туда, куда не просят. И хотя я не знала истинной причины их вражды, было ясно, что они являлись полными противоположностями во всём, за что бы ни взялись.

— Этот замок всегда был таким… жутким? — спрашиваю я. По спине пробегает холодная дрожь, когда мы проходим мимо картины, на которой женщина с длинными острыми клыками скачет верхом на крайне шокированном человеке. — И эротичным?

Нокс смеётся, заметив, за что зацепился мой взгляд.

— Это не совсем в моём вкусе, но изначально он возводился ради одной-единственной цели: не пропускать солнечный свет. Это единственное уцелевшее здесь строение, принадлежащее твоему миру. Окна мы добавили позже — вернее, это сделала магия. Но внутренние коридоры с самого начала проектировались ради защиты.

— Зачем вам понадобилась защита? — спрашиваю я.

— Вопреки всеобщим заблуждениям, вампиры вовсе не на вершине пищевой цепи. Долгое время на нас охотились и подвергали гонениям, прежде чем мы сбежали под землю ради собственной безопасности.

Я хмурюсь.

— Напоминает «охоту на ведьм», — подмечаю я, жадно впитывая всё вокруг.

— Кто сказал, что это не одно и то же? Просто время всё исказило. Историю пишут победители, не так ли? Вот мы здесь, а они всё ещё наверху. По крайней мере, так было. — Нокс задумчиво замолкает, а я не настаиваю.

— А что насчёт эротики, запечатлённой на стенах?

Напряжение спадает, и его плечи слегка опускаются.

— О, это просто забавы ради. — Он одаривает меня игривой полуулыбкой, отчего ямочка на его щеке стала глубже, а багровые глаза плотоядно заблестели. — А что ещё нам прикажешь здесь делать, кроме как пить кровь и пожирать своих сексуальных партнёров?

Быстрее, чем мой мозг успевает это осознать, он хватает меня за запястья и с силой рывком прижимает к своей груди. Кровь вскипает, когда его язык скользит по моей шее.

— Позже, крошка, — бормочет он мне в кожу и отстраняется, оставляя узы пары — да и меня саму — неудовлетворёнными. Меня пробирает дрожь, когда мы продолжаем путь к банкетному залу. — Мы почти на месте.

Впереди начинают вырисовываться деревянные двери с богато украшенными металлическими петлями. Путь кажется бесконечным, хотя вход находится прямо перед нами, пусть и вдалеке. Кажется, как бы сильно мы ни старались дойти до конца, двери играют с нами злую шутку и отодвигаются всё дальше.

— Это проделки магии? — спрашиваю я, пока искрение внутри меня становится ещё сильнее.

Краем глаза я замечаю, как Нокс кивает.

— Удивлён, что ты это поняла —

большинство фамильяров едва ли обращают внимание на подобные мелочи.

Полагаю, далеко не все из них чувствуют, как она гудит прямо в костях, — думаю я про себя.

— Как я уже говорил, эти переходы были построены для нашей защиты. Они спроектированы таким образом, чтобы любой, кому всё же удастся проникнуть за наши стены, никогда не смог бы ни найти нас, ни отыскать путь назад.

Меня пробирает холодок от одной мысли о том, чтобы навечно затеряться в этих тёмных, обманчивых коридорах.

— Важно помнить, что магия здесь прежде всего для того, чтобы защищать нас и служить нам. У неё больше нет хозяина, поскольку её создатель мёртв, но её предназначение остаётся неизменным.

Когда мы наконец добираемся до двустворчатых дверей, они распахиваются сами по себе. Неужели здесь всё настолько клишированно? Словно в подтверждение моих мыслей, играющая внутри музыка обрывается на одной меланхоличной ноте. Входя внутрь, я задерживаю дыхание.

Как и в бальном зале Цирка, мы с Ноксом проходим через дверной проём и оказываемся на балконе. Но здесь нет перил, которые уберегли бы от падения. Вместо этого вниз, в сам зал, ведёт величественная каменная лестница. Толпа внизу напоминает растревоженный улей, наряженный в стиле шестнадцатого века, но со своей изюминкой. Теперь мой наряд обретает смысл. Бетти облачила меня в неудобный ансамбль из металлических шипов, опасно впивающихся в кожу, и корсета, который подтянул грудь едва ли не к самым глазам. Вампирская высокая мода — вот единственное подходящее описание для тех нескольких слоёв оборок и юбок, что сейчас на мне висят.

Шипы, подобные моим, торчат из диадем, в то время как другие убийственно расположены по всей длине рук, от самых плеч до кистей. Парики замысловато уложены в форме змей или лебедей. Глубокие, как у драгоценных камней, синие и зелёные оттенки нарядов заставляют вены под кожей вампиров проступать куда отчётливее даже у тех, кто отличается смуглым цветом лица. Их вены, кажется, светятся гораздо ярче, чем те, что я видела в Цирке. Возможно, это ещё один побочный эффект вернувшейся магии.

Взглянув на Нокса, всё так же крепко сжимающего мою руку, я судорожно выдыхаю при виде его лица. Его вены тоже резко выделились. Но, в отличие от остальной толпы, в его глазах не отражается ни капли гордости. Всё, что я вижу, — это стыд. В полном смятении я снова поворачиваюсь к рою вампиров, пытаясь разглядеть что-то помимо их дико экстравагантных нарядов.

От открывшегося зрелища у меня едва не подкашиваются ноги. Вдоль трёх из четырёх стен банкетного зала выстроились гигантские резервуары в форме песочных часов. Я быстро пересчитываю их: всего пятнадцать. Каждая узкая колба тянется до самого потолка. На металлических каркасах каждого из них выгравированы символы, но они не принадлежат ни одному из языков, которые я когда-либо встречала. Сверху каскадом спускаются сотни трубок, по которым сочится жидкость, с черепашьей скоростью наполняя резервуары. Мой взгляд скользит по трубкам вниз, к их противоположным концам, прямо туда, где они, словно капельницы, подсоединены к сидящим внизу людям.

Это не банкет. Это Жатва, а я — спутница смерти на этом балу.

— Дэнни, отпусти. Ты слишком сильно сжимаешь мою руку.

Я слышу приказ Нокса. Чувствую, как заклинание Связывания и узы тянут меня, в отчаянии требуя исполнить его волю. Но я не могу. Мой взгляд намертво прикован к дюжине человеческих жизней, медленно утекающих в сифоны, напоминающие песочные часы.

Люди сидят в деревянных креслах с высокими спинками, прекрасно осознавая всё происходящее вокруг веселье, но, кажется, совершенно не понимая, что находятся в плену. С каждой секундой их кожа становится всё серее, а я чувствую, как возвращается решимость, наполняя меня ощущением истинного предназначения и напоминая обо всём, что я потеряла. Эти люди не могут принимать решения самостоятельно, потому что находятся под заклятием ковена. Всё это неправильно — я должна что-то сделать!

Только я подаюсь вперёд, не имея ни малейшего логического плана, как хруст ломающихся пальцев Нокса, угодивших в мою «мёртвую хватку», заставляет отвлечься от жатвы. Похоже, я недооценила силу Фамильяра. Мои глаза встречаются с его. Не знаю, что я ожидала там увидеть. Боль? Но в его бордовых глазах плещется лишь беспокойство. Узы пары бушуют из-за моих действий, ненавидя и истязая за то, что я причинила ему вред. Я не могу вздохнуть, словно чья-то рука сжала мои лёгкие, выдавливая из них жизнь.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, — извинение или оправдание, — но он крадёт мои невысказанные слова поцелуем.

— Не создавай проблем. Обсудим это позже, — бормочет Нокс мне в губы. Он не разжимает руки. Медленно, словно ничего не произошло, его сломанные пальцы с тихим щелчком встают на место.

— Добро пожаловать ко двору, Дэнни.

Моя голова резко поворачивается на этот мудрый и мягкий голос Киприана. Когда он подошёл ближе, я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза при виде его наряда. Его шею скрывают слои нелепых кремовых рюшей, прикреплённых к угольно-чёрному дублету, украшенному ярко-серебряной парчой с витиеватым узором. Образ дополняют короткие штаны и нелепые квадратные туфли с блестящими пряжками на каждой. Он похож на Генриха VIII, вот только Киприан обладает врождённой потусторонней статью, которой было не достичь старому королю. Он широко улыбается, обводя зал широким жестом. — Скажи, всё именно так, как ты мечтала?

— Я привыкла к неожиданностям, Киприан. — Я одариваю его фальшивой улыбкой, но, похоже, он убеждён, что я искренна, так как толпа подхватывает его низкий смешок. Словно я произнесла самую уморительную шутку в истории.

— А какая бойкая, когда стала Фамильяром, поглядите. И уже развлекает публику. — Он улыбается, обращаясь к зевакам. — Я же говорил. Ставлю на то, что именно она принесёт самую лучшую кровь из всей партии.

Его слова — словно удар под дых. Теперь всё встало на свои места. Я здесь, чтобы развлекать — не больше и не меньше. Чтобы вампиры получили самый наполненный эндорфинами обед в своей жизни. Всё это королевство построено на лжи, потому жажда разрушить здесь всё до основания разгорается с новой силой. Горн под кожей шипит, грозя взорвать этот мир к чертям.

— Разве она не чудо? — Киприан самодовольно щеголяет своим приобретением, разрубая мои мысли об убийстве.

— Хватит глазеть, отец, или ты уже забыл, что случилось в прошлый раз, когда ты украл у меня Фамильяра? — Голос Нокса калится от нестерпимого напряжения. Я бросаю на него взгляд. Боль, которую он до сих пор носит в себе после давнего предательства отца, тяготит наши общие узы, как брошенный посреди океана якорь.

— Что случилось в прошлый раз? — шепчу я.

Его рука сжимает мою — сила вернулась к нему, несмотря на то что кости были раздроблены всего мгновение назад. Я поражена мягкостью его хватки. Каждая деталь этой залы словно тает. Месть, болтовня, музыка, кровь — всё исчезает, стоит мне сосредоточиться лишь на нём. Он — всё, что имеет значение, мой собственный центр тяжести. Его манера поведения становится легче, как только наши взгляды сталкиваются, а губы изгибаются в дьявольской усмешке.

— Я чуть не уничтожил всё королевство, разумеется.

Он наносит удар по Киприану, словно стрела, попадающая точно в больное место — ровно настолько, чтобы убедить, что он-то выживет. Всего лишь царапина. Лёгкий ушиб. Но Киприан не догадывается, что наконечник стрелы отравлен, а этот яд будет медленно разъедать его, пока не станет слишком поздно.

Я улыбаюсь этой мысли, вовремя одёргивая себя, чтобы Нокс не заметил.

— Пойдём? — спрашивает он, поднося мою руку к губам для нежного поцелуя. — Я зверски голоден.

Нокс толкает дверь замка, но вместо роскошного банкетного зала, полного голодных вампиров, перед нами открывается бесконечный коридор.

— Что происходит?

Он прижимает палец к губам, а в его глазах вспыхивает дьявольский огонёк, от которого моё сердце начинает биться в предвкушении. Он втягивает меня внутрь. Дверь захлопывается, погружая нас в темноту. Бра на каменных стенах оживают, но вместо привычного тёплого янтарного света они извергают глубокое пурпурное пламя, лижущее чёрные мраморные стены.

Ха? Это что-то новенькое.

Мы идём по безмолвному коридору. Точно так же, как во время моего первого визита в странный отель в Межмирье, я с любопытством наблюдаю, как из ниоткуда возникают двери. Вместо имён на каждой — только номер.

— Пожалуйста, скажи, что происходит, — прошу я, отчаянно желая узнать, ждёт ли меня неизбежная опасность или просто скучная гримёрка. Магия снова вибрирует глубоко в стенах, напевая мне. Она манит, призывая протянуть руку к ручке двери под номером пять.

— Цирк был детской забавой, — задумчиво произносит Нокс, останавливаясь. — Это — изнанка всего. То, чего магия требует от нас, вампиров, чтобы мы оставались живы и в безопасности. Это происходит каждую ночь, а публичные выступления Фамильяров — раз в неделю. Именно это сохраняет кровь чистой.

Я морщусь, не в силах отвести взгляд от вереницы сияющих золотых цифр, что скалятся на меня. Они уходят вдаль, в темноту. Но сегодня мне нужна только одна дверь. Решение принято, внутри всё сжимается, когда я тянусь к ручке под номером пять.

— И что я найду за этой дверью? Я чувствую магию. Даже без слов она говорит мне выбрать именно её. Почему-то я просто знаю, что это… моя дверь.

Мой взгляд встречается с его: глаза настолько глубокого красного цвета, что зрачки кажутся почти чёрными, а в них пляшут отблески пурпурного пламени.

— Я тоже это чувствую, — обнадеживающе говорит Нокс. — Магия знает наши самые сокровенные желания до последнего уголка души. — Он плотоядно ухмыляется, и пурпурное пламя начинает танцевать подозрительно игриво. — И я не только о твоих БДСМ-наклонностях. За этой дверью скрывается самое порочное, о чём ты только могла мечтать.

Он делает шаг ближе, от его тела исходит жар. Я крепко держусь за ручку, чтобы ноги не превратились в желе под тяжестью его взгляда.

— За этой дверью — всё самое больное и извращённое, что шептала тебе тьма глухими ночами, когда ты была одна. Те навязчивые мысли, которые ты пытаешься похоронить — здесь, внизу, они оживают. — Дыхание перехватывает, когда его лицо оказывается в дюйме от моего. — Здесь нет правил, Дэнни. Нет ограничений и нет последствий. Всё, что магия просит взамен — это твоя кровь.

Он достаёт из кармана брюк маленький серебряный нож. Пурпурное пламя продолжает свой соблазнительный танец в отражении лезвия.

— Итак, скажи мне, крошка: готова ли ты заключить сделку с дьяволом, чтобы все твои желания и мечты исполнились?

Он облизывает губы, а его взгляд падает на мой приоткрытый рот. Этот взор алчен, нетерпелив, он таит в себе жажду, которую невозможно утолить. Его желание просачивается в меня через наши узы.

Мысли мчатся вскачь, пока я смотрю на лезвие — соблазн почти невыносим. Словно Нокс взял венчик и взболтал мой мозг. Путь впереди затуманивается, несправедливость происходящего в банках крови становится далёким воспоминанием. Важны только мои собственные эгоистичные желания.

Почему бы не сказать «да»? Я всё равно здесь в ловушке. Почему бы немного не развлечься?

— Закрой глаза, — шепчет он. Дрожь пробегает по спине от того, как мягко его язык касается моего уха. Но, несмотря на жар, вспыхнувший внутри от этой просьбы, мои глаза остаются прикованными к тускло освещённому коридору за его спиной — магия продолжает мягко вибрировать, зазывая открыть дверь.

— Доверься мне.

Его слова плотно обвиваются вокруг меня; в этой мольбе скрыт куда более глубокий смысл, чем просто согласие на те пороки, что таятся за деревянной дверью. Словно загипнотизированная, я смотрю на него, на тень грусти в его глазах. Узы настаивают, чтобы я всё исправила, бушуя внутри, словно дикий зверь. Я киваю, наконец сдаваясь.

— Закрой глаза и думай о том, чего ты хочешь больше всего на свете.

Нокс медленно разрушает мои ментальные барьеры, и мне это совсем не по душе. Быть с ним — всё равно что лезть на Эверест: навыков ноль, снаряжения нет, кислорода нет, миллиард сожалений, а еда съедена, хотя до конца пути ещё несколько недель. И всё же я знаю, что должна продолжать делать шаг за шагом, если хочу добраться до вершины.

И всё же… я доверяю ему, как бы мне ни хотелось это отрицать. Мы вместе, что бы это ни значило.

Узы гудят, довольные моим решением довериться. Мои глаза послушно закрываются.

— Думай о том, чего хочешь больше всего — о своём самом сокровенном желании, — шепчет он.

Вместо того чтобы признаться в каком-то неразделённом пороке, я мгновенно вспоминаю маму: её мягкие глаза, джинсы в пятнах от краски. Запах её блинов по утрам и тот самый оттенок коричневой помады в стиле девяностых, который она носила. Все эти крошечные детали, за которые я цеплялась в своей одинокой жизни. Истина поражает меня, словно удар наковальни. Моё самое глубокое, самое тайное желание — это близость. Чтобы кто-то безоговорочно любил и защищал меня, несмотря на все недостатки.

Нокс берёт меня за руку. Искры прошивают мою ладонь прямо перед тем, как отчётливое покалывание от пореза заставляет меня распахнуть глаза. Кровь беззвучно капает с руки на пол. Нокс направляет мою ладонь к деревянной двери и размазывает кровь по дереву.

— Продолжай представлять, — подгоняет он, не сводя глаз со сложных узоров, образующихся на крови.

Я ахаю, когда пятна сливаются в более крупную фигуру.

— Что это?

— Это… олень. — В его голосе слышится любопытство.

— Олень? Почему олень?

Прежде чем Нокс успевает ответить, кровь начинает расползаться по горизонтали, пузырясь и извиваясь, пока не принимает отчётливые очертания волка. Тонкие прожилки соединяют их, словно корни дерева, и они светятся так ярко, что освещают наши лица.

Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два.

— Твоя маска на балу. Нокс, думаю, это должны быть мы.

Он кивает, я замечаю это краем глаза.

— Дэнни, о чём ты думала, когда я просил представить твоё самое глубокое, самое тайное желание? — спрашивает он, и в его голосе теперь меньше намёков, больше чистого любопытства.

— О тебе, — признаюсь я без колебаний. — Ну, не только о тебе, скорее… это было расплывчато. Я думала о том, что была одинока и как больше не хочу этого. — Мой голос затихает, а магические рисунки светятся всё ярче. Нокс молчит.

— О чём ты думаешь? — спрашиваю я, боясь, что дала неправильный ответ.

— Я думаю, что… кажется, я уже видел этот символ раньше. Но я не уверен; прошли столетия. Мне нужно с кем-то посоветоваться.

Посоветоваться с кем-то? Если он хоть немного догадывается, что это значит, почему не обсуждает свои идеи со мной? В голосе Нокса не было неуверенности, лишь отстранённость. Он не смотрит на меня, продолжая пялиться на двух животных. А меня задевает, что он игнорирует мои слова.

Мои ментальные барьеры переходят в защитный режим, я издаю короткий смешок.

— Ты говоришь, что хочешь, чтобы я доверяла тебе, что мы одна команда, но всё ещё не честен со мной.

Он вздрагивает, задетый моими словами. Я продолжаю давить большим пальцем на эту метафорическую рану.

— Ты рассуждаешь о том, чтобы втянуть кого-то ещё, даже не сказав мне, что, по-твоему, значат эти символы. По-моему, это довольно по-свински. — Я смотрю прямо ему в глаза, ожидая ответа, и поражаюсь тому, как быстро исчезает в них мягкость. Вместо неё — жёсткий, безжизненный алый взгляд.

— Я провёл большую часть жизни, делая поспешные выводы без каких-либо реальных доказательств, Дэнни. Но с тобой каждый мой расчёт имеет решающее значение. — Он медлит, подбирая слова. Затем опускает взгляд, и на его лице играет саркастичная улыбка. — У меня уже такое чувство, будто я всё чертовски порчу.

— Нет, это не так. — Я снова тянусь к его руке, не заботясь о крови, всё ещё сочащейся из раны. — Всё, о чём я прошу, — это честность. Дай мне её. Тогда ты завоюешь меня окончательно.

Он смотрит на меня из-под опущенных ресниц.

— Годы придворной лжи и ударов в спину трудно вытравить. Для меня это просто инстинкт — держать всё в себе. Но я буду честен. Ради тебя я это сделаю. Даю слово.

Я вижу правду на его лице — теперь оно мягче, менее настороженное. Он разрушает момент и снова переключает внимание на дверь, разглядывая светящиеся образы. Кажется, я только что убила всё то, что начинало расцветать между нами.

— Давай просто посмотрим, что за дверью, а?

Я киваю; узы внутри меня взрываются энергией от его обещаний. Я поворачиваю ручку и толкаю дверь. Мои глаза расширяются, когда комната предстаёт перед нами.

Я не знаю, чего ожидала… но точно не этого.

— Охренеть, — бормочу я, делая первый шаг внутрь. — Нокс, это же…

— Твоя детская спальня.

Моя голова резко поворачивается в его сторону.

— Что? Как ты…

— Потому что я уже был здесь, — сухо отвечает он. — Егор, Деймон, отец и я. Мы пришли сюда, чтобы убить последнюю ведьму в родословной, которая заточила нас.

Я пожалел о своих словах в ту же секунду, как они слетели с языка.

Запах крови Дэнни меняется, а её глаза, которые ещё секунду назад смотрели на меня так нежно, так обожающе, теперь полны обвинения. Короткая дистанция между нами внезапно кажется бесконечной. Глубокая, зияющая пропасть горя разверзается в тот момент, когда до неё доходит смысл моих слов и она складывает всё воедино. Мне нужно действовать предельно осторожно. Здесь нет места ошибке. Внутри неё что-то переключилось, трансформировалось; я чувствую это через наши узы. С каждым ударом сердца по ним пульсирует необработанная, дикая, ничем не сдерживаемая мощь. Её жизненная сила кажется опасной, почти неземной.

Я делаю шаг в комнату — медленно, как хищник, коим я и являюсь. Она отступает, страшась меня, словно добыча.

Узы ненавидят это.

— Пожалуйста, дай мне объясниться. — Мой голос — едва уловимый шёпот. Чтобы показать, что я не угроза, я медленно поднимаю руки вверх в знак капитуляции, но любое моё движение лишь ещё больше её настораживает. По мере того как я продвигаюсь дальше в комнату, мой взгляд впервые с момента, как открылась дверь, отрывается от неё. Всё ясно: что это за место, что оно значит. Мы стоим в её детской спальне, в точности такой, какой она её помнит. Я ощущаю каждую эмоцию, вскипающую в её крови: от опасения и ностальгии до кислого привкуса ярости. Если бы я только держал язык за зубами…

Я знаю, что был здесь раньше, но, пытаясь воскресить в памяти ту ночь, когда Егор капля за каплей выпивал жизнь из её матери, я не помню ни детских игрушек, ни полосатых обоев. Комната была бежевой, заваленной недописанными картинами, с единственной кроватью в углу. Она была другой, но всё же я каким-то образом знаю, что это та же самая комната.

Желудок скручивает от осознания: магия подтвердила, что мы действительно убили мать Дэнни в ту ночь. Что она была последней в очень длинном роду ведьм, которые охотились на нас и обрекли меня на вечную тьму и страдания. И это целиком и полностью моя вина. Если бы я не был таким эгоистом… возможно, она была бы жива. Но магия умирала, у Пятёрки не было выбора, потому что её нужно было спасать. Они исчерпали все варианты, прежде чем попытались заставить меня взять ещё одного Фамильяра, чтобы задобрить магию крови.

Помню, как я ухмыльнулся, когда её тело рухнуло на пол, ведь уничтожение этой линии означало убийство магии навсегда — или так мы думали. По-видимому, теперь, после моего Связывания с Дэнни, она прекрасно функционирует.

— Объясниться? — Дэнни скалится, и её кровь превращается в едкую желчь быстрее, чем мне хотелось бы.

— Да. Дай мне объясниться.

Она качает головой.

— Это был ты. Ты всё это время был там. Ты убил её. Всё это время я трахалась с убийцей матери.

Её слова тяжёлым грузом повисают в воздухе. Я качаю головой.

— Нет, не я. Это был Егор. Я был лишь соучастником.

Она смеётся.

— И что, поэтому всё нормально? Ты хоть представляешь, что со мной стало, когда она умерла?

Её едкий запах выворачивает мне желудок. Или, быть может, это узы ненавидят меня и карают за каждую ужасную вещь, что я совершил, ведь теперь всё выплыло наружу. Они принуждают меня успокоить её, исполнить любую прихоть, надеясь, что она дарует мне хоть каплю прощения.

В прошлый раз, когда кто-то просил меня встать на колени и молить о пощаде, он лишился головы. Если бы Дэнни попросила меня об этом сейчас, я бы не задумываясь исполнил её волю.

— Когда она умерла, мне пришлось жить с тётей. С этой говорящей Библией, которая ненавидела меня и грозила упечь в психушку, если я не заткнусь о вампирах. Я росла одна, изгоем. Хиллсвью больше не видел во мне того же человека после того, как я кричала о вашем существовании с каждой крыши. Мне никто не верил. Ты знаешь, что это делает с ребёнком? Понимаешь, какой иной могла бы быть моя жизнь, если бы тебя в ней не было?

Изумрудные глаза Дэнни сверкают от боли и непролитых слёз. Её слова сбиваются в кашу, словно рот не успевает за бешеным потоком мыслей. Они хлещут по моему сердцу.

— И я никогда не прощу себе этого, — признаюсь я.

Я лихорадочно ищу в памяти другие отголоски той ночи. Дэнни утверждает, что видела лицо убийцы своей матери, но мы с Пятёркой обыскали каждый дюйм того дома. Там не было ни одной живой души, которая могла бы стать свидетелем нашего гнусного акта. Разве узы не должны были уловить её присутствие? Заставить меня защитить её? Защитить то, что принадлежит мне?

Что-то здесь не так. Слишком много недостающих частей, важных частей. Но кто их забрал, кто исказил мои воспоминания во что-то другое, и ради чего?

— Мне нахрен не сдалось твоё прощение, — рычит она, возвращая меня в настоящее. — Мне нужна справедливость.

И комната повиновалась.

Плюшевые мишки и куклы на полках превратились в нечто куда более зловещее. Колья. Деревянные, каждый заострён до смертоносной остроты. Понятия не имею, позволяют ли комнаты наших самых тёмных желаний совершать реальные убийства, но больше всего я боюсь, что если умру, то её некому будет защитить от гнева остальных.

Защитить, защитить, защитить.

— Интересно, — говорит Дэнни, делая осторожный шаг к полкам, уставленным рядами оружия для убийства вампиров. Она протягивает руку и хватает самый крупный кол. — Сколько понадобится кольев, чтобы убить тебя? Один? Сотня? Может, проверим?

Когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня снова, в её глазах уже пропал мой любимый оттенок зелёного. Теперь они фиолетовые — того же цвета, что были глаза ведьм много лет назад, когда они создали эту подземную тюрьму. Тот же яркий оттенок, что у настенных светильников в коридоре. Цвет магии.

— Ты должна выслушать меня, Дэнни. Что-то здесь не сходится…

Она швыряет первый кол мне в голову; я без труда уклоняюсь, и он с глухим стуком вонзается в дверь позади. Несмотря на то, что я явно на грани раскрытия какого-то грандиозного заговора, что-то в её смертоносной энергии меня возбудило. Я не отвожу от неё глаз, любуясь божественной осанкой. Она хороша, но реальной подготовки нет, это видно по её движениям. К тому же она неуклюжа и действует слишком грубо, хотя и сильнее обычного Фамильяра.

— Хватит с меня этих ядовитых слов. Ты лгал мне.

Я пожимаю плечами.

— Технически — не лгал. Я просто не рассказал тебе всех деталей. Но если позволишь, я хочу объяснить тебе всё сейчас.

Её глаза сужаются, пока она выбирает другой кол.

— С меня хватит объяснений.

Я уклоняюсь от второго кола, который вонзается в дверной косяк рядом с первым. Теперь она как зверь — дикая и опасная, словно сирена в красивом платьице.

— Наши воспоминания об убийстве твоей матери не совпадают. Думаю, кто-то мог вмешаться в них, — быстро говорю я. Её рука замирает в воздухе, третий кол направлен прямо мне в сердце.

— Что?

— Думаю, кто-то управлял нашими воспоминаниями, — повторяю я. — Это единственное логичное объяснение всего происходящего. Твоё воспоминание об этой ночи сильно отличается от моего. Ты видела только одного вампира — того, кого ещё не нашла в Межмирье, в то время как я точно знаю, что нас там было четверо. Память моего отца говорит о том же — он сам мне об этом сказал.

Фиолетовый свет в её глазах слегка тускнеет, пока она обдумывает мои слова.

— С чего бы мне верить хоть одному твоему слову?

Я ухмыляюсь, понимая, что почти погасил смертоносный огонь так же быстро, как он вспыхнул.

— Не вижу у тебя другого выбора прямо сейчас.

Кол со звоном падает на пол. Дэнни молча кипит от ярости, направляясь к своей старой кровати, и садится. Через мгновение она произносит:

— Начинай говорить. И я хочу услышать полную правду о том, что ты видел в ту ночь.

Я киваю. Хотя мне нестерпимо хочется прикоснуться к ней, развеять любое недоверие, я держусь на расстоянии, присаживаясь на пол перед ней.

— Я расскажу тебе всё.

И я рассказываю. Не упуская ни одной детали. Мне невыносимо было видеть, как она вздрагивала от описания убийства. Но это необходимо. Я даже признался, что это моя вина, что мы вообще тогда туда отправились.

— Я был раздавленным, влюблённым дураком, — бормочу я, отказываясь смотреть на неё. — Если бы я только предвидел, к каким последствиям это приведёт…

А что бы я сделал? Попытался бы остановить это — один вампир против троих из Великих? Схватил бы ночью осиротевшего ребёнка и присягнул бы ей на верность? Насколько же иначе сложилось бы всё, если бы я это сделал…

В другой жизни, быть может, так бы всё и было. Я нахожу свою пару, тогда ещё ребёнка, прячущуюся в своей спальне. Говорю остальным членам Пятёрки отступить, объявляю её своей, своей подопечной; вырвать её из материнских объятий было бы жестоко. Я бы осыпал её заботой, дал бы ей то воспитание, которого она заслуживала, относясь к ней не иначе как к принцессе. Я бы оберегал её от всего на свете, вплоть до того дня, когда она захотела бы от меня большего, если бы вообще захотела. Я был бы счастлив присутствовать в её жизни в любом качестве, которое она сочтёт нужным. Её счастье — единственное, что имеет для меня значение, и, если бы я стал не более чем защитником и другом, я бы умер счастливым, осознавая, что посвятил свою жизнь тому, чтобы каждое её желание было исполнено. Дэнни с мамой жили бы здесь, в нашем Межмирье, счастливые тем, что они вместе.

Кем бы стала Дэнни без этой затвердевшей оболочки горя, что окутывала её? Горя, которое причинил ей я.

— Может, ты и пытался остановить, — шепчет она в пустоту комнаты. Я поднимаю взгляд и вижу, как слёзы катятся по её лицу, а глаза прикованы к дрожащим на коленях рукам. Возможно, сейчас она задаёт себе те же вопросы «а что, если». — Без сомнений, наши узы сильны. Мы оба мгновенно почувствовали, как нас тянет друг к другу. Может, тот, кто вмешался в наши воспоминания, пытался нас защитить.

— Никто из Пятёрки не обладает такой силой, — настаиваю я. Мне хочется схватить её за руки и целовать их, пока они не перестанут дрожать. — Никто из них не смог бы заставить меня забыть тебя. Мои чувства к тебе слишком сильны.

Она наконец смотрит на меня.

— Тогда у кого может быть такая мощь?

Я качаю головой.

— Я… я не знаю. Но, кажется, я знаю, с чего начать наши поиски.

В её глазах вспыхивает слабый огонёк былого счастья, и узы откликаются на это довольным урчанием. Возможно, в этой жизни у нас ещё есть надежда.

Дэнни писала в одном из дневников, что я ей купил, до самого рассвета. Мы не проронили ни слова по пути к спальне — та пропасть недоверия всё ещё стояла между нами непреодолимым препятствием. Но она не потребовала отдельную спальню или кровать, и я принял это за знак, что надежда еще не потеряна.

Впрочем, даже лёжа бок о бок, когда жар её тела греет меня, я не чувствую облегчения — лишь грызущую тревогу уз. Внутри всё ноет и рвётся, умоляя зализать её эмоциональные раны, пока те не затянутся. Но воли у меня побольше. К тому же я, чёрт возьми, не слепой. Дэнни нужно пространство, чтобы сопоставить мои воспоминания со своими мыслями; самое меньшее, что я могу сделать, — это дать ей его. Каждый раз, когда меня тянуло вытереть её слёзы и облегчить боль, она отталкивала меня или просто останавливала одним-единственным взглядом.

Её глаза наконец закрываются, а рука всё ещё лежит на исписанных страницах. Я жду, пока высохнут чернила, а затем осторожно вытягиваю дневник из-под её ладони, закрываю и кладу рядом на тумбочку из тёмного дерева, не заглядывая внутрь. Её лицо всё ещё припухло от неконтролируемых рыданий, которые то накатывали, то отступали всю ночь, стоило ей добраться до новых частей истории, что она так неистово записывала. Я был не в силах ей помочь, но, видя её такой уязвимой, я лишь сильнее очаровывался.

Я дал себе ещё час, чтобы побыть в магически запечатанной комнате, раз она наконец спит. Кто-то скажет, что использовать магию, чтобы нас никто не тревожил, — это перебор, но я считаю это лишь мерой предосторожности. Сегодня мне нужно явиться ко двору, чтобы попытаться найти для Дэнни ответы, но перед этим я должен взять эмоции под контроль. Поэтому я позволяю себе покипеть от ярости из-за открытия, что кто-то в этом грёбаном замке играл с моей памятью.

