Phil Knight

SHOE DOG

Yong readers edition

© Text copyright © 2017 by Phil Knight

© Young Readers Edition adaptation copyright © 2017 by Phil Knight

© Scribner, a Division of Simon & Schuster, Inc., original publisher

© Горяинова А., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Дорогие Джордан, Логан, Ридли, Уиллоу, Энтони, Дилан, Николас, Риди, Генри, Рили и Меррик.

В старших классах школы я понятия не имел, чем хочу заниматься в жизни. А если быть совсем точным, то каждую неделю я хотел выбрать новую профессию – журналист, бизнесмен, юрист, спортивный обозреватель, учитель… И эта проблема не стала ближе к решению ни в годы, проведенные в колледже, ни перед его окончанием. Я пытался получить хорошее образование, ведь я знал, что это поможет мне. Но меня беспокоила сама необходимость делать выбор. Выбор профессии в реальной жизни.

Сейчас я понимаю, что мне повезло. Процесс принятия решения – это та часть пути, которая доставляет удовольствие. Путь, уготованный мне, был нестандартным, но в итоге именно он привел к хорошим результатам. И мне кажется, что рассказ об этом пути может быть вам полезен.

Я помню моменты рождения почти всех вас – когда перед вами лежал весь мир. А перед вашими старшими родственниками вставало множество вопросов: как подготовить вас к жизни, как выучить, как воспитывать, как улыбаться вместе с вами.

Но при нормальном течении событий, а всегда кажется, что это случается слишком скоро, приходит тот день, когда мы входим в ваши комнаты, а там холодно, кровати пусты и на них – ни следа вашего присутствия. В этот день наша работа будет выполнена, вы уйдете во взрослый мир – в колледж, на работу или в жизнь с кем-то другим. И если опыт или уроки, полученные вашим дедушкой на своем пути, окажутся вам полезны… что ж, тогда оно все того стоило.

Мой дом отличался от тех, где выросли вы. В моем доме мои сыновья, Мэтт и Тревис, отцы вас, шестерых, выросли вместе с третьим братом – они не могли увидеть или дотронуться до него, однако его присутствие постоянно ощущалось.

И они всегда знали о том, что тот, другой брат, рядом с ними. Мне стало важно, чтобы и вы узнали об этом члене нашей семьи. О нем уже очень много написано, но я хотел бы, чтобы вы увидели его моими глазами – его рождение, подростковые битвы, то, как он рос до того момента, когда смог покинуть дом.

Я рассказал о нем здесь со всеми его юношескими несовершенствами, но, несмотря на все это, я надеюсь, что вы примете его как члена семьи.

С огромной любовью,

Дедушка.

Я проснулся раньше других, раньше птиц, раньше солнца. Я проглотил кусочек тоста, надел шорты и свитер и зашнуровал свои зеленые беговые кроссовки. Затем тихонько выскользнул из дома через заднюю дверь.

Я попытался растянуть ноги, поясницу и простонал, делая свои первые упрямые, тяжелые шаги по дороге в прохладный туман. Ну почему всегда так сложно начинать?

Вокруг не было ни души – ни машин, ни людей, никаких признаков жизни. Я был совсем один, мир принадлежал мне – хотя у меня было странное чувство, будто деревья осознают мое присутствие. Это ведь Орегон. Здесь кажется, что деревья все о тебе знают. Деревья всегда тебя защитят.

Как здорово родиться в таком красивом месте, думал я, оглядываясь вокруг! Спокойствие, зелень, безмятежность – я гордился тем, что могу назвать Орегон своим домом, и тем, что маленький городок Портленд – место, где я появился на свет. Но я также почувствовал укол разочарования. Несмотря на его красоту, некоторые не выносят Орегон за то, что здесь ничего значительного не происходит и вряд ли когда-нибудь вообще что-то произойдет.

Если мы, орегонцы, и были чем знамениты, так это старой, тяжелой и извилистой дорогой, которую нам пришлось проложить, чтобы попасть сюда.

Хорошо, что с тех пор сложностей в жизни поубавилось.

Лучший из учителей, когда-либо встретившихся мне, один из самых прекрасных людей, которых я знал, часто говорил о тропе так: «Это наше право по рождению. Это – наш характер, наша судьба, наше ДНК. Трусы никогда даже не ступали на нее, а слабые умирали по пути – остались мы».

Мы. Над этой тропой витал, как верил мой учитель, дух первооткрывателей. Этот дух сочетал в себе ощущение безграничных возможностей и безжалостность к пессимизму. И задача нас, орегонцев, была в том, чтобы сохранять этот дух живым.

Я кивал, демонстрируя тем самым должное почтение к его словам. Я любил этого человека. Но, уходя от него, думал: «Господи Боже, это же просто грунтовка!»

Тем туманным утром я только что проложил свою собственную тропу – дорогу обратно домой после семи долгих лет отсутствия. Вернуться сюда было странно. Будто здесь, с моими сестрами-двойняшками, родителями, теперь жил незнакомец, и именно он, этот неизвестный мне человек, спал в моей детской кроватке. Поздно ночью я лежал на спине, вглядывался в свои учебники из колледжа, призы и наградные голубые ленты из высшей школы и думал: «Это все сделал я?»

Я ускорил шаг. Мое дыхание превращалось в круглые, морозные облачка, крутящиеся в тумане. Я смаковал это ощущение от первого пробуждения, это шикарное состояние до того, как ум станет полностью ясным, когда конечности и суставы начнут расслабляться и тело станет таять. От твердого к жидкому. Быстрее, сказал я себе. Быстрее.

На бумаге, думал я, я – взрослый. Выпускник университета Орегона. Магистерская степень лучшей школы бизнеса – Стэнфорда. Выжил после года службы в армии США – Форт Льюис и Форт Юстис. В моем резюме говорилось, что я обученный, квалифицированный солдат, мужчина полных 24 лет… Так почему же, поражался я, почему я все еще чувствую себя ребенком?

Тем же самым бледным, застенчивым, тощим как шпала ребенком, которым я всегда был. Может быть, дело в том, что у меня еще толком не было никакого жизненного опыта. Меньше всех я был подвержен соблазнам и порывам. Я не нарушал никаких правил. 1960-е, годы протеста, шли уже полным ходом, и я оставался единственным человеком в Америке, кто еще ни против чего не протестовал.

Я не мог вспомнить ничего, что бы называлось «неожиданно выкинул». Мне проще всего было бы перечислить то, чем я не был. Кем я не был – это я прекрасно знал. Мне было сложно сказать – кем я был или мог бы стать.

Как все мои друзья, я хотел быть успешным. Но, в отличие от своих друзей, я не знал, что это значит. Деньги? Может быть. Семья? Дом? Конечно, если мне повезет. С этими целями меня научили жить, приучили хотеть их добиваться, и какая-то часть меня действительно стремилась к ним, инстинктивно. Но в глубине души я искал чего-то другого, чего-то большего. У меня было болезненное чувство, что наше время ограниченно, и его может быть гораздо меньше, чем мы думаем. Иногда я думал, что наша жизнь короче утренней пробежки. И мне хотелось, чтобы моя жизнь имела смысл. Была творческой. И важной. И, в довершении всего… отличной от жизней остальных людей. Другой. Я хотел оставить след в этом мире.

Я хотел побеждать. Нет, не так. Я просто не хотел проигрывать. А потом это случилось. Когда мое юное сердце начало колотиться, розовые легкие расширились, словно крылья птицы, когда деревья слились в зеленые пятна, я внезапно увидел, прямо перед собой, ответ на вопрос о том, чем хочу сделать свою жизнь. Игрой.

Да, подумал я, вот оно. Вот это понимание. Секрет счастья, как я всегда подозревал, кроется в том моменте, когда мяч летит в воздухе, когда два боксера на ринге чувствуют приближение гонга, когда бегуны приближаются к финишу – и толпа на трибунах встает в едином порыве. В той секунде, когда решается, проиграешь ты или победишь, есть какая-то невероятная полнота и ясность. Я хотел, чтобы это ощущение стало моей ежеминутной жизнью, моим «здесь, сейчас и всегда».

В разные времена я мечтал о том, что стану великим романистом, журналистом или деятелем правительства. Но самая большая моя мечта – стать великим спортсменом. К сожалению, судьба сделала меня хорошим спортсменом, но не великим. В 24 года я был поставлен перед этим фактом. Я бегал длинные дистанции в Орегоне и даже отличился, заслужив право быть частью местной спортивной команды. Но это было все, предел. Теперь же, когда передо мной пролетали одна за другой мили, а восходящее солнце зажигало огни на самых нижних ветках сосен, я спрашивал себя: «А что, если бы можно было, не будучи спортсменом, чувствовать то, что чувствуют они? Чтобы вместо работы – всегда игра? Или наслаждаться работой также сильно, что одно чувство не будет отличаться от другого?»

Мир набрал слишком большую скорость. Ежедневная рутина так выматывает и часто не стоит тех усилий, которые мы в нее вкладываем. Так, может быть, единственный ответ на этот вызов, подумал я, в том, чтобы найти какую-нибудь прекрасную, невероятную мечту, которая покажется стоящей, приносящей радость, и следовать ей с целенаправленностью и концентрацией спортсмена. Нравится мне это или нет, но жизнь – игра. Тот, кто отрицает правду, кто отказывается играть, будет выброшен на обочину, а этого я не хотел. Оказаться на обочине жизни я не хотел больше всего на свете.

Все эти мысли вели меня к моей Безумной Идее. Может быть, просто в порядке эксперимента мне нужно еще раз взглянуть на мою Безумную Идею? Возможно. Снова возникали мысли – а может ли моя Безумная Идея сработать? Кто знает? Быть может.

Нет, нет, подумал я, ускоряясь так, словно гнался за кем-то. И в то же время будто кто-то гнался со мной. Она будет работать. Будет! С божьей помощью я заставлю ее работать. Никаких «но» не может быть. Я одержу победу!

Я вдруг почувствовал, как на бегу улыбаюсь. Почти смеюсь. Заливаясь потом, двигаясь так грациозно и легко, как никогда прежде, я вдруг увидел свою великую Безумную Идею, ярко светящуюся надо мной. И она не выглядела такой уж безумной. Она даже не выглядела как идея. Она выглядела как реальность. Она выглядела как человек или какая-то жизненная сила, которая существовала задолго до меня, и всегда – отдельно от меня, но так же, как бы странно это ни звучало, и как часть меня. Это может выглядеть немного патетично, немного безумно. Но именно так я себя чувствовал в ту минуту.

А может, все было не так. Может, моя память преувеличивает этот момент прозрения? Или сливает множество маленьких прозрений в одно большое? Или, может быть, если такой момент и был, это был всего лишь экстаз бегуна. Не знаю. Не могу сказать. Столько всего смешалось в воспоминаниях об этих днях, постепенно сложившихся в месяцы и годы. А сколько всего испарилось, как те круглые, морозные облачка дыхания? Миллионы мыслей и переживаний.

Остается тем не менее та самая глубинная правда, которая никогда от меня не уйдет. В 24 года у меня была Безумная Идея. Я признаю ее жизнь во мне. И, несмотря на то, что меня лихорадило от юношеской неуверенности в завтрашнем дне, страхов по поводу будущего, сомнений в себе, как и всех двадцатилетних мужчин и женщин, я решил, что мир создан для сумасшедших идей. А для чего же еще? История – это длинная непрерывная летопись безумных идей. Вещи, которые я любил больше всего, – книги, спорт, демократия, частное предпринимательство, – все начинались как безумные идеи.

В этом отношении безумные идеи о переустройстве мира так же рискованны, как и мое любимое занятие – бег. Переделывать мир – это тяжело, больно, рискованно. Награда невелика и вовсе нам не гарантирована. Когда ты бегаешь по стадиону или по пустой дороге, у тебя нет реального пункта назначения. По крайней мере, ничто не может полностью оправдать наши вложенные в бег усилия. Само по себе действие – бежать! – становится пунктом твоего назначения. Дело не в том, что не существует финишной черты. Нет. Не свисток арбитра, а сам ты определяешь, где она.

Какие бы удовольствия или достижения вы ни извлекали из бега или что бы вы ни пытались извлечь из бега, вы должны все стимулы найти внутри себя. Каждый бегун знает это. Ты бежишь и бежишь, милю за милей, и ты никогда толком заранее не знаешь зачем. Ты говоришь себе, что бежишь к некой цели, соревнуешься в гонке, но на самом деле ты бежишь потому, что альтернатива этому – остановка – пугает тебя до смерти. Поэтому-то ты и бежишь!

Поэтому тем утром 1962 года я сказал себе: пусть все окружающие считают твою идею безумной… Но это их право. А ты – ты просто продолжай бег. Не останавливайся. Даже не думай останавливаться, пока ты туда не придешь, и не особо задумывайся, где находится это заветное «туда». Что бы ни происходило, просто не останавливайся.

Это был глубокий, даже провидческий, и своевременный просвет в мыслях, который я сначала умудрился дать сам себе. Я взял его из ниоткуда, а затем смог применить. Полвека спустя я твердо верю, что это – лучший совет, который я дал сам себе. А возможно, и единственный, который вообще следует давать самому себе.

В тот день, когда я решился обсудить эту тему с отцом, когда я собрался с духом поговорить с ним о моей Безумной Идее, я понимал, что сделать мне это нужно под вечер. Просто от того, что вечер – это лучшее время для папы. В этот час он бывал расслаблен, хорошо накормлен и отдыхал, растянувшись в своем глубоком кресле из искусственной кожи, перед телевизором в гостиной. И готов к непростым идеям.

И сегодня я могу, запрокинув голову и закрыв глаза, услышать смех зала, и песенки на заставке его любимых шоу, Wagon Train и Rawhide.

Его самой любимой программой было шоу Реда Баттонса, родом из 1950-х. Каждая серия начиналась с того, что Ред пел: «хо-хо, хе-хе, творятся странные дела…»

Я присел на стул с прямой спинкой возле кресла отца, натянуто улыбнулся и принялся ждать перерыва на рекламу. Я снова и снова прокручивал в голове речь, с помощью которой пытался покорить отца, особенно начало моей речи.

В перерыве передачи я спросил:

«В общем, пап, помнишь ту Безумную Идею, которая у меня была в Стэнфорде?..»

То, о чем я говорил, – это было одно из наших последних занятий, семинар по частному предпринимательству. Я написал исследовательскую работу про обувь. И она, эта студенческая работа, эволюционировала из обычного студенческого задания в настоящую манию.

Будучи бегуном, я кое-что понимал в том, как должна быть устроена наша обувь.

Будучи знатоком бизнес-процессов, я знал, что японские камеры совершили серьезный прорыв на рынке электроники, где – ну мы так думали – еще недавно доминировали немцы. В своей работе я доказывал, что японские беговые кроссовки способны сделать то же самое – революцию! Идея заинтересовала меня, затем вдохновила, а потом полностью захватила. Это казалось таким очевидным, таким простым и обладающим огромным потенциалом. Таким простым для меня, для моего решения.

Я посвящал этой работе неделю за неделей, дни за днями. Я практически поселился в библиотеке, пытаясь изучить все, что я мог найти об импорте и экспорте, и то, как открыть компанию. В итоге я представил свою работу однокурсникам, которые отреагировали на нее обычной скукой. Никто не задал ни единого вопроса. Они встретили мое страстное выступление унылыми вздохами и отсутствующими взглядами.

Профессор решил, что в моей Безумной Идее есть толк, и поставил мне высший балл. Но это было все. Ну, по крайней мере, предполагалось, что на этом все. Предел моих достижений. Но я-то сам никогда не прекращал думать об этой работе. Все время до конца учебы в Стэнфорде, во время каждой утренней пробежки и до момента встречи с отцом в гостиной перед телевизором, я мечтал поехать в Японию, найти компанию по производству обуви, представить там мою Безумную Идею. Я жил в надежде, что японские производители встретят ее с большим энтузиазмом, чем мои однокурсники, и что они захотят вести дело с застенчивым, бледным, тощим как шпала парнем из сонного Орегона.

Меня также влекла идея экзотического путешествия в Японию и обратно. Как я могу оставить свой след в мире, думал я, пока сам не пойду в этот мир и не увижу его? Перед тем как решиться бежать большую дистанцию, мы всегда хотим пройти по треку пешком, чтобы почувствовать его. Такой прогулкой и могло стать кругосветное путешествие с рюкзаком за спиной. Мне хотелось посетить самые чудесные места на планете. И самые священные.

Конечно, я хотел попробовать другую еду, услышать иные языки, погрузиться в чужие культуры, а больше всего я по-настоящему жаждал просветления с большой буквы. Мне хотелось познать на опыте, что китайцы именуют Дао, греки – Логос, хинду – джаной, а буддисты – Дхармой. То, что христиане называют духом. Прежде чем пускаться в свое жизненное путешествие, думал я, нужно познать величайшее путешествие человечества.

Да, говорил я себе, да. Я должен ехать. Во славу Господа и чтобы сделать мир лучше. Но для начала мне нужно было одобрение отца. Более того, мне нужны были деньги.

В прошлом году я уже заговаривал с ним о большом путешествии, и мой отец, казалось, поддерживал эту идею. Но, конечно, он уже о моих мечтах забыл. И наверняка ему покажется лишним добавлять к путешествию еще одну дорогостоящую поездку, да и куда – в Японию? Чтобы открыть компанию? Чтобы основать какую-то артель «Напрасный труд»? Наверняка все ему это покажется неразумным. И слишком дорогим.

У меня были небольшие сбережения, оставшиеся после службы в армии, и деньги, отложенные после различных временных подработок, которыми я занимался несколько лет. К тому же я планировал продать свою машину, вишнево-черный MG с гоночными шинами. Вместе с этим у меня выходило полторы тысячи долларов, а этого было очень мало, говорил я отцу. Он кивал, хмыкал и переводил глаза с телеэкрана на меня и обратно, пока я ему все это выкладывал.

«Помнишь, мы говорили с тобой об этом, папа? Как я рассказывал тебе, что хочу увидеть мир? Гималаи? Пирамиды? Мертвое море, папа? Мертвое море? Я также подумываю заглянуть в Японию. Помнишь мою Безумную Идею? Японские беговые кроссовки? Да? Это могло бы быть грандиозно, пап. Грандиозно».

Я продолжал расписывать ему этот проект, изо всех сил стараясь его «продать». Продавать я всегда ненавидел, а этот конкретный случай практически не имел шансов на воплощение в жизнь, именно поэтому я уговаривал его с таким отчаянием. Мой отец только что потратил сотни долларов на то, чтобы я учился в университете Орегона, еще тысячи – на Стэнфорд. Мой отец был издателем «Орегон Джорнал», это была приличная работа, которая позволяла вести хорошую, комфортную жизнь и оплачивать наш просторный белый дом на Клейборн-стрит, на самой тихой окраине Портленда, в Истморленде. Но он ведь не печатал деньги. К тому же это был 1962 год. Мир был тогда больше. Хоть правительство США уже и отправило человека в космос, но при этом 90 % американцев все еще никогда не летали на самолете.

Обычные мужчины и женщины нашей страны в эти годы никогда не выезжали дальше сотни миль от своего порога, так что одно лишь упоминание о кругосветном путешествии могло негативно подействовать на нервы любому отцу. А моему отцу – так особенно, ведь его предшественник по работе в газете погиб в авиакатастрофе.

Даже если оставить в стороне денежную сторону вопроса и беспокойство о моей безопасности, само это путешествие просто было ужасно непрактичным. Я знал, что большинство новых компаний – примерно треть из ста – прогорают, и отец мой тоже знал это. Поэтому-то идея рисковать деньгами была противна всем его жизненным ценностям.

Мой папа был традиционным англиканцем, то есть человеком, верующим в Иисуса Христа.

Но он также поклонялся и другому, тайному, божеству, имя которому респектабельность. Он любил, когда им восхищались, и наслаждался пребыванием в мейнстриме. Кругосветное путешествие ради забавы не представляло для него никакого смысла. Так в его кругу не делалось. Уж точно так не поступали уважаемые сыновья уважаемых отцов. Только дети чьих-то других родителей, не его круга, так делали.

По этим и многим другим причинам я и ожидал, что отец выслушает мою речь в гостиной, подняв бровь, и быстро свернет этот разговор. Ха-ха, Безумная Идея. Шикарная возможность, Бак. (Вообще-то, мое имя – Филипп, но отец всегда звал меня Бак. Он звал меня так даже до моего рождения. Мама говорила, что у него была привычка поглаживать ее живот, спрашивая: «Как там сегодня маленький Бак?»)

Однако, когда я окончил свою пламенную речь, отец качнулся вперед в своем кресле и бросил на меня веселый взгляд. Он сказал, что всегда жалел о том, что не путешествовал много, когда был молод. Он сказал, что такая поездка может стать завершающим штрихом к моему образованию. Он еще много чего сказал, больше по поводу поездки, чем на тему Безумной Идеи, но я не собирался его поправлять. Я не собирался жаловаться, потому что в целом он давал свое благословение на реализацию моей затеи. И наличные.

«О’кей, – сказал он. – О’кей, Бак. О’кей».

Я поблагодарил отца и слился из гостиной до того, как у него возникло бы желание передумать. Только позже я осознал, испытав при этом приступ вины, что именно тот факт, что отец путешествовал так мало, возможно, стал главной причиной моего желания отправиться в путь. Эта поездка, эта Безумная Идея, была моим шансом стать не таким, как он. Не столь уважаемым в обществе. Ну или не столь озабоченным уважением окружающих.

Остальная семья не была столь позитивно настроена в отношении моей затеи. Когда моя бабушка просмотрела мой маршрут, одна его часть особенно насторожила ее. «Япония! – воскликнула она. – Зачем туда ехать, Бак, там же Перл Харбор!»

Я любил маму моей мамы, мы звали ее Мама Хэтфилд. И понимал ее страх. Япония была ужасно далека от Розбурга, штат Орегон, и от той фермы, где она родилась и прожила всю жизнь. Я провел там много счастливых летних месяцев вместе с ней и папой Хэтфилдом.

Почти каждую ночь мы сидели на крыльце, слушая кваканье лягушек-быков, которые будто соревновались в громкости звука с напольным радиоприемником.

Мои сестры-двойняшки, Дженни и Джоанни, четырьмя годами младше меня, казалось, вообще не интересовались тем, куда я ходил и что делал.

А моя мама, насколько я помню, вообще ничего не сказала. Но это был ее особый вид молчания. Под ним скрывалось одобрение. Даже гордость.

Я проводил недели, читая, планируя маршрут, готовясь к поездке. Я отправлялся на долгие пробежки, обдумывая каждую деталь, обгоняя стаи гусей, пролетающие над головой. Я рассматривал их плотные, клинообразные стаи в форме латинской V. Я где-то читал, что гуси, летящие в хвосте, работают на 80 % меньше, чем лидеры стаи. Это понимает каждый бегун. Те, кто бежит впереди, больше всего работают и больше всех рискуют.

Задолго до того, как поговорить о моей затее с отцом, я решил, что хорошо бы отправиться в поездку с компаньоном, и этим компаньоном должен был стать мой однокурсник по Стэнфорду – Картер. Хоть он и был звездой Колледжа Уильяма Джевелла, Картер не был типичным красавчиком. Он носил толстые очки и читал книги. Хорошие книги. С ним было легко общаться и легко молчать – равно важные качества для друга. И для компаньона по путешествию. Но Картер рассмеялся мне в лицо.

Когда я выложил перед ним список мест, которые хотел увидеть, – Гавайи, Токио, Гонгконг, Янгон, Калькутта, Бомбей, Сайгон, Катманду, Каир, Стамбул, Афины, Иордания, Иерусалим, Найроби, Рим, Париж, Вена, Западный Берлин, Восточный Берлин, Мюнхен, Лондон, – он качнулся назад на каблуках и загоготал. Сбитый с толку такой реакцией, я уставился в пол и начал оправдываться.

«Какая грандиозная идея, Бак!»

Я посмотрел на него. Он не смеялся надо мной. Его смех был полон радости и ликования. Он был впечатлен. «Надо иметь большую смелость, чтобы придумать и осуществить такое путешествие», – сказал он. И он хотел присоединиться. Через несколько дней он получил согласие родителей, а отец одолжил ему денег. Картер никогда не ходил вокруг да около. Пришел, увидел и забрал – таков был его характер.

Я говорил себе, что многому смогу научиться у этого парня во время нашей кругосветки. У каждого из нас багажа было всего-то по чемодану и рюкзаку. Возьмем только самое необходимое, поклялись мы друг другу. Несколько пар джинсов, несколько футболок. Беговые кроссовки, ботинки для трекинга, солнечные очки, плюс пара походных брюк. Я еще взял один приличный костюм. Зеленый, с пиджаком на двух пуговицах, от Brooks Brothers.

Таким образом, моя Безумная Идея начала воплощаться.

Седьмого сентября 1962 года Картер и я загрузились в его убитый старый «Шевроле» и рванули на сверхзвуковой скорости по трассе I‑5, через долину Уилламетт, прочь из заросшего лесом Орегона. Мы будто спустились по корням дерева.

Мы ворвались в покрытую соснами Калифорнию, пролетели через высокие зеленые горные перевалы, затем вниз, вниз, и вот уже глубоко за полночь мы были в Сан-Франциско, укрытом туманом, словно плащом. Несколько дней мы гостили у друзей, спали на полу в их доме, затем проскочили сквозь Стэнфорд, по пути забрав несколько вещей Картера из камеры хранения. В итоге мы купили два билета со скидкой до Гонолулу на самолет Standard Airlines. Восемьдесят баксов в один конец. И, как нам почудилось, несколькими минутами позже мы с Картером ступили на занесенную песком посадочную полосу аэропорта Оаху. Мы оглядывались, смотрели в небо и думали: оно здесь не такое, как дома.

Мы взяли кеб до пляжа Вайкики и заселились в мотель прямо через дорогу от пляжа. Одним движением мы скинули сумки и натянули наши трико для плавания. Погнали, кто первый в воду! Как только мои ноги коснулись песка, я принялся вопить и смеяться, скинул кеды и вбежал в волны. Я не останавливался, пока не оказался по шею в пене. Я нырнул, достал до самого дна и затем всплыл, задыхаясь, смеясь, и перевернулся на спину. Наконец я выбрался на берег и повалился на песок, улыбаясь птицам и облакам. Наверное, я выглядел, как сбежавший пациент психушки. Картер, присевший рядом со мной, был в похожем состоянии.

– Мы должны здесь остаться, – сказал я. – К чему нам спешить уезжать?

– А как же наш План? – спросил Картер.

– Объехать вокруг света? Планы имеют свойство меняться.

Картер усмехнулся.

– Крутая идея, Бак.

И вот мы устроились на работу. Такая была работа – ходить по домам и продавать энциклопедии. Не шикарно, но хоть что-то. Мы не начинали работу раньше семи вечера, что давало нам много времени на серфинг. Научиться серфить стало для меня внезапно самым важным делом на свете. Всего несколько попыток спустя после первой попытки я смог стоять на доске, а через несколько недель у меня начало получаться, причем получалось хорошо. Благодаря оплачиваемой работе мы смогли съехать из мотеля в съемную квартиру, меблированную студию с двумя кроватями, одной настоящей и одной раскладушкой – это было нечто, похожее на гладильную доску, которую можно было сложить и прислонить к стене.

Так как Картер был выше меня и тяжелее, ему досталась нормальная кровать, а мне гладильная доска. Но мне было все равно. После дня серфинга и продаж энциклопедий я мог спать хоть на мангале. Аренда стоила сотню баксов в месяц, мы делили эту сумму пополам.

Жизнь была хороша. Жизнь была почти раем. Все портила одна маленькая деталь. Я не мог продавать энциклопедии даже под дулом пистолета. Казалось, что чем я становлюсь старше, тем жестче я делаюсь, и мой дискомфорт был столь очевиден, что я часто заставлял незнакомых людей почувствовать себя неловко.

Продажи – в принципе дело нелегкое. А уж продавать энциклопедии на Гавайях, где они были столь же популярны, как комары для жителей континентальной Америки, было просто мучительно. Не важно, насколько страстно и пламенно произносил я ключевые фразы, которые в нас вдалбливали во время обучающей сессии («Парни, говорите покупателям, что вы продаете не энциклопедии – вы продаете Великое Собрание Знаний Человечества, Ответы на главные жизненные вопросы!»), я всегда получал один и тот же ответ: «Убери это, чувак».

Моя застенчивость сводила на нет мои способности к продажам энциклопедий, и я от души возненавидел это занятие. Я не был приспособлен для высоких доз отвержения. Я знал это о себе со времен старшей школы, когда меня не приняли в баскетбольную команду.

Это была вроде бы мелочь, но тогда она здорово выбила меня из строя. Этот эпизод впервые позволил мне осознать, что не все в мире будут любить нас или принимать нас, что часто нас отбрасывают в сторону именно тогда, когда нам больше всего нужно приятие. Никогда не забуду этот день. Я дотащился по обочине до дома, забился в свою комнату и рыдал и грустил там недели две, пока на край моей кровати не присела мама и не сказала мне: «Хватит». Она уговаривала меня попробовать что-то другое.

– Что, например? – проворчал я из-под подушки.

– Как насчет бега? – спросила она.

– Бега? – удивился я.

– Ты же можешь быстро бегать, Бак.

– Я могу? – произнес я и сел. И потом я отправился на бег.

Так я выяснил, что могу бегать. И никто не мог отнять это у меня.

Поэтому я бросил продавать энциклопедии и все так хорошо знакомое мне отвержение вместе с ними и обратился к объявлениям, где говорилось, что кто-то куда-то требуется. Довольно скоро я обнаружил маленькое объявление, выделенное в газете широкой черной рамкой: ТРЕБУЕТСЯ: ТРЕЙДЕР, ПРОДАВЕЦ ЦЕННЫХ БУМАГ. Для этого я подходил гораздо лучше. В конце-то концов у меня была степень MBA. И перед отъездом из дома я успешно прошел собеседование с Дином Виттером.

Проведя небольшое исследование, я выяснил пару вещей об этой работе. Во-первых, мне предстояло трудиться в компании Investors Overseas Services, которую возглавлял Бернард Корнфилд, один из самых известных бизнесменов 1960-х годов.

А во‑вторых, офис компании был расположен на последнем этаже башни, стоящей прямо на пляже. Двадцатифутовые окна смотрели прямо на бирюзовое море. Оба этих фактора мне понравились и заставили быть очень убедительным на собеседовании. Каким-то образом, после того как неделями я не мог уговорить ни единого человека купить энциклопедию, я уговорил команду Корнфилда взять меня на работу. Невероятный успех Корнфилда и захватывающий вид из окон заставляли забыть о том, что комната была всего лишь бойлерной.

Корнфилд был знаменит тем, что спрашивал всех своих сотрудников, действительно ли они хотят разбогатеть. И каждый день дюжина молодых людей с глазами голодных волков демонстрировали, что они этого хотят, очень хотят. С неистовой яростью и самоотдачей они терзали телефоны, совершая холодные звонки по буклетам и отчаянно добиваясь личных встреч.

Я не был хорошим переговорщиком. Я вообще не был переговорщиком.

И тем не менее я владел цифрами и знал продукт: Фонд Дрейфуса. Более того, я знал, как говорить правду. И похоже, людям это нравилось.

У меня получилось быстро назначить несколько встреч и сделать несколько продаж. За неделю я заработал на комиссионных достаточно, чтобы заплатить свою часть аренды за несколько месяцев вперед, и еще прилично денег осталось на воск для серфовой доски.

Я жил одним днем, и в последнее время это чувство у меня обострилось благодаря тому факту, что мир, похоже, катился к своему концу. Ядерное противостояние с Советским Союзом обострялось буквально каждую неделю. У Советов было три дюжины ракет на Кубе, США хотели, чтобы их там не было, и обе стороны выдвинули свои последние условия. Переговоры были окончены, и Третья мировая должна была начаться с минуты на минуту. Если верить газетам, ракеты должны были посыпаться с небес ближе к вечеру. Ну в крайнем случае завтра с утра. Мир представлял собой Помпеи, и вулкан уже выбрасывал пепел.

Ну ладно, соглашались все вокруг, когда человечеству придет конец, вид на ядерные грибы оттуда, где мы сейчас, будет ничем не хуже вида, который откроется из любого другого места. Алоха, цивилизация.

А затем – сюрприз, и мир был помилован. Кризис миновал. Небеса, казалось, вздохнули с облегчением, а воздух стал яснее и прозрачнее. Наступила идеальная гавайская осень. Дни, полные довольства и чего-то, близкого к блаженству. Но потом эти дни сменились острым беспокойством.

– Мне кажется, пришло время покинуть этот рай, – сказал я Картеру.

Я совсем на него не давил. Я не думал, что в этом может быть необходимость. Мне было очевидно, что пора возвращаться к нашему плану. Но Картер нахмурился и выпятил подбородок.

– Слушай, Бак, я не знаю.

Он встретил девушку. Он хотел остаться на Гавайях, и как я мог ему при таком раскладе возражать? Я сказал ему, что понимаю его. Но почувствовал себя подавленным. Я отправился на долгую прогулку по пляжу. «Игра окончена», – сказал я себе. Последнее из того, что я хотел, это упаковать свои вещи и вернуться в Орегон. Но я также не представлял себе, как поеду дальше, путешествовать вокруг света в одиночку. «Езжай домой, – сказал мне тихонько внутренний голос. – Найди нормальную работу. Будь нормальным человеком». Затем я услышал другой тихий голос с такой же интонацией. «Нет, не возвращайся домой. Продолжай. Не останавливайся».

На следующий день я подал заявление об уходе из своей бойлерной.

– Плохо, Бак, – сказал один из начальников. – У тебя было реальное будущее в продажах.

– Бог не велит, – пробубнил я.

Тем же вечером в туристическом агентстве в соседнем квартале я купил открытый билет на самолет, действительный в течение года для любой авиакомпании, летящей в любом направлении. В День благодарения 1962 года я подхватил свой рюкзак (не очень мне понятно, куда девался чемодан) и пожал руку Картеру. Капитан самолета заговорил по громкой связи на японском языке с пулеметной скоростью, и меня бросило в пот. Я посмотрел в окно, на сияющий красный круг на крыле. Была ли моя идея безумной? Может, кстати, безумным был я сам? Даже если так, то уже поздно было обращаться за профессиональной помощью.

Самолет резко взмыл в небо, проревев над гавайскими белоснежными пляжами. Я смотрел, как массивные вулканы внизу становились все меньше и меньше. Пути назад нет. По случаю Дня благодарения на борту кормили шпигованной индейкой с клюквенным соусом. Так как мы направлялись в Японию, нам также подали сырого тунца и суп мисо. Я все это съел, читая романы в бумажных обложках, которые я запихнул в рюкзак. «Над пропастью во ржи» и «Голый завтрак». Я отождествлял себя с Холденом Колфилдом, подростком-интровертом, ищущим свое место в мире, но Берроуз просто будто стукнул меня по голове. Продавец на черном рынке не продает свой товар покупателю, он продает покупателя товару. Это было для меня уже перебором. Я заснул. А когда проснулся, мы уже резко зашли на посадку. Под нами лежал сверкающий огнями Токио. Гинза особенно напоминала рождественскую елку. Во время поездки к отелю я, однако, видел лишь темноту. Большие куски города были просто залиты чернотой. «Война, – сказал водитель. – Много домов еще с бомбами».

По пути сквозь длинные пустынные улицы мы с водителем больше не обмолвились ни словом. Нам нечего было друг другу сказать. И вот водитель остановился у здания, адрес которого был записан в моем блокноте. Это был сомнительный хостел. Более чем сомнительный. Я забронировал его через American Express, в глаза его не видя, и, как сейчас понимал, сделал ошибку. Я пересек мостовую, всю в дырках, и вошел в здание, которое, казалось, сейчас развалится. Старая японка за стойкой склонилась передо мной. Затем я понял, что она мне не кланяется, просто это ее спина согнута годами, будто дерево, пережившее множество бурь.

Медленно мы прошествовали в мою комнату, которая больше напоминала коробку. Татами-матрас, кривобокий столик – вот и вся обстановка. Правда, мне было все равно. Я почти не почувствовал своей спиной, что татами был с вафлю толщиной. Я поклонился сгорбленной японке и пожелал ей спокойной ночи. Оясуми насай. Я свернулся калачиком на матрасе и вырубился. Проснулся я спустя много часов в комнате, залитой светом. Я подобрался к окну. Я находился в каком-то производственном районе на краю города. Везде, куда ни глянь, царило опустошение. Здания стояли разрушенные или покрытые трещинами. Квартал за кварталом просто лежали в руинах. Они были стерты с лица земли.

Слава богу, что у моего отца оказались знакомые в Токио, включая группу американских парней, работавших в United Press International. Я приехал туда на такси, и эти парни встретили меня как члена семьи. Они напоили меня кофе и накормили завтраком, а когда я поведал им, где провел ночь, посмеялись.

Они нашли мне чистый, приличный отель. И написали названия нескольких хороших мест, где можно поесть. Что ты, ради всего святого, делаешь в Токио? Я объяснил, что путешествую вокруг света. Затем упомянул свою Безумную Идею. «Ух ты», – сказали они, чуть закатывая глаза. Ребята вспомнили двух бывших военных, которые теперь издавали ежемесячный журнал под названием «Importer». «Поговори с этими парнями, – сказали они мне, – прежде чем решишь что-то затевать». Я пообещал, что поговорю. Но сначала мне хотелось посмотреть город.

С путеводителем в одной руке и простенькой камерой «Minolta»в другой я посетил несколько достопримечательностей, которые пережили войну, старейшие храмы и часовни. Я проводил часы, сидя на скамейках в садах, обнесенных стенами, и читая о ведущих японских религиях, буддизме и синтоизме. Я был поражен концепцией кенсо, или сатори – просветления, которое нисходит на человека внезапной вспышкой, ослепляющей молнией. Это вроде как вспышка на моей камере. Мне нравился этот образ. Я тоже так хотел. Но сначала мне нужно было изменить все мое мировоззрение. Я мыслил линейно, а согласно философии учения Дзен линейное мышление есть не что иное, как заблуждение, одно из многих, которое делает нас несчастными. «Реальность нелинейна, – говорит Дзен. – Нет будущего, нет прошлого. Все существует только сейчас».

Любой религии эго человека видится препятствием, врагом. А Дзен так и просто заявляет, что твоего личного «я» не существует. «Я» – это мираж, лихорадочный сон, и наша упрямая вера в его реальность не только делает нашу жизнь бессмысленной, но и укорачивает ее. «Я» – это наглая ложь, которую мы рассказываем сами себе каждый день, а счастье требует от нас видеть сквозь эту ложь, развенчивать ее. Внутренний голос, внешний голос, это все одно и то же. Нет разделительной черты. Особенно в соревновании. Победа, согласно Дзену, приходит, когда мы забываем об идее, о своем «я» и об оппоненте, которые есть две половины одного целого. В Дзене и в «Искусстве стрельбы из лука» это высказано с кристальной ясностью. «Совершенство в искусстве владения мечом достигается… когда сердце больше не тревожит мысль о «я» и «ты», о противнике и его мече, о своем мече и том, как им управлять… Все есть пустота: твоя идея о себе, сверкающий меч, руки, которые держат его. Даже мысли о пустоте больше нет».

Голова моя плыла, и я решил сделать перерыв и посетить самое недзенское, даже антидзенское место в Японии, такое, где люди были сфокусированы на себе и ни на чем ином, кроме себя, – Токийскую фондовую биржу. Тошо помещалась в облицованном мрамором здании романского стиля с большими греческими колоннами. Она выглядела на своей улице как старомодный банк где-нибудь в тихом городишке в Канзасе. Внутри, однако, творился бедлам. Сотни мужчин махали руками, рвали на себе волосы, кричали. Ухудшенная версия бойлерной Корнфилда. Я не мог оторваться, смотрел и смотрел на них, спрашивая себя, неужели в этом и есть весь смысл? Серьезно?

Я ценил деньги не меньше, чем эти парни. Но я бы не хотел, чтобы моя жизнь сводилась только к добыче этих денег.

После Тошо мне нужен был покой. Я погрузился в тихое сердце города, углубившись в сад императора Мэйдзи и его императрицы, место, которое, как считалось, обладало огромной духовной силой. Там я сидел в задумчивости и благоговении под раскачивающимися деревьями гингко, рядом с красивыми воротами тории. В своем путеводителе я прочитал, что тории обычно означают вход в священные места, и я наслаждался безмятежностью, стараясь напитаться ею. Следующим утром я надел беговые кроссовки и побежал на Цукидзи, самый большой рыбный рынок мира.

Это оказалась еще одна версия Тошо, но только с креветками вместо акций. Я наблюдал как рыбаки, мало изменившиеся с древних времен, раскладывают свой улов на деревянных тележках и торгуются со скупщиками, чьи лица были будто сшиты из дубленой кожи.

Той ночью я поехал на автобусе в озерный край, в северные горы Хаконе, место, вдохновлявшее множество великих дзен-буддистских поэтов. Ты не можешь идти по пути, пока сам не станешь путем, говорил Будда, и я в восхищении стоял перед дорогой, которая вилась от зеркальных озер до одетой в облако вершины горы Фудзи, идеального, покрытого снегом треугольника, который напоминал мне гору Худ дома.

Японцы верят, что подъем на Фудзи – это мистический опыт, ритуальный акт празднования, и меня захватило желание подняться на гору, вот прямо сейчас. Я хотел прикоснуться к облакам. Однако я решил подождать. Поднимусь, когда мне будет что отпраздновать. Я вернулся в Токио и решил познакомиться с редакцией журнала Importer.

Двое бывших военных, обладатели толстых шей и бронзового загара, были невероятно заняты. Они выглядели так, будто могли сожрать меня за то, что вмешиваюсь и трачу их время. Но буквально за пару минут их сердитый вид улетучился, и они приняли меня очень тепло и дружелюбно, радуясь, что могут пообщаться с соотечественником.

Мы в основном говорили о спорте. Вы можете поверить, что «Янкиз» снова всех победили? Как насчет этого Уилли Мейса? Нет никого лучше. Да, сэр, он непревзойден.

Эти бывшие военные рассказали мне свою историю. Они были первыми американцами из встреченных мною, которые любили Японию.

Их забросили сюда во времена Оккупации, и они поддались очарованию местной культуры. А когда их срок службы закончился, они просто не смогли заставить себя уехать. Они запустили журнал об импорте еще в те времена, когда никто не был заинтересован в импорте в США чего-либо японского, и каким-то образом умудрялись поддерживать его на плаву уже 17 лет. Я рассказал им о своей Безумной Идее, и они выслушали мой рассказ даже с некоторым интересом. Сварили большой кофейник кофе и пригласили меня присесть.

Выбрал ли я уже линию японской обуви, какую я хотел бы импортировать, поинтересовались издатели. Я ответил, что мне нравится Tiger, стильный бренд, производимый компанией Onitsuka Co в городе Кобе, самом большом на юге Японии. «Да, да, мы их знаем», – сказали издатели. Я поделился с ними планом поехать туда и встретиться с людьми из Onitsuka. В этом случае, заметили мои собеседники, вам лучше бы знать некоторые особенности ведения бизнеса с японцами.

«Ключевой момент переговоров – не давите на них. Не ведите себя, как типичный американец, как обычный гайдзин – грубый, крикливый, агрессивный, не понимающий слова «нет».

Японцы плохо реагируют на агрессивные продажи. Переговоры здесь ведутся очень мягко. В этой культуре нет простых слов. Никто никогда не откажет вам напрямую. Японцы никогда не говорят «нет». Но и «да» они тоже не говорят. Они ходят кругами, их речь туманна, не разберешь, где объект, где субъект. Не теряйте надежды, но и не будьте слишком самоуверенны. Вы можете уйти с переговоров, думая, что ничего не вышло, а на самом деле ваш партнер готов на сделку. Вы можете также уйти, будучи уверенным в скорой победе, однако на деле вам только что ответили отказом. Их не поймешь.

Я нахмурился.

Даже в самых комфортных условиях я был плохим переговорщиком. А теперь что, мне придется еще и общаться в каком-то Королевстве кривых зеркал? В котором никакие нормальные правила не работают? Спустя час этих удивительных наставлений я откланялся и попрощался.

Внезапно ощутив, что не могу ждать и хочу действовать, пока их слова еще свежи у меня в голове, я понесся в свой отель, побросал немногочисленные пожитки в небольшой чемодан и рюкзак и позвонил в компанию Onitsuka, назначив встречу. Чуть позже я уже сидел в поезде, идущем на юг.

Япония была знаменита своим невероятным порядком и удивительной чистотой.

Японская литература, философия, одежда, быт – буквально все несло в себе отпечаток прекрасной чистоты и сдержанности. Ничего не ожидай, ничего не ищи, ничего не желай – бессмертные японские поэты шлифовали свои строки до тех пор, пока те не начинали сверкать, как лезвие самурайского меча или алмазы на дне горного ручья. Так почему же, поражался я, этот поезд до Кобе такой уделанный? Полы были завалены рваными газетами и сигаретными окурками, а сиденья – апельсиновыми корками. Еще хуже было то, что все вагоны были битком набиты людьми. Даже стоя можно было еле-еле приткнуться. Я нашел петлю возле окна и провисел на ней все семь часов, в то время как поезд, покачиваясь, проезжал глухие деревни и фермы, размерами своими не превышающие стандартный задний двор дома в Портленде.

Поездка была долгой, но ни мои ноги, ни мое терпение не сдали. Я был слишком увлечен, прокручивая в голове вновь и вновь инструкции по общению с японцами.

По приезде я снял комнату в маленьком рёкане. Встреча с Onitsuka была назначена на следующее утро, поэтому я почти сразу же улегся спать на татами. Но я был слишком взволнован, чтобы уснуть.

Я так и вертелся на своем мате большую часть ночи, а на рассвете поднялся и принялся рассматривать подбородок, расплывчато отражавшийся в зеркале. После бритья я надел свой зеленый костюм от Brooks Brothers и постарался настроиться на встречу. Ты профессионально подготовлен. Ты внушаешь доверие. Ты обязан это сделать. Ты можешь это СДЕЛАТЬ.

А потом я приехал не туда – в шоу-рум Onitsuka, тогда как меня ожидали на фабрике, на другом конце города. В итоге я прыгнул в такси и бросился на фабрику, опоздав на полчаса. В лобби меня встречала группа из четырех руководителей компании. Они поклонились. Я поклонился в ответ. Один из них выступил вперед. Он сказал, что его зовут Кен Миядзаки, и он хотел бы показать мне фабрику.