Многие здесь наглые, но ни у кого не хватило бы сил. Никто из Пятёрки не смог бы внушить мне забыть хоть что-то; наши дары работают иначе. Даже если бы могли, единственным, кто достаточно силён для этого, был бы мой отец — ведь он возродился всего через мгновение после меня. Невозможная гипотеза, ведь тогда почему его воспоминания совпадают с моими? Это сделал кто-то за пределами круга «обычных подозреваемых». И это наводит на мысль: был ли это вообще вампир? Честно говоря, вся эта ситуация так и смердит ведьмами. Но для начала мне нужны доказательства моих теорий.

По прошествии часа я выскальзываю из наших покоев. Закрываю дверь без единого звука и замираю на мгновение, чтобы взять себя в руки. Поворачиваю шею из стороны в сторону, расслабляя ноющую челюсть, и закрываю глаза, чтобы полностью натянуть маску избалованного принца. Сегодня я должен быть им, а не защитником, не тем, кому не всё равно. Потому что подобные вещи делают тебя слабым, а здесь такому не место. Я загоняю эмоции в рамки скуки, укладываю болезненные воспоминания одно за другим на полки, пока разум не становится неприступной крепостью из монолитного камня.

Кто-то украл мои воспоминания, и он за это заплатит. Но прямо сейчас моё единственное преимущество в том, что этот человек не подозревает, что я вышел на его след. Я должен вести себя так, будто всё в порядке. Пока я иду по коридору, моя расслабленная одежда для сна искажается, превращаясь в традиционные придворные одежды — пусть и менее формальные, чем обычно. Конечно, всё чёрное. Достаю из внутреннего кармана пиджака маленький пузырёк — образец крови Дэнни, который она послушно сдала вчера, ещё до всех открытий. Выпиваю одним глотком, смакуя сладкий привкус во рту, словно дегустирую дорогое вино. Мгновенно чувствую, как возвращается цвет лица и сила.

Единственное, что мне не нравится в ритуале Связывания, — это то, что, делясь с ней своей силой, я делюсь и её истощением. Дэнни где-то посередине между человеком и вампиром, поэтому она всё ещё испытывает усталость, как и любой другой смертный. Прошлая ночь, похоже, была для неё особенно утомительной. Я не заметил этого, пока мы были в комнате, но теперь, оглядываясь назад, это очевидно.

Когда её глаза стали фиолетовыми, сила между нами всплеснула — тонко, но внушительно, заставив меня проявить чудеса ловкости, уворачиваясь от кольев. А потом, по пути в нашу спальню, я почувствовал, как её жизненная сила опустилась ниже обычного — опять же, едва уловимо для всех, кроме меня.

Интересно, что она успела нацарапать в своём блокноте?

Как только ментальные стены возведены, а я смахиваю крошечную пылинку с плеча своего чёрного фрака, я начинаю путь в жерло огня. С каждым шагом тихо обдумывая все способы, которыми я убью того, кто посмел коснуться моей судьбы.

Я врываюсь в двери оранжереи с максимально возможным драматическим напором. Это возымело нужный эффект: все оборачиваются, чтобы посмотреть на меня. Я ищу истину в глазах каждого из Пятёрки. Но, конечно, у всех нас есть скелеты в шкафах, спрятанные глубоко в тенях столетий взаимного недоверия. Я не получил ничего, кроме презрения за резкое появление.

— Где твой Фамильяр? — спрашивает Егор.

Направляясь к длинному столу из красного дерева в центре комнаты, я, не моргнув глазом, выдерживаю его взгляд. Это был ты? Ты отнял её у меня ещё до того, как я узнал, что она моя?

— Доброе утро, Нокс. Как прошёл вечер? Насладился праздником? — язвлю я, отчего Егор картинно закатывает глаза.

— Сын, к чему эта мелочность? Неужели в глубине твоей души всё ещё таится такая ненависть к нему? — спрашивает отец, вытирая белой салфеткой кровь Джека в уголке рта.

Я отодвигаю соседний стул и занимаю своё законное место наследника. С другого конца стола я кожей чувствую беззвучное рычание Егора. Мне даже не обязательно оборачиваться, но я всё равно это делаю, просто чтобы одарить этого мелкого ублюдка своей лучшей самоуверенной улыбкой.

— Конечно нет, отец. Магия вернулась, все счастливы. С чего бы мне кого-то здесь ненавидеть?

Глаза Егора сужаются. Я перевожу взгляд на каждого из Пятёрки, выискивая хоть какую-то реакцию. Скажите же, почему я должен вас ненавидеть? Расскажите, что вы, блять, такое сотворили, чтобы стереть мне память?

— Так где же, в конце концов, твоя очаровательная спутница? — продолжает отец.

Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не закатить глаза от того, насколько он, блять, предсказуем. Отец уже много лет не проявлял ни малейшего интереса к моим делам. Мы так и не зарыли топор войны после того, что он совершил — я просто вычеркнул его из своей жизни и превратил её в сущий ад без единого объяснения. Быстро, безжалостно, эффективно — вот как я работаю. Единственная причина, по которой его интересует Дэнни, заключается в том, что ему от неё что-то нужно. Вопрос лишь в том, что именно.

Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как он вонзает зубы во внутреннюю сторону запястья Джека ради очередного глотка. Его лицо не искажается, превращаясь в монстра, который, как мы все знаем, таится глубоко внутри каждого из нас; напротив, он демонстрирует виртуозный контроль.

— Несомненно, истощена после вчерашнего торжества, — отвечает за меня Джек. — Я видел, как вы вели её в одну из пурпурных комнат.

Он делает глоток из своего кубка, пока мой отец пьёт прямо из вены.

Я не отрываясь смотрю на Джека и с любопытством склоняю голову. А не много ли этот мелкий засранец знает?

— Прошлой ночью она задала мне жару, — только и могу произнести я; к горлу подступает ком от воспоминания о том ужасе, что исказил её лицо, когда правда наконец вырвалась наружу. Прошлой ночью Дэнни узнала, что вся её жизнь — одна большая жирная ложь. Она заслужила отдых.

Двери оранжереи вновь распахиваются, и приближающийся стук каблуков переключает всеобщее внимание с моей персоны.

Как нельзя вовремя, Селеста.

Отец наклоняется ко мне, намеренно избегая взгляда Селесты.

— Сын, могу я отнять у тебя минуту наедине? Немного времени для отца и сына в моём кабинете чуть позже, что скажешь?

Исключительно ради вида я окидываю его настороженным взглядом. Было бы слишком подозрительно, предложи я ему поговорить наедине первым. Все здесь прекрасно знают, за что я его ненавижу. Я тяну паузу, прежде чем ответить.

— Полагаю, да.

Отец так просиял, будто я только что осчастливил его на всю жизнь.

Когда Селеста опускается на пустой стул рядом со мной, беседа за столом возвращается к привычной пустой болтовне. Единственный, кто, помимо меня, не принимает в ней участия, — это Бенедикт. Его взгляд остекленел и устремлён куда-то вдаль. Наверняка его посетило очередное видение. Или загадка, как я предпочитаю их называть. Никто толком не знает, сбываются ли его пророчества. По большей части они звучат как бессвязный поток мыслей.

Я даже не пытаюсь вслушиваться в этот праздный трёп: они не настолько глупы, чтобы обсуждать правду при всех присутствующих. Да и зачем? Это было так давно. Я развлекаю себя, разглядывая солнечный свет, пробивающийся сквозь стеклянные окна, затянутые волшебными лозами, напоминающими плющ. Зелёные прожилки расползаются по стёклам, стремясь ввысь в поисках источника жизни. Под крупными листьями зреют причудливые плоды: их форма напоминает апельсин, но гладкая, без привычных мелких пор кожура отливает пурпуром, словно у яблока.

Это что-то новенькое.

Последние несколько десятилетий эта комната пустовала, так как из-за нехватки солнечного света находиться здесь было весьма гнетуще. Лозы иссохли, превратившись в ломкие коричневые прутья, но теперь они буйно цветут — и всё благодаря ритуалу Связывания. Но плоды появились впервые. Возможно, магическая кровь Дэнни напитала это место невероятной силой. Интересно, какие ещё сюрпризы скрывает замок?

Деймон — впервые с тех пор, как вошёл, я обращаю на него внимание — на удивление молчалив. Он откинулся на спинку стула, а на лице застыло непривычное выражение. Как будто тревога? Ничего общего с его обычным зловещим видом. Меж бровей залегли глубокие морщины, пока он пристально изучал оконные стёкла. Я прослеживаю за его взглядом, устремлённым на лозы над нами. Неужели он тоже заметил плоды?

— Мой Господин, — произносит Селеста, прерывая мои мысли. — Я принесла книги, которые вы приобрели. Пока я оставила их в библиотеке.

Точно, я про них почти забыл.

— Очень хорошо. Вели отнести их в мои покои. И пока будешь там, развлеки моего Фамильяра, когда она проснётся. У меня встреча с отцом.

Я оборачиваюсь как раз когда её лицо искажается от тошной жалости к самой себе.

— Как прикажете.

Она опускает взгляд и тянется к стоящему перед ней кубку с кровью.

— Прямо сейчас. — За столом воцаряется тишина от моего приказного тона. Хорошо, пусть все думают, что я ничуть не изменился. Что я по-прежнему желаю быть её тираничным хозяином. На самом деле мне плевать на Селесту и на то, чем она занимается, ведь все мои мысли заняты Дэнни. Но им об этом знать ни к чему.

— Да, мой Господин, — поспешно бормочет она, затем извиняется и торопливо покидает оранжерею.

— Старые раны всё ещё саднят, не так ли? — произносит Егор. — К слову, зачем ты скупаешь книги? Наша библиотека и без того достаточно обширна.

Я бросаю на него острый взгляд.

— Никогда не лишне напомнить низшим вампирам об их месте при дворе. — Ради пущего драматизма я барабаню пальцами по столу. — И о том, как быстро они могут лишиться своего положения, если я сочту это нужным.

Я игнорирую его второй вопрос о книгах. Меньше всего мне нужно, чтобы этот ублюдок совал сюда свой нос.

Егор смеётся, и от этого звука у меня сводит желудок.

— А я-то уж было подумал, что ты наконец простил бедняжке её прегрешения.

Отец прочищает горло.

— Довольно, Егор. Идём, сын. Перейдём в мой кабинет.

Они с Джеком одновременно поднимаются со своих мест, находясь в идеальной гармонии друг с другом. Я чувствую укол ревности от осознания, что нас с Дэнни эта часть Связывания обошла стороной. Могу поспорить, что именно магическая кровь Дэнни не позволила этой связи активироваться. Прежде в нашем ритуале никогда не участвовала ведьма. И неизвестно, какие ещё новшества мы обнаружим в будущем.

Бдительные взгляды оставшихся членов Пятёрки провожают нас до самых дверей и коридора. Кабинет отца прилегает к оранжерее — это одна из немногих комнат в замке, не подвергшихся модернизации: тёмные деревянные полы, густо-бордовые стены, уставленные книжными полками, и огромное панорамное окно за его громоздким столом, из которого открывается лучший вид на раскинувшийся внизу город. С этой точки обзора я могу оценить истинный размах магии.

То, что когда-то было крохотной деревушкой, состоящей из главной улицы и нескольких десятков домов для низших вампиров, не живущих в стенах замка, теперь простирается до самого горизонта бесчисленными дорогами, зданиями и фермерскими угодьями. Как правило, магия обустраивает жилища для людей, но я ещё никогда не видел, чтобы она действовала с таким размахом. На жатву здесь собралось меньше тысячи людей, но всё же магия расширила границы города так, словно готовилась вместить миллионы.

— Впечатляющий вид, не правда ли? — спрашивает отец, возвращая моё внимание к себе и усаживаясь за стол.

Сгорая от любопытства, я подхожу ближе, чтобы изучить карту города, магическим образом выгравированную на дереве. Она осталась прежней — ничего не изменилось.

— Да, — рассеянно отзываюсь я.

— Я хотел поговорить с тобой наедине о магии.

Мой взгляд метнулся к нему.

— И что с ней?

— Думаю, ты знаешь, — произносит он, и в его голосе проскальзывают резкие нотки. Он знает, что я от него что-то скрываю. И всё же с его стороны весьма дерзко раскрывать карты так рано.

— Без понятия. И даже если бы знал, с какого, блять, перепугу стал бы с тобой откровенничать?

Я не отрываясь выдерживаю его пронзительный взгляд — тот самый, от которого в детстве я готов был сжаться в комок. Его глаза становились твёрдыми как стекло всякий раз, когда он втолковывал мне значимость власти и то, почему её сохранение должно быть превыше всего. Эти же самые глаза приговорили мою мать к смерти в обмен на подобное существование.

Его тонкие губы сжимаются, а сухие морщины резче проступают на коже вокруг рта. Только в этот момент у меня в голове всё встаёт на свои места.

Киприан Коллард, правитель Великих, всё ещё болен.

Возродившаяся магия не вернула ему ни капли былого могущества. Судя по тому, как его суровый взгляд едва скрывает клокочущее внутри отчаяние, рискну предположить, что она и вовсе обошла его стороной.

— Знаю, в прошлом я предал твоё доверие, но умоляю, сын, скажи, если тебе что-то известно.

Из груди вырывается сухой, лишённый всяких эмоций смешок.

— Предал моё доверие? Для начала, ты убил мою мать ради собственной корысти…

Кулак отца с грохотом обрушивается на стол. Я опускаю глаза, ожидая увидеть трещину, но дерево остаётся нетронутым.

— Не притворяйся, сын, будто ты сам не наслаждался плодами этой победы.

Мой глаз дёргается от чувства вины.

— В нашем королевстве шла война. Война, которую я остановил в одиночку, чтобы спасти весь город.

Я всё ещё помню бушующее пламя, едкий дым, въедающийся в камень, стальные клинки и хворь, от которой не было шансов избавиться.

Пока он горячится, изо рта летят брызги слюны.

— Мне одному пришлось пойти на жертву. И я бы сделал это снова, если бы это означало, что мой сын и наследник доживёт до тех лет, до которых тебе посчастливилось добраться.

— Твои предсмертные исповеди ничего не изменят, — бросаю я с усмешкой, такой же холодной, как и его взгляд. — И дело не только в предательстве матери, чью смерть я до сих пор переживаю столь остро. Или ты уже забыл о наказании длиною в век, которому я подверг тебя и остальных лордов?

Он резко вскакивает, и стул позади него с грохотом падает на пол. Отец открывает рот, чтобы что-то сказать, возразить. Но вместо слов из его лёгких вырывается лишь надрывный, гортанный кашель.

Джек оказывается рядом в мгновение ока, суетясь вокруг него, словно сиделка — будто этому ублюдку вообще есть дело до моего отца. Он поднимает стул и придерживает отца, пока тот тяжело опирается руками о стол.

Совершенно равнодушный к его ухудшающемуся состоянию, я не собираюсь отступать.

— С какой стати мне тебе что-то рассказывать? Ты лишился всякого, блять, права на моё расположение в тот самый миг, когда затащил Селесту в постель и обратил её без моего дозволения. Просто смирись с тем, что твоё время правления подошло к концу. Или власть — это всё ещё единственный смысл твоей жизни?

Новые приступы кашля и хрипа заполняют старый кабинет, когда он наконец опускается на стул.

— Кровь, — сипит он, слабо махнув рукой.

И словно выдрессированный пёс, Джек тут же повинуется, подставляя предплечье для укуса.

Я неодобрительно цокаю языком, поднимаясь с места, и демонстративно стряхиваю невидимые пылинки со своей одежды.

— У любых поступков есть последствия, отец. Давно пора тебе столкнуться со своими.

Я направляюсь к двери — стремительный, словно тень, и бесшумный, как шёпот ночного ветра перед битвой. Но, несмотря на всю мою браваду, в голове забил тревожный набат, стоило мне только прибавить шаг, оказавшись в коридоре. Если отец решит, что именно Дэнни виновата в том, что магия больше не служит ему одному, она окажется в смертельной опасности куда раньше, чем я мог себе представить. Мне нужно вытащить её отсюда до того, как истечёт год.

Гудение магии, которое я ощущала, проходя через сердце замка, было лишь жалким шёпотом в сравнении с тем, что окутало меня в комнате желаний. Как же быстро её прикосновение превратилось из нежной ласки в безжалостную атаку на мои нервные окончания. Она проникала глубоко, пока ярость поглощала все остальные доступные мне эмоции. Её ядовитая хватка просачивалась в вены, принуждая убить Нокса. Отбросить голос разума и покарать его за каждую ложь, за каждую манипуляцию. За оскорбление моего рода.

Но я не смогла. Подобная ярость напугала меня так сильно, что я с трудом смогла удержать контроль над тем, кто я на самом деле.

А теперь в мои сны вплетаются светящиеся щупальца аметистового цвета. Я иду по тропе, впереди которой — развилка на три пути. Два из них скрыты в тумане, но один сияет, словно маяк; пурпурные прожилки расползаются по кирпичам под моими ногами. Мощь вибрирует во всём теле, когда я выбираю этот путь. Чувство беспомощности смывает волной, а цель становится кристально ясной.

Пробуждение без Нокса, мягко говоря, выбило из колеи. Узы скулят от нехватки… ну… его. Слегка измятые простыни рядом со мной и его слабый аромат — единственные признаки того, что он вообще здесь был. Моя рука заскользила по его половине кровати и глубоко внутри кольнуло разочарование, когда кожа коснулась холодной ткани.

Я оглядываюсь, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме отсутствия Нокса, и замечаю, насколько на самом деле безлика его комната. В ней есть всё необходимое, но ничего, что выдавало бы хоть что-то о нём самом. Ни книг, ни фотографий. Комната обставлена мебелью и декором, но напрочь лишена индивидуальности и смысла. Просто застывшая трещина, отражающая пустоту, которую он, должно быть, чувствует за своим непроницаемым, как у статуи, лицом.

Я с силой, почти ожесточённо, тру лицо ладонями.

— Почему бы тебе просто не смириться с тем, что он мудак и не перестать хандрить? — произношу я вслух. Я схожу с ума, я просто знаю это. Всё дело в этом месте — отсутствие часов, или то, как солнце восходит и заходит, а дни кажутся бесконечными. Всё вокруг фальшиво и неподвижно — иллюзия величия. Интересно, сколько времени осталось бы у этого мира, если бы меня не забрали в качестве Фамильяра?

В дверь тихо стучат, а следом раздаётся дружелюбный голос:

— Мисс Дэнни? Это Бетти. Я пришла помочь вам одеться.

На моём лице расплывается искренняя улыбка. Я сползаю с кровати, делая мысленную пометку поблагодарить Нокса за то, что он снял с меня то безумное платье, пока я была в отключке.

Я распахиваю дверь — пожалуй, даже слишком нетерпеливо, желая увидеть знакомое лицо, которое не жаждет насадить мою голову на пику где-нибудь в этом жутком дворце. Широко улыбнувшись, я приветствую Бетти дружелюбным «Привет!» и жестом приглашаю её войти.

— Вы сегодня вы в на удивление приподнятом настроении, — замечает она, занимая своё привычное место за большим туалетным столиком и раскладывая кисти с косметикой. — Полагаю, вы насладились вчерашним торжеством?

Красные глаза Бетти до краёв наполнены озорством, и я готова поклясться, что она поиграла бровями, хотя под толстым слоем зелёной чешуи на её лице это трудно разобрать.

— Если бы. — Я опускаюсь в кресло перед ней, позволяя творить волшебство.

— Что случилось? — спрашивает она, начиная проводить мягкой расчёской по моим волосам.

Я прикусываю щёку изнутри, гадая, могу ли ей доверять.

— А, понимаю. Я так и знала, что вы сможете разглядеть истину за иллюзиями этого места так же, как сделали это в Цирке.

На меня накатывает волна облегчения. С ней я в безопасности.

— Когда я увидела эти песочные часы, внутри меня что-то щёлкнуло. А ощущение магии здесь просто сбивает с ног.

Я внимательно наблюдаю за ней в зеркало, но её отражение не выдаёт ничего. Её чертовски трудно прочитать.

— Я удивлена, что магия вообще сработала, учитывая, что вы охотница. — Я отметила про себя, что это не прозвучало вопросом.

Я сужаю глаза.

— Бетти, ты что-то знаешь?

Она ловит мой взгляд в зеркале, удерживая его со знакомой напряжённостью.

— Будь я на вашем месте, я бы меньше беспокоилась о том, что знаю я, и больше о том, что знают мои хозяева. Если вы хоть на секунду допускаете мысль, что они не знают, кто вы и что вы такое, то вы глупее тех дурацких огненных шаров на стенах снаружи. — Она продолжает сверлить меня взглядом, крепко сжимая расчёску своими чешуйчатыми руками.

— С чего ты это взяла? — спрашиваю я.

— Ну, подумайте сами, Дэнни, рассудите логически. Вы не то чтобы подыграли плану Нокса держать вашу ненависть к их виду в секрете. Вы намеренно проникли в их мир, разгуливали с сумкой, набитой деревянными кольями, убили Бешеного и каким-то образом сумели сломить внушение. Глупо полагать, что вы в безопасности, что они не знают, откуда вы пришли и на что способны. — В материнском жесте она легонько бьет меня по голове тыльной стороной расчёски. — Нравится вам это или нет, но вы в змеином логове. Вампиры привели вас туда, где они наиболее сильны, где они процветают, и позволили вам принять участие в Связывании. Я достаточно долго прожила среди них, чтобы заучить: они устранят любую угрозу, не задумываясь. Так что задайте себе вопрос: почему вы здесь, почему они вообще позволяют вам здесь находиться?

Я морщусь, чувствуя, как от стыда за собственную недальновидность по шее ползёт жар. Ненавижу, когда люди оказываются правы на мой счёт.

Теория Бетти попадает в самую точку — я и сама думала об этом бесчисленное количество раз. Но Бетти не знает, что мы с Ноксом — нечто большее, чем просто Фамильяр и Господин. Да, возможно, Пятёрка привела меня сюда не просто так, и, возможно, они знают, кто я и к какому роду принадлежу. И всё же, как она сказала, почему — это самая загадочная часть их плана.

— Ты всегда была такой наблюдательной? — спрашиваю я, пока Бетти снова берётся за мои волосы.

— Я здесь уже пятнадцать лет, — отвечает она. — Я была экспериментом, который пошёл не по плану, так что меня выбросили, когда обратить меня не удалось. Но я не одна такая. В городе полно других, таких же, как я. Некоторым повезло меньше — они не живут в замке, а прислуживают даже самым жестоким из Бешеных. — А я-то думала, что мне здесь тяжело. — Печальное поколение потерянных, забытых душ, от которых ожидают выживания на паре капель крови. И благодарности за ту жизнь, которую нас заставили влачить.

Я поворачиваюсь в кресле лицом к Бетти. Её глаза расширяются от моего внезапного движения.

— Ты только что сказала, что находишься здесь уже пятнадцать лет? — Пульс отбивает бешеный ритм у меня на шее.

Она смотрит на меня с осторожностью.

— Да.

— Бетти, ты помнишь хоть что-нибудь о той ночи, когда тебя привезли сюда? Все ли из Пятёрки присутствовали в Цирке?

Она быстро бросает взгляд на дверь, словно ожидая незваных гостей, прежде чем снова сосредоточиться на мне.

— Да, они все были там.

Я хватаю её за руки и притягиваю к себе; её жёсткая чешуя одновременно острая и гладкая на моей коже.

— Дэнни, что…

— Ты помнишь хоть что-нибудь странное? Ты знаешь их всех уже много лет; было ли в той ночи хоть что-то, что показалось тебе неправильным?

Она выглядит встревоженной тем, насколько отчаянно звучит мой голос, но я должна знать. Я должна узнать, прав ли Нокс в своей теории, что кто-то каким-то образом изменил воспоминания всех о той ночи. Она мешкает, затем кивает. Моё сердце едва не вырывается из груди. Бетти знает правду.

Слова вырываются единым потоком.

— Расскажи мне всё, и я клянусь, что защищу тебя.

Она смеётся.

— Защитите от чего? Я уже страдаю от участи хуже смерти. Нет ничего, что они могли бы мне сделать и что имело бы значение. Моя защита — это не то, что важно.

И тут я вижу это: безошибочный проблеск человека, который ненавидит самого себя.

— Расскажи мне, пожалуйста. Мне нужно знать, кто виновен в смерти моей матери.

Она тепло улыбается, в её глазах блестят слёзы. Я в замешательстве смотрю на неё.

— Всё это ради того, чтобы узнать, что с ней случилось? — с недоверием спрашивает она, словно не может в это поверить.

— Д-да. Я посвятила свою жизнь поискам её убийцы. Прошлой ночью я узнала, что история, которую помню я, и история, которую помнит Нокс… не совпадают. Мне нужно знать почему, Бетти, так что, если ты помнишь хоть что-то о той ночи, ты должна мне рассказать. Пожалуйста.

Она стирает со щёк вырвавшиеся слёзы.

— Простите. Вы напоминаете мне моего собственного ребёнка, которого я потеряла. — Её голос затихает, пока она берёт себя в руки. — Материнская любовь — самое могущественное из всех чувств, знаете ли? Есть кое-что, что может вам помочь, но я не лучший человек, чтобы об этом спрашивать. Мой Господин велел мне держать его действия в ту ночь в секрете.

Я слегка обмякаю от облегчения, а затем ощетиниваюсь от её невысказанного предположения.

— Нокс не разозлится, если ты мне расскажешь.

Она качает головой.

— Нокс не был моим создателем. Он господин, но не мой Господин.

Мой разум идёт кругом от этой новой информации.

— Тогда кто это был, Бетти? Кто тебя обратил?

Я так близко, я чувствую это.

Она шмыгает носом и наконец смотрит мне в глаза.

— Деймон. Вам нужно поговорить с Деймоном.

В моей груди распускается амарантовый цветок надежды — невидимый глазу, но оттого не менее ощутимый, по мере того как моя цель вспыхивает с новой силой.

— Отведи меня к нему. Прямо сейчас, блять. — Я вскакиваю на ноги, и моя поспешность пугает Бетти.

— Не думаю, что Квартал Бешеных — подходящее место для вас, — предупреждает она.

— Да вы, должно быть, шутите.

Мы обе резко оборачиваемся и видим Селесту, стоящую в дверях с тяжёлой стопкой фолиантов в руках. Острым каблуком она захлопывает за собой дверь. В её багровых глазах полыхает ярость.

— Пожалуйста, проходи, чувствуй себя как дома, — язвлю я. Жёсткие красные глаза сужаются в мою сторону.

— Он оставил тебя на сколько, на час? А ты уже просишь прислугу отвести тебя туда, куда Фамильярам вход воспрещён?

Я закатываю глаза на её тон.

— Слушай, Нокса здесь нет, так что можешь бросить эти замашки телохранителя. Оставь нас в покое и сделай вид, что никогда не слышала этого разговора. — Я поворачиваюсь к Бетти. — Далеко это отсюда? Квартал находится в замке?

Она качает головой, но громкий стук — Селеста бросила книги на стол у окна — заставляет меня снова переключить внимание на неё.

— Серьёзно, просто уйди.

— С какой стати тебе туда идти? Теперь ты практически особа королевских кровей!

Магия раздражённо запульсировала под моей кожей.

— Думаешь, мне не насрать? Моя жизнь стоит куда больше, чем просто быть игрушкой Нокса на тот срок, что суждено пробыть здесь.

Напряжение в комнате достигает неприятного пика, пока Селеста покусывает щёку изнутри.

— Я не какая-то красивая птичка, чтобы держать меня в клетке. И если уж я особа королевских кровей, то ты не вправе отказать мне. Так что я отправляюсь в Квартал Бешеных, с твоим разрешением или без.

Селеста обречённо вздыхает.

— Ладно. Но позволь мне хотя бы пойти с тобой. То, что Бетти ведёт себя цивилизованно, вовсе не означает, что остальные такие же.

В её гранатовых глазах проскальзывает тень угрозы. Немое предупреждение.

— Хорошо, — соглашаюсь я и стремительно направляюсь к гардеробу, хватая первые попавшиеся брюки. Сейчас не время для платьев и легкомысленных юбок с оборками. Я должна быть готова ко всему.

Словно в ответ, в нижнем ящике гардероба что-то с грохотом перекатывается.

— Что это? — спрашивает Селеста, но я ничего не отвечаю.

Внутреннее чутьё натянуто как струна. Я уже знаю, что там лежит. Магия услышала меня и дала желаемое, даже несмотря на то, что мы находимся далеко от комнаты желаний. Я выдвигаю ящик, и — как я и ожидала — к передней стенке с глухим стуком скатывается целая охапка кольев.

— Какого хрена? — бормочет Селеста, вставая рядом и заглядывая мне через плечо.

Уголки моих губ дёргаются в лёгкой полуулыбке. Магия жаждет, чтобы я убила их всех.

Недооценить Дэнни было моей первой ошибкой. В этой женщине кроется многое: решительность, упрямство, несгибаемая стойкость.

Спрятав колья в старую потрёпанную сумку — чудесным образом обнаружившуюся в ящике гардероба прямо под тем, где лежало оружие, — мы втроём пробрались сквозь городские улицы, спускаясь в самые трущобы нашего мира.

Даже прожив здесь больше века, я так и не смогла привыкнуть к этому запаху: вонь гниющей плоти и застоявшейся крови, глоток которой способен убить на месте даже сильнейшего из вампиров. Булыжники мостовой покрыты жуткими ржавыми пятнами — следами беспорядочных и грязных нападений Бешеных; в этом Квартале единственным звуком осталось лишь эхо наших собственных шагов. По обе стороны улиц тянутся вереницы домов, совсем как в верхней части города, но здесь нет ни оживлённых лавок, ни болтливых горожан — все окна небрежно заколочены обломками досок и ржавыми кусками металла. Солнечный свет сюда попросту не пробивается, погружая трущобы в зловещую обсидиановую тень.

Это место — самый плохо скрываемый секрет Великих, и я знаю, что Дэнни слетит с катушек, когда узнает, что на самом деле творится в этих низах. Люди и низшие вампиры, неугодные магии, в конечном итоге оказываются здесь и погибают, растерзанные с невообразимой жестокостью. Одичавшим Бешеным ни к чему столовые приборы: своими длинными когтями и острыми как бритва зубами они рвут человеческую плоть, чтобы добыть пропитание, необходимое им для выживания. Человеческий страх не отравляет их так, как нас. Из-за жуткой генетической мутации они куда опаснее любого другого вампира в этом городе.

По спине пробегает дрожь, стоит лишь вспомнить тот день, когда Нокс впервые привёл меня сюда. Он был в бешенстве из-за моей… оплошности. Я и раньше видела мужскую ярость, но это было нечто совершенно иное. Нокс волок меня сюда за светлые волосы, а его отец не проронил ни слова, лишь молча вышагивая в паре метров позади. Именно в тот момент я осознала, что в этом мире всем на всё наплевать. Я смотрела на Киприана и умоляла спасти меня от гнева Нокса, но он даже не поднял на меня глаз — словно ожидал, что и его самого постигнет та же кара.

Нокс в ярости швырнул меня в первый попавшийся тёмный дом. В те времена Бешеных было совсем немного. Магия всё ещё была сильна, обращение новых вампиров, как правило, проходило гладко. Но лишённые разума, изголодавшиеся Бешеные, запертые в том доме, всё равно начали кружить вокруг. В тот день я смирилась со своей участью. С тем, что они меня сожрут.

Но, каким-то чёртовым чудом, Нокс передумал и вместо этого обрёк нас всех на жизнь в этом мире без единой капли магии.

— Ты мало того что трахнул моего Фамильяра, так ещё и обратил её, хотя я предельно ясно дал понять, что хочу вернуть её в мир людей! — процедил Нокс сквозь стиснутые зубы, обращаясь к Киприану, который молчал и не проронил ни слова в оправдание нашего поступка той ночью. Он запросто мог бы сдать меня, признаться Ноксу, что я — искусная интриганка, обманом заставившая его сделать это, ведь на самом деле я отчаянно хотела остаться.

Одно лишь это воспоминание воскресило всё то всепоглощающее чувство вины, что я испытала той ночью.

— А теперь я должен сидеть и смотреть, как ты щеголяешь ею прямо у меня перед носом? — Он был вне себя от ярости, меряя шагами пространство, словно не представлял, что с нами обоими делать. — Я не стану мириться с подобным существованием. А вот вы — будете. С меня хватит. Я больше не стану плясать под дудку магии и подчиняться вам.

Пятёрка и понятия не имела, что Нокс сдержит слово. Они полагали, что смогут обойтись и без его участия, но магия им этого не позволила. Отказавшись брать нового Фамильяра, он в одиночку разрушил всё, что они так долго строили. Весь их блеск и лоск обратились в прах, а порочный круговорот обмена между людьми и вампирами с каждой новой жатвой становился всё более отчаянным и извращённым, превращая это место в Город Кошмаров. Качественную кровь пришлось выдавать пайками, из-за чего низшие вампиры всё сильнее роптали, в то время как Пятёрка по-прежнему пила вдоволь и растрачивала жалкие остатки магии на пышные балы и празднества. Тщеславие и эгоизм пустили глубокие корни, придворные интриги с ударами в спину достигли небывалого размаха — а всё лишь потому, что Нокс любил меня.

С тех самых пор каждый человек, принесённый ими в жертву за эти долгие годы, разделял одну и ту же участь — был обречён на бессмертие в шкуре зеленокожей твари, забывшей всё на свете, в том числе и собственную человечность.

— С какой стати Деймону торчать здесь, если у него есть покои в замке? — возмущённо бубнит Дэнни сквозь рукав своего чёрного шерстяного свитера, вырывая из раздумий о прошлом.

Я закатываю глаза.

— Потому что он злодей, очевидно же. У злодеев всегда чокнутые убежища.

Идущая рядом Бетти ощетинивается, словно я нанесла ей личное оскорбление. Я ей не доверяю. В этой затее определённо есть что-то гнилое. С чего бы ей так охотно вкладывать эти идеи в голову Дэнни, если только на это не было прямого приказа её господина? Именно это и бросилось мне в глаза, стоило лишь услышать их разговор: это же чистейшей воды ловушка, а Дэнни всё равно готова нестись в неё сломя голову, да ещё и без дозволения Нокса. Фамильяры обязаны беспрекословно следовать правилам, многие поплатились жизнью за неповиновение… Так почему же в случае с Дэнни всё иначе?

Разумеется, я знаю ответ. Все, блять, это знают. Она особенная — потомок тех, кто создал этот мир. И я ничуть не удивлюсь, если здешние правила к ней попросту неприменимы.

Раздражённая, я отбрасываю волосы за спину и продолжаю идти. Кожу покалывает по мере того, как мы продвигаемся всё дальше по мощёным дорожкам. Здесь, внизу, царит мёртвая тишина и клубится густой туман; от гнетущего чувства чужого взгляда мои нервы натянуты как струна. Всем известно, что Бешеные не способны мыслить самостоятельно — если только не пришло время кормёжки. Им не нужен мыслительный процесс, чтобы жрать всё, что попадётся на пути.

Улица сужается без малейшего предупреждения.

— Идите гуськом, — командую я. — Я пойду впереди. Бетти, ты замыкаешь.

Дэнни фыркает.

— Мне не нужна защита.

Ох, если бы это было так. Тот факт, что вампиры связаны магическим контрактом, запрещающим нападать на неё, вовсе не означает, что Бешеные поступят так же. Они — мерзость, существа, которых ведьмы не учли при создании магии для этого места. Нокс называл их «неудавшимися обращениями». Трудно поверить, что кто-то из них когда-то был человеком или вообще испытывал эмоции. Если бы я собственными чёртовыми глазами не видела, как проваливались их обращения, я бы решила, что всё это полная чушь.

Проходя мимо, я оглядываю дома Бешеных. Окна забраны ржавыми железными решётками, выцветшие синие ставни едва заметно покачиваются от ветра, которого я совсем не ощущаю кожей. Деревянные двери сорваны с петель, обнажая полуразрушенные комнаты, залитые кровью, рвотой и заваленные перевёрнутой мебелью. Как это место дошло до такого запустения? Я всегда полагала, что за трущобами кто-то присматривает, но, похоже, Бешеных предоставили самим себе. Я напряжённо вслушиваюсь, пытаясь уловить рычание или хрюканье. Тишина. Жутковато, словно они все разом собрались где-то глубоко в недрах этих похожих на лабиринт кварталов. Но этого просто не может быть. Их создали разные члены Пятёрки Великих, а значит, собрать их всех в одном месте одновременно попросту невозможно.

Мои подозрения подтвердились, когда мы прошли мимо очередного дома, а через дверной проём я заметила на полу гниющее предплечье и что-то похожее на кусок туловища. Бешеных не особо волнует омерзительный вкус крови, потому они редко оставляют объедки.

Что-то не так.

— И где же все Бешеные? — спрашиваю я Бетти, на мгновение оборачиваясь, чтобы посмотреть на неё. Но её нигде нет. Я застываю как вкопанная. — Дэнни? Где Бетти?

Меня охватывает паника; Нокс мне голову за это оторвёт. Дэнни резко оборачивается и делает несколько шагов назад в поисках нашей пропавшей провожатой, но туман сгустился настолько, что разглядеть путь, по которому мы только что пришли, уже невозможно.

— Стой! — кричу я ей вслед. — Возьми меня за руку, иначе мы потеряем друг друга.

Дэнни слушается, и её тёплая ладонь ложится в мою. Это ощущение застаёт меня врасплох. Прошло так много времени с тех пор, как я прикасалась к человеку. Особенно учитывая, что членам двора запрещено пить прямо из источника. Её кости кажутся такими хрупкими. Я и забыла, насколько люди слабы. Кожа Дэнни кажется тонкой как пергамент, словно я могла бы разорвать её когтями без малейших усилий.

— Мы должны её найти, — умоляет Дэнни, но я качаю головой.

— Нет, нам нужно уходить. Ты повела себя как полная идиотка, позволив Бешеной привести тебя сюда.

Она грубо вырывает свою руку из моей, сузив глаза.

— У неё есть нужная мне информация. Либо ты мне помогаешь, либо я буду бродить здесь сама. И я прекрасно знаю, какой вариант предпочёл бы Нокс.

Моя челюсть сжимается.

— А я думала, ты выше шантажа, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Дэнни делает дерзкий шаг ко мне. Её глаза излучают странное фиолетовое свечение, такое яркое, что оно отражается в тумане.

— Никогда не недооценивай то, на что я готова пойти ради того, чего хочу.

— Что, блять, с твоими глазами?

Она быстро моргает и делает шаг назад. Фиолетовое свечение меркнет, пока не угасает полностью.

— Ничего. Всё в порядке. Просто… давай найдём Деймона и уберёмся отсюда к чёртовой матери, ладно?

Я киваю, но продолжаю следить за каждым её движением, словно ястреб.

В нашем мире время течёт медленно, но здесь, внизу, оно, кажется, и вовсе остановилось. Мы ходим кругами, заблудившись в тумане, который с каждым шагом становится всё гуще. И всё так же ни единого следа Бешеных.

— Селеста, не знаю, сколько ещё я смогу пройти, — произносит Дэнни, тяжело дыша и останавливаясь, чтобы опереться о дверь одного из домов. Её кожа блестит от пота — очередное человеческое неудобство. Пусть теперь она и Фамильяр, у неё всё ещё нет той роскоши никогда не уставать, которой обладаю я.

— Думаю, если мы заберёмся на крышу, обзор будет лучше, — предлагаю я. Дэнни кивает в знак согласия.

Я ставлю ногу на ближайший каменный подоконник, проверяя его на прочность лёгким прыжком.

— Вроде бы крепкий, но насчёт остального я не уверена. Пожалуй, я пойду первой. Если дерево проломится и ты упадёшь, то покалечишься, а мне сегодня как-то не хочется, чтобы мою отрубленную голову насадили на пику.

Она смеётся.

— Ничего с тобой не случится, не переживай.

Я оценивающе скольжу взглядом по её фигуре.

— С чего такая уверенность? Уж не думаешь ли ты, что действительно сможешь приручить кого-то вроде Нокса и заставить его делать всё, что тебе заблагорассудится? — Я фыркаю, поворачиваясь обратно к окну и подтягиваясь на узкий карниз.

— Вообще-то да, думаю, — кричит мне снизу Дэнни.

— Ну-ну, поверю, когда сама увижу.

Когда мои пальцы нащупывают край крыши, покрытой черепицей, я дёргаю за неё, чтобы проверить, надёжно ли она держится. Подтянувшись, я забираюсь наверх и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Дэнни, которая стоит внизу, уперев руки в бока.

— Просто заткнись нахрен и найди выход отсюда. Я не хочу находиться рядом с тобой дольше, чем необходимо, — возмущённо пыхтит она.

Будучи с ней полностью согласной, я сканирую взглядом крыши, пытаясь отыскать свободный путь между домами. И как мы умудрились зайти так далеко?

— Это похоже на лабиринт.

— Знаешь, Нокс так и не рассказал мне, чем ты так сильно его взбесила.

Мои глаза расширяются, застигнутые врасплох её внезапным допросом.

— Там особо не о чем рассказывать. — Я осторожно спрыгиваю обратно вниз; в голове уже отпечатался более-менее свободный маршрут.

— Он буквально лишил магии весь мир из-за того, что ты его разозлила… на целое столетие.

Я иду обратно тем же путём, которым мы пришли. Дэнни следует за мной, её шумные шаги разносятся подобно барабанному бою, предупреждая прячущихся Бешеных.

— Это не имеет значения, — бросаю я через плечо. Я уже сполна расплатилась за свои грехи. И не собираюсь каяться сейчас.

— Ты переспала с Киприаном, не так ли?

Услышав этот вопрос, я застываю на месте и резко оборачиваюсь к ней в слепой пелене ярости и негодования.

— Тебе-то какое дело? — рычу я в нескольких дюймах от её лица. — Ты не знаешь, каково мне было. Ты ничего не знаешь об этом месте и о том, на что приходится идти ради жалкой крупицы власти.

Она испытующе вглядывается в моё лицо.

— Я лишь хотела сказать, что он не должен был наказывать весь город за твою ошибку. Уверена, у тебя были на то свои причины. У большинства женщин они есть, а я не собираюсь допытываться, в чём заключались твои. Просто хотела тебе это сказать.

Я открываю рот и снова закрываю, не находя слов.

— Нокс обещал обратить меня в вампира, а потом передумал. Я знала, что Киприан сделает это, потому что он всегда желает заполучить всё, что принадлежит Ноксу. Его зависть к собственному сыну пустила корни даже глубже, чем здешняя магия. И он обратил меня. Нокс узнал об этом и проклял нас всех назло. — Я никогда раньше не говорила об этом вслух, несмотря на то, что мой поступок стал достоянием общественности при дворе. — Первые несколько десятилетий всё было прекрасно. А потом я начала понимать, что Нокс всё это время был прав. Жизнь вампира — это лишь жалкое подобие существования, все балы и вся кровь в мире не помогут мне снова почувствовать себя человеком. Ничто не поможет.

Я чувствую, как слёзы катятся по щекам, словно тихий летний дождь. От облегчения, что я наконец призналась в этом вслух, у меня едва не подкосились ноги.

— Ты никогда никому об этом не рассказывала, да? — произносит она, и её рука нерешительно опускается мне на плечо. Я смотрю на неё, на её бледность, на исходящее от неё тепло. — Я хотела бы быть тебе подругой, Селеста. Если позволишь.

Наши взгляды встречаются, и я замечаю затаившуюся в её глазах жалость. Но от этого я не выхожу из себя, как обычно.

— Я хочу этого, — тихо произношу я.

— Ну разве это не трогательно? Шлюхи Нокса сбились в эдакое причудливое сестринство.

Голос Деймона, скользящий сквозь туман подобно змее, пробирает до костей — как, впрочем, и всегда. Он не похож на остальных из Пятёрки; его сила ощущается совершенно иначе, нежели у Киприана или Нокса. Она сродни ауре Егора, но в ней больше коварства. Лисьей изворотливости.

— Встань мне за спину, — шепчу я и оборачиваюсь на голос, заслоняя собой хрупкую Дэнни на случай, если дело дойдёт до грязной драки. По крайней мере, я знаю, что у неё припрятаны колья, вот только сумеет ли она пустить их в ход — уже другой вопрос.

Лицо Деймона светится самодовольным удовлетворением, когда я выглядываю из-за спины Селесты. Они оба считают меня жалкой слабачкой, но даже не подозревают, что теперь кроется под моей кожей. Деревянные колья оттягивают сумку, и я инстинктивно крепче прижимаю её к боку.

— Бетти сказала, что ты будешь здесь, — произношу я.

В его глазах на долю секунды вспыхивает искра.

— Вот как? — Он делает шаг ближе, чтобы лучше меня разглядеть.

— Она сказала, что у тебя есть кое-какая… информация, которая может оказаться полезной.

Трудно не сболтнуть лишнего, когда рядом увязалась Селеста. Неизвестно, сколько он мне расскажет, если не доверяет ей. Какая-то часть меня злится из-за того, что она здесь и превратилась в огромную помеху для зреющего в моей голове нового плана, но я всё понимаю. Селеста отчаянно жаждет вернуть расположение Нокса. Если со мной хоть что-нибудь случится, он убьёт её, в этом я не сомневаюсь.

— Есть, — дразняще тянет он. Он выдерживает столь долгую паузу, что у меня возникает желание всадить в него кол, лишь бы он заговорил. — Я понял, кто ты, в ту самую секунду, как ты ступила в тот шатёр. Вы с матерью очень похожи.

Онемев от шока, я дёргаюсь вперёд, но меня останавливает лишь снисходительный взмах его пальца.

— Но я ведь не могу раскрывать все карты раньше времени, не так ли? К тому же, за столь ценные сведения я хочу кое-что взамен.

Жалкие крохи. Сердце ухает вниз.

— Дэнни, почему он говорит о твоей матери?

— Не сейчас, Селеста. — Я выхожу вперёд, заслоняя её и бросая вызов мелочности Деймона. — С меня хватит игр. Если не скажешь мне того, что я желаю знать, единственное, что ты получишь — это кол, который вонзится тебе в сердце так стремительно, что ты даже не успеешь позвать на помощь.

Селеста хватает меня за руку, но всё моё внимание приковано к Деймону. Его широкая жестокая улыбка искажается, превращаясь во что-то куда более зловещее.

— Нельзя просто так угрожать Великому, — шипит она мне прямо в ухо, резко дёргая назад и прижимая к себе.

— Ещё как можно. — Я расстёгиваю молнию на сумке и опускаю руку внутрь.

Деймон ни на миг не сводит глаз с моей руки.

— Хотя я бы с превеликим удовольствием потакал твоему новообретённому… пробуждению…

Я хмурюсь, и моя рука замирает на древке кола. Что он, блять, имеет в виду?

— Я дам тебе ответы, но не всю историю целиком. И только в том случае, если ты согласишься оказать мне услугу взамен. Простая сделка во избежание бессмысленного кровопролития.

Красные глаза плотоядно поблёскивают сквозь клубящийся туман.

— Дэнни, не делай этого, — предостерегает Селеста.

Но что, блять, она мне предлагает сделать? Развернуться и сбежать, когда я наконец оказалась в шаге от правды о той ночи?

— Ладно. По рукам. Чего ты хочешь?

Позади жалобно скулит Селеста.

— Я хочу того же, чего и Егор, но мотивы у нас разные.

— Снова загадки, — бормочу я.

— Егор жаждет выбраться из этого мира навсегда, я тоже. Вот только его методы чуточку более… — Он замолкает, подыскивая подходящее слово. — Разрушительны, чем мне бы того хотелось. Я бы предпочёл, чтобы при нашем уходе все остались целы, тогда как Егор убеждён: спасение кого-либо, помимо нас самих — это верный путь к катастрофе. — Его скулы каменеют. — Помоги мне сорвать планы Егора, а я расскажу тебе всё, что ты пожелаешь узнать. Откуда ты родом, кто ты есть на самом деле… Всё в твоих руках.

Голова идёт кругом.

— Я… я не понимаю.

Деймон начинает отступать, растворяясь в тумане.

— Постой! Ты даже не сказал, в чём состоят его планы! — кричу я.

— Ты знаешь, где меня найти, когда примешь решение. А если мне не веришь, то, возможно, лицезреть его замыслы воочию окажется для тебя лучшей мотивацией.

С ухмылкой, обнажающей бритвенно-острые клыки, он поднимает руки до уровня пояса ладонями вверх. Неуловимое движение запястий — и замки на ближайших дверях со щелчком отпираются.

— Дэнни, нужно бежать, — отчаянно молит Селеста, но я едва её слышу. Пульс грохочет в ушах, кровь в венах стынет льдом. Температура вокруг нас резко падает, сковывая холодом любые мысли о побеге. Ряды дверей по обе стороны от нас медленно распахиваются, пока туман окончательно поглощает Деймона.

Чёрт подери! Я была так близко. Следовало просто согласиться, а о последствиях думать уже потом. Теперь он исчез, и неизвестно, когда мне вновь выпадет шанс выбить из него ответы.

Эхо скрипящего дерева и плотоядного рычания оглашает безлюдную улицу. Селеста до боли сжимает мою руку; в пелене тумана приходят в движение массивные тени.

— Дэнни, я не справлюсь с ними в одиночку, а им абсолютно плевать, чью кровь взять на ужин.

Словно в фильме ужасов, всё вокруг замирает и движется в замедленной съёмке.

Чешуйчатые зелёные руки с толстыми когтями, что острее моих кольев, цепляются за дверной косяк — и далеко не одна пара. Ещё десятки проступают в скудном свете, едва пробивающемся сквозь серую пелену, заполняя мой взор, словно пятна склизкого малахита. Зловоние Бешеных доносится до нас с тем же самым порывом ветра, что кружит в воздухе пылинки из распахнутого дверного проёма. От одного этого запаха желудок сводит спазмом, но я каким-то чудом подавила тошноту.

Смерть. От них несёт смертью.

От надвигающейся со всех сторон угрозы магия под кожей начинает сыпать искрами.

— Сюда! — пронзительно кричит Селеста. Её резкий рывок служит сигналом для рычащей орды, спуская тварей с цепи.

И вот я уже мчусь со всех ног сквозь лабиринт домов Бешеных. Подошвы грохочут по булыжникам мостовой, пока твари смыкают кольцо. Мне слишком страшно оглянуться: это совсем не похоже на Цирк, где по моему следу шли лишь единицы. Впереди распахиваются новые двери, изрыгая наружу новые стаи Бешеных. Внутри меня бушует война между магией и узами. Магия бьётся под кожей, требуя начать действовать, но я понятия не имею, что именно нужно делать. Узы бьются в агонии, затапливая нервную систему мыслями о том, что я больше никогда не увижу Нокса.

Нас никто не спасёт, мысленно бросаю я узам.

Селеста хватает меня за руку и резко закладывает вираж влево, в узкий переулок; мне не остаётся ничего иного, кроме как пытаться успеть за ней.

Пульсирующая магия грозит разорвать мне вены, но я подавляю её, страшась потерять драгоценные секунды на концентрацию. Лёгкие и без того горят огнём от бега. Справа проносится тёмный силуэт: Бешеный, с чёрными провалами вместо глаз и кусками болотного цвета плоти, свисающими с лица, перебирает всеми конечностями, чтобы горизонтально ползти по стене дома со скоростью сверхъестественной гончей. Он рычит и щёлкает зубами в мою сторону, а между челюстями тянутся нити густой слюны.

— Нам от них не оторваться! — кричу я Селесте, чей силуэт стремительно растворяется в тумане впереди. Она даже не сбавила шаг — инстинкт самосохранения для неё куда важнее любых моих слов.

Не прекращая бежать, я сую руку в сумку и нащупываю кол.

— Пожалуй, будет больно, — бормочу я себе под нос, пока Бешеный, не отставая ни на шаг, проворно скачет по фасадам теснящихся домов.

Я намертво стискиваю дерево в правой руке, резко разворачиваясь навстречу твари, которая уже готовилась нанести смертельный удар. В тот миг, когда он взмывает в воздух с выпущенными когтями, я с силой отвожу руку назад и со всей человеческой мочи вбиваю кол прямо в шею Бешеного. Свободной рукой я упираюсь ему в грудь, чтобы погасить инерцию удара, и отбрасываю тварь от себя, молниеносно выдёргивая окровавленное дерево. Бешеный воет от боли, его обмякшее тело с грохотом валится на булыжники, оставляя за собой весьма приятный глазу кровавый след.

К несчастью, моё торжество оказывается недолгим. Я слышу, как приближается остальная стая, а я теперь совершенно одна. Я бесцельно мечусь по улицам, полностью потеряв ориентацию в пространстве; о безопасности не идёт и речи. С каждой секундой они всё ближе.

В голове проносится разрушительная мысль. Тот самый тоненький голосок, что шептал мне в далёком детстве. Может, стоит просто позволить им схватить себя? Тогда я наконец смогу быть с ней. Может, если я сдамся, весь этот кошмар попросту закончится?

Я задаюсь теми же вопросами, что задавала о маме все те годы назад: обрету ли я покой после столь жестокой смерти? Испугаюсь ли я надвигающейся тьмы? Было ли ей страшно?

Что-то острое цепляется за лодыжку, безжалостно вырывая из раздумий о прошлом и возвращая в суровую реальность. Вспышка ослепительной боли прошивает левую ногу, словно удар раскалённым клинком. Я с размаху падаю на брусчатку, а моё лицо встречается с камнем с тошнотворным хрустом.

Вокруг головы растекается тепло лужицы крови, но прямо сейчас адреналин — мой лучший, мать его, друг. Даже если бы у меня мозги вываливались из черепа, я бы этого не заметила. Магия бьётся внутри в полном отчаянии, пульсируя по венам так, словно сквозь меня медленно пропускают разряд молнии. Перекатываюсь на спину и устремляю пустой взгляд в небо. Узы впадают в дикую панику, а затем словно приветствуют ту чужеродную силу, что струится в крови. Как будто им известно нечто такое, чего не знаю я.

Бешеный заползает мне на ноги — он заметно мельче тех, с которыми я сталкивалась до сих пор. Быть может, когда-то он был ребёнком. В его кровожадных глазах нет ни искры жизни, а тело искажено и покрыто зеленью. Пока он карабкается по мне, пачкая крошечные острые когти в моей крови, я бью его головой наотмашь — из груди вырывается первобытный, гортанный крик. Неведомая доселе силища отбрасывает тварь далеко назад, прямо в толпу, стягивающуюся из каждого переулка и со всех прилегающих улиц. Но орду это не останавливает. Смыкая ряды, они неумолимо подбираются всё ближе, выжидая идеального момента, чтобы впиться в добычу.

Они не чувствуют боли.

Я вскакиваю на ноги, напрочь игнорируя раны, и оценивающе оглядываю их всех. Сотни пар бездушных багровых глаз мерцают и пылают в густом тумане. Если их никто не отзовёт, мне ни за что не выбраться отсюда живой. Но будь я, блять, проклята, если сдамся без боя.

Я вытаскиваю два кола из своей потрёпанной сумки из коричневой кожи, оставив ещё три про запас. Скидываю сумку с плеча и швыряю её на брусчатку, уже перепачканную моей кровью. Бешеные лишь облизываются, но не двигаются с места.

Чего они выжидают? Почему не нападают? Есть что-то в корне неправильное в том, как они просто стоят и ждут, пока я сделаю первый шаг.

Магия шипит под кожей, полыхая обжигающим лесным пожаром и сплетаясь с той крупицей могущества Нокса, что досталась мне через ритуал Связывания. Я поддаюсь этому фиолетовому сиянию, прислушиваясь к его зову — точно так же, как сделала это в комнате желаний. И со следующим же вдохом я точно знаю, что должна сделать.

С шага правой ноги я уверенно направляюсь прямо на выстроившуюся передо мной армию. Высоко вскинув кол, я одариваю Бешеных безжалостной улыбкой.

— Давайте уже покончим с этим.

Моих слов оказывается достаточно, чтобы первый Бешеный бросился в атаку. В его теле куда больше от зверя, нежели от человека, а движения безжалостны, но до нелепого неуклюжи. Я с силой вскидываю ногу и бью его точно в грудь. Бешеный отлетает назад с неестественной скоростью, врезаясь в первые ряды своих сородичей далеко позади. У меня нет времени восторгаться новообретённой силой: на меня обрушивается новая волна, голодно щёлкая челюстями. Из груди вырывается боевой клич, и я начинаю вслепую кружиться, пинать и без конца всаживать колья в сомкнувшееся вокруг меня болотно-зелёное море. Фонтаны крови сплошь заливают мою одежду. Тошнотворная вонь их гниющих кишок оказывается куда хуже всего, что я могла себе вообразить, но я не позволяю ей сбавить мой темп.

Магия управляет моим телом, словно марионеткой, предугадывая каждое движение вокруг и оберегая от ран. Она желает сохранить мне жизнь. Руки ноют от бесконечных колющих и рубящих ударов. Брусчатка скрывается под толстым слоем растерзанной плоти. Кости хрустят под подошвами ботинок, пока я прорубаюсь сквозь всё новые и новые горы мёртвых Бешеных.

Меня ничто не могло выбить из колеи. В голове не осталось иных мыслей, пока я билась за свою жизнь. Я превратилась в машину, в палача, исполняющего единственную божественную волю.

Убить их всех.

Что я и делаю.

Я вырезала всех до единого Бешеных в этой полуразрушенной, окутанной туманом деревне, пока магия наконец не дала сбой — метафизическая нагрузка на тело стала попросту невыносимой. Полыхающий внутри лесной пожар медленно угас до едва тлеющего огонька. Голова идёт кругом; человеческое сознание обрушивается на меня, словно в разуме прорвало плотину. Я мгновенно осознаю, насколько сильно болит тело — как болит всё. Из ран на голове ручьями хлещет кровь, заливая глаза. Лёгкие горят, но я продолжаю кричать. Продолжаю всаживать колья. Плоть с треском рвётся, густая, липкая зелёная кровь летит в лицо. Я не останавливаюсь. Продолжаю сражаться, потому что моя миссия ещё не завершена.

Моя миссия.

Границы стёрлись; так ради кого же я всё это делаю? Ради матери? Ради Нокса?

Как только в сознании всплывает его лицо, узы оживают впервые с начала этой битвы. Глухое истощение накрывает с головой плотной волной, а колени наконец подкашиваются; некогда ловкие, кошачьи движения становятся вялыми и бессильными.

Уцелевшие Бешеные медленно смыкают кольцо; они поняли, что мои силы на исходе. Я нутром чую, с каким упоением они наблюдали за моей битвой. Кажется, будто они даже восхищаются моей борьбой. Но всё подходит к концу.

Или же нет?

Магия вырывается из меня единой, последней яростной вспышкой аметистового света. Всё начинается медленно, нарастая, словно электрический заряд, а затем вырывается из груди с оглушительным грохотом. Подобно атомной бомбе, пурпурная волна накрывает стоящих передо мной Бешеных, в мгновение ока стирая их в кровавую пыль. Я не ощущаю ничего, кроме чистой магии; осознание того, кто я и что я такое, оказалось погребено глубоко на задворках подсознания. Кажется, я всё ещё кричу. Не от боли — от торжества.

Словно удар хлыста, всплеск исчезает так же стремительно, как и появился, возвращая мне всю человеческую боль и ломоту в теле. Мой взгляд цепляется за крошечные красные частицы — всё, что осталось от рычащих Бешеных. Каждая капля на секунду зависает в воздухе, а затем с силой разлетается во все стороны, сметая всё на своём пути. Дома по обеим сторонам улицы содрогаются. Железные решётки вываливаются из ветхих деревянных оконных рам, а черепица сползает с крыш на брусчатку, разлетаясь в сухую крошку.

Я поднимаю взгляд и вижу приближение новых Бешеных — мой магический всплеск ничуть их не отпугнул.

Я сделала всё, что могла.

Узы яростно дёргаются внутри, предупреждая об опасности. Я упираюсь ладонью в перепачканную брусчатку, пока вторая рука намертво стискивает оставшиеся колья.

Я почувствовала его ещё до того, как увидела. Словно зловещую чёрную тень смерти. Устало вскидываю голову, глядя сквозь слипшиеся от крови волосы, и вот он. Лицо — само воплощение грозы и пламени, в глазах клубится смертельная опасность. Нокс выныривает из тумана, подобно демону, призывающему ярость самого Ада.

Обессиленно рухнув на землю, я испытываю лишь облегчение. Я в безопасности. Тело истерзано, магия вычерпана до дна. Глаза сами собой закрываются, а разум погружается в бесконечную тьму, в которой эхом отдаются предсмертные вопли последних Бешеных за миг до того, как им отрубают головы.

А затем наступает тишина, и надо мной нависает зловещее присутствие.

Горло невыносимо саднит.

— Это ты.

— Это всегда буду я, — шепчет Нокс ровно в тот момент, когда я проваливаюсь в небытие.

Я не отходил от постели Дэнни уже несколько дней.

Тёплые, пляшущие блики каминного огня в углу отбрасывают оранжевое сияние на её бледную кожу. Печаль клеймила каждое мгновение, что я проводил рядом с ней. Дэнни не должна быть здесь. Она должна быть там, наверху, подставлять лицо солнечному свету, не зная тревог и забот.

Последние несколько дней только это и стоит перед глазами: она — свободная. Она совсем не похожа на ту женщину, что вошла в Цирк той памятной ночью. Тёмные, пугающие синяки проступают на её землистой коже, а синие вены стали отчётливее — заклятие Связывания берёт своё.

Или, возможно, это нечто иное, совершенно чуждое, заявляет на неё свои права изнутри.

Я ухаживал за ней как мог, но тошнотворный смрад крови Бешеных всё ещё витает в воздухе. Я не раздвигаю шторы, словно ограждая её от остального мира навечно. В нашем собственном пространстве, вдали от всех в этом проклятом королевстве.

Снова и снова я прокручиваю в голове всё, что рассказала мне Селеста о Деймоне, всё, что он говорил. А ещё Бетти… Мы не видели её с тех пор.

Так много вопросов, так много мотивов, требующих размышлений. Только мне начинает казаться, что я стою на пороге понимания, как ответ ускользает, словно вода сквозь пальцы. Всё кажется тщательно срежиссированным: важные элементы грандиозного плана намеренно скрыты от меня — до тех пор, пока архитектор этого замысла не соизволит приоткрыть завесу.

Мне это не нравится. Как бы я ни презирал вампирский двор, я — грёбаный наследник, и никто больше не посмеет утаивать от меня правду.

Дверь спальни открывается. Я даже не удосуживаюсь посмотреть на незваного гостя; мой взгляд принадлежит только ей.

— Сын. — А вот это сюрприз. — Твоё увлечение этой девчонкой начинает перевешивать долг наследника.

— Убирайся, — бормочу я, отказываясь взглянуть на отца. Отблески пламени танцуют на лице Дэнни, пленя меня. Успокаивая.

— Ты не сможешь вечно прятаться от обязанностей. Ты должен выйти из этой комнаты и встретиться с Пятёркой. Те слухи, что они распускают… Это отравляет двор.

Моя голова резко поворачивается к нему.

— Думаешь, мне есть хоть какое-то дело до твоего сраного двора? — рычу я. — Я не покину эту комнату, пока она не очнётся! И было бы неплохо, если бы ты наконец сделал что-то со своими так называемыми друзьями. Армии Бешеных было приказано убить то, что принадлежит мне. Включи свою тупую башку и правь. Сделай хоть что-то, хотя бы раз в своей жалкой, одинокой жизни.

От отца исходит волна ярости. Комната, кажется, вот-вот треснет под гнётом его тяжёлого взгляда — взгляда, которого я когда-то так боялся. В детстве он всегда был жёстким человеком, тем, кого не стоило выводить из себя. Но сейчас? Передо мной стоят лишь хрупкие кости да искажённое, самовнушённое безумие. Как он может не замечать, что прямо у него под носом назревает переворот — выше моего понимания.

— Именно по этим причинам ты мне нужен, сын. Мне нужно, чтобы ты был там, со мной, единым фронтом. Ни у кого не должно оставаться сомнений, кто займёт моё место, когда я больше не смогу… — Он сгибается пополам, захлёбываясь хриплым, раздирающим грудь кашлем.

— Единым фронтом? Мы никогда не были едины. Может, когда-то давно, когда твой разум не был отравлен властью и завистью, но сейчас… — Я усмехаюсь. — Этот мир и все его обитатели могут сгореть дотла, мне плевать.

Отец, корчась от боли в желудке, поднимает голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Ты всегда знал, что у твоей силы есть предел. Таково было соглашение, которое ты заключил с ведьмами, создавшими нас. Этому должен прийти конец. Всё, что ты делаешь сейчас, эта отчаянная возня за выживание — тщетно.

Отказываясь признать, что он может быть прав, я снова поворачиваюсь к Дэнни. Её пальцы подрагивают на животе. Облегчение пронзает меня, словно удар тока, но я сохраняю маску равнодушия.

— Оставь меня. Сейчас же. Она приходит в себя, и я не хочу, чтобы ты создавал ей лишний стресс. Я вернусь ко двору, как только она поправится — и ни секундой раньше.

Он не двигается с места.

— Ты ведь думаешь, что я слеп, правда?

Я по-прежнему не смотрю на него. Не могу.

— Она твоя пара, не так ли? Девушка, обладающая такой невероятной силой. — У меня в жилах стынет кровь, маска грозит треснуть. — Ты собственник, Нокс. Это всегда было очевидно. Но это другое. Она другая.

На меня снисходит смирение.

— И что же ты сделаешь с этой информацией, отец?

Я слышу шорох его одеяний, когда он немощно направляется к выходу.

— Если завтра я не увижу тебя при дворе, я объявлю об этом всему городу. Устрою грандиозное празднество, пожалуй. И напишу приглашения кровью.