Я впервые был на обувной фабрике. И мне абсолютно все было интересно. Я даже находил ее музыкальной. Каждый раз, когда ботинок был собран, металлическая колодка выпадала на пол с серебристым звоном, мелодичным «клинг-клонг». Каждые несколько секунд раздавалось это «клинг-клонг», «клинг-клонг», такой концерт сапожника. Руководители фирмы, казалось, тоже наслаждались этой музыкой. Они улыбались мне и друг другу.

Мы прошли через бухгалтерию. Все, кто был в комнате, мужчины и женщины, повскакивали со своих мест и поклонились в унисон. Это был жест, подчеркивающий уважение к американскому «олигарху». Я слышал, что в японском языке слово «олигарх» произносится как «тайкун», что означает «главнокомандующий». Я не знал, как ответить на их поклон. Кланяться или нет – это вечный вопрос в Японии. Я слегка улыбнулся, чуть поклонился и продолжил идти.

Руководители рассказали мне, что собирают 15 тысяч пар обуви в месяц. «Впечатляет», – сказал я, понятия не имея, много это или мало. Меня провели в переговорную и посадили на место во главе большого овального стола. «Мистер Найт, – сказал кто-то, – сюда».

Почетное место. Снова поклоны. Японцы расселись за столом, подтянули галстуки и воззрились на меня. Настал момент истины. Я прокручивал эту сцену в голове так много раз, так же, как прокручивал каждую гонку задолго до того, как звучал стартовый пистолет. Но сейчас я понял, что это не гонка. У нас есть такая привычка сравнивать все подряд – жизнь, бизнес, приключения любого рода – с гонкой. Но эта метафора не всегда права. Она верна только до определенной степени.

Я понял, что сейчас не в состоянии не то что вспомнить, что хотел сказать этим людям, но не понимаю вообще, почему я здесь. Поэтому я сделал несколько быстрых выдохов и вдохов. Все в тот момент зависело от моего выступления. Все. Если я не смогу, если буду мямлить, я буду обречен остаток жизни продавать энциклопедии, или акции, или еще какой-то мусор, до которого мне не было дела. Я буду большим разочарованием для своих родителей, школы, города. Для самого себя.

Я всматривался в лица своих собеседников. Сколько раз я представлял в своем воображении эту сцену, а вот один существенный момент упустил. Я не предполагал, что вместе с нами за столом будет сидеть и сама Вторая мировая война. Война была везде – рядом с нами, между нами, окрашивая собой подтекст каждого слова, которое мы произносили.

Но мои японцы будто бы оставили эту войну в прошлом. Все руководители в этой комнате были молоды, примерно моего возраста. И по ним чувствовалось, что они решили, будто эта война не имеет к ним отношения. Прошлое надо оставить прошлому.

И тем не менее вопросы выигрыша и проигрыша затуманивают и усложняют многие сделки. Особенно если потенциальные победители и проигравшие лишь недавно были вовлечены, пусть даже не сами лично, а их предки, в пожар мировой войны. Все это смущение по поводу войны и мира создало низкочастотный шум у меня в голове, странное ощущение, к которому я не был готов. Реалист во мне хотел понять, что это такое, а идеалист пытался оттолкнуть это ощущение в сторону. Я прочистил горло.

– Джентльмены, – начал я.

Мистер Миядзаки прервал меня:

– Мистер Найт, какую компанию вы представляете? – спросил он.

«Да, это хороший вопрос», – подумал я.

Я почувствовал прилив адреналина и немедленное желание убежать и спрятаться, которое заставило меня подумать о самом безопасном месте на планете. Я вспомнил дом родителей. Дом был старинный, построенный людьми гораздо богаче моей семьи. В нем были комнаты для слуг, переделанные в мою спальню, которую я наполнял бейсбольными карточками, пластинками, постерами, книгами. И целую стену я завесил голубыми лентами с соревнований по бегу, которыми безумно гордился. Итак?

– Blue Ribbon, – выпалил я. – Джентльмены, я представляю компанию Blue Ribbon Sports of Portland, Oregon. Мистер Миядзаки улыбнулся. Другие руководители тоже улыбнулись. Вокруг стола послышалось урчание: lueribbon, blueribbon, blueribbon. Японцы сложили руки и продолжили на меня таращиться.

– Итак, – снова начал я, – джентльмены, американский обувной рынок огромен. И, по большей части, не освоен. Если Onitsuka сможет проникнуть на этот рынок, если у Onitsuka получится представить свои Tigers в американских магазинах и сделать цену ниже, чем у Adidas, которые сейчас носят большинство американских атлетов, это будет очень прибыльное предприятие.

Я просто цитировал наизусть свою презентацию для Стэнфорда, выдавая строчки и цифры, которые писал, изучал и запоминал неделями, и это помогло создать иллюзию красноречия. Было видно, что руководители компании впечатлены. Но, когда я закончил, настала гробовая тишина. Затем заговорил один, потом второй, и вот они уже перекрикивали друг друга, о чем-то возбужденно дискутируя. Друг с другом, не со мной. А потом все просто встали и ушли.

Это что, традиционный японский способ отказа от Безумной Идеи? Просто вставать всем вместе и уходить, да? Я что, зря им тут кланялся? Меня отправили восвояси? Что мне теперь делать? Может, просто… уйти? Через несколько минут японцы вернулись. Они несли скетчи и образцы, которые мистер Миядзаки разложил передо мной.

– Мистер Найт, – сказал он, – мы уже давно думаем об американском рынке.

– Правда? – удивился я.

– Мы уже продаем борцовки в США. На, э, Северо-Востоке (видимо, речь идет про Аляску)? Но мы много раз обсуждали возможность привезти и другие наши обувные линии в остальные части Америки.

Японцы показали мне три разных модели Tigers. Все три были названы по-английски. Кроссовки для обычных занятий назывались «Разминка».

– Отлично, – сказал я.

Кроссовки для прыжков в высоту – «Взлет».

– Прекрасно! – заметил я.

Модель для метателей дисков носила имя «Отрыжка».

«Не вздумай ржать, – сказал я себе. – Только не вздумай ржать…»

Они забросали меня вопросами о США, американской культуре и потребительских трендах, о разных типах спортивной обуви, продающейся в американских спортивных магазинах. Они спросили, насколько большой обувной рынок в США, насколько он мог бы вырасти, и я сказал им, что он может дорасти примерно до 1 миллиарда долларов. По сей день я без понятия, откуда свалилась эта цифра. Японцы откинулись на стульях и посмотрели друг на друга в изумлении. А затем, уже к моему изумлению, они начали пытаться меня заинтересовать: «Было бы компании Blue Ribbon… интересно… привезти кроссовки Tiger в США?»

– Да, – ответил я. – Было бы.

Я принялся разглагольствовать о «Разминке».

– Это хорошая модель, – сказал я. – Я мог бы продавать ее.

Я попросил их отправить мне образцы сразу же. Я дал им свой адрес и пообещал отправить денежный перевод в 50 долларов. Японцы встали. Они низко поклонились. Я тоже низко поклонился. Мы пожали руки. Я снова поклонился. Они снова поклонились. Мы все улыбались. Мы были партнерами. Мы были братьями. Встреча, которая, по моим ожиданиями, должна была занять 15 минут, продолжалась два часа.

Прямо из офиса Onitsuka я отправился в ближайшее отделение American Express и отправил отцу письмо. В нем я писал: «Дорогой отец, срочно: пожалуйста, вышли перевод 50 долларов на адрес: Onitsuka Co. в Кобе».

«Хо-хо, хе-хе… творятся странные дела».

Вернувшись в отель, я стал нарезать круги вокруг моего татами, пытаясь принять решение. Одна моя часть призывала немедленно отправиться в Орегон, дождаться этих образцов и дать старт моему новому деловому предприятию. К тому же меня сводило с ума одиночество, отрезанность от всего и всех, кого я знал. Случайно попавшийся на глаза номер New York Times или журнала Time могли вызвать спазм в горле. Я чувствовал себя потерпевшим кораблекрушение, эдаким современным Робинзоном. Я хотел домой. Немедленно. Сейчас же.

И в то же время я был все еще охвачен любопытством, интересом к миру. Я хотел его увидеть, хотел исследовать, понять.

Любопытство победило. Я поехал в Гонконг и бродил по безумным, хаотичным улицам этого города, пугался безногих и безруких бродяг, стариков, стоящих на коленях в грязи, рядом с молящими сиротами. Старики были немы, а вот дети заходились в крике: «Эй, богач, эй, богач, эй, богач!» А потом они плакали или стучали по земле. Даже когда я отдавал им все деньги, которые были у меня в карманах, их плач не прекращался.

Я поехал на окраину этого города, взобрался на пик Виктории и смотрел на видневшийся вдали Китай. В колледже я прочитал изречение Конфуция – «Тот, кто передвигает горы, сначала убирает маленькие камешки» – и в тот момент чувствовал со всей ясностью, что именно вот эту гору мне никогда не сдвинуть с места. Я понимал, что в своей жизни я не смогу добраться до этой загадочной, огороженной стеной земли, и эта мысль причиняла невероятную грусть. Я ощущал свою незавершенность.

Я отправился на Филиппины, которые оказались такими же безумными и хаотичными, каким был и Гонконг, только еще в два раза более нищими. Я бродил медленно, будто в ночном кошмаре, по столице – Маниле, сквозь бесконечные толпы и несусветные пробки.

Затем я отправился в Бангкок, где плавал на длинной деревянной лодке по мрачным каналам на плавучие рынки, которые мне напоминали тайскую версию картин Иеронима Босха. Я ел птиц, фрукты и овощи, которые никогда раньше не видел и не увидел бы никогда после. Я ездил на рикшах, скутерах, тук-туках и слонах, чтобы добраться до Храма Изумрудного Будды и увидеть невероятного 600-летнего Будду, вырезанного из цельного куска нефрита. Стоя перед его невозмутимым ликом, я спрашивал: «Почему я здесь? В чем мой смысл?»

Я ждал.

В ответ ничего.

Или же молчание и было мне ответом.

Я отправился во Вьетнам, где глаза рябили от формы американских солдат и содрогались от страха. Все мы знали, что грядет война.

За несколько дней до Рождества я приехал в Калькутту, где снял комнату размером не больше гроба. Ни кровати, ни стула – они там просто не помещались. Только гамак, подвешенный над бурлящей дырой – туалетом. Через пару часов я свалился совершенно больным. Я подхватил какую-то инфекцию или это было отравление. Целые сутки я был уверен, что не выживу. Я просто знал, что вот-вот помру.

Но как-то я это пережил, вытащил себя из гамака и на следующий день уже шагал, покачиваясь, в толпе из тысяч паломников и дюжин священных обезьян по крутой лестнице храма Варанаси (очень сомнительно утверждение, так как Калькутта – это самый юг Индостана, а Варанаси на севере).

Ступеньки вели прямо в воды горячего, бурлящего Ганга. Зайдя по пояс в воду, я поднял глаза – что это, мираж? Нет, похороны. Обряд проходил посреди реки. Даже несколько обрядов одновременно. Я наблюдал, как плакальщики шли вброд по течению, помещали своих любимых покойных на носилки и поджигали. Не далее чем в 20 ярдах от них преспокойно купались другие люди. А некоторые и утоляли жажду той же водой из реки.

В Упанишадах сказано: «Проведи меня от нереального к реальному». И я сбежал от нереального. Я полетел в Непал, в Катманду и отправился в поход по чистой белой стене Гималаев. На спуске с гор я остановился на оживленном местном рынке и смолотил чашу буйволиного мяса с кровью. Я заметил, что тибетцы на рынке носили ботинки из красной шерсти и зеленой фланели с загнутыми деревянными носами, которые напоминали саночные полозья. Внезапно для самого себя я стал обращать внимание на обувь окружающих.

Я вернулся в Индию и провел новогоднюю ночь, слоняясь по улицам Бомбея, выписывая зигзаги между быками и длинноногими коровами и чувствуя приближение эпической мигрени, – запахи и звуки, цвета и сверкание, несущиеся со всех сторон, сделали свое дело.

Я отправился в Кению и заехал на местном автобусе далеко в буш. Гигантские страусы пытались обогнать автобус, а за окнами проплывали аисты размером с питбулей. Каждый раз, когда водитель останавливался в чистом поле, чтобы подобрать нескольких масаев, к нам в автобус также пытались подсесть один-два бабуина. Водитель и воины-масаи гоняли их, отмахиваясь ножами-мачете. Покидая автобус, бабуины оборачивались через плечо и бросали на меня взгляд, полный уязвленной гордости. «Извини, старик, – думал я. – Если бы от меня что-то зависело, я бы обязательно тебя взял…»

Был я и в Каире, где на плато Гизы стоял рядом с кочевниками пустыни и их покрытыми шелком верблюдами у подножия гигантского Сфинкса, глядя в его вечно распахнутые глаза. Солнце било мне в голову, то же самое солнце, что било по головам тысяч мужчин, которые строили эти пирамиды, и миллионам посетителей позже. Памяти ни о ком из них не сохранилось, думал я. Все суета, как говорит Библия. Все есть настоящий момент, говорит дзен. Все есть пыль, говорит пустыня.

Я побывал в Иерусалиме у камня, на котором Авраам был готов принести в жертву Богу своего сына, где Мухаммед начал свое восхождение на небеса. В Коране сказано, что камень хотел последовать за Мухаммедом, но тот прижал его ступней и остановил на земле. Как говорят, его след все еще виден. Интересно, пророк был босиком или в обуви?

Я съел ужасный обед в темной забегаловке в окружении рабочих с закопченными лицами. Все они выглядели усталыми до смерти. Пищу они жевали медленно, с отсутствующим видом, будто зомби. «Почему мы должны так тяжело работать?» – думал я. «Смотрите на полевые лилии, как они растут. Не трудятся, не прядут…» (Матфей 6:26–34. – Прим. пер.).

И тем не менее в первом веке нашей эры раввин Элазар бен Азария сказал, что наша работа – это самая священная наша часть. Все мы горды своим мастерством. Бог непрерывно работал; сколько же должен тогда трудиться человек?

Я поехал в Стамбул, где подзарядился турецким кофе, затерялся в перекрученных улицах у Босфора. Останавливался, чтобы зарисовать сияющие минареты, и ходил по золотым лабиринтам дворца Топкапы, который когда-то служил домом султанам Османской империи и где и сегодня хранится меч пророка Мухаммеда. «Не ложись спать однажды ночью, – писал Руми, персидский поэт XIII века. – То, чего ты больше всего хочешь, придет к тебе тогда. Согретый внутренним солнцем, ты увидишь чудеса».

В Риме я проводил дни в маленьких тратториях, поглощая горы пасты, разглядывая самых красивых женщин и обувь, самую красивую из всех, что я когда-либо видел. (Во времена Цезаря римляне верили, что, надевая сперва правую сандалию, а затем левую, они привлекают в свою жизнь удачу и процветание.) Я исследовал поросшие травой руины спальни Нерона, грандиозные руины Колизея, просторные залы и комнаты Ватикана. Не желая бродить в толпе, я всегда стоял у дверей музеев уже на рассвете, желая быть первым в очереди. Однако и очередей не бывало. Город увяз в холодной исторической схватке. Он весь был предоставлен мне.

Полностью моей была даже Сикстинская капелла. Один под куполом, расписанным Микеланджело, я мог барахтаться в своем безверии. В путеводителе я прочел, что Микеланджело был несчастен, когда создавал эту работу. У него болели спина и шея. Краска постоянно проливалась ему на волосы, а штукатурка сыпалась в глаза. Он не мог дождаться момента, чтобы наконец закончить с этим делом, так он говорил друзьям. Если уж самому великому Микеланджело не нравилась его повседневная работа, то чего же ожидать от всех остальных?

Во Флоренции я проводил дни, ища Данте, читая Данте, этого злого мизантропа-изгоя. Интересно, мизантропия у него появилась до изгнания или уже после? Была ли она причиной или, наоборот, следствием его ярости и изгнания?

Я стоял перед Давидом Микеланджело, пораженный яростью в его глазах. И понимал, что у Голиафа никогда не было ни единого шанса победить в этой схватке.

Доехав поездом до Милана, я приобщился к творчеству Да Винчи, познакомился с его невероятными тетрадями, поизумлялся его необычным увлечениям. Чемпионом среди них была страсть к человеческой ступне. Он называл ее инженерным шедевром. Произведением искусства. Кто я такой, чтобы с ним спорить?

В свой последний вечер в Милане я посетил оперу в театре Ла Скала. Это был шикарный повод проветрить мой приличный костюм от Brooks Brothers, и я с гордостью фланировал в нем среди господ в смокингах, пошитых на заказ, и сверкающих драгоценностями дам в вечерних туалетах. Мы все завороженно слушали «Турандот». Когда Калаф запел арию «Nessun dorma» («Никто не спит»): «О ночь, рассейся! Исчезайте, звёзды, исчезайте, звёзды! С зарёй мне побеждать! Побеждать! Побеждать!» – из моих глаз брызнули слезы, и, когда упал занавес, я вскочил на ноги. Брависсимо!

В Венеции я провел несколько расслабленных дней, гуляя по следам Марко Поло и стоя уж не знаю как долго перед палаццо Роберта Браунинга. Если вы понимаете простую красоту и презираете другое, то вы понимаете лучшее, что придумано Богом.

Мое время путешествия заканчивалось. Дом звал меня. Я поспешил в Париж, где бродил по подземельям Пантеона, коснулся слегка склепов Руссо и Вольтера. «Любите истину, но прощайте ошибку».

Я устроился в захудалом отельчике, наблюдал, как стены дождя поливали аллею под моим окном, молился в Нотр-Даме, пропадал в Лувре. Купил несколько книг в книжном магазине «Шекспир и Компания» и постоял там, где спал Джойс, и Френсис Скотт Фицджеральд. Затем я медленно брел к Сене, останавливаясь глотнуть капучино в кафе, где Хемингуэй и Дос Пассос вслух читали друг другу Новый Завет. В последний день я лениво бродил по Елисейским полям и думал о генерале Паттоне. «Не говорите людям, как что-то делать, говорите им, что нужно сделать, и позвольте им вас удивить своими результатами». Из всех великих генералов он больше всех уделял внимание обуви: «Солдат в обычной обуви – это просто солдат. Но в армейских ботинках он становится воином».

Я полетел в Мюнхен, посетил Бюргербройкеллер, где Гитлер выстрелил в потолок и запустил то, что в итоге привело ко Второй мировой войне. Хотел поехать в Дахау, но, когда спрашивал туда дорогу, люди отворачивались от меня, будто не знали. Приехав в Берлин, я пришел к стене, разделяющей город на Чекпоинт Чарли. Русские пограничники в тяжелых шинелях изучили мой паспорт, всего меня обхлопали и спросили, какое дело у меня в коммунистическом Восточном Берлине. «Никакого», – ответил я. Меня пугало, что они как-то могут выяснить, что я учился в Стэнфорде. Как раз перед моим приездом в Берлин два стэнфордских студента пытались нелегально провезти подростка через границу в «Фольксвагене». Они до сих пор были в тюрьме.

Пограничники пропустили меня. Я немного прошел и остановился на углу площади Маркс-Энгельс-Платц. Я оглядывался по сторонам, во всех направлениях. Ничего. Ни деревьев, ни историй, ни жизни. Вспомнилась вся бедность, которую я видел в Азии. Здесь бедность была другая, более дурацкая, такая, которую можно было бы предотвратить. Я видел троих детей, играющих на улице. Двух мальчишек и девочку восьми лет от роду. Девочка – в красной шерстяной шапочке, розовом пальто посмотрела прямо на меня и улыбнулась. Забуду ли я ее когда-нибудь? Или ее ботинки? Они были сделаны из картона.

Я отправился в Вену, на эти судьбоносные, пахнущие кофе перекрестки, где Сталин и Троцкий, Тито и Гитлер, Фрейд и Юнг жили в один и тот же исторический момент и все ошивались в одних и тех же дымных кафе, придумывая планы, как спасти (или, наоборот, прикончить) этот мир. Я ходил по одной брусчатке с Моцартом, пересекал величавый Дунай по самому красивому мосту, который в жизни видел, останавливался перед стремящимися ввысь шпилями Собора Святого Стефана, где Бетховен выяснил, что глух. Он тогда посмотрел вверх, увидел птиц, взлетающих с колокольни, и, к своему ужасу, понял, что не слышит колоколов собора.

В конце концов я отправился в Лондон. Я быстро пробежал к Бирмингемскому дворцу, Ораторскому уголку, Харродсу. Я даровал себе немного дополнительного времени в Коммонсе. Закрывая глаза, я вызывал в памяти великого Черчилля. «Вы спрашиваете, какова наша цель? Я могу ответить одним словом. Это победа, победа любой ценой, победа вопреки любым ужасам, победа… без победы нет жизни». Я отчаянно хотел доехать на автобусе до Стратфорда, чтобы увидеть дом Шекспира. Но у меня было очень мало времени. Я провел последнюю ночь здесь, обдумывая свою поездку, делая заметки в журнале. Я спросил себя, какая из стран самая важная? Греция, подумал я. Без сомнений. Греция.

Когда я уезжал из Орегона, два места на моем маршруте волновали меня больше всего. Япония, так как я хотел продать японцам мою Безумную Идею. И Греция, ведь я хотел предстать перед Акрополем. Сидя в аэропорту Хитроу перед посадкой на рейс, я медитировал на этот момент, глядел на эти невероятные колонны, испытывал живительный шок, тот, который получаешь при виде великой красоты, но смешанный с сильным ощущением – даже не знаю, наверное, узнавания? Было ли это лишь мое воображение? В конце концов, я стоял у колыбели западной цивилизации. Может быть, я просто очень хотел, чтобы это все было мне уже знакомо. Однако на самом деле я так не думаю. У меня мелькнула ясная мысль: я бывал здесь когда-то.

Затем, когда я поднимался по вытертым ступеням Акрополя, мне в голову пришла другая мысль: вот место, где все начинается. С левой стороны от меня высился Парфенон, за строительством которого, за архитекторами и рабочими, наблюдал сам Платон. С правой стороны был храм Афины Ники. Двадцать пять веков назад, как сообщал мне путеводитель, в этом храме был красивый фриз богини Афины, которая, как считалась, приносила «Нику», или победу.

Это было одно из тех благ, которое даровала Афина. Она также награждала тех, кто заключал сделки. В «Орестее» она говорит: «Я восхищаюсь искусству убеждать». В некотором смысле она была святой покровительницей купцов.

Не знаю, сколько я простоял там, вбирая энергию и силу этого эпохального места. Час? Три? Я не помню, через сколько дней после этого я открыл для себя пьесу Аристофана, поставленную в храме Ники, в которой воин дарит правителю пару новых сандалий. Не помню также и того, когда же я выяснил, что пьеса называлась «Рыцари» (Knights, аналогично фамилии автора. – Прим. пер.). Я помню, что, собравшись уходить, я заметил мраморный фасад храма. Греческие художники украсили его несколькими фризами, самым знаменитым из которых был тот, на котором богиня наклоняется… чтобы поправить ремешок своих крылатых сандалий.

24 февраля 1963 года. Мой 25-й день рождения. Я вошел в двери дома на Клейборн-стрит, с волосами по плечи и бородой в три дюйма длиной. Мать вскрикнула. Мои сестры моргали, будто они не узнавали меня или не понимали, что я вообще уезжал. Последовали объятия, крики, взрывы смеха. Мать усадила меня, налила чашку кофе. Она хотела слушать обо всем. Но я был измотан. Поставив чемодан и рюкзак в холле, я пошел в свою комнату. Я разглядывал свои голубые ленты. «Мистер Найт, как называется ваша компания?»

Я свернулся на кровати и провалился в сон. Спустя час я проснулся от того, что мама звала меня вниз, ужинать. Отец уже вернулся с работы, и он обнял меня, стоило мне показаться на пороге столовой. Он, как и мама, хотел знать все подробности. И я хотел их ему рассказать.

Но вначале я хотел знать лишь одно.

– Пап, – сказал я. – Мои кроссовки пришли?

Папа пригласил всех соседей на кофе с пирогом и на специальный просмотр «фотографий Бака». Исполняя эту обязанность, я стоял возле слайдового проектора, пролистывая изображения кнопкой перемотки и описывая пирамиды, храм Ники, но мысленно я был не в этой гостиной. Я был далеко.

Я был на пирамидах, я был в храме Ники. И я был в крайнем удивлении по поводу отсутствия моих кроссовок. Четыре месяца спустя после той знаковой встречи в компании Onitsuka, после того как я вроде бы подружился с этими руководителями или думал, что подружился, – кроссовок все еще не было. Я немедленно отослал письмо. «Уважаемые господа, помните нашу встречу осенью, удалось ли отправить мне образцы?» Затем я посвятил несколько дней отдыху, выспался, постирался, встретился с друзьями. Ответ из Onitsuka пришел быстро. «Кроссовки скоро будут, – гласило письмо. – Всего лишь через несколько дней».

Я показал письмо отцу. Он поморщился. Через несколько дней?

– Бак, – сказал он, усмехнувшись, – эти 50 баксов канули в небытие.

Мой новый вид – отросшие волосы, борода пещерного человека – напрягали маму и сестер. Они украдкой смотрели и хмурились. Я мог слышать их мысли, как они думали: вот бездельник. Поэтому я побрился. После этого я стоял возле моего бюро в бывшей комнате для слуг и говорил себе: «Это все официально. Ты уже вернулся».

И все же это было не так. Что-то внутри меня не вернется больше никогда. Мама заметила это раньше других. Однажды за ужином она внимательно, вопросительно на меня посмотрела.

– Ты выглядишь более… приземленным, – сказала она.

«Приземленный, – подумал я. – Господи боже».

Пока не пришли кроссовки, если они вообще должны были бы прийти, мне нужно было как-то зарабатывать на жизнь. Перед поездкой я прошел собеседование с Дином Виттером. Может быть, я мог бы вернуться туда. Я озвучил это отцу в то время, когда он смотрел свое вечернее шоу. Он потянулся в своем кресле и посоветовал, чтобы я сначала пообщался с его старым другом Доном Фрисби, руководителем компании Pacific Power & Light.

С мистером Фрисби я был знаком. Во время учебы в колледже я проходил у него летнюю практику. Он нравился мне, как нравилось и то, что он окончил Гарвардскую школу бизнеса. Также я восхищался тем, как быстро он стал руководителем компании, акции которой обращаются на Нью-Йоркской фондовой бирже.

Я помню, как тепло он принял меня тем весенним днем в 1963-м, сердечно пожал мне руку и проводил в свой офис, усадив на стул напротив своего стола. Он утвердился на своем огромном кожаном троне с высокой спинкой и поднял брови.

– Итак… Что у тебя на уме?

– Если честно, мистер Фрисби, я не знаю, что делать… по поводу работы… или карьеры… – сказал я. И тихо добавил: – И своей жизни.

Я сказал, что думал пойти к Дину Уиттеру. Или вернуться в электрическую компанию. Или поработать в какой-нибудь крупной корпорации. Свет из окна офиса мистера Фрисби сверкнул, отразившись от его очков без оправы. Это напомнило мне блики солнца на поверхности Ганга.

– Фил, – сказал он, – это все плохие идеи.

– В смысле, сэр?

– Я не думаю, что тебе следует делать хоть что-то из этого.

– Ох…

– Все, абсолютно все люди, меняют работу минимум три раза в жизни. Если ты сейчас пойдешь работать в инвестиционную компанию, например, ты рано или поздно покинешь ее, и на следующей работе тебе придется начинать все сначала. С работой в крупной корпорации та же история. Нет, вот, что тебе следует сделать, пока ты молод: получи лицензию бухгалтера. Она, вкупе с твоим дипломом MBA, станет солидной основой для твоих заработков. Если ты будешь менять места работы, а ты, поверь мне, будешь это делать, то, по крайней мере, ты сможешь поддержать на нормальном уровне свою зарплату. Ты не скатишься назад.

Это был практичный совет. Я, конечно, не хотел скатиться назад.

Бухгалтерия не значилась в списке моих специализаций. Мне нужно было прослушать еще 9 часов, чтобы иметь право сдавать экзамен. Поэтому я быстро записался на три бухгалтерских класса в Портленде. «Опять учеба?» – проворчал отец.

Даже хуже, ведь учиться предстояло не в Стэнфорде или Орегонском университете. Это был всего лишь маленький Портленд. Получив свой диплом, я пошел работать в бухгалтерскую контору Lybrand, Ross Bros. & Montgomery. Она входила в Большую восьмерку национальных компаний, но ее портлендское отделение было маленьким. Один партнер, три младших ассистента. Мне подходит, решил я. Такие маленькие фирмы прекрасно годятся для обучения.

И вначале так оно и было. Моим первым заданием была работа на компанию в Бивертоне, Reser’s Fine Foods, и, как единственный специалист на проекте, я должен был работать непосредственно с директором, Элом Резером, который был всего на три года старше меня. Я научился нескольким важным вещам, и мне нравилось проводить время, работая с его бухгалтерскими книгами. Однако я был слишком перегружен работой, чтобы полностью наслаждаться этим процессом. Проблема маленького дочернего подразделения большой бухгалтерской фирмы – это переработки. На нас постоянно сваливались дополнительные задачи. В активный сезон, с ноября по апрель, мы стояли на ушах, впахивая по 12 часов в сутки и по 6 дней в неделю, что практически не оставляло времени на обучение.

А еще за нами наблюдали. Пристально. Наши рабочие минуты отслеживались буквально до секунд. Когда президент Кеннеди был убит 22 ноября, я попросил у шефа выходной. Я хотел сидеть перед телевизором вместе со всей страной и скорбеть. Мой босс, однако, лишь отрицательно помотал головой. Сначала работай, а уж потом скорби. Вот тебе и «Взгляните на лилии полевые… ни трудятся, ни прядут».

Утешений у меня было всего два. Одно из них – деньги. Я зарабатывал 500 долларов в месяц. Другой отдушиной было время ланча. Каждый полдень я шел вниз по улице к местному турагентству и стоял, как Уолтер Митти, перед постерами в его витрине. Швейцария. Таити. Москва. Бали. Я брал буклет и листал его на скамейке в парке, поедая сэндвич с арахисовым маслом и джемом.

«Вы можете поверить, что всего год назад я серфил на Вайкики?» – вопрошал я голубей. И ел жаркое из водяного буйвола во время утреннего спуска в Гималаях? Что, неужели лучшее в жизни осталось позади? Была ли поездка вокруг света пиком моей жизни?

Собеседники из этих голубей были еще хуже, чем из статуи Изумрудного Будды.

Вот так я провел первые месяцы своего двадцатипятилетия. Общаясь с голубями. Полируя свою машину. Строча письма.

Дорогой Картер, уезжал ли ты когда-нибудь из Шангри-Ла? Я теперь бухгалтер и предаюсь размышлениям, выносящим мой мозг.

Уведомление о посылке пришло под Рождество, и, вероятнее всего, я поехал на склад почты в первую неделю 1964 года. Точно уже и не помню. Знаю, что это было ранним утром. Так и вижу, как приезжаю туда еще до того, как служащие отпирают двери. Я протянул им уведомление, и они ушли куда-то в дальние помещения, а вернулись ко мне с большой коробкой, покрытой японскими иероглифами.

Я бросился домой, проскользнул в подвал и разорвал упаковку. Двенадцать пар кроссовок, молочно-белых, с голубыми полосами по бокам. Боже, они были прекрасны. Даже более, чем прекрасны. Никакие красоты Парижа или Флоренции не могли бы их превзойти. Я хотел бы поставить их на мраморные пьедесталы или поместить в блестящих рамочках, чтобы повесить на стену. Я подносил их к свету, гладил, словно нечто святое, так писатель мог бы отнестись к новому набору блокнотов, а игрок в бейсбол – к набору бит. Затем я отправил две пары своему старому тренеру по бегу, Биллу Бауэрману, в Орегон.

Я сделал это без всякой задней мысли, просто потому, что именно Бауэрман впервые вдохновил меня, заставил задуматься, действительно задуматься, что же люди надевают себе на ноги.

Бауэрман был гениальный тренер, мастер мотивации, способный повести за собой молодежь. И был один предмет экипировки, который он считал самым существенным в беге. Бауэрман был помешан на том, во что обуты человеческие существа.

Все четыре года, пока я тренировался у него в Орегоне, Бауэрман постоянно залезал в наши шкафчики и воровал оттуда кроссовки. Целыми днями он разрывал их, перешивал, затем отдавал обратно. Небольшие изменения, которые он вносил, либо заставляли нас бегать так легко и быстро, словно мы были олени, либо сдирали нам ноги в кровь. Невзирая на результат, он никогда не останавливался.

Он был намерен найти новые способы поддержки подъема, смягчения амортизатора, увеличения пространства для носка стопы. Он постоянно придумывал новые дизайны, новые способы сделать наши кроссовки более элегантными, мягкими, легкими. Особенно – легкими. «Сделав пару кроссовок легче на одну унцию, можно облегчить пробег одной мили на 55 фунтов», – говорил он.

Он не шутил. Его слова были основаны на расчетах. Если взять обычный шаг стандартного мужчины, составляющий 6 футов, разделить милю на длину шага (5,280 фута), вы получите 880 шагов. Срежьте 1 унцию с каждого шага – это и будут те самые 55 фунтов. Легкость, верил Бауэрман, означает – меньше давления, больше энергии, а это в итоге оборачивается более высокой скоростью. А скорость – значит победа. Проигрывать Бауэрман не любил. (И я перенял это от него.) И потому легкость была его постоянной целью.

«Целью» – это еще мягко выражаясь. Когда дело касалось того, чтобы добиться большей легкости, он готов был пробовать все, что угодно. Животное, овощ, минерал – любой материал мог пойти в дело, если было подозрение, что он поможет улучшить кожу для спортивной обуви. Иногда в дело шла кожа кенгуру. В другой раз чешуя трески. Да вы просто жизни не видели, если не соревновались с лучшими бегунами планеты, будучи обуты в кроссовки из чешуи.

Четверых или пятерых спортсменов в команде, включая меня, Бауэрман рассматривал в качестве своих подопытных кроликов. Но я был в этом смысле прямо-таки его любимчиком. Чем-то мои ноги его особенно привлекали. Что-то было в моем шаге. И со мной можно было позволить себе ошибаться. Я не был ни лучшим спортсменом в команде, ни перспективным бегуном. С более талантливыми ребятами он не решался экспериментировать.

Новичок, второгодник, юниор – я потерял счет всем тем гонкам, которые бегал в сочиненных и улучшенных Бауэрманом шиповках и марафонках. Когда я уже был в рядах старших спортсменов, он шил все мои кроссовки с нуля. И конечно, я был убежден, что эти новые кроссовки Tiger, смешные маленькие ботиночки из Японии, которые ехали ко мне больше года, заинтересуют моего старого наставника. Конечно, они уступали в легкости его ботинкам из чешуи трески. Но у них был потенциал: японцы обещали их улучшить. Еще один плюс – они были недороги. Я знал, что Бауэрману с его любовью к математике и экономии это придется по вкусу.

Даже название кроссовок было будто специально придумано для Бауэрмана. Обычно он звал своих бегунов «Орегонские парни», но периодически он призывал нас быть «тиграми». До сих пор перед глазами стоит картина: Бауэрман, расхаживающий по раздевалке перед гонкой и призывающий нас: «Будьте там, как тигры!» (Тех, у кого тигром быть не получалось, он часто звал «гамбургеры».)

Каждый раз, когда мы жаловались на скудный паек перед соревнованиями, он бурчал: «Тигр лучше охотится, когда голоден». В любом случае, подумал я, тренер закажет несколько пар кроссовок Tiger для своих тигров. Но даже если и не закажет, впечатлить Бауэрмана уже было достаточно. Одно это уже могло послужить основой для успеха моей совсем юной компании.

Возможно, мотивом всего, что я делал в те дни, было глубокое желание впечатлить Бауэрмана, понравиться ему. Разве что еще от родного отца я так жаждал одобрения. И Бауэрман был в этом отношении столь же скуп на похвалу. Расчет был в каждом жесте нашего наставника. Он взвешивал и выдавал слова похвалы так, будто они были неограненными алмазами.

Если ты выигрывал соревнования, Бауэрман мог сказать: «Хорошая гонка». (На самом деле, именно это он сказал одному из своих бегунов на милю после того, как парень побил недосягаемый до того 4-минутный рекорд Соединенных Штатов.) Он стоял перед вами в своем твидовом блейзере и безрукавке мышиного цвета, галстук развевается по ветру, плоское кепи низко надвинуто, и максимум – удостаивал вас кивком. Может, еще внимательным взглядом. Эти ледяные голубые глаза никогда ничего не упускали и никому ничего не обещали. Все отмечали щегольский вид Бауэрмана, его старомодную стрижку ежиком, его прямую осанку и ровную линию подбородка. Но меня всегда впечатлял этот чистый ледяной взгляд.

Я пропал в первый же день встречи с ним. С того момента, как я приехал в университет Орегона, в августе 1955-го, я полюбил Бауэрмана. И начал его бояться. Эти два состояния всегда сопровождали наши отношения. Я обожал его и при этом не мог найти способ справиться со старым страхом. Иногда страх уменьшался, иногда усиливался, иногда он наполнял меня от макушки до ботинок, тех самых, которые Бауэрман собственноручно переделывал.

Любовь и страх – эти же полярные эмоции управляли и моими отношениями с отцом. Временами я спрашивал себя, простое ли это совпадение, что Бауэрман и мой отец оба закрытые, властные и загадочные, и обоих их зовут Биллами.

Но демоны у этих двух мужчин были разные. Для моего отца, сына рядового мясника, была очень важна респектабельность. Бауэрман, чей отец был губернатором Орегона, респектабельность ни в грош не ставил. А еще он был потомком легендарных пионеров, мужчин и женщин, которые прошли весь путь по Орегонской тропе.

Когда они остановились в конце этой тропы, то основали там крошечный городок в восточном Орегоне, который назвали Фоссил. Бауэрман провел там ранние годы и постоянно туда возвращался. Жесткий, смуглый, чем-то похожий на ископаемую древность, он сочетал в себе смесь открытости, и честности, и редкого ослиного упрямства. Сегодня таких людей уже не делают. Он был также героем войны. Конечно, а как же иначе.

Он стал им, будучи майором 10-й Горной дивизии. Он, самый знаменитый тренер по бегу в Америке, никогда не воспринимал себя, как тренера по бегу. Он терпеть не мог, когда к нему обращались «тренер». Обладая таким бэкграундом, он естественно воспринимал бег как средство по достижению цели, а не как саму цель. Он звал себя «Профессор по преодолению жизненных трудностей», и его работой, как он ее видел и как часто сам ее описывал, было подготовить вас к борьбе и соревнованиям, которые лежали далеко за пределами и беговой дорожки, и самого Орегона. Подготовить к преодолению преград на нашем жизненном пути.

Несмотря на все величие этой миссии, или как раз благодаря ему, условия жизни в Орегоне были спартанскими. Пропитанные влагой деревянные стены, шкафчики, которые не красили десятилетиями. У шкафчиков не было дверей, только перегородки, которые отделяли твои вещи от вещей соседа. Одежду мы вешали на гвозди. На ржавые гвозди. Иногда мы бегали без носков.

Но мы никогда и не думали жаловаться. Тренер был для нас полководцем, которого нужно слушаться – быстро, беспрекословно и слепо. В моем уме он часто возникал в образе генерала Паттона с секундомером. В те моменты, когда он не был для меня богом.

Как все античные боги, Бауэрман жил на вершине горы. Его ранчо расположилось на перевале высоко над кампусом. И, возлежа на своем частном Олимпе, он мог быть вредным, как древнегреческий бог.

Я помню лишь один случай, когда он был действительно жестким со мной. Я учился уже второй год, и мое расписание буквально разрывало меня на части. Лекции все утро, тренировки днем, домашние задания до позднего вечера. Однажды, опасаясь, что вот-вот свалюсь с гриппом, я зашел к Бауэрману в офис, чтобы сказать, что сегодня не смогу прийти на тренировку.

– Угу, – сказал он, – кто тренер команды?

– Вы.

– Как тренер команды, я говорю, что ты должен прийти. И кстати… У нас сегодня гонка на время.

Я чуть не заплакал. Но сдержался, а потом вложил все эмоции в гонку и показал один из своих лучших результатов за год. Уходя с трека, я бросил взгляд на Бауэрмана. Ну что, мол, теперь доволен? Он посмотрел на меня, проверил секундомер, снова взглянул на меня, кивнул. Он меня проверял. Он сломал меня и перешил, совсем как пару кроссовок. И я выдержал. После этого я по-настоящему стал одним из его Орегонских парней. С того дня я стал «тигром».

Ответ от Бауэрмана пришел сразу же. Он написал, что приезжает в Портленд на будущей неделе, на соревнования Oregon Indoor. И пригласил меня на ланч в отель Cosmopolitan, где остановилась команда.

25 января 1964 года. Я ужасно нервничал, пока официантка шла к нашему столу. Бауэрман заказал гамбургер, и я хрипло попросил себе такой же. Пару минут мы просто болтали. Я рассказал Бауэрману о своем кругосветном путешествии. Кобе, Иордания, Храм Ники. Бауэрман особенно расспрашивал про Италию, которую, невзирая на свои битвы со смертью на ее территории, он вспоминал с любовью. И вот он перешел к делу.

– Эти японские кроссовки, – сказал он. – Они очень хороши. Как насчет того, чтобы взять меня в дело?

Я уставился на него, не поняв сначала. Взять его в дело? Потребовалось время, чтобы принять и понять, что он говорит. Он не хотел просто купить дюжину пар кроссовок Tiger для своей команды, он хотел стать моим партнером? Если бы Господь Бог свесился с облака и попросился ко мне в партнеры, я бы и то меньше удивился этому предложению. Запинаясь и заикаясь, я согласился. Протянул ему руку. Но затем отвел ее.

– Какой вид партнерства вы имели в виду? – решил уточнить я.

Посметь торговаться с богом. Я сам не мог поверить своему хладнокровию.

Бауэрман тоже не мог. Он выглядел озадаченным.

– 50 на 50, – сказал он.

– Тогда вы должны вложить половину.

– Конечно.

– Я посчитал, что первый заказ будет на 1000 долларов. Ваша половина составит 500.

– Меня устраивает, – ответил он.

Когда официантка принесла счет за гамбургеры, мы разделили его так же. Пополам, 50 на 50.

Я вспоминаю следующий разговор, как будто он состоялся в тот же день. Хотя документы это отрицают. Письма, дневники, ежедневники – все они определенно говорят, что это произошло намного позже. Но я помню так, как помню, и этому может иметься какая-то своя причина. Мы вышли из ресторана, и я как сейчас вижу, как Бауэрман надевает свою кепку, подтягивает галстук, слышу, как он произносит: «Нужно, чтобы ты встретился с моим юристом, Джоном Джакуа. Он поможет нам зафиксировать договоренность письменно».

Спустя несколько дней, или недель, или лет, состоялась наша новая встреча. Я подъезжал к каменному форту Бауэрмана и восхищенно любовался им. Не так много ребят имели сюда доступ. По Кобург-роад на Маккензи-драйв, до момента, когда увидишь грунтовую аллею, бегущую пару миль вверх по холму через лес. Следуя ею, въезжаешь на расчищенный от леса участок с розовыми кустами, одинокими деревьями и приятным домом, маленьким, но надежным, с фасадом из камня. Бауэрман построил его своими руками. Пока я парковал машину, я про себя все удивлялся, как же он проделал всю эту тяжеленную работу самостоятельно.

Человек, который двигает горы, начинает с того, что переносит мелкие камушки. Вокруг дома шла деревянная веранда, где стояли несколько походных стульев, – ее он также построил сам. С нее открывался божественный вид на реку МакКензи, и меня без труда можно было бы убедить, что и реку здесь тоже прокопал сам Бауэрман.

Я увидел самого Бауэрмана, стоящего на крыльце. Он прищурился и зашагал по ступенькам к моей машине. Я не очень помню, о чем мы болтали, когда он сел ко мне в салон, и мы двинулись в сторону дома его юриста.

Помимо того, что Джакуа был юристом и лучшим другом Бауэрмана, он еще и жил с ним по соседству. По дороге туда я не очень представлял, насколько вся ситуация хороша для меня. У нас был хороший контакт с Бауэрманом, и мы вроде как договорились по условиям, но юристы же всегда все ставят с ног на голову. Юристы на этом прямо-таки специализируются. А что такое лучший друг – юрист… Тем временем Бауэрман ничего не предпринимал, чтобы меня успокоить.

В гробовом молчании я смотрел на дорогу и раздумывал над эксцентричностью Бауэрмана, которая отражалась на всем, что он делал. Он всегда шел против течения. Всегда. Например, он был первым студенческим тренером Америки, который уделял большое внимание отдыху спортсменов, считая, что восстановлению сил надо уделять не меньше внимания, чем тренировкам. Но уж если он брался за тебя, братец, то уж брался.

Стратегия Бауэрмана о том, как пробежать милю, была проста. Установи высокую скорость на первых двух кругах, третий пробеги так быстро, как только можешь, и утрой свою скорость на четвертом. С учением Дзен эту стратегию роднило то, что она требовала невозможного. И все же она работала.

Бауэрман воспитал больше бегунов-рекордсменов, чем кто-либо еще. Я, однако, не был одним из них, и в тот день мне пришлось задуматься, не упаду ли я снова на этом критичном четвертом круге.

Джакуа стоял на крыльце. Я его пару раз видел у нас на тренировках, но никогда особо к нему не приглядывался. В очках, среднего возраста, он не соответствовал моим представлениям о юристах. Слишком спортивен, слишком хорошо сложен. Позже выяснилось, что он был блестящим тейлбеком в бейсбольной команде старшей школы и лучшим бегуном на 100 метров в колледже Помона. У него до сих пор была сказочная атлетическая сила. Она чувствовалась в его рукопожатии.

Погода стояла обычная для января в Орегоне. Пронизывающий холод и моросящий дождь, казалось, проникали везде. Мы расположились в креслах вокруг камина. Этот камин был самым большим, который я когда-либо видел в жизни, в нем запросто можно было зажарить быка. Рычащее пламя кружилось по нескольким поленьям размером с пожарные гидранты.