Шантаж. Как предсказуемо. Если вампиры что-то и ненавидят больше, чем самих себя, так это то, что кто-то другой смеет найти искру счастья в этом холодном, тёмном мире. И вот я здесь, без иного выбора, кроме как прогнуться под прихоти отца. Если у кого-то из Пятёрки под командованием целая армия Бешеных, у Дэнни нет ни единого шанса, сколько бы силы она в себе ни взрастила.

Дверь мягко щёлкает, закрываясь за отцом, но его предупреждение повисает в воздухе, превращая напряжение в комнате в нечто смертоносное.

— Можешь перестать притворяться, что спишь, — сухо говорю я.

Глаза Дэнни трепещут, открываясь, но взгляд затуманен тремя днями сна.

— Прости.

Она пытается сесть. Я мгновенно оказываюсь рядом, легко подхватывая её, усаживая так, чтобы подушки поддерживали спину и шею. Она вздрагивает от моего прикосновения, её тело, очевидно, всё ещё чутко реагирует на боль после схватки. Хотя ей и передалась малая толика моей силы, этого недостаточно, чтобы исцелиться, как это делает вампир. Место, которому она принадлежит — где-то между жизнью и смертью — имеет свои пределы и цену.

— Как долго я была в отключке? — спрашивает Дэнни, расширяя глаза при виде моего потрёпанного вида.

— Три дня.

Она ворочается на подушках.

— Блять.

— Ага.

Воцаряется тишина.

— А ты… Ты всё это время был здесь? Ты не… не питался?

Я фыркаю. Какого чёрта это первое, о чём она думает, очнувшись?

— С чего это вдруг такой сюрприз?

Её глаза бегают по сторонам, словно ей неловко от разговора, который она сама начала.

— Я… я просто… — Она смотрит на свои руки, лежащие на коленях. Снова тишина.

— Ты настолько невысокого мнения обо мне? — наконец спрашиваю я, не в силах больше терпеть. — Что я настолько эгоистичен?

— Нет, Нокс, это не…

— Да, именно так, Дэнни. Ты правда считаешь себя настолько неважной для меня? Где ещё я мог быть, если не у твоего изголовья?

Она выглядит как испуганный олень, ослеплённый фарами моего негодования.

— Но разве ты не должен быть при дворе? Как сказал твой отец? — бормочет она. — Мы ведь даже толком не сели и не поговорили о том, «кто мы друг другу». Мы не связаны по рукам и ногам. Ты всё ещё волен делать всё, что пожелаешь.

Я поднимаюсь на ноги.

— Ты, блять, серьёзно? Или это такой большой отвлекающий манёвр, чтобы я не стал спрашивать, почему ты покинула замок без меня?

— Нокс…

Я поднимаю руку, призывая её к молчанию.

— Хочешь знать, кто мы? Мы связаны друг с другом во всех смыслах, какие только можно вообразить. Где бы ты ни была — будь уверена, я последую за тобой. Нет такой армии Бешеных, чтобы удержать меня от тебя, нет такой силы, способной остановить меня, когда я иду на твои поиски.

Она делает глубокий, дрожащий вдох.

— Я так долго была одна, Нокс. Всегда только я, сама за себя. Никому не было дела, с тех пор как мама… — Слёзы наполняют её опущенные глаза, вызывая во мне ярость, какой я никогда прежде не чувствовал. Как кто-то может не любить её? Не идти ради неё на край света?

— Я просто… удивлён, вот и всё, — говорю я, и моё раздражение исчезает так же стремительно, как следующий вдох. Она наконец поднимает на меня взгляд. Я сокращаю расстояние между нами, садясь на кровать рядом и прижимаясь своим бедром к её. Моя рука скользит к её затылку, крепко сжимая — как спасательный круг. — Я всерьёз думал, что ты умрёшь от истощения. Я ничего не знаю о магии, кроме того, какую цену она требует. Я думал, что теряю тебя. И я не собирался идти в бальный зал и делать вид, что мне плевать, если ты испустишь свой последний вдох.

Я притягиваю её ближе, наши лбы соприкасаются. Узы блаженно вибрируют от этого контакта.

— Пожалуйста, никогда больше не сомневайся в моих чувствах. Я люблю тебя, Дэнни.

Её взгляд взлетает к моему. Яркие, искрящиеся изумруды, в которые, я знаю, буду вглядываться вечно — и никогда не устану.

— Ты любишь меня? — спрашивает она, и её дыхание смешивается с моим.

— Люблю.

Я не жду, что она ответит мне тем же. Дэнни так закрыта, так изранена всей этой жизнью в одиночестве, которую кто-то в этом грёбаном месте добровольно на неё обрёк. Но когда её губы нежно касаются моих, разжигая новый голод, она говорит мне всё без единого слова — без этих трёх простых, но таких желанных для меня слов.

Нокс целует меня истомлённо — страстное упоение, когда его язык проникает в мой рот, молящий и требовательный. Его рука на затылке удерживает меня, не давая отстраниться, а вторая скользит по талии к пояснице, намертво спаивая нас вместе. Каждое прикосновение к коже оставляет после себя след нестерпимого жара. Наконец он отстраняется — запыхавшийся, с распухшими красными губами и ненасытным голодом в глазах.

Мои ладони ложатся ему на лицо. Я упиваюсь искрами, пробегающими по коже от каждого касания.

— Нам нужно… поговорить о Бешеных и прочих угрозах неминуемого конца, — говорю я, заслужив в ответ его кривую усмешку.

— Нет. Хватит разговоров. Не думаю, что ты понимаешь, как много значишь для меня. Позволь мне показать.

Тугой узел в желудке затягивается ещё сильнее, когда Нокс укладывает меня обратно на подушки. Он поглощает меня целиком, его зубы глубоко вонзаются в кожу на моей шее в темноте спальни. Он прерывается лишь на мгновение, чтобы полоснуть себя по запястью; как только он подносит его к моим губам, то продолжает своё завоевание. Вспышка эйфории ослепляет, ноющая боль от битвы отступает, переплавляясь в удовольствие. Я едва осознаю, что он уже сорвал с меня штаны, пока его плоть не входит глубоко в меня. Я стону от того, как идеально он входит — так, словно был создан только для меня. С каждым его неспешным, но уверенным толчком приходит осознание: он любит меня. Я его, а он — мой. Наши души тянутся друг к другу, словно когда-то они были одним целым, а в этот миг они снова становятся едины. Я чувствую, как узы между нами сплетаются так, как никогда прежде. Чистая, первобытная сила разливается по венам, пока он пьёт из моей шеи, а мои запястья зажаты над головой и его кожа, раскалённая от желания, горит вплотную к моей.

Не знаю, сколько времени мы провели в постели — поцелуи, стоны и плотские утехи слились в одно блаженное сплетение. В голове — ни одной мысли, кроме него.

— Вот как оно должно быть, — бормочет он в крови, затуманивающей его разум, прежде чем лизнуть след от укуса на моей коже.

— В другой жизни, — отвечаю я.

Нокс поднимает голову, встречаясь со мной взглядом. Его губы сжимаются в жёсткую линию, между бровей залегает складка. В глазах — печаль.

— В другой жизни, — соглашается он.

Никто из нас не говорит об угрозах, нависших над нами, ни о мире, который запер нас в ловушке. Вместо этого он проводит всю ночь, показывая мне, насколько сильно любит. Порой это отчаянные прикосновения, словно он человек, изнурённый голодом. А порой всё происходит медленно, будто у нас впереди целая вечность. Мы не спим. И хотя мы не произносим этого вслух, почему-то кажется, что это последний раз, когда нам удалось украсть такие мгновения.

Когда занимается рассвет, Нокс наполняет комнату светом, раздвигая чёрные портьеры, чтобы впустить беспощадное солнце. Впрочем, как всегда, тепла нет. Оно ненастоящее. Ничто из этого нереально.

Его глубокий голос вырывает меня из раздумий.

— Скажи, о чём ты сейчас думаешь?

— О том, что мы в серьёзной беде.

Он забирается обратно в кровать, притягивая меня так, чтобы голова покоилась у него на груди.

— Армия Бешеных — это большая проблема, я знаю. Селеста ввела меня в курс дела относительно того, что сказал Деймон. За всем этим стоит Егор, но я не могу взять в толк, с чего бы Деймону идти против него.

— Почему? — спрашиваю я.

— Ну, они всегда были близки, годами делили Фамильяров и были практически неразлей-вода. Честно говоря, я поражён тем, что существует черта, которую Деймон не готов переступить.

Я согласно мычу.

— Что могло заставить его противиться планам Егора?

Нокс вздыхает.

— Не могу уловить суть. Словно ответы прямо тут… — Он внезапно замолкает и рывком садится в постели.

— Что? В чём дело?

— Ответ, — выпаливает он. — Всякий раз, когда я пытаюсь поразмыслить о мотивах Деймона, с моим разумом происходит то же самое, что и тогда, когда я пытаюсь вспомнить детали той ночи, когда умерла твоя мать.

Я наклоняю голову.

— В смысле?

— Деймон стоит за моей потерей памяти, — уверенно заявляет он.

— С чего бы ему красть или изменять твои воспоминания? Разве вампир способен на такое?

Нокс качает головой.

— Нет. — Он поворачивается ко мне, колеблясь. — Но ведьма — способна.

Я фыркаю.

— Да, ну, не хотелось бы приносить дурные вести, но вы, ребята, убили последнюю ведьму. Я знала, я видела, как она умирает. Если только ты не хочешь сказать, что вы всё поняли совершенно не так и где-то там есть ещё одна.

Нокс запускает руку в волосы.

— Но откуда нам знать, что Егор вообще убил твою мать?

— Что ты сейчас сказал? — переспрашиваю я, хотя слышала его более чем отчётливо.

— В ту ночь наши воспоминания подверглись вмешательству, это очевидно, Дэнни, а что, если…

— Даже не вздумай, — обрываю я его.

Он не может этого произнести. Потому что, если он это сделает, это вдохнёт жизнь в надежду, которую я похоронила давным-давно.

— Что, если твоя мать не мертва? Что, если это она — та ведьма, которая дирижирует всем этим?

На меня словно вылили ушат ледяной воды. Я сжимаю простыни на груди. Мне нужна одежда. Мне нужно выйти.

Я выбираюсь из постели и начинаю одеваться. Натягиваю другой чёрный свитер — с высоким воротом и золотой вышивкой, деликатно сплетённой вдоль ключиц, — и пару чёрных джинсов.

— Что ты делаешь? — спрашивает Нокс, но разум отказывается связывать мысли в нечто вразумительное. Я знаю лишь то, что такого поворота я точно не ожидала. — Дэнни, стой.

Я слышу, как он возится со своей одеждой, но я слишком занята поисками сумки с кольями.

— Дэнни. Дэнни, послушай меня.

Его руки обхватывают мою талию и разворачивают к себе. Я не могу поднять взгляд.

— Посмотри на меня.

— Нет. — Я сверлю взглядом его рубашку, рассеянно замечая, что он застегнул пуговицы неправильно. — Я не могу смотреть на тебя или говорить. Потому что мне страшно. Мне так, чёрт возьми, страшно от того, что мне всю жизнь лгали, и что это было… всё было зря. Боль, страдания, одиночество.

Горячие слёзы бегут по лицу. Горло перехватывает спазмом.

— У всего есть смысл. Всегда, Дэнни.

Я фыркаю в ответ на его позитивный настрой.

— Мы даже не знаем, правда ли это. Это просто догадки. Но я говорю тебе: ты не одна, больше не одна. Что бы ты ни захотела сделать, я помогу тебе. Если это значит, что мы пойдём на завтрак и начнём пытать их одного за другим ради информации, я сделаю это, и глазом не моргну.

Я наконец смотрю на него.

— Ты бы сделал это со своей собственной семьёй?

— Я сделаю всё, о чём ты меня попросишь. Ты веришь, что ты в ловушке, обречённая исполнять мою волю, как мне вздумается, но это у меня на шее ошейник, и только ты держишь поводок.

Впервые с момента нашей встречи я не сомневаюсь в его словах.

— Тогда помоги мне, Нокс. Помоги мне узнать правду.

Он кивает, его взгляд уже где-то за тысячу миль, в поисках плана.

— Для начала, мы должны действовать спокойно. Выждать время. Если это правда, если смерть твоей матери была лишь фальсификацией, то те, кто в этом замешан, не знают, что мы их подозреваем. Мы должны использовать это в своих интересах. Особенно когда дело касается Деймона. Он хочет нашей помощи в избавлении от Егора, так что я думаю, нам стоит подыграть ему и посмотреть, куда нас это приведёт. — На его губах играет усмешка. — Что думаешь?

Кажется милым, что он ищет моего одобрения. Пока что мой план состоял в том, чтобы вогнать кол в того, кто несёт ответственность, а потом задавать вопросы.

— Хороший план, — наконец отвечаю я, заставив его попотеть несколько мгновений.

— Хорошо. А теперь надень что-нибудь привлекательное. Нам нужно впечатлить двор, пусть все знают, что болтовня до добра не доводит.

Похоже, сегодня в вампирском мире важный день.

И мой наряд совсем ему не соответствует.

Нокс нарядил меня в лосины для йоги и обтягивающий топ, что крайне далеко от общей готической эстетики этого мира. Но сегодня в банке крови «день эндорфинов», поэтому, согласно контракту о Связывании, Фамильяры обязаны обеспечить людям «уникальный опыт».

Всё, чего мне хочется — это спрятаться под одеялом и попытаться привести в порядок мысли о том, действительно ли моя мать мертва, но увы… Если я хочу узнать истину, придётся играть свою роль.

Сегодня мероприятие ведёт Меган. И, судя по всему, её способ сделать кровь вкуснее для вампирского населения — это урок йоги.

— Знаешь, я тут подумала: клянусь, Меган владеет студией пилатеса в городе, — говорю я Ноксу, пока мы направляемся к арене — впервые с момента ритуала Связывания. Неужели прошло всего несколько дней с тех пор, как меня магически привязали к нему?

— Пилатес? Это что-то по-итальянски?

Я морщу нос.

— Ты серьёзно не знаешь, что такое пилатес?

Он пожимает плечами, и упругие мышцы его плеч под чёрной футболкой на мгновение отвлекают меня мыслями о том, как эти плечи ходили ходуном надо мной с каждым его толчком. Я часто моргаю, облизывая губы, пока слюна не стекла с подбородка.

— Это вид упражнений. Хотя йога, думаю, больше похожа на медитацию. Я не особо этим занимаюсь. Считается, что это полезно для разума, тела и души.

Нокс фыркает.

— Если бы у меня была душа, сомневаюсь, что ей понравилось бы быть единой с моим разумом.

Солнце ослепляет, но всё равно не греет лицо так, как должно. Я обхватываю себя руками, входя на арену. Это открытое пространство по-прежнему меня волнует. Трибуны заполнены сотнями, если не тысячами людей. Сад на месте, но он уже не такой яркий, как во время ритуала. Песок начинает проглядывать сквозь траву, цветы и деревья потемнели.

Они умирают? Или изначально были ненастоящими?

Я добираюсь до своего коврика, копируя остальных Фамильяров: сажусь на самый край, скрестив ноги. В тишине перед началом занятия сквозь меня проходит слабый импульс магии. Я игнорирую его. Сейчас не время для… ну, чего бы там ни хотела магия. По сути, я сейчас просто человеческий сосуд, но чего не знают магия и узы, так это того, что я упряма донельзя.

— Приветствую всех. Для меня честь вести сегодняшнее занятие. — Меган кланяется аудитории, их глаза с голодным блеском блуждают по ней. Не понимаю, чего она добивается, ведь это тоже самое, как если бы она проводила занятие обнажённой. Зрители ни в чём не участвуют и ничего из того, что подготовила Меган, не выглядит опасным… или захватывающим.

Пятёрка Великих заняла места в первом ряду, облачённая в тяжёлые придворные мантии. Попивая кровь из кубков, они пожирают глазами Меган. Они ждут, что же она им предложит.

Ну, все, кроме Нокса. Он пялится на меня. Точнее, на мою грудь. Я закатываю глаза.

— Давайте начнём! — объявляет Меган. — Все, давайте начнём с приветствия солнцу.

Я следую её указаниям, размышляя, поможет ли мне осознанность, когда твёрдо ставлю ступни на пенопластовый коврик и складываю ладони перед грудью, как она просит. Мы проходим через позы, что требует куда больше концентрации, чем я думала. Другие Фамильяры, кажется, скользят в потоке после всего одного круга инструкций Меган, но мои ноги и руки живут своей собственной жизнью.

Поза горы, поза с руками вверх, наклон вперёд… Планка — единственное, что у меня получается хоть сколько-нибудь сносно, спасибо обучению в полицейской академии. От новобранцев требовалось удерживать эту позу и держать мышцы кора в напряжении чертовски дольше, чем заставляет нас Меган. Как только я запоминаю последовательность, мысли начинают блуждать, но тело повторяет движения на автомате.

Вопросы роятся в голове, словно поезда в метро в час пик. Каждый проносится мимо, предлагая тысячу ответов, но прежде чем я успеваю ухватиться за хоть сколько-нибудь осмысленный, он ускользает на задворки подсознания.

Самая большая проблема в том, что впервые за долгое время появилась вероятность, что моя мать может быть жива. Но если это окажется правдой, то, скорее всего, значит, что именно она изменила мои воспоминания. И я не знаю, что чувствовать по этому поводу. Что в этом мире могло быть для неё важнее меня? Это эгоистичная мысль, но разве материнская любовь не должна быть превыше всего? Во всяком случае, так учат в кино. И с этой точки зрения она сделала это, чтобы обезопасить меня… Но обезопасить от чего? Или от кого?

И вот я здесь, хотя думала, что йога должна расслаблять…

Сердце сбивается с привычного ритма при мысли, что мать намеренно обрекла меня на жизнь сироты. Она знала, что за человек тётушка Табби, так на какое воспитание она рассчитывала? После убийства матери я чувствовала многое, но гнев и обида на неё — это что-то новое.

Совершенно отвлёкшись, я промахиваюсь руками мимо коврика, когда принимаю позу собаки мордой вниз, касаясь песчаной травы. Когда ладони соприкасаются с землёй, сквозь них проходит новый всплеск силы. На этот раз я не могу его проигнорировать. Он примагничивает меня к земле. Руки дрожат от внезапного давления, будто что-то под почвой хочет утянуть меня вниз.

— Какого чёрта…

Не успеваю я закончить фразу, как магия вырывается из моих ладоней прямо в землю. Вокруг меня начинают прорастать новые деревья. Но не в стиле «вау, как мило», а скорее «я разрываю землю на части». Поверхность почвы яростно разверзается, освобождая место для новых побегов. Крики заполняют арену, а Фамильяры, застигнутые врасплох посреди поз йоги, валятся с ковриков. Я попыталась повернуть голову, чтобы посмотреть, что происходит вокруг, но я буквально застыла в позе собаки мордой вниз, а волосы полезли в глаза. Я безуспешно пытаюсь сдуть их, пока руки продолжают дрожать, а из ниоткуда прорастают всё новые деревья.

— Сосредоточься, Дэнни, — говорю я себе вслух.

Я закрываю глаза и прислушиваюсь к своему телу и ощущениям. Каждый раз, когда магия так захватывала меня, виной тому была потеря контроля над эмоциями. С трибун доносятся отдалённые крики, пока магия продолжает литься из рук в землю, словно я какой-то фонтан. Если я не восстановлю контроль, то могу убить здесь всех тех, кто не является вампиром. Чёрт.

Инстинкты берут верх, и вместо того, чтобы позволить силе вырваться наружу, я концентрируюсь на том, чтобы втянуть её обратно. С каждой секундой напоминаю себе, что я не просто сосуд, я человек, с реальным жизненным опытом и мыслями. Если эта магия — часть меня, значит, она должна быть подвластна мне. Глаза остаются закрыты, я ищу энергию внутри тела — не узы, а то пурпурное пламя, что жжёт где-то глубоко внизу. Представляю, как пурпурные лозы расползаются под землёй, словно вспышки молний, и силой своей воли заставляю ладони втянуть их обратно.

Если я могу это визуализировать, то могу это и сделать.

Я тяну их на себя, пока руки не перестают дрожать. Пот катится со лба на розовый пенопластовый коврик, температура тела взлетает до небес. И наконец, магия исчезает. Словно её никогда и не было, внутри не остаётся даже слабого гула. Я падаю лицом вниз на коврик, благодарная за то, что подо мной есть хоть что-то мягкое, смягчившее удар. Истощение накрывает, как одеяло.

Где-то вдалеке над толпой разносится рёв. Я приоткрываю глаза и едва не падаю в обморок от увиденных разрушений. Арена забита деревьями… тропическими деревьями, каких я никогда раньше не видела. Самодовольное удовлетворение расплывается по лицу, когда я осознаю, что мне только что удалось обуздать магию.

— Что она сделала?! — голос Егора, не узнать который невозможно, доносится раньше, чем его шаги. Я собираюсь с силами и медленно, через боль, поворачиваюсь к нему и остальным членам Пятёрки, включая Нокса, который стоит неподалёку, но замечаю, что он держит осторожную дистанцию.

— Она? У меня вообще-то есть имя, — отвечаю я, чувствуя, как под рёбрами нарастает напряжение, пока магия снова мерцает, оживая.

Меган топает по платформе, осмелившись прорваться сквозь вампиров-лордов, собравшихся вокруг меня.

— Что ты только что сделала?! — Гнев понижает её голос на целую октаву.

— Второй человек, который спрашивает меня об этом за тридцать секунд, — язвлю я. Нокс ухмыляется из-за спины Деймона, который смотрит на меня так, будто я сделана из чистого золота.

Меган продолжает буром переть на меня, сжав кулаки по бокам, а её кудри подпрыгивают при каждом шаге.

— Отвечай на грёбаный вопрос, сука. — Магия превращается из искры в разъярённого быка, как только руки Меган касаются моих плеч в жалкой попытке толкнуть.

— Я бы не стала этого делать на твоём месте, — предупреждаю я, шевеля пальцами. Даже если я обуздала магию только что, это не значит, что я смогу сделать это снова. Какой бы Меган ни была дрянью, она не заслужила смерти.

— Я отказываюсь верить, что ты просто так, спонтанно, отрастила деревья из своих грёбаных рук! Ты вечно должна перетягивать всё внимание на себя, да?

А-а. Вот оно что.

— Заткнись к чёрту. Я сделала это не для того, чтобы украсть твой звёздный час.

Ярость ожесточает её взгляд.

— Посмотрите на меня, бедная паршивая фамильярка, которой плевать на нужды своего Господина. Я потратила несколько дней, планируя это мероприятие, следя, чтобы всё было идеально…

Магия жжёт под кожей; если не выпущу её, она вспыхнет, а мне как-то не улыбается, чтобы мои кишки превратили в суп.

— Твоё мероприятие — дрянь. Твоё представление о создании эндорфинов — извращение чистой воды. Что дальше, киоск с матчей или благотворительная ярмарка? И ты ещё считаешь себя идеальным Фамильяром!

Её ладонь встречается с моим лицом — лёгкое жжение, не более. Но голова всё равно дёргается в сторону.

Кажется, весь стадион затаил дыхание.

Магия срывается с цепи. Змеевидные лозы вырываются из земли и обвивают ноги Меган, с силой швыряя её в пыль. Тропические деревья склоняются над нами, словно намереваясь отрастить зубы и проглотить Меган целиком. Пока лозы скользят вверх, обвивая её шею, я делаю глубокий вдох и втягиваю их обратно. Насилие — не лучший ответ на сегодняшний день. Хоть моя жизнь, наверное, была одной большой ложью, я — реальна. И я не хочу пачкать руки в крови, даже если она отравлена ревностью. Я не могу запретить людям отнимать мои воспоминания или совершать зло, но я могу контролировать свою реакцию.

Когда энергия начинает колебаться, меня сковывает страх. Я не хочу снова оказаться в коме. Взмахом запястья я отзываю лозы и усмехаюсь, глядя сверху вниз на то, как она тяжело дышит, хватаясь за горло.

— Ты даже не стоишь того, чтобы с тобой драться, — бросаю я и разворачиваюсь, собираясь идти к выходу. Сделав всего пару шагов и чувствуя тяжесть после невольного выброса силы, я слышу безошибочно узнаваемый влажный, тошнотворный звук — лезвие рассекает плоть.

Я оборачиваюсь и вижу обезглавленное тело Меган, лежащее на лесной почве, а её голова уже лениво катится в мою сторону, подпрыгивая вместе с кудрями. — Какого хера?

Толпа взрывается ликованием, люди вскакивают со своих мест. Если не считать кровососов в бальном зале, это было самое жуткое зрелище, что мне доводилось видеть.

— Начнём Жатву! — провозглашает Киприан, перекрывая рёв толпы. Я не смотрю на него, взгляд намертво прикован к отрубленной голове Меган и крови, лужей расплывающейся вокруг её шеи. Она часто моргает, глаза перемещаются на меня. Губа изгибается в гротескной усмешке; лишённая возможности говорить, она беззвучно произносит: «Ты труп».

Я перевожу взгляд на Нокса — он стоит над её телом, вытирая окровавленные руки платком. Он ловит мой взгляд и пожимает плечами.

— Неуважение недопустимо. — Он говорит это так громко, чтобы слышали все. Краем глаза я замечаю неохотные кивки Егора и Деймона.

— Дэнни, могу я попросить уделить мне минуту? — Киприан заступает мне дорогу, взмах его синих одежд скрывает Меган от моих глаз, пока двое высоких Бешеных убирают тело.

— Всё, что хочешь ей сказать, можешь говорить при мне. — Нокс добирается до нас всего за несколько широких шагов, его лицо вновь принимает выражение безразличия.

Всё ещё потрясённая тем, как отрубленная голова Меган угрожала мне из могилы, я выпаливаю: — Конечно, в чём дело?

— Хочу поговорить с тобой о твоей магии, — говорит он низким голосом.

Чёрт. Пора уходить от ответа. — Честно говоря, не знаю, что вам там померещилось, но я к этому непричастна. — Его багрово-красные глаза впиваются в мои. Я знаю, он видит ложь насквозь.

— О, полно, думаю, время секретов вышло. — Он одаривает меня широкой, дружелюбной улыбкой, которой я сразу же не верю. — Когда я ощутил твою магию, произошло нечто поистине чудесное.

Я сужаю глаза. Нокс берёт меня за руку. — Что произошло?

— Мой недуг отступил. Пусть всего на краткий миг, но этого хватило, чтобы впервые с момента Связывания унять боль в груди. — Пока он бросает взгляд на странный лес вокруг нас, мой разум мечется, пытаясь уловить суть, но с трудом поспевает. Я устала. Так чертовски устала. — Полагаю, тебе стоит научиться укрощать свою магию. Это принесло бы огромную пользу всему нашему миру. — В его глазах вспыхивает невысказанное намерение, когда он вновь фокусируется на мне.

— Она не вещь, чтобы ты её использовал, — опасно рычит Нокс, сжимая мою руку.

— Ты настолько низкого мнения обо мне, сын? — Киприан хмурится. Он делает шаг ближе, голос звучит тише, с угрозой. — Знаешь, что бывает с ведьмой, которая не в силах контролировать свою силу? Они сгорают… очень, очень быстро.

От слов Киприана звенит в ушах. Сгорают? В буквальном или переносном смысле?

— Советую провести остаток дня, а может, и вечер, с пользой изучая те книги, что ты надеялась тайком пронести в замок. — Он снова поворачивается ко мне, выражение лица странно мягкое, словно его предупреждение — искренняя забота, а не завуалированная угроза. — Нет ничего хуже, чем кол в сердце, хотя разве что потеря любимого человека. Научись контролировать свою силу ради него, если не ради себя самой.

— Я справлюсь, — заверяю я. Мой путь снова затуманивается очередным побочным заданием. Даст ли мне хоть кто-нибудь спокойно расследовать убийство матери?

— Хорошо. — Он улыбается и направляется к выходу. Пока он проходит через ворота, шелестя подолом мантии, Бешеные вкатывают на арену огромные песочные часы на больших тележках.

— Можем уйти? — спрашиваю я, сжимая руку Нокса.

— Я уж думал, ты никогда не попросишь.

Селеста уже ждала нас в библиотеке в окружении огромной стопки тяжёлых пыльных фолиантов.

— Это всё, что я смогла найти, — произносит она, разводя руками. — Дэнни, прости, что бросила тебя на днях. Я просто подумала, что будет разумнее пойти и позвать Нокса.

Я натянуто улыбаюсь ей.

— Пустяки. Ты привыкла сбегать, это нормально.

Она хмурится, но мои мысли уже далеко. Я обвожу взглядом необъятный зал. Возвышающиеся книжные стеллажи ровным кругом обрамляют зону отдыха, где мы стоим. Уютный уголок, выдержанный в глубоких благородных тонах, дополнен очагом; он кажется чересчур открытым и небезопасным, но я заметила, что пламя в нём фиолетовое, а значит, скорее всего, заколдовано. Я протягиваю руку над огнём, задаваясь вопросом, что будет, если до него дотронуться. Обожжёт ли магия? Или затянет внутрь, соединившись со мной, как те корни на арене?

Я осмеливаюсь проверить свою теорию, опуская ладонь всё ниже, пока жар не становится невыносимым. Странно. Огонь кажется обжигающе горячим, но я почему-то знаю, что он не причинит мне вреда. Возможно, эта крупица магии была создана лишь для имитации пламени. И всё же я одёргиваю руку, пока оно не слизало мою плоть до костей. Я обдумываю слова Киприана, гадая, что именно он имел в виду под словом «сгорают». Приведёт ли это к хроническому истощению? Может, к коме, из которой я попросту никогда не выйду? Или это меня банально убьёт?

Как бы сильно я ни устала, необходимо всё изучить. И, надеюсь, книги, купленные Ноксом, дадут нам ответы на то, как обуздать мою магию.

Я мысленно возвращаюсь в детство, к матери и времени, проведённому с тётей Табитой. Ищу в крошечных осколках воспоминаний хоть что-то, что убедило бы меня в наличии магии у моей семьи. Но это всё равно что брести по густой, мутной трясине, полной знакомых образов и деталей, не имеющих никакого отношения к тому, что я ищу.

Тётушка Табби любила Библию и семью, вот и всё. Ни за что на свете она не могла обладать магией и держать это в тайне, хотя это бы объяснило, почему она называла мою мать грешницей, а меня — исчадием ада.

Может, это передалось по отцовской линии, размышляю я.

Но это лишь очередной тупик. Я вообще ничего о нём не знала. Мама родила меня рано. Она забеременела, когда ей не было и двадцати, и умерла, когда ей не исполнилось даже тридцати. Я спрашивала её об отце пару раз, но она всегда переводила тему, либо её неизменно что-то отвлекало.

— Мам, а где мой папа?

— Что, милая? Из-за стиральной машины ничего не слышно. Поможешь мне с блинчиками?

Затем она прибавляла громкость на маленьком радиоприёмнике у кухонной раковины, и музыка сбивала меня с детской мысли.

Мне ни разу не приходило в голову использовать свои полицейские или журналистские навыки, чтобы попытаться установить его личность. Я была слишком занята одержимостью мифическими существами, обитающими в бродячем цирке. Если так подумать, я даже не помню, где моё свидетельство о рождении. Оно никогда не требовалось мне при устройстве на работу, даже когда я пошла служить в полицию. Чертовски странно, если так подумать.

Я отгоняю эти мысли, чувствуя, как в висках начинает пульсировать головная боль, и возвращаю внимание к тому, что происходит здесь и сейчас.

— Нокс, зачем ты убил Меган? Ну, не убил, но ты понимаешь, о чём я, — говорю я, отрывая взгляд от огня и поворачиваясь к нему; они с Селестой раскладывают на столе какие-то тяжёлые старые тома.

Отвечая, он даже не поднимает глаз.

— Здесь не так уж много правил, но неуважение не прощается. Фамильярам надлежит проявлять почтение и покорность по отношению к равным себе.

Я фыркаю. От мысли, что он готов пойти ради меня на такие крайности, в животе порхают бабочки. Узы умоляют меня немедленно сорвать с него одежду прямо здесь, посреди библиотеки, на глазах у Селесты. Сделав над собой усилие, я усмиряю эту похотливую сучку.

— Разве это не противозаконно? — спрашиваю я. — Разве Фамильяры не должны быть под защитой от других вампиров?

— И да, и нет. Ритуал Связывания превращает кровь Фамильяра в яд для тех, с кем он не связан. Так что Деймон не может просто подойти и выпить твоей крови, иначе он серьёзно заболеет, но так как ты всё ещё находишься где-то на границе между жизнью и смертью, убить тебя несколько сложнее. Единственный способ убить Фамильяра без фактического разрыва связи — это вырвать тебе сердце и предать его огню.

К горлу подкатывает тошнота.

— А как происходит разрыв связи? Мы сделаем это до того, как отправимся домой?

Он напрягается и поднимает голову от книг, чтобы посмотреть на меня.

— Не думаю, что ты вернёшься домой, Дэнни.

— Разве не ради этого всё затевалось? Чтобы я не осталась в этой ловушке навечно?