В гостинную вошла жена Джакуа. Она несла поднос с чашками горячего шоколада. Она спросила, люблю ли я взбитые сливки или маршмеллоу. «Ни то ни другое, мэм», – ответил я. Мой голос звучал на две октавы выше, чем обычно. Она чуть наклонила голову и бросила на меня сочувственный взгляд, в котором читалось: «Малыш, они сожрут тебя живьем».

Джакуа сделал глоток, вытер сливки с губ и начал разговор. Он немного поговорил про Орегонскую тропу и про Бауэрмана. На нем были грязные голубые джинсы и помятая фланелевая рубашка, и я не мог отделаться от мысли, что он выглядит совсем не «по-юридически».

Джакуа сказал, что никогда еще не видел, чтобы Бауэрман был так вдохновлен какой-либо идеей. Мне понравилось, как это звучит. «Но, – добавил он, – 50 на 50 не очень привлекательно для Тренера. Он не хочет такой ответственности, как и не хочет стоять над твоей головой. Что, если мы сделаем партнерство 51–49 и отдадим тебе контрольный пакет?»

Все в нем говорило о его намерении нам помочь, сделать так, чтобы в ситуации выиграли обе стороны. Я поверил ему.

– По мне так отлично, – сказал я. – И это… все?

Он кивнул.

– Договорились? – спросил юрист.

– Договорились, – ответил я.

Мы пожали руки, подписали бумаги, и теперь я был официально связан узами партнерства со Всемогущим Бауэрманом. Миссис Джакуа спросила, не налить ли мне еще шоколаду.

– Да, мэм, пожалуйста. А маршмеллоу у вас случай-но нет?

Позже в тот же день я написал в компанию Onitsuka письмо, в котором спрашивал, могу ли я стать эксклюзивным дистрибьютором кроссовок Tiger в западной части США. Затем попросил их выслать мне 300 пар, выслать срочно. По 3,33 доллара за пару, это и составило примерно 1000 долларов, которые нужно было внести. Даже вместе со вкладом Бауэрмана это было больше той суммы, что у меня имелась. Снова пришлось обращаться за помощью к отцу. В этот раз он отказал мне. Он был не против самого моего начинания, но он просто не хотел, чтобы я приходил к нему за деньгами год за годом. К тому же он не считал мою идею с обувью серьезным занятием. Не за тем он посылал меня в Орегонский университет и Стэнфорд, чтобы я ботинки продавал, так сказал отец.

Я взглянул на мать. Она, как обычно, ничего мне сразу не сказала. Она просто улыбнулась, нежно, мягко. Я унаследовал свою застенчивость от нее, это точно. Я всегда мечтал о том, чтобы унаследовать еще и ее красоту.

Когда отец впервые встретил маму, он решил, что это манекен. Он проходил мимо единственного универмага в Розенбурге и увидел ее, стоящую в витрине, демонстрирующую вечерний наряд. Поняв, что она из плоти и крови, он поспешил домой и уговорил сестру выяснить, как зовут эту восхитительную девушку. Сестра выяснила. Лота Хатфилд, сказала она.

Через восемь месяцев отец сделал ей предложение, и она стала Лотой Найт.

В это время папа мой был на пути к тому, чтобы стать преуспевающим юристом и, наконец, покончить с чудовищной бедностью, которая окружала его в детстве. Ему было 28 лет. Мама, которой был 21 год, выросла в еще более бедной среде, чем мой отец (ее отец был кондуктором). Бедность была одной из тех вещей, которые были знакомы им обоим. А вообще они были классическим случаем притяжения противоположностей.

Мама – высокая, невероятно красивая, любительница природы, всегда искала места, где можно было бы восстановить потерянный внутренний покой. Папа – маленький, с неброской внешностью, в толстых очках без оправы, был постоянно вовлечен в ежедневную, шумную битву с прошлым, боролся за то, чтобы стать респектабельным, по большей части при помощи учебы и тяжелой работы. На юридическом факультете он был вторым студентом по успеваемости и до сих негодовал по поводу единственной «тройки» в своем дипломе.

Когда их противоположные миры вступали в противоречие, мои родители старались держаться за убеждение, которое объединяло их больше всего: семья должна быть на первом месте. Когда даже этот принцип не работал, у них бывали сложные дни. И ночи.

Внешнее спокойствие мамы могло быть обманчивым. Возможно, ничто так ярко не демонстрировало ее истинную натуру, как периодическое пиление, которому она меня подвергала. Она часто привязывала веревку к спинке моей кровати и заставляла меня спускаться по ней из окна второго этажа, чтобы я мог покинуть наш дом в случае пожара. А она засекала время, за которое я это делал. Интересно, что думали при этом соседи. Да и я тоже. Возможно, вот что: жизнь опасна. И это: мы всегда должны быть подготовлены ко всему. И еще это: мама меня любит.

Когда мне было 12 лет, Лес Стирс с семьей переехали в дом, который стоял на улице напротив нашего, и поселились рядом с моим лучшим другом, Джеки Эмори. Однажды мистер Стирс учил нас прыгать в высоту на заднем дворе дома Джеки, и мы с Джеки соревновались. Верхней планкой для нас обоих стали 4 фута 6 дюймов. «Может, один из вас однажды побьет мировой рекорд», – сказал мистер Стирс. (Позже я узнал, что мировой рекорд того времени, 6 футов 11 дюймов, принадлежал именно мистеру Стирсу.) Тут из ниоткуда возникла моя мама. (На ней были брюки для садоводства и летняя блузка.) «Ух-хо, – подумал я, – мы попали в передрягу». Она понаблюдала за нами, посмотрела на меня, затем на Джеки. «Поднимите планку», – сказала она. Затем сняла ботинки, разбежалась и рванулась вперед, легко перемахнув 5 футов. Не знаю, любил ли я ее когда-нибудь больше, чем в тот момент.

В ту минуту я подумал, какая же она клевая. Чуть позже я узнал, что она также была скрытой фанаткой бега. У меня развился болезненный нарост на стопе. Это случилось в середине старшей школы. Врач порекомендовал операцию. А это значило пропустить беговой сезон. У мамы нашлось только одно слово для этого врача: «Нет». Она направилась в аптеку и купила склянку с мазью для удаления наростов, которую каждый день наносила на мою ногу. Затем каждые две недели она удаляла часть нароста перочинным ножом, пока он весь не сошел со стопы. Я считал ту весну лучшим временем в своей жизни.

Поэтому я не был даже особо удивлен поступку матери, когда отец заявил, что мне надо быть серьезнее. Она открыла кошелек и достала 7 долларов. «Я хотела бы приобрести пару «Разминок», пожалуйста», – произнесла она достаточно громко для того, чтобы он услышал.

Вид ее, стоящей у плиты или раковины, готовящей ужин или моющей посуду в японских кроссовках для бега 6-го размера, никогда не переставал трогать мое сердце.

Так или иначе, вскоре отец ссудил мне 1000 баксов. В этот раз кроссовки приехали сразу же.

Апрель 1964-го. Я нанял грузовик, поехал на таможенный склад, и служащий склада вручил мне 10 прекрасных коробок. И снова я поспешил домой, отнес картонки вниз в подвал и разорвал упаковку. В каждой лежали 30 пар кроссовок Tiger, и каждая из них была завернута в целлофан (пересылать их в обувных коробках обошлось бы слишком дорого). За несколько минут подвал наполнился кроссовками.

Я восхищался ими, изучал их, играл с ними, валялся на них. Затем я убрал их, аккуратно расставил вокруг отопительного котла и под столом для пинг-понга, как можно дальше от стиральной машинки и сушки, чтобы они не мешали маме стирать. Под конец я примерил одну пару. Я бегал кругами по подвалу и прыгал от радости. Через несколько дней пришло письмо от мистера Миядзаки. Да, сообщал он, вы можете быть дистрибьютором продукции Onitsuka на западе США.

Мне только это и надо было. К ужасу моего отца и тихому удовольствию мамы я уволился из бухгалтерской конторы и всю весну продавал кроссовки из багажника своей машины.

Моя стратегия продаж была проста и, как я полагал, блестяща. После того как меня отвергла пара спортивных магазинов (со словами: «Парень, этому миру не нужен еще один бренд беговой обуви!»), я проехал весь атлантический Северо-Запад, бывая на различных соревнованиях. В перерывах между гонками я болтал с тренерами, бегунами, болельщиками и показывал им свой товар. Ответ был всегда один – им нужны были эти кроссовки. Я не успевал записывать все заказы.

По дороге обратно в Портленд я поражался своему внезапному успеху в продажах. Я был не в состоянии продать энциклопедии, и я презирал их до глубины души. Акции инвестиционного фонда я продавал чуть лучше, но ощущал себя при этом совершенно выпотрошенным. Так почему же продажи кроссовок шли совсем иначе? Потому что, понял я, это не были продажи. Я верил в бег. Верил в то, что если люди будут выходить и пробегать пару миль каждый день, мир станет лучше, и верил в то, что в этих кроссовках хорошо бегается. Люди, чувствуя мою веру, тоже хотели получить немного этой веры для себя.

Все сделала вера, решил я. Вере сопротивляться невозможно.

Иногда люди так сильно хотели мои кроссовки, что писали или звонили со словами, что им просто необходима пара новых Tiger, о которых они столько слышали. Не могу ли я прислать им их? Вот так, даже без усилий с моей стороны, родился мой бизнес по продажам по почте.

Иногда люди просто заявлялись домой к моим родителям. Раз в несколько дней раздавался звонок в дверь, отец покидал свое уютное кресло и выключал телевизор и ворча отправлялся смотреть, кого там принесло. На крыльце стоял какой-нибудь худой парень со странно мускулистыми ногами, бегающим взглядом и нервный, будто наркоман в поисках дозы. «Бак здесь?» – спрашивал парень. Папа звал меня из моей комнаты для слуг. Я выходил, приглашал парня внутрь, сажал на диван, бухался перед ним на колени и измерял его стопу. Папа, стоя руки в карманах, наблюдал всю сцену в немом изумлении.

Большинство покупателей узнавали обо мне при помощи сарафанного радио. Друг от друга. Но некоторые нашли меня благодаря моей попытке рекламы – листовки, которую я нарисовал и напечатал в местной типографии. По верху объявления шла надпись большими буквами: ОТЛИЧНЫЕ НОВОСТИ ИЗ МИРА КРОССОВОК! ЯПОНИЯ БРОСАЕТ ВЫЗОВ ЕВРОПЕЙСКИМ ЛИДЕРАМ РЫНКА БЕГОВОЙ ОБУВИ! Далее текст листовки разъяснял: низкая стоимость производства товара в Японии дает возможность новой компании продавать эти кроссовки по низкой цене, всего за 6 долларов 95 центов. Внизу были мой адрес и номер телефона. Я расклеил их по всему Портленду.

4 июля 1964 года я продал все кроссовки из своей первой поставки. Я написал в Tiger и заказал еще 900 пар. Эта партия стоила примерно 3000 долларов, что исчерпало финансовые возможности моего отца, да и его терпение. «Банк папы, – сказал он, – теперь закрыт». Однако он согласился дать мне гарантийное письмо, с которым я отправился в Первый Национальный банк Орегона.

Благодаря одной лишь силе репутации моего отца и ничему больше банк одобрил сделку. Папина респектабельность наконец принесла плоды, по крайней мере мне. У меня были уважаемый партнер, лояльный банк и продукт, который продавал сам себя. Я был на волне успеха.

На самом деле кроссовки разлетались так хорошо, что я решил нанять еще одного продавца. Или даже двух. В Калифорнии. Проблема была в том, как попасть в Калифорнию. Я точно не мог позволить себе перелет туда. И времени ехать за рулем так далеко у меня не было. Поэтому каждые вторые выходные я нагружал своими Tiger брезентовый вещмешок, надевал армейскую форму и шел на местную авиабазу.

Завидев униформу, военная полиция сажала меня на самолет до Сан-Франциско или Лос-Анджелеса, ни о чем не спрашивая. Когда я бывал в Лос-Анджелесе, я экономил еще кучу денег, останавливаясь у Чака Кале, своего стэнфордского университетского приятеля. Хорошего приятеля. Когда я представлял курсу свою работу по спортивной обуви, Кале пришел, чтобы морально поддержать меня.

Во время одной из поездок в Лос-Анджелес я посещал встречу в Occidental College. Как обычно, я стоял на траве футбольного поля, позволяя кроссовкам самим творить их волшебство. Внезапно рядом возник парень и протянул мне руку. Моргающие глаза, приятное лицо. Даже очень приятное, хоть и печальное. Несмотря на покой, исходящий от него, в нем было что-то печальное, почти трагическое, оно гнездилось вокруг его глаз. И что-то странно знакомое.

– Фил, – произнес он.

– Да? – спросил я.

– Джефф Джонсон, – ответил он.

Конечно! Джонсон. Я знал его по Стэнфорду. Он тоже был бегуном, очень неплохим на коротких дистанциях, и мы даже соревновались друг с другом в нескольких любительских гонках. Иногда он ходил на пробежки со мной и Кале, и потом мы вместе где-нибудь перекусывали.

– Здорово, Джефф, – сказал я. – Что поделываешь?

– Учусь в высшей школе, – ответил он, – изучаю антропологию. – План у него был – стать социальным работником.

– Серьезное дело, – сказал я, поднимая бровь.

Джонсон никак не походил на социального работника. Я не видел его, спасающего наркоманов и отыскивающего дом сиротам. На антрополога он тоже не был похож. Я не мог представить его, болтающего с каннибалами в Новой Гвинее или раскапывающим зубной щеткой поселение Анасази, копающегося в козьих какашках ради того, чтобы найти осколки древних горшков.

Но это, как он сказал, было его рутинными увлечениями. На выходных он, повинуясь зову своего сердца, продавал обувь.

– Да ну! – сказал я.

– Adidas, – продолжил он.

– К черту Adidas, – сказал я. – Тебе надо работать на меня, помогать мне продавать эти новые японские кроссовки.

Я протянул ему марафонку Tiger, рассказал о поездке в Японию, о встрече с руководством компании Onitsuka. Он погнул ботинок, изучил подошву.

– Прикольно, – сказал он. Джефф был заинтригован, но отказался. – Я женюсь, – сказал он. – Не уверен, что смогу взяться за новое дело сейчас.

Я не принял его отказ близко к сердцу. Это было первое «нет», услышанное мною за все месяцы роста моего бизнеса.

Жизнь была хороша. Жизнь была грандиозна. У меня даже появилась девушка, хотя у меня было на общение с ней не очень много времени. Я был счастлив, так счастлив, как никогда прежде счастлив не бывал, а счастье может быть опасно. Оно притупляет чувства. Таким образом, я не был готов к тому, что я однажды получу ужасное письмо. Оно было от тренера по борьбе из какого-то заштатного городишки на востоке страны под названием Долина Массапекуа, или Манхассет. Мне пришлось дважды в него вчитаться, прежде чем я понял, о чем речь.

Этот тренер объявил, что он только что вернулся из Японии, где встречался с топ-менеджерами компании Onitsuka, которые провозгласили его эксклюзивным дистрибьютором товара компании в США. Он услышал, что я продаю кроссовки Tiger, обвинил меня в плагиате и приказал – приказал мне! – прекратить продажи.

С колотящимся сердцем я позвонил своему кузену Дугу Хоусеру. Он окончил юридический факультет Стэнфорда и сейчас работал в уважаемой юридической конторе. Я попросил разузнать об этом тренере как можно больше информации, выяснить, чем он может мне навредить, и отвадить его письмом.

– А что ему написать? – спросил у меня кузен Хоусер.

– Что любая попытка влезть в дела компании Blue Ribbon будет немедленно встречена нами как повод для разбирательства в суде, – ответил я.

Моему «бизнесу» всего два месяца, а я уже втянут в юридическую битву? Хорошенькое наказание за то, что посмел назвать себя счастливым. Далее я сел и написал многословное нервное письмо в компанию Onitsuka.

«Уважаемые господа, я очень огорчен тем, что сегодня утром получил письмо от человека из Манхассета, штат Нью-Йорк, который заявляет…»

Я ждал ответа. И ждал. И снова писал.

Нанимо (яп. «Ничего». – Прим. пер.).

Ничего. Ответа не было.

Кузен Хоусер выяснил, что этот мистер Манхассет был своего рода знаменитостью. Прежде чем стать школьным тренером по борьбе, он был моделью – одним из тех, кто снимался в очень удачной рекламной ковбойской кампании Marlboro Men.

Лошади, шляпы, пейзажи – вот это всё, работающее на образ. Ну прекрасно, думал я. Прямо то, что сейчас нужно. Битва побережье-на-побережье с каким-то мифическим американским ковбоем.

Я впал в глубокую хандру. Стал таким обиженным и брюзгливым, что представлял для всех плохую компанию, и моя подружка в конце концов бросила меня. Каждый вечер за семейным ужином я мрачно размазывал по тарелке рагу и овощи, приготовленные мамой. Потом сидел с отцом в гостиной, уныло пялясь в телевизор. «Бак, – сказал как-то отец, – ты выглядишь так, будто тебя пыльным мешком по голове ударили. Брось уже это все».

Но я не мог бросить. Я продолжал вспоминать свою встречу в компании Onitsuka. Руководство столько мне кланялось. И я кланялся им в ответ. Я был с ними прям и честен – ну, по большей части честен. Конечно, технически я тогда не был владельцем компании Blue Ribbon. Но это были такие мелочи. У меня же была компания сейчас, и именно она первой привезла кроссовки Tiger на Западное побережье и могла бы продавать их в 10 раз быстрее, если бы Onitsuka дала мне шанс. Вместо этого компания собралась меня выбосить из дела? Променять на какого-то ковбоя с Восточного побережья?

Лето подошло к концу, а ответа из Onitsuka все не было, и я почти что потерял надежду продавать их кроссовки. На День труда, однако, я переменил свое решение. Не мог я сдаться. Еще не время опускать руки. И «не сдаваться» в данном контексте означало – надо лететь в Японию и лично разговаривать с руководством компании Onitsuka.

Я поделился этим соображением с отцом. Ему не очень импонировала вся эта история с продажей кроссовок. Но вот что ему по-настоящему не нравилось, так это когда кто-то обижал его сына. Нахмурившись, папа произнес: «Возможно, тебе следует к ним поехать».

Я обсудил это и с мамой. «Никаких «возможно», – заявила она. И сама отвезла меня в аэропорт. Пятьдесят лет спустя я вспоминаю нас в ее машине. Я помню каждую мелочь. Это был ясный, прохладный день, сухой и солнечный. Мы оба молча смотрели, как солнечный свет играет на лобовом стекле. Наше молчание было таким же, каким бывало не раз, когда она отвозила меня на встречи. Я был слишком занят, пытаясь успокоить нервы, и она лучше, чем кто-либо, понимала мое состояние. Она уважала границы, которые мы выстраиваем вокруг себя, когда нам плохо.

Уже на подъезде к аэропорту мама нарушила молчание.

– Просто будь самим собой, – сказала она.

Я глядел в окно. Быть собой. Это она серьезно? Это – лучший вариант из всех возможных? Познать себя – значит забыть себя (Дзенская поговорка. – Прим. пер.).

Я осмотрел себя. Одет я был точно не так, чтобы чувствовать себя самим собой. На мне был новый костюм, правильного угольно-серого цвета, а в руках я сжимал маленький чемодан. В боковом кармане была новая книжка: «Как вести бизнес с японцами». Один Бог знает, откуда она у меня появилась. И меня по сей день слегка перекашивает от последнего штриха в моем гардеробе: голову мою венчала черная шляпа-котелок.

Я купил ее специально для этой поездки, решив, что она делает меня старше. На самом же деле она придавала мне безумный вид. Я напоминал Штарка с безумным взглядом. (Йоханнес Штарк, немецкий физик. – Прим. пер.). Или сбежавшего персонажа картины Рене Магритта.

Большую часть полета я провел, заучивая «Как вести бизнес с японцами». Когда у меня уставали глаза, я просто закрывал книгу и смотрел в окно. Я пытался все проговорить заранее, натренироваться. Говорил себе, что нужно отставить в сторону обиду, все мысли о несправедливости, которые только распалят мои эмоции и помешают мыслить ясно. Эмоциональность могла прикончить меня. Нужно было сохранить хладнокровие.

Я вспоминал свою спортивную карьеру бегуна в Орегоне. Я выходил на соревнования против мужчин, намного лучше подготовленных, куда более быстрых, физически намного меня одареннее. Многие из них впоследствии стали олимпийцами. И все же я натренировал себя забывать эти несчастливые для меня факты. Люди обычно считают, что соревнование выносит на поверхность все лучшее, что заложено в человеке. Но только самые лучшие и настоящие люди способны забыть о том, что они выступают на соревновании. Искусство соревнования – это искусство забывать, что ты соревнуешься, вот такой урок я вынес из своей гоночной карьеры. И теперь настало время его вспомнить. Ты должен забыть о своих ограничениях. Ты должен забыть тот внутренний голос, который кричит и умоляет: «Ни шагу больше!» А когда его невозможно заглушить, с ним надо договариваться.

Я крутил в голове все те гонки, во время которых мой ум хотел одного, а тело другого, те круги, на которых мне приходилось говорить своему телу: «Да, ты молодец, но давай продолжать в любом случае…»

Невзирая на многочисленные переговоры с внутренним голосом, это умение никогда не давалось мне легко, а сейчас я боялся, что совсем вышел из формы. Когда самолет садился в аэропорту Ханеда, я сказал себе, что либо сумею восстановить старый навык, или проиграю.

Мысль о поражении была для меня невыносима.

В 1964 году Япония готовилась к Олимпийским играм, и я выбрал для остановки совершенно новый отель в Кобе, отличавшийся к тому же умеренными ценами. Он оказался в самом центре, в Ньюпорте, а на крыше отеля был вращающийся ресторан. Мне он напомнил ресторан, который был на вершине башни Спейс-Нидл в Сиэтле, – этакий кусочек Великого Северо-Запада на чужбине, как раз то, что мне было нужно, чтобы слегка успокоить нервы. Прежде чем распаковать вещи, я позвонил в офис Onitsuka и оставил сообщение. Я приехал и прошу о встрече.

Я присел на край кровати и уставился на телефон. Я долго ждал звонка. Наконец он зазвонил. Строгий голос секретаря сообщил мне, что мой контакт в Onitsuka, мистер Миядзак, больше не работает в этой компании. Это стало плохо. Сменивший его мистер Моримото не желал, чтобы я приходил в офис. Еще один минус. Очень плохо. Вместо этого, сказала секретарь, мистер Моримото выпил бы со мной чаю во вращающемся ресторане моего отеля. Завтра утром.

Спать я лег рано и спал плохо. Автомобильные гонки, тюрьмы и дуэли – мне снились кошмары, которые обычно лезут в голову перед серьезной встречей, свиданием или экзаменом.

Поднялся я на рассвете, съел на завтрак сырое яйцо, вылитое на горячий рис, и немного рыбы на гриле и запил все это чайником горячего зеленого чая. Затем, пересказывая себе по памяти абзацы из «Как вести бизнес с японцами», я побрил свою бледную челюсть. Я несколько раз порезался, и все никак не мог остановить кровотечение. Наверное, тот еще видок у меня был. Наконец, я надел костюм и шагнул в лифт.

Когда я нажимал кнопку верхнего этажа, то заметил, что моя рука была бледна, как кость.

Моримото приехал вовремя. Он был примерно моего возраста, но выглядел как гораздо более зрелый и уверенный в себе человек. На нем было помятое спортивное пальто, и лицо у него тоже было как бы помятое. Мы сели за столик у окна. И еще до того, как к нам подошел официант, я разразился речью, в которой выдал все, что раньше поклялся себе партнерам не говорить.

Я рассказал Моримото, как расстроен тем, что этот ковбой с Восточного побережья влез на мою территорию. Рассказал, какое хорошее впечатление произвела на меня личная встреча с руководителями компании в прошлом году и как это впечатление было подтверждено письмом мистера Миядзаки, в котором говорилось, что 13 западных штатов – мои, и у меня эксклюзивное право поставки кроссовок в них.

И о том, что, получив письмо ковбоя, я не мог найти объяснения тому, что произошло между мной и компанией. Я воззвал к чувству справедливости Моримото, к его чести. Похоже, ему было неудобно все это слушать, и я взял паузу, чтобы перевести дыхание. Я перевел разговор с личного на профессиональные вопросы. Рассказал о растущих, как на дрожжах, продажах. Упомянул имя своего партнера, легендарного тренера, чья репутация была известна даже на другой стороне Атлантики. Расписал все, что мог бы сделать для компании Onitsuka в будущем, если бы мне дали такую возможность – сделать это, вести продажи.

Моримото сделал глоток чаю. Когда стало ясно, что я выговорился, он аккуратно поставил чашку на столик и посмотрел в окно. Мы медленно вращались над Кобе. «Я свяжусь с вами», – только и сказал он.

У меня была еще одна нервная ночь. Я просыпался несколько раз, подходил к окну и смотрел, как корабли толкались в темно-пурпурной бухте Кобе. Красивое место, подумал я. Плохо, что мне нет дела до всей этой красоты. Мир теряет свою прелесть, когда проигрываешь, а я был на пороге проигрыша, причем крупного. Я знал, что утром Моримото скажет, что ему очень жаль, ничего личного, это просто бизнес, но они намерены продолжать работать с ковбоем с Восточного побережья.

В 9 утра на тумбочке возле кровати зазвонил телефон. Это был Моримото. «Мистер Онитсука… лично… желает вас видеть», – сказал он. Я надел костюм и на такси помчался в офис Onitsuka. В конференц-зале, так хорошо мне знакомом, Моримото показал мне на место в середине стола. На этот раз в середине, а не во главе. Никаких больше поклонов. Он сел напротив и смотрел на меня, в то время как комната наполнялась руководителями. Когда все собрались, Моримото кивнул мне. «Хай», – произнес он. (Японское приветствие. – Прим. пер.).

Я включился и повторил в точности все то, что сказал ему вчера утром. Когда я подходил к самому пику, все головы повернулись в сторону двери, и я прервался посреди фразы. Температура в комнате упала на 10 градусов. Основатель компании, мистер Онитсука, приехал.

Онитсука был одет в темно-синий итальянский костюм, его густые черные волосы напоминали ворсистый ковер. Его присутствие заставило всех находящихся в комнате директоров трепетать от страха. Но казалось, что он не обращает на это никакого внимания. При всей его власти, всем его богатстве, манеры его были полны уважения к окружающим его людям. Он шел чуть прихрамывая, шаркающей походкой, ничто не выдавало в нем начальника начальников, обувного сёгуна.

Медленно он обошел вокруг стола, коротко глядя в глаза каждому из руководителей. Постепенно он подошел ко мне. Мы поклонились друг другу, пожали руки. Затем он занял место во главе стола, и Моримото попытался кратко пересказать ему, зачем я приехал. Мистер Онитсука поднял руку, жестом попросив его замолчать.

Без предисловий, он разразился долгим и страстным монологом. Некоторое время назад, сказал он, у него было видение. Чудесный отголосок будущего. «В этом будущем все люди в мире носят спортивную обувь постоянно, – говорил он. – Я знаю, что этот день придет». Он выдержал паузу, оглядел всех сидящих за столом, как бы проверяя, верят ли они в это тоже. Его взгляд остановился на мне. Онитсука улыбнулся. Я улыбнулся тоже. Он дважды моргнул.

– Вы напоминаете мне меня в молодости, – сказал он мягко.

Он внимательно посмотрел мне в глаза. Секунду. Две. Потом обратил взгляд к Моримото.

– Он здесь по поводу тех тринадцати западных штатов? – спросил он.

– Да, – ответил Моримото.

– Хм, – сказал Онитсука. – Хмммм.

Он сощурился и опустил глаза.

Казалось, что он медитирует.

Затем снова посмотрел на меня.

– Да, – сказал он, – хорошо. Западные штаты – у вас. Человек из Нью-Йорка, – сказал он, – может продолжать продавать свои борцовки по всей стране, но он должен ограничить продажи беговых кроссовок на Восточном побережье.

Мистер Онитсука лично напишет ему и проинформирует об этом решении.

Он поднялся. За ним встали я и остальные. Мы все поклонились. Он покинул переговорную.

Все, кто остались, громко выдохнули.

– Итак… решено, – произнес Моримото. – На один год, – добавил он. – Через год мы должны все снова проверить и перезаключить контракт.

Я поблагодарил Моримото и уверил, что мистер Онитсука не пожалеет о том, что оказал мне доверие. Я обошел вокруг стола, пожимая всем руки, затем вернулся к Моримото и пожал его руку сильнее других.

Затем я последовал за секретарем в боковую комнату, где подписал несколько контрактов и разместил заказ на три с половиной тысячи долларов.

Весь обратный путь до отеля я бежал. На полдороге я начал подпрыгивать, а затем крутиться вокруг себя, словно балерина. Я притормозил у ограждения и загляделся на бухту. Ее красота перестала ускользать от меня. Наблюдая за лодками, бороздящими гладкую воду, я решил нанять одну из них. Покатаюсь по Внутреннему Японскому морю! Часом позже я стоял на носу лодки, и ветер теребил мои волосы. Я плыл в закат и был очень горд собой.

На следующий день я сел на поезд до Токио. Наконец пришло время прикоснуться к облакам.

Все путеводители говорили, что на гору Фудзи нужно подниматься ночью. Правильный подъем, было написано в них, должен заканчиваться видом на рассвет с вершины. Поэтому я приехал к подножию горы точно на закате. День был влажный и теплый, но воздух становился холоднее, и я уже пересмотрел свое решение подниматься в бермудах, футболке и кроссовках Tiger.

Я увидел человека в прорезиненном плаще, спускающегося с горы. Остановив его, я предложил ему за его плащ 3 доллара. Он посмотрел на меня, на плащ и согласился. Я обрадовался – ведь теперь я заключал успешные сделки по всей Японии!

С наступлением ночи сотни японцев и иностранных туристов появились откуда-то из пустоты и начали штурм горы. Как я заметил, все они несли деревянные палки с привязанными к ним звенящими колокольчиками. Я остановил британскую пару и спросил, зачем нужны эти палки при подъеме на гору.

– Они для защиты от злых духов, – сказала женщина.

– На этой горе есть злые духи? – удивился я.

– Вероятно.

И я купил палку.

Затем я увидел людей, толпящихся у лотка на обочине, покупающих соломенные ботинки. Британская женщина объяснила мне, что Фудзи была действующим вулканом, и пепел и сажа могли запросто испортить обувь. Поэтому совершающие восхождение надевали эти одноразовые соломенные сандалии.

Сандалии я тоже купил.

Я начал подъем более бедным финансово, но правильно экипированным.

Согласно моему путеводителю, с горы Фудзи было много дорог, но на вершину – лишь одна. Какой жизненный урок, подумал я. Знаки на тропе, ведущей вверх, сообщали, что на пути к вершине 9 станций, где можно поесть и отдохнуть. В течение двух часов, однако, я миновал станцию номер 3 несколько раз. Японцы что, по-другому считают? В тревоге я задумался, а что, если мои 13 штатов в их понимании значит 3?

На станции номер 7 я остановился и купил японского пива и плошку лапши. Поедая свой ужин, я разговорился с еще одной парой. Они были американцами, моложе меня – студенты, решил я. Парень был стилягой. Брюки для гольфа, теннисная футболка и пояс из материи – все было такое яркое, что парень напоминал раскрашенное пасхальное яйцо. Девушка была абсолютной битницей. Рваные джинсы, вылинявшая футболка, растрепанные темные волосы. Ее широко посаженные глаза были темно-карими и напоминали маленькие чашки эспрессо.

Они оба были уже мокры от пота. И заметили, что я не был мокрым и ничуть не устал. Я пожал плечами и сказал, что, наверное, это потому, что я занимаюсь бегом в Орегоне. «На полумили».

Парень бросил на меня злой взгляд. Его подружка сказала: «Вау». Мы допили пиво и решили дальше идти вместе.

Ее звали Сара. Она была из Мэриленда. Лошадиная земля, так она охарактеризовала свой штат. Богатая земля, подумал я.

Она выросла, занимаясь верховой ездой, прыжками и участвуя в соревнованиях, и до сих пор много времени проводила в седле и на скачках. Она рассказывала о своих любимых лошадях и пони так, будто они были ее ближайшими друзьями. Я спросил ее о семье. «Папа владеет конфетной компанией», – сказала она. Она назвала компанию, и я рассмеялся. Я съел огромное количество сладостей, произведенных ее семьей, иногда прямо перед забегом. Компанию основал ее дедушка, сказала Сара и поспешила добавить, что деньги ее не интересуют. Я поймал все тот же взгляд ее бойфренда.

Она изучала философию в Женском колледже Коннектикута. «Он не супер», – сказала она, как бы извиняясь. Она хотела пойти в Смит, где на старших курсах училась ее сестра, но не поступила.

– Звучит так, как будто ты не можешь пережить отказ, – сказал я.

– Да, это верно, – ответила Сара.

– Отказ – это всегда не просто, – утешил ее я.

– Лучше не скажешь, – согласилась Сара.

Ее голос звучал по-особенному. Она произносила некоторые слова странно, и я не мог решить, был ли это мэрилендский акцент или какой-то дефект речи. Что бы это ни было, оно очень ей шло.

Она спросила, что привело меня в Японию. Я объяснил, что приехал спасать свою обувную компанию. «Твою компанию?» – спросила она. Она явно подумала о мужчинах из своей семьи, основателях компаний, лидерах индустрии. Предпринимателях.

– Да, – сказал я, – мою компанию.

– И ты ее спас? – спросила она.

– Спас, – ответил я.

– Все парни дома ходят в бизнес-школы, – сказала она, и все хотят стать банкирами. – Она закатила глаза, добавив: – Все делают одно и то же – так скучно.

– Скука меня пугает, – сказал я.

– Это потому, что ты бунтарь.

Я остановился и воткнул мою палку в землю.

Я – бунтарь? Никогда об этом раньше я не думал. Мое лицо потеплело.

С приближением к вершине тропа сужалась. Я заметил вслух, что она напоминает трек, по которому я ходил в Гималаях. Сара и ее бойфренд уставились на меня. Гималаи? Вот теперь она была и вправду под впечатлением. А он и вправду оказался раздавлен. Постепенно вершина появлялась перед нами, а подъем становился все сложнее и ненадежнее. Сара сжала мою руку.

– У японцев есть пословица, – заорал ее бойфренд через плечо нам и всем. – Мудрый человек поднимается на Фудзи один раз. Дурак – два раза.

Никто не засмеялся. Хотя я и хотел. На самом верху мы подошли к большим деревянным воротам тори. Сели возле них и стали ждать.

Воздух был странным. Ни темным, ни светлым. Затем солнце показалось над горизонтом. Я рассказал Саре и ее бойфренду, что японцы ставят ворота тори на сакральных границах, порталах между этим миром и миром потусторонним. «Когда вы переходите от мирского к священному, – сказал я, – вы увидите ворота тори».

Саре это нравилось. Я рассказал ей, что мастера дзэн верили в то, что горы могут «течь», но мы не можем воспринимать их как поток из-за ограниченности наших чувств, и в тот момент мы и вправду ощущали, будто Фудзи струится потоком, а мы едем на волне через весь мир.

В отличие от подъема, спуск почти не потребовал усилий и не отнял времени. У подножия горы я поклонился и попрощался с Сарой и Пасхальным Яйцом. Йорошику не. Рад встрече с вами.

– Куда ты направляешься? – спросила Сара.

– Я думаю, что эту ночь проведу в отеле Hakone Inn, – сказал я.

– А, – произнесла она. – Как насчет встретиться завтра?

Я чуть растерялся и взглянул на ее бойфренда. Он меня ненавидел. Я осознал, что он уже не был ее бойфрендом. Ну, счастливой Пасхи, чувак.

Мы провели два дня в отеле, смеясь, болтая и влюбляясь друг в друга. Хорошо бы это никогда не закончилось, говорили мы, но, конечно, это все же закончилось. Мне нужно было вернуться в Токио и лететь домой, а Сара намеревалась путешествовать по Японии дальше. Мы не планировали, когда и где увидим друг друга снова. Она была свободной душой и не составляла планов.

– Пока, – сказала она.

– Хаджимемасите, – ответил я. Что означало – как хорошо было встретить тебя.

За несколько часов до посадки в самолет я зашел в офис American Express. Я знал, что она однажды тоже зайдет сюда, чтобы получить деньги от своей Конфетной семьи. Я оставил Саре записку: «Ты же все равно полетишь через Портленд на Восточное побережье… Почему бы тебе не заехать ко мне в гости?»

В первый вечер дома, за ужином, я рассказал своей семье хорошие новости. Я встретил прекрасную девушку. И я спас свою компанию.

Я бросил жесткий взгляд на своих сестер-двойняшек. Уже полдня они кружились возле телефона, словно ястребы, готовые броситься на аппарат при первом звонке.

– Ее зовут Сара, – сказал я. – Если она позвонит, пожалуйста… будьте с ней повежливее.

Спустя несколько недель я пришел домой, и она уже была там, в моей гостиной, сидела с моей мамой и сестрами. «Сюрприз», – сказала Сара. Она получила мою записку и решила поймать меня на слове, воспользовавшись моим предложением. Когда она позвонила из аэропорта, трубку взяла моя сестра Дженни и показала, для чего нужны сестры: быстро съездила в аэропорт за Сарой. Мы обнялись – на глазах у мамы и сестер это чувствовалось немного странно. «Пойдем погуляем», – предложил я.

Я принес ей куртку из своей комнаты, и сквозь легкий дождь мы отправились к лесистому парку. Она увидела гору Монт Худ издалека и согласилась, что та поразительно была похожа на Фудзи, что заставило нас обоих предаться воспоминаниям.

Я спросил, где она собирается остановиться. «Глупенький!» – ответила Сара.

Две недели она жила в нашей гостиной и стала восприниматься как член семьи, которым, как я уже подумывал, она и могла бы однажды стать. Я не мог поверить своим глазам, глядя, как сильно она очаровала непробиваемое семейство Найтов.

Мои недоверчивые сестры, застенчивая мама, властный отец – этому очарованию поддались абсолютно все. Особенно отец.

Когда она пожала его руку, она растопила какую-то льдинку в его сердце. Возможно, сказывалось то, что Сара выросла в окружении своей великой Конфетной семьи и их могущественных друзей – в ней чувствовалась такая уверенность в себе, которую нечасто встретишь в людях.

Она точно была единственным человеком из тех, кого я знал, кто с легкостью мог процитировать Бейб Палей и Германа Гессе в одном и том же разговоре. Она восхищалась ими обоими. Но Гессе особенно. Она собиралась однажды написать о нем книгу. «Как сказал Гессе, – выдала она за ужином однажды, – счастье это как, а не что».

Найты продолжали жевать свое жаркое и попивать молоко. «Очень интересно», – заметил папа.

Я пригласил Сару во всемирный офис компании Blue Ribbon, расположенный в подвале, и показал, как все работает. Подарил ей пару кроссовок. Она надела их, когда мы поехали на побережье. Мы отправились на хайкинг на гору Хумбург, затем пробирались по скалистому побережью и собирали в лесу чернику. Стоя под 80-футовой елью, мы обменивались черничными поцелуями.

Когда ей пришло время лететь домой в Мэриленд, я был просто раздавлен. Я писал ей каждый день. Впервые в жизни я писал любовные письма. «Дорогая Сара, сейчас я думаю о том, как мы сидели с тобой рядом с воротами тори…»

Она всегда отвечала немедленно. Она всегда выражала словами писем свою бессмертную любовь. В то Рождество, 1964 года, она вернулась ко мне. По дороге в мой дом она рассказывала, что родители устроили ей дикий скандал. Они запретили ей ехать. Они меня не одобряли.

– Отец орал, – сообщила она.

– Что он орал? – поинтересовался я.

Она изобразила его тон:

– Ты не можешь встречаться с парнем, которого подцепила на Фудзияме. От него всего можно ожидать.

Я моргнул. Конечно, я догадывался, что у меня есть недостатки. Но не знал, что подъем на Фудзи может стать одним из них. Что такого плохого в восхождении на Фудзияму?

– Как же ты выпуталась? – спросил я.

– Брат помог. Он вывел меня из дому рано утром и отвез в аэропорт.

Я задумался, действительно ли она меня любит или это просто форма протеста.

Днем, пока я занимался делами Blue Ribbon, Сара проводила время с моей мамой. Вечерами мы ходили в город, чтобы поужинать и выпить. В выходные мы катались на лыжах на горе Худ. Когда ей снова пришла пора возвращаться, я снова был подавлен. «Дорогая Сара, я скучаю по тебе. Я люблю тебя».

Она ответила немедленно. Она тоже скучала по мне. Она тоже любила меня. Затем, вместе с зимними дождями, в ее письма проник легкий холодок. Они стали менее эмоциональными. Или так мне казалось. Может, это было просто мое нервное воображение, сказал я себе. Но я должен был знать наверняка. И я ей позвонил.

Нет, мне не показалось. Она сказала, что много думала и потеряла уверенность в том, что мы подходим друг другу. Она не была уверена, достаточно ли я эрудирован для нее. «Эрудирован», – вот так и сказала. И, прежде чем я успел хоть что-то ответить, прежде чем мог бы оспорить ее решение или уговорить ее передумать, она повесила трубку.

Я взял лист бумаги и накатал длиннющее письмо, уговаривая ее подумать еще. Она ответила сразу: «Я не торгуюсь».

от компании Onitsuka пришла очередная партия кроссовок. Я с трудом мог заняться делами. Неделями бродил, как в тумане. Прятался от всех в подвале и в своей комнате. Лежал на кровати и таращился на голубые ленты.

Я ничего не рассказывал домашним, но они каким-то образом знали, что происходит. Никто не пытался меня расспрашивать о подробностях. Не было нужды или они просто не хотели ничего знать.

Кроме моей сестры Дженни. Пока я однажды ездил по делам, она зашла в мою комнату и в столе нашла письма от Сары. Позже, когда я вернулся и направился в свой подвал, Дженни пришла туда ко мне. Она села на пол рядом со мной и сказала, что читала письма, все, включая финальный отказ. Я слушал, отвернувшись.

– Тебе будет лучше без нее, – сказала Дженни.

Мои глаза наполнились слезами. Я кивнул с благодарностью. Не зная, что и сказать, я спросил Дженни, не хочет ли она поработать на полставки в Blue Ribbon. Мы быстро развивались, и мне совершенно точно мог пригодиться помощник. «Раз уж тебе так интересны письма, – сказал я хрипло, – может, тебе понравится секретарская работа. Полтора доллара в час, пойдет?»

Она прыснула от смеха.

И таким образом моя сестренка стала первым в истории работником компании Blue Ribbon.

В самом начале года я получил письмо от своего приятеля Джеффа Джонсона. После нашей случайной встречи в колледже Occidental я послал ему в подарок пару кроссовок Tiger, и теперь в письме он рассказывал, как он надел их и отправился на пробежку. Они понравились ему, говорил Джефф. Очень даже понравились. Как и другим. Люди останавливали его на улице, показывая на его ноги и спрашивая, где можно купить такие симпатичные кроссовки.

Джонсон только что женился, и его семья ждала ребенка, поэтому он искал способы подзаработать, помимо своих обязанностей соцработника. Кроссовки Tiger показались ему более перспективными, чем Adidas. Я написал ответ, в котором предложил ему работу «продавца на комиссии». Это значило, что я плачу ему 1 доллар 75 центов за каждую проданную им пару беговых кроссовок и два бакса за каждую пару шиповок. Я только начал формировать команду своих торговых представителей, и это была стандартная ставка, которую я предлагал своим людям. Он тут же ответил, что принимает мое предложение.

И после этого письма от него не стало видно конца посланиям. Их поток и объем все росли и росли. Вначале они были двухстраничные. Потом четырех. Потом на восьми страницах. Вначале они приходили каждые несколько дней. Затем они стали приходить все чаще и чаще, и вот уже почти каждый день письма с тем же обратным адресом, P. O. Box 492, Seal Beach, CA 90740, водопадом лились из почтовой щели в двери. Я, хватаясь за голову, раздумывал, что же, Господи Боже, наделал, наняв этого парня на работу.

Мне, конечно, нравился его энергичный настрой. И сложно винить человека в излишнем энтузиазме. Но я уже стал волноваться, не перебор ли это. На двадцатом или двадцать пятом письме я задумался, не слетел ли мой друг с катушек. Меня поражало, почему он не дает мне вздохнуть. Я раздумывал над тем, кончатся ли уже когда-нибудь его срочные сообщения и вопросы. Или, быть может, он выкупит все марки в его почтовом отделении.

У меня возникло ощущение, что, как только в уме Джонсона появлялась хоть какая-то мысль, он записывал ее и заклеивал в почтовый конверт. Он писал мне, сколько кроссовок продал на прошлой неделе. Он писал, сколько кроссовок продал вчера. Он писал, чтобы рассказать, кто надевал Tiger на школьных соревнованиях и какое место этот человек занял. Он сообщал, что хочет расширить территорию своих продаж за пределы Калифорнии и думает о том, чтобы включить в свою сферу Аризону и, возможно, Нью-Мексико. В очередном письме он предлагал открыть розничный магазин в Лос-Анджелесе. «Хочу разместить рекламу кроссовок в спортивных журналах, что ты об этом думаешь?» – гласило очередное послание.

Он написал, что разместил рекламу в тех журналах и отклик был хорошим. Он написал мне письмо, чтобы спросить, почему я не отвечаю на его предыдущие письма. Он писал, что нуждается в ободрении. Он писал, чтобы пожаловаться, что я не ответил на его просьбу об ободрении.

Я всегда считал себя ответственным корреспондентом (я послал бессчетное число писем и открыток домой во время своего путешествия вокруг света. Я преданно писал Саре). И я постоянно собирался ответить на письма Джонсона. Но как только я был готов ответить на одно, уже приходило следующее. Что-то в этом потоке корреспонденции останавливало меня. Его нужда в ободрении расхолаживала меня ободрять его.

Много ночей просидел я перед черной печатной машинкой Royal в своем подвальном офисе, вставляя лист бумаги и печатая первую фразу: «Дорогой Джефф». После чего я вынимал лист. Я не знал, с чего начать, на какой из его 50 вопросов ответить первым. Я вставал из-за стола и отвлекался на другие дела, а следующим утром меня уже ждало следующее письмо от Джеффа. Или два письма. Вскоре у меня уже было три неотвеченных письма и море страданий по поводу отсутствия у меня писательского энтузиазма.

Я попросил Дженни разобраться с «делом Джонсона». «Без проблем», – сказала она. Спустя месяц она в раздражении швырнула мне папку. «Ты мне недостаточно платишь для этого», – заявила сестренка.

В какой-то момент я догадался перестать прочитывать письма Джонсона до конца. Но, просматривая их, я узнал, что он продает Tiger в свободное время и на выходных, и что он решил не отказываться от своей основной работы, сохраняя место социального работника в округе Лос-Анджелес. Я как-то до сих пор не мог уложить все это в голове. Джонсон никогда не казался мне общительным человеком. На самом деле он всегда напоминал мизантропа. И это была черта, которая мне в нем нравилась.

В апреле 1965 года он написал, что уволился. Он всегда ненавидел эту работу, писал мне Джонсон, но последней каплей стала больная женщина в долине Сан-Фернандо. Он должен был поехать проведать ее, потому что она грозила убить себя в тот день. Но Джефф позвонил ей сначала – чтобы спросить, «правда ли она собирается самоубиться именно сегодня». Если так, то он не будет тратить время и бензин, чтобы тащиться в долину.

Женщина и начальство Джонсона довольно негативно отнеслись к его поведению. Они усмотрели в нем признак того, что Джеффу было наплевать на клиента. Джонсон с ними согласился. Ему было наплевать, и в тот момент, написал он мне, он вдруг понял самого себя и свое предназначение. Его призванием не была работа в социальной службе. Он не был послан на Землю, чтобы решать людские проблемы. Он предпочитал сосредоточиться на их ногах – он хотел обувать людей.

В глубине души Джонсон верил, что бегуны избраны Богом. Он читал, что правильно выполняемый бег, с правильным настроем и в правильной форме, – это не что иное, как мистическое упражнение, сродни медитации или молитве. И Джефф чувствовал себя призванным помочь бегунам достичь их нирваны. Я провел в окружении бегунов большую часть жизни, но такого божественного романтизма не встречал еще никогда.

Даже наш беговой жрец, Бауэрман, не был столь жертвенно предан спорту, как Сотрудник Blue Ribbon Номер Два.

На самом деле в 1965-м бег даже за спорт не считали. Он не был популярен, он не был непопулярен – он просто был. Выйти на трехмильную пробежку – такое делали всякие чудики – в основном для того, чтобы выпустить свою излишнюю энергию. Бег для удовольствия, бег для упражнения, бег для настроения, бег для того, чтобы жить лучше и дольше, – про такое тогда еще и не слышал никто.

Люди часто обижали бегунов. Водители останавливали свои машины, сигналили и кричали: «Купи себе лошадь!», а то и бросали бегущему человеку в голову банку из-под содовой или другой мусор. Вот в Джонсона, например, постоянно летели жестянки из-под Pepsi.

Ему хотелось изменить это все. Все неправедное отношение мира к бегущим людям. Ему хотелось помочь всем бегунам, вывести их из тени, объединить в сообщество. Так что, может быть, социальная работа все же была его призванием. Просто общаться он хотел исключительно с бегунами.

Вдобавок ко всему Джонсон хотел сделать продажи кроссовок основным источником заработка, что в 1965 году было практически невозможно. Во мне, в компании Blue Ribbon, он разглядел потенциал для этого.

Я делал все, чтобы остудить его пыл в этом отношении. Помимо того, что я не отвечал на письма, я еще и никогда не звонил и не приглашал его в Орегон. И я не упускал возможности сказать ему неприкрытую горькую правду.

В одном из своих редких ответных писем я написал ему прямо: «Хотя мы хорошо растем, я все еще должен Национальному Банку Орегона 11 000 долларов… Мы работаем в минус».

Он немедленно отреагировал вопросом, может ли он работать на меня полный рабочий день. «Я хочу зарабатывать на жизнь продажей Tiger, и к тому же у меня появится возможность делать что-то еще – бегать, учиться, уж не говоря о том, чтобы быть самому себе боссом».

Я не мог этому поверить. Говорю же человеку, что Blue Ribbon тонет, как «Титаник», а он отвечает тем, что выпрашивает на этом корабле каюту в первом классе!

Ну ладно, подумал я, если уж мы потонем, то вместе будет это сделать веселее.

Таким образом, в конце лета 1965 года я принял предложение Джонсона и сделал его первым сотрудником Blue Ribbon, вышедшим на полный рабочий день. О зарплате мы договорились по почте. В качестве соцработника он получал 460 долларов в месяц, но он убеждал меня, что может жить на 400. Я согласился. Это было для меня большой суммой, но Джонсон пылал энтузиазмом или был уж совсем безумным. А Blue Ribbon дышала на ладан – так или иначе, думал я, все это скоро кончится.

Как обычно, там, где мой внутренний бухгалтер видел риск, там же мой внутренний предприниматель видел возможность. Я выбрал слушать второго и продолжил движение.

На какое-то время я перестал думать о Джонсоне. Возникли проблемы посерьезнее – с банком.

После того как я взял у банка в кредит 8 тысяч долларов в первый год, я заявил о потребности в займе на 16 тысяч долларов на второй. И, как считал мой банкир, это был тревожный тренд.

– 100-процентное увеличение продаж вызывает у вас тревогу? – спросил я.

– Вы растете слишком быстро для вашего собственного капитала, – ответил он.

– Как такая маленькая компания может расти слишком быстро? Если она растет слишком быстро, то и капитал ее растет, – возразил я.

– В данном случае ваш размер не важен, принцип для всех одинаков, – сказал банкир. – Рост вашего баланса опасен.

– Жизнь – это рост, – сказал я. – Бизнес – это рост. Ты растешь или умираешь.

– Мы смотрим на такой рост иначе.

– Это все равно что просить бегуна во время гонки не бежать слишком быстро, – возмутился я.

– Вы сравниваете апельсины с яблоками, – был ответ.

В голове у тебя яблоки с апельсинами, хотелось мне ответить. Для меня это было элементарно. Растущие продажи, плюс прибыльность, плюс постоянно растущий капитал делают компанию более ценной. В те дни, однако, коммерческие банки отличались от инвестиционных. Они близоруко фокусировались лишь на кассовом балансе. Они не хотели, чтобы ты когда-нибудь перерос свой текущий баланс.

Снова и снова я старался мягко объяснить принципы обувного бизнеса своему банкиру.

Если я не буду продолжать расти, говорил я, то не смогу убедить Онитсуку в том, что я лучший продавец его обуви на Западе. Если я не смогу его убедить, то компания найдет другого парня на мое место. И это если мы даже не берем во внимание битву с таким монстром, как Adidas.

Мой банкир был непреклонен. Он не был подобен богине Афине, и у него не горели глаза в предвкушении великолепной сделки. «Мистер Найт, – повторял он снова и снова, – вам нужно замедлиться. У вас недостаточный собственный капитал для такого активного роста».

Собственный капитал компании. Как я уже ненавидел это слово. Мой банкир повторял его столь часто, что оно превратилось в навязчивую мелодию в моей голове. Капитал – я слышал это, когда чистил зубы утром. Капитал – слышал я, взбивая подушку вечером. Капитал – я достиг той точки, когда отказывался даже произносить этот термин вслух, потому что это не было уже настоящим словом. Оно превратилось в бюрократический жаргон, эвфемизм холодных наличных, которых у меня не было. Намеренно. Любой доллар, который не был приколочен гвоздями к полу, я немедленно отправлял назад в бизнес. Почему такая спешка?

Иметь правильный оборотный баланс, сидя на месте и ничего не делая, не имело для меня смысла. Конечно, то, что советовал мне банк, было осмотрительно, традиционно, разумно. Однако обочины дороги бизнеса были тут и там усеяны останками осмотрительных, традиционных, разумных предпринимателей. Я же хотел держать ногу крепко прижатой к педали газа. Я жаждал победы!

Каким-то образом, выдерживая встречу за встречей, я придерживал свой язык. Все, что советовал мне банкир, я безоговорочно принимал. Не спорил. А затем делал все по-своему.

Я делал новый заказ в Onitsuka, вдвое превышающий предыдущий, и приходил в банк с видом голубоглазой невинности, прося еще одно гарантийное письмо, чтобы оплатить заказ. Мой банкир всегда был в шоке. И спрашивал с негодованием – СКОЛЬКО вы хотите? А я всегда притворялся, что меня лишь удивляет его удивление. Я говорил ему, что я думал, что вы увидите всю мудрость… Я всячески льстил, уговаривал, торговался, и в итоге он одобрял мой кредит.

После того как я распродавал партию и закрывал заем, то возвращался снова, с тем же самым делом. Набирал суперзаказ в Onitsuka, в два раза превышающий объем предыдущего, шел в банк в своем лучшем костюме и делал ангельское лицо. И выторговывал деньги.

Моего банкира звали Гарри Уайт. Ему было около 50 лет, вид он имел по-отечески добродушный, а голос его напоминал горсть гравия, брошенную в блендер. Создавалось впечатление, что он не очень-то хотел быть банкиром, а уж особенно – не хотел быть моим клиентским менеджером. Он получил меня в наследство, и его особо не спрашивали, нравлюсь ли ему я и моя компания.

Моим первым банкиром был Кен Карри, но, когда отец отказался быть моим гарантом, Карри позвонил ему и спросил напрямую.

– Между нами, Билл, если компания твоего парня прогорит – ты же все равно его прикроешь, правда?

– Упаси Боже, ни в коем случае, – искренне ответил мой отец.

Карри решил, что он не хочет быть частью этих разборок отцов и детей, и передал меня Уайту. Уайт был вице-президентом банка, но титул мог ввести в заблуждение. У него было не много полномочий. Начальство всегда ступало через его голову, оповещая его постфактум. Боссом всех боссов здесь был Боб Уоллес. И этот Уоллес вечно делал пакости Уайту, и так уж получалось, через него и мне тоже.

Это именно Уоллес превращал собственный капитал в фетиш. Этот обладатель квадратной фигуры, бандитской физиономии и крадущейся тени был всего на десять лет старше, чем я, но уже считал себя банковским вундеркиндом. Он также метил в следующие президенты банка и считал высокие риски по кредитам главным препятствием между собой и заветным креслом.

Он в принципе не любил давать кредиты никому, но я с моими балансовыми танцами прибыли вокруг ноля был для него просто катастрофой, которая вот-вот разразится. Один неудачный сезон, одно существенное снижение продаж, я вылетаю из бизнеса, и лобби банка Уоллеса до потолка оказывается заваленным моими непроданными кроссовками, и святой грааль президентства банка уплывает у него из рук. Подобно Саре на вершине Фудзиямы, Уоллес считал меня бунтовщиком, но в его устах это не было комплиментом. Ну и, как в итоге выяснилось, в Сариных устах – тоже.

Конечно, Уоллес не каждый раз высказывал мне это все прямо в лицо. Эта информация часто доходила до меня через его заместителя, Уайта. Уайт верил в меня, верил в Blue Ribbon, но каждый раз он с печальным видом должен был сообщать мне, что Уоллес принял решение, Уоллес подписал чеки и Уоллес не в восторге от Фила Найта. Он был высоким, худым, бывшим атлетом и любил поговорить о спорте. Неудивительно, что мы часто общались с глазу на глаз. Уоллес, напротив, выглядел так, будто в жизни своей не ступал на поле для игры во что-либо. Ну разве что ради того, чтобы забрать снаряжение за неплатежи по кредитам.

Сколько раз мне грезилось в сладких снах, как я советую Уоллесу засунуть себе куда-нибудь этот собственный капитал, закрываю счет и перевожу свой бизнес в другой банк! Но в 1965 году у меня таких вариантов не было. Первый Национальный банк был единственным кредитным учреждением в городе, где я мог обслуживаться, и Уоллес об этом прекрасно знал. Орегон был меньше, чем сейчас, и в этом штате было всего два банка, Первый Национальный и Банк США. Последний мне уже отказал в кредите. Если со мной отказался бы работать и первый, компании пришел бы конец. (Это сегодня можно жить в одном штате, а вести банковские дела в другом, но в те дни банковские правила были намного строже.)

Также не было тогда и такой вещи, как венчурный капитал. Начинающий предприниматель мог обратиться за деньгами всего в несколько мест, и эти места охранялись ненавидящими риск сторожами, с воображением клюшки для гольфа. Другими словами, банкирами. Уоллес в этой системе был правилом, а не исключением. Чтобы еще больше «облегчить» мою жизнь, Onitsuka всегда запаздывала с поставками, что значило меньше времени на продажу товара, и меньше времени на то, чтобы закрыть мой кредит.

Когда я жаловался в компанию-поставщик на задержку товара, из Onitsuka не отвечали. Когда ответ наконец приходил, они не понимали, почему я так нервничаю. Снова и снова я отправлял им телексы, описывая в подробностях последнюю поставку, а в ответ я обычно получал сообщение, просто убивающее своей тупостью. Подождите еще несколько дней – неизменно писали мне. Это было примерно как набирать номер экстренной помощи 911 и слышать, как на другом конце провода в ответ на твой крик зевают.

Со всеми этими проблемами я уж было решил, что пора все бросать и идти наниматься на работу, чтобы, когда вся эта история с Blue Ribbon рухнет, она не похоронила и меня самого под собой.

То есть в тот момент, когда Джонсон полностью посвятил себя Blue Ribbon, я решил выйти из игры. К тому моменту я полностью сдал экзамен и получил сертификат аудитора. И направил по почте свое резюме в несколько местных компаний, прошел собеседование в трех или четырех, и Price Waterhouse нанял меня на работу.

Нравилось мне это или не очень, но теперь я официально стал честно трудящимся за копейку счетоводом. В возвратах налогов за тот год я не указывал в качестве деятельности ни самозанятость, ни свой бизнес, ни себя как предпринимателя. Согласно этим бумагам я был Фил Найт, бухгалтер.

В принципе я не возражал. Большую часть моей зарплаты я переводил на банковский счет Blue Ribbon, поддерживая свой капитал и умножая баланс наличных своей компании. Портлендский офис Price Waterhouse был фирмой средних размеров. В штате было 30 бухгалтеров и, по сравнению с предыдущей конторой, где нас было четверо, мне здесь нравилось больше.

Обязанности аудитора в этой компании также подходили мне больше. У Price Waterhouse было много клиентов, стартапов и компаний, которые продавали что-то интересное – пиломатериалы, воду, энергию, еду. Проводя аудит этих компаний, закапываясь в самое их нутро, разбирая их по частям и собирая обратно, я также изучал, как они выживали или умирали. Как они продавали товар или как им это не удавалось.

Как они попадали в неприятности и как из них выпутывались. Я вел прилежные записи о том, что заставляло компании работать, а что приводило их к краху. Снова и снова я понимал, что маленький собственный капитал был главной причиной провалов.

Бухгалтеры работали в командах. И команду лучших возглавлял Делберт Джей Хейс, лучший бухгалтер в конторе и обладатель самого вспыльчивого характера.

Рост шесть футов два дюйма, вес 300 фунтов, большая часть из которых была, словно сосиска, затянута в очень недорогой полиэстеровый костюм. Хейс являл собой великий талант, великую смекалку и страсть – и великий аппетит. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем опустошать упаковки с едой и напитками, параллельно изучая чей-нибудь отчет.

Я встречал бухгалтеров, которые хорошо разбирались в своем деле, которые были способными, но Хейс был просто рожден для работы с цифрами. В колонках, где другие видели лишь бесконечные ряды четверок, девяток и двоек, он мог разглядеть элементы первозданной красоты. Он смотрел на цифры, как поэт глядит на облака, а геолог – на камни. Он мог бы петь ими рапсодии и рисовать числами картины.

И предсказывать по ним будущее. День за днем я наблюдал то, что всегда казалось мне невозможным. Хейс сделал бухгалтерию видом искусства. Что делало из него, из меня, из нас всех художников.

Это была прекрасная мысль, облагораживающая идея, которая сама по себе никогда не пришла бы мне в голову. На уровне интеллекта я всегда понимал, что цифры обладают своей красотой. На каком-то уровне я осознавал, что цифры представляют секретный код, что за каждым рядом цифр лежат эфирные тела Платона. Занятия по бухгалтерии подвигли меня на подобные размышления.

Со спортом было аналогично. Гоночный трек заставляет тебя очень уважать цифры, потому что на нем ты из себя представляешь то, что о тебе говорят твои цифры, ни больше ни меньше. Если я показывал плохой результат в забеге, на то могли быть разные причины – травма, усталость, разбитое сердце, – но никому не было до них дела. В конце концов все помнили только мои цифры – время, за которое я пробежал дистанцию. Я жил этой реальностью, но лишь Хейс-художник заставил меня почувствовать ее.

Однако в какой-то момент я начал опасаться, что Хейс – это трагический художник, саморазрушитель, ван-гоговский тип. Он вызывал неприязнь у коллег по фирме каждый день, неопрятно одеваясь, страшно сутулясь, да и поведение у него было ужасным. Также у него был целый набор фобий – боязнь высоты, змей, жуков, замкнутых пространств, – что еще больше отталкивало от него сослуживцев и начальство.

Но его главной проблемой было питание. Команда топов Price Waterhouse уже давно предложила бы Хейсу стать партнером, но фирма просто не могла закрыть глаза на его вес. Боссы не собирались терпеть 300-фунтового партнера. Вполне вероятно, что этот неприятный факт заставлял и Хейса еще больше налегать на еду. Но что бы ни было тому причиной, ел он и вправду очень много.

Под конец дня он рассказывал бесконечные истории младшим бухгалтерам. Он говорил без остановки, и за это некоторые коллеги прозвали его Дядюшкой Ремусом. Но не я. Мне не было скучно во время его выступлений. Каждая из них содержала бриллиант деловой мудрости – я впитывал его знания о том, что заставляло компании работать, что реально значили бухгалтерские книги для бизнеса.

Когда я не служил пехотинцем в армии бухгалтеров Хейса, я продолжал служить в армейском резерве (ведь я подписал 7-летнее соглашение с армией США). По вечерам каждый вторник, с 7 до 10, мне приходилось переключать мозг в режим «Старший лейтенант Найт».

Мое подразделение состояло из рыбаков, и мы часто проводили наше время службы резервистов в районе складов, на расстоянии нескольких футбольных полей от места, где я забирал свои поставки из Onitsuka. Большую часть времени мы с моими подчиненными нагружали и разгружали корабли, джипы и грузовики. Также мы часто занимались физкультурой. Отжимания, подтягивания, приседания, бег. Я помню, что однажды вечером я повел свою группу на 4-мильную пробежку.

Я установил убийственную скорость и стабильно повышал ее, стирая себя и подчиненных в порошок. После этого я слышал, как один солдат сказал другому: «Я слышал, как лейтенант Найт шаги считал. Он, по-моему, вообще не дышит!»

Вероятно, это был мой единственный триумф в 1965 году.

Иногда нас сажали в класс, и инструкторы рассказывали нам о военной стратегии, что казалось мне очень интересным.

Инструкторы часто начинали эти занятия с рассказа о какой-нибудь давней, знаменитой битве. Но каждый раз они съезжали с любой темы на одну-единственную – Вьетнам. Конфликт там разгорался все сильнее. А США влезали в него все глубже, будто их притягивало туда гигантским магнитом.

Я ненавидел эту войну. Не только потому, что чувствовал ее неправильность. Я также ощущал, что она глупа и несет огромное количество потерь. А глупость я ненавидел. Ко всему прочему казалось, будто этой войной управляют те же принципы, что и моим банком. Драться не для того, чтобы выиграть, а чтобы избежать поражения. Это и есть стратегия, ведущая к неизбежному проигрышу.

Хейс много ездил, посещая клиентов по всему Орегону, «леча» их бизнесы, и я постоянно становился частью его медицинского шоу на колесах. Из всех младших бухгалтеров я был его самым любимым, в особенности когда он путешествовал. В одной из таких поездок я рассказал ему о своей компании Blue Ribbon. Он увидел в ней перспективу. Он также увидел и мои проблемы. Цифры, сказал он, не лгут. «Запускать новую компанию, – сказал Хейс, – в этой экономической ситуации? Да еще обувную компанию? С нулевым балансом наличности?» Он ссутулился и покачал своей большой немытой головой.

С другой стороны, заметил он, у меня было одно преимущество. Это Бауэрман. Живая легенда в качестве партнера – этот пункт измерить цифрами было невозможно. Плюс к тому, факт наличия в партнерах этого человека поднимал мой бизнес в цене. Бауэрман ездил в Японию на Игры 1964 года, чтобы поддержать членов команды США по легкой атлетике, которых он тренировал. (Двое его спортсменов, Билл Деллинджер и Гарри Джером, стали тогда медалистами.)

А после Игр Бауэрман сменил формат и перевоплотился в амбассадора Blue Ribbon. Он и миссис Бауэрман – с чьей легкой руки мне были предоставлены 500 долларов, которыми Бауэрман скрепил наше партнерство, посетили офис компании Onitsuka и очаровали там всех поголовно.

Их приняли по-королевски и провели VIP-тур по фабрике, а Моримото даже представил их господину Онитсука. Эти два старых льва, конечно, поладили. Оба, в конце концов, были скроены из одного материала, сформированы одной войной. Оба до сих пор воспринимали повседневную жизнь как битву. Мистер Онитсука, однако, обладал поразительной устойчивостью к поражениям, что очень впечатлило Бауэрмана.

Мистер Онитсука рассказал Бауэрману, как основал свою обувную компанию в Японии, лежащей в руинах, когда все большие города еще дымились от американских бомб. Он сделал свои первые колодки для линии баскетбольных кроссовок, выливая горячий воск со свечей, украденных от изображений буддистских божеств, на свои собственные ноги. И, хотя те баскетбольные кроссовки никто не покупал, мистер Онитсука не сдался. Он переключился на кроссовки для бега, и остальные его дела уже принадлежат истории обуви. Все японские бегуны на Играх 1964 года, рассказал мне Бауэрман, были обуты в кроссовки Tiger.

Также мистер Онитсука рассказал Бауэрману, что озарение о том, как должна выглядеть подошва Tiger, снизошло на него во время поедания суши.

Бросив взгляд на деревянное блюдо, где лежало щупальце осьминога, Онитсука подумал, что такая присоска, какой обладает внутренняя сторона щупальца, может отлично сработать на подошве беговых кроссовок. Бауэрман оценил такой подход. Он понял, что вдохновение может прийти с неожиданной стороны. На идею может натолкнуть еда. Или вообще то, что валяется вокруг дома.

Вернувшись в Орегон, Бауэрман начал успешно переписываться со своим новым другом, мистером Онитсука, и с командой его компании. Он посылал им огромное количество идей и предложений по модификации их кроссовок.

Хотя все люди, по сути своей, одинаковы, Бауэрман был убежден, что стопы у всех отличаются. У американцев тела длиннее и тяжелее, чем у японцев, и соответственно им нужна другая обувь. После того как он расчленил дюжину пар кроссовок Tiger, Бауэрман понял, как подогнать их под американского покупателя. В конце концов, у него образовалась огромная пачка записей, скетчей, рисунков, которые он отправил в Японию.

К сожалению, он попал в ту же ситуацию, в которую до того попадал и я: не важно, насколько хорошо ты общаешься с командой Onitsuka лично, все идет кувырком, стоит тебе вернуться на свою сторону Тихого океана. На большую часть писем Бауэрмана ответа не последовало. Если ответ приходил, то он был загадочно-нечитаемый, или же это был витиеватый по своей форме отказ. Мне причиняла боль мысль, что японцы обращались с Бауэрманом так же, как и я с Джонсоном.

Но Бауэрман отличался от меня тем, что не принимал отказ близко к сердцу. Как и Джонсон, когда его письма оставались без ответа, он просто писал еще. С большим количеством подчеркнутых слов и восклицательных знаков.

Не прекратил он и своих экспериментов. Он продолжал рвать на части кроссовки Tiger, продолжал использовать молодежь из своих беговых команд в качестве подопытных кроликов. Во время осеннего бегового сезона 1965 года каждая гонка принесла Бауэрману два результата. Это было соревнование бегунов и битва их ботинок.

Бауэрман замечал, как держит ногу свод, как подошвы сцепляются с поверхностью, как упираются пальцы и как сгибается подъем. После чего он посылал свои наблюдения и открытия в Японию. В конце концов он своего добился. Onitsuka прислали прототипы, которые соответствовали представлениям Бауэрмана о «более американских» кроссовках, чем те, что базово выпускала фабрика.

Мягкая внутренняя подкладка под подошву, большая поддержка подъема, поддержка пятки, чтобы уменьшить нагрузку на Ахиллово сухожилие, – Бауэрман буквально сошел с ума от радости, получив этот прототип. Он попросил компанию сделать еще партию. Потом обул в экспериментальные кроссовки всех своих бегунов, кто участвовал в соревнованиях.

Эта маленькая победа ударила Бауэрману в голову, в хорошем смысле. В то же самое время он проводил эксперименты со спортивными эликсирами, волшебными добавками и порошками, способными придать его бегунам сил и выносливости. Еще когда я бегал в его команде, он говорил о важности восстановления у спортсменов солей и электролитов. Он заставлял меня и других спортсменов пить энергетик, который сам изобрел. Это была довольно мерзкая смесь бананового пюре, лимонада, чая, меда и нескольких неизвестных науке ингредиентов.

Сейчас, параллельно с обувью, он совершенствовал и свой спортивный напиток, ухудшая его вкус и повышая эффективность.

Лишь через многие годы я понял, что Бауэрман пытался изобрести Gatorade (энергетический напиток компании Pepsi. – Прим. пер.). В свое «свободное время» он любил разминаться на стадионе Хейвард Филд. Это была своего рода святая земля, освященная традицией, но Бауэрман, конечно, не верил, что традиция может кого-то остановить.

Во время дождя, который шел над этим местом практически постоянно, гаревые дорожки Хейварда превращались в венецианские каналы.

Бауэрман думал, что прорезиненный материал, если им будут покрыты беговые дорожки, было бы проще сушить, чистить и подметать. Также он считал, что прорезиненное покрытие будет более щадящим по отношению к ногам его бегунов. И вот он купил цементную смесь, смешал ее с мелко порезанной резиной от старых автомобильных покрышек и различными химикатами и проводил часы, подыскивая правильную консистенцию и текстуру. Много раз он очень сильно страдал отравлением, надышавшись парами этого колдовского зелья. Ужасные мигрени, ярко выраженная потеря координации и потеря зрения – вот лишь несколько продолжительных последствий его экспериментов по поиску совершенства.

И снова лишь через много лет я понял, к чему шел Бауэрман. Он пытался изобрести полиуретан.

Однажды я спросил его, как он умудряется успевать все это делать за 24 часа. Тренерство, путешествия, эксперименты, содержание семьи. Он лишь хмыкнул, будто все это было мелочами. И тихо добавил, что еще пишет книгу.

– Книгу? – удивился я.

– О беге, – сказал он угрюмо.

Бауэрман всю жизнь утверждал, что люди ошибаются, считая атлетами только олимпийскую элиту. Но ведь мы все – атлеты, говорил он. Если у тебя есть тело, то ты атлет. Теперь он намеревался донести эту мысль до широкой аудитории. До читающей публики. «Звучит интересно», – вежливо заметил я, но подумал при этом, что мой старый тренер немного сошел с ума. Кто же в здравом уме захочет читать книжку о беге?

Срок моего контракта с Onitsuka приближался к финишной черте, и я ежедневно проверял почту, надеясь получить письмо, в котором будет написано, что компания хочет этот контракт продлить. Или что отказывается продлевать. В любом случае хоть какая-то определенность принесла бы облегчение. Конечно, я все еще надеялся получить и письмо от Сары, где было бы сказано, что она передумала. И, как всегда, я с ужасом ожидал письма из своего банка, где бы сообщалось, что мой бизнес больше им неинтересен и они отказывают мне в очередном кредите.

Но письма исправно приходили лишь от Джонсона. Подобно Бауэрману, этот человек как будто не спал. Никогда. У меня не было другого объяснения его неиссякаемому потоку корреспонденции. Большая часть из которой была абсолютно бессмысленна. Вместе с тоннами информации, которая была мне ни к чему, типичное письмо от Джонсона содержало длинные поучительные отступления и некий род примитивного юмора. В нем могли попадаться строчки из песен. Иногда я находил в нем поэму.

Эти письма были отпечатаны на машинке, которая столь жестоко вбивала буквы в тонкую бумагу, что практически превращала послания Джонсона в сообщения, набранные шрифтом Брайля. Почти каждое из них содержало какую-нибудь историю. Как Джонсон продал тому парню пару Tiger, но дальше по дороге встретил человека, который захотел купить еще столько-то пар, и поэтому у Джонсона родился план… Как Джонсон гонялся за главным тренером такой-то высшей школы, чтобы продать ему 6 пар, а в результате продал ему чертову дюжину… что, опять же, доказывает…

Часто Джонсон описывал в утомительных подробностях последнюю рекламу, которую он разместил или планировал разместить на последних полосах спортивных изданий – Long Distance Log или Track & Field News. Или описывал фото кроссовки Tiger, которую он приложил к этой рекламе. Он соорудил подобие фотостудии у себя дома, и с упорством маньяка фотографировал кроссовки на диване, поставив их на черный свитер. Я же не видел особого смысла размещать рекламу в журналах, которые читали исключительно фанаты бега.

Честно сказать, я вообще не видел смысла рекламироваться в периодических изданиях. Но Джонсону, казалось, это приносило радость, ну и отлично, зачем же мне было его останавливать? Типичное письмо Джонсона заканчивалось замечанием, либо саркастичным, либо грустным, на тему того, что я не ответил на его предыдущее письмо. За этим следовал постскриптум, за ним еще постскриптум, а иногда целая пагода из постскриптумов. Потом просьба его подбодрить, которую я никогда не исполнял. У меня не было времени на ободряющие слова. К тому же это вообще не мой стиль.

Сейчас я оглядываюсь назад и спрашиваю себя, был ли я тогда сам собой, или «косил» под Бауэрмана, или пытался срисовать манеру моего отца, или их обоих. Копировал ли я их манеру немногословных мужчин? Возможно, я изображал всех мужчин, которыми восхищался? В то время я читал все, что мог, о генералах, самураях, сегунах, вперемешку с изучением биографий моих любимых героев – Черчилля, Кеннеди и Толстого. Я не питал любви к насилию, но меня восхищали лидерские качества, особенно проявленные в экстремальных условиях. А война – это самые экстремальные условия из возможных.

Однако бизнес очень напоминает военные действия. Кто-то однажды сказал, что бизнес – это война без пуль, и я был готов с этим согласиться. В этом я был не одинок. На протяжении всей истории мужчины искали в образе воина модель хемингуэевской кардинальной добродетели, красоты, проявленной под давлением. (Сам Хемингуэй написал большую часть своего романа «Праздник, который всегда с тобой», глядя на статую маршала Нэя, любимого полководца Наполеона.)

Один урок я точно вынес из своих домашних штудий о великих героях – они не говорили много. Никто из них не был болтуном. Никто не занимался микроменеджментом. Не говори людям, как делать, скажи им, что делать, и позволь удивить тебя результатами. Потому я не отвечал Джонсону и не вдавался в разъяснения. Сказав ему, что нужно делать, я надеялся, что он рано или поздно тоже удивит меня. Возможно, своим молчанием.

К чести Джонсона, хотя он и жаждал общения со мной, не получив желаемого, он не терял своего запала. Наоборот, казалось, моя отстраненность лишь мотивировала его.

Он был очень погружен в детали продаж, он понимал, что я-то – нет, я этих деталей не знаю. И, несмотря на то, что он радостно жаловался на меня всем подряд (мне самому, моей сестре, общим друзьям), он видел, что мой стиль управления дает ему свободу. Предоставленный сам себе, он фонтанировал безграничным креативом и энергией. Он работал 7 дней в неделю, продавая и рекламируя Blue Ribbon, а когда он не был занят продажами, то составлял и приводил в порядок свою базу покупателей.

На каждого нового покупателя Джонсон заводил его или ее персональную карточку с индексом, которая содержала личную информацию о покупателе, размер обуви и обувные предпочтения. Эта база данных позволяла Джонсону оставаться в контакте со всеми покупателями, постоянно быть с ними на связи, что заставляло каждого из них почувствовать себя особенным. Он посылал им открытки на Рождество. Поздравлял в день рождения. Посылал поздравительные записки после того, как они пробегали марафон или побеждали в соревнованиях. Когда бы я ни получал письмо от Джонсона, я знал, что это лишь одно из тех десятков, которые он отнес на почту в тот день.

Он состоял в переписке с сотнями покупателей, из всех слоев общества, от спортивных звезд высшей лиги до 80-летних любителей пробежек на выходных. Наверняка многие из них, вытаскивая очередное письмо Джонсона из почтового ящика, думали то же самое, что и я: где этот парень находит время?

В отличие от меня, большинство покупателей стали зависеть от писем Джонсона. Многим приятно, когда им пишут. Многие отвечали ему. Они рассказывали о своей жизни, своих неприятностях, травмах, и Джонсон консультировал, сочувствовал и давал советы.

Особенно много вопросов было о травмах. Немногие люди в 1960-х что-то знали о беговых травмах, как и не были в курсе о спортивных травмах в целом, а письма Джонсона были часто полны информацией, которую невозможно было найти где-то еще. Я слегка беспокоился о ее достоверности. Также я беспокоился, что однажды получу письмо с сообщением о том, что Джонсон нанял автобус и везет их всех к доктору.

Некоторые покупатели посылали ему отзывы о Tiger, и Джонсон начал их собирать, чтобы потом использовать в создании новых моделей. Один мужчина, к примеру, пожаловался, что у беговых моделей Tiger недостаточна амортизация. Он хотел пробежать Бостонский марафон, но сомневался, что наши кроссовки выдержат 26 миль. Так Джонсон нанял местного сапожника, чтобы тот приделал к паре Tiger резиновые подошвы от банных тапочек. Вуаля. Джонсоновские кроссовки-«Франкенштейны» обладали космической по тем временам амортизационной технологией для всей длины своей подошвы. А сегодня она является стандартом для всех тренировочных кроссовок для бега.

На коленке сделанная подошва Джонсона оказалась такой динамичной, такой мягкой, такой инновационной, что покупатель этих кроссовок показал в Бостоне свой лучший личный результат. Джонсон прислал мне эту информацию, и стал убеждать передать ее в Tiger. Неделей ранее Бауэрман попросил меня сделать то же самое с его очередной порцией заметок. Хорошенькое дело, думал я. У меня имеется один безумный гений на другом.

Каждый раз я мысленно помечал себе все-таки сказать Джонсону, что меня беспокоит его растущий список товарищей по переписке.

Предполагалось, что Blue Ribbon будет работать в 13 западных штатах, тогда как Штатный Сотрудник Номер Один вовсю нарушал это правило. У Джонсона были покупатели в 37 штатах, включая самое сердце Восточного побережья, вотчину Ковбоя-борца. Восточный Ковбой ничего особенного не делал на своей территории, поэтому заходы Джонсона в его логово выглядели вполне безобидно. Но мне не хотелось его раздражать.

И тем не менее я никогда не озвучил Джонсону свои опасения. Как обычно, я ему вообще ничего не говорил.

В начале лета я решил, что подвал моих родителей уже недостаточно большой, чтобы служить головным офисом Blue Ribbon. А комната слуг больше не была достаточно велика для меня. Я снял односпальные апартаменты в центре города, в нарядной новой высотке. Аренда стоила 200 долларов, что было для меня довольно существенной суммой, но что ж делать…

Я также арендовал несколько необходимых предметов мебели – стол, стулья, кровать кинг-сайз, оливкового цвета диван – и попытался стильно их расставить. Это было немного, но по большому счету меня это ничуть не заботило. Моей реальной обстановкой были кроссовки. Моя первая холостяцкая квартира была заполнена кроссовками от пола до потолка.

Была у меня мысль не давать Джонсону мой новый адрес. Но я дал.

Разумеется, мой новый почтовый ящик начал вскоре разрываться от писем с обратным адресом P. O. Box 492, Seal Beach, CA 90740. Ни на одно из них я не ответил.

Затем Джонсон прислал мне два письма, проигнорировать которые я уже не мог. Во-первых, он сообщал, что тоже переезжает. Он расстался с молодой женой. Джефф собирался остаться в своем Сиал-Бич, но снять маленькую холостяцкую квартиру.

Несколько дней спустя он написал, сообщив мне, что попал в жуткую аварию. Это произошло ранним утром, где-то к северу от Сан-Бернардино. Он направлялся, конечно же, на соревнования, где собирался бежать сам и одновременно продавать Tiger. Он писал, что уснул за рулем и проснулся от того, что его «Фольксваген-Жук» летел по воздуху вверх тормашками. Снеся ограждение, машина перевернулась, и Джонсон вылетел из нее как раз за секунду до того, как она свалилась вниз с набережной.

Когда тело Джонсона перестало вращаться в воздухе, он осознал себя лежащим на спине и пялящимся в облака, а его нога и череп были раздроблены. Из черепа, сообщал он, что-то вытекало. Хуже всего было то, что теперь, когда он только развелся, о нем некому было позаботиться.

Невзирая на все эти приключения, Джонсон был в хорошем расположении духа. В серии писем, написанных неверным почерком, он уверял меня, что справляется со своими обязанностями. Он перетаскивал себя по новой квартире, заполняя заказы, отправляя кроссовки и переписываясь со всеми своими покупателями.

Друг приносит ему почту, писал он, так что не волнуйся. Вслед за этим он писал, что, так как ему сейчас надо выплачивать алименты, оплачивать огромные медицинские счета и содержать ребенка, ему нужно понимать долгосрочные перспективы Blue Ribbon. Он спрашивал у меня о том, каким я вижу будущее нашей компании?

Я не соврал ему… ну, почти не соврал. Может, из жалости, может быть, преследуемый образом бедолаги Джонсона, одинокого, лежащего в кровати, загипсованного, изо всех сил старающегося поддерживать жизнь в самом себе и в моей компании. Поэтому я звучал очень убедительно. Blue Ribbon, вещал я, возможно, с годами вырастет в компанию спортивных товаров с громадным уставным капиталом. Вероятно, у нас будут офисы на всем Западном побережье. А может быть, даже и в Японии. Конечно, писал я, это пока только лишь планы. Но, кажется, наша игра стоит свеч.

Последняя строчка была чистой правдой. Игра стоила свеч. Если Blue Ribbon лопнет, у меня не будет денег, и я буду раздавлен. Но у меня будет ценная мудрость, которую я смогу применить в своем следующем бизнесе. Мудрость казалась неизмеримым благом, но тем не менее – благом, которое оправдывало мой риск.

Запуск собственного бизнеса я приравнивал в жизни к таким вещам, как брак, игра в Вегасе, борьба с аллигаторами, и заставлял их выглядеть настоящими. Но я надеялся, что если уж утону, то утону быстро, и у меня будет в запасе еще много лет, чтобы применить далее на практике все усвоенные с таким трудом уроки. Я не тот человек, кто любит ставить цели, но эта цель мелькала у меня в голове каждый день, пока не превратилась в мою внутреннюю мантру. И звучала она так: проигрывай быстро.

В заключение я написал Джонсону, что если он сможет продать 3250 пар кроссовок к концу июня 1966 года – что, по моим подсчетам, было совершенно невозможно, – то я разрешу ему открыть тот самый розничный магазин, которым он меня давно уже донимал. Я даже постскриптум поставил, что, как я знал, он воспримет как конфетку. Я напомнил ему, что продал уже столько кроссовок и с такой скоростью, что он, вероятно, захочет поговорить с бухгалтером по поводу расчета и выплаты подоходного налога.

Джонсон немедля прислал саркастическую благодарность за такой совет. Он не будет подавать налоговую декларацию, сказал он, «ибо мой доход составил 1209 долларов, а расходы – 1245». Его нога сломана, сердце разбито, а финансы ушли в минус. В конце он дописал: «Пожалуйста, напиши мне все же пару ободряющих слов».

Я этого не сделал.

Каким-то образом Джонсон достиг названной мною магической цифры продаж. К концу июня он продал 3250 пар кроссовок Tiger. И он вылечился. И уже активно напоминал мне о моей части соглашения. Накануне Дня Труда он снял маленький магазинчик в Санта-Монике, по адресу 3107 Pico Boulevard, и открыл там наш первый в истории розничный магазин.

Затем он начал превращать этот магазинчик в своеобразную мекку, святую святых бегунов. Он купил самые удобные кресла, какие только смог найти и позволить себе по цене (а искал он их на гаражных распродажах). И создал красивое пространство, где бегуны могли проводить время и общаться. Он построил полки и заполнил их книгами, которые должен прочитать каждый, кто увлекается бегом. Многие из них были редкими первыми изданиями из его личной библиотеки.

Он завесил все стены фотографиями бегунов в кроссовках Tiger и заказал партию футболок с шелковой печатью, на которых поперек груди было написано Tiger. Их он дарил своим лучшим покупателям. Он также приклеил пару кроссовок на черную лакированную стену и подсветил их лампочками – вышло очень стильно. Нигде на свете не было еще такого заповедника для бегунов, места, где не просто продавались кроссовки, но которое делало из самого факта бега праздник. Джонсон, вдохновенный лидер этого культа бегунов, наконец обрел свою церковь. Службы шли с понедельника по субботу, с 9 утра до 6 часов вечера.

Когда он впервые написал об этом магазине, я вспомнил о храмах, которые видел в Азии, и мне очень захотелось посмотреть, что он там такого наворотил. Но у меня катастрофически не было времени. Я буквально разрывался между работой в Price Waterhouse, общением с Хейсом, ночами и выходными, полностью посвященными Blue Ribbon, и тренировками солдат запаса. Но однажды от Джонсона пришло судьбоносное письмо, и у меня просто не осталось выбора. Я должен был это увидеть. И я немедленно сел в самолет.

Количество друзей по переписке у Джонсона все множилось и множилось, и один из них, школьник старших классов с Лонг-Айленда, случайно сообщил ему тревожные новости. Парень писал, что его тренер по бегу недавно рассказывал о том, что собирается заказать кроссовки Tiger у нового поставщика… некоего тренера по борьбе откуда-то то ли из Массапекуа, то ли из Манхассета.

Ковбой с Восточного побережья вернулся. Он даже разместил рекламу в выпуске журнала Track and Field. Пока Джонсон был занят, запахивая участок Ковбоя, Ковбой, оказывается, был занят тем, что засеивал поле, уже распаханное нами. Это Джонсон провел всю неподъемную работу, создал огромную базу покупателей, распространил информацию о Tiger при помощи своего беспощадного маркетинга, и теперь этот друг с Восточного побережья собирался просто вот так влезть к нам и заработать на нашем труде?

Я не очень хорошо понимаю сейчас, почему я вообще сел в тот самолет до Лос-Анджелеса. Мог бы просто позвонить. Возможно, подобно покупателям Джонсона, мне нужно было ощущение сообщества, того, что я не один. Даже если «не один» означало «нас всего двое».

Первое, что мы сделали, – это отправились на долгую, изнурительную пробежку по пляжу. Потом мы купили пиццу и понесли ее домой к Джонсону, квартира которого была обычной холостяцкой конурой. Крошечная, темная, почти не обставленная – она напомнила мне некоторые совсем дешевые хостелы, в которых приходилось останавливаться во время моего кругосветного путешествия.

Конечно, в квартире присутствовали и индивидуальные черты ее хозяина. Например, она была завалена кроссовками. Я думал, это у меня квартира загромождена обувью, но Джонсон буквально поселился внутри огромного кроссовка. Они свисали со всех крючков и вешалок, лежали на всех горизонтальных поверхностях. Кроссовки, кроссовки и еще кроссовки, большинство из которых были в распоротом состоянии.

Те немногие поверхности в доме, которые не были завалены кроссовками, заполняли книги. На самодельных книжных полках были собраны потрясающие издания – Джонсон не читал всякий книжный мусор. Его коллекция по большей части состояла из толстых томов по философии, религии, социологии, антропологии и классической западной литературе. Я думал, что люблю читать. Но Джонсон показал, что возможен высший уровень любви к чтению.

Больше всего меня поразил рассеянный фиолетовый свет, который наполнял все пространство его квартирки. Он исходил из 75-галонного аквариума с океанской рыбой. Расчистив мне место на диване, Джонсон погладил аквариум и объяснил, как тот здесь оказался.

Большинство только что разведенных парней стараются выходить из дома, тусоваться, общаться с людьми. Джонсон же проводил вечера под пирсом на пляже, плавая, ныряя и отыскивая редких рыб.

Он ловил их при помощи штуки, которую называл «заглатывающее ружье» и которой он сейчас махал у меня перед носом. Выглядела она, как предок первого в истории пылесоса. Я спросил, как это работает. «Просто опусти ее шланг в воду на мелководье, – сказал он, – и засасывай рыбу в пластиковую трубу, а затем перемещай в маленькую камеру. Затем перекинь рыбу в ведро и отнеси домой».

Он умудрился таким образом собрать у себя большую коллекцию экзотических созданий – морских коньков, окуней с опаловыми глазами, – которых он с гордостью демонстрировал мне. Он указал на главную драгоценность своей коллекции, малыша-осьминога, которого назвал Потягун. «Кстати говоря, – заметил Джонсон, – время его покормить».

Из бумажного пакета он извлек живого краба. «Давай, Потягун», – сказал Джонсон, запихивая краба в аквариум.

Осьминог не пошевелился. Джонсон опустил брыкающегося краба на песчаное дно аквариума. Потягун снова не прореагировал.

– Он у тебя не помер? – спросил я.

– Смотри внимательно, – ответил Джонсон.

Краб плясал на дне кругами в панике, ища укрытие. Ничего похожего в аквариуме не было. И Потягун об этом знал. Спустя несколько минут Потягун выпустил нечто из-под нижней части своего тела. Какую-то антенку или усик. Это нечто развернулось по направлению к крабу и слегка стукнуло его по панцирю. Йоху?

– Потягун только что ужалил краба и впустил в него яд, – сказал Джонсон, усмехаясь, будто гордый папочка.

Мы наблюдали, как краб постепенно перестает плясать, а затем и вовсе двигаться. Потягун нежно обернул свой усик-антенну вокруг краба и потянул его к своему лежбищу, ямке, которую он выкопал в песке за большим камнем.