— Верно, но ты только что сильно усложнила исполнение этого плана. Мой отец желает использовать тебя, чтобы сохранить бессмертие. Сделка, которую он заключил с ведьмами, превратившими всех нас в тех, кем мы стали, подразумевала, что в конечном итоге он умрёт. А теперь ты — его лазейка, и я ничуть не удивлюсь, если он планирует удерживать тебя здесь даже после того, как через год наша связь разорвётся.

Тревога ледяным холодом расползается по венам. Слова срываются с губ быстрее, чем я успеваю их остановить.

— А ты? Ты тоже… — Я давлюсь от одной только мысли об этом. — …умрёшь?

Желвак дёргается на его скуле.

— Нет. Меня обратил отец, а не ведьма. То же самое относится и к остальным из Пятёрки. Он — их создатель. Его отродья останутся в полной сохранности при условии, что мы продолжим признавать его нашим лидером вплоть до его смерти. Он всё устроил так, чтобы я занял его место после его кончины, что совершенно не по вкусу остальным. Однако первоначальный договор скреплён магией — они мало что могут с этим поделать.

Узы внутри меня отчаянно сжимаются. Нокс всегда был такой незыблемой скалой, что я и представить не могла, что ему может что-то угрожать. Эту информацию мне следовало узнать гораздо раньше. Всепоглощающая потребность защитить его ото всех и вся затмили прочие мысли о магии и недуге Киприана.

— Эй, не беспокойся обо мне. Со мной всё будет в порядке.

Он притягивает меня к груди, окутывая своим ароматом. Я прижимаюсь к нему, впитывая каждое мгновение, пока оно не разбилось вдребезги.

— Но ты ведь не можешь знать наверняка!

— Дэнни, — произносит он, беря моё лицо в ладони. — Единственный человек, обладающий властью поставить меня на колени, — это ты. Во всём мире не сыщется настолько огромной армии, чтобы разлучить меня с тобой.

Я пытаюсь усмирить бешено колотящееся сердце, но тревога грозит столкнуть меня в пропасть.

— Давай, как бы мне того ни хотелось, нам нужно заглянуть в эти книги и понять, как обуздать твою силу лучше, чем ты сделала это сегодня. Я могу научить тебя азам низшей магии, но на этом мои познания заканчиваются. Мы сможем попытаться найти другой выход из этой дыры, как только убедимся, что ты в безопасности.

— В безопасности? Я никогда не буду здесь в безопасности, Нокс.

Слова горчат на языке. «В другой жизни, возможно», с тоской подумала я.

— Я вытащу тебя. Я сожгу всё дотла, если это позволит тебе жить спокойной жизнью вдали от всего этого.

— А как же ты? — спрашиваю я; в животе завязывается тугой узел. — Где будешь ты, пока мир горит?

— Я обрету покой, зная, что спас тебя, защитил. Я с радостью шагну в пламя и позволю себе сгореть ради тебя. В этом мире мне нет места без тебя.

— Эм, не хочу портить момент, но нам правда нужно просмотреть книги, — прерывает нас Селеста. С большой неохотой я отстраняюсь от надёжной груди Нокса и киваю ей.

Стулья и столы расставлены полукругом вокруг очага, а на тёмном дереве уже лежат приготовленные Селестой фолианты. Я падаю в ближайшее кресло и подтягиваю к себе одну из книг, чтобы изучить.

— Итак, с чего начнём? — спрашиваю я.

— Надеюсь, не без меня.

За голосом Джека следуют быстрые шаги по чёрному мраморному полу библиотеки. Я замечаю, как Нокс закатывает глаза и занимает место рядом со мной.

— Передай моему отцу, что нам не нужна нянька, спасибо, — язвит он в ответ.

Джек выныривает из-за очага: он бледнее обычного, а мешки под глазами у него похуже моих.

— Я здесь не от Киприана. Я пришёл к Дэнни.

Я неловко ёрзаю на сиденье. Рядом от плеч Нокса исходят волны напряжения.

— И зачем же я тебе понадобилась?

— Ну, учитывая, как ты раскрыла карты ранее, полагаю, мне тоже пора сделать шаг навстречу.

Я внутренне напрягаюсь, не представляя, что именно Джек имеет в виду.

— Я состою в братстве охотников, посвятивших жизнь истреблению вампиров.

— Прошу прощения? — переспрашиваю я, чувствуя себя такой же сбитой с толку, как выглядят и все остальные.

Джек делает глубокий вдох, словно моя недоверчивость его раздражает. Нокс рядом со мной сжимает руки в кулаки.

— Я сказал, что состою в братстве охотников, посвятивших жизнь истреблению вампиров.

Тишина.

— Да, ты уже это сказал, ублюдок. — Нокс ощетинивается, смахивая невидимую пылинку со своей чёрной футболки. — Я сегодня уже обезглавил одного Фамильяра, могу повторить на бис.

Джек вскидывает руки, широко распахнув глаза.

— Эй, я пришёл просто поговорить. Я не представляю для вас угрозы. Я лишь хочу помочь. Пожалуйста, просто выслушайте меня.

— Вопросы, вопросы, ненавижу, блять, вопросы, — бросает Нокс, сверля его взглядом сквозь пурпурное пламя.

— Пожалуйста.

Когда взгляд Джека метнулся ко мне, я почувствовала, как по узам от Нокса прокатилась волна жестокости. Ох, чёрт, всё сейчас быстро выйдет из-под контроля.

— Стой, Нокс, — произношу я, поднимаясь на ноги и беря его за руку. — Не трогай его. Мне нужно узнать правду.

Несмотря на мой мягкий тон, Нокс не сводит острого взгляда с Джека, который выглядит так, будто в любую секунду рванёт к двери или наложит в штаны. В качестве предупреждения я сжимаю руку Нокса; в ответ раздаётся лишь скрежет его зубов, когда он наконец не уступает.

— Ладно. У тебя есть тридцать секунд, пока мне не станет чертовски скучно, а затем я приступлю к потрошению.

Я выдыхаю с раздражением, смешанным с облегчением, и кивком указываю ему сесть. Превыше всего под кожей жжёт любопытство. Неужели это оно? Неужели ответы, что я так отчаянно искала, всё это время были у Джека?

— Отлично, раз теперь все остыли, Джек, не соизволишь ли объяснить, что за бред ты несёшь? — Я поворачиваюсь к нему, скрестив руки на груди.

Убедившись, что драки не предвидится, Селеста усаживается на стол, беря в руку кубок с кровью так, словно собирается смотреть кино.

Селесте бы точно понравились реалити-шоу, проносится в мыслях.

— Тик-так, красавчик, — язвит Нокс. Джек выпрямляется и исторгает из себя то, что я могу описать лишь как словесный понос.

— Род вампиров породила не одна семья. Наша тоже приложила к этому руку.

Я вскидываю руку, обрывая его. Мне не нужен урок истории; я хочу знать, с чего он взял, что мы родственники.

— Да, послушай. Магические ритуалы и открытие, что мифические существа реальны — это я могу переварить. Но вот на словах о семье я теряю нить.

Он кивает.

— Всё… сложно, но мы кузены. Если ты та, кем я тебя считаю, а я почти уверен, что знаю, кто ты…

— Да твою ж мать, переходи к сути.

Мой взгляд был подобен острым кинжалам, когда я резко обернулась к Ноксу. В ответ он лишь закатил глаза, а мне пришлось подавить импульс магии, грозящий вырваться наружу от внезапного раздражения. Ведь это не он только что обрёл родственников в подземном городе вампиров.

— Твоя мать и мой отец — брат и сестра.

У меня отваливается челюсть. Мой мозг пытается осознать… хоть что-то… слова?

— Брат и сестра? Нет, у мамы была сестра, моя тётушка Табби, и всё на этом. Никакого брата и в помине не было. Ты обознался.

Джек качает головой.

— В нашей семье из поколения в поколение передавалось пророчество. Один провидец предрёк, что девочка, рождённая под кровавой луной, сможет обуздать силу обоих родов…

Я качаю головой, не в силах переварить ничего из того, что изрекает этот парень.

— Нет, нет, нет. Мы не будем ввязываться во всё это дерьмо с Избранной.

— Дай мне закончить. Пожалуйста, ты всё поймёшь.

Я не хочу понимать. Потому что, если всё подтвердится, это значит, что вся моя жизнь была ложью. Сила огнём прожигает кости, доводя температуру тела до невиданных пределов. Я проглатываю её; сейчас не время для взрыва.

— Было предсказано, что только тот, чья сила уз вплетётся в саму душу, сможет обуздать это могущество и уничтожить сие место, положив всему конец.

Нокс выпрямляется на стуле.

— И что же это был за провидец, позволь спросить? — интересуется он, проведя костяшками пальцев по подбородку и уперевшись локтями в колени. С чего это он решил, что сейчас самый подходящий момент для таких бесед?

— Бенедикт, — наконец отвечает Джек.

— Это не имеет значения, — встреваю я. — Ты упустил ту часть, где у моей мамы обнаруживается давно потерянный брат, который по счастливому совпадению оказывается твоим отцом.

Слишком много информации для моего рассудка.

— Ты родилась под кровавой луной, поэтому мы все просто предположили, что ты и есть та самая. Но вампиры тоже знали о пророчестве. Они шли за тобой, и тогда старейшины решили, что будет разумнее спрятать тебя у всех на виду. Они ожидали, что вы пуститесь в бега. Твоя мать должна была всё объяснить, когда ты повзрослеешь, научить тебя управлять силой, но… — Он снова сглатывает. — Знаю, ты мне не веришь, но клянусь, это правда.

Я без сил опускаюсь на сиденье рядом с Ноксом; от жгущей изнутри нерастраченной магии на лбу выступает испарина.

— Это перебор, — произношу я вслух, часто дыша вздымающейся грудью. Тьма застилает края зрения, а я не могу ни о чём думать, не чувствую ничего, кроме предательства, вонзающегося кинжалом прямо в сердце.

— У неё паническая атака, — произносит Селеста где-то совсем рядом. Я даже не заметила, как она подошла; голова идёт кругом, я теряю контроль. Её мягкий голос доносится до меня словно сквозь плотную пелену. — Дэнни, нужно, чтобы ты сделала глубокий вдох, хорошо?

— Вся моя жизнь была фальшивкой, а? Родная мать лгала, а я потратила всю свою жизнь, пытаясь отомстить за её мнимую смерть, хотя она просто врала. — Я блуждаю взглядом по полу в поисках чего-то осязаемого, за что можно было бы зацепиться, но всё вокруг кажется неправильным. Весь мир кажется неправильным. Я смутно ощущаю, как рука Нокса заправляет мне прядь волос за ухо.

— Убирайся, — бросает Нокс Джеку.

— Нет, она должна выслушать…

— Я СКАЗАЛ УБИРАЙСЯ. — Гневный голос Нокса разносится эхом по библиотеке. — Я позову тебя, когда она придёт в себя. Сейчас её магия нестабильна, так что сделай нам всем одолжение и свали, пока это так называемое пророчество не сбылось.

Робкий стук шагов Джека постепенно затихает по мере его приближения к дверям.

— Мы не знаем, правдиво ли пророчество. Этот парень может просто нести чушь, — спокойно произносит Нокс, обращаясь ко мне.

Я киваю, дыхание постепенно возвращается в норму.

— Есть способ это выяснить?

— Да. Записи из дневников Бенедикта оказались среди тех, что я забрал из лавки. Мы можем прочесть их сейчас, если хочешь, или вернуться в нашу комнату и на сегодня закрыть на это глаза.

Я взвешиваю варианты, пока Селеста успокаивающе поглаживает меня по спине круговыми движениями.

— Думаю, для начала мне не помешает немного крови… — Я морщусь от того, что приходится об этом просить, но контроль над тем всплеском отнял у меня жалкие остатки сил. — А после нам стоит прочесть эти дневники. Я не смогу уснуть, пока до чего-нибудь не докопаюсь. Если слова Джека — правда, неизвестно, сколько времени у нас осталось, прежде чем я буквально разнесу город на куски. К тому же я действительно не хочу никому навредить, если могу этого избежать.

Селеста кивает.

— Согласна. Нам нужно разузнать как можно больше, пока до этого не добрался кто-то другой. Мы знаем, что Джек связан с Киприаном, а он проявляет к тебе особый интерес, Дэнни. — Я широко распахиваю глаза, глядя на Селесту. — Кем бы он ни был, мы не можем ему доверять. До тех пор, пока он магически обязан выполнять любые приказы Киприана. К тому же остаётся факт: мы не знаем, рассказал ли он уже обо всём Киприану.

Я перевожу взгляд с Селесты на Нокса, который уже приготовил своё запястье.

— Тогда приступим.

Минуты складываются в часы, пока мы прочёсываем дневниковые записи. Дэнни, похоже, вновь обрела контроль над собой и восполнила силы после того, как попила крови, что вселяет в меня надежду: «выгорание», о котором говорил отец, можно предотвратить, если она будет поддерживать своё здоровье. Однако это не избавляет от тошнотворного предчувствия, твердящего, что во всей этой ситуации кроется нечто в корне неправильное. Всего пару часов назад весь её мир рухнул, а всё, что она знала о своей семье, оказалось ложью. И я сомневаюсь, что это всё. Помочь Дэнни обуздать магию — теперь моя главная задача, ведь когда правда вскроется, я должен буду убедиться, что она сможет это пережить.

Мы перебираем бесконечные стопки книг, просматривая записи в дневниках Бенедикта в поисках хоть малейшей зацепки о существовании подобного пророчества. Пока что глухо. Но какая выгода Джеку от лжи? В чём его истинная цель? Наш мир предлагает все богатства и власть, о которых человек может только мечтать. Так почему он скрывал свою личность до сих пор? И что ещё важнее — знает ли отец о его предках? Не потому ли его выбор пал именно на Джека? Возможно, они в сговоре, чтобы извлечь выгоду из Дэнни и тех преимуществ, что магия даёт отцу. Это кажется наиболее верным объяснением.

Не найдя ничего полезного, я закрываю очередной дневник Бенедикта. На каждой странице раз за разом было выведено лишь одно слово: «конец». Бесполезно. Я беру следующий, ещё более старый на вид; некоторые страницы выпадают из переплёта, когда я снимаю кожаную обёртку. Открываю первую страницу.

Сердце пропускает удар, когда я узнаю почерк. Я обвожу пальцем изящные линии букв моей матери. Этот дневник принадлежал ей, а не Бенедикту. Я предполагал, что это возможно, когда отдавал приказ, но видеть и держать в руках единственную материальную вещь, оставшуюся от неё, — от этого в горле встаёт ком. В то время мне было по большей части плевать, что отец запретил её дневники и передал их на хранение Клавдию. Я всегда полагал, что ему было просто слишком больно на них смотреть после её жертвы. Но теперь, пролистывая страницы и вчитываясь в детали первородного Связывания и роли другой семьи, помогавшей ей в этом, я понимаю, почему он не хотел, чтобы кто-либо в нашем мире узнал правду. Если бы это случилось, двор бы взбунтовался.

Я сам едва в это верил, даже перечитав отрывок шесть или семь раз. Запись была сделана на следующий день после того, как будущие члены Пятёрки Великих прибыли, чтобы присягнуть нам на верность и умолять отца обратить их.

Киприан одинок. Он жаждет мужской компании, хочет снова почувствовать власть. Он считает, что мы должны обратить этих людей, как был обращён он сам, но моя магия уже не так сильна. Не думаю, что смогу провести заклинание обращения снова, не поплатившись за это жизнью. Я предложила ему попробовать самому, естественным путём. Всё, что нужно — это кровь и смерть. Высшая жертва. «Доведи их до грани смерти, а затем позволь испить твоей крови, как я сделала это для тебя», — сказала я ему. И он так и поступил. И теперь двое вампиров стали пятью.

Но Киприан приводит меня в замешательство. Полагаю, он не до конца доверяет своим новым товарищам, потому что сказал им, что они не могут выходить на солнечный свет. Что является ложью. Солнечный свет не сжигает вампиров, и, ума не приложу, зачем он им так сказал. Но мы с Ноксом сохраним его секрет. То, что делает Киприана счастливым — мой главный приоритет и долг как его жены.

Книга дрожит в руках. Я совершенно этого не помню. Это, должно быть, ложь… Солнечный свет убивает нас, если не считать жителей деревни, желавших запереть нас в чистилище, именно это стало главной причиной, по которой мы сбежали сюда много веков назад. Я продолжаю читать, моя жажда правды теперь сильнее, чем когда-либо была жажда крови.

Моя сестра прокляла нашу семью. Она узнала о нашем пополнении и в порыве ярости отправилась в соседний город, где начала распускать о нас небылицы. Мои мальчики не питаются человеческой плотью. Кровь — их источник жизни, поэтому они вынуждены пить её, но они ни разу не взяли её у человека, за исключением того заклинания, когда пили мою. Скоро сюда нагрянут селяне, но сколько ещё должно случиться убийств, прежде чем мы наконец будем в безопасности? Всё, чего я хочу — чтобы моим мальчикам ничего не угрожало.

Я поделилась своими страхами с мужем, и он согласился, что оставаться здесь нам небезопасно. Поэтому я работаю над чем-то новым. Убежищем для их вида. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы довести дело до конца.

Горячие слёзы закапали на страницу быстрее, чем я успел их смахнуть. Читать это — всё равно что снова слышать её голос. Страшная вспышка горя, которая никогда не утихнет, как бы глубоко я ни пытался её спрятать. Так много всего осталось неразрешённым.

Киприан обратил ещё больше мужчин и женщин в вампиров. Он делится этим даром со всеми, кого встречает. Создаёт свой собственный ковен, чтобы бросить вызов всем остальным. Киприан, подобно пастору, проповедует о своих способностях, собирая армию, чтобы никто не посмел пойти против нас. Но и моя сестра начала собирать свою.

Прошлой ночью я вернулась домой после сбора трав под луной и обнаружила Нокса одного в хижине. То, что я увидела — зрелище, которое я мечтаю забыть. Он сидел на полу, по-детски глядя на меня снизу вверх, весь в крови, а вокруг лежали тела двух женщин из нашей деревни. Его глаза из того прекрасного синего цвета, который я так любила, превратились в глубокий, кроваво-красный.

Я отчитала его, сказала, что своей неосторожностью он ставит под угрозу само существование нашей семьи. Но монстр, которым стал мой сын, лишь рассмеялся. Он говорил в точности как его отец, проповедуя мне о полученном им даре. Но я больше не считаю это даром. Это должно было защитить их, а вместо этого — прокляло.

Моя сестра вошла, услышав ссору. В её глазах сверкнуло торжество. Затем, прежде чем я успела её остановить, она бросилась наутёк. Но я знала, куда её приведут шаги. Я знала её план ещё до того, как она переступила порог нашего дома.

Я резко захлопываю книгу. Древняя пыль взмывает с пергамента. Мир кренится и искажается, пока я пытаюсь вспомнить больше… но я не помню, чтобы мы когда-либо не питались людьми или чтобы солнечный свет не был нашим злейшим врагом. Всё, что мне говорили о нашем происхождении — ложь.

Всё это моя вина.

А отец скрывал это от меня, чтобы защитить. Позволил мне ненавидеть его, позволил выставлять его злодеем, хотя всё это время виноват был я. Во всём всегда был виноват я.

Я чувствую на себе взгляд Дэнни, когда поднимаюсь с места.

— Мне нужно поговорить с отцом, — говорю я ей, стараясь скрыть дрожь в руках.

Как я могу рассказать ей? Она снова станет считать меня чудовищем, окончательно разорвав ту хрупкую связь, что между нами зародилась.

— Что случилось? — спрашивает она мягким голосом.

И в этот миг я понимаю, что не могу это от неё утаить. Не могу позволить ей думать, будто я невинная жертва во всей этой истории. Я встречаюсь с ней взглядом, натягиваю на лицо маску надменного принца, которую так блестяще умею носить, и протягиваю ей книгу.

— Посмотри сама.

Она хмурится, опуская глаза на книгу в своих руках. Я отворачиваюсь и ухожу, не желая присутствовать при том, когда она узнает, кто я есть на самом деле.

Время близится к ночи, когда Дэнни наконец возвращается в нашу спальню, проведя в библиотеке весь день.

Я не пошёл к отцу, как бы сильно мне ни хотелось бросить ему в лицо обвинения во лжи о солнечном свете и выпытать, кто ещё копался в моих воспоминаниях. Ноги сами привели меня сюда. Я оказался в нашей спальне, размышляя обо всём, что знал о своей жизни, гадая, что из этого реально, а что — лишь искусная иллюзия. Это предательство ранило куда глубже, чем поступок Селесты. Ещё одна незаживающая рана вдобавок ко всем остальным.

— Ты прочла? — спрашиваю я Дэнни, когда она закрывает за собой дверь.

Её взгляд мягок, когда она смотрит на меня; он полон сочувствия и переполнен вопросами.

— Да, прочла.

Я задерживаю дыхание, ожидая, когда она приговорит чудовище к заточению.

— Могу предположить, что версия событий твоей матери расходится с тем, что помнишь ты.

Я качаю головой, не в силах сглотнуть ком в горле.

— И ты боишься, что теперь моё мнение о тебе изменилось?

Я киваю, ком разрастается до размеров валуна, и я со стыдом опускаю глаза на свои руки. Я, блять, ненавижу эти узы. Они заставляют меня любить её, заставляют переживать о том, что она обо мне подумает. Раньше меня это не заботило, ни с кем. Я всегда делал лишь то, что мне вздумается, ведь кого, чёрт возьми, в этом мире волнует что-то, кроме крови, секса и власти?

И вот теперь я здесь, трепещу перед человеком.

Защитить, защитить, защитить.

Какую защиту я могу ей предложить, если я и есть тот, от кого нужно защищать?

— Что ж, это не так, — заключает она. — Всё это произошло очень давно. Теперь ты другой человек. Ты больше не убиваешь людей ради забавы, как делал это тогда. Ты изменился, Нокс.

Правда ли?

— Неужели моя история искупления так очевидна? — холодно усмехаюсь я.

Она скрещивает руки на груди и прислоняется к столбику кровати.

— Не надо. Не отталкивай меня только потому, что боишься показать мне свою уязвимость.

Наконец я поднимаю на неё взгляд.

— Нокс, я люблю тебя. И ничто из твоего прошлого этого не изменит. Мне жаль, что те, кому ты доверял больше всего, отняли у тебя воспоминания. Я как никто другой знаю, каково это.

Она сокращает расстояние между нами, и её аромат окутывает мой рассудок уютным облаком. Мёд, шёлк и тепло. Дэнни приседает, оказываясь почти на одном уровне с моими глазами. Её руки находят мои и крепко сжимают. Узы довольно гудят от этого прикосновения.

— Мы пройдём через это вместе. Потому что так мы сильнее. — Лёгкая улыбка касается её губ. — Не позволяй им разрушить то, что между нами, особенно когда они и так уже столько у тебя отняли. Я не позволю им сделать это снова.

Её обещание разрывает моё сердце на миллион осколков, вспыхивая в груди целым созвездием. Я высвобождаю одну руку и, грубо зарывшись пальцами в её волосы на затылке, втягиваю в обжигающий поцелуй.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я прямо в её губы.

Она отстраняется, а от запаха её крови исходит тёмный жар.

— К слову, я нашла кое-что, о чём мне нужно поговорить.

Она возвращается к кровати и берёт дневник поменьше. Я и не заметил его, когда она вошла, будучи слишком занят тем, что дулся, как ребёнок.

— Расскажешь за выпивкой, — говорю я, доставая нож из внутреннего кармана.

— Я всё вспомнила, — выдыхаю я.

Мой взгляд мечется по квартире, подмечая, каким безликим вдруг кажется всё вокруг. Ни единой нашей с Селестой живой фотографии — лишь какие-то стандартные высокохудожественные снимки, распечатанные на холстах. Я даже не помню, чтобы кто-то из нас действительно покупал сюда мебель или предметы декора. Чёрт возьми, я не помню даже когда мы в последний раз ходили за продуктами!

И как я вообще могла верить, что это моя реальная жизнь? Как могла забыть то чувство, когда магия пульсирует по венам?

— Мы читали о ведьмах и самом первом Связывании, — продолжаю я. — О том, как они изгнали вас всех под землю.

Нокс мрачно кивает, пока на меня обрушивается всё больше воспоминаний. В его глазах плещется боль, а кожа бела как полотно.

Селеста переплетает свои пальцы с моими.

— Не торопись, Дэнни.

Перед глазами вспыхивают образы: слова, исписавшие фолиант размером больше моей головы. Дневниковая запись женщины, которая на момент её создания была не намного старше меня.

Селяне начали подозревать о нашей магии. Слово «ведьма» так и пляшет на языках церковных священников. По ночам они шепчут наши имена в проклятиях и верят, что мы порождения самого Дьявола. Одно великое испытание, ниспосланное деревне Господом, дабы проверить их преданность ему.

И если они не выдержат его, какой будет их кара?

Когда мы с сёстрами собрались под светом полной луны, я поделилась своими тревогами. Никто мне не поверил. Они все думают, что держат деревню под чарами, но в глубине души я знаю — грядёт беда. Нам нужно оружие, нечто куда более сильное и коварное, чем мы сами, иначе мы все неминуемо погибнем.

Не получив согласия ковена, я обратилась к семье и рассказала о своих страхах мужу. Сказала, что до смерти боюсь того, что станет с нашим мальчиком, если они узнают правду о Жатве и обо всех прочих чудесах, что здесь творятся. Всё, что меня волнует — это наш сын, Нокс.

— Твоя мать сделала тебя тем, кто ты есть? — Недоверие всё больше сквозит в моём голосе по мере того, как новые фрагменты головоломки складываются воедино.

— Да. Ей нужна была защита, так и появились мы. — Его лицо каменно, в уставших глазах нет ни единого проблеска эмоций. Так непохоже на того Нокса, которого я знала в подземном городе. — И неважно, что деревня процветала исключительно благодаря моей матери и её сёстрам. Как только сестра матери стала свидетельницей моего греха, она собрала людей из соседних деревень и явилась ночью с факелами. Они подожгли хижины нашей семьи, объявив всех нас врагами. Но мы оказались быстрее: только-только обращённые и снедаемые жаждой, которую я даже не берусь описать. В ту ночь мы вырезали всю деревню. Ну, или её бóльшую часть. Кое-кто преклонил колени перед моим отцом, едва осознав, на что мы способны.

— Деймон, Бенедикт и Егор?

Нокс кивает.

— Первые из преданных. Затем мы отправились из Англии в Америку, взойдя на первый попавшийся корабль, который по чистой случайности оказался битком набит испанцами. Которые в те времена англичан не особо жаловали. — При этом воспоминании он улыбнулся.

— Почему же? — я не удержалась от вопроса.

— Мы отплыли в 1602 году, примерно через двадцать лет после того, как наша Армада стёрла их флот в порошок. Напряжение между двумя странами всё ещё было кипело, поэтому к нам отнеслись с подозрением. Но плавание от Англии до Северной Америки заняло целых три месяца, а за это время мы научились обращаться с вампирским внушением. К тому моменту, как корабль пришвартовался, мы все стали лучшими друзьями. Потом мы странствовали долгие-долгие годы, не оседая, пока не добрались до диких земель, известных ныне как Аризона.

Его взгляд остекленел, словно он заново переживает своё худшее воспоминание.

— Спустя почти два с половиной столетия Америка стала совершенно новым миром. Бывшие английские колонии превратились в Соединённые Штаты, а доктрина предопределения судьбы — наряду с дерзкими заявлениями о бессмертии, которые мой отец раздавал направо и налево словно конфеты всякий раз, когда возвращался на восток, — вскоре превратили наш тихий пустынный оазис в настоящий цирк.

Он посмеялся над иронией.

— Слухи разлетались быстро. К нам стекалось так много почитателей, что мы не знали, куда их девать, а это сулило опасности. Мать хотела нас защитить и не желала повторения истории с её сестрой. Поэтому по воле отца и с помощью другой семьи магов, жившей неподалёку, она сотворила наш скрытый мир.

— Однако, прежде чем заклинание завершили, та семья обманула нас. Они принесли мою мать в жертву и запретили нам покидать наши земли, дозволив выходить лишь на одну ночь раз в пятнадцать лет, чтобы заманивать добровольцев и утолять голод. Ибо магия, привязанная к нашему миру и ставшая источником жизни, была основана на ритуале с кровью. На крови моей матери и на крови предавшей её семьи.

Он замолкает, испытующе вглядываясь в моё лицо. Я жду продолжения, гадая, что же заставило его так замяться.

— Та семья была из твоего рода, Дэнни.

Я с трудом сглатываю. Нам всегда суждено было быть врагами, но никак не связанной узами парой. От осознания всего этого внезапно стало тяжело дышать.

— Так какое место во всём этом занимает Джек?

Лицо Нокса каменеет. Мне осталось лишь предполагать самое худшее относительно участи Джека.

— Рискну предположить, что сам он мне об этом уже не расскажет, — произношу я, слегка поморщившись.

— Уж точно не расскажет, — отвечает Селеста. — Он тоже был потомком твоего рода, хотя его версия событий оказалась сильно искажена. Он искренне верил, что твоя семья состояла в братстве охотников на вампиров, а не почитателей. Обязанных выслеживать и убивать всех нам подобных, ступающих среди людей на Земле.

Я хмурюсь.

— Значит, он всё это время лишь притворялся, что ничего не знает?

— Джек вёл с нами долгую игру, — говорит Селеста, — но он никак не ожидал, что объявится его родственница, да ещё и куда более могущественная, чем все, кого он когда-либо встречал. От этого весь его план полетел коту под хвост.

Я сжимаю руку Селесты, прежде чем отпустить её, затем поднимаюсь на ноги и подхожу к окну, выходящему на город. Хиллсвью, штат Аризона. Существует ли вообще этот городок или это лишь очередная иллюзия?

— У меня есть ещё кто-нибудь? Я имею в виду родственников — Эти слова срываются почти шёпотом, выдавая сокровенное желание, которое я неосознанно таила в себе всю жизнь.

— Где-то рядом, в нескольких городках отсюда.

Я прикусываю губу, соображая, с чего начать расспросы.

— Со стороны мамы? Или мне стоит переживать, что местный донор спермы нагрянет сюда ради воссоединения?

В ответ тишина. Я оборачиваюсь и смотрю на них обоих. Из груди вырывается смешок.

— Да вы, блять, издеваетесь.

— Я налью тебе чего-нибудь покрепче, — предлагает Селеста и направляется на кухню, оставляя нас с Ноксом почти наедине.

— Ненавижу то, что по-прежнему помню не всё, — фыркаю я, возвращаясь к нему.

Он кажется нерешительным, словно порывается протянуть руку и прикоснуться ко мне, но в итоге сдерживается. Селеста приносит стеклянный графин, наполненный густой янтарной жидкостью, и три бокала. Щедро налив в каждый, она раздаёт их нам.

— Спасибо, — бормочу я, сосредоточившись на том, как подушечки пальцев ощущают изящные грани бокала.

— Главное, что теперь ты вспоминаешь, — произносит Селеста, снова опускаясь на своё место. — Ты уже почти полностью восстановила картину событий, а это самый большой прогресс из всех наших попыток вернуть тебе память.

Я непонимающе моргаю, глядя на широкую улыбку Селесты. Её оптимизм — совсем не то, что мне сейчас нужно. Разум и без того затуманен сбивающими с толку мыслями.

— Я всё ещё не до конца простила вас за то, что вы вообще их отняли, — язвлю я. — Так кто из вас двоих это сделал?

Нокс вздрагивает, всем своим видом выдавая чувство вины.

— Допивай, и я расскажу тебе всё остальное. Сначала мне нужно подышать воздухом.

Он стремительно уходит, даже не обернувшись.

— Он что-то скрывает, верно? — спрашиваю я, переводя взгляд от входной двери на Селесту.

Она избегает смотреть мне прямо в глаза и делает большой глоток из бокала.

— Он старается действовать деликатно, но, как по мне, давно пора бы уже сдёрнуть этот пластырь.

Ещё недавно, когда я вошла, Нокс выглядел на грани срыва, но теперь, утолив жажду, он обрёл прежний цвет лица. И это к лучшему, ведь я собираюсь перевернуть его мир с ног на голову — и отнюдь не в игривом смысле.

Он ставит серебряный кубок на маленький столик между нами. Тёмные волосы падают на лицо в нарочитом беспорядке. Комнату освещает лишь камин, создавая обманчиво уютную атмосферу в преддверии той информационной бомбы, которую я собираюсь сбросить.

— И как далеко ты успел зайти в чтении дневников матери?

Нокс замирает, исподлобья глядя на меня сквозь тёмные ресницы. Отблески пламени пляшут на его лице, ещё резче очерчивая и без того точёные скулы.

— До того момента, где моя мать пожертвовала собой, чтобы удержать нас здесь, а всё из-за моих импульсивных поступков.

Я вздрагиваю от его тона.

— Ты не виноват.

Его лицо едва заметно смягчается.

— Так или иначе, ты явно продвинулась дальше, так что выкладывай. Что нашла?

Ни секунды не колеблясь, я открываю дневник в поисках нужного отрывка; под пальцами шелестит истерзанный временем пергамент.