Это был смертельный кукольный театр, темная пьеса Кабуки, где в главных ролях были беззащитная жертва и микроспрут. Был ли это знак, метафора к нашей дилемме? Одно живое существо съедено другим? Это была сама суть природы, выраженная в поединке когтей и зубов, и я не мог перестать думать о том, могла ли история Blue Ribbon и Ковбоя с Восточного берега принять подобный оборот.

Остаток вечера мы провели, сидя у Джонсона на кухне и изучая письмо от его осведомителя с Лонг-Айленда. Он читал его вслух, затем я читал его молча, а потом мы спорили, что же делать.

– Поезжай в Японию, – сказал Джонсон.

– Что?

– Тебе надо ехать, – сказал он. – Рассказать о всей той работе, которую мы проделали. Потребовать соблюдать твои права. Добить уже этого Ковбоя раз и навсегда. Если он начнет продавать кроссовки для бега, если он действительно в это впишется, его невозможно будет остановить. Либо мы обозначим границы сейчас, либо все кончено.

– Я только что вернулся из Японии, – сказал я, – и у меня нет денег ехать туда снова. – Я вкладывал все свои сбережения в свою компанию Blue Ribbon и, вероятно, не смогу попросить Уоллеса о новом кредите. Эта мысль меня расстроила. А еще у меня совершенно не было времени. В конторе давали две недели отпуска в год – если ты не использовал их для службы в запасе, что я и делал. А для служащих запаса давали одну дополнительную неделю, которую я уже тоже использовал.

В довершение всего, сказал я Джонсону, что «в этом нет никакого смысла. Отношения Восточного Ковбоя с Onitsuka сожрали меня».

Неубиваемый Джонсон в ответ на это извлек свою пишущую машинку, ту самую, которую он использовал, чтоб доставать меня письмами, и начал строчить записки, идеи, которые мне нужно было превратить в манифест и доставить топ-менеджерам Onitsuka. В то время как Потягун приканчивал своего краба, мы дожевали пиццу и разошлись глубоко за полночь.

Вернувшись в Орегон на следующий день, я отправился сразу к офис-менеджеру

Price Waterhouse.

«Я беру две недели отпуска, – заявил я, – и прямо сейчас».

Он выглянул из-за бумаг, которыми был завален его стол, и посмотрел на меня бесконечно долгим взглядом. Я подумал, что вот сейчас меня и уволят. Тут же и на месте. Но вместо этого он прочистил горло и промычал что-то… очень странное. Я не могу воспроизвести каждое слово, но, казалось, что он решил… из-за моей нервности и эмоциональности… что у меня случилось что-то серьезное.

Я притормозил и начал было рассказывать, что то, что он мог подумать, – это не совсем так, но вовремя заткнулся. Пусть думает что угодно, самое главное, что он дает мне отпуск. Пробежав пальцами сквозь редеющие волосы, он вздохнул и добавил: «Езжайте. Удачи. Пусть все разрешится».

Я купил авиабилет в кредит. У меня было 12 месяцев, чтобы этот кредит погасить. И, в отличие от моего предыдущего визита в Японию, на этот раз я послал телеграмму перед отъездом. В ней я сообщал директорам Onitsuka, что я еду и хочу встретиться. Они ответили мне телеграммой, в которой было сказано: приезжайте.

Но еще в телеграмме директоров компании говорилось, что встречаться я буду не с Моримото. Он то ли уволился, то ли умер. У нас новый менеджер по экспорту, сообщала телеграмма. Его фамилия Китами.

Кисикан. Японский аналог дежавю. И вот снова я садился в самолет, летящий в Японию. И снова я перечитывал и заучивал отрывки из книги «Как вести бизнес с японцами».

И вот снова я еду на поезде в Кобе, заезжаю в гостиницу в Ньюпорте, заселяюсь в комнату. Почти сразу после этого я прыгнул в такси и погнал в офис Onitsuka. Я рассчитывал на то, что мы снова окажемся в старой переговорной, но нет, они все переделали с того момента, когда я был здесь в последний раз. У нас новая переговорная, сказали мне в компании. Более просторная, удобная и современная. С кожаными креслами вместо старых, обитых тканью, и с гораздо более длинным столом. Более впечатляющая, но менее знакомая.

Я почувствовал себя дезориентированным и напуганным. Это как готовиться к встрече в Орегоне, а в последний момент узнать, что ее перенесли в Мемориальный Колизей Лос-Анджелеса.

В новую переговорную зашел человек и протянул мне руку. Это и был Китами.

Его черные ботинки были до блеска начищены, его волосы также сияли блеском. Черные, как ночь, зачесанные строго назад, волосок к волоску. Он являл собой великий контраст с Моримото, который, казалось, вечно одевался в темноте и с завязанными глазами.

Меня отпугнула элегантность Китами, но тут он внезапно и очень тепло улыбнулся мне, пригласил присесть, расслабиться, расспросил, почему я приехал. У меня появилось сильное ощущение, что, несмотря на свой глянцевый внешний вид, он был не очень-то уверен в себе.

В конце концов он только что вышел на эту работу. У него было еще недостаточно собственного капитала, уверенности в своей позиции тут. Это понятие само выстрелило в моей голове. Что-то подсказывало мне, что я тоже представляю ценность для Китами. Я не был крупным клиентом, но не был и совсем уж мелким. Локация решает все. Я продавал их кроссовки в Америке, этот рынок был жизненно важен для будущего Onitsuka. Возможно, просто возможно, Китами не хотел меня терять.

Может быть, они захотят попридержать меня, пока не передадут все дела Ковбою с Восточного побережья. Я был ценной статьей дохода, так что, вероятно, мой расклад все же лучше, чем я думал.

По-английски Китами говорил лучше, чем его предшественники, но с более густым акцентом. Моему уху нужно было некоторое время, чтобы адаптироваться к его звучанию, пока мы болтали о моем перелете, погоде и продажах. В это время другие руководители постепенно заполняли переговорную, рассаживаясь вокруг стола.

В конце концов Китами откинулся в кресле.

– Хай…

Он застыл в ожидании.

– А мистер Онитсука? – спросил я.

– Мистер Онитсука не сможет присоединиться к нам сегодня, – сказал он.

Черт. Я намеревался сыграть на его симпатии ко мне, не говоря уж про дружбу с Бауэрманом. Но нет. Один, без сторонников, пойманный в незнакомом помещении переговорки, будто в ловушку, я ринулся в битву.

Я рассказал Китами и другим директорам, какую огромную работу проделала за последнее время Blue Ribbon. Мы поставили пару кроссовок в ответ на каждый заказ, собрали разветвленную базу покупателей, и мы ожидали, что наш рост продолжится в тех же темпах. Мы заработали на продажах 44 тысячи долларов в 1966 году и планировали сделать 84 тысячи в 1967-м. Я описал наш новый магазин в Санта-Монике и выложил планы по другим магазинам – на будущее.

Затем я подошел к главному. «Мы бы очень хотели стать эксклюзивными дистрибьюторами линии кроссовок Tiger для бега в США, – сказал я. – И я думаю, что это бы хорошо послужило интересам вашей компании».

Ковбоя с Восточного побережья я даже не упоминал.

Я оглядел сидящих за столом. Суровые лица. И у Китами такое же. В нескольких словах он высказал мне, что это невозможно. Компания Onitsuka хотела бы иметь своим дистрибьютором в США кого-то большого размера, более стабильного, фирму, которая могла бы выдерживать рабочие обороты. Фирму с офисами на Восточном побережье.

– Но, но, – заикнулся я. – У Blue Ribbon есть офисы на Восточном побережье.

Китами качнулся назад на стуле.

– Да?

– Да, – сказал я. – Мы есть на Восточном побережье, на Западном побережье и вскоре, быть может, откроемся еще и внутри страны. Мы можем выдержать национальную дистрибуцию, не вопрос. – Я вновь оглядел сидящих за столом. Суровые лица стали чуть менее суровыми.

– Ну, – сказал Китами, – тогда это меняет дело.

Он уверил меня, что они внимательно рассмотрят мое предложение. А сейчас «Хай». Встреча окончена.

Я отправился назад в отель и провел всю ночь без сна.

Первое, что случилось утром, – мне перезвонили из Onitsuka, приглашая снова прийти к ним в офис. Китами вручил мне эксклюзивные права на дистрибуцию продукции Tiger в США. Он давал мне трехлетний контракт.

Я очень старался выглядеть равнодушно, подписывая бумаги и размещая заказ на пять тысяч пар кроссовок, которые стоили 20 тысяч долларов, которых у меня не было. Китами сказал, что отправит их ко мне в офис на Восточном побережье, которого у меня тоже не было.

Я обещал прислать телеграммой точный адрес.

В самолете, летящем домой, я смотрел в иллюминатор на облака над Тихим океаном и вспоминал, как сидел на вершине Фудзи. Интересно, что бы Сара почувствовала ко мне сейчас, после этой победы? И что почувствует Восточный Ковбой после того, как получит весть из Onitsuka о том, что он раздавлен?

Я выкинул книгу «Как вести бизнес с японцами». Мой багаж был набит сувенирами. Кимоно для мамы, сестер и бабушки Хатфилд, маленький самурайский меч, который я собирался повесить над столом. И моя главная любовь: маленький японский телевизор. Трофеи, подумал я, улыбаясь. Однако где-то над Тихим океаном моя «победа» навалилась на меня всем своим весом. Я представил себе лицо Уоллеса, когда попрошу его выдать мне кредит на этот гигантский новый заказ. А если он откажется, или когда он откажется, то что?

С другой стороны, вот скажет он «да», как я собираюсь открывать офис на Восточном побережье? И как я собираюсь это сделать до того, как приедут кроссовки? И кто будет им управлять?

Я всматривался в изогнутый, сияющий горизонт. Был только один человек на этой планете, достаточно бездомный, энергичный и достаточно безумный, чтобы подорваться и переехать на Восточное побережье по первому зову и попасть туда до того, как приедут кроссовки.

Интересно, как Потягуну понравится Атлантика…

Я не то, чтобы хорошо справился со всем этим делом. Совсем не справился, если быть честным. Зная, как он среагирует, и опасаясь этого, я все откладывал момент, когда расскажу обо всем Джонсону. Я послал ему короткую записку, сообщая, что встреча в компании Onitsuka прошла хорошо и что и я отстоял наше право на дистрибуцию в национальных масштабах. Но я не распространялся о подробностях. Думаю, я все еще надеялся, что смогу нанять кого-то другого, чтобы отправить его на восток. Или что Уоллес загубит мою затею.

И я действительно нашел человека и нанял его. Это был бывший бегун на дальние дистанции, конечно. Но он передумал и слился буквально за несколько дней до поездки туда. Я был подавлен, несобран, затянут в круг беспокойства и прокрастинации и в таком состоянии решил, что проще будет найти кого-то на замену Джонсону в магазин в Санта-Монике. Я спросил Джона Борка, тренера по бегу из высшей школы в Лос-Анджелесе, друга друзей, – не хочет ли он возглавить магазин? Он радостно согласился. Он о таком и мечтать не смел. Откуда ж я знал, что он так сильно этого хочет?

Прямо на следующее утро он заявился в магазин Джонсона и объявил, что он – новый босс.

– Новый – что? – спросил Джонсон.

– Меня наняли, чтобы я вас заменил, когда вы уедете на восток, – сказал Борк.

– Когда я уеду – куда? – выдавил Джонсон, снимая с рычага телефонную трубку.

Я не очень хорошо справился с тем разговором. Сказал Джонсону, мол, чувак, ха-ха, а я только собирался тебе звонить.

Я сказал, что мне дико жаль, что он узнал обо всем таким идиотским способом, и объяснил, что мне пришлось соврать в офисе Onitsuka и объявить, что у нас уже есть офис на Восточном побережье. В общем, нормально мы вляпались.

Кроссовки скоро уже поплывут огромной партией в Нью-Йорк, и никто, кроме Джонсона, не справится с тем, чтобы их принять и открыть офис. Судьба Blue Ribbon была в его руках.

Джонсон был как громом поражен. Затем пришел в ярость. Затем испугался. Все в течение где-то одной минуты. Так что мне пришлось снова прыгать в самолет и лететь к нему, в его магазин.

Да не хочет он жить на Восточном побережье, говорил Джонсон. Он любит Калифорнию. Он в Калифорнии всю жизнь прожил. Он здесь мог весь год бегать, а бег, насколько я знал, был всей его жизнью. Ну и как же он будет бегать на востоке, там же такая холодища зимой?

Мне уже казалось, что этот диалог будет продолжаться бесконечно.

Потом в один миг его тон поменялся. Мы стояли посреди его магазина, его кроссовочного рая, и еле слышно он признал, что сейчас переломный момент для Blue Ribbon, компании, в которую он уже столько сил вложил, финансово, эмоционально, духовно. Он понял, что больше некому было открывать офис на Восточном побережье. Я держал рот на замке и ждал. И ждал.

– О’кей, – сказал он наконец. – Я поеду.

– Здорово. Это действительно здорово. Потрясающе. Спасибо тебе.

– Но куда.

– Что куда?

– Куда ты хочешь, чтобы я поехал?

– А. Да. Ну… Куда угодно на Восточное побережье, где есть порт. Только не езди в Портленд, штат Мейн.

– Почему?

– Компания с офисами в двух разных Портлендах? Это окончательно смутит японцев.

Мы еще немного пошептались и решили, что Нью-Йорк и Бостон будут самыми логичными вариантами. Особенно Бостон.

– Именно отсюда приходит большая часть наших заказов, – заметил один из нас.

– О’кей, – сказал Джонсон, – Бостон, встречай.

Я протянул ему пачку брошюр о Бостоне.

Он спросил, как так получилось, что они были у меня с собой? И я ответил, что не сомневался, что он примет правильное решение.

Он рассмеялся. Его прощение и хорошие качества, которые я в нем увидел, наполнили меня благодарностью и новой любовью к людям. И, похоже, большей лояльностью к ним. Я пожалел о том, как обращался с ним раньше. Обо всех этих неотвеченных письмах. Есть командные игроки, есть суперпреданные люди, думал я, и есть Джонсон.

А затем он стал угрожать мне уволиться. В письмах, конечно же. «Я считаю себя в некотором смысле ответственным за наш успех в последнее время, – писал он. – И за любой успех, который у компании будет, по крайней мере, в ближайшие два года».

Таким образом, он ставил мне ультиматум из двух частей:

1. Сделать его полным партнером в Blue Ribbon.

2. Поднять его зарплату до 6 сотен в месяц, плюс отдавать треть со всех прибылей со всех проданных кроссовок после первых 6 тысяч пар.

Или, писал он, я говорю тебе – до свидания.

Я позвонил Бауэрману и рассказал, что наш Штатный сотрудник Номер Один поднял бунт. Бауэрман молча выслушал, посмотрел на проблему с разных точек зрения, взвесил все за и против, затем вынес вердикт, смысл которого сводился к следующему: да кому он нужен? Никому.

Я понимал, что Джонсон нужен мне.

Может быть, есть какой-то другой способ, некий срединный путь, который бы позволил договориться с Джонсоном, не давая ему долю в компании. Мы обсуждали это в более широкой перспективе, и математика просто не сходилась. Ни Бауэрман, ни я не хотели отдавать ни кусочка наших долей, поэтому ультиматум Джонсона, даже если бы я и хотел его принять, никак не мог быть претворен в жизнь.

Я полетел в Паоло Альто, где Джонсон навещал своих родителей, и попросил встретиться и поговорить. Джонсон сказал, что хочет, чтобы его отец, Оуэн, присоединился к нам.

Мы встретились в офисе Оуэна, и я был поражен сходством отца и сына. Они выглядели одинаково, их голоса были одинаковыми, и даже многие мелкие жесты у них были похожи. На этом, однако, их сходство заканчивалось. C самого начала Оуэн был таким громким и агрессивным, что я ясно понял, кто подстрекал Джонсона к бунту.

Оуэн был продажником по призванию. Он продавал оборудование для звукозаписи и был чертовски хорош в этом деле. Для него, как и для большинства продажников, жизнь была одной большой торговлей, процессом, которым он наслаждался. Другими словами, он был моей полной противоположностью. Ну вот, приехали, подумал я. Очередная битва с законченным торгашом. Да кончится это когда-нибудь?

Оуэн начал с перечисления всего, что его сын сделал для Blue Ribbon. Он настаивал на том, что его сын – главная причина, по которой Blue Ribbon все еще существует. Я кивал, позволяя ему высказаться, и вовсю сопротивлялся желанию посмотреть в глаза младшему Джонсону, который примостился в сторонке. Мне было интересно, репетировали ли они это все так же, как мы с Джонсоном репетировали переговоры перед моей последней поездкой в Японию.

Когда Оуэн закончил, когда он высказал все, привел мне неопровержимые факты, удостоверяющие, что его сын должен быть полным партнером в Blue Ribbon, я прочистил горло и подтвердил, что Джонсон был нашей движущей силой, что его работа была жизненно важна и неоценима. Но затем я их огорошил. «Правда состоит в том, что у нас 40 тысяч долларов долга крутится в продажах, и еще больше мы должны банку, так что здесь просто нечего делить, ребята. Мы делим пирог, которого еще нет».

Более того, я рассказал Оуэну, что Бауэрман не захотел делиться своей долей, и поэтому я не могу продать ничего из своей. Если я это сделаю, то я потеряю контрольный пакет компании, которую создал. Это невозможно.

Я сделал ответное предложение. Предложил поднять Джонсону зарплату на 50 долларов. Оуэн посмотрел на меня в упор. Это был яростный, тяжелый взгляд, выработанный чередой многих тяжелых сделок. Он ждал, что я сломаюсь, подниму ставки, но впервые в жизни я был сильнее, потому что мне больше нечего было предложить.

«Бери, что дают, или отказывайся», – примерно так это выглядело. Сложно с таким поспорить. Оуэн обратил взгляд на сына. Думаю, мы оба с самого начала понимали, что один Джонсон-младший сможет разрешить эту ситуацию. И на лице Джонсона я увидел борьбу двух противоречащих желаний. Ему не хотелось принимать мое предложение. Но увольняться хотелось еще меньше.

Он любил Blue Ribbon. Он нуждался в Blue Ribbon. В Blue Ribbon он видел единственное место в мире, где он пригодился. Эта компания была альтернативой зыбучим пескам корпоративного мира, в которых завязли многие наши друзья и однокурсники, да и вообще большая часть нашего поколения.

Он мог бесконечно жаловаться на то, что я не отвечаю на его письма, но по факту мой стиль управления, основанный на политике невмешательства в его дела, давал ему возможность развиваться, освобождал его. Вряд ли ему предоставят такую свободу где-то еще. Спустя несколько секунд он протянул мне руку. «Договорились», – сказал он. «Договорились», – подтвердил я, пожимая ее. Мы скрепили наше новое соглашение 6-мильной пробежкой. Как сейчас помню, я финишировал первым.

Джонсон в офисе на Восточном побережье, Борк в его магазине – работников у меня теперь было выше крыши. И тут позвонил Бауэрман с просьбой принять еще одного. Его бывшего спортсмена – Геоффа Холлистера.

Я пригласил Холлистера на гамбургер, мы прекрасно общались, но он предрешил свою судьбу, даже не шелохнувшись в тот момент, когда у меня при себе не оказалось денег, чтобы заплатить за ланч.

Я нанял его, чтобы он ездил по штату, продавать Tiger. И таким образом я обрел Постоянного сотрудника Номер Три.

Вскоре Бауэрман позвонил снова. Он желал, чтобы я взял на работу еще одного человека. Увеличить штат вдвое в течение нескольких месяцев? Да что я ему, General Motors, что ли? Я почти уже отказался, но тут Бауэрман назвал имя кандидата. Боб Вудел. Конечно, я знал это имя. Каждый в Орегоне его знал.

Вудел был подающим надежды бегуном команды Бауэрмана 1965 года. Не то чтобы звездой, но устойчивым и вдохновляющим спортсменом. На втором национальном чемпионате, где Орегонский университет защищал титул лидера, Вудел, появившийся буквально из ниоткуда, выиграл длинную дистанцию у прославленного чемпиона из университета Лос-Анджелеса. Я был на этих соревнованиях, видел, как он это сделал, и был очень впечатлен.

А на следующий день Вудел попал в теленовости, в сюжет о несчастном случае во время Празднования Дня матери в Орегоне. Вудел и 20 его студенческих братьев запускали плавучую платформу по Миллрэйс – старинному каналу для водной мельницы, который протекал по территории их кампуса. Они пытались перевернуть ее, и кто-то оступился. Другой отпустил руку. Третий не смог удержать. Кто-то закричал, кто-то побежал. Платформа упала и завалилась на Вудела, сломав ему один из нижних поясничных позвонков. И надежды на то, что он снова станет ходить, было очень мало.

Бауэрман провел собрание на стадионе Хейвард Филд, чтобы собрать денег на оплату медицинских счетов Вудела. Теперь он подыскивал для него какое-нибудь занятие. В настоящий момент, рассказал мне тренер, бедолага сидел дома у родителей, в инвалидном кресле, пялясь в стену. Вудел спрашивал Бауэрмана, не нужен ли ему помощник тренера. Но тот сказал мне: «Знаешь, Бак, я не думаю, что это подходящее занятие для него. Может быть, он мог бы делать что-то для Blue Ribbon».

Сразу после нашего разговора я набрал телефон Вудела. Я уже почти сказал, как я ему сочувствую и что очень сожалею по поводу несчастного случая, но в последний момент остановился. Я не был уверен, что это и есть правильные слова.

В голове моей пронеслись еще полдюжины фраз, и все они казались не тем, что нужно. Никогда еще я не чувствовал себя настолько беспомощным, а я вообще по жизни красноречием не блистал. Что сказать звезде бега, который вдруг потерял способность управлять своими ногами? Я решил говорить строго о деле. Я объяснил, что звоню по рекомендации Бауэрмана и что у меня может быть работа для него в моей новой обувной компании. «Отлично», – сказал он.

На следующий день мы встретились в кафе в центре Бивертона, района на западной окраине Портленда. Вудел приехал туда самостоятельно – он уже освоил специализированный автомобиль для инвалидов, Mercury Cougar с ручным управлением. Он приехал пораньше. А я опоздал на 15 минут. Если бы не его инвалидное кресло, то не знаю, как бы узнал Вудела, когда вошел в кафе.

Мы однажды встречались лично, и несколько раз я видел его по ТВ. Но после всех страданий и операций он сильно похудел. Он потерял 60 фунтов, и его естественно заостренные черты теперь были прорисованы еще более резко. Волосы его, однако, были такими же черными и вились замечательными тугими кудрями.

Он был похож на бюст или на фриз Гермеса, который я видел где-то в греческой провинции. Его глаза так же были черны и светились спокойствием, проницательностью и, возможно, печалью. Этим он немного напоминал Джонсона. Что бы это ни было, оно было загадочным и притягивающим. Я пожалел, что опоздал.

Предполагалось, что наш ланч – это рабочее собеседование, но интервью было просто формальностью, и мы оба знали это.

Орегонские парни заботятся друг о друге. К счастью, даже отложив лояльность в сторону, мы прекрасно поладили. Мы много смеялись вдвоем, особенно по поводу Бауэрмана. Мы вспомнили, какими способами он гнобил своих бегунов, оправдывая это закалкой. Например, мог нагреть ключ на печи и приложить его к голому телу в сауне. Мы оба испытали это на себе.

Довольно быстро я ощутил, что дал бы Вуделу работу, даже если бы тот был парнем со стороны. И был этому рад. Он был моим человеком. Было пока непонятно, что представляет из себя компания Blue Ribbon и будет ли она что-то представлять из себя в будущем, но, чем бы она ни стала, я надеялся, что она будет нести частичку духа этого человека.

Я предложил ему работу по открытию нового магазина в университетском городке, рядом с кампусом, и ежемесячную зарплату в 400 долларов. Он не торговался, слава тебе господи. Хотя если бы он попросил 4 тысячи в месяц, я бы нашел способ их ему платить.

– Договорились? – спросил я.

– Договорились, – ответил он и пожал мою руку. У него все еще была сильная хватка спортсмена.

Официантка принесла счет, и я щедро заявил Вуделу, что сегодня я угощаю. Но когда я достал бумажник, то обнаружил, что он пуст. Я попросил Четвертого штатного сотрудника Blue Ribbon одолжить мне денег. До зарплаты.

Когда Бауэрман не был занят тем, чтобы присылать мне новых работников, он слал мне результаты своих последних экспериментов.

В 1966 году он обнаружил, что та наружная часть подошвы, которая и прикасается к земле, в одной из наших моделей, «Взлете», имела свойство быстро истираться, таять, словно масло, тогда как внутренняя часть подошвы оставалась твердой и неизменной. И он принялся убеждать Onitsuka соединить внутреннюю часть подошвы «Взлета» и внешнюю часть подошвы другой модели, «Разминки». И вот, в 1967-м из Onitsuka пришел прототип новой спортивной обуви, и он был просто невероятен. Шикарные амортизаторы, элегантный крой – эти кроссовки были родом из будущего.

В Onitsuka спрашивали, как их назвать. Бауэрману нравилось название «Ацтек», в честь Олимпийских игр 1968 года, которые должны были пройти в Мехико.

И тут внезапно Adidas пригрозил нам иском. У них, оказывается, уже была модель под названием «Ацтека Gold», беговые шиповки, которые они планировали представить на той же Олимпиаде в Мехико. Никто о них еще даже не слышал, но это не остановило Adidas от раздувания проблемы на ровном месте.

В диком раздражении я поехал к Бауэрману на гору, чтобы это обсудить. Мы сидели на широком крыльце, выходящем на реку. Она в тот день сверкала, будто серебряный пояс. Бауэрман снял свою кепку, снова надел ее, потер лицо.

– Как звали парня, который покорил ацтеков? – спросил он.

– Кортес, – ответил я.

Он хмыкнул.

– О’кей. Давай назовем их «Кортес».

У меня развивалось нездоровое презрение к Adidas. А может, как раз совершенно обоснованное и здоровое.

Эта немецкая компания доминировала на рынке обуви для спорта уже пару десятилетий, и ее менеджеры вели себя со всей грубостью доминанта, у которого нет конкурентов. Конечно, вполне возможно, что они и не были грубы, и я делал из них монстра, чтобы утешить себя. В любом случае я их презирал.

Я уже устал видеть их спину далеко впереди каждый божий день. И не мог даже вынести мысли, что так будет продолжаться вечно.

Эта ситуация напомнила мне другую, с Джимом Грелле. Грелле, имя которого мы иногда переделывали в Гориллу, был самым быстрым бегуном в Орегоне, а я был вторым самым быстрым, что означало долгие годы наблюдать впереди себя спину Грелле. Когда мы оба поступили в Орегонский университет, его тирания по отношению ко мне продолжилась. К моменту выпуска я желал никогда больше не видеть спину Грелле. Спустя годы, когда он выиграл гонку на 1500 на Московском стадионе имени Ленина, я в армейской униформе сидел на диване в каптерке Форта Льюис. И это было несправедливо.

Я махал кулаком перед экраном, гордясь победой соотечественника-орегонца, но также меня немного мучило воспоминание о том, сколько раз он меня побеждал. В Adidas я видел второго Грелле. Соревнование с ними, угроза судебного разбирательства ранили меня бесконечно. И заводили. Очень.

И вот снова в моей битве с сильно превосходящим меня оппонентом моим тренером был Бауэрман. И снова он делал все, что в его силах, чтобы помочь мне победить. Я часто вызывал в памяти его зажигательные речи в раздевалке перед соревнованиями, особенно когда мы бились с нашими смертельными конкурентами, командой штата.

Я слово в слово мог бы воспроизвести эпические речи Бауэрмана, так и слышу, как он разъясняет нам, что штат Орегон – это не просто противник. Выиграть у университета Южной Каролины, или у Калифорнии, было важно, говорил он, но победить штат Орегон, это было (тут повисала пауза) – совсем другое дело.

Почти 60 лет спустя меня все еще способен зажечь его голос, его тон. Никто не мог бы воспламенить вашу кровь так, как Бауэрман, хотя он никогда не поднимал голоса. Он знал, как вворачивать в речь исковерканные итальянские слова и как вовремя ввести восклицательные междометия, чтобы они жгли, словно раскаленные ключи – голое тело.

Для дополнительного вдохновения я иногда вспоминаю тот момент, когда я впервые увидел Бауэрмана, идущего по раздевалке и несущего в руках новые беговые кроссовки. Когда он подошел ко мне, я даже не был уверен, что вхожу в его команду. Я был новичком, нетренированным, недоразвитым. Однако он повесил новую пару шиповок мне на грудь. «Найт», – произнес он. И все. Просто он произнес мою фамилию. И не издал ни звука более. Я посмотрел на ботинки. Они были ярко-зеленые, с желтыми полосами, они были самые прекрасные из всех вещей, которые я когда-либо видел в жизни.

Я лелеял их, а позже отнес в свою комнату и водрузил на почетное место, на верхнюю полку книжного шкафа.

Они были сделаны Adidas, естественно.

К концу 1967 года Бауэрман вдохновлял множество людей помимо меня. Та книга, о которой он мне рассказывал, «дурацкая книга о беге», все-таки была написана, издана и появилась на полках книжных магазинов. Не превышавший объемом сотню страниц его труд «Бег» воспевал радость физических упражнений перед нацией, которая никогда еще не слышала подобных проповедей, нацией, которая коллективно валялась на диване, и каким-то образом книга эту ленивую нацию помогла поднять с этих диванов.

Она разошлась миллионом экземпляров, дала старт спортивному движению, изменила само значение слова «бег». Очень быстро, благодаря Бауэрману и его книге, бег перестал быть развлечением для чудаков. Он больше не был делом для избранных. Он стал почти что модным.

Я был рад за своего учителя, а также и за Blue Ribbon. Я был уверен, что его бестселлер, конечно же, привлечет к нам внимание публики и увеличит наши продажи до небес. А потом я сел и прочитал эту книгу. И у меня внутри все обледенело.

В главе, посвященной экипировке, Бауэрман давал некие советы и убедительные рекомендации.

Рассуждая о болях в голени или эффекте «голени кролика», он писал, что правильно выбрать обувь для бега – это важно, но вообще-то бегать можно в чем угодно. «Возможно, ботинки для работы в саду или по дому прекрасно вам для бега подойдут».

Чего?..

Что же до спортивной одежды, Бауэрман сообщал читателям, что правильная экипировка «может помочь бегуну морально», но тут же добавлял к этому, что не стоит слишком много внимания уделять брендам.

Может, он и считал, что это правильно для непрофессионального бегуна, в отличие от спортсмена, но зачем же, Господи Боже ты мой, было сообщать об этом во всеуслышание в книге? В книге, проданной миллионным тиражом? В то время как мы боролись за то, чтобы запустить свой бренд обуви для бега? Более того, что это высказывание о ненужности правильной обуви для бега говорило о его мнении о Blue Ribbon – да и обо мне самом? Любые ботинки подойдут? Если это так, зачем мы вообще продаем Tiger? К чему было устраивать всю эту канитель?

Вот такой вот я был, гонялся за Adidas, но также и за Бауэрманом, словно подросток, ища его одобрения. В конце 1967 года, как и раньше, мне казалось, что я очень далек и от того, и от другого.

Благодаря во многом Бауэрмановской идее с беговыми кроссовками «Кортес» мы закрыли год с фейерверком и фанфарами, исполнив свои мечты о выручке: она составила 84 тысячи долларов. Своей поездки в Первый Национальный банк я ждал уже с нетерпением. Наконец-то Уоллес от меня отстанет, потеряв финансовые веревочки, за которые он меня дергал. Может, он наконец допустит, что быстрый рост компании имеет смысл и ценность.

В то же время Blue Ribbon переросла мою квартиру. Может, точнее будет сказать, что она ее завоевала. Мое жилье теперь тоже напоминало холостяцкую конуру Джонсона. Не хватало только фиолетового цвета аквариума и детеныша осьминога в нем. Я не мог дольше откладывать поиски нормального офиса. И арендовал большую комнату в восточной части города.

Это было не Бог весть какое место. Старое рабочее помещение без мебели, с высоким потолком и высокими окнами, несколько из них были сломаны и не закрывались, что держало температуру в комнате на стабильной отметке в 30 градусов (по Фаренгейту). По соседству находился пронзительно орущий песнями ресторан «Розовое ведро», где каждый день, где-то в 4 часа пополудни, врубался музыкальный автомат. Стены были столь тонкими, что можно было услышать песню с первой до последней ноты.

Но аренда здесь стоила дешево. Всего 50 баксов в месяц.

Когда я привел туда Вудела и показал этот офис, он заметил, что в нем есть некий шарм.

Кроме того, как полюбить этот офис, ничего другого Вуделу, в общем, не оставалось. Я решил перевести его сюда из магазина при университете. Он показал отличную работу в магазине, приобрел прекрасные навыки, был толковым и очень энергичными организатором, но я мог использовать все эти его качества гораздо лучше в месте, которое прозвал «Домашний офис». Разумеется, в первый же рабочий день он решил проблему незакрывающихся окон. Притащил свое старое копье для метания и сцепил им оконные задвижки, чтобы они оставались закрытыми.

Мы не могли позволить себе вставить новые стекла в разбитые окна, поэтому в холодные дни просто надевали свитера. А тем временем посреди комнаты я возвел фанерную стенку, таким образом разделив помещение на склад и офисную приемную. Я не был великим мастером ремонта, и пол у нас был кривой, поэтому стена тоже получилась не очень прямая. Ближе к одному своему концу она давала плавный волнообразный изгиб. Мы с Вуделом решили, что это прекрасно смотрится.

В комиссионке для офисов мы приобрели три убитых рабочих стола, один мне, один Вуделу и еще один «для следующего дурака, который решится у нас работать». Я также купил доску из пробки, к которой приколол разные модели Tiger, таким образом позаимствовав идеи из Джонсоновского магазина в Санта-Монике. В дальнем углу я оборудовал небольшой уголок, где покупатель мог присесть и померить кроссовки.

Однажды, без пяти минут 6 вечера, к нам забрел старшеклассник. Нужны кроссовки для бега, застенчиво произнес он. Мы с Вуделом взглянули друг на друга, затем на часы. Мы были выжаты за день, но нам была важна каждая продажа.

Мы обсудили с нашим юным другом высоту его подъема, ширину его шага, его жизнь и дали примерить несколько пар. Он неторопливо завязал их, прошелся по комнате, и про каждую в итоге сказал, что «как-то это все не то». В 7 вечера он заявил, что пойдет домой и там «подумает». Он ушел, а мы с Вуделом остались сидеть среди пустых коробок и разбросанных кроссовок. Я взглянул на него. Он – на меня. И что, вот так мы и будем строить нашу обувную империю?

По мере того как я постепенно переносил свои вещи из дома в офис, мне пришла в голову мысль, что, может, имеет смысл выехать из квартиры и поселиться на работе – я там все равно уже практически живу. Когда я не трудился в Price Waterhouse, зарабатывая на аренду, я территориально был в Blue Ribbon, и наоборот. Мыться можно было бы в спортзале. Но я сказал себе, что жить в офисе – это признак совсем уже безумного человека.

А потом я получил письмо от Джонсона, который сообщал нам, что он живет в своем новом офисе. Он обосновался в Уэллесли, на фешенебельной окраине Бостона. Конечно же, к письму он приложил от руки нарисованную карту, и скетч, и огромное количество информации, которая мне в жизни бы не понадобилась, об истории, топографии и погоде в этом пригороде, Уэллесли. Так же он рассказывал мне, как он пришел к мысли о том, чтобы выбрать именно это место.

Вначале он подумывал о Лонг-Айленде, Нью-Йорк. Но по приезде в этот город он встретился со старшеклассником, который предупредил в свое время его о секретных махинациях Ковбоя с Восточного побережья.

Парень провез Джонсона по всему району, и Джонсон увидел достаточно, чтобы понять, что это не его место. Распрощавшись со старшеклассником, он направился на север по магистрали I‑95, и, когда набрел на Уэллесли, это место просто заворожило его. Он увидел множество людей, занимающихся бегом на тихих, почти деревенских улицах, многие из них были женщинами, а те, в свою очередь, через одну напоминали актрису Али МакГроу. Али МакГроу была во вкусе Джонсона. Он вспомнил, что она когда-то училась в колледже в Уэллесли. Затем он узнал или вспомнил, что маршрут Бостонского марафона пролегал прямо через этот район. Все, дело было решено.

Он прошерстил свой каталог клиентских карточек и нашел адрес местного покупателя, очередного школьного чемпиона. Он поехал к дому парня и постучался в дверь без всякого предупреждения. Чемпиона дома не оказалось, но его родители очень хорошо приняли Джонсона и пригласили его войти и подождать. Когда парень вернулся, он обнаружил своего продавца спортивной обуви, обедающего в тесном кругу его семьи.

На следующий день, после того как они вместе сходили на пробежку, Джонсон получил от парня список имен – местных тренеров, потенциальных покупателей, полезные контакты – и список улиц, которые могли бы ему понравиться. За несколько дней он нашел и снял маленький домик за похоронным бюро. Застолбив за ним адрес офиса Blue Ribbon, он также сделал его своим домом. Он хотел, чтобы я взял на себя половину месячной ренты, стоившей 200 долларов. В постскриптуме Джонсон также сообщал, что я должен купить ему мебель.

Я ему не ответил.

Шесть дней в неделю я вкалывал на контору Price Waterhouse, при этом проводя все ранние часы и ночи после работы, а также все выходные и отпуска в Blue Ribbon. Ни друзей, ни спорта, ни общения – и меня это полностью устраивало. Моя жизнь вышла из равновесия, это было ясно, но мне было все равно. На самом деле, я даже хотел еще больше дисбаланса. Или баланса другого рода.

Я хотел посвятить Blue Ribbon каждую секунду каждой минуты каждого дня. Я никогда не хотел быть человеком, который сразу решает много задач, и не видел никакой причины становиться таким. Я хотел жить, присутствуя в этом ускользающем моменте, окунуться в каждый этот момент навсегда. Я хотел фокусироваться на одной задаче, которая имеет для меня значение. Если моя жизнь должна была превратиться в сплошную работу, без игры, то пусть работа будет игрой. Я очень хотел уволиться из Price Waterhouse. Не то чтобы я ненавидел эту контору. Нет. Просто я не был там самим собой.

Я хотел того же, чего хотят все. Быть собой все время. Но это казалось невозможным. Работа только в Blue Ribbon просто не могла меня прокормить.

Хотя компания уже пятый год успешно удваивала продажи, она все еще не могла обеспечить достойной зарплатой своего сооснователя. И я решил поискать компромисс, найти другую работу, которая помогала бы оплачивать мои счета, но требовала бы меньше усилий, оставляя мне больше времени для того, чтобы заниматься любимым делом.

Единственной работой, которая подходила под этот критерий, было преподавание. Я подал заявку в Портлендский государственный университет и получил работу ассистента профессора за 700 долларов в месяц. Я, по идее, должен был радоваться, оставляя Price Waterhouse, но я многому там научился, и мне было грустно расставаться с Хейсом. «Я собираюсь посвятить себя своей обувной компании», – сказал ему я. Хейс нахмурился и пробубнил что-то о том, что будет по мне скучать или что он мною восхищается. Я спросил, что он собирается делать. Он ответил, что будет продолжать делать карьеру в Price Waterhouse. Похудеет на 50 фунтов, станет партнером – таков был его план. Я пожелал ему удачи.

Частью формальностей при увольнении было требование пойти и поговорить с боссом, одним из старших парнеров по имени Керли Леклерк. Он был вежлив, беспристрастен, спокоен, разыгрывая одноактную драму, которую он играл уже сотни раз – интервью перед увольнением. Он спросил, что же я собираюсь делать вместо того, чтобы работать на одну из лучших бухгалтерских фирм в мире.

Я рассказал, что начал собственный бизнес и надеюсь, что этот бизнес будет процветать. А пока этот бизнес находится в стадии становления, то буду преподавать бухгалтерское дело.

Он был в шоке. Я порвал шаблон. «Почему вы хотите делать такие странные вещи?» Ответа я ему не дал.

Напоследок мне предстояло реально трудное объяснение – я рассказал обо всем отцу. Он тоже был в шоке.

Твои кроссовки уже всех достали, сказал отец, но то, что ты творишь сейчас, это уже совсем ни в какие ворота не лезет…

Преподавание не входило в число респектабельных профессий.

Преподавать же в Портлендском государственном было в его системе ценностей падением ниже плинтуса. «Друзьям-то я что теперь скажу?» – вопрошал папа.

Университет дал мне 4 класса по бухгалтерии, включая преподавание Бухгалтерского учета 101. Я потратил несколько часов на подготовку, вспоминая базовые правила, и с наступлением осени баланс в моей жизни сдвинулся туда, куда мне хотелось. У меня еще не было столько времени на Blue Ribbon, сколько бы мне хотелось посвящать моей компании. Но все же времени на собственное дело у меня оставалось гораздо больше, чем когда я работал в бухгалтерской конторе. Самое главное, что я шел по тому пути, который ощущал своим, и, хотя было непонятно, куда он приведет, я был готов к тому, чтобы это выяснить.

Я весь светился в тот первый день семестра, в сентябре 1967-го. Чего нельзя было сказать о моих студентах. Они медленно вползали в класс, и я чувствовал их скуку и злость. Весь следующий час они вынуждены были прожить в этой тесной клетке, где им втюхивали одну из самых сухих концепций, которую только можно было изучать. И я был в этом в какой-то мере повинен, что делало меня мишенью их возмущения. Хмурясь, они сверлили меня глазами. Некоторые бросали в мою сторону ненавидящие взгляды.

Я им сочувствовал. Но я не собирался позволить им загнать меня в угол. Стоя на кафедре, облаченный в свой строгий черный костюм и тонкий серый галстук, я сохранял спокойствие, ну, по крайней мере, – большую часть времени пытался его сохранить.

Я всегда был немного беспокойным и раздражительным, а в те дни я страдал несколькими нервными тиками – например, натягивал резиновые повязки вокруг запястий и играл, оттягивая их и отпуская, щелкая ими по коже.

Я мог хлопать этими резинками особенно сильно, или особенно громко, когда наблюдал, как студенты обреченно заходят в класс, вытянувшись в цепь, будто узники на пересылке. И вдруг с легкостью в класс вбежала прекрасная молодая женщина и уселась в первом ряду. У нее были длинные золотые волосы, которые касались плеч, и подходящие к ним по цвету золотые сережки-кольца. Я посмотрел на нее, она посмотрела на меня. Яркие голубые глаза были контрастно очерчены черной подводкой.

Я подумал о Клеопатре. Подумал о Жюли Кристи. Я подумал: Господи Боже, младшая сестра Жюли Кристи только что зашла на мою лекцию по бухгалтерскому учету.

Я задумался, сколько же ей лет. Даже двадцати, наверное, еще не исполнилось, гадал я, хлопая и хлопая своими браслетами по запястью, щелкая и таращась на нее, а затем притворяясь, что на нее не смотрю. От нее с трудом можно было оторвать взгляд. И трудно было понять хоть что-то про нее.

Такая молодая и уже кажущаяся столь искушенной.

Эти ее сережки – они были абсолютно из серии фенечек хиппи, а макияж глаз при этом был как у гламурной актрисы. Кто была эта девушка? И как, скажите на милость, мне концентрироваться на преподавании, когда она сидит в первом ряду?

Я начал перекличку. До сих пор могу вспомнить имена своих студентов.

– Мистер Трухилло?

– Здесь.

– Мистер Джемесон?

– Здесь.

– Мисс Паркс?

– Здесь, – мягко отозвалась «сестра Жюли Кристи».

Я поднял на нее глаза и чуть улыбнулся. Она чуть улыбнулась в ответ. Дрожащей рукой я сделал пометку напротив ее полного имени: Пенелопа Паркс. Пенелопа, словно верная жена Одиссея, совершающего кругосветное путешествие. Преданно ждущая его возвращения.

Я решил использовать метод Сократа. Вспомнил занятия профессоров в Орегонском и Стэнфордском университете, которые мне нравились больше всего. К тому же я до сих пор пребывал в восхищении от Греции и вспоминал день, проведенный на Акрополе. Но еще, вероятно, задавая студентам вопросы вместо того, чтобы просто начать читать материал, я старался отвлечь внимание от себя и расшевелить аудиторию. Особенно некоторых симпатичных ее представителей.

– О’кей, класс, – сказал я, – предположим, вы купили три одинаковые вещи, одну за доллар, другие – за два и три доллара соответственно. Вы продали одну за пять долларов. Какова стоимость этой проданной вещи? Какова валовая прибыль от этой продажи?

Поднялось несколько рук. Но ни одна из них не принадлежала мисс Паркс. Она сидела, опустив глаза. Пришлось спрашивать мистера Трухилло, а затем мистера Петерсона.

– О’кей, – продолжил я. – Теперь: мистер Трухилло сделал учет этого товара на базе FIFO и получил валовую прибыль в 4 доллара. А мистер Петерсон использовал LIFO и получил валовую прибыль в 2 доллара. Итак… у кого из них бизнес идет лучше?

Последовала оживленная дискуссия, в которую включились почти все, кроме мисс Паркс. Я смотрел и смотрел на нее. Она не произнесла ни слова. Она не поднимала глаз. Может, она отнюдь не стеснительная, подумал я. А просто не очень умная. Так жалко, если ей придется покинуть курс. Или если мне придется срезать ее на экзамене.

Все то время, что я работал преподавателем, я вдалбливал своим студентам главный принцип всей бухгалтерии: активы равны капиталу плюс обязательства.

Это базовое уравнение, говорил я, должно всегда, всегда находиться в равновесии. Бухгалтерия – это решение проблем, рассказывал я, и большинство проблем вырастают, когда в этом уравнении что-то пошло не так, образовался перекос. Говоря все это, я чувствовал себя немного лицемером, ведь у моей собственной компании этот баланс был низведен до соотношения 90 к 10, где сумма активов была меньше объема обязательств в 9 раз. Много раз я нервно сглатывал, представляя себе, что бы сказал Уоллес, приди он ко мне на лекцию.

Студенты мои тоже не отличались способностью приводить это уравнение к равновесию. Их домашние работы были ужасны. Все, за исключением работ мисс Паркс! Первую свою работу она написала просто блестяще.

Следующие ее работы сделали ее лучшей студенткой в группе. И не только ее ответы были правильны, еще и ее почерк также был идеален. Он напоминал японскую каллиграфию. Девушка с такой внешностью – еще и невероятно умна?

В середине семестра у нее был высший балл в группе. И я не знаю, кто радовался этому больше, мисс Паркс или мистер Найт. Через некоторое время я отдал ей обратно пройденные ею тесты, она остановилась возле моего стола и тихо спросила, можно ли мне кое-что сказать.

Конечно, сказал я, хватаясь за свои резиновые браслеты и щелкая ими с утроенной силой. Она спросила, могу ли я быть куратором ее диплома. Я был в радостном шоке. «О, – выдохнул я. – О, конечно. Это будет для меня честью».

Потом я, в свою очередь, промямлил: «А вы не хотели бы со мной… поработать?»

– С вами… что делать?

– У меня есть маленькая обувная фирма… ну… в качестве еще одной моей работы. И там мне нужна помощь в бухгалтерии.

Она держала свои учебники, прижав их к груди. Она поправила их, ее ресницы чуть дрогнули. «О, – произнесла она. – О, ну… О’кей. Это звучит… забавно».

Я предложил ей плату в 2 доллара в час. Она кивнула. Так мы и договорились.

Через несколько дней она приехала к нам в офис. Вудел и я выделили ей наш третий стол. Она села, сложила ладони на столешнице, огляделась. «Что вы хотите, чтобы я делала?» – спросила она.

Вудел протянул ей список задач – печать документов, ведение бухгалтерских книг, составление расписания, заполнение инвойсов – и сказал, что она может выбирать одно или два задания каждый день и выполнять его.

Но она не стала выбирать. Она просто взяла и все сделала. Быстро, с легкостью и сразу. Уже в течение первой недели мы с Вуделом и представить не могли, как обходились без нее раньше.

Мы находили ценность не только в качестве ее работы. Мы ценили радость, с которой она ее делала. С первого же дня она стала частью нашей команды. Она болела за то, что мы пытались сделать, за то, что я пытался построить.

Она чувствовала, что Blue Ribbon – это уникальная история, что она может стать чем-то действительно особенным, и она хотела делать все, что могла, чтобы помочь. А дел было много. Она удивительным образом находила общий язык с людьми, особенно с торговыми представителями, которых мы продолжали нанимать. Когда бы они ни приходили к нам в офис, мисс Паркс сначала оценивала их, и в итоге либо очаровывала, либо ставила на место, в зависимости от того, что требовалось.

Несмотря на свою застенчивость, она могла быть саркастичной или забавной, и торговые представители – те, которые ей нравились, – часто уходили в прекрасном настроении, улыбаясь и оглядываясь через плечо, поражались, что это такое за волшебство только что им повстречалось.

На Вудела присутствие мисс Паркс и вовсе оказывало животворящее влияние. У него был тяжелый период. Его тело боролось с инвалидным креслом, сопротивлялось идее о том, что эта тюрьма на всю жизнь. Его одолевали различные недуги, связанные с неподвижным сидячим образом жизни, и часто он мог быть на больничном неделями. Но когда он был в офисе и сидел рядом с мисс Паркс, краска возвращалась на его лицо. Она оказывала на него исцеляющий эффект, а наблюдение за этим процессом оказывало колдовское воздействие и на меня.

Часто я сам себя удивлял, предлагая сбегать через улицу за ланчем для мисс Паркс и Вудела. Это логично было бы делать самой мисс Паркс, однако день за днем я сам предлагал свои услуги курьера. Было ли это проявлением моего рыцарства? Или ее колдовством? Я сам себя не узнавал.

И все же некоторые вещи не меняются никогда.

Голова у меня была настолько забита дебитами, кредитами и кроссовками-кроссовками-кроссовками, что я редко выполнял заказы моих коллег о том, что бы им купить на ланч, правильно. Мисс Паркс никогда не жаловалась. Вудел, в общем, тоже. Каждый раз, когда я протягивал каждому из них по коричневому бумажному пакету, они обменивались понимающими взглядами.

– Не терпится узнать, что же я ем сегодня на обед, – бубнил Вудел.

Мисс Паркс прикрывала губы ладонью, пряча улыбку.

Мисс Паркс замечала мою очарованность ею, думается мне. Между нами проскальзывали длинные взгляды, повисали многозначительные неловкие паузы. Я помню один приступ нервного смеха не к месту, один эпизод долгого молчания. Один долгий взгляд глаза в глаза, после которого я не спал всю ночь.

Затем это случилось. Холодным днем в конце ноября, когда мисс Паркс вышла из офиса, я шел по комнате мимо ее стола и вдруг заметил, что один ящик открыт. Я остановился, чтобы закрыть его, и тут увидел внутри… пачку чеков. Все ее зарплатные чеки не были обналичены.

Так что она не воспринимала Blue Ribbon как работу. У нее был какой-то другой интерес. Может, этим интересом был я сам?

Может быть.

(Позже я выяснил, что Вудел тоже так делал.)

На День благодарения в тот год пришлись рекордные для Портленда холода. Бриз, который раньше обдувал нас из дырок в окнах, превратился в арктический ветер. Временами его порывы были столь сильны, что бумаги слетали со столов, а шнурки на демонстрационных образцах развевались и трепетали как флаги. В офисе находиться было уже невозможно, и мы не могли позволить себе починить окна, но и не могли закрыться.

Поэтому мы вели дела из моей квартиры. Мы с Вуделом сидели там с утра, а мисс Паркс присоединялась к нам в середине дня. Однажды Вудел уже ушел, а мы с мисс Паркс не перекинулись и парой фраз до самого окончания рабочего дня. Потом я провожал ее до лифта. Я нажал кнопку вызова. Мы оба натянуто улыбались. Я снова нажал кнопку. Мы оба уставились на мигающие огоньки над дверьми лифта. Я прочистил горло.

– Мисс Паркс, – сказал я, – а вы не хотели бы… ну… сходить со мной на свидание в пятницу вечером?

Эти глаза Клеопатры. Они увеличились в размерах.

– Я?

– Я больше здесь никого не вижу, – заметил я.

Пинг. Двери лифта медленно открылись.

– О, – произнесла она, глядя на свои туфли. – Ну… О’кей. Хорошо.

Она поспешила зайти в лифт, и, пока двери не закрылись, так и не подняла от своих туфель глаз.

Я повел ее в Орегонский зоопарк. Не знаю почему. Наверное, решил, что разглядывание животных поможет нам побороть смущение и разговориться. Также бирманские питоны, нигерийские козы, африканские крокодилы давали мне соблазнительные возможности впечатлить ее сказками из моих странствий. Я чувствовал необходимость в болтовне о пирамидах, в рассказе о храме Ники. А еще я рассказал ей, как заболел в Калькутте. Я никогда не рассказывал никому подробностей этого страшного момента. И я не очень понимал, почему рассказываю об этом мисс Паркс, ну разве что потому, что в Калькутте мне было ужасно одиноко, а в этот момент я чувствовал себя в прямо противоположном состоянии.

Я рассказал ей, как ненадежно положение Blue Ribbon. Что все может рухнуть в один момент. Но все равно я не вижу себя занимающимся чем-то другим. Моя маленькая обувная компания была живым, дышащим существом, которое я создал из ничего. Я вдохнул в нее жизнь, прошел с ней сквозь болезни, несколько раз воскрешал из мертвых и теперь хотел, просто нуждался в том, чтобы увидеть, как она крепко стоит на собственных ногах и твердо шагает в мир. «Вы понимаете меня?» – спросил я.

– Мммм-хммм, – ответила она.

Мы бродили в окружении львов и тигров. Я рассказывал ей, как до смерти не хочу работать где-либо еще. Я хотел построить что-то свое, что-то, на что я мог бы указать и сказать: я сделал это. Это был мой единственный способ придать жизни смысл. Она кивнула. она схватывала все на лету, как и базовые бухгалтерские принципы.

Я спросил, встречается ли она с кем-то. Она сказала, что встречается. Но добавила, что это просто мальчик. Все мальчики, с которыми она встречалась, были просто мальчишками, которые только и говорили, что о спорте и машинах. (Мне хватило ума не брякнуть, что мне нравится и то и другое.)

– Но вы, – говорила она. – Вы видели мир. А теперь ставите на карту все, чтобы создать эту компанию…

Ее голос дрогнул. Я расправил плечи и почувствовал себя выше ростом.

Мы попрощались со львами и тиграми.

На наше второе свидание мы отправились в «Нефритовый Запад» – китайский ресторан напротив нашего офиса.

За говядиной по-монгольски и чесночным цыпленком она поведала мне свою историю. Она до сих пор жила с родителями и очень любила свою семью, но там были свои сложности. Ее отец был юристом по морскому праву, и я подумал, что это очень хорошая работа. Ее дом, судя по рассказу, был больше и лучше, чем тот, где вырос я сам. Но растить пятерых детей, вздохнула она, – это всегда непросто. С деньгами в семье было постоянно туго.

В ее доме постоянно царил режим экономии. Ощущения достатка не было никогда. Даже таких простых вещей, как туалетная бумага, вечно не хватало. Этот дом был отмечен чувством беззащитности. И ей оно не нравилось. Она предпочитала в жизни чувствовать защищенность. Она повторила это. Защищенность. Вот почему она ощущала тягу к бухгалтерии. Эта профессия была надежной, безопасной, на нее всегда можно положиться, ей можно доверить свое будущее.

Я спросил, почему она выбрала Портлендский государственный. Она сказала, что начинала учиться в Орегонском государственном.

– Ох, – произнес я так, будто она призналась, что сидела в тюрьме.

Она рассмеялась. «Пожалуйста, не надо утешений, я это ненавижу».

В частности, она не смогла выполнить одно из требований университета. О том, что каждый студент должен провести как минимум один урок публичных выступлений. Она была слишком застенчива для этого.

– Прекрасно понимаю вас, мисс Паркс.

– Зовите меня Пенни.

После ужина я отвез ее домой и познакомился с ее родителями.

– Мама, папа, это мистер Найт.

– Приятно познакомиться, – сказал я, пожимая им руки.

Мы внимательно посмотрели друг на друга. Затем так же внимательно – на стены. Затем на пол. Прекрасная нынче погода стоит, не правда ли?

– Ну, – сказал я, постукивая по циферблату наручных часов и щелкая резиновыми браслетами. – Поздно уже, я пойду.

Ее мама посмотрела на часы на стене.

– Всего только девять часов, – сказала она. – Это самое подходящее время для горячих свиданий.

Сразу после нашего второго свидания Пенни уехала с родителями на Гавайи на Рождество. Она прислала мне оттуда открытку, и я воспринял это как хороший знак. Когда она приехала, в ее первый день на работе я снова пригласил ее на ужин. Было самое начало 1968 года, январь, очень холодная ночь. Мы снова пошли в «Нефритовый Запад», но на этот раз я встретил ее уже в ресторане, так как поздно освободился после своего собрания «Орлов Скаутов», за что она весь вечер меня подкалывала.

– Скаут-Орел? Ты? – смеялась она.

Я воспринял это как еще один хороший знак. Ей было со мной уже достаточно комфортно, чтобы дразнить меня.

В какой-то момент на том, третьем, свидании я заметил, что мы оба чувствуем себя намного более свободно. Это было приятное ощущение. Чувство легкости не ушло, а с течением времени только углубилось. Мы развили способность чувствовать друг друга и общаться без слов. Так, как могут это делать только двое застенчивых людей. Когда она чувствовала себя смущенно или некомфортно, я понимал это, и либо давал ей больше пространства для маневра, либо пытался ее развеселить, в зависимости от ситуации.

Когда отключался я, втянувшись в свой внутренний диалог о бизнесе, она знала, что нужно тронуть меня легонько за плечо или терпеливо ждать, когда я вернусь в себя.

Время творило волшебные превращения. К февралю, ближе к моему 30-му дню рождения, она проводила все свое свободное время в Blue Ribbon, и мы проводили вместе после работы каждый вечер. В какой-то момент она даже перестала звать меня мистер Найт.

И вот случилось неизбежное, и я привел ее домой, знакомить с семьей. Мы все сидели за столом в гостиной, ели мамино жаркое, запивали его холодным молоком и притворялись, что все идет нормально.

Пенни была второй девушкой, которую я когда-либо приглашал домой, и, хоть у нее и не было дикого обаяния Сары, она обладала чем-то гораздо лучшим. Ее обаяние было настоящим, ненаигранным, и, хоть казалось, что моей семье она нравится, все они были в своем репертуаре. Мама ничего не сказала. Сестры понапрасну старались быть мостиком между нами и моими родителями. Папа задал серию глубокомысленных вопросов о прошлом Пенни и ее воспитании, что делало его похожим на помесь банковского служащего, решающего, одобрить ли кредит, и семейного детектива.

Позже Пенни сказала мне, что атмосфера у меня дома была совсем другая, чем в ее семье, где за ужином все чувствовали себя раскованно, смеялись, перебивали друг друга, а на заднем фоне лаяли собаки и вещал телевизор. Я уверил ее, что она совсем не нарушила наш семейный уклад.

Следом за этим она пригласила меня домой, и я воочию увидел все то, о чем она мне рассказывала. Ее дом был прямой противоположностью моему. Хоть он и был гораздо больше, чем Замок Найтов, там царил дикий бардак. Ковры были в пятнах, оставленных многочисленными животными – немецкой овчаркой, обезьяной, котом, несколькими белыми крысами и сумасшедшим гусем.

Хаос в этом доме был нормальным явлением. Кроме клана Парксов и их Ноева ковчега из животных, в доме, по моему ощущению, обитали все беспризорные дети района.

Я изо всех сил старался быть очаровательным, но так и не смог найти общего языка практически ни с кем из присутствующих за ужином, будь то человеческие существа или кто-либо другой. Медленно и сложно я подобрал ключик к Дот, матери Пенни.

Она напоминала мне мою тетушку Маме – смешную, безрассудную, вечно молодую. Во многих отношениях она оставалась вечным подростком и противилась своей роли матери большой семьи. Мне показалось, что для Пенни она больше была сестрой, нежели матерью.

В течение последующих месяцев мы с Пенни проводили вместе каждую минуту. В какой-то момент я поднял тему нашего общего будущего. На следующий день я отправлялся в долгую и жизненно важную поездку в Японию, чтобы, как я надеялся, надежно скрепить наши отношения с Onitsuka.

По возвращении, в конце лета, мы уже не могли бы просто «встречаться». Мой университет косо смотрел на отношения преподавателя со студенткой. Мы должны как-то формально обозначить наши отношения, чтобы быть выше слухов и пересудов. В смысле нам надо было пожениться.

– Ты сможешь взять на себя организацию свадьбы, пока я буду в отъезде? – спросил я.

– Да, – сказала она.

Мы почти не обсуждали это, и эмоций по поводу предстоящего события у нас обоих было очень мало. Мы воспринимали нашу свадьбу, как уже давно предрешенное дело. Я повторял себе снова и снова: я помолвлен, помолвлен, помолвлен. Но это как-то не отзывалось во мне. Зато отозвалось позже, когда мы отправились в ювелирный магазин Zell Bros. Jewelers и выбрали обручальное кольцо с изумрудом. Камушек вместе с оправой обошелся мне в 500 долларов – это было уже очень ощутимо.

Но я не ощущал ни стресса, ни типичного мужского страха, сопровождаемого вопросом: «Ох Господи, что ж я сделал?» Месяцы знакомства с Пенни были самыми счастливыми в моей жизни, и теперь у меня был шанс продлить это счастье навсегда. Вот как я это видел. Элементарно, как и Бухгалтерский учет 101. Активы равно капитал плюс обязательства.

Всю серьезность и глубину наших отношений я прочувствовал, когда целовал свою невесту на прощание перед отъездом в Японию. В этот момент я понял, что она мне не просто невеста. Она мой партнер. В прошлом я считал своим партнером Бауэрмана и до определенных пределов – Джонсона. Но случай с Пенни был особенным, беспрецедентным. Наш альянс был тем фактором, который переворачивает всю жизнь. Это не нервировало меня, просто заставляло быть более осознанным.

Никогда раньше я не прощался с настоящим партнером. Это было очень новое ощущение. Подумать только, удивлялся я сам себе. Единственный путь понять, что ты на самом деле чувствуешь по отношению к другому человеку, – это попрощаться с ним.

Мой прежний контакт в Onitsuka, мистер Китами, все еще работал в компании. Китами был на своем прежнем месте. Его не уволили и не перевели на другую должность. Напротив, его позиция в компании стала даже более устойчивой, судя по его поведению. Он вел себя более расслабленно, был более уверен в себе.

Он поприветствовал меня, словно члена семьи, рассказал, что доволен, как работает Blue Ribbon, и, в частности, наш офис на Восточном побережье, который под руководством Джонсона делал большие успехи.

– Теперь давайте думать, как мы можем завоевать рынок США, – сказал он.

– Мне нравится, как это звучит, – ответил я.

В портфеле я вез через океан новые дизайнерские разработки Бауэрмана и Джонсона, включая ту, над которой они работали совместно, под названием «Бостон». Эта модель имела инновационную амортизационную прокладку между подошвой и стелькой по всей длине ботинка. Китами прикрепил листы с чертежами к стене и изучал их с близкого расстояния. Одной рукой он держался за подбородок. Ему нравится, сказал он. «Очень, очень нравится», – повторил он, хлопая меня по спине.

Мы провели много встреч в следующие несколько недель, и каждый раз я чувствовал, что Китами испытывает ко мне практически братское отношение. Однажды он упомянул, что его экспортный отдел через несколько дней выезжает на ежегодный корпоративный пикник.

– Вы едете с нами! – сообщил он.

– Я? – удивился я.

– Да, да, – сказал он. – Вы же наш почетный член отдела экспорта.

Пикник проходил на Аваджи, крошечном островке неподалеку от Кобе. Мы поплыли туда на маленьком катере, а на месте увидели длинные столы, накрытые на пляже, ломящиеся от морепродуктов и чаш с рисом и лапшой. Рядом со столами стояли ведра, полные холодных бутылок содовой и пива. Все ходили в купальниках, темных очках и смеялись. Люди, которых я наблюдал в строгой корпоративной среде, дурачились и вели себя беззаботно.

Позже начались соревнования. Тимбилдинг – бег в мешках и гонки по пляжу.

В них я продемонстрировал свою скорость, и все поклонились мне, когда я первым пересек финишную черту. Все согласились, что этот тощий гайдзин был очень быстрым.

Я потихоньку учил язык. Я знал, как по-японски произносится слово ботинок: гатзу. Знал, как по-японски будет доход: шунью. Знал, как спросить время и дорогу, и выучил фразу, которую часто приходилось использовать: «Ватакуси домо но каиса ни цуите но йо хоу дес» («Позвольте рассказать вам о моей компании»).

В конце пикника я присел на песке и стал смотреть на океан. Я жил двумя разными жизнями, и они обе были прекрасны и дополняли друг друга. Дома я был частью команды – я, Вудел, Джонсон, а теперь еще и Пенни. Здесь, в Японии, я был частью другой команды, включающей Китами и всех этих хороших людей из Onitsuka. По натуре я был одиночкой. Но с детства мне нравился командный спорт. Моя психика была в гармонии, когда я находил баланс между временем на себя и временем, проведенным в команде. Как раз это и было сейчас в моей жизни.

Еще я делал бизнес со страной, которую полюбил. Старые страхи ушли. Мне была понятна застенчивость японцев, простота их культуры, продукции и искусства. Нравилось, как они старались добавить красоты в каждую область жизни, от чайной церемонии до производства комодов. Мне нравилось, что каждое утро по радио объявляли, какая вишня на каком углу зацвела и насколько интенсивно.

Мое уединение было прервано, когда рядом со мной присел человек по фамилии Фудзимото. Лет ему было где-то в районе 50, плечи его сутулились, и он излучал мрачность, говорившую о чем-то большем, чем просто возрастная меланхолия.

Он напоминал японскую версию Чарли Брауна. Я мог заметить, что он делает над собой усилие, чтобы преодолеть свою грусть и показать, что рад общению со мной. Он выдавил из себя широкую улыбку и сказал, что любит Америку и хотел бы там жить. Я рассказал ему, что буквально сейчас думал, как люблю Японию. «Может, нам стоит поменяться местами?» – предложил я. Он уныло улыбнулся и ответил: «Я готов в любой момент».

Я похвалил его английский. Он рассказал, что языку его научил американский военный. «Забавно, – сказал я, – но первые тонкости, которые я узнал о японской культуре, мне тоже поведали два бывших военных».

Первыми словами, которым тот американский военный обучил его, рассказал Фудзимото, было «Поцелуй меня в зад!» (Мы очень смеялись над этим).

Я спросил, где он живет, и его улыбка исчезла. «Несколько месяцев назад, – рассказал он, – я потерял дом. Из-за урагана Билли». Этот ураган полностью стер с лица земли острова Хонсю и Кюсю и тысячи домов на них. «Я жил в одном из тех домов», – сказал Фудзимото.

– Очень сочувствую вам, – произнес я.

Он кивнул и стал смотреть на воду. Он начал все заново. Как японцы всегда делают, когда все теряют, сказал он.

Одним из предметов, который он не мог, к сожалению, в этой новой жизни заменить, был велосипед. В 1960-х велосипеды в Японии были невероятно дорогими.

К нам присоединился Китами. Я обратил внимание, как Фудзимото немедля поднялся и ушел.

Я рассказал Китами, как Фудзимото учил английский язык у военного. И он с гордостью поведал, что выучил язык сам, по аудиозаписям. Я поздравил его и сказал, что надеюсь когда-нибудь так же бегло заговорить по-японски, как он говорит по-английски. Затем я упомянул, что скоро женюсь. Рассказал ему немного о Пенни, Китами поздравил меня и пожелал удачи.

– Когда свадьба? – спросил он.

– В сентябре, – ответил я.

– А, – заметил он. – Я приеду в Штаты через месяц после этого. Мы с мистером Онитсука летим смотреть Олимпиаду в Мехико. Мы можем посетить и Лос-Анджелес.

Он пригласил меня прилететь и поужинать с ними. Я сказал, что сделаю это с удовольствием.

На следующий день я вернулся в Соединенные Штаты, и первое, что я сделал по приземлении, так это положил 50 долларов в конверт и отправил на имя Фудзимото. На открытке я написал: на новый велосипед, мой друг.

Спустя несколько недель от Фудзимото пришел конверт. Мои 50 долларов были вложены внутрь записки, в которой он пояснял, что, когда он спросил свое начальство, можно ли ему принять деньги, они сказали «нет». В записке был постскриптум: «Но если вы пришлете их на мой домашний адрес, то я смогу их принять». Так я и сделал. И таким образом зародилось еще одно мое переворачивающее жизнь партнерство.

13 сентября 1968 года мы с Пенни обменялись обручальными кольцами перед лицом двухсот человек в Епископальной церкви Святого Марка в центре Портленда, у того же алтаря, где поженились ее родители.

Ровно год назад, практически в этот же день, мисс Паркс впервые вошла в мой класс. Сегодня она тоже, в некотором смысле, была в первом ряду. Только я стоял не перед ней, а рядом. И она была теперь миссис Найт.

Моим шафером был мой кузен Хоусер. Мой юрист и близкий друг. Также со стороны жениха группой поддержки стали два брата Пенни, мой друг из бизнес-школы и Кале, который за несколько минут до начала церемонии сказал: «Второй раз в жизни вижу, чтобы ты так нервничал».

Мы рассмеялись и вспомнили в миллионный уже раз тот день, когда я в Стэнфорде презентовал классу свою работу о японских кроссовках. Сегодня, подумалось мне, схожая ситуация. Опять я убеждаю полную комнату людей, что нечто может быть успешным, что что-то возможно, в то время как на самом деле я сам в этом не очень уверен. Моя речь базируется на теории, вере и самовнушении, как и речь любого жениха и любой невесты. Только от меня и Пенни зависит, станет ли то, что мы сегодня сказали, правдой.

Свадебный прием был организован в Портлендском садовом клубе, где дамы из высшего общества пили дайкири и сплетничали летними вечерами. Вечер был теплый. Небеса грозили дождем, но он так и не случился. Я танцевал с Пенни. Я танцевал с Дот. Танцевал со своей мамой. Перед полуночью мы с Пенни со всеми попрощались и запрыгнули в мою новую машину, спортивный черный Cougar. Я помчал нас на побережье, туда, где мы планировали провести уик-энд в пляжном домике ее родителей. Дот звонила нам каждые полчаса.

Внезапно в нашем офисе стали появляться все новые персонажи. Целый день они входили в наш офис и выходили из наших дверей. Растущие продажи заставляли меня нанимать все больше и больше торговых представителей. Большинство из них были бывшими спортсменами, бегунами и обладали эксцентричностью, характерной для бывших бегунов. Но в плане погруженности в мелкие детали бизнеса им не было равных.

Они были очень вдохновлены тем, что мы пытались сделать, и к тому же целиком зависели от комиссии (получая 2 доллара за пару). И они рвали подметки, атаковали каждую школу и каждое соревнование в радиусе тысячи миль вокруг. И их сверхчеловеческие усилия подняли наши продажи на еще более высокий уровень.

В 1968 году мы заработали на продажах 150 000 долларов, а в 1969-м были на пути ко всем 300 000 долларов. Несмотря на то что Уоллес до сих пор дышал мне в спину, просил меня угомониться и ныл о том, что мой собственный капитал еще недостаточен, я решил, что Blue Ribbon работает уже достаточно хорошо, чтобы прокормить своего основателя. Прямо накануне своего 31-го дня рождения я сделал шаг в неизвестность.

Я уволился из Портлендского государственного университета и полностью посвятил себя работе в собственной компании, положив себе довольно щедрую зарплату в 18 тысяч долларов в год. К тому же, говорил я себе, я уже получил от этого места гораздо больше, чем смел и надеяться, – Пенни.

Хотя я еще кое-что получил. Просто тогда я не мог этого оценить в полной мере.

В свою последнюю рабочую неделю я шел по залам кампуса и заметил группу молодых женщин, стоявших вокруг мольберта. Одна из них что-то малевала на большом холсте, и в тот момент, когда я проходил мимо, как раз жаловалась подругам, что не может позволить себе оплатить мастер-класс по масляной живописи. Я остановился, восхищаясь рисунком.

– Моей компании не помешал бы художник, – сказал я.

– Что? – удивилась она.

– Моей компании нужен кто-то, кто будет создавать нам рекламу. Хотели бы вы немного подработать?

В тот момент я все еще не понимал, какой мне может быть толк от рекламы, но начал понимать, что игнорировать ее больше нельзя. The Standard Insurance Company только что выпустила большую рекламную статью в «Уолл-Стрит Джорнал», где Blue Ribbon была названа одной из самых перспективных молодых компаний среди их клиентов. Статья сопровождалась фото, на котором мы с Бауэрманом разглядывали кроссовок. Причем смотрелись мы не как два изобретателя-новатора, а словно люди, которые в жизни не видели ботинок. Выглядели мы, честно говоря, как два идиота. И это было ужасно.

В некоторых наших рекламах моделью служил исключительно Джонсон. Вот крутой Джонсон в синем спортивном костюме. А вот Джонсон, размахивающий спортивным копьем. Мы занимались этой стороной бизнеса спустя рукава, учась на ходу, и это было очень заметно. В одной из реклам – думаю, что для марафонки Tiger, – мы назвали новую ткань «свистоткань» (swooshfiber. Swoosh, словом, обозначающим нечто, проносящееся со свистом, стали позже называть и фирменную галочку – символ компании Nike. – Прим. пер.).

По сей день непонятно, кто вообще произнес это слов, и что оно значило. Но нам нравилось, как это звучит.

Люди постоянно говорили мне, что реклама – это важно, что реклама – это наше будущее. Я в ответ лишь закатывал глаза. Но поскольку придурковатые фотографии, странные слова и Джонсон, манерно позирующий на диване, стали все чаще просачиваться в прессу и иллюстрировать собой нашу работу, мне все же нужно было уделить рекламе больше внимания.

– Я буду платить вам два бакса в час, – сказал я этой голодающей художнице из университетского холла.

– За что? – спросила она.

– За дизайн печатной рекламы, – сказал я, – нам нужны надписи, логотипы, может быть, понадобится еще иногда рисовать таблицы и графики для презентаций.

Это не звучало очень уж вдохновляюще. Но дела у бедняжки были совсем плохи.

Она нацарапала свое имя на клочке бумаги. Каролин Дэвидсон. И свой номер. Я сунул бумажку в карман и надолго забыл о ней.

Начать нанимать новых торговых представителей и художников-графиков – это свидетельство большого оптимизма в отношении будущего компании, а я не считал себя оптимистичным человеком от природы.

Но и пессимистом меня тоже не назовешь. Я пытался держаться золотой середины между этими состояниями, не впадая ни в одно ни в другое. Но с приближением 1969 года я все чаще замечал, что, глядя в будущее, думаю о том, что оно может быть блестящим. После ночи хорошего сна и вкусного завтрака я мог видеть множество заманчивых перспектив. Мало того, что наши продажи росли, как на дрожжах, Onitsuka готовили к выпуску несколько новых моделей, включая Obori, которая выпускалась с нейлоновым верхом, легким, словно перышко. Другая модель, Marathon, также нейлоновая, отличалась элегантностью, способной сравниться разве что с модным «Фольксвагеном» модели «Karmann Ghia». Эти кроссовки сами себя будут продавать, не раз повторял я Вуделу, вешая их на пробковую демонстрационную доску.

А еще Бауэрман вернулся из Мехико, где он был ассистирующим тренером олимпийской сборной США. Это означало, что он сыграл важнейшую роль в том, что Штаты выиграли больше золотых медалей, чем какая-либо команда за всю историю Игр. Мой партнер был более чем знаменит. Он стал легендой.

Я позвонил Бауэрману, страстно желая услышать его впечатления об Играх и в особенности о том моменте, благодаря которому они попали в историю – о протесте Джона Карлоса и Томми Смита. Стоя на пьедестале, когда играл гимн США, оба спортсмена склонили головы и подняли в воздух кулаки. На их руки были натянуты черные перчатки. Это был шокирующий жест, призванный привлечь внимание к расизму, бедности, нарушению прав человека. Их все еще порицали за этот поступок. Но Бауэрман, как я и ожидал, их поддерживал. Бауэрман поддерживал всех бегунов.

Карлос и Смит протестовали босиком. Они предусмотрительно сняли свои кроссовки Puma и оставили их за кадром. Я рассказал Бауэрману, что не могу пока понять, было ли это хорошо для Puma или плохо. Любая ли слава хороша? Публичность – это то же самое, что реклама, или нет? Химера или что?

Бауэрман хмыкнул и сказал, что не знает.

Он рассказал мне о скандальных выходках, которыми на Играх отличились как Puma, так и Adidas. Самыми большими в мире компаниями – производителями спортивной обуви руководили два брата-немца, которые терпеть друг друга не могли. Эти компании гоняли друг друга по Олимпийской деревне в хвост и в гриву, и каждая старалась завербовать себе в приверженцы как можно больше атлетов. Огромные суммы наличности, часто засунутые в кроссовки или в конверты из оберточной бумаги, беспрерывно ходили из рук в руки.

Один из торговых представителей Puma угодил в тюрьму (ходили слухи, что этому поспособствовал Adidas). Он был женат на спортсменке-спринтере, и Бауэрман шутил, что женился он лишь ради того, чтобы она не перебежала к их конкуренту.

Хуже того, это все не ограничивалось перехватом спортсменов. Puma контрабандой провезла в Мехико фуры с кроссовками, в то время как Adidas придумал хитрый способ, как легально обойти мексиканские суровые ввозные пошлины. Я слышал по сарафанному радио, что они смогли сделать это, выпустив небольшую партию кроссовок на фабрике в Гвадалахаре.

Мы с Бауэрманом чувствовали не то что обиду. Мы ощущали, будто нас вышвырнули на помойку. У Blue Ribbon не было денег на оплату именитых спортсменов, и поэтому мы не присутствовали на Играх.

У нас был один стенд в Олимпийской деревне, и на нем работал один парень, Борк. Я не знал, либо этот Борк там просто сидел и курил бамбук, либо он был не в состоянии вступить в схватку с такими гигантами, как Adidas и Puma. Но в любом случае эффект от стенда был нулевым. Никто возле него не останавливался.

Хотя нет, один человек все же остановился. Это был Билл Туми, блестящий американский десятиборец, и он хотел купить пару Tiger, просто чтобы показать миру, что он не продается. Но у Борка не оказалось его размера. Или не было подходящих моделей для любого из его состязаний.

Бауэрман доложил, что многие атлеты тренировались в кроссовках Tiger. Просто на соревнования в них никто не выходил. Одной из объективных причин было их качество. Tiger еще не были достаточно хороши. Но главной причиной все же были деньги. У нас ни цента не было на то, чтобы купить совесть атлетов.

«Мы не сломлены, – сказал я Бауэрману, – у нас просто нет на это денег».

Он пробурчал: «В любом случае как было бы здорово, если бы можно было платить спортсменам за наш товар легально!»

Под конец разговора Бауэрман рассказал мне, что столкнулся на Играх с Китами. Ему не было особого дела до этого человека, но он был им все же недоволен. «Ни черта не разбирается в обуви, – рычал Бауэрман. – И он слишком уж прилизан. Слегка повернут на себе».

Да и у меня стали появляться те же мысли о Китами.

От последних телеграмм и писем, полученных от Китами, у меня было какое-то нехорошее ощущение. Как будто он не тот человек, каким я его знал, каким он хочет казаться, и что он не такой уж и большой поклонник Blue Ribbon, каким он виделся мне во время моего последнего визита в Японию. Может, он готовился поднять нам цены. Я сказал об этом Бауэрману, а также и сообщил ему о том, что предпринял кое-какие меры, чтобы защитить нас.

Прежде чем завершить беседу с моим компаньоном, я похвалился ему, что, хоть у меня и не было достаточно средств, чтобы подкупать олимпийских атлетов, я подкупил кое-кого из Onitsuka. У меня был свой человек внутри компании, сказал я. Человек, ставший моими глазами и ушами и присматривающий за делами Китами.

Я послал напоминалку всем сотрудникам Blue Ribbon (к настоящему моменту нас работало уже около 40 человек). Хотя я был влюблен в Японию и в японскую культуру, – самурайский сувенирный меч так и висел у меня над столом, – я предупреждал своих, что дела с японцами вести чрезвычайно сложно.

В Японии ты не можешь предугадать, что в любой момент может выкинуть твой конкурент или твой же партнер. Я уже перестал даже пытаться это предвидеть. Вместо этого я предпринял шаги для того, чтобы у нас была информация. Я нанял шпиона. Он работает в экспортном департаменте Onitsuka. Не вдаваясь в долгие разъяснения на тему «почему мы можем», я просто скажу, что мы можем ему доверять.

Шпионаж может показаться вам неэтичным методом, но в японских деловых кругах система шпионажа уже давно используется и глубоко укоренилась. У них даже есть школы для промышленных шпионов, такие же, как у нас школы стенографисток и машинисток.

Не могу даже вообразить, что тогда заставило меня использовать слово «шпион» так свободно и так открыто, кроме как разве того, что тогда в моде был Джеймс Бонд и истории о нем. И также не понимал, почему, открывая столь много, не называл имени «шпиона». Это, конечно, был Фудзимото, которому я купил велосипед.

Думаю, что уже тогда, на каком-то уровне подсознания, я догадывался, что эта записка была ошибкой, и притом ошибкой ужасно глупой. И что мне придется о ней пожалеть. Я думаю, что, даже когда я ее писал, я уже тогда это знал. Но я часто был таким же непредсказуемым, как японская манера ведения бизнеса.

Китами и мистер Онитсука оба были на Олимпийских играх в Мехико, и после них оба полетели в Лос-Анджелес. Я прилетел из Орегона, чтобы поужинать с ними в японском ресторане в Санта-Монике. Конечно, я опоздал, и к моменту моего приезда нашел их, веселившихся словно школьники, дорвавшиеся до каникул: оба они были в сомбреро и радостно ухали.

Я попытался немного пригасить их праздничное настроение. Помог им прикончить несколько блюд суши, и прекрасно провел время, общаясь с ними обоими. В отеле той ночью я отправился спать, очень надеясь, что моя паранойя по поводу Китами не имеет ничего общего с действительностью.

Следующим утром мы все втроем полетели в Портленд, чтобы они могли встретиться с командой Blue Ribbon. Я начал понимать, что в своих письмах в адрес Onitsuka, уж не говоря о наших переговорах, я сильно преувеличивал размеры наших «международных отделений». Я заметил, как у Китами удивленно падает челюсть, после того как он переступил порог. А мистер Онитсука немного испуганно озирался.

Я начал оправдываться.

«Да, это не очень большое помещение, – сказал я, натянуто улыбнувшись. – Но мы много дел делаем в этой комнате».

Они смотрели на разбитые окна, на копье, которое скрепляло задвижки, на кривоватую фанерную перегородку. Посмотрели на Вудела в инвалидном кресле. Ощутили, как вибрируют стены от музыкальных композиций, несущихся из «Розового ведра». Они смотрели друг на друга в полном недоумении. Я сказал себе, что, похоже, все кончено.

Чувствуя мое смущение, мистер Онитсука успокаивающим жестом положил мне руку на плечо. «Это… просто очаровательно», – проговорил он.

На дальней стене Вудел развесил большую красивую карту США и втыкал красные булавки везде, где была продана хоть одна пара кроссовок Tiger. Карта вся пестрела красными булавочными головками.

Слава богу, она на какое-то время отвлекла внимание японцев от нашего убогого офиса. Китами показал на Западную Монтану. «Здесь нет булавки, – сказал он. – Очевидно, продавец здесь плохо работает».

Дни со свистом проносились один за другим. Я пытался построить и компанию, и свой брак. Мы с Пенни учились жить вместе, учились сочетать друг с другом наши характеры и странности. Хоть мы и согласились, что характер в этой паре был у нее, а странности – в основном у меня. Поэтому именно ей предстояло многому научиться. Лежа в своем кресле по вечерам, всматриваясь в потолок и пытаясь успокоиться, я говорил себе: жизнь – это рост. Ты или вырастешь, или помрешь.

Когда выяснилось, что Пенни беременна, мы нашли дом в Бивертоне. Он был маленький, всего 1600 квадратных футов, его окружал участок в акр земли, на котором располагался маленький загончик для лошадей, и пруд. Перед крыльцом росла большая сосна, а сзади дома – японский бамбук. Я полюбил его. Больше того, я его узнал. Это был дом из мечтаний моего детства. Когда я был маленьким, мои сестры донимали меня вопросом, как должен выглядеть дом моей мечты, и однажды принесли мне грифельный карандаш и блокнот, чтобы я его нарисовал. После того как мы с Пенни въехали в этот дом, сестры откуда-то откопали тот древний набросок. На нем был в точности изображен наш дом в Бивертоне.

Он стоил 34 тысячи долларов, и я выяснил, что сбережений у меня ровно на 20 процентов от этой суммы. К тому же эти сбережения служили в банке залогом под мои многочисленные кредиты на бизнес. И я пошел поговорить с Гарри Уайтом. Мне нужны были мои сбережения, чтобы сделать первый взнос за дом, сказал я, но я могу заложить дом в качестве гарантии по кредитам.

«О’кей, – сказал он. – Для этого нам даже не нужно консультироваться с Уоллесом». Тем вечером я сказал Пенни, что, если Blue Ribbon прогорит, мы потеряем дом. Она села, положив руку на живот. Это было то самое чувство беззащитности, которого она поклялась избегать. О’кей, повторяла она, о’кей…

Так как очень многое было поставлено на карту, она продолжала вкалывать в Blue Ribbon, даже несмотря на беременность. Она бы пожертвовала ради компании всем, даже своей глубоко лелеемой мечтой окончить университет.

Когда Пенни не могла ходить в офис, она продолжала работать из дома, оформляя наши почтовые заказы. Только за 1960 год Пенни в одиночку, несмотря на утренний токсикоз, распухшие щиколотки, набранный вес и постоянную усталость, оформила полторы тысячи заказов. Некоторые из них были не более чем очень условными изображениями человеческой ступни, присланными покупателями из очень отдаленных мест. Но Пенни это не волновало. Она добросовестно подбирала правильные кроссовки под каждый отпечаток и заполняла заказ. Каждая продажа имела для нас значение.

В то самое время, как моя семья переросла свою квартиру, наш бизнес стремился сделать то же самое. Комнатенка за «Розовым ведром» больше не могла вместить нас всех. К тому же мы с Вуделом замучились «Ведро» перекрикивать. И вот каждый вечер, после работы, мы отправлялись перекусить чизбургерами, а потом ездили по округе в поисках подходящего офиса. Это был логистический кошмар.

Возить нас приходилось Вуделу, потому что его инвалидное кресло не вмещалось в мой спортивный Cougar, и я постоянно испытывал дискомфорт и вину за то, что использую в качестве водителя человека с таким количеством физических ограничений. Меня также сводило с ума и заставляло сильно нервничать то, что в большинство офисов нужно было подниматься по лестнице. А то и преодолевать несколько пролетов. Это означало, что мне придется поднимать Вудела и спускать его вниз.

Такие моменты болезненно откликались во мне напоминанием о его болезни. На работе Вудел был таким позитивным, таким энергичным, что о том, что он инвалид, было легко позабыть. Но, катая его в коляске, особенно по лестницам, я постоянно получал напоминание о том, каким хрупким и беспомощным он может быть. Я умолял Бога, затаив дыхание: пожалуйста, не дай мне его уронить, не дай мне его уронить.

Видя, что я напрягаюсь, он начинал напрягаться тоже. И это нервировало меня еще сильнее. «Расслабься ты, – говорил я. – Я пока не потерял терпение, ха-ха».

Даже в минуты крайней опасности, когда я опасно балансировал с ним на очередной темной лестнице, он никогда не терял связь со своей базовой философией, которая гласила: «Не смей меня жалеть. Иначе я тебя прибью».

(Когда я впервые послал его на торговое шоу, то авиакомпания, которой он летел, потеряла его кресло. А когда они нашли его, то оказалось, что рама буквально согнута в бараний рог. Но – не проблема. На своем погнутом кресле Вудел приехал на шоу, совершил все из своего списка важных дел и вернулся домой с улыбкой от уха до уха и с видом человека, выполнившего миссию.)

Каждый вечер по окончании наших поисков офиса мы с Вуделом от души хохотали по поводу наших приключений. Прежде чем расстаться, мы всегда играли в игру. Я приносил секундомер, и мы смотрели, насколько быстро Вудел сможет сложить свое инвалидное кресло и запихнуть его и себя в машину.

Как бывший чемпион по бегу, он любил соревноваться с секундомером и пытался побить свой личный рекорд (44 секунды). Мы оба ценили эти вечера, возможность дурачиться, чувство совместно выполняемой миссии. И мы поместили их в золотой зал славы воспоминаний нашей юности.

Мы с Вуделом были очень разными, но тем не менее наша дружба основывалась на одинаковом отношении к работе.

Каждому из нас нравилось, когда это было возможно, фокусироваться на решении одной маленькой задачи. Полная концентрация только на одной задаче проясняет ум, так мы себе говорили. И мы оба осознавали, что эта маленькая задача по поиску нового офиса означает, что наш успех растет. Мы заставляли работать эту штуку под названием Blue Ribbon, и это отвечало глубокому внутреннему желанию каждого из нас побеждать. Или хотя бы не проигрывать.

Хотя ни один из нас не был особо разговорчивым, мы как-то вызывали друг у друга желание поболтать. В эти вечера мы обсуждали абсолютно все, открываясь с несвойственной нам обоим степенью доверия. Вудел в деталях рассказал мне о своей травме. После этого, когда я начинал носиться с собой и своими страданиями слишком сильно, история Вудела напоминала мне о том, что все могло бы быть гораздо хуже.

Он все еще не терял надежды на то, что сможет жениться и завести семью. И на то, что ему удастся вылечиться. Он принимал новое экспериментальное лекарство, и оно давало надежды на восстановление. Проблема была в том, что оно обладало резким чесночным запахом. Временами, во время наших вечерних экспедиций в поисках офиса, Вудел пах как старая пиццерия, и я не упускал возможности сообщить ему об этом.

Я как-то спросил Вудела – смущаясь и спрашивая себя, имею ли право задавать такие вопросы, – счастлив ли он. Вудел немного подумал. Да, сказал он. Я счастлив.

Он любил свою работу. Любил Blue Ribbon, хоть иногда поражался такой иронии. Человек, который не может ходить, продает ботинки. Я не знал, что на такое признание нужно ответить, и промолчал.

Часто мы с Пенни приглашали Вудела в наш новый дом на ужин. Он был для нас как член семьи, мы любили его, но мы также понимали, что заполняем некую пустоту в его жизни, необходимость в компании и домашнем уюте. Пенни всегда хотела приготовить нечто особенное, когда к нам собирался Вудел, и самым невероятным блюдом, которое она могла изобрести, была куропатка по-корнуольски.

И, хотя куропатки проламывали серьезную брешь в ее 25-долларовом бюджете на продукты, Пенни просто не могла экономить, когда дело касалось Вудела. Если я сообщал ей, что Вудел придет к ужину, она рефлекторно выдыхала: «Надо купить каплунов!» Это было больше, чем просто желание быть гостеприимной. Она его откармливала. Она за ним ухаживала. Думаю, в отношении Вудела у нее срабатывал ее молодой материнский инстинкт.

Я вспоминаю все с трудом. Закрываю глаза и думаю о тех временах, но столько ценных моментов из тех вечеров ушли навсегда. Бесчисленные разговоры, смех до потери пульса. Заявления, откровения, признания. Они все завалились за диванные подушки времени, стерлись и забылись.

Я помню лишь, что мы постоянно просиживали по полночи, разбирая прошлое, планируя будущее. Помню, как мы по очереди описывали, какой наша компания была поначалу маленькой, какой могла бы стать и какой она быть никогда не должна. Теперь я жалею, что в те ночи у меня не было возможности записать все на пленку. Или что я не вел дневник, как во время своего кругосветного путешествия.