— Та запись, которую ты прочёл, оказалась её последней. — Я стараюсь дышать ровно, хотя сердце оглушительно бьётся в ушах. — Она не оставила никаких подробностей о том, как именно сотворила заклинание. Но я обнаружила кое-что другое…

Примерно на середине дневника я перестаю перелистывать страницы.

— Бенедикт продолжил вести дневник и в деталях описал всё, что произошло в ту ночь. — Я разворачиваю книгу и пододвигаю её по столу, чтобы он прочёл сам. — Он также написал о своём видении, которое посетило его прямо перед тем, как твоя мать начала читать заклинание.

Нокс берёт дневник и читает вслух.

— «Это заклинание предрешит нашу судьбу. Не будет пути назад, если что-то пойдёт не так. Мне явилось видение, что мир обращается в пепел и прах, а женщина стоит в самом сердце хаоса, посреди рек крови и разрушений. Я не ведаю, наше ли это будущее, и не могу судить, истинно ли сие пророчество. Я поведал Амели о своём видении и о том, что нам необходима подстраховка. И тогда она связала жизнь своего сына с нашей потенциальной убийцей, чтобы мы смогли без труда её отыскать. Она будет рождена под кровавой луной и не оставит после себя ничего, кроме страданий и мук».

Сердце бешено колотится в ожидании его реакции. Закипающий котёл, готовый вот-вот взорваться и ошпарить всё на своём пути.

Тишина.

Которую внезапно разрывает его смех. Я ошарашенно смотрю на Нокса.

— Нокс? — произношу я, пытаясь прервать это… чем бы, чёрт возьми, это ни было. Но он, блядь, продолжил хохотать. — Не вижу в этом ничего забавного. Твоя мать буквально навязала нам связь и объявила меня врагом номер один ещё до моего появления на свет. А ты смеёшься?

Наконец он замолкает, прожигая меня взглядом, полным едва скрываемого презрения. Тишина вновь обрушивается на комнату сокрушительной тяжестью наковальни.

— Что ж, разве это не прекрасная вишенка на торте этого и без того дерьмового дня открытий? — цедит он. Я киваю. Тут и не поспоришь. — Наши чувства, наши узы — всё оказалось фальшью.

Сердце пропускает удар.

— Нокс, это никак не меняет того, что я к тебе чувствую.

Я тянусь к его руке, но он одёргивает её, словно с отвращением. Меня отбрасывает назад от этого отвержения, а узы переходят от нежной пульсации к пронзительной боли прямо в груди.

— Всё это время я наивно полагал, что это лишь жестокая насмешка судьбы, что у Вселенной есть некий божественный замысел насчёт нашего союза. Но всё это была моя мать, продолжающая рушить мне жизнь, блять, даже из могилы.

И вот так просто он перечеркнул всё, что мы успели построить за то недолгое время, что знали друг друга. Теперь я словно для него ничего не значу. Багровая пелена застилает глаза от закипающей внутри ярости. Магия вспыхивает с новой силой, пока узы съёживаются под ударами его ядовитых слов. Начинается война. Аметист и золото. Гнев и стыд. Одно чувство твердит, что мне следовало бы постараться, чтобы смягчить его гнев, но наружу вырвался голос другой сущности:

— Какой же ты ублюдок, Нокс.

Как он может так со мной поступать? То, что было между нами, реально — я знаю это. И дело здесь вообще не в каком-то заклинании.

— Ты переносишь на меня свою злость просто из страха, — рычу я, заглушая скулящие узы. На лбу выступает испарина, а по венам пульсирует дикая первобытная сила — разряд разрушительного электричества, грозящий вырваться на волю.

Искрящееся в камине пламя взвивается с неистовой яростью, когда мощь захлёстывает меня в третий, мать его, раз за день. Глаза Нокса расширяются в диком изумлении, отражая опасное пурпурное свечение огня. Тот самый тоненький голосок, что я слышала в комнате желаний, теперь оглушительно ревёт прямо в ушах. Эта сила настолько велика, что даже вздумай я её сдержать, моё истощённое человеческое тело оказалось бы слишком хрупким. Все осколки головоломки складываются в идеальную картину. Вся моя жизнь строилась по чужому замыслу, моё право выбора никогда, блять, не имело для них никакого значения. И эта последняя нить человечности превратилась в истёртый волосок, готовый оборваться в любую секунду.

Нокс сделал мне больно. А ведь я ему доверяла. Прочитав тот отрывок, я была потрясена, но ни за что не стала бы отказываться от того, что между нами. Мне всё ещё не плевать, пусть даже наша связь и была навязана. Мне это по-прежнему важно. И это больше, чем я когда-либо получала от кого бы то ни было в этой жизни.

— Если хочешь отказаться от всего этого, от нас — пожалуйста. В любом случае я всегда могла рассчитывать только на саму себя, — выплевываю я.

Нокс подаётся через стол, на его лице ярость смешалась с непониманием.

— Думаешь, так просто взять и уйти? Да если бы я и захотел, узы не позволили бы мне отойти от тебя дальше, чем на пару шагов. Я привязан к тебе на всю жизнь, Дэнни. И уж поверь, это, блять, не мой выбор. Если бы я мог всё разорвать, я бы так и сделал.

Ах вот как. Теперь всё ясно.

Внутри меня словно щёлкает выключатель. Мой путь снова становится кристально, блять, ясным. Моя цель — убивать вампиров. И Нокс станет первым. С меня хватит роли пешки. Никто больше не посмеет вершить мою судьбу. Бездонный колодец магии завладевает моим разумом, наполняя его знаниями и силой, необходимыми для исполнения задуманного.

Вампир должен сгореть.

Нокс, должно быть, предчувствуя свою неминуемую гибель, резко бросается ко мне со стула, скрючив пальцы наподобие когтей. Я молниеносно вытягиваю пламя из камина и хлещу им в его сторону, останавливая атаку прямо в прыжке. Стол между нами опрокидывается, когда светящиеся пурпурные щупальца обвивают его тело и поднимают высоко в воздух. Обезумев, он пытается вырваться, пока жар медленно поглощает его. Огонь лижет его руки, оставляя после себя покрытую волдырями плоть, а затем перекидывается на футболку, обращая ткань в пепел. Но магия не унимается. Она жаждет его страданий. Пламя не проникает дальше верхних слоёв кожи. Я с упоением наблюдаю, как плоть сползает с его рук и торса, а затем регенерирует, прежде чем управляемые щупальца наносят новый удар.

Я не дарую ему лёгкую смерть. После того, что он только что наговорил, он её не заслужил.

— Вы только посмотрите, — я наконец поднимаюсь на ноги, чтобы оценить свои труды. — Похоже, никакие тренировки мне и не нужны.

Я проворачиваю запястье, и пламя сжимается плотнее, выдавливая из него саму жизнь, пока сквозь месиво расплавленных волдырей не проступают рёбра. Его вопли заполняют комнату, лицо блестит от горячего пота, волосы прилипли ко лбу. Я наслаждаюсь страхом и отблеском скорой смерти в его глазах.

— Дэнни, это не ты! Остановись! — молит он.

— Мне всегда нравилось, когда мужчины умоляют, — язвлю я.

Он забился в агонии, когда моя магическая хватка сжалась ещё сильнее. Я хочу чувствовать, как ломается каждая его кость, одна за другой.

— Магия превращает тебя в долбаную психопатку! — кричит Нокс сквозь треск пламени.

— О нет. Магия меня ни к чему не принуждала. В моих психопатических наклонностях виноват только ты.

Пламя мерцает, мои силы иссякают. Если я хочу убить его, нужно действовать быстро.

— Знаешь, что происходит, если разорвать связь? — спрашивает он, задыхаясь, находясь так близко к концу.

— Нет. И мне плевать.

Я снова проворачиваю запястье, вырывая у него мучительный стон.

— От этого не останется ничего, кроме безнадёжности и пустоты в сердце. Если я умру, ты превратишься в пустую оболочку той, кем когда-то была.

Я маниакально смеюсь.

— Вся моя жизнь состояла из одного лишь горя. Поверь, этот грандиозный провал я даже не замечу.

Я чувствую, как его жизнь угасает, а вопли тонут в рёве пылающих колец. Ещё немного, и этот мудак больше никогда не посмеет меня оскорбить.

Я заглядываю вглубь себя, выискивая остатки магии. Если вампиров можно убить огнём, нужно лишь заставить пламя проникнуть к его внутренним органам, и он обратится в прах. Я слышу собственные крики, смутно ощущаю, как комната начинает содрогаться… А затем нечто твёрдое, как гранит, сбивает меня с ног.

Распахнув глаза и жадно хватая ртом воздух, я натыкаюсь на яростный багровый взгляд и идеально завитые светлые локоны.

— Отпусти его, или я сама оторву тебе голову, — шипит Селеста, обнажив клыки. Она седлает меня, пригвоздив мои запястья к полу.

В любом случае уже слишком поздно. Сила выскользнула из меня, как мокрое мыло, в тот самый миг, когда её тело столкнулось с моим. Я пытаюсь отдышаться, всё тело ноет от слабости и ушибов.

— Проклятье, Селеста. И где был весь этот энтузиазм, когда нас чуть не сожрали Бешеные? — Холодный пот струится по задней стороне шеи.

Её суровое лицо на мгновение смягчается.

— Ты в порядке, или ещё хочешь спалить замок дотла?

— Я в порядке.

Неохотно она разжимает хватку и поднимается на ноги. Я перекатываюсь на бок; все мышцы в теле превратились в кисель.

— Нокс? — Она поворачивается к нему, пока он стряхивает с себя обугленные остатки футболки. Последний почерневший волдырь исчезает с его кожи, вновь возвращая телу былое совершенство.

— Я в порядке. Это моя вина, я сам её спровоцировал.

Услышав это признание, я удивлённо вскидываю бровь.

— Выходит, магия делает тебя кровожадной. Просто отлично, — произносит она, протягивая мне руку. Я хватаюсь за неё и позволяю поднять себя, несмотря на дрожь в руках и ногах. — Я зашла сказать вам обоим, что Киприан официально объявил двору о твоих силах. Завтрашняя тренировка станет показательным выступлением.

Снова тренировка?

— Кто её тренирует?

— спрашивает Нокс, разминая шею и плечи. Его покрытые испариной и всё такие же безупречные кубики пресса перекатываются при каждом движении.

Голова идёт кругом — и вовсе не от магии, а от вожделения. Внезапное исчезновение силы оставило предостаточно места для низменных желаний.

— Завтра после завтрака её тренирует Джек. Пятёрка хочет устроить из этого грандиозное событие, так что в зрителях будут люди типа А.

Я хмурюсь, с неохотой отрывая взгляд от мышц Нокса и переводя его на Селесту.

— Тип А?

Она закатывает глаза.

— Честное слово, ты вообще пыталась относиться к своим обязанностям Фамильяра серьёзно? Или вы двое буквально не делали ничего, кроме как трахались?

Мои щёки вспыхивают.

— Мерзость. Какие же вы мерзкие. Так или иначе, люди разделены на пятнадцать различных категорий крови. Тип А — самый востребованный при дворе и среди низших вампиров, так что все ждут поистине сногсшибательного зрелища.

Я понимающе киваю.

— Замечательно. С радостью его обеспечу.

Нокс протискивается мимо нас к комоду в глубине комнаты, чтобы отыскать новую футболку.

— Спасибо, Селеста. Ты спасла мне жизнь. Я твой должник.

— Не стоит благодарности. Просто сделай одолжение и не опоздай завтра на завтрак.

Она направляется к двери и, положив руку на ручку, оборачивается ко мне.

— Постарайся его не убить. Снова. По крайней мере до тех пор, пока мы не выясним, как именно не дать тебе уничтожить весь мир.

Дверь мягко закрывается за её спиной, вновь оставляя нас наедине.

— Я, эм… прости за всё это.

Нокс не оборачивается. Он лишь поднимает опрокинутый стол и начинает приводить комнату в порядок.

— Нокс? Я сказала прости.

Он резко оборачивается, а его голос сочится ядом.

— Ты едва не убила меня, Дэнни. В твоих глазах не было ни капли сомнений. Я видел перед собой лишь кровожадную ведьму, наделённую магией. Ты хоть представляешь, каково это?

Я потрясённо смотрю на него.

— Ты меня боишься. — После недавней вспышки ярости мой голос звучит совсем тихо.

— Я боюсь не тебя. Я боюсь того, что позволю тебе себя убить, если это тебя порадует. Быть связанным с тобой — сущее проклятие.

Его слова вонзаются в меня ледяными осколками. Он с силой пинает валяющийся на полу серебряный кубок прямо в стену. Тот глубоко вонзается в обои, словно брошенный кинжал. А затем Нокс уходит, оставляя меня в комнате совершенно одну.

Мои «тренировки» начались уже на следующий день.

У дверей спальни меня встретила Селеста, а не Нокс.

— Где он? — спрашиваю я, застёгивая липучки на чёрных перчатках — части какого-то нелепого наряда в стиле Лары Крофт, приготовленного для меня. Всю ночь напролёт узы изнывали по его прикосновениям, но из чистой вредности я наотрез отказывалась вставать с постели и идти его искать. К тому же я знаю, что его половина уз бесится ничуть не меньше, и от этого испытываю какое-то мелочное злорадство.

Волосы Селесты стянуты в её привычный гладкий хвост, но сегодня она без кожаных штанов. Вместо них на ней наряд, точь-в-точь как мой: чёрные шорты и чёрная майка без рукавов. На фоне тех одеяний, что я обычно видела в городе, это выглядит до странности современно.

— Вот, выпей. — Она протягивает мне серебряный кубок, до краёв наполненный кровью.

— Знаешь, могла бы просто наколдовать термокружку Стэнли или что-то вроде того, чтобы кровь было удобнее носить с собой.

Забирая у неё кубок, я замечаю, как она склоняет голову набок.

— Кто такой Стэнли?

— Точно, я и забыла, что ты не живёшь в реальном мире. Это такая кружка с крышкой, чтобы жидкость не расплёскивалась, пока ты идёшь, бежишь или чем там ещё занимаешься.

Она хмурится.

— С чего бы мне её расплёскивать?

— Ну, люди куда более неуклюжие, чем вампиры. А ещё такие кружки бывают разных форм и цветов. Думаю, тебе бы они понравились.

Селеста вскидывает бровь.

— Что ж, я не могу наколдовать вещь, не зная, как она выглядит, так что придётся довольствоваться этим. Постарайся не расплескать, неуклюжий человечек. Пятна с ковра потом не отстираешь. Идём.

Она резко направляется по коридору. Я делаю огромный глоток крови Нокса и внутренне готовлюсь к цветному калейдоскопу галлюцинаций, который она обычно вызывает. Но ничего не произошло. Наверное, у меня наконец-то вырабатывается к ней иммунитет.

— Кстати, ты так и не ответила на мой вопрос! — кричу я ей вслед, стараясь как можно быстрее, но не расплёскивая кровь, шагать мимо тусклых оранжевых бра и эротических картин на стенах.

— Он не хочет тебя видеть.

Ой. Что ж, не лучшее начало отношений. Разве пары не должны обсуждать свои проблемы, а не просто играть в молчанку? Ахренеть, меня игнорирует мужчина, у которого было добрых четыре столетия на то, чтобы повзрослеть.

— Вот и славно, потому что я тоже не горю желанием его видеть, — огрызаюсь я, хотя это наглая ложь. Я прекрасно понимаю, что пройдёт совсем немного времени, и узы начнут назойливо скулить, требуя, чтобы мы снова переспали. Полагаю, на этот раз это будет секс чистой ненависти. — И куда мы направляемся?

Селеста останавливается, на её лице крупными буквами написано раздражение. Я успеваю догнать её прежде, чем она отвечает.

— В оранжерею. Завтрак каждый день проходит именно там, — бросает она так, словно я обязана была это знать.

— А потом у нас тренировка по магии? Полагаю, ты тоже участвуешь, раз мы сейчас выглядим как близняшки. Если не считать цвета волос, само собой.

Она вздыхает.

— Тебе бы только мечтать выглядеть так же сногсшибательно, как я, — язвит она. — Но да, на вчерашнем собрании, которое вы оба пропустили, я вызвалась добровольцем. Пятёрка хотела бросить тебя прямиком в подземелья, чтобы посмотреть, на что ты способна, но… — Она передёргивает плечами. — Я решила, что не стоит сразу бросать тебя в самое пекло, особенно раз ты ещё не умеешь себя контролировать.

Хм, а вот теперь мне по-настоящему интересно.

— И что же там такого ужасного, в этих подземельях?

— Жуткие твари, куда страшнее Бешеных.

Мы проходим мимо высокой мраморной статуи греческого бога, к которому почему-то было приделано лицо Киприана. Меня аж передёрнуло.

— Что может быть хуже Бешеных?

— Ты никогда не задумывалась, что стало с последним из Пятёрки?

Ох, чёрт, я и забыла, что Нокс вообще-то не является официальным членом Великих.

— Задумалась только что, так что выкладывай, Блонди. — Я делаю очередной глоток крови, пока мы поворачиваем налево и продолжаем идти по очередному коридору без окон.

— Я знаю о ней не так уж много, ведь всё это случилось до моего появления здесь, но одно мне известно точно: она реально сумасшедшая. — Селеста снова вздыхает. — Её держат взаперти уже… — Она осекается, нахмурив брови. — Эм. Я не знаю. Я… не помню.

Интуиция бьёт тревогу. Только не снова это дерьмо с воспоминаниями, только не у неё.

— В смысле, ты не помнишь? Если член Пятёрки настолько опасен, что его пришлось запереть, то уж наверняка весь двор должен знать, чем именно он это заслужил?

И хотя я не то чтобы сильно вникала в суть роли Фамильяра, совершенно очевидно, что Пятёрка обожает устраивать из всего шоу. Если эта таинственная особа была настолько смертоносной, что её пришлось запереть, разве они не превратили бы это в грандиозное представление? Магия, дремавшая всё утро, снова начинает мерцать, словно прислушиваясь к каждому слову нашего разговора и к моим собственным мыслям. С чего бы магии интересоваться последним членом Пятёрки?

Тебе что-то известно? мысленно обращаюсь я к ней. Но не успевает она ответить, как узы начинают беспокойно метаться и скулить. Я с трудом сдерживаю желание закатить глаза. Судя по тому, как они скулят словно брошенный щенок, мы, должно быть, приближаемся к Ноксу.

— Не знаю, об этом как-то не принято говорить, — произносит Селеста, вырывая меня из разборок с внутренними сущностями. — Но она торчит там уже очень давно. Я слышала, что Бешеные дают ей всего пару капель крови в неделю, просто чтобы она не умерла от голода. — Селеста снова шагает вперёд.

— Но почему бы просто не убить её, раз она так опасна? Если только она вовсе не опасна, а они буквально пытают её безо всякой на то причины, — говорю я, спеша за ней следом.

— Слушай, мне известно лишь то, что там внизу пиздец как жутко и что она опасна. А теперь хватит об этом. Суть в том, что прошлой ночью я снова спасла твою задницу, убедив их, что показательное выступление куда лучше полного погружения. Так что вы с Джеком, по сути, попытаетесь одолеть меня, используя лишь магию.

Я киваю, когда мы поворачиваем направо, в более короткий коридор с единственной дверью в самом конце. Я пыталась отогнать любые мысли о возможных теориях заговора, но журналист во мне так и рвётся прокрасться в подземелья и раскрыть главную тайну двора. Реакция Селесты на утраченные воспоминания тоже тревожит, как и в случае с Ноксом. Кто-то в этом мире обладает властью менять память, а мне необходимо выяснить, кто именно, пока это не повторилось вновь. Если, конечно, уже не повторилось…

— Итак, просто чтобы прояснить: Нокс не состоит в Пятёрке, но обязан участвовать в Связывании, потому что?..

— Ритуал рассчитан на пятерых. Им потребовалась замена после того, как её заперли.

Мы подошли к двери, а я проглатила остатки крови, прежде чем задать следующий вопрос, чётко понимая, что время на исходе.

Я уже было открыла рот, чтобы ответить, но Селеста обрывает меня, вскинув руку.

— Никому не говори, что я рассказала тебе о ней. Уверена, у Пятёрки были веские причины держать её взаперти всё это время.

— Ты идиотка, Селеста. Если считаешь, что здесь нет двойного дна, значит, ты куда более узколобая, чем я думала. Мне нужно, чтобы ты нашла способ провести меня в это подземелье.

Она сужает глаза.

— Знаешь ли, Дэнни, не стоит кусать руку, которая тебя кормит. — Её голос срывается на шёпот. — Я собиралась сегодня быть с тобой помягче, но раз уж ты, по сути, назвала меня тупой блондинкой, думаю, я с превеликим удовольствием буду вырывать тебе глотку снова и снова.

Её губы изгибаются в садистской улыбке.

— А я-то думала, что мы подруги.

Я вызывающе скрещиваю руки на груди, когда она делает ко мне шаг.

— Мы подруги, но это не значит, что я поставлю твои интересы превыше собственных. Я не твоя пара, Дэнни.

Она тянется мимо меня и открывает дверь, звонко стучит каблуком по сланцевому полу и жестом приглашает меня войти.

Знакомая тяжесть магии оседает в теле. Здесь она ощущается сильно — мощнее, чем тот едва уловимый шёпот в спальне, но всё же не так властно, как в комнате желаний. Оранжерея впечатляет: она целиком выстроена из сверкающего стекла и утопает в экзотических растениях. Пятёрка и их Фамильяры сидят вокруг стола в самом центре помещения — массивного, в деревенском стиле, за которым чувствуешь себя куда непринуждённее, чем за столами в бальном зале.

Словно примагниченный, мой взгляд мгновенно находит Нокса, сидящего рядом с отцом. Он глубоко погружён в разговор с Киприаном, и кажется, будто он даже не услышал, как мы вошли. Но меня не проведёшь… Если моя половина уз скачет, словно потерянный, страдающий от любви щенок, то его делает то же самое. Полагаю, он просто умеет блестяще это скрывать. Я игнорирую остальных присутствующих, чьи жадные взгляды устремились на нас с Селестой, и занимаю пустое место рядом с Ноксом. Тревога выдаёт себя вспотевшими ладонями — я гадаю, какую его версию получу сегодня. Чёрная ткань его пиджака, расшитая завитками пурпурных нитей, задевает мою обнажённую руку. От этого мимолётного касания вспыхивают искры, и у меня перехватывает дыхание.

— Вижу, ты готова к сегодняшней тренировке.

Голос Егора струится как шёлк — гладкий и едва скрывающий его истинные намерения. Я перевожу на него внимание и неловко улыбаюсь. Господи, напряжение можно резать тупым ножом.

— Давненько в нашем мире не появлялся кто-то с твоими… талантами. Несомненно, люди будут в восторге от очередного магического зрелища. Вчерашняя Жатва увенчалась огромным успехом, и всё благодаря тебе.

Егор театрально взмахивает серебряным кубком, но в его глазах таится лишь чистая злоба. Он что-то замышляет. Мои мысли мгновенно возвращаются к Кварталу Бешеных и обещанию, данному Деймону… И хотя с момента заключения сделки мы с ним не пересекались, она всё равно висит надо мной, как гильотина. Мне не нравится быть у него в долгу. По сути, он не дал мне никаких сведений, но одного лишь знания, что Егор планирует как-то выбраться из этого места ценой тысяч жизней, достаточно, чтобы по спине пробежал холодок. Что он натворит, если вырвется в человеческий мир? Готова поспорить, он оставит за собой сплошную разруху. В голове мелькают образы мёртвых тел, усеивающих улицы Хиллсвью.

Нет, ему нельзя позволить уйти. Всё предельно просто. Но я убью его потому, что сама этого хочу, а не потому, что об этом просил Деймон.

Магия довольно гудит в знак согласия, пристально наблюдая за Егором моими глазами.

Единственный способ выбраться из этой передряги — оставаться на шаг впереди него и остальной Пятёрки… или, вернее будет сказать, Четвёрки.

— Что ж, я постараюсь угодить. Селеста обучает меня всему, что нужно знать, чтобы стать идеальным Фамильяром. Разве не об этом вы все просили?

С другого конца стола доносится сдавленный звук. Мы все разом поворачиваем головы. Селеста хватается за горло, словно только что проглотила яд; её щёки пылают. Осознав, что мы все на неё пялимся, она откашливается.

— Простите, третья положительная мне всегда не впрок, — произносит она, отставляя кубок в сторону. За столом эхом проносится несколько одобрительных шепотков. Моё внимание переключается на Бенедикта, который выглядит в точности так же, как на последнем званом ужине, на котором я присутствовала ещё в Цирке: потерянным, витающим где-то за миллион миль отсюда.

— Должен сказать, влияние твоей магии на наше прекрасное королевство до сих пор было поразительным.

Я поворачиваюсь к Киприану, который разглядывает свои руки так, словно они совершенно новые. Как по мне, выглядят они абсолютно так же… Возможно, он сходит с ума, ну или просто непомерно самодоволен.

Краем глаза я замечаю, как Нокс бросает на меня взгляд.

— Что ж, будем надеяться, что она и впредь будет приносить пользу.

Киприан сияет.

— Не пройдёмся ли мы до арены вместе? Я бы с удовольствием обсудил с тобой твою родословную подробнее, Дэнни. Джек упомянул, что вы кузены?

— Конечно. И да, судя по всему, так и есть. — Я смотрю на Джека. — Ты присоединишься к нам?

Он кивает, но его улыбка не выглядит искренней от слова совсем. Он кажется встревоженным.

Мы все здесь просто играем в одну большую игру, чтобы выжить.

— Если Джек — кузен Дэнни, тогда какого хрена он не владеет магией? — спрашиваю я Селесту, пока мы идём по гравийной дорожке, ведущей к яме.

Сегодня солнце кажется особенно искусственным, отчего моё и без того скверное настроение портится ещё сильнее. Теперь, когда я знаю, что ни в нашем мире, ни в его преданиях нет ни капли правды, всё это кажется какой-то злой, извращённой шуткой, которая выгодна одному лишь моему отцу.

Но, признаться честно, я ничуть не удивлён. Заклинание матери сработало так, чтобы магия этого мира подчинялась исключительно ему. И хотя большинство из нас владеет Низшей магией, лишь мой отец способен повелевать самой архитектурой этого места. Он заставляет магию самостоятельно подстраиваться под прихоти людей, тем самым облегчая бремя вампиров и Фамильяров, обречённых раз за разом, каждые пятнадцать лет, воплощать их мечты в реальность.

Даже Цирк Сновидений был его затеей. В тысяча семьсот шестидесятых годах один человек, которого мы притащили в наш мир по старинке, поведал нам о недавно появившемся зрелище — представлениях в походных шатрах. Эта мысль мгновенно завладела воображением отца… Отличный способ завлекать людей толпами вместо того, чтобы рыскать по улицам и применять внушение.

Но правда, открывшаяся мне теперь, о том, что все мы лишь марионетки, а он дёргает за каждую ниточку, на вкус горчит как трёхдневная кровь.

И вот, мы на пути к яме для Жатвы, где вычерпаем магию Дэнни до дна, пока от неё не останется лишь пустая оболочка.

— Потому что, эм, ну, я не знаю. Может, потому что она Избранная? — нервно произносит Селеста.

Я опускаю на неё взгляд, подмечая, как сильно она кусает нижнюю губу; её глаза так и бегают по сторонам, словно в ожидании засады. В бытность Фамильяром выступления всегда были её сильной стороной. Публика каждый раз была от неё в полном восторге. Своё обращение — пусть я и был против, а она действовала за моей спиной, — Селеста заслужила сполна. Она прекрасно умеет работать на аудиторию, и оттого её нервозность кажется странной.

— Возможно, — отвечаю я. — Ты хочешь мне что-то сказать, Селеста?

Она делает глубокий вдох. Я её полноправный Господин и мучитель, а значит, она обязана говорить мне правду. Однако я не её создатель, так что магическому внушению она не подвластна.

— Кажется, кто-то копался в моих воспоминаниях, — шепчет она.

Я едва не вкапываюсь в землю на полушаге, но тут же вспоминаю, кто я такой и кто находится вокруг; а ещё пара шагов, и нас услышат, пусть до них и остались считанные ярды. Я продолжаю идти размеренным шагом, не сводя глаз с идущей впереди Дэнни.

— С чего ты взяла? — ровным тоном спрашиваю я, не повышая голоса.

Она медлит с ответом.

— Раньше я даже не задавалась этим вопросом… но сегодня, когда мы с Дэнни разговаривали, я поняла, что у меня есть слепые пятна. Словно информация должна быть там, или я должна её знать и, возможно, нужно лишь мгновение, чтобы вспомнить. Но мой разум не может или, точнее сказать, не хочет выдавать мне ответ.

Сердце гулко забилось о рёбра. Что могло побудить ведьму стереть воспоминания Селесты? Она не имела ни малейшего отношения к той далёкой ночи.

— О каких именно воспоминаниях речь?

Прежде чем она успевает ответить, Киприан, Джек и Дэнни останавливаются у ворот, ведущих к яме. Я склоняю голову, чтобы шепнуть Селесте:

— У нас мало времени, мы не можем останавливаться.

— О пятом члене Пятёрки, — торопливо бросает она. — Я понятия не имею, кто она, как её зовут и за что её держат взаперти.

Когда до меня дошёл смысл её слов, пульс сорвался в галоп, грохоча в шее с такой силой, что, кажется, сердце вот-вот разорвётся.

— Нам придётся обсудить это позже. Сейчас нет времени.

— Сегодня вечером у нас придворные обязанности. Они хотят видеть вас с Дэнни в комнатах желаний, а ты сам знаешь, мы не сможем избежать долга, не вызвав подозрений.

Не верится в то, что я сейчас скажу. Я жажду творить с Дэнни немыслимые вещи в этих комнатах, да и вообще в любой комнате замка, если уж на то пошло, но время на исходе, и сейчас мне нужны ответы, а не её тугая, влажная киска, плотно обхватывающая мой член.

Неужели я правда только что об этом подумал?

— Вымотай её, Селеста. Выложись сегодня на полную, чтобы магия захлестнула её с головой. Ей всё ещё не хватает самообладания, так что будет не трудно.

— Постараюсь, но она сильная. О, и кстати, настроение у тебя паршивое. Может вы уже поцелуетесь и помиритесь? От этих грустных мин меня аж мутит.

Мой смех вырвался наружу похожий на хриплый лай. При этом звуке Дэнни резко оборачивается. Я почти физически ощущаю, как от неё волнами исходит ревность. Я всё ещё злюсь из-за того, что она пыталась меня убить и едва в этом не преуспела, хотя, надо признать, я вёл себя как мудак. К тому же я лишь усугубил ситуацию, не вернувшись, чтобы всё обсудить. Делаю мысленную пометку: в качестве извинения нужно будет вытрахать из неё кровожадные наклонности.

Дэнни сверлит меня взглядом, когда мы подходим, но у меня больше нет сил окатывать её холодом. Взгляд скользит по её телу, разжигая неутолимую жажду.

— Идём, толпа ждёт, — с нетерпением произносит отец.

В яме сейчас пыльно как никогда. Вся зелень, распустившаяся благодаря магии Дэнни, исчезла, как и последние отголоски ритуала. Однако, возвышающаяся каменная платформа, которую Меган использовала для своего провального выступления, по-прежнему вросшая в землю, а люди на зрительских местах, опоясывающих арену, уже сгорают от нетерпения. Атмосфера здесь поистине пьянящая. И хотя моей выдержке позавидовал бы любой святой, даже мне трудно игнорировать этот восхитительный аромат зашкаливающих эндорфинов.

— Она и впрямь уникальна, — произносит сидящий рядом отец, изящно устроившись в своём бархатном пурпурно-золотом кресле. — Тебе повезло, сын. — Я слышу, как он делает глубокий вдох. — Сегодня на Жатве мы все вдоволь насытимся.

Опускаясь в своё, куда менее роскошное кресло рядом с ним, я изо всех сил давлю в себе желание оторвать ему голову. Устремляю взгляд вперёд, где Дэнни и Джек занимают места на одном краю платформы; Джек шепчет Дэнни что-то, чего я не могу разобрать. Селеста занимает позицию на противоположном конце и едва заметно мне кивает.

— Давай же, Избранная! У меня не весь день свободен, — кричит Селеста, скрестив руки на груди — само воплощение безмятежности.

Я усмехаюсь, надеясь, что Дэнни заглотит наживку. Джек ободряюще хлопает Дэнни по плечу, отчего мои узы яростно ощетиниваются, а затем спускается с помоста.

— Готов поставить свои последние запасы египетской с двойным нулём, что Дэнни сотрёт Селесту в порошок, — высокомерно заявляет Деймон.

Я подаюсь вперёд, чтобы выглянуть из-за сидящего по другую руку Бенедикта и смерить Деймона ледяным взглядом.

— С чего вдруг такая уверенность в моём Фамильяре, Деймон? — цежу я сквозь стиснутые зубы. Одно лишь звучание её имени на его губах пробудило во мне желание убить кого-нибудь, желательно его самого. Медленно.

Его широкая ухмылка — идеальная мишень для моего кулака.

— Принюхайся, Нокс. Прекрасный отвлекающий манёвр для Селесты, не находишь?

В самом конце ряда беспокойно ёрзает Егор. На удивление молчалив, размышляю я.