И все же, по крайней мере, я все еще могу вызвать в уме образ Вудела, сидящего во главе стола, аккуратно одетого в синие джинсы, свитер в своем фирменном стиле, с V-образным вырезом поверх белой футболки. И – всегда – на ногах его были кроссовки Tiger, с подошвой нетронутой чистоты. Он отрастил себе бороду и кустистые усы, которым я, честно сказать, завидовал. Черт, это ведь были 60-е, я просто обязан был носить бороду. Однако мне постоянно нужно было являться в банк, чтобы просить денег. Я не мог предстать перед Уоллесом в облике бомжа. Чисто выбритый подбородок был одной из моих немногих уступок строгим правилам системы.

Мы с Вуделом наконец отыскали хороший офис в Тайгарде, к югу от центра Портленда. Это было не целое офисное здание – такого мы себе позволить не могли, – а уголок на одном из этажей. Все остальное пространство было занято страховой компанией Horace Mann Insurance Company. Уютный, почти шикарный, этот офис был нашим серьезным шагом вверх, и все же я в нем сомневался.

В том, что мы «жили» по соседству с кабаком, еще можно было отыскать некую любопытную логику. Но мы – и страховая компания? С коврами в залах, кулерами для воды и сотрудниками в костюмах, пошитых на заказ? Атмосфера там была такая на все пуговицы застегнутая, такая корпоративная, примерно как в банке.

Я чувствовал, что обстановка вокруг нас во многом определяется нашим духом и что наш дух – серьезная составляющая нашего успеха. И беспокоился о том, как наш дух может измениться, если мы внезапно поселимся под одной крышей с этим сборищем Организованных Людей – промышленных роботов.

Я забрался в свое кресло, немного поразмышлял над этим и решил, что корпоративный дух может быть нам асимметричен и противоречить нашим основополагающим убеждениям, но он также может помочь нам в отношениях с банком. Может быть, если Уоллес увидит наше новое, стерильное офисное пространство, то станет воспринимать нас с уважением. А еще офис располагался на Тайгарде. Продавать Tiger на Тайгарде – может, так оно и надо.

Затем я подумал о Вуделе. Он сказал, что счастлив в Blue Ribbon, но в этом его утверждении была и ирония. Может, это было больше, чем ирония – посылать человека учиться в высшие школы и колледжи, чтобы он потом продавал ботинки из багажника своей машины. Может, это было уже издевательство. Возможно, это не позволяло раскрыться его талантам. То, что подходило Вуделу больше всего, – приводить хаос к порядку, решать проблемы. Реализовывать маленькие задачи, требующие высокой концентрации.

Когда мы с ним поехали подписывать договор об аренде офиса на Тайгарде, я спросил, не хочет ли Вудел сменить обязанности и стать операционным менеджером Blue Ribbon. Никаких больше продающих звонков. Никаких обучающих курсов. Вместо этого ему нужно будет иметь дело со всем тем, на что у меня не хватало ни времени, ни терпения. Например, общаться с Борком в Лос-Анжелесе. Или переписываться с Джонсоном в Уэллесли. Или открывать новый офис в Майами. Или нанимать кого-то, кто бы координировал всех новых торговых представителей и собирал и проверял их отчеты. Или одобрял счета по расходам.

Лучше всего Вудел мог бы надзирать за человеком, который мониторил банковские счета компании. Теперь, если он не обналичит собственные зарплатные чеки, ему придется отчитываться перед своим единственным боссом: самим собой.

Сияя, Вудел сообщил, что ему очень нравится, как все это звучит. Он протянул мне руку. Договорились, сказал он. Он принял мое предложение. У него все еще была хватка спортсмена.

В сентябре 1969 года Пенни отправилась к доктору на плановый осмотр. Доктор сказал, что все выглядит отлично, но малыш наружу не спешит. Возможно, это произойдет на следующей неделе, сказал врач.

Вторую половину дня Пенни провела в Blue Ribbon, помогая покупателям. Мы вместе поехали домой, рано поужинали и рано легли. В 4 утра она растолкала меня. «Мне нехорошо», – сказала она. Я позвонил доктору и попросил встретиться с нами в больнице Эмануэля.

За несколько недель до Дня труда я несколько раз ездил в этот госпиталь, чтобы запомнить маршрут, и это оказалось хорошим опытом, потому что сейчас, в ответственный момент, я был такой развалиной, что Портленд казался мне Бангкоком. Все было каким-то чужим, незнакомым. Я вел медленно, чтобы быть уверенным в каждом повороте. Не стоит слишком уж тащиться, подзадорил я себя, иначе будешь сам роды принимать.

Улицы были пусты, и нам везде горел зеленый свет. Мягко падал дождь. Единственными звуками в машине были тяжелое дыхание Пенни и скрип дворников по стеклу. Когда мы заходили и когда я помогал Пенни в госпитале, она все повторяла:

«Возможно, мы перестраховываемся. Я не думаю, что уже настало время». При этом она дышала так же, как и я, пробегая на финишный круг. Я помню, как медсестра увозила от меня Пенни на кресле-каталке, везла ее по коридору, а я шел следом, пытаясь помочь.

У меня был набор для беременных, который я сам собрал, и в нем был секундомер, тот же, который я использовал, чтобы засекать время, за которое Вудел залезает в машину. Теперь я громко считал схватки Пенни. «Пять… четыре… три…»

Она перевела дух, чтобы сказать мне сквозь стиснутые зубы:

– Перестань… это… делать…

Сестра помогла Пенни переместиться из кресла на каталку и укатила ее. Я поплелся по коридору в место, которое в госпитале называли «Загоном», в котором будущие отцы должны были сидеть, глядя в одну точку. Я был намерен находиться в палате для родов вместе с Пенни, но отец отговорил меня от этого. Он рассказал, что я родился ярко-голубого цвета, и это его напугало до чертиков, и потому он предупреждал меня: «В решающий момент будь где-нибудь в другом месте».

Я сидел на пластиковом стуле с закрытыми глазами, прокручивая в уме дела нашей компании. Где-то через час я открыл глаза и увидел перед собой своего доктора. На его лбу блестели капельки пота. Он что-то говорил. Но я не мог его расслышать, только смотрел, как двигаются его губы.

– У вас мальчик, – дошло до меня наконец.

– Мааальчик? Правда?

– Ваша жена прекрасно справилась, – продолжал он. – Она ни разу не пожаловалась, и она тужилась всегда в правильные моменты – она ходила на многие классы Ламаза?

– Ламаза? – переспросил я. – Простите?

Он повел меня, поддерживая, будто инвалида, по длинному коридору в маленькую комнатку. Там, за занавеской, была моя жена, усталая, светящаяся, с ярко-красным лицом. Она обнимала свернутое белое одеяло, украшенное голубыми детскими колясками. Я отогнул угол одеяла, чтобы обнаружить голову размером с грейпфрут с белым чепчиком на макушке. Мой мальчик. Он выглядел, как путешественник, которым он, конечно же, и был. Он только что начал свою самостоятельную поездку вокруг света.

Наклонившись, я поцеловал Пенни в щеку. Я отвел ее влажные волосы. «Ты чемпион», – прошептал я. Она неуверенно покосилась на меня – решила, что я разговариваю с младенцем. И протянула мне моего сына. Я покачал его на руках. Он был таким живым, но и таким хрупким, беспомощным. У меня было удивительное чувство, отличное от всех остальных, когда-либо испытанных мною, но и чем-то неуловимо знакомое. «Пожалуйста, Господи, пусть я его не уроню».

В Blue Ribbon я много говорил о контроле качества, о мастерстве производителя, о доставке, но вот это, понял я, нечто настоящее. «Мы сделали это», – сказал я Пенни. Мы. Это. Сделали. Она кивнула и откинулась на подушки. Я протянул ребенка медсестре и попросил Пенни поспать.

Я выплыл из госпиталя и проследовал к машине. Внезапно во мне проснулось желание немедленно увидеть отца, прямо голод по отцу. Я поехал к нему в газету и припарковался в нескольких кварталах от редакции. Хотелось пройтись. Дождь прекратился. Воздух был прохладным и сырым. Я нырнул в сигарный магазин. Так и представлял себе, как протягиваю отцу большую толстую робусту со словами: «Приветик, дедушка!»

Выйдя из магазина с деревянной коробкой с сигарами под мышкой, я столкнулся с Кейтом Форманом, бывшим бегуном, выступавшим за Орегон.

– Кейт! – вскричал я.

– Здорово, Бак, – сказал он.

Я схватил его за лацканы и проорал:

– Это мальчик!

Он в смущении отстранился. Не было у меня времени что-то ему еще объяснять. Я пошел дальше.

Форман был в составе той знаменитой орегонской команды, которая установила мировой рекорд на 4-мильной дистанции. Как бегун и как бухгалтер, я навсегда запомнил их потрясающее время: 16:08.9. Звезда команды чемпионов Бауэрмана 1962 года, Форман также был пятым американцем, который побил рекорд – пробежал 4 мили за минуту. Подумать только, сказал я себе, всего несколько часов назад я считал, что только эти вещи делают человека чемпионом.

Осень. Ноябрьское небо, будто свалянное из толстой шерсти, низко нависло над землей. Я носил толстые свитера, сидел перед камином и проводил в порядок мысли. Я был исполнен благодарности. Пенни и мой новорожденный сын, которого мы назвали Мэттью, были здоровы. Борк, Вудел и Джонсон – счастливы. Продажи продолжали расти.

А затем пришло письмо. От Борка. После возвращения из Мехико он страдал некоей воинственностью Монтесумы. У него проблемы со мной, говорилось в его письме. Ему не нравился мой стиль управления, мое видение компании и не нравилось, сколько я ему плачу.

Он не понимал, почему я неделями не отвечаю ему на письма и иногда не отвечаю на них совсем. У него были идеи насчет дизайна обуви, и ему не нравилось, что его идеи игнорировали. И так – несколько страниц, а под конец требования о немедленных изменениях, плюс повышение зарплаты.

Это был второй бунт на корабле на моей памяти. Однако этот случай был посложней, чем ситуация с Джонсоном. Я несколько дней писал и переписывал ответ. Согласился немного поднять ему зарплату, а затем снова завернул гайку. Напомнил Борку, что в любой компании может быть лишь один босс, и, к несчастью для него, в Blue Ribbon боссом был Бак Найт. Сообщил, что, если он недоволен моим стилем управления, он должен понимать, что у него есть два варианта – уволиться или быть уволенным.

Так же, как и в случае с моим «шпионским посланием», я начал сожалеть о написанном, когда исправить ничего было уже нельзя. В тот момент, когда я бросил письмо в ящик, я осознал, что Борк был важной частью команды, и я не хотел его терять. Я понял, что я не мог позволить себе потерять его. Я командировал нашего нового менеджера по управлению операциями, Вудела, в Лос-Анджелес, чтобы все исправить. Вудел пригласил Борка пообедать и постарался ему объяснить, что я почти не сплю из-за новорожденного малыша, и все такое.

Также Вудел рассказал ему, что я переживал чудовищный стресс после визита Китами и мистера Онитсуки. Вудел шутил по поводу моего стиля управления, рассказывал Борку, что от него «вскрывались» абсолютно все, и все рвали на себе волосы от того, что я не отвечаю на письма.

В целом Вудел провел с Борком несколько дней, успокаивая его, гладя его по шерстке и проводя ревизию операционной работы. Он обнаружил, что Борк тоже пребывает в стрессе. Хотя розничный магазин процветал, но задняя комната, которая практически превратилась в наш национальный склад, была в завалах и хаосе. Везде коробки, инвойсами и документами было забито все помещение до потолка. Там пройти было невозможно.

По возвращении Вудел описал мне картину. «Думаю, что Борк снова в нашей обойме, – сказал он, – но нам нужно освободить его от этого склада. Нужно перевести все складские операции сюда». Более того, добавил он, нам нужно нанять маму Вудела управлять этим складом. Она многие годы проработала в Jantzen, легендарном орегонском розничном магазине, так что это не было семейной протекцией, уверял он. Матушка Вудел действительно идеально подходила для этой работы.

Меня не очень это заботило, ведь я доверял его мнению. Если это подходит Вуделу, значит, подходит и мне. Плюс, как я это видел: чем больше у нас Вуделов, тем лучше делу.

Мне снова нужно было лететь в Японию, на этот раз за две недели до Рождества.

Мне не нравилась идея оставлять Пенни одну с Мэттью, особенно в праздники, но избежать поездки было нельзя. Нужно было подписать новую сделку с Onitsuka. Или не подписать. Я не знал заранее исхода этой поездки, так как Китами держал меня в подвешенном состоянии. Он не озвучивал мне свои соображения по поводу перспектив перезаключения сделки до момента моего приезда.

И вот я снова за столом хорошо знакомого мне зала для совещаний, окружен директорами Onitsuka. На этот раз мистер Онитсука нас почтил. Он не приехал с опозданием, как обычно. И не отсутствовал. Он был на совещании с самого начала, и он председательствовал.

Он открыл встречу словами, что решил продлить контракт с Blue Ribbon еще на три года. Я улыбнулся, впервые за несколько недель. Затем стал продавливать свои интересы. Я просил о большем сроке. Да, 1973 год казался далекой перспективой, но мы и глазом моргнуть не успеем, как он пролетит. Мои банкиры просили о большем. «Как насчет пяти лет?» – сказал я.

Мистер Онитсука улыбнулся. «Три года».

Затем он стал говорить что-то странное. Ведь несмотря на несколько лет довольно вялых международных продаж и несколько стратегических ошибок, результат выглядел для компании Onitsuka вполне радужным и перспективным. Пойдя по пути снижения затрат и реорганизации компания преодолела трудности. В грядущем налоговом году ожидалось повышение продаж до 22 миллионов долларов, и приличная часть этих денег должна была прийти из США. По данным недавнего исследования, 70 % всех бегунов Америки имели в числе своей спортивной обуви пару кроссовок Tiger.

Я знал это. Быть может, хотелось мне вставить в его речь, я тоже имею к этому успеху некоторое отношение. Вот почему я хотел бы более длинный контракт. Но мистер Онитсука сказал, что главной причиной таких серьезных успехов был… Китами. Взглянув на него, мистер Онитсука одарил Китами отеческой улыбкой. За это, продолжил мистер Онитсука, Китами повысили. Сейчас он становился операционным менеджером компании.

Понятно. Теперь он будет делать в Onitsuka то же, что Вудел делает для меня. Хотя я бы в жизни не променял одного Вудела на тысячу Китами.

С поклоном я поздравил мистера Онитсуку и его компанию с такими успехами. Я повернулся к Китами и, поклонившись ему, поздравил с повышением. Но, когда я поднял глаза и встретился с Китами взглядом, я заметил в его глазах холод, который преследовал меня еще несколько дней.

Мы подписали соглашение. Всего 4–5 абзацев, так, просто бумажка.

В голове мелькнула мысль, что оно должно было бы быть более проработано и вообще неплохо бы, чтобы на него еще взглянул юрист. Но у нас не было времени. Мы все подписали его и перешли к другим темам.

То, что я получил новый контракт, приносило облегчение. Но все равно в Орегон я вернулся с ощущением беспокойства и озабоченности, и оно было сильнее, чем за все предыдущие 8 лет. Конечно, у меня была подтвержденная гарантия того, что Onitsuka будет поставлять мне обувь в ближайшие 3 года, но почему же они отказались продлить соглашение на более долгий срок?

Более того, даже это продление ничего не обещало по-настоящему. Поставки Onitsuka хронически, опасно запаздывали. И отношение к этим задержкам товара в пути в компании было все такое же наплевательское. «Подождите еще несколько дней», – как и всегда, отвечали мне. С Уоллесом, который вел себя скорее как кредитная акула, чем как банкир, эти несколько дней могли обернуться катастрофой. И что же происходило, когда долгожданная поставка наконец приходила?

Она часто содержала неверное количество обуви. Часто приходили не те размеры. Из-за этого раздолбайства наш склад часто бывал забит тем, что в данный момент не продавалось, а торговые представители злы, словно черти, так как им нечем было торговать. Прежде чем я покинул Японию, мистер Онитсука и Китами заверили меня, что они строят новые фабрики, которые – просто произведение искусства. Проблемы доставки скоро уйдут в прошлое, говорили они.

Я был настроен скептически, но что я мог поделать? Ведь я от них зависел.

Тем временем и внутри моей компании были свои проблемы. Джонсон сходил с ума. Если прежде его письма были полны экзистенциальной тревоги, то сейчас в них сквозила настоящая истерика.

У него проблемы с «Кортесом» Бауэрмана, сообщал Джонсон.

Эта модель стала слишком популярна. У нас теперь были покупатели-фанаты, «Кортесо-зависимые», и теперь мы не справлялись со спросом, что создавало напряжение и скачки по всей цепи поставок.

Боже, да мы просто морочим головы нашим покупателям, переживал Джонсон. Счастье для него выглядело как корабль, чьи трюмы полны «Кортесов». Реальность же состояла из кораблей, полных «Бостонок», как он их называл – кроссовок низкого качества и азиатских размеров.

Он, конечно, преувеличивал размеры бедствия, но не то чтобы очень сильно. Эта путаница с моделями и размерами происходила постоянно. Получив очередной одобренный кредит от Уоллеса, я посылал срочную телеграмму в Onitsuka с заказом, и когда долгожданная партия приходила, в ней не было ни одной пары «Кортесов». Шестью неделями позже Онитсука буквально заваливал нас «Кортесами», но было уже слишком поздно, спрос на них уходил от нас.

Почему так происходило? Дело было далеко не только в дряхлых фабриках Onitsuka, которые не успевали пошить нужные нам модели, и мы все это хорошо понимали. Вуделу удалось выяснить, что у компании в приоритете были нужды и запросы местных покупателей, а уж потом – дела экспорта. Ужасно несправедливо, но что я мог сделать? У меня не было никаких рычагов давления на японцев.

Даже если бы Онитсука решил все свои проблемы с доставкой, если бы каждая поставка пребывала точно в срок, с нужным количеством больших размеров и без маломерок, у меня все равно были бы проблемы с Уоллесом. Увеличивающиеся объемы заказов требовали увеличения сумм кредитов. И большие по размеру кредиты нам было труднее отдавать, и в 1970 году Уоллес начал поговаривать о том, что ему надоедает эта игра.

Помню, однажды мы сидели в офисе Уоллеса. Они вдвоем с Уайтом прекрасно меня обрабатывали. Казалось, Уоллес этим наслаждается, между тем как Уайт украдкой бросал мне взгляды, говорившие: «Прости, чувак, это моя работа». Как обычно, я вежливо глотал их оскорбительные замечания, изображая смиренного владельца малого бизнеса, который много сокрушается и ничего не зарабатывает.

Я знал эту роль наизусть, но помню, что был уже близок к тому моменту, чтобы встать и заорать на них дурным голосом. Вот я создал эту динамично развивающуюся компанию из ничего, и по всем моим меркам она была просто зверь – продажи удваивались каждый год, система работала, как часы – и что? В благодарность за это два банкира разговаривают со мной, как с нищебродом.

Уайт, пытаясь снизить градус напряжения, сказал несколько формальностей в защиту Blue Ribbon. Я видел, что на Уоллеса его слова не произвели никакого впечатления. Я вдохнул, заговорил, но остановился. Мне не нравился собственный голос. Я сел прямо и обхватил себя обеими руками. Это был мой новый нервный тик, моя новая привычка.

Резиновые браслеты больше не работали. Щелкая ими по своим запястьям, я все равно испытывал нервную тревогу. Когда я ощущал стресс, когда хотел кого-то придушить, я крепко обнимал сам себя. В тот день эта привычка выражалась наиболее ярко. Наверное, со стороны выглядело так, будто я практиковал некий экзотический вид йоги, которому научился в Таиланде.

Сегодня ситуация была посерьезнее, чем старый философский диспут на тему, а хорошо ли так быстро расти. Продажи Blue Ribbon приближались к отметке в 600 000 долларов, и я пришел просить ссуду в 1,2 миллиона. Эта цифра имела для Уоллеса символическое значение.

Впервые я вышел за отметку в миллион долларов. Для Уоллеса этот рубеж был сродни пробегу мили за 4 минуты. Этот рекорд могли побить лишь очень немногие. Его утомила вся эта история, сказал он, и я его тоже утомил. В двухсотпятидесятый раз он принялся объяснять, что зарабатывает доход на балансе наличных, и в двухсотпятидесятый раз я, стараясь говорить очень вежливо, предположил, что если мои продажи постоянно идут вверх и заработки также растут, то Уоллес должен бы почитать за счастье иметь такого клиента.

Уоллес стучал ручкой по столу. Мой кредит выбран, заявил он. Официально, без обсуждений и прямо сейчас. Он не выдаст мне ни единого цента, пока я не верну наличность на свой счет и не оставлю ее там. И с этого момента он выставит мне строгие штрафные санкции. Пропустите одну выплату, хотя бы на день, и тогда… Он не закончил фразу, предлагая моему воображению представлять себе любые ужасы.

Я повернулся к Уайту, который ответил мне взглядом: «Ну что же я могу сделать, чувак?»

Несколькими днями позже Вудел показал мне телекс из Onitsuka. Большая весенняя партия была готова к отправке, и они хотели получить за нее 20 тысяч долларов. Прекрасно, сказали мы. В кои-то веки они решили отправить кроссовки вовремя.

У нас была всего лишь одна проблема. У нас не было этих 20 тысяч долларов.

И было ясно, что о походе к Уоллесу не может быть и речи. Не просить же его было о размене крупной суммы.

Итак, я отправил в Onitsuka телекс с просьбой придержать доставку партии товара до того момента, когда мы получим прибыль от продаж. Пожалуйста, не думайте, что у нас финансовые трудности, писал я. И, кстати, это не было ложью. У нас было много активов, но именно сейчас нет наличности. Нам просто нужно было чуть больше времени. Теперь была моя очередь говорить: потерпите еще несколько дней.

В ожидании ответа из Onitsuka я понял, что есть лишь один способ решить проблему с наличностью раз и навсегда. Нужно было сделать компанию открытым акционерным обществом. Если бы мы могли продать 30 процентов уставного капитала Blue Ribbon, по 2 бакса за акцию, то за ночь бы заработали 300 000 долларов.

Время для такого открытия казалось мне идеально подходящим. В 1970-х начали появляться и активно расти первые фирмы с венчурным капиталом. Вся концепция венчурного капитала изобреталась и проходила свое становление на наших глазах. Хотя понимание того, что же могло стать разумной инвестицией для венчурного капиталиста, было еще очень туманно.

Большинство новых венчурных фирм находилось в Северной Калифорнии, поэтому в основном они были связаны с компаниями, производящими электронику и разрабатывающими различные технологии будущего. Так как большинство из этих компаний носили футуристичные названия, то, когда я сформировал холдинговую компанию для Blue Ribbon, то дал ей название, привлекательное, на мой взгляд, для инвесторов, которым нравились новые технологии: Sports-Tek Inc.

Мы с Вуделом разослали флаеры с рекламой нашего предприятия, затем сели и стали ждать бума предложений от инвесторов.

Но получили в ответ лишь тишину.

Так прошел месяц.

Никто не нарушил глухую тишину, окружавшую нас. Не раздалось ни единого звонка. Ни один человек не проявил к нам интереса. Ну, почти. Мы умудрились продать 300 акций, по одному доллару за штуку. Вуделу и его маме.

Мы отозвали свое предложение. Это было унижением и побудило меня вести самому с собой долгие гневливые внутренние диалоги.

Я винил во всех своих неудачах нестабильную экономику. Винил Вьетнам. Но в первую очередь и сильнее всего винил самого себя. Я вложил в Blue Ribbon слишком много смысла. Я придал слишком большое значение работе своей жизни.

Как же было не вспомнить, что, выпивая первую чашку кофе утром или пытаясь уснуть вечером, я неоднократно говорил себе: «Может, я дурак? Может, вся эта проклятая история с обувью – просто дурость?»

Может и так, думалось мне.

Может, и так.

Я кое-как наскреб 20 тысяч долларов из наших авансовых платежей, расплатился с банком и принял поставку от Onitsuka. Снова вздох облегчения, за которым последовало стеснение в груди. А что делать в следующий раз? И в следующий? Мне нужна была наличность.

То лето выдалось необычайно теплым. Томные дни, залитые золотым солнечным светом, под ясными голубыми небесами – мир стал раем. Казалось, что погода издевается надо мной и моим настроением. Если лето 1967 года было Летом Любви, то в 1970-м его впору было назвать – Летом Собственного Капитала, которого у меня не было.

Большую часть дня я проводил, думая о собственном капитале, разговаривая о собственном капитале, умоляя о нем небеса. Полцарства за собственный капитал. Я не знал в жизни более мерзкого слова.

Я стал делать то, что не хотел делать, что клялся не делать никогда. Я сверлил уши всем окружающим. Друзьям, семье, случайным знакомым. Я даже пошел с протянутой рукой к бывшим товарищам по беговой команде, парням, с которыми рядом потел, тренировался и соревновался. Включая своего бывшего соперника, Грелле.

Я слышал, что Грелле получил большое наследство от бабушки. Помимо этого он был вовлечен в кучу необыкновенно прибыльных бизнес-проектов. Он работал в качестве продажника на две сети продовольственных магазинов и попутно продавал шляпы и мантии для выпускников университета. И оба этих занятия, по слухам, у него хорошо получались. Еще у него был приличный участок земли на озере Эрроухэд, как кто-то рассказывал, и Грелле обитал там в просторном доме. Этот парень был рожден, чтобы выигрывать. (Он все еще продолжал участвовать в соревнованиях, и через год таки стал лучшим в мире.)

Тем летом в Портленде проходил городской забег для всех желающих в нем принять участие, и мы с Пенни пригласили группу друзей к себе домой, на вечеринку после забега. Я пригласил Грелле и весь вечер дожидался подходящего момента. Когда все достаточно расслабились, я позвал Грелле на два слова. Я привел его в свой кабинет и поведал ему о своих делах, коротко и в приятной манере. Новая компания, проблемы с потоком наличности, допустимые превышения и так далее, и в том же духе. Он меня вежливо выслушал, мило улыбнулся и произнес: «Мне это просто неинтересно, Бак».

Больше мне было не к кому обратиться. Однажды я сидел за своим столом, уставившись в окно. Ко мне постучался Вудел. Он вкатился в офис, закрыл за собой дверь и сообщил, что он с родителями хотели бы ссудить мне пять тысяч долларов и они не примут от меня отказа.

Также они не хотят даже говорить о возможных процентах за пользование деньгами. По факту, они даже не собираются закреплять нашу договоренность на бумаге.

Вудел собирался в Лос-Анджелес на встречу с Борком, но, пока он будет в отъезде, сказал он, я должен заехать к нему домой и забрать чек у его предков.

Спустя несколько дней я сделал нечто, что невозможно ранее было даже себе представить. Я в жизни не мог бы вообразить, что способен на такое. Я поехал к Вуделам и попросил чек.

Я знал, что у Вуделов не очень хорошо обстоят дела с финансами. Я знал, что, оплачивая лечение сына, они еще более стеснены в средствах, чем я. Эти пять тысяч долларов были их сбережениями на черный день. Я об этом знал.

Но я ошибался, думая, что это последние их деньги. У его родителей было чуть больше средств. И они спросили, не нужны ли мне и эти деньги тоже. И я сказал им – да. И они отдали мне последние три тысячи долларов, оставшись совсем без сбережений.

Я очень хотел бы положить этот чек в ящик стола и никогда не обналичивать его – так поступал их сын с моими чеками. Но я не мог. И я так не поступил.

Уже стоя в дверях, я спросил семью Вудела, почему они делают это. Почему они отдают мне последнее?

«Потому что, – сказала мама Вудела, – если ты не можешь доверять компании, в которой работает твой сын, тогда кому же можешь верить?»

Пенни продолжала изобретать новые способы создать интересное меню, не выходя за свой ежедневный лимит на продукты в 25 долларов, что означало 50 вариантов бефстроганова и в итоге привело к тому, что мой вес сильно увеличился. К середине 1970-го я весил около 190 фунтов, и мой вес продолжал расти. Однажды утром я надел один из своих костюмов мешковатого покроя, и вдруг выяснилось, что он мне почти что в обтяжку. Стоя перед зеркалом, я сказал своему отражению: «Ох-хо».

Но дело было не только в питании. Я перестал совершать привычные пробежки. Blue Ribbon, женитьба, отцовство – у меня не находилось свободного времени. А еще я чувствовал себя выгоревшим. Хотя я любил бегать в команде Бауэрмана, я ведь и ненавидел это тоже. Это нормально для студентов-спортсменов. Годы тренировок и профессиональных соревнований вынимают из человека душу. И тебе нужен отдых. Но теперь отдых пора было заканчивать. Мне нужно было снова вернуться в форму. Я же не хотел стать жирным, дряблым, малоподвижным главой компании, продающей обувь для бега.

Как будто тесные костюмы и угроза не соответствовать идеологии собственной компании были недостаточными причинами вернуться в бег, но на горизонте возникла еще одна. Вскоре после забега для всех желающих жителей города и после того, как он отказался ссудить мне денег, Грелле присоединился ко мне на пробежке. Все 4 мили я наблюдал, как Грелле сочувственно оглядывается на то, как я пыхчу и задыхаюсь где-то далеко позади него. Одно дело отказать мне в деньгах и другое – одаривать своей жалостью! Он знал, что смущает меня, и подлил масла в огонь.

– Осенью, – предложил он, – давай устроим соревнования между нами двумя. Я дам тебе преимущество в милю, и если ты у меня выиграешь, то я заплачу тебе по доллару за каждую секунду разницы в нашем времени.

Тем летом я очень усердно тренировался. Взял в привычку пробегать по 6 миль каждый вечер после работы. Это мгновенно вернуло меня в форму, мой вес снизился до 160 фунтов. И когда пришел день Великой гонки – Вудел следил за нами с секундомером – я выиграл 36 долларов у Грелле. (Победа показалась мне еще слаще после того, как на той же неделе Грелле снова участвовал в забеге для всех желающих и пробежал с результатом 4:07.)

Почти в самой середине года, 15 июня 1970 года, достав свежий номер журнала Sports Illustrated из почтового ящика, я был шокирован. На обложке был Парень из Орегона. И не просто наш Парень, а, возможно, самый великий из всех, даже более великий, чем Грелле. Его звали Стив Префонтейн, и на фото он бежал вверх по склону Олимпа, по «горе Бауэрмана».

Статья в журнале описывала Пре как невероятный феномен, который рождается раз за поколение. Он уже совершил «большой взрыв», будучи старшеклассником, когда установил национальный рекорд (8.41) на дистанции в 2 мили. Но сейчас, в свой первый год в Орегонском университете, он победил Герри Лингрена, который до того слыл непобедимым. И он побил его время на 27 секунд. Показав 8.40.0, третье самое быстрое время в стране на этой дистанции в тот год.

Он также пробежал 3 мили за 13:12.8, что в 1970 году было мировым рекордом. Бауэрман сказал журналисту Sports Illustrated, что Пре – самый быстрый из ныне живущих бегунов на среднюю дистанцию. Я никогда еще не видел своего строгого тренера в таком неприкрытом воодушевлении. Дальше – больше, в других статьях, которые мне попадались, Бауэрман называл его «лучшим бегуном, который у меня когда-либо был».

Ассистент Бауэрмана, Билл Диллинджер, сказал, что секретное оружие Пре – его уверенность, которая была такой же невероятной, как объем его легких.

«Обычно, – рассуждал Диллинджер, – обретение необходимой уверенности в своих силах у наших парней занимает где-то 12 лет. А для этого молодого человека правильное отношение таково, что побеждать естественно».

Да, думал я. Уверенность. Человеку она необходима гораздо больше, чем собственный капитал и ликвидность. Я бы хотел иметь ее побольше. Хорошо было бы где-то одолжить ее немного. Но уверенность подобна наличным. Чтобы получить ее, нужно уже ее иметь. И люди дают ее тебе с большой неохотой.

Другой журнал принес тем летом еще одно неожиданное открытие. Пролистывая Fortune, я наткнулся на статью о моем бывшем боссе, на которого я работал на Гавайях. Спустя все те годы после моего увольнения из компании Берни Корнфилда Investors Overseas Services он стал еще богаче. Он расстался с Фондом Дрейфуса и начал продавать акции своих собственных инвестиционных фондов, а также золотых рудников, недвижимости и бумаги множества других проектов. Он построил империю, и, как иногда случается с империями, сейчас она рушилась.

Меня поразила эта информация. Практически на автомате перевернув страницу, я попал на другую статью, честный и сухой анализ новой японской экономической мощи. Через 25 лет после Хиросимы, сообщала статья, Япония переродилась. Третья по величине экономика мира предпринимала агрессивные шаги, чтобы вырасти еще больше, консолидировать свои позиции и расширить свое влияние.

Помимо того, что она превосходила другие страны интеллектом и работоспособностью, Япония еще и отличалась беспощадной торговой политикой. Далее статья описывала главный двигатель этой политики, сого сосиа. Торговые компании.

Сложно точно сказать, что эти компании из себя представляли. Иногда это были импортеры, прочесывающие мелким гребнем всю планету и предоставляющие сырье для тех, кто не мог этого делать. В других случаях это были экспортеры, представляющие те же самые компании за границей. Иногда они были рукой японского правительства.

Я несколько дней переваривал эту информацию. И в следующий раз, когда на встрече в Первом Национальном банке Уоллес снова заставил меня ощутить себя нищим бомжом, я вышел и увидел вывеску «Токийский банк». Я видел эту вывеску сотни раз до этого, но сейчас мой взгляд на нее имел совсем другой смысл. Большие куски моего пазла сошлись.

Испытывая головокружение, я перешел улицу и направился прямо в «Токийский банк» и представился женщине за стойкой ресепшн. Я сказал, что владею компанией, которая импортирует обувь из Японии, и хотел бы поговорить с кем-то о заключении сделки. Женщина тут же отвела меня в какую-то комнату. И оставила там.

Через две минуты в комнату зашел мужчина и очень тихо присел за стол. Он молча ждал. И я ждал. Он продолжал ждать. В итоге я заговорил.

– У меня есть компания, – сообщил я.

– Да? – ответил он.

– Обувная компания, – продолжил я.

– Да? – снова спросил он.

Я открыл свой дипломат.

– Вот мои финансовые выписки. Я связан по рукам и ногам. Мне нужен кредит. Я только что прочел статью в журнале Fortune о японских торговых компаниях, и там говорилось, что японские компании свободнее в условиях – и, ну, вы не знаете какую-либо из этих компаний, кому можно было бы меня представить?

Мужчина улыбнулся. Он тоже читал упомянутую мной в разговоре статью. Он сказал, что, по счастливой случайности, один из офисов шестой по величине торговой компании Японии находится прямо над нашей головой, на последнем этаже этого здания. Он сказал, что все крупные японские торговые компании имеют офисы в Портленде, но эта, Nissho Iwai, была единственной в городе, у которой имелся собственный департамент товарооборота.

– Собственный капитал этой компании – сто миллиардов долларов, – сказал банкир, делая большие глаза.

– Господи Боже, – вымолвил я.

– Пожалуйста, подождите, – сказал он и покинул комнату.

Через несколько минут он вернулся с директором Nissho. Iwai. Его звали Кам Мураками. Мы пожали руки и начали разговор, строго гипотетический, о том, могла бы компания Nissho финансировать мой будущий импорт. Я был заинтригован. Он был заинтригован. Он предложил мне заключить сделку на месте и протянул руку, но я не мог пожать ее. Не мог прямо сейчас. Сначала мне нужно было прояснить этот момент с Onitsuka.

В тот же день я послал телеграмму Китами, спрашивая, есть ли у него какие-нибудь возражения против того, чтобы я имел дело с Nissho. Шли дни. Минули недели. Если дело касалось Onitsuka, то молчание что-то точно значило. Отсутствие новостей означало плохие новости или могло означать хорошие, но всегда за ним стояли какие-то новости.

Пока я ждал ответа, прозвучал первый тревожный звонок. Дистрибьютор обуви с Восточного побережья сообщал, что с ним связывались из компании Onitsuka и предлагали стать новым дистрибьютором этой фирмы в США. Я попросил его повторить и говорить медленно. Человек повторил. Он добавил, что не пытается разозлить меня. Но также он и не пытался прояснить ситуацию. Он просто хотел знать статус моего соглашения с Onitsuka.

Меня начало трясти. Сердце колотилось. Всего через несколько месяцев после заключения нового контракта со мной Onitsuka собираются разорвать его? Их напугало, когда я попросил отсрочить весеннюю поставку? Или Китами просто решил, что я ему больше неинтересен?

Моей единственной надеждой была надежда на то, что дистрибьютор с Восточного побережья соврал. Или ошибся. Может, он неверно понял представителя Onitsuka. Может быть, причина – языковой барьер? Я написал Фудзимото. Спросил, между прочим, как ему катается на том велосипеде, который я ему подарил (читай подтекст). Я просил его выяснить все, что только можно.

Он ответил немедленно. Дистрибьютор говорил правду. Onitsuka подумывали расстаться с Blue Ribbon, и Китами уже общался с несколькими дистрибьюторами в США. Пока не было точного решения разорвать контракт, добавлял Фудзимото, но кандидатов в компании активно обсуждали, и искали, и предлагали новых.

Я пытался сосредоточиться в этой ситуации на ее хороших сторонах. Точного решения не было. Это значило, что у меня еще есть шанс. Я все еще мог восстановить доверие господина Онитсука и повлиять на решение Китами. Просто нужно было напомнить Китами, что такое Blue Ribbon и кто я такой. Это можно было сделать, пригласив последнего в США с дружеским визитом.

«Угадай, кто приедет на ужин», – сказал Вудел. Он вкатился ко мне в офис и вручил телекс. Китами принял мое приглашение. Он приедет в Портленд на несколько дней. Затем он собирался совершить путешествие по Соединенным Штатам, о причинах которого сообщить отказался. «Будет посещать других потенциальных дистрибьюторов», – сказал я Вуделу. Он кивнул.

Был март 1970-го. Мы поклялись, что Китами запомнит время, проведенное с нами, как лучшее в своей жизни, что он вернется домой, влюбленный в Америку, Орегон, Blue Ribbon – и в меня. Когда мы его обработаем, он просто не в состоянии будет вести дела с кем-то другим. И еще мы решили, что финальным аккордом его визита должен стать гала-ужин в доме нашего козырного туза – Бауэрмана.

Естественно, я взял в поездку Пенни. Мы вместе встретили Китами в аэропорту и вместе повезли его прямо на орегонское побережье, в коттедж ее родителей, выходящий на море. С Китами был помощник, что-то вроде носильщика, персонального ассистента и личного секретаря, по имени Хираку Иуано. Он был еще совсем ребенок, наивный, чистый, лет двадцати с небольшим, и Пенни успела очаровать его еще до того, как мы въехали на Сансет-Хайвей.

Мы оба старались, чтобы у этих двоих был идеальный уикенд на тихоокеанском побережье. Сидели с ними на крыльце, дыша морским воздухом. Совершали вместе долгие прогулки по пляжу. Мы старались, чтобы в центре внимания был в основном Китами, но и мне, и Пенни было проще общаться с Иуано, который был начитанным и казался бесхитростным. Тогда как Китами выглядел человеком, способным импортировать свое вероломство грузовыми судами.

Ясным утром понедельника я привез Китами обратно в Портленд, в Первый Национальный банк. Так же, как я хотел очаровать его в этой поездке, мне хотелось, чтобы он очаровал Уоллеса, чтобы он поручился за Blue Ribbon и смог бы облегчить мне процесс получения кредита.

Нас встретил Уайт и проводил в конференц-зал.

Я огляделся. «А где Уоллес?» – спросил я.

«А, – произнес Уайт. – Он не сможет к нам сегодня присоединиться».

Что? Почему? Во встрече с Уоллесом был весь смысл нашего визита в банк. Я хотел, чтобы он услышал одобряющие слова Китами. Ну ладно, подумал я, – хороший полицейский просто передаст слова одобрения плохому полицейскому.

Я сказал несколько вступительных слов, выразил предположение, что Китами мог бы повысить доверие к нам Первого Национального банка, а затем предоставил слово Китами. Тот нахмурился и сделал вещь, которая гарантированно усложнила бы мне дальнейшую жизнь.

– Почему вы не даете моему другу больше денег? – обратился он к Уайту.

– Ч-ч-что? – выдавил Уайт.

– Почему вы отказываетесь продлить кредит Blue Ribbon? – выдал Китами и стукнул кулаком по столу.

– Ну теперь… – попытался что-то сказать Уайт.

Китами оборвал его.

– Да что вы за банк такой? Не понимаю! Может, Blue Ribbon будет лучше без вас?!

Уайт побледнел. Я попытался вклиниться. Постарался перефразировать слова Китами, сослаться на языковой барьер, но встреча была окончена. Уайт вылетел из переговорной, а я уставился на Китами, у которого на лице было выражение: «Хорошую я проделал работу».

Я повез Китами в наш новый офис в Тайгарде, показал ему все закоулки и представил своей банде. Я очень старался сохранить спокойствие и вежливость, не думать о том, что только что произошло. Я очень боялся, что могу не сдержаться. Но, когда я усадил Китами за стол напротив себя в своем кабинете, то взорвался он.

– Продажи Blue Ribbon разочаровывают! – сказал он. – Вы должны работать намного лучше, – бушевал он. Пораженный, я сказал, что наши продажи увеличиваются каждый год в два раза.

– Рост в два раза – это недостаточно хорошо, – рявкнул он. – Продажи должны утраиваться, как об этом некоторые люди говорят, – сказал он.

– Какие люди? – спросил я.

– Не важно, – ответил он.

Он вынул из своего кейса папку, раскрыл, что-то в ней прочитал и захлопнул. Повторил, что ему не нравятся наши цифры продаж, что он не думает, что мы хорошо справляемся с нашей работой. Он открыл папку снова, опять закрыл, сунул в свой дипломат. Я попытался защититься, но он лишь с отвращением махнул рукой. Мы еще какое-то время спорили, вежливо, но напряженно. По прошествии почти часа такого разговора он встал и спросил, где тут у нас мужской туалет. Дальше по коридору, ответил я.

Как только он скрылся из виду, я выскочил из-за стола. Я открыл его кейс, порылся в нем и вытащил папку, которая выглядела как та, с которой он сверялся, критикуя нас. Запихнув ее под бумаги на своем столе, я быстро вернулся на свое место и положил на них локти.

Ожидая возвращения Китами, я обдумывал странные мысли, приходившие в голову. Вспомнились все те случаи, когда я был волонтером в движении бойскаутов, вручая почетные значки за отвагу и честность. Два-три выходных дня в году я расспрашивал розовощеких мальчишек об их честности, а сам теперь краду документы из кейса другого человека? Я свернул на темную и кривую дорожку. И страшно подумать, куда она может привести.

Какими бы ни были последствия моих действий, мне нужно было спасать себя от следующего наблюдательного совета.

Как же я желал изучить содержание этой папки и отксерить каждую строчку из нее, и прочитать все ее содержимое вместе с Вуделом. Но Китами быстро вернулся.

Я позволил ему продолжить ругать меня за медленный рост, выговориться, и, когда он закончил, я озвучил свою позицию. Спокойным тоном я начал говорить, что Blue Ribbon могла бы увеличить продажи, если бы мы могли заказывать больше обуви. А мы могли бы заказывать больше обуви, имей мы больше финансирования. И наш банк мог бы обеспечить нам более крупный кредит, если бы у нас было больше гарантий, под которыми я подразумевал более долгий контракт с Onitsuka.

– Сплошные оправдания, – ответил на это Китами.

Я озвучил идею финансирования наших заказов японской торговой компанией, например, Ниссо Иваи, о которой я упоминал в телеграмме несколько месяцев назад. «Ба, – сказал он, – знаю я эти торговые компании. Они сначала присылают деньги, а затем своих людей. Это захватчики! Они втираются к тебе в бизнес, а затем захватывают его».

Смысл был такой: сама компания Onitsuka производила лишь четверть своей обуви, отдавая остальные три четверти объема производства сторонним фабрикам. Китами опасался, что Ниссо выйдут на сеть этих фабрик, затем обойдут Onitsuka, и сами станут производителями. А затем и вовсе выдавят компанию из бизнеса.

Китами поднялся. Ему нужно было возвращаться в отель, сказал он, чтобы отдохнуть. Я сказал, что найду кого-нибудь, кто его отвезет, а вечером встречусь с ним выпить чего-нибудь в баре его гостиницы.

Как только он уехал, я нашел Вудела и рассказал ему, что случилось. В руках у меня была папка. «Я украл ее из его кейса», – сказал я.

«Что ты сделал?» – спросил Вудел. Он начал было возмущаться, но содержимое папки интриговало его не меньше, чем меня самого.

Вместе мы открыли ее и, разложив документы на его столе, нашли, в числе прочих бумаг, список из 18 компаний-дистрибьюторов спортивной обуви в США и расписание встреч Китами с половиной из них.

Вот оно что. Черным по белому. «Некоторые люди говорят». Этими «некоторыми людьми», ругавшими Blue Ribbon и настраивавшими Китами против нас, были наши прямые конкуренты. И он ехал с ними встречаться. Убей одного Восточного Ковбоя, как на смену ему придут двадцать.

Конечно, я был в бешенстве. Но больше все-таки обижен. Семь лет мы посвящали свои жизни кроссовкам Tiger. Мы разрекламировали их в Америке, и мы обновили модельный ряд. Бауэрман и Джонсон показали Онитсуке, как сделать кроссовки лучше, и их модели стали теперь основными в производимой линейке, били рекорды продаж, меняли лицо индустрии – и вот как они нам отплатили?

– Ну что ж, – сказал я Вуделу, – мне пора на встречу к этому Иуде.

Но вначале я отправился на 6-мильную пробежку. Я не помню, когда еще бегал жестче, и меньше ощущал собственное тело. На каждом шагу я орал на деревья, вопил на паутинки, свисающие с ветвей. Я прокричался. Это помогло.

К тому моменту, когда я принял душ, переоделся и подъехал на встречу с Китами в его отель, я был почти безмятежен. Или, может, это просто был шок.

Что на этой встрече говорил Китами, что я ему отвечал – не помню. Мое следующее воспоминание таково. На следующее утро, когда Китами приехал к нам в офис, мы с Вуделом повели себя, как два наперсточника. Пока кто-то отвлекал Китами в комнате для кофе, Вудел заблокировал дверь в мой офис своим инвалидным креслом, и я положил папку обратно в его кейс.

В последний день визита Китами в Портленд, перед большим гала-ужином, я поспешил к Бауэрману домой, чтобы переговорить с ним и его юристом, Джакуа. Я попросил Пенни привезти Китами чуть позже, полагая: ну что может случиться хуже того, что уже произошло?

Пенни вышла из машины с растрепавшейся прической, ее платье было все заляпано грязью. Она отвела меня в сторонку и объяснила, что по дороге у них спустило колесо. «Этот засранец, – прошептала она, – продолжал сидеть в машине и даже не предложил помочь!» Я проводил ее в дом.

Миссис Бауэрман собрала нас в гостиной.

– Поприветствуем наших почетных гостей, – объявила она.

Аплодисменты.

Похоже, Китами воспринял визит в США – поход в банк, встречи со мной, ужин с Бауэрманами – не как работу на компании Blue Ribbon и Onitsuka. Он решил, что, как и все остальное в жизни, сделано в честь него самого, его величия.

Китами уехал из Портленда на следующий день, продолжая свою рассекреченную миссию по изгнанию из бизнеса Blue Ribbon. Я снова спросил, куда он направляется, и снова он не ответил. «Йои таби де аримас йо ни», – сказал я. Безопасного тебе путешествия.

Не так давно я нанял Хейса, своего бывшего босса из бухгалтерской конторы Price Waterhouse, для некоторой консультационной работы для Blue Ribbon и теперь совещался с ним, пытаясь понять, как мне действовать в тот момент, когда вернется Китами. Мы пришли к соглашению, что лучшее, что мы могли бы сделать сейчас, это сохранять мир, попытаться убедить Китами не оставлять нас, не бросать, не разрывать контракт. Как бы рассержен и уязвлен я ни был, стоило признать, что Blue Ribbon будет плохо без Onitsuka. Мне, как выразился Хейс, нужно было оседлать своего дьявола и познакомить его с дьяволом Китами.

Несколькими днями позже, когда дьявол вернулся, я пригласил его в Тайгард, еще раз посетить наш офис до того, как он вернется домой, в Японию. Снова я постарался подняться над собственными чувствами. Я провел его в конференц-зал, где мы с Вуделом сели по одну сторону стола, а Китами со своим ассистентом Иуано – по другую. Приклеив к лицу огромную улыбку, я сказал, что надеюсь, он получил удовольствие от поездки в нашу страну.

Он снова повторил, что разочарован результатами Blue Ribbon. В этот раз, однако, у него появилось предложение, как решить проблему.

– Давайте, – сказал я.

– Продайте нам свою компанию.

Он произнес это очень мягко.

Мне пришла в голову мысль, что самые тяжелые вещи в жизни обычно произносятся вот так, очень мягким тоном.

– Простите? – не поверил я.

– Onitsuka Company Limited купит контрольный пакет в компании Blue Ribbon, 51 процент. Эта лучшая сделка для вашей компании из всех возможных. И для вас. Вам должно хватить мудрости принять это предложение.

Захват. Жесткий, наглый захват. Я посмотрел в потолок. Ты, наверное, шутишь, подумал я. Ну нельзя же всерьез быть таким вероломным, неблагодарным, агрессивным…

– А что, если мы откажемся? – осведомился я.

– У нас не останется выбора, кроме как сменить вас на более успешных дистрибьюторов, – ответил Китами.

– Более успешных. Ух-ху. Понимаю. А как же наше подписанное соглашение? – попытался напомнить ему о договоренностях я.

Он пожал плечами. Действительно, соглашения еще какие-то… так, ерунда.

Я не мог допустить, чтобы мой ум начал раздумывать над всем тем, над чем ему хотелось сейчас подумать. Я не мог сказать Китами все, что о нем в данный момент думаю и куда он может засунуть свое предложение, потому что Хейс был прав, он все еще был мне нужен. У меня не было ни варианта отступления, ни плана В, ни стратегии выхода из такой ситуации. Если я собирался спасать Blue Ribbon, то должен был делать это медленно, в соответствии со своим темпом, чтобы покупатели и ритейлеры не разбежались от нас в ужасе. Мне нужно было время и поэтому было необходимо, чтобы Онитсука присылал нам обувь так долго, как только возможно.

– Так, – сказал я, стараясь контролировать свой голос. – У меня, как вы это знаете, есть партнер. Тренер Бауэрман. Мне нужно будет обсудить ваше предложение с ним.

Я был уверен, что Китами легко раскусит этот дилетантский ход. Но он встал, подтянул штаны и улыбнулся.

– Обсудите это с доктором Бауэрманом. И дайте мне знать.

Мне хотелось его ударить. Вместо этого я пожал ему руку. Они с Иуано ушли.

После ухода Китами мы с Вуделом какое-то время молча рассматривали покрытие переговорного стола, позволяя спокойствию снизойти на нас.

Я послал свой имеющийся бюджет и прогноз на будущий год в Первый Национальный банк, сделав свой стандартный запрос на кредит. Я хотел послать записку с извинениями, попросить прощения за выходку Китами, но я также и знал, что Уайт не придает ей большого значения. И к тому же Уоллеса на той встрече не было. Спустя несколько дней после того, как Уайт получил мой бюджет и прогноз, он попросил меня приехать поговорить. Не успел я присесть на неудобный маленький стул напротив его стола, как он начал выкладывать новости. Они были неутешительными.

«Фил, я боюсь, что Первый Национальный не сможет продолжать работу с Blue Ribbon. Мы больше не выдадим вам кредитных писем. Мы оплатим ваши последние оставшиеся поставки по мере их прихода теми средствами, что остаются на вашем счете, но когда последняя из них будет оплачена, наши отношения завершатся».

По приглаженному тону Уайта я мог почувствовать, что говорит он это с грустью. Указание поступило сверху. А потому не было смысла спорить. Я развел руками.

– Что же мне теперь делать, Гарри?

– Искать другой банк, – посоветовал он.

– А что, если я не смогу? Я вылечу из бизнеса, так? – спросил я.

Уайт опустил глаза на свои бумаги, аккуратно собрал их, сколол скрепкой. Он рассказал, что вопрос Blue Ribbon вызвал раскол среди служащих банка. Некоторые были за нас, другие против. Решающий голос был за Уоллесом. «У меня это решение вызывает боль, – сказал Уайт. – Такую боль, что я беру больничный».

Я такой возможности не имел. Выйдя из Первого Национального, я поехал в Банк США.

Извините, нет, сказали они.

У них не было желания иметь в своем кредитном портфеле проблемы Первого Национального банка.

Прошло три недели. Компания, моя компания, рожденная из ничего, из пустоты, и теперь закрывающая 1973 год с объемом продаж в 1,3 миллиона долларов, еле выживала. Я поговорил с Хейсом. Со своим отцом. Разговаривал со всеми бухгалтерами, которых знал. И один из них упомянул Банк Калифорнии – у этого банка было чартерное разрешение вести бизнес с компаниями из трех западных штатов, среди которых был и Орегон.

Плюс в том, что у Банка Калифорнии было отделение в Портленде. Я поспешил туда, и действительно там меня тепло приняли, дали спокойное пристанище в шторм. И открыли небольшую кредитную линию. Однако это было лишь кратковременное решение проблем. Они в первую очередь были банком, а банки по определению рисковать не любят.

Невзирая на мои продажи, Банк Калифорнии вскоре тоже будет посматривать на мой нулевой баланс наличности в тревоге. Я решил, что надо готовиться к этому хмурому дню. Мысли мои продолжали возвращаться к той японской торговой компании. Ниссо. В глубокой ночи я размышлял. У них 100 миллиардов долларов крутятся в продажах, и они очень хотят прийти мне на помощь. Почему? Для начинающих Ниссо предоставляли большие объемы ссуд под низкий процент, и они любили растущие компании с большими перспективами. Мы такой и были. Мы находились на пике. В глазах Уоллеса и Первого Национального банка мы были пустым рудником. А для Ниссо мы выглядели как потенциальная золотая жила.

И я снова пришел к ним. Мы встретились с человеком, которого только прислали из Японии руководить новым отделом товаров общего спроса, Томом Сумераги. Выпускник Токийского университета, этого Гарварда Японии, Сумераги был поразительно похож на великого японского киноактера Тосиро Мифуне, который прославился своей ролью Миямото Мусаси, эпического фехтовальщика-самурая и автора бессмертной инструкции по боевым искусствам и взращиванию внутренней силы, «Книги пяти колец».

Он сказал мне, что Ниссо хотели бы выступить гарантом моих сделок. Это бы точно успокоило моих банкиров. Он также рассказал кое-что интересное: Ниссо недавно отправили делегацию в Кобе, чтобы исследовать возможности финансирования наших поставок обуви и убедить Онитсуку допустить эту сделку. Но Онитсука выгнал делегацию Ниссо.

Компания стоимостью 25 миллионов долларов выгоняет послов компании стоимостью 100 миллиардов? В Ниссо были смущены и разгневаны.

– Может быть, стоит познакомить вас с другими японскими производителями качественной спортивной обуви? – сказал Сумераги, улыбаясь. Я задумался. У меня все еще теплилась надежда, что Онитсука придет в себя. И меня беспокоил пункт в соглашении, согласно которому я не имел права импортировать другие бренды беговой обуви.

– Может, по ходу дела, – сказал я.

Сумераги кивнул. Конечно. Всему свое время.

Из-за всей этой драмы я был просто выжат, когда возвращался домой по вечерам. Но после 6-мильной пробежки, горячего душа и быстрого ужина у меня открывалось второе дыхание. Ел я один – Пенни и Мэттью ужинали в районе четырех часов дня.

Я всегда старался находить время, чтобы рассказать Мэттью сказку на ночь, и каждый раз старался, чтобы истории эти несли образовательный смысл. Я придумал персонажа по имени Мэтт Хистори, который выглядел и вел себя в точности, как Мэттью Найт, и делал его героем каждого вечера. Мэтт Хистори был в Долине Фордж с Джорджем Вашингтоном.

Мэтт Хистори был и в Массачусетсе с Джоном Адамсом. Мэтт Хистори был вместе с Полом Ревере, ехал с ним сквозь темную ночь на краденой лошади, чтобы предупредить Джона Хэнкока о том, что британцы идут. «Следом за Ревере ехал юный, не по годам развитый всадник с окраин Портленда, штат Орегон…»

Мэттью всегда смеялся – он очень радовался, оказавшись в этих приключениях. Он выпрямлялся, сидя в кровати. И всегда просил больше, больше, еще историй!

Когда Мэттью засыпал, мы с Пенни разговаривали о произошедшем за день. Она часто спрашивала, что мы будем делать, если все рухнет. Я говорил, что всегда могу снова пойти работать бухгалтером. Мой голос не звучал уверенно, потому что я честным в тот момент не был. Мне совсем не нравилось то, что я оказался в этих хитросплетениях.

Пенни начинала заниматься какими-то своими делами, смотрела телевизор, шила или читала, а я расслаблялся в своем кресле, в котором ночами раздумывал, что же делать дальше.

Что я знаю?

Что Онитсуке нельзя доверять.

Что еще я знаю?

Что мои отношения с Китами уже нельзя спасти.

Каким мне виделось будущее?

Так или иначе, но компании Blue Ribbon и Onitsuka расстаются. Мне нужно просто оттянуть этот момент, насколько возможно, пока я ищу других поставщиков и смогу справиться с разрывом.

Каков Шаг Номер Один?

Мне нужно отпугнуть других дистрибьюторов, которых Онитсука наметил мне на замену. Разослать им письма с угрозой судебных исков, если из-за них будет расторгнут мой контракт.

Каков Шаг Номер Два?

Самому найти замену для Onitsuka. Найти нового поставщика обуви.

Я вспомнил о фабрике в Гвадалахаре, где в 1968 году заказывал свои кроссовки Adidas, чтобы обойти грабительские мексиканские ввозные пошлины. Эти кроссовки, насколько я помнил, были хорошими. И я назначил встречу с менеджерами фабрики.

Несмотря на то что она находилась в Центральной Мексике, фабрика называлась Canada. Буквально с порога я спросил менеджеров, почему они выбрали такое имя. Мне ответили: потому, что оно звучит очень по-иностранному, очень экзотично. Я рассмеялся. Канада? Экзотично? Да уж скорее комично, уж не говоря о том, что это вводило в заблуждение. Надо ж назвать фабрику к югу от границы именем страны к северу от нее.

Хотя ладно. По-большому счету мне было без разницы. После того как я осмотрелся, изучил их текущую линейку обуви и их комнату для кожи, я был впечатлен. Эта фабрика была большой, чистой, ею хорошо управляли. Плюс к тому на ней производился Adidas. Я сказал, что хотел бы разместить у них заказ. Три тысячи пар кожаных ботинок для футбола. Владельцы фабрики спросили, как называется мой бренд обуви. Я ответил им, что назову его позже.

Они протянули мне контракт. Я смотрел на пунктирную линию над своим именем. С ручкой в руке я застыл в раздумьях. В этот момент вопрос о нарушении контракта официально встал передо мной ребром. Будет ли это нарушением нашего договора с Onitsuka?

Технически нет.

В контракте с японцами говорилось, что я могу экспортировать беговую обувь исключительно производства Onitsuka. Но ничего не было сказано об обуви для футбола стороннего производителя. Так что я знал, что контракт с фабрикой Canada формально не нарушит нашей сделки с Onitsuka. Но как же дух честности и предпринимательства?

Шесть месяцев назад я бы в жизни такого не сделал. Но сейчас все было по-другому. Онитсука уже плюнул в душу нашего партнерства и в мою тоже, поэтому я сдернул колпачок с ручки и подписал контракт. И потом отправился наслаждаться мексиканской кухней.

Теперь – логотип. Мои новые футбольные кроссовки должны как-то внешне отличаться от полосатых «Адидасов» и «Тайгеров» Онитсуки. И я вспомнил о молодой художнице, с которой познакомился в Портлендском университете. Как же ее зовут? А, точно, Каролин Дэвидсон. Она уже много раз бывала у нас в офисе, делая брошюры и иллюстрации к рекламе. Вернувшись в Орегон, я снова пригласил ее в офис и сказал, что нам нужен логотип.

– Какого рода? – спросила она.

– Не знаю, – ответил я.

– Да уж, много информации, – усмехнулась художница.

– Нечто, что давало бы ощущение движения, – ответил я.

– Движения, – повторила она, пребывая в сомнениях.

Она выглядела смущенной. Конечно, слушая мой невнятный лепет, трудно было понять, что нужно сделать. Я сам точно не был уверен, чего хочу.

Я ведь не был художником.

Показав ей футбольный кроссовок, я произнес, сознавая, что это не очень-то поможет: «Вот то, что мы продаем. Нам нужно что-то для него».

Она сказала, что попытается придумать.

«Движение», – бубнила она, покидая офис. Движение.

Двумя неделями позже она вернулась с серией сырых набросков. Они все были вариацией на одну и ту же тему, и темой этой были… жирные шаровые молнии? Мы выбрали несколько, которые понравились больше всего, и отправили ее дорабатывать их.

Несколькими днями позже – или то были целые недели? – Каролин вернулась и разложила по столу в конференц-зале еще несколько скетчей. Она также развесила некоторые из них по стенам. Она нарисовала еще несколько дюжин вариаций на ту же самую тему, но уже почувствовала себя свободнее. Эти рисунки были лучше. Ближе к теме.

Мы с Вуделом просмотрели их. Я помню, что с нами был и Джонсон, только не могу вспомнить, зачем он тогда приехал к нам из Уэллесли. Постепенно мы пришли к консенсусу. Нам нравился… вот этот… чуть больше, чем другие. «Похоже на крыло», – сказал один из нас.

«Похоже на свист воздуха на скорости», – заметил другой.

Похоже на что-то, что бегун или бегунья могут оставлять за собой, как след.

Мы согласились, что это выглядит новым, свежим, но одновременно – каким-то древним.

Неподвластным времени.

За ее долгие часы работы мы тепло поблагодарили Каролин, выдали ей чек на 35 долларов и отправили восвояси.

После того как она ушла, мы продолжали сидеть и таращиться на логотип, который мы вроде как выбрали и вроде как по умолчанию уже утвердили фирменным.

«В нем есть что-то цепляющее», – сказал Джонсон. Вудел согласился.

Я нахмурился и почесал щеку.

«Вам, парни, он нравится гораздо больше, чем мне».

«Он тебе не нравится?» – спросил Вудел.

Я вздохнул.

«Я не испытываю к нему любви. Может, она вырастет во мне со временем».

Мы отправили логотип в «Канаду».

Теперь нам к логотипу, к которому я не испытывал любви, нужно было придумать и название. Следующие несколько дней мы перебрали дюжины вариантов, пока не выявили двух ведущих кандидатов.

«Ястреб» и «Шестое измерение».

Я был больше за последний вариант, потому что сам его предложил. Вудел и все остальные твердили, что он ужасен. Это название не запоминается, говорили мне, и не несет в себе никакого смысла.

Мы провели опрос наших сотрудников.

Мы попросили каждого – секретарей, бухгалтеров, торговых представителей, розничных продавцов, офисных клерков, рабочих склада – предложить хотя бы один вариант названия.

«Форд» только что заплатил 2 миллиона долларов известной консалтинговой компании за то, чтобы они придумали имя его новому «Маверику», – объявил я.

«У нас нет двух миллионов долларов – но у нас есть 50 умных людей, и мы же не сможем придумать ничего хуже, чем… «Маверик».

Также в отличие от «Форда» у нас был жесткий срок. Canada должна была начать производство этих кроссовок уже в пятницу.

Мы часами орали друг на друга, споря о достоинствах того или иного названия. Кому-то понравился предложенный Борком «Бенгальский тигр». Еще кто-то ратовал за «Кондора». «Я уже начал фыркать и рычать. «Животные, – говорил я, – опять животные! Мы уже всех в лесу перебрали. Почему обязательно надо называть кроссовки как животное?»

Снова и снова я пытался продвинуть «Шестое измерение». Снова и снова мои сотрудники убеждали меня, что это название ужасно. Кто-то, я уже забыл кто, подвел итог одной фразой: «Все эти названия… отстой».

Я думаю, это мог быть Джонсон, так как это высказывание очень в его манере, но все документы говорят о том, что он к тому моменту уже уехал и вернулся к себе в Уэллесли.

Однажды вечером мы все устали и вышли из терпения. Услышь я еще одно название животного, я бы выпрыгнул из окна. У нас есть еще завтра, сказали мы, покидая офис и расходясь по машинам.

По приезде домой я уселся в свое кресло. Мой ум метался между названиями. Ястреб? Бенгальский тигр? Шестое измерение? Что-то еще? Ну что еще это может быть?

Пришел день икс, нужно было что-то решать.

Canada уже начала производство обуви, образцы были готовы к отправке в Японию, но прежде, чем что-либо отправлять, нам нужно было выбрать название. Еще у нас должна была запуститься рекламная кампания в журналах и по времени совпасть с поставками, и нужно было сказать графическим художникам, какое название ставить на рекламу. Ну и еще надо было успеть подать бумагу в Патентное бюро США.

Вудел вкатился ко мне в офис.

– Время вышло, – сказал он.

Я потер глаза:

– Знаю.

– Как назовем?

– Не знаю.

Моя голова взрывалась. К тому моменту все названия для моего ума слиплись в одно. Я их уже не различал.

– Есть… еще одно предложение, – начал Вудел.

– От кого?

– Джонсон сегодня утром звонил, – сказал он. – Ему вчера ночью приснилось новое название.

Я закатил глаза. «Приснилось?»

– Он серьезно, – сказал Вудел.

– Он всегда серьезный, – возразил я.

– Он сказал, что сел в кровати посреди ночи, и это имя светилось прямо перед его глазами, – продолжил Вудел.

– Что за имя?

– Ника. (Nike. – Прим. пер.).

– Что?

– Ника.

– Как это пишется?

– N-I-K-E, – произнес по буквам Вудел.

Я написал это на желтом листе блокнота.

Греческая богиня победы. Акрополь. Парфенон. Храм Афины. Мне на ум пришло множество воспоминаний и ассоциаций.

– Время выходит, – сказал я. – Ника. Ястреб. Шестое измерение.

– Шестое измерение никому не нравится, – заметил Вудел.

– Кроме меня, – напомнил я.

– Ну, дело твое, – нахмурился он.

Он оставил меня. Я рисовал всякие закорючки в блокноте. Составлял списки, все вычеркивал. Тик-так, тик-так.

Мне нужно было послать телекс на фабрику. Сейчас. Прямо вот сию минуту.

Я ненавидел принимать решения в спешке, но, похоже, в эти дни это было единственным, что мне оставалось. Я смотрел в потолок. Дал себе еще пару минут, чтобы пройтись по разным вариантам, затем отправился в холл, к телексу. Сел перед ним, дав себе еще 3 минуты.

С большой неохотой я стал набирать сообщение. «Название нового бренда – …». И снова остановился.

Много чего крутилось в тот момент в голове, сознательного, бессознательного.

Во-первых, Джонсон выявил, что все знаменитые бренды – Clorox, Kleenex, Xerox – имеют короткие названия. Два слога или меньше.

У всех был сильный звук в названии, как, например, «K» или «КС», который залипает в голове. Все это имело смысл. И все это имелось в названии Nike. Также мне нравилось, что Ника – богиня победы. Что может быть важнее победы, думал я?

Откуда-то из глубин сознания доносился голос Черчилля. «Вы спрашиваете, какова наша цель? Я могу ответить одним словом. Это победа».

Еще мне вспомнилась медаль, которую вручали ветеранам Второй мировой, бронзовый медальон с Афиной Никой на лицевой стороне, ломающей надвое меч. Могла вспомниться. Иногда я уверен, что так и было. Что я это вспомнил. Но под конец истории с выбором названия бренда я уже толком не знал, что привело меня к принятию решения. Удача? Инстинкт? Некий внутренний дух?

Да.

– Что ты решил? – спросил меня Вудел в конце дня.

– Nike, – пробубнил я.

– Хм, – ответил он.

– Ну да, знаю, – проговорил я.

– Может, со временем мы с ним срастемся, – сказал он.

Может быть.

Название «Nike» стало мне нравиться – по крайней мере, временами. Также скачками шел и наш бизнес. С того момента, как мы стали так называться, и в течение нескольких лет после дела наши находились где-то между отметками «ужасно» и «на грани катастрофы».

Бренд Nike появился как национальный дебют на Шоу спортивных товаров в Чикаго в феврале 1972 года. Мы уже участвовали в нем несколько раз, как национальный дистрибьютор кроссовок Tiger, но сейчас было совсем другое дело. Совсем другое. Сейчас на карту было поставлено все. Наша новая линейка продукции либо получит хотя бы минимальное признание… или нам всем придется искать другую работу.

Когда приехали образцы первой партии, мы были на грани полного провала. Оригиналы, которые мы передавали на фабрику, были произведением искусства. То, что мы получили, было крайне далеко от этого состояния. Клей неряшливо вылезал из-под стыка между подошвами, прошиты кроссовки были криво. Носить такие было можно, но выглядели они далеко не лучшим образом.

Также мы привезли на шоу самые популярные модели Tiger, но уже с нашим фирменным новым логотипом. В конце концов, это мы их разработали для Tiger, мы их придумали и дали им названия. Когда шоу открылось, мы были на грани нервного срыва. И мы почувствовали себя намного лучше после закрытия. Представители крупных торговых сетей заходили посмотреть на них и заказывали. Заказывали больше, чем мы ожидали, и больше, чем нам было нужно. Мы снова очутились на плаву.

Двумя неделями позже в Орегон прилетел Китами. Мы встретились у Бауэрмана, и Китами выразил сожаление по поводу нашего «предательства» и протянул нам ноту о разрыве отношений. Джакуа, наш юрист, предложил обсудить ситуацию. Китами был тверд в своих намерениях, но предложил Бауэрману работу в Onitsuka Co. Ltd. в качестве оплачиваемого консультанта. Бауэрман был в таком шоке, что на несколько секунд лишился дара речи, а затем ясно дал понять, что этого никогда не будет. К концу встречи воздух в комнате искрился от напряжения.

Все было кончено.

Мы теперь были сами по себе. С неподтвержденным поставщиком и брендом, о котором никто не слышал. В конце той длинной недели мы вызвали Джонсона на встречу всей команды в Бивертон.

Я весь выложился, объясняя то, что с нами произошло.

«Это наш шанс. Больше не будем продавать чужой бренд. Не будем работать на кого-то другого. Мы больше не будем терпеть задержку поставок Onituska, их отказы с нами что-то обсуждать, применение наших дизайнерских идей – все это в прошлом. Если мы придем к успеху или прогорим, то мы все же будем работать по своим собственным условиям, применять свои собственные идеи и работать под своим брендом. Продажи на два миллиона долларов, которые мы выполнили в прошлом году, были больше результатом наших умственных усилий и тяжелой работы, чем заслугой производителя. Это наше освобождение. Наш День независимости». Я говорил своим людям так.

Не то чтобы все мои сотрудники однозначно считали большой удачей то, что случилось и как это все произошло. Но то, что мы все без исключения ощущали в итоге, называется словом облегчение. У нас был шанс. Мы были все еще на плаву.

Самые серьезные соревнования – это Олимпийские игры, которые проходят раз в четыре года. Вторые по значимости – отборы в олимпийскую команду США. В тот июнь впервые отборы проходили в городе Евгения, который располагается в нашем штате. Мы провели кампанию в магазине Геоффа Холлистера, выдавая бесплатно спортивную обувь тем ведущим спортсменам, которым это было интересно. В комнате в глубине магазина Пенни печатала по трафарету имена спортсменов на футболках.

Мы отдали бесплатную пару кроссовок великому прыгуну в длину Джесси Уилльямсу. А через час к нам снова пришел человек, уже другой, и заявил, что это именно он Джесси Уилльямс, и он явился за своей парой бесплатных кроссовок. По сей день я не знаю, кто из них был настоящим, но мы не стали рисковать и осчастливили бесплатной парой Nike их обоих.

Шиповки еще не были достаточно хороши. Ни один финалист не пришел к финишу в наших шиповках, но многие спортсмены носили наши тренировочные модели, и около 25 % марафонцев бежали свою дистанцию в той или иной модели гоночных кроссовок Nike.

И, хотя никто из «наших» спортсменов не пробился в олимпийскую команду, они финишировали четвертыми, пятыми, шестыми и седьмыми. Учесть то короткое время, которое мы успели проработать на рынке спортивной обуви, мы были довольны таким результатом.

Но финалом была гонка, которой мы все ждали, – последняя гонка этого отбора, – 5 миль, которые бежали 22-летний Стив Префонтейн (он же Пре) из Орегонского университета и трехкратный олимпийский чемпион, 34-летний Джордж Янг. Это больше напоминало не гонку, а бой быков.

Как только прозвучал стартовый выстрел, Пре сорвался с места, Янг – сразу за ним. Янг оставался в шаге от Пре на протяжении 7 кругов, и с каждым кругом уровень громкости на трибунах стадиона Хейвард Филд нарастал.

И на последнем круге Пре оторвался от соперника на ярд. Затем на два, на три, и вот уже перед самой лентой он увеличил разрыв на десять ярдов. Под оглушительный рев болельщиков оба спортсмена побили национальный рекорд. Когда мы в тот день выходили со стадиона, мы решили быть как Пре: живучими и дерзкими. Мы поборемся. Он станет примером для нас, нашей путеводной звездой.

Мы с нетерпением ждали грядущих Олимпийских игр в Мюнхене. Бауэрман был главным тренером команды по бегу, а Пре (как всегда) подавал большие надежды, хотя Лассе Вирен из Финляндии был однозначным фаворитом и чемпионом, защищающим свой титул. Пре заявлял, что готов пробежать последнюю милю в гонке на 3 и ¹/₈ мили, выйдя за пределы 4 минут. Но до начала соревнований Бауэрман умудрился обидеть Мюнхенский оргкомитет, заявив, что организовано все из рук вон плохо, и в особенности это касается безопасности.

Накладки и правда случались каждый день. Бумажка с анонсом о том, что время старта 100-метровок перенесено, оказалась закопана в тысяче других никому не нужных бумаг. Двое из троих американских спринтеров в итоге даже не попали на старт своей гонки.

Шест мирового рекордсмена по прыжкам в высоту Боба Сигрена перед самым началом соревнований признали не соответствующим новым стандартам. Прыгая с незнакомым оборудованием, он занял второе место.

Пре дошел до финала. Он зашел на финальный круг, буквально наступая на пятки Вирену и Мухаммеду Гаммоуди, и почти на финишной прямой вырвался вперед на несколько шагов. Но затем срезался на повороте. Вирен и Гаммоуди рванули вперед, к финишу, а умирающего Пре обошел англичанин Иан Стюарт, отняв у него в итоге и бронзовую медаль.

Пре был убит. Когда ему говорили, что в Евгении все им гордились и в его честь надо улицу назвать, он спрашивал: «Ну и как бы ее назвали… Четвертая?»

Но поражение Пре отошло в тень после того, как произошла большая трагедия. Восемь вооруженных людей в масках пробрались в Олимпийскую деревню и похитили 11 израильских атлетов. На автобусе их повезли в мюнхенский аэропорт и расстреляли на шоссе по дороге – по политическим мотивам.

После завершения Игр я поехал навестить Бауэрмана. Я никогда не видел его столь подавленным. Олимпийские игры были вершиной достижений любого спортсмена и тренера. Эта его Олимпиада стала катастрофой. Месяцем позже Бауэрман уволился с поста университетского тренера по бегу.

В нашем бизнесе тоже много чего происходило. Джефф Джонсон и Боб Вудел поменялись своими местами. Звучит это просто, но на деле это было сурово, ведь они полностью поменяли свою жизнь, чтобы это произошло – все, конечно, было обусловлено серьезными причинами. Джефф переехал из своей любимой Новой Англии в Бивертон, где он смог применить свой дизайнерский талант лучшим образом, а Боб – в Эксетер, Нью Гемпшир, где его административные таланты могли хорошо пригодиться для надзора за продажами и работы на складе.

Компания Onitsuka подала на нас иск в Японии за нарушение контракта, что заставило нас задаться типичным американским вопросом: как вести тяжбу без денег? Ответ: попроси кузена Хоусера взять это дело за оплату в рассрочку. Кузен Хоусер мог согласиться на такое – в момент слабости. Мы с трудом оплачивали расходы на поездки и даже счета за копировальную технику, и его партнеры отнеслись к предложению очень критично. Поэтому кузен Хоусер передал дело новому партнеру компании, огромному человеку по имени Боб Страссер, который заявил, что верит в успех нашего дела и готов работать над ним в режиме 24/7.

Тяжба была эмоционально затратным делом – в том смысле, что это был вопрос нашей жизни и смерти, но мои обязанности по управлению бизнесом никто не отменял.

В середине года мы провели встречу для наших немногочисленных акционеров. Все 15 человек приехали к нам в Евгению, Орегон. В первый раз мы потеряли деньги во время нашего перехода из одного состояния в другое, так что неудивительно, что все они выразили свое разочарование работой компании в целом и мною как руководителем в частности. Это был сложный день, и на пути домой я задумался, что если мы когда-нибудь поднимем вопрос о том, что нам надо стать открытым акционерным обществом, что означает наличие сотни акционеров, то даже если эта мысль придет в наши головы, то, пожалуйста, сразу пристрелите меня.

Когда в апреле открывалось слушание в Федеральном районном суде Портленда, воздух в зале искрился от напряжения. Мы все поднялись с мест, когда зашел судья. Он был идеальным и немного пугающим. Джеймсу Брауну было в районе 60 лет, его взгляд был суров, и он был обладателем самых тяжелых и темных бровей, какие я когда-либо видел. Он называл себя «Джеймс Справедливый», и в его зале суда не могло быть места фривольности.

Наша сторона заявляла, что у нас с Onitsuka было соглашение о том, что мы не продаем обувь их конкурентов, а они не заключают партнерство с другими продавцами – нашими конкурентами. Мы заявляли, что продолжали играть честно и что изначально имеем права на созданные нами модели и на названия этих моделей.

Наше выступление в суде отражало то, какими мы были: запинающимися, косноязычными и искренними.

Со стороны Onitsuka дело выглядело так: мистер Найт на самом деле попросил купить его компанию – это они серьезно? – а переговоры японцев с нашими конкурентами были просто исследованием перспектив американского рынка.

После двух интенсивных недель слушание было закрыто. Мы чувствовали, что в целом наше дело верное, но были и обеспокоены. Как мы видели, Китами врал, не краснея, а «Джеймс Справедливый», казалось, покупается на то, что тот ему говорит. Когда Китами сошел вниз с трибуны после того, как дал показания, судья сказал ему: «Большое спасибо, сэр». Что? Большое спасибо, сэр? Такого он ни разу не говорил ни мне, ни одному из наших свидетелей.

Тем временем с бизнес-фронта приходили хорошие новости. «Вафельные кроссовки», в которые было встроено новое изобретение Бауэрмана – «вафельная» подошва – разлетались, едва касаясь полок, и дело шло к тому, что наши годовые продажи увеличивались с 4,8 миллиона долларов до 8,4, и к тому, что это будет первый по-настоящему прибыльный год для Nike.

Но, казалось, каждая хорошая новость уравновешивалась негативом: президент Никсон изменил курс обмена между долларом и японской йеной. Теперь вместо фиксированного курса 360 йен за доллар он стал плавающим. Курс йены начал расти и за полтора года подорожал в два раза. Другими словами, это означало и подорожание нашей обуви.

Это было похоже на анекдоты про плохую и хорошую новость, которые были в то время популярны: у нас был очень популярный продукт. Но нам негде было его производить.

В то же время мы узнали, что «Джеймс Справедливый» вынес наконец свой приговор. В течение двух дней мы должны были прибыть на заседание суда.

Я был ужасно напряжен, когда судья вошел в зал для объявления своего решения.

Его расследование было коротким и быстрым: он выяснил, что мистер Китами говорил неправду в своих показаниях, что Nike имеет права на название моделей, которые мы изобрели, и он привлечет специалиста для того, чтобы оценить сумму ущерба, которую нам должна выплатить японская сторона.

Мы победили. Мы победили. Мы остаемся на плаву, да еще и денег получим.

Я пожал руку кузену Хоусеру. Он проделал блестящую работу в суде. Затем я обнял Страссера, чуть не утонув в его медвежьих телесах. Нам очень повезло иметь на своей стороне этого невероятно умного, очень работящего человека.

А затем я отправил Джеффа Джонсона в Новую Англию узнать, можем ли мы производить обувь в США.

«Заплати сначала Ниссо!» Это была не просто мантра. Этими словами мы жили. Банк был в более выгодной позиции по отношению к нам и к Ниссо, так что, случись с нами катастрофа, банк получил бы все свои деньги назад до того, как Ниссо получит хотя бы цент. Ниссо несли все риски, поэтому в конце месяца все деньги, которые оставались на счетах после необходимых платежей, уходили к ним.

А потребность в наличности у нас была колоссальной. Продажи «Вафельных кроссовок» росли, и мы были на пути к тому, чтобы вновь увеличить свои заказы и реализацию обуви. Вместе с увеличением стоимости производства это вело к тому, что количество долларов в нашем обороте стремительно увеличивалось.

Джефф Джонсон нашел маленькую обувную фабрику в Эксетере, Нью-Гемпшир. Стоимость производства там была чуть выше, чем в то же самое время в Японии, но ниже, чем стала бы в Японии в следующем году. Джефф задал один тревожный вопрос: «Как мы собираемся платить фабрике?»

Мой ответ: «Ниссо им заплатят»

– Почему они захотят это делать? – спросил Джонсон.

– Мы им об этом не скажем, – ответил я.

– Ох.

С тех пор иногда в конце месяца мы «играли в поплавок». Мы выписывали Ниссо чек, который создавал временный овердрафт, разрыв в нашем платежном балансе.

Продажи перевалили за миллион в месяц, и овердрафт в 25 тысяч закрывался в течение 1–2 дней.

Кроме апреля, когда мы растянули овердрафт до 75 тысяч, оплачивая счета склада и пары розничных магазинов. Один из банкиров отказался обеспечивать чек. Затем они все отказались.

Хейса и меня вызвали в Банк Калифорнии на встречу. Это было серьезно. И очень недолго. Нашу компанию выгнали из банка, попросили закрыть счет и вернуть кредит. Миллион долларов, который мы были им должны – и которого у нас не было – нужно было предоставить в самые короткие сроки.

Упс.

Но меня было не сломать. Я поднялся пешком на десять лестничных пролетов хорошо знакомого здания и проинформировал Ниссо, что не смогу заплатить им тот миллион, который должен был заплатить в этом месяце, и вдобавок мне необходим еще один.

Решение о том, что Ниссо будет делать в этой ситуации, должен был принять Тадаюки Ито, финансовый управляющий. Он присоединился к Сумераги, и они вдвоем проверяли наши бухгалтерские книги в течение трех дней. Во время проверки они, конечно, обнаружили спрятанную фабрику, что стоило мне целого часа объяснений. Из моих обрывочных и бессвязных лепетаний, однако, им все же стало ясно, что нам больше негде производить обувь на территории Японии.

Ито, которому было несвойственно демонстрировать эмоции и который сохранял на протяжении всего разговора довольно суровое выражение лица, под конец кивнул и сказал: «Продолжаем работать».

Могу поклясться, что он еще и слегка улыбнулся.

Но затем выяснилось, что наш долг в три или четыре миллиона вообще не отражен ни в каких документах. После некоторых усилий и еще одной порции объяснений, на этот раз от Сумераги, выяснилось, что он прятал наши инвойсы в ящик своего стола, чтобы чуть сократить нам долг. Мы в Nike ничего об этом не знали.

– Зачем же ты это делал? – спрашивал Ито своего друга и коллегу.

– Потому что я работаю с этими людьми каждый день. Я встречался со Стивом Префонтейном, я помогал им расти, помогал, когда со склада нужны были дополнительные поставки. Я думаю, однажды они станут серьезной компанией. Nike – это мое бизнес-детище, – отвечал Сумераги.

Я сидел как громом пораженный. С эмоциональной точки зрения это было понятно, но, работай он в американской компании, его легко могли бы упечь за такое в тюрьму. Но Ито просто уставился на него, а затем улыбнулся так же, как и мне перед этим.

На следующий день Ито, Хейс и я встретились с главными представителями Банка Калифорнии, с теми, кто принял решение выгнать Nike.

Снова – короткая встреча:

– Мы пришли полностью выплатить внешнюю ссуду Nike, – объявил я.

– Полностью, – эхом повторил Ито, протягивая банкирам чек.

Они посмотрели на чек. Выдержали долгую паузу и затем сказали:

– Мы внесем его на депозит завтра же утром.

Ито был очень строг: «Его нужно внести сейчас».

– Да, вы правы. Прямо сейчас.

– И, между прочим… Насколько я знаю, ваш банк в Сан-Франциско ведет переговоры о том, чтобы быть одними из банкиров Ниссо.

– Да, – сказали они с надеждой.

– Ну, я должен вам сказать, что вы потеряете время, ведя дальнейшие переговоры.

– Вы уверены?

– Абсолютно!

Я покосился на Хейса. Я пытался не улыбаться. Очень сильно пытался. Но мне не удалось сдержаться.

Близился праздник – День поминовения, и я не помню, когда еще мне больше, чем тогда, нужен был отдых. В эти дни в Евгении должны были пройти большие соревнования по бегу. Стив Префонтейн организовал шесть забегов. Обсуждался приезд атлета из Финляндии, мирового рекордсмена, и он должен был соревноваться с Маком Уилкинсом, спортсменом мирового класса на коротких дистанциях. Главным событием соревнований должна была стать гонка-реванш между Лассе Виреном, теперь уже олимпийским чемпионом, и Пре.

Но в последний момент Вирен отменил свою поездку. Билеты на стадион Хейвард Филд были проданы все до единого, и Пре в отчаянии позвонил олимпийскому чемпиону на марафонской дистанции Франку Шортеру. Тот принял его приглашение.

Это была великолепная гонка. Пре, который всегда вел, не мог выбиться в лидеры. Шортер держал его на дистанции до последних 200 метров. Потом Пре поднапрягся и выиграл 5 ярдов под дикий рев трибун.

Мы с Пенни ехали обратно в Портленд, зная, что снова нам посчастливилось наблюдать одну из величайших гонок Префонтейна.

Следующим утром, в пять часов, зазвонил телефон. Такой ранний звонок никогда не был хорошим знаком, но в Эксетере-то было уже восемь. И я подумал, что это, наверное, звонит Джонсон с каким-нибудь производственным вопросом.

Но это был не Джонсон, а Геофф Холлистер. Сложно было разобрать, что он говорил – Геофф плакал.

После небольшой вечеринки у него дома по случаю окончания соревнований Пре подвез Шортера в отель, и на пути обратно домой, пытаясь избежать столкновения с другой машиной, он совершил резкий поворот и врезался в большой отбойник на обочине. Машина перевернулась. Пре погиб.

Хорошие новости состояли в том, что наши продажи (во главе которых стояли «Вафельные кроссовки» Бауэрмана) продолжали расти. Но также были и проблемы, большинство из которых вытекало из предсказанного роста японской йены. От нашей маленькой фабрики в Эксетере был не очень большой толк, так как она не могла производить достаточные для наших продаж объемы, и потому, после длительных исследований, мы остановили свой выбор на новой стране: Тайване.

На Тайване были сотни маленьких фабрик, и мы могли бы быстро подыскать самые лучшие из них для изготовления нашей высококачественной обуви. Это была хорошая теория, однако на практике мы столкнулись с проблемой поиска подходящего партнера. В конце концов, проехав множество районов, где производили обувь, мы с Джимом Горманом остановили свой выбор на маленькой фабрике в Доэлео, городишке рядом с промышленным центром острова, Тайчжуном.

Фабрика называлась «Фенг Тай» и производила тонны низкокачественной спортивной обуви, но ее владелец, Чи Вонг, выразил искреннее желание улучшать качество и работать вместе с нами. Он был абсолютно открыт и показывал нам каждый уголок своей фабрики. Кроме одной комнаты.

– А что там? – спрашивал я настойчиво.

В конце концов он признался: «Там я сам живу с моей женой и двумя детьми».

Горман вызвался переехать на Тайвань, чтобы контролировать качество продукции. Наше тайваньское приключение начиналось.

Партнерство с «Фенг Тай» отлично сработало. Сегодня это один из наших главных производителей в Азии, а Чи Вонг теперь владеет множеством фабрик по всему региону. Его компания значится в котировальном листе на Тайваньской Фондовой бирже.

С Тайванем и Эксетером у нас была вполне реальная возможность – на ранних стадиях уж точно – пережить продолжающийся рост японской йены.

Приближался новый олимпийский, 1976 год. К тому времени у нас уже был 4-летний опыт выпуска кроссовок нашей новой линейки, и, хотя по меркам рынка мы еще были молоды, у нас уже был полный комплект шиповок и беговых кроссовок на плоской подошве.

Снова отборочные соревнования к Олимпиаде проходили буквально на наших задних дворах – в Евгении, Орегон. В 1972 году ни один спортсмен, носивший кроссовки Nike, не прошел отбор в олимпийскую команду. В первой гонке 1976 года все три бегуна, прошедших квалификацию, во главе с Франком Шортером были в кроссовках Nike. На остальных гонках мы с нашей обувью доминировали на длинных дистанциях и с нетерпением ждали игр, которые должны были пройти в Канаде, в Монреале.

Денежное спонсирование спортсменов было теперь официально разрешено олимпийскими правилами, и мы вложили почти весь наш бюджет в Шортера. Ему нравилась наша обувь, нравился Холлистер, и, так как он защищал титул олимпийского чемпиона в марафонском забеге, мы видели в нем логичного преемника Пре.

Мы очень ждали начала марафона. У нас не было медалей на этих Играх, но Шортер был фаворитом. Но когда он вышел на старт, он был не в наших кроссовках. Он надел свои старые – Tiger – кроссовки, с производителями которых мы совсем недавно воевали в суде.

Холлистер был в шоке. Я тоже.

А потом Шортер проиграл спортсмену из Восточной Германии в «Адидасах». Это не делало ситуацию лучше. Только хуже. Это было двойное поражение. Мы поставили большую часть бюджета на Шортера. Но это также была и инвестиция наших эмоций. Он нравился нам. Мы надеялись, что он станет новым Пре.

Я так и не понял до конца, почему Шортер передумал в последний момент и вышел на старт в другой обуви.

Он говорил, что обнаружил разрыв на ткани возле подошвы и что не чувствовал себя в этих кроссовках хорошо. Я точно не знаю, да никто и не узнает теперь истины. До сих пор у меня есть ощущение, что он просто перенервничал надевать новые кроссовки вместо тех, в которых выиграл предыдущие Олимпийские игры.

С такими противоречивыми результатами на руках наш менеджмент встретился в Сан Ривер, в Орегоне, чтобы планировать новый финансовый год.

На встрече Джонсон вдруг оглядел комнату, своих коллег и выдал: «Пожалуй, это единственный топ-менеджмент в мире, которому, если сейчас кто-то заглянет в комнату и крикнет: «Привет, задница!», то каждый здесь подумает, что это ему».

Фраза прижилась, и топ-менеджеры именно так приветствовали друг друга следующие 7 или 8 лет. Это было еще одно доказательство, что мы все были кучкой неформалов. Но эти неформалы были заняты хорошим делом.

Бизнес продолжал меня удивлять. Весной 1977 года мне позвонил человек, представившийся бывшим космическим инженером из Роквелла. Он разработал свою модель кроссовок, которую хотел мне показать.

– Приезжайте, – ответил я.

Его звали Фрэнк Руди, и он был очень серьезным человеком.

Его изобретением была воздушная прокладка для беговых кроссовок.

Мы пытались делать ее раньше. Проблема была в том, что в предыдущих моделях воздух вытекал из мешка, и после долгой пробежки прокладка становилась плоской. Фрэнк Руди настаивал, что придумал способ избавиться от этой проблемы.

Он презентовал свою модель в комнате, где были Страссер, Хейс и я.

– Итак, каждый вечер перед ужином я пробегаю 6 миль, – сказал я.

– Здесь нет стабилизатора, – объяснил Руди, имея в виду, что нечем было контролировать прокладку – она просто будет хлопать по обратной стороне подошвы.

– Ничего, – ответил я, – я смогу получить некое представление.

Бежал я пошатываясь, как мне