Мой взгляд скользит по Бешеным, выстроившимся по краю ямы и образующим идеальный круг лицом к арене. По спине пробегает холодок паранойи, когда я оцениваю оружие в их руках. Бешеные всегда служили нам средством удержания контроля над низшими вампирами и примкнувшими к нам людьми. Но сейчас я даже не знаю, кому из Пятёрки они подчиняются и какие приказы отдали им их хозяева. Создание Бешеных оказалось под строжайшим запретом, как только мы осознали, к чему приводит каждая неудачная попытка обратить человека. И этот запрет действует до сих пор. Тот факт, что такое полчище было создано прямо под носом у остальных — это прямое проявление неуважения.

Я склоняюсь к отцу и шепчу:

— Ты уверен, что это безопасно? Здесь явно гораздо больше Бешеных, чем необходимо.

Прежде чем ответить, он прочищает горло.

— Что бы ты там себе ни надумал, я уже привожу в исполнение собственный план. Я хочу, чтобы твоя пара обрела такую силу, которая раз и навсегда лишит любого желания пойти против меня.

Я потрясённо распахиваю глаза.

— Она ни за что на это не согласится. Дэнни привыкла встречать проблемы лицом к лицу. Она терпеть не может терять контроль над ситуацией.

Его тихий смех прозвучал почти снисходительно.

— А кто сказал, что у неё есть выбор?

Внутри всё сжимается; я гадаю, в какой же, чёрт возьми, момент я так облажался. Моей главной целью должно было стать её спасение, но все эти откровения и искажённая правда совершенно сбили меня с пути. Я не могу позволить ей остаться здесь до конца года, пока Связывание не будет разорвано. От неё попросту ничего не останется, если она будет истощать себя так, как того желает отец.

Я перевожу взгляд на Дэнни. Она вытягивает ладонь к небу, полностью сосредоточившись на ней. В её руке вспыхивает шар пурпурной энергии — идеальный пульсирующий круг, искрящийся от концентрации. Но стоит ей перевести взгляд на меня, как фокус теряется, и энергетический шар с силой отбрасывает её назад с помоста. Она с грохотом приземляется на спину.

Я инстинктивно вскакиваю с места, чтобы броситься к ней на помощь, но рука отца тяжело опускается на мою ладонь.

— Не нарушай правила, сын. Никакого вмешательства, забыл?

Я опускаюсь обратно в кресло, костяшки пальцев белеют от бессильной ярости. Узы мечутся, требуя, чтобы я бросился к ней и убедился, что она в порядке. Вместо этого я делаю глубокий вдох и пытаюсь занять мысли чем-нибудь другим, чтобы отвлечься. Взгляд цепляется за неглубокий кратер, образовавшийся в том самом месте, где только что стояла Дэнни. Я хмурюсь и слегка склоняю голову; в мозгу начинает зарождаться и обретать чёткие формы одна идея.

На моих губах медленно расплывается ухмылка.

Похоже, способ вытащить отсюда Дэнни проще, чем я предполагал.

— Ой, вышло не по плану. — Я тру затылок, уже чувствуя, как от удара у основания черепа наливается шишка.

И как меня вообще так угораздило приземлиться? Могла бы и шею свернуть.

Повезло, наверное, что Фамильяры бессмертны.

Я поднимаюсь на ноги и стряхиваю пыль с голеней; песок противно липнет к голой коже. Мысленно проклинаю того, кто нарядил меня в эту дурацкую экипировку.

— И это, блять, всё, на что ты способна? Даже прицелиться нормально не можешь! — кричит Селеста со своего конца подиума.

Сучка. То есть, я понимаю, что это всё спектакль, чтобы завести толпу, но всё же.

— Что это за дешёвый боевик с убогими репликами? — кричу я в ответ, снова концентрируя энергию в руке.

Я сосредотачиваюсь на магии, клубящейся внутри меня, но она больше не кажется чем-то чужеродным, а скорее продолжением меня самой. Я делаю в точности, как советовал Джек: раскрываю ладонь перед собой и визуализирую — на этот раз куда увереннее, чем прежде. Тот факт, что мне вообще удалось придать силе осязаемую форму — уже победа, и я её принимаю. Я вытягиваю энергию из себя, направляя в ладонь, и чувствую, как крошечные частицы сплетаются воедино, превращаясь во что-то разрушительное.

В этот раз я не смотрю на Нокса. Возможно, именно в этом и была моя ошибка. Вместо этого я выталкиваю энергию вперёд, единым импульсом, который пронзает воздух, несясь прямо к Селесте. Но она слишком проворна и успела вовремя увернуться. Энергетический шар врезается в Бешеного, стоявшего у неё за спиной. Пурпурное пламя облизывает его зелёную чешуйчатую шкуру, прежде чем всё его тело рассыпается в прах.

Что ж, по крайней мере теперь я знаю, что убить их можно не только колом.

Селеста бросается на меня, возникнув словно из ниоткуда с чёртовым копьём в руках, которым орудует так, будто это её третья рука. Я уклоняюсь, но острое лезвие чиркает по левому плечу.

Чёрт, она ведь предупреждала, что пощады не будет, но эта стерва явно жаждет моей крови. Она кружится, как белокурый вихрь, поворачиваясь ко мне и принимая защитную стойку. Заметив, что я ещё не подготовила новую атаку, она с любопытством разглядывает мою кровь на наконечнике копья. В следующую секунду её лицо искажается, превращаясь в кошмарную тварь с нависшими бровями, чёрными провалами глаз, удлинёнными клыками и блестящими, словно живыми, волосами.

Ах, значит, вот как она решила. Ладно.

Я пячусь на пару шагов и снова пытаюсь призвать свою силу, но энергии кажется слишком мало, не так, как раньше. Когда я сражалась с Бешеными, я полностью отдалась ей, позволив магии самой вести меня к цели. Но сейчас связь словно оборвалась. Будто наткнулась на какой-то барьер.

— Я-то думала, твоя кровь окажется пурпурной, ведьма. — Селеста кружит вокруг меня широкими, кошачьими, расчётливыми шагами.

— Похоже, я не такая особенная, как все думают.

Я ещё шире раскидываю свои сети, пробиваясь сквозь землю и воздух в поисках той знакомой тяги силы. И наконец нахожу её — глубоко под засыпанной песком землёй, там, ближе к замку. Там она мощнее, но у меня нет времени гадать почему, ведь Селеста уже готовится нанести удар, вращая копьём так, словно мы на грёбаной тренировке мажореток. Я тяну изо всех сил, так быстро, как только могу, а эта неуловимая вибрация наконец обретает смысл благодаря парочке дельных советов от Джека.

В этот раз вместо шара я представляю дым. Селеста слишком быстра, а мне не хватает опыта для открытого нападения; к тому же я не хочу случайно подорвать её, как того Бешеного. Несмотря на все её недостатки, я не считаю Селесту плохим человеком. Эгоистичной? Бесспорно. Но такой участи она не заслужила.

Я опускаю взгляд и вижу, как моё намерение обретает форму. Густой пурпурный дым клубится от земли, окутывая меня странным защитным коконом, чем-то вроде силового поля. Селеста бросается в атаку в прыжке. Её копьё вонзается в дым, но не может пробить преграду. Под надёжной защитой я раскидываю руки и позволяю магии поглотить меня, струиться по венам от ног и до самой макушки. Острие копья с лязгом ударяется о невидимую преграду — звук металла о металл, удары учащаются по мере того, как Селесту всё больше выводит из себя её бессилие.

Ощущения, чёрт возьми, потрясающие! Лучше любого кайфа от крови Нокса. Теперь всё, что мне нужно — это удержать контроль.

С кряхтением, которое медленно перерастает в крик от того, как мои хрупкие человеческие кости противятся физической нагрузке, обрушенной на них магией, я выталкиваю дым от себя прямо в Селесту. Туман полностью поглощает её, закручиваясь в пурпурное торнадо, которое подхватывает её в воздух и отбрасывает прочь. До меня доносятся лишь вопли, пока бушующая стихия лишает её тело всякой силы. В панике я стараюсь твёрдо удерживать вытянутые руки, цепляясь за энергию, которая ускользает от меня слишком быстро, а это мне совсем не нравится.

Если я смогу просто аккуратно опустить её на землю — это и будет контроль, так? Мне не обязательно вредить ей.

Я чувствую, как магия противится одной лишь мысли о том, чтобы оставить её в живых. В руку бьёт неконтролируемый разряд, заставляя Селесту ещё быстрее вращаться в дыму. Торнадо прокладывает собственный путь и начинает двигаться назад, прямо к трибунам. Человеческие крики и треск камня каким-то образом пробиваются сквозь неистовый вой ветра. Чёрт, что происходит?

Я вцепляюсь свободной рукой в своё запястье, стиснув зубы от напряжения.

— Нет! Ты не убьёшь её.

Магия, кажется, поддаётся моим словам и немного придавливает свою смертоносную бурю.

Я как можно мягче опускаю Селесту на землю и, собрав жалкие остатки сил, втягиваю дым обратно в себя, а затем высвобождаю магию, направляя её через ступни в самые недра этого мира.

Повисла тяжёлая тишина.

Я с опаской оглядываюсь по сторонам, щурясь от густой пыли, поднятой торнадо над ямой. Когда она наконец оседает, все зрители на трибунах опускают руки, словно тоже защищались. Меня пронзает укол вины — я задаюсь вопросом, боятся ли они меня так же сильно, как я боюсь той власти, которую Пятёрка имеет над ними. Я перевожу взгляд на Селесту: она с трудом поднимается на ноги, копья уже и след простыл.

— Это было чересчур? — запыхавшись, спрашиваю я.

Селеста упирается руками в колени и её рвёт прямо на пыльную платформу.

Толпа взрывается ликованием. Люди и низшие вампиры вскакивают с мест, ополоумев от жестокого зрелища. Некоторые смеются и аплодируют мне, но большинство приковано взглядом к дальней части арены. Я медленно опускаю глаза обратно в песчаную яму, и мой взгляд резко замирает на кольце людей, окружающих меня… и на горе изломанных, истерзанных тел.

— Это я…? Это…?

Ноги сами несут меня вперёд, прежде чем я успеваю их остановить. Я спотыкаюсь, ноги подкашиваются с каждым шагом, а рёв толпы сливается в пронзительный, звенящий гул в ушах. Бешеные тащат к куче всё новые трупы и швыряют их поверх остальных. Энергия скапливается у ног и вокруг меня поднимается ложный ветер.

Я их убила. О Боже, я их убила.

Джек. Я лихорадочно соображаю. Где Джек? Бросаюсь к телам, отчаянно вглядываясь в пустые лица, смотрящие на меня снизу вверх, игнорируя торчащие из их плоти щепки и осколки камня. Но я не вижу его. Его здесь нет. Может, он в самом низу?

Я хватаюсь за грудь, словно это сможет замедлить сердцебиение, и беспомощно смотрю на тела людей, которые продолжают сваливать в кучу. У них были семьи и работы, мечты и стремления…

Узы довольно гудят, когда тёплые, надёжные руки обхватывают меня за талию и поднимают на ноги. Я даже не осознавала, что рухнула на землю, но теперь, когда Нокс здесь и я знаю, что он держит меня, колени начинают саднить от грубого песка.

— Это я их убила, да? — Мой голос звучит как далёкое эхо.

Он прижимает меня к себе, плотно прижав спиной к груди, пока меня накрывает горячими слезами и громкими, сбивчивыми рыданиями.

— Я их убила, это всё моя вина. Я не могу… я больше не могу использовать магию! Мне это слишком понравилось. Мне понравилось чувствовать себя всемогущей, но, если такова цена, я так не могу. Не могу, Нокс. Я просто не могу убивать людей…

Он крепко прижимает меня к себе, пока слова не превращаются в бессвязный лепет. Его вторая рука ложится мне на грудь, не давая снова упасть вперёд.

Я чудовище.

— Всё хорошо, — шепчет он, склонившись к моему уху. — Тебе просто нужно больше времени. Сейчас было бы глупо бежать от магии. Ты должна научиться её контролировать, Дэнни. Ты видела, на что она способна — теперь подчини её. Сосредоточься на том, чтобы заставить эту силу подчиняться, чтобы подобное больше никогда не повторилось.

От звука его ровного голоса сердцебиение постепенно замедляется. Моя пара, единственный человек, который всегда на моей стороне, к которому я всегда вернусь. Рядом с ним всё будет хорошо.

— Джек? Где он? — шепчу я.

— В безопасности. Мой отец ни за что не позволил бы, чтобы с ним что-то случилось.

Я с облегчением обмякаю. Однако от безошибочно узнаваемого звука огромных песочных часов, которые выкатывают на массивных тележках, тревога вновь взлетает до небес.

— Они всё равно проведут Жатву?

Я отстраняюсь от него и поворачиваюсь; наши взгляды встречаются впервые за весь день. Ссора в спальне кажется теперь такой незначительной. Нравится нам это или нет, наши жизни связаны воедино. И в глубине души я знаю, что не променяла бы его ни на кого другого.

— Твоё выступление увенчалось успехом, — без тени улыбки произносит он. — Человеческая жизнь для вампиров ничего не значит, это не отменило того, ради чего ты здесь.

Сохраняя суровое выражение, он бережно обхватывает моё лицо ладонями.

— Тебе будет нелегко это принять, Дэнни, но эндорфины, которые люди выделяют для нас, подпитываются желаниями, о которых они никому и никогда не обмолвятся. Как думаешь, если прикинуть навскидку, у скольких из присутствующих здесь болезненное любопытство? Убийство и секс — величайшие табу, свидетелями которых они жаждут стать. Им плевать на то, что ты только что натворила или на то, что они соучастники всего этого фарса, потому что здесь царят иные правила. Сюда можно прийти и испытать всё, что, блять, только пожелаешь, безо всяких последствий, но сделка должна безукоризненно выполняться каждый раз, чтобы магия продолжала питать это место. В этом и кроется истинная иллюзия… и именно поэтому ты будешь ощущать эту пустоту внутри до конца своих дней. Ты не часть всего этого, в отличие от остальных людей. Ты уйдёшь и навсегда запомнишь всё, что здесь произошло.

Нокс прав. Я чувствую лишь холод и пустоту, словно в этом мире больше не осталось ни капли света.

Он нежно целует меня в лоб.

— Пойдём, пора возвращаться в замок. Тебе нужно отдохнуть.

Поведение Нокса меняется, как только мы входим в спальню. Медленные и размеренные шаги сменяются спешкой, стоит лишь двери закрыться. Едва он убеждается, что за нами больше не наблюдают.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, когда он бросается к тумбочке и хватает мой блокнот.

— Садись. Я дам тебе своей крови, чтобы снять усталость. — Он кладёт дневник на наш стол, а затем придерживает меня, пока я устало опускаюсь в своё привычное кресло. По щелчку его пальцев появляются два серебряных кубка. Нокс не теряет ни секунды: достаёт свой неизменный серебряный карманный нож и грубо полосует себе запястье.

— Может объяснишь, к чему такая спешка? Мне нужно всё осмыслить, Нокс, а твоя… суета совсем не помогает, учитывая, что я только что совершила массовое убийство.

Он сжимает запястье, чтобы кровь быстрее стекала в кубок.

— Прости. Я хочу тебе помочь, но мне нужно, чтобы ты пришла в себя как можно скорее. — Он пододвигает кубок ко мне.

О чём он, блять?

— Сегодня вечером мы должны быть при дворе. Они хотят устроить из… нас… публичное представление, чтобы подогреть интерес к завтрашней Жатве первой отрицательной, так как этой публике обычно трудно угодить.

Они, блять, серьёзно?

— Неужели они настолько ни во что не ставят человеческую жизнь, что ждут, будто я буду отсасывать тебе после всего, что сегодня произошло?

Его глаза на долю секунды темнеют, он указывает на моё запястье. Я повинуюсь, протягивая ему руку.

— Да, но я нас от этого отмазал.

Я с облегчением обмякаю, откинувшись на мягкие подушки кресла. Нокс проводит серебряным лезвием по моей коже — это даже не больно.

— И на какую сделку тебе пришлось пойти, чтобы выпутаться из этого?

Он улыбается, словно Чеширский Кот.

— Я сказал им, что магия захлестнула тебя с головой, что не ложь, но физически ты чувствуешь себя не так скверно, как пару дней назад.

Это правда, и, по крайней мере, за это стоит быть благодарной. Мне не придётся валяться в постели целыми днями, восстанавливая силы.

— Но, боюсь, мы не сможем отсидеться в нашем любовном гнёздышке. — Моя кровь капает в его кубок, пока в голове роится миллион вопросов. — И ещё, возможно, тебе стоит это записать.

Свободной рукой он пододвигает ко мне блокнот. Я смотрю на него в замешательстве.

— В воспоминаниях Селесты тоже кто-то покопался и, кажется, я точно знаю, где мы сможем найти ответы на все вопросы.

Услышав эту новость, я выпрямляюсь.

— Я вся во внимании.

Нокс насухо вытирает мою кожу салфеткой, порез заживает почти мгновенно. Я делаю мысленную пометку: нужно спросить, почему рана от его ножа затягивается, а от наконечника копья, которым меня сегодня зацепило на тренировке, — нет.

— Сначала пей. — Он стучит по краю кубка, пригвоздив меня суровым взглядом. Он слишком хорошо знает, что я позволю крови остыть, если с головой уйду в записи.

— Клянусь, я умею делать два дела одновременно. — Я открываю блокнот, беру перо и чернильницу, готовясь писать. Другой рукой тянусь за кубком и делаю большой глоток, чтобы его задобрить.

Удовлетворённый, он произносит:

— Ты спрашивала Селесту о пятом члене Пятёрки, верно?

Я киваю. Значит, я была права.

— Её ответ показался мне странным. Я заподозрила потерю памяти, но не была уверена до конца. Казалось, что она совершенно не готова выслушать правду, — говорю я, старательно всё записывая.

— Нам нужно воспользоваться сегодняшней шумихой при дворе, чтобы пробраться в подземелья и выяснить, кого на самом деле там держат. Я сопоставил рассказ Селесты с собственными воспоминаниями, и они совпадают, но у меня возникает то же самое чувство… Словно вода утекает сквозь пальцы.

Я откладываю перо и снова киваю, допивая остатки крови. Кто знает, с чем мы столкнёмся там, внизу. Мне понадобятся все силы на случай опасности.

— Я с тобой, Нокс, но… прежде чем мы что-то предпримем, я хочу поговорить о прошлой ночи.

Его взгляд твердеет, но он тянется к моей руке и накрывает её своей ладонью.

— Тебе не за что извиняться, Дэнни. Я вёл себя как придурок. Я полон недостатков, их куда больше, чем мне хотелось бы признавать, и я ненавижу себя за то, что наговорил тебе всё это — и даже за то, что вообще такое подумал. Я просто… — Он замолкает, собираясь с мыслями и разглядывая деревянный стол между нами, словно ища там ответы. — Я всегда знал, что не могу доверять отцу, но никогда не думал, что мать была способна столь радикально изменить ход моей жизни. Я почувствовал, будто у меня отняли право выбора ещё до того, как я осознал, что у меня вообще это право есть.

Его лицо искажается от боли. Узы ненавидят видеть его таким: наш грозный защитник вдруг кажется таким же обычным, как и его фамилия.

— Почувствовал? — мягко переспрашиваю я.

— Да. В прошедшем времени. Если из всего этого и можно вынести хоть что-то хорошее, так это то, что я обрету своё «долго и счастливо» с тобой, и неважно, кто всё это подстроил. Я люблю тебя за то, кто ты есть, а не из-за каких-то там уз. За то, как ты морщишь нос, когда сосредоточена. За твой блестящий ум, помогающий докопаться до истины даже тогда, когда я сам слишком слеп, чтобы её разглядеть. За то, как ты посвятила жизнь мести за самого дорогого тебе человека, бескорыстно пожертвовав всем ради этой цели и ни разу не отступив. А потом — за то, как ты собрала себя по кусочкам, осознав, что всё это было ложью.

Свет в окне позади него, выходящем на город, темнеет, приобретая зловещий багровый оттенок, словно перед грозой. Он очерчивает силуэт Нокса безупречным кроваво-красным ореолом, погружая его лицо в тень.

— Ты всё равно не сдалась. Когда большинство сломалось бы под таким гнетом, ты встретила неприятности лицом к лицу. Даже без меня рядом.

Облегчение захлёстывает меня — вспышка радости и света настолько ослепительная, что даже настоящее солнце не смогло бы её затмить.

— Мне нужно, чтобы ты помнила об этом. Всегда. Пообещай, что будешь помнить: всё, что я делаю, я делаю из любви к тебе, и больше всего на свете я желаю тебе счастья.

Резкие нотки в его голосе звучат опасно, но от них захватывает дух.

— Я не забуду. Разве я смогу такое забыть? — Я улыбаюсь, тепло и искренне. Идеальное мгновение головокружительного счастья, несмотря на гнетущую задачу, что ждёт нас впереди. Он целует мою руку, а затем отворачивается к закату за окном.

— У нас мало времени. Празднество скоро начнётся.

И тогда всё изменится.

Мы наряжаемся для двора — на случай, если нас поймают. Пока Нокс помогает мне облачиться в сверкающее чёрное бальное платье, мысли возвращаются к ещё одному кусочку головоломки, который мне никак не удавалось сложить. Это платье кажется скромным по сравнению с моим прошлым придворным нарядом, но всё же экстравагантным и привлечёт взгляды.

— Ты так и не выяснил, что случилось с Бетти?

Я перекидываю волосы набок, чтобы Нокс мог застегнуть молнию. По спине пробегает дрожь, когда его костяшки касаются чувствительной кожи.

— На этот счёт у меня есть своя теория, но я жду, чтобы посмотреть, как всё обернётся. — Он отступает на шаг и откашливается, когда я поворачиваюсь к нему.

— Всё также хранишь секреты, Нокс? — Я игриво вскидываю бровь и лукаво усмехаюсь.

— Знаю, от этого ведь так захватывает дух. — Я хихикаю, когда он хватает меня за талию и притягивает к себе. — Клянусь, это не плохой секрет, а если моя теория верна, мы её найдём.

Мой мозг тут же начинает лихорадочно соображать, пытаясь разгадать его теорию, и очарование момента между нами рассеивается. Но его губы накрывают мои, возвращая то невинное чувство, отчаянно и страстно, прежде чем он отстраняется. Заставляя меня желать большего. Всегда.

— Не волнуйся, — шепчу я, понимая его тревоги и с любовью обхватывая его лицо ладонями. — Мы получим наш счастливый конец.

Ну, блять, понеслась.

Выйдя из комнаты, мы сворачиваем налево, а не направо, чтобы избежать встреч с любыми отставшими придворными, которые могли забрести вглубь замка. Когда Нокс во всех подробностях излагал мне свой план, он упомянул, что в подземелья ведут два пути. Один ведёт прямиком из бального зала через потайной люк, спрятанный за длинным столом, где Пятёрка восседает во время празднеств. Второй проход — это потайной лаз с извилистыми коридорами, защищённый чарами, призванными запутать и сбить с пути любого глупца, рискнувшего отправиться на поиски подземелий.

Сказать, что я нервничаю — ничего не сказать. У меня такое чувство, что тот, кого мы там найдём, просто, блять, перевернёт мой мир с ног на голову. Страх пульсирует во всём теле, но прежде чем я успеваю озвучить свои тревоги, Нокс берёт меня за руку и улыбается. Я замечаю, что эта улыбка не касается его глаз. Никак не могу отделаться от ощущения, что с ним что-то не так: он кажется таким же дёрганым, как и я, хотя обычно спокоен и собран.

Мы идём молча. Наши быстрые шаги утопают в коврах, устилающих коридоры. Нижние юбки моего платья шуршат при каждом шаге, в то время как Нокс скользит рядом, словно тень. Картины и каменная кладка сливаются в единое пятно, когда мы ускоряем шаг — ведь оба сгораем от нетерпения наконец понять, что, блять, здесь происходит. Я мысленно перебираю свои записи, а мысли всё ходят и ходят по кругу в поисках хоть чего-то, что мы могли упустить.

Деймон тоже что-то знает о нашей потере памяти, я в этом уверена. Он такой скрытный, и, хотя он залез в задницу Егора так глубоко, что может назвать группу крови, которой тот сегодня обедал, не похоже, что он на его стороне. Что такое может скрывать Деймон, что все остальные попросту упустили из виду?

С моим происхождением всё ясно, так что одним вопросом меньше… Впрочем, как и с пророчеством или встроенным предохранителем, призванным уничтожить всех, если я того пожелаю. Не то чтобы я собиралась это делать. Армию Бешеных — несомненно, но не людей, вампиров или кого-либо, наделённого чувствами. Именно это я буду твердить себе сегодня, пытаясь уснуть.

Наконец, свернув налево шесть раз подряд, мы оказываемся на вершине винтовой каменной лестницы. Я тяжело сглатываю, вглядываясь в непроглядную тьму внизу, и по коже ползут мурашки от того, что она, кажется, смотрит прямо на нас в ответ.

— Это здесь? — спрашиваю я, пока Нокс снимает со стены один из горящих факелов, освещая первые несколько ступеней тёплым оранжевым светом.

— Да, подземелья в самом низу. — Он поворачивается ко мне. Мерцающие тени от факела, кажется, ещё резче очерчивают его скулы. Багровые глаза Нокса внимательно изучают моё лицо. — Помнишь, что я говорил?

Я киваю.

— Я не буду использовать магию. Мы находимся прямо под бальным залом, так что нас могут услышать.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Отлично. Давай просто спустимся, выясним, кто там, и уйдём. Если всё сделаем быстро, успеем вернуться к десерту.

По какой-то странной причине я не поверила ни единому его слову.

Лестнице нет конца. Вскоре тело даёт о себе знать человеческими слабостями — мышцы ног горят от бесконечных однообразных движений.

— Мы уже близко? — спрашиваю я.

— Думаю, ещё немного. Давненько я здесь не был. Не помню, чтобы спуск был таким долгим.

Что ж, это обнадёживает.

— Разве ты не следишь за собственными пленниками?

Хотя, с другой стороны, если кто-то здесь обладает силой стирать воспоминания, с чего бы ему не постараться получше спрятать то, что не должно быть найдено?

— Нет, я предпочитаю вообще избегать этого места. — Он останавливается и поворачивается ко мне. — Здесь погибла моя мать, когда наложила заклинание на этот мир.

Внутри всё обрывается, а узы вздрагивают от новой информации, которую он мне доверил.

— Мне жаль, — произношу я, прекрасно понимая, каково это — избегать места, где умерла мать. Это всё равно, что столкнуться лицом к лицу с собственным горем.

— Мой отец чувствовал то же, что и я, поэтому перестроил всё это место в тюрьму, где от тебя останутся лишь смутные воспоминания. Раньше сюда спускались Бешеные, чтобы питаться Фамильярами, не прошедшими испытания, а также людьми, которым удалось проскользнуть сквозь защитные иллюзии Цирка. Ничто так не портит вкус крови, как страх, поэтому мы избавляемся от них быстро и без лишних церемоний.

Уж и не знаю, что хуже: быть брошенным умирать в подземельях или когда из тебя раз за разом выкачивают кровь.

— От этого ты пытался меня уберечь? Во время испытаний, я имею в виду.

— Десять очков Истребительнице вампиров.

Нокс продолжает идти впереди всё тем же безжалостным шагом. Он спускается по винтовой лестнице так, словно это просто интенсивная прогулка по парку.

— А если бы они ещё тогда узнали, что мы… нечто большее? Что бы случилось? — Этот вопрос я хотела задать, кажется, целую вечность, но никак не могла набраться смелости.

— Скорее всего, та же участь. Или, по крайней мере, я так думал. Мы не знаем, кому ещё известно о записи в дневнике Бенедикта. Они могли распознать твою суть и убить тебя на месте. Если тебя это утешит, я не думаю, что мой отец знает о предсказании Бенедикта. Он лелеет этот мир и пойдёт на всё, лишь бы не дать его уничтожить. Пусть твоя магия и улучшает его самочувствие, он ни за что не оставил бы тебя в живых, раз тебе предначертано положить конец всему, что он создал.

Нокс замедляет шаг и поднимает факел повыше, чтобы осветить путь впереди. Опершись левой рукой о стену рядом с собой, он наклоняется, чтобы заглянуть в зияющую бездну внизу по другую сторону лестницы.

— Я вижу дно.

Я едва не оседаю от облегчения, но тут же одёргиваю себя при мысли о том, что придётся подниматься обратно. До безопасного места ещё далеко.

Наконец мы достигаем дна. Не успеваю я и перевести дух, как зловоние гнили вперемешку с мощной пульсацией магии обрушивается на меня пудовой тяжестью. Рискну предположить, что именно отсюда берёт начало магия этого мира, отчего здесь она ощущается гораздо сильнее, чем где-либо до этого. Вполне логично, если учесть, что именно здесь давным-давно было сотворено защитное заклинание. Я отпускаю подолы юбок и прижимаю руку в перчатке к носу, пытаясь хоть как-то приглушить запах. Это почти не помогает. Нокс, само собой, кажется, совершенно невосприимчивым к зловонию и тошнотворному ощущению чистой магии. Теперь он уже не такой дёрганый — жуткий спуск словно вытянул из него всю нервозность. Его осанка вновь обрела безупречную королевскую стать.

— Как ты выносишь эту вонь? — шепчу я. Нокс поднимает факел как можно выше, осматривая всё вокруг, прежде чем сделать ещё один шаг.

— Если бы ты вдыхала запах испорченной крови столько, сколько и я, то тебя бы тоже это не цепляло.

Убедившись, что здесь безопасно, мы идём вперёд по квадратному каменному коридору. Вскоре монолитные стены по обе стороны сменяются камерами с железными решётками.

— Не заглядывай внутрь, — говорит он, осматривая каждую из них, пока мы проходим мимо.

— Сколько их там? — Мой голос звучит глухо сквозь шёлк перчатки.

— Тс-с.

В ушах начинает звенеть тревожный набат. Я не свожу глаз с очертаний его плеч и спины, освещённых поднятым факелом, и стараюсь не обращать внимания на бешено колотящееся сердце, пока мы продвигаемся вглубь. Из камер не доносится ни звука. Нокс внимательно осматривает каждую, его лицо остаётся непроницаемым. У меня возникает ужасное предчувствие, что он точно знает, кто находится внизу. И, если честно, в глубине души догадываюсь и я.

В тот самый момент, когда я начинаю думать, что его теория — полная чушь и здесь нет ничего, кроме очередной лжи, он замирает перед одной из камер. В свете факела железные прутья кажутся расплавленным янтарём, а из-за них выглядывает лицо Бетти. Узнав нас, она широко распахивает глаза: слёзы надежды наворачиваются и грозят пролиться по скользкой зелёной чешуе на её щеках.

— Бетти?! — восклицаю я.

— Мисс Дэнни! Я уж думала, вы никогда не придёте. Деймон забрал меня, когда понял, куда я вас вела, разозлившись, что я выдала его тайну. Он схватил меня и запер здесь.

Я делаю шаг к решётке, но вытянутая рука Нокса заставляет меня застыть на месте. Я резко оборачиваюсь к нему, безуспешно пытаясь оттолкнуть его руку.

— Что ты делаешь?! Мы должны её вытащить!

Он бросает на меня предостерегающий взгляд.

— Ещё нет. У неё есть нужная нам информация; сначала я хочу убедиться, что она будет сотрудничать. — Он медленно поворачивает голову обратно к Бетти; его лицо искажает тихая, сбивающая с толку ярость. — Где остальные пленники?

Как по мне, довольно странный первый вопрос.

Бетти игнорирует его и смотрит прямо на меня.

— Вы должны меня вытащить. Деймон — воплощение зла. У него есть план, и то, о чём он с вами договорился — это даже не половина правды. Я расскажу вам всё, как только вы меня выпустите.

Что Деймон с ней сделал?

— У неё истерика, Нокс. — Но он не обращает на меня внимания.

— Говори правду, или я тебя заставлю. Ты ведь поддаёшься внушению, не так ли? Не вынуждай меня выпытывать нужные ответы.

Она отшатывается от решётки вглубь камеры, во тьму. Нокс воспринимает это как приглашение. Не моргнув и глазом, не пошевелив и пальцем, он плавит прутья, превращая их в железные лужицы у своих ног. Наколдовать тарелки с едой или хрустальные кубки — это одно, но уничтожить кованое железо одной лишь силой мысли означает, что ничто и никто не в силах удержать Нокса в плену.

Бетти сжимается в дальнем углу камеры, оседая в тенях, а я внезапно чувствую себя бессильной ей помочь. Но я обещала ему, что не стану использовать магию. Я должна ему доверять, даже если его методы отдают Средневековьем.

— Мне это не нравится, Нокс. — Моя последняя отчаянная попытка достучаться до него остаётся без внимания. Он медленно входит в её камеру, всем своим существом воплощая того хищника, что таится под его кожей. Он опускается на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне.

— Если ты считаешь, что Деймон — зло, — спокойно произносит он, — то позволь сообщить: если я не получу желаемого, тебя ждёт участь куда более страшная, чем то, что могут предложить эти камеры.

Хотя он и стоит ко мне спиной, я понимаю, что лицо Нокса искажается, когда монстр внутри него берёт верх. Назовите это едва уловимой переменой в воздухе или слабой вибрацией в наших узах. Он ждёт, присев на корточки, подавляя свою жертву страхом. Но ничего не происходит. Только тишина.

Пока Бетти вдруг не разражается безумным хохотом.

Нокс отшатывается от неё, словно от укуса змеи. Хищник стал добычей.

Живот сводит от жуткой паники, пока смех Бетти эхом мечется по камере, так что начинает резать в ушах.

— Что с ней такое?

— Не входи сюда, Дэнни. Стой по ту сторону решётки.

По его приказу расплавленное железо вновь принимает прежнюю форму. Я бросаюсь вперёд: холодный металл обжигает руки сквозь перчатки, когда я прижимаюсь к прутьям. Смех Бетти не смолкает — какофония безумия эхом отражается от каменных стен.

— Кто ты? — властно требует Нокс, перекрикивая шум. Мне остаётся лишь беспомощно наблюдать за их перепалкой, а обещание, данное Ноксу, ощущается словно кандалы на запястьях. Я должна верить, что у него есть план. Нельзя допустить, чтобы я потеряла контроль прямо здесь, внизу, когда мы так близко к остальным членам Пятёрки.

Смех резко обрывается. Вся та доброта, которую я привыкла видеть в Бетти, бесследно исчезает, уступая место суровой непреклонности, способной потягаться с выдержкой самого Нокса.

— Ты прекрасно знаешь, кто я, иначе тебя бы здесь не было. — Она поднимается на ноги, расправляя плечи так, словно сбрасывает с себя чужую шкуру.

— Я хочу, чтобы ты сказала это сама. Как минимум, это ты ей должна.

О чём они?

— После стольких лет преданного служения, разве так подобает разговаривать с тёщей?

Мир словно сходит с оси, когда дикие багровые глаза Бетти встречаются с моими. Тело дрожит от переизбытка эмоций.

— Лгунья, — рычу я сквозь решётку. — Ты не моя мать. Всё это лишь чья-то жестокая уловка.

Я перевожу взгляд на Нокса: он стоит чуть поодаль, глубоко засунув руки в карманы брюк, а на суровом лице отпечаталась жалость.

Нет, это не может быть правдой. Это нереально… просто не может быть.

— Докажи ей, пока она не потеряла контроль, — настаивает Нокс с таким видом, будто ответ ему уже известен.

Бетти не шевелится, выражение её лица остаётся непроницаемым, а затем сменяется чем-то более мягким. Более материнским.

— Всё, что я делала, было ради твоей защиты.

Я крепче вцепляюсь в прутья в поисках опоры, чувствуя, как подкашиваются колени.

— Нет, я похоронила свою мать. — От яростной убеждённости с моих губ слетают брызги слюны.

— Ты похоронила пустой гроб, — произносит она. — Ты должна была поверить в мою смерть, чтобы не вздумала меня искать. Цирк — не место для ребёнка.

Я качаю головой.

— Чушь. Я бы узнала свою мать где угодно. В тебе нет ничего от неё.

Бетти с усмешкой склоняет голову набок.

— Пожалуй, мне стоит начать с самого начала. — Она грациозно опускается на грязную, сбившуюся солому под ногами. Словно у нас тут, блять, сказка на ночь в детском саду. — Мать, которую ты помнишь — это та мать, которую я всегда желала для тебя. Но твоё детство было совершенно иным. Всё это может показаться тебе безумием, но я могу доказать, что говорю правду.

— Жду, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Ничуть не смутившись, Бетти продолжает:

— А теперь я хочу, чтобы ты очень хорошо подумала… Как звали твою мать?

Я лихорадочно роюсь в мыслях, перебирая воспоминания. Но не нахожу ничего. Лишь пустая чёрная бездна и слово, которое вертится на языке, но никак не желает обретать форму, как бы сильно я ни старалась его из себя выдавить. На надгробии, которое я отмывала и на которое возлагала цветы будучи подростком, до того как уйти служить в полицию, не было высечено ни единого имени. Но я этого даже не замечала. Я вспоминаю те моменты, когда её упоминала тётушка Табби — она никогда не называла её по имени, говоря лишь «моя сестра».

Остальные мои воспоминания обрывочны и всё время повторяются. Как я расспрашиваю об отце, а она уходит от ответа и принимается печь блинчики. Как я играю одна в своей комнате с игрушками, как хожу в школу и возвращаюсь домой. Даже её лицо окутано чёрным дымом. Я всегда считала, что просто забыла её с течением времени. Однако в зеркале Цирка Сновидений её лицо было ясным как белый день — но теперь даже это кажется неправильным.

Растерянность острой болью пронзает область за глазами. Я вскрикиваю, инстинктивно хватаясь за голову.

— Не утруждай себя, дорогая, — произносит Бетти. — Воспоминания — штука хрупкая. Потянешь за ниточку слишком сильно, и она оборвётся.

Я мотаю головой, пытаясь разогнать чёрный дым, застилающий разум.

— Тогда верни их, — рычу я. — Если всё это правда, просто верни их мне.

Она медлит.

— Это так не работает.

— О, как, блять, удобно. Нокс, пошли отсюда. Она не моя мать — и не член Пятёрки. Она просто лгунья.

Он не двигается с места, не произносит ни слова, лишь качает головой.

— Ты в точности как я, — говорит Бетти, поднимаясь и подходя ближе к решётке. — Бежишь от правды, потому что проглотить иллюзию куда слаще.

— Я ни капли на тебя не похожа, — огрызаюсь я.

Секунду она молча изучает меня, а затем кивает.

— Тогда выслушай меня и будь готова. Ты вспомнишь всё, когда я тебе расскажу, но поверь, это будет чертовски больно.

Передо мной разворачивается выбор, о котором я даже не подозревала. Всю свою жизнь я потратила на поиски убийцы матери, чтобы обнаружить, что она жива и здорова в замковой темнице. И не просто жива-здорова, а совсем другая. Искажённое отражение той, ради кого я пожертвовала всем. Та мать, которую я помню, не была хитрой или язвительной. Она была доброй и бескорыстной. И теперь тёплые воспоминания о женщине, которой никогда не существовало, разрушены. Одна большая, жирная ложь, в которую она заставила меня поверить.

Теперь наконец настало время для правды.

Нокс ободряюще кивает и слегка улыбается. Даже если бы я захотела сбежать, я никогда не смогла бы оставить его. И он тоже заслуживает правды.

Я глубоко вдыхаю и киваю, отступая от прутьев. Глаза Бетти встречаются с моими, прежде чем она начинает.

— Всё началось, когда мне было семь лет, а в город приехал Цирк. Приглашения были разосланы посреди ночи, и одно из них оказалось у меня дома. Я была избалованной девчонкой, привыкшей добиваться своего. Я умоляла бабушку взять меня, но она отказалась. Я думала, она хочет приберечь билет для себя, ведь он был всего один. Но дедушка был прикован к постели, ему требовался круглосуточный уход. Их любовь была настолько сильной и чистой, что даже самые мрачные желания не могли заставить её отлучиться на ночь. Поэтому я украла билет и отправилась в путь.

Пульс стучит в ушах. У меня не было никаких воспоминаний о бабушке и дедушке, да и тётушка Табби никогда ничего не упоминала. Дни рождения и праздники проходили без визитов родни, и неужели я ни разу не задавалась вопросом, почему? Моя жизнь была такой одинокой, но вместо того, чтобы бороться и двигаться дальше, я просто… была.

— Было несложно пробраться через охрану Цирка. Я просто спряталась за спинами взрослых. Они все были так убаюканы музыкой шкатулки, что никто меня не заметил. Но внутри всё изменилось. Я почувствовала странное ощущение в груди, словно магнит, тянущийся к своей противоположности. Идя на этот зов, я нашла его. Деймона.

Какого хера?

— Нет, это невозможно, — выпаливаю я. — Связь пар — редкость, верно, Нокс?

Он торжественно кивает.

— Это редкость, но раз наши узы были созданы моей матерью, возможно, что и в двух поколениях происходило нечто подобное.

Кажется, будто мой разум рушится. Стены, укреплённые магией, внезапно начинают расшатываться, кирпичик за кирпичиком. Как и обещала Бетти, это, блять, больно.

— Деймон сразу понял, что происходит. И как бы сильно связь ни тянула нас друг к другу, мне было семь лет. Даже у такого древнего вампира, как он, была мораль. Он вытащил меня до того, как Цирк начал сворачиваться, пообещав вернуться за мной через пятнадцать лет. Он был добрым и заботливым, как старший брат, рассказывая об опасностях, с которыми мы оба столкнёмся, если я останусь с ним. Магия в моей семье передавалась из поколения в поколение, так что всё это не стало для меня шоком.

— Я вернулась домой и научилась жить с этой болью в груди до двадцати двух лет, пока он наконец не пришёл за мной. Но это был совсем не тот счастливый союз, на который я рассчитывала.

Я сглатываю, производя в уме подсчёты, и молюсь, чтобы эта история не зашла туда, куда я думаю.

— Он ждал меня у входа в Цирк, сразу за музыкальной шкатулкой. Он сказал, что Четвёрка обнаружила пророчество, которое уничтожит их мир, а значит, он не мог забрать меня под землю, так как ему было поручено найти семью, связанную с этим предсказанием. У меня всё внутри похолодело, когда он назвал фамилию этой семьи. Потому что это была наша фамилия. Фэрфакс.

Я фыркаю.

— Хорошая попытка, но у меня другая фамилия, — язвлю я. — Она указана в моём свидетельстве о рождении.

Бетти качает головой.

— Каком свидетельстве? У тебя его нет.

Я открываю рот, чтобы возразить, и тут же закрываю его снова. Она права. Ещё один укол боли за глазами заставляет меня поморщиться, когда я вспоминаю этот кусочек правды.

— Я рассказала ему о своих опасениях, что, возможно, я и есть та самая, кого они ищут, и он поклялся защищать меня. Даже если это означало гибель его собственного народа. — Она смотрит вниз, её багровые глаза устремлены куда-то вдаль. — Мы… скрепили нашу связь той ночью. Договорившись, что найдём способ быть вместе. А потом случилось нечто по-настоящему неслыханное. Через несколько месяцев после того, как Цирк покинул город, я узнала, что беременна.

Я ахаю и качаю головой.

— Ты не можешь — ты же не можешь всерьёз полагать, что…

Она перебивает меня.

— Да, Деймон — твой отец. Это причина, по которой тебя нельзя подчинить, почему ты видишь сквозь иллюзии и почему связующее заклинание работает не так, как должно.

Меня тошнит. Господи, из всех на свете…

— Когда ты родилась, ты унаследовала много вампирских черт. Мы находили в саду дохлых животных, обескровленных. Мы были в ужасе от того, чем ты можешь стать. Бессмертное существо с вампирской силой и магией Фэрфаксов внутри? Смертоносный коктейль, не находишь? Мы с бабушкой сплели заклинание, и с некоторой удачей нам удалось подавить эти черты, чтобы ты могла жить нормальной человеческой жизнью. Но это потребовало жертв, как и любая магия.

Нокс вмешивается:

— Значит, ты хочешь сказать, что Дэнни — наполовину вампир, наполовину ведьма?

Слава богу, он задаёт важные вопросы, потому что я не могу связать и двух слов.

— Да. И как только её вампирская сторона была подавлена, магия стала сильнее. В её четвёртый день рождения я поняла, что не я должна исполнить пророчество, а она.

Наконец я обрела дар речи.

— Подожди, мне было семь, когда мама умерла… Твоя хронология не совпадает.

Бетти снова качает головой с тем же жалостливым видом.

— Нет, тебе было без нескольких месяцев пятнадцать, когда всё изменилось. Четвёрка выследила нас, Цирк снова объявился. Деймон не мог ничего сделать, чтобы защитить нас. Он даже не знал о твоём существовании, пока они все не заявились к нам в дом.

Кажется, мой мозг вот-вот взорвётся. Каждое воспоминание переписывается слишком быстро, я не в состоянии адаптироваться.

— Они пришли с намерением убить меня, полагая, что я — последний выживший член семьи Фэрфакс. — Она поворачивается к Ноксу. — Но всё пошло наперекосяк, когда появился ты.

— Мы с Дэнни сидели на диване и смотрели телевизор, когда дверь распахнулась. Ты, Киприан, Деймон и Егор пришли за мной. Я использовала магию, чтобы заморозить Егора и твоего отца на месте, но это отняло у меня много сил. Дэнни чуть не убила тебя, когда узы между вами проявились. Я мгновенно её распознала. Мы с Деймоном пытались вмешаться, но ты был как обезумевший, Нокс. Деймон тоже мгновенно понял, кто такая Дэнни. Всё было очень… сумбурно.

Боль снова пронзает область за глазами, воображаемое лезвие проворачивается, словно желая вырвать последние клочья того, во что я привыкла верить. Я падаю вперёд на пол, беспомощная. Я слышу, как кричу, когда мозг пытается разорвать себя на части.

— Её нужно защитить, а я не могу потерять тебя снова. Я уже и так много времени прожила без тебя.

Деймон сжимает запястья моей мамы, её лицо теперь ясно как день. Лицо Бетти без чешуи. Тёмные волосы, ярко-зелёные глаза и высокие скулы.

— Я никуда не уйду без неё, — рычит Нокс, продвигаясь ко мне. Но мама преграждает ему путь.

— Ей пятнадцать, — настаивает она. — У неё вся жизнь впереди. Ты не можешь украсть её среди ночи, как какой-то монстр. У неё есть мечты, планы, будущее, в которое ты не вписываешься.

Она отталкивает его к стене вспышкой пурпурных искр, а мгновение спустя сворачивает ему шею, чтобы обездвижить. Нокс валится на пол, его голова неестественно свёрнута. В груди мгновенно становится больно.

Деймон отчаянно жестикулирует ей.

— Ты должна пойти со мной, Беатрис. Я знаю, ты чувствуешь, как натянулись узы за эти годы. Мы должны быть вместе.

Моя подростковая версия наблюдает за их репликами, не в силах осознать, что такое связь и кто вообще эти странные люди.

Я открываю глаза и вижу Нокса, стоящего на коленях рядом со мной, и маму, смотрящую на меня сквозь прутья камеры.

— Мы были эгоистичны. Я была эгоистична. Я думала, что делаю тебе одолжение, выдумывая историю, которую ты знала. Я отняла твои воспоминания и дала новые, но моя магия была слаба по сравнению с твоей. У меня едва хватило сил подавить воспоминания и заполнить твою голову фальшивым прошлым. Но без помощи моей матери остались слепые зоны. Я видела, как ты садишься в автобус той ночью, чтобы начать новую жизнь в соседнем городе. Ты никогда не должна была вернуться в Цирк.

Горячие слёзы текут по лицу.

— Я посвятила всю свою жизнь поискам твоего убийцы, — рыдаю я. — И ради чего? Ты выбросила то, что у нас было, ради связи с монстром.

Я чувствую, как Нокс напрягается рядом со мной, словно моя собственная правда сорвалась с губ, чтобы так же безжалостно вонзиться в него.

— Мы обе знаем, что в отношениях пар всё не так однозначно, — отвечает Бетти.

— А как насчёт пятого члена Пятёрки? — спрашивает Нокс, помогая мне встать.

— Деймон хотел, чтобы мы были вместе, открыто. Поэтому мы попытались внедрить идею о том, что всегда был пятый участник, с намерением, что я займу это место, будто всегда там была. Я изменила воспоминания всех при дворе, используя остатки магии, но когда Деймон наконец попытался обратить меня, ничего не вышло. — Она смотрит на свою кожу. — Я стыдилась себя и просто хотела спрятаться. Поэтому воспоминания, которые я создала, остались неполными.

Неумолимая колющая боль снова обрушивается на меня, когда воспоминания мчатся обратно со скоростью мчащегося поезда. Проламывая эти пурпурные стены, оставляя после себя лишь разрушение и гнев. Я чувствую, как падаю, но это похоже на нечто астральное. Я не знаю, где я начинаюсь и где заканчиваюсь, ничто материальное не удерживает меня, пока разум раскалывается на части, словно осколки разбитого зеркала.

Магия клокочет во мне, захватывая каждый орган внутри тела и подчиняя себе. Мои внутренности горят от силы, накал настолько силён, что может уничтожить всё на своём пути, как только вырвется наружу. Она говорит со мной, её голос больше не шёпот, а рёв, призывающий меня выжить, чтобы исполнить своё предназначение и убить их всех. Я слышу отдалённый шум, звук рушащихся зданий, камня, ударяющегося о камень. Эхом отдаются крики, но я не могу понять, мои они или чьи-то ещё. Вспышка магии вырывается из тела, точно так же, как когда я превратила Бешеных в пыль и кровь.

Яркая аметистовая вспышка поглощает зрение, за которой следует опаляющая волна, настолько горячая, чтобы расплавить плоть до костей.

Накатывает истощение, и всё погружается во тьму.

В голове мелькают образы, прокручивая моменты прошлого, затерявшиеся, словно забытая семейная киноплёнка. Девочка, сидящая в автобусе. Это я. Я безжизненно смотрю прямо перед собой, не моргая. Под изумрудными глазами залегли тёмные круги, а на землисто-серой коже проступает синяя сетка вен. Кто-то спрашивает, всё ли со мной в порядке — женщина с тронутыми сединой каштановыми волосами, небрежно собранными на макушке в пучок. Я молчу.

Открыв глаза, я сталкиваюсь с непроглядной тьмой. Я чувствую, как руки Нокса крепко прижимают меня к его груди.

— Мне жаль, Дэнни, — произносит он, уткнувшись губами в мои волосы. Отчётливое покачивание выдаёт, что мы куда-то идём. Дезориентированная, я начинаю биться в его объятиях.

В тёмно-багровых глазах Нокса читается безумие. Он кричит на Деймона, но я не могу разобрать ни слова. Пронзительный звон в ушах заглушает его голос. Я смотрю на свои руки. Я совсем юная, а короткие ногти покрыты тёмно-синим лаком. Мамин способ отучить меня грызть их до самого мяса. Но он не сработал, я просто сгрызла лак и продолжила в том же духе.

— Какого хрена… Где мы? Где…

Он останавливается; я моргаю и оглядываюсь, но ничего не вижу.

— Она прямо здесь.

Перед глазами начинают плясать крапинки света, и я с облегчением выдыхаю. Я не ослепла, просто здесь чертовски темно.

— Мы слишком долго были порознь. Тебе пора занять место рядом со мной, там, где тебе самое место, — говорит Деймон, поворачиваясь ко мне. — Её нужно спрятать. Нокс нанёс нашему миру непоправимый урон, они убьют её, если узнают, кто она для него.

— Почему так темно? Где мы? Что произошло? — спрашиваю я, немного расслабляясь в его объятиях от осознания того, что с Ноксом я, по крайней мере, в безопасности.

— Ты… Я… Мягко сказать не получится, Дэнни.

От его тона внутри всё сжимается от леденящего ужаса.

— Скажи мне правду.

Я смотрю в ту сторону, откуда доносится его голос и только сейчас понимаю, что не вижу даже его силуэта, как бы ни пыталась приучить глаза к темноте.

— Нокс, почему я ничего не вижу?

По лицу матери текут слёзы, когда она поднимает руку и нежно касается моей щеки.

— Мне так жаль, что приходится это делать, — произносит она сквозь всхлипы. — Но так будет лучше. Ты заслуживаешь больше, чем я могу тебе дать.

Моё недавнее облегчение мгновенно испарилось. Теперь я отчаянно жажду ответов, хотя и сомневаюсь, что разум выдержит очередную шокирующую правду.

— Ты потеряла контроль над магией, когда вернулись воспоминания. — Он медлит. Почему он медлит? — Пойми, я просто пытался спасти тебя. Я не осознавал, какой будет цена.

Цена?

— Что ты имеешь в виду?

— Я использовал низшую магию, чтобы обуздать исходящую от тебя энергию. Я направил её на то место под подземельями, где моя мать наложила проклятие, и… уничтожил его.

Сердце бешено заколотилось от бесчисленных догадок. Зачем ему… Неужели я только что…

— Я… я не понимаю.

— Таков и был мой план с самого начала. Я знал, что правда захлестнёт тебя с головой и зажжёт разрушительную искру. Я использовал твою силу, чтобы вытащить тебя.

Это слишком. И слишком быстро. Я снова бьюсь в его руках, часто моргая в надежде, что зрение вернётся. Гнев и ярость воют в венах, словно сигнал тревоги.

— Отпусти меня, мне нужно видеть, я, блять, ничего не вижу! Моя голова… она горит! Потуши пламя, Нокс, потуши его!

Я на кладбище, смотрю на надгробие матери. Это просто пустой кусок мрамора. Но иллюзия моих новых воспоминаний не даёт этого разглядеть. Под моими ногами никто не похоронен. Я горько плачу. Затем ложусь прямо на землю и сворачиваюсь калачиком, словно ребёнок. Пальцы глубоко впиваются в грязь под проливным дождём. Я простужусь. Но мне плевать. Мне нужно быть ближе к ней. Нужно понять, почему всё так вышло.

Хотя на самом деле ничего этого не было.

— Просто постарайся успокоиться. Мне удалось вытащить Деймона, Селесту и твою мать до того, как замок рухнул. Они прямо впереди. Твоя мать сможет вернуть тебе зрение, но у нас мало времени.

Я ослепла?

У нас за спиной гремит взрыв, за которым следует глухой рокот и треск рушащейся породы. Мы продолжаем идти, а мысли лихорадочно мечутся в голове. Шаги Нокса остаются твёрдыми. Сосредоточив слух, я понимаю, что мы идём по неровной поверхности — судя по тому, как нас кренит и бросает из стороны в сторону, это камни.

— Она у меня! — кричит он. Его голос эхом отражается от пещерных сводов.

В нашу сторону бросаются шаги.

— Ты сумасшедший сукин сын. Не думала, что ты действительно провернёшь это и останешься жив.

Нокс безрадостно смеётся в ответ на реплику Селесты.

— Дэнни, я сейчас опущу тебя на землю, хорошо? Твоя мать поможет тебе со зрением.

Нормально. Все ведут себя так чертовски нормально. В то время как две жизни борются за господство в моём разуме. Тело пробивает озноб, несмотря на то, что я вся взмокла от пота. Оцепенение накрывает меня гигантской океанской волной.

Он бережно опускает меня на холодный, скалистый выступ. Порыв воздуха проносится слева от меня, и я поворачиваюсь в ту сторону, всё ещё моргая в темноту.

— Я помогу тебе, хорошо? Но мне нужно, чтобы ты не двигалась.

Прежде чем я успеваю ответить, в глаза ударяет тёплый поток энергии. Это скорее успокаивающе, чем больно, но я всё равно вздрогнула, не готовая к тому, что что-то окажется так близко. В горле першит, пока успокаивающее чувство продолжает разливаться по лицу. Теперь, когда оцепенение начинает спадать, всё тело адски ноет.

— Открой глаза, — шепчет Бетти. Я пока не могу заставить себя называть её матерью. Я открываю их и поспешно поднимаюсь на ноги, желая лишь одного — оказаться как можно дальше от всех них. Требуется мгновение, чтобы размытые силуэты вокруг обрели очертания, но, когда это происходит, меня охватывает новый ужас.

Мы находимся по ту сторону главного городского моста, ближе к вершине скалистого входа в глубины пещер, через которые я прошла, когда впервые попала в этот мир. С противоположного конца моста до нас доносятся крики. Город полыхает голодным пурпурным пламенем. Замок вдали полностью разрушен. В небе больше не висит магическое солнце, освещающее толпы людей и низших вампиров, бьющихся в агонии и заживо сгорающих в огне.

Я хватаюсь за грудь, когда до меня наконец доходит смысл слов Нокса.

— Я… Это из-за тебя я всё это натворила?

Я сгибаюсь пополам — боль невыносима. Вся пещера содрогается от очередного взрыва, прогремевшего в городе. Я окидываю взглядом разрушения как раз вовремя, чтобы увидеть, как яма для Жатвы проваливается внутрь себя. Я инстинктивно вскидываю руки, защищая лицо от света и летящих обломков, хотя нахожусь далеко и они не смогли бы меня задеть. Паника сдавливает горло, перекрывая кислород.

Я убила их, я убила их, я убила их. Я должна была им помочь, но я их убила. Я позволила ему использовать себя, потому что не могла себя контролировать. Я сделала, как он просил, и не применила магию. Моя мать жива, а Деймон — мой отец. Я — мерзость. Я не человек. Я отродье чего-то нечестивого. Моя фальшивая тётушка Табби была права, я — дьявол.

Чьи-то прохладные руки сжимают мои ладони, в поле зрения появляется Селеста.

— Сосредоточься на моих словах, хорошо? Это место вот-вот буквально взлетит на воздух. Нам нужно убираться отсюда.

Я качаю головой.

— Нет, я заслуживаю смерти за то, что натворила. — Мой голос звучит гортанно, по-звериному. Будь у меня сейчас перед глазами зеркало, я бы себя не узнала.

— Вовсе нет. Ты сделала то, ради чего была рождена, — мягко отвечает она. — Пророчество, помнишь?

Её светлые волосы светятся ореолом в далёких отсветах пурпурного пламени, а я отстранённо гадаю, сожгут ли щупальца, поглощающие этот мир, и своего собственного творца.

— Это они всё подстроили, — произношу я и резко оборачиваюсь. Три пары встревоженных багровых глаз смотрят на меня в ответ. — Вы все отняли у меня всё.

Селеста заслоняет их собой.

— Дэнни, у тебя ещё будет время позлиться на каждого из них — и я согласна, они это заслужили, — но всё это будет зря, если мы не уйдём прямо сейчас. Егор сбежал. Похоже, кто-то его предупредил, потому что он заявил двору, что всё это время собирал армию Бешеных. Он впустил их в бальный зал и убил Киприана с Бенедиктом… и всех остальных, кто там был. Он разрушил саму основу нашего мира ещё до того, как вы добрались до подземелий. Я спаслась только потому, что спряталась. Я пошла за ним и его армией, а потом раздался страшный грохот, и пещера содрогнулась. Половину его армии раздавило, а другая половина вырвалась через разлом в земле.

Я растерянно моргаю от такого потока информации. Армия Бешеных? Вырвалась в человеческий мир?

— Ты уже никого не спасёшь там, внизу, даже если попытаешься. Но ты можешь спасти всех наверху.

С моих губ срывается измученный смешок.

— Сначала я — пророчество, а теперь — спасительница? Что угодно, только не человек с правом выбора. Просто женщина, которую используют ради высшего блага.

Я покачиваюсь на месте. Как же чертовски я устала.

— Нет, ты всё ещё можешь обрести всё, Дэнни. Всё, чего пожелаешь. У тебя всё это будет. Но сначала нам нужно выбраться, пока это место не обрушилось окончательно.

Едва она произносит эти слова, как с потолка рядом с нами срывается кальцитовый сталактит, разлетаясь на смертоносные осколки. Меня уже никто не спрашивает, хочу ли я спасаться; Селеста просто тащит меня за собой к туннелю впереди, оставляя позади шлейф разрушений. Деймон, Бетти и Нокс молча следуют за нами. Вероятно, все они слишком напуганы, чтобы проронить хоть слово, опасаясь, что я случайно снова применю магию. По правде говоря, я её даже не чувствую. И больше никогда не хочу её чувствовать или использовать, раз такова цена. А что же с тем, чего хочу я? Я размышляю об этом, пока Селеста ведёт меня за руку по извилистым туннелям, которые должны вывести на поверхность. Предательство Нокса ранило очень глубоко — настолько глубоко, что разом перечеркнуло все мечты и планы, которые я могла бы для нас построить. Если бы только он рассказал мне о своих планах, если бы он хоть раз был со мной, блять, честен, возможно, я смогла бы помочь.

Да нет, к чёрту. Я определённо смогла бы помочь.

От этого так больно. Узы между нами висят на волоске. Я снова сгибаюсь пополам от боли — пронзительное чувство грозит разорвать сердце надвое.

— Мы почти на месте, — бросает Селеста, когда мы приближаемся к тупику. Она изо всех сил отшвыривает камни ногами, открывая лестницу, ведущую наверх, к крышке канализационного люка. Крошечные лучики солнечного света пробиваются сквозь круглые отверстия, подсвечивая кружащуюся вокруг нас пыль.

Что ждёт меня по ту сторону? Как мне вообще оправиться от всего этого?

— Я хочу жить, — произношу я; от обещания безопасности в реальном мире усталость въедается в самые кости. Селеста оборачивается ко мне, уже поставив одну ногу на лестницу.

— И будешь. Обещаю. — Она не может сдержать улыбки; её свобода теперь всего в паре шагов.

— Но я также не смогу жить с тем, что натворила, — добавляю я, вздёрнув подбородок с теми жалкими крупицами непокорности, что у меня остались. Возможно, позже я буду ненавидеть себя за это, но с меня хватит жить по чужим правилам. Я поворачиваюсь к остальным, встретившись взглядом с Бетти. — Заставь меня забыть.

Нокс бросается вперёд.

— Ни за что.

Я отталкиваю его назад, прямо на Деймона.

— Не тебе это решать. — Я снова поворачиваюсь к Бетти. — Ты уже забирала мои воспоминания раньше, так сделай это снова. Сделай так, чтобы я забыла обо всех вас, обо всём этом дерьме и обо всех тех людях, которых вы вынудили меня убить.

Я чувствую ужас Нокса через узы. Но мне плевать. Он заслужил эту боль. Мои глаза встречаются с его багровым взглядом.

— В этом можешь винить только себя, — отрезаю я.

Бетти шагает вперёд, протянув руки, чтобы прикоснуться ко мне или утешить, но я отступаю на пару шагов к Селесте. В глазах матери блестят слёзы.

— Но я ведь только-только тебя вернула.

— Ты потеряла право присутствовать в моей жизни в тот день, когда инсценировала собственную смерть и сбежала, чтобы присоединиться к цирку. — Я надеюсь, что мои слова режут по ней, как раскалённый нож. — Если вы заботитесь обо мне, хоть кто-нибудь из вас, вы сделаете это ради меня.

Моё решение окончательно. Бетти кивает, сдаваясь. На этот раз я не отстраняюсь, когда она подходит. Нокс тянется ко мне, но я вижу, как Деймон кладёт руку ему на плечо, удерживая на месте.

— Постой, умоляю, Дэнни. Просто позволь мне всё объяснить, прошу тебя.

Руки Бетти обхватывают мою голову, пальцы зарываются в волосы.

— Ты использовал меня как оружие, Нокс. Ты лгал мне, хотя я могла бы тебе помочь. Мы должны были быть командой…

Моё сердце начинает разрываться на части, я изо всех сил пытаюсь пробиться сквозь боль и слёзы.

— Просто сделай это! — кричу я Бетти.

Она закрывает глаза и её губы беззвучно шепчут заклинание.

Всё снова погружается во тьму.

Дэнни заливается слезами и оседает на пол. Я не подхожу к ней; теперь она всё знает, а её силы вернулись. Я не стану навязывать ей своё присутствие, пока она сама этого не захочет. Дэнни прошла через весь этот ад из-за меня. И самое малое, что я могу теперь сделать, — дать ей то, в чём она по-настоящему нуждается. Личное пространство.

Наблюдать за тем, как к ней возвращается память, — всё равно что собирать по кусочкам разбитое зеркало. Безупречное отражение искажено трещинами и каждая линия — это предательство людей, которые должны были беречь её и всегда ставить превыше всего. Мне стыдно за то, что я натворил и как мы до этого дошли, но я бы снова провёл нас через всё это, лишь бы она осталась в безопасности.

Она должна была быть в безопасности.

Но Егор по-прежнему жаждет всё у меня отнять. Я до сих пор не знаю, откуда ему были известны мои планы, но подозреваю, что у него есть собственная ведьма… Кровь моего отца и Бенедикта по-прежнему на моих руках, пусть я и не наносил удар лично. Егор не стал бы действовать столь опрометчиво, не вынуди я Дэнни всё уничтожить.

— Ты… Я… О, Боже! — кричит она, вцепившись в свои волосы точно так же, как в тот день в подземельях. Её лицо искажается от боли. Она смотрит на меня снизу вверх именно с тем выражением, которого я так страшился. Мой собственный оживший кошмар.

Я киваю Селесте, безмолвно веля ей подойти к Дэнни, и ненавижу себя за то, что не могу сам её утешить.

— Мне так жаль, Дэнни.

Прежде чем она успевает принять или отвергнуть мою жалкую попытку утешения, входная дверь квартиры распахивается настежь. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Он ошивался снаружи, выжидая все эти дни, пока к ней возвращалась память. Кем бы он ей ни приходился, я хочу убить этого человека. И момент он выбрал, блять, просто отвратительный.

— Времени нет. Егор вернулся в Хиллсвью.

Дэнни резко переводит взгляд на дверь. Её широко распахнутые пурпурные глаза пылают клокочущей яростью, грозящей поставить нас всех на колени.

— Деймон, — рычит она.

Деймон мягко улыбается.

— Пожалуйста… Называй меня папочка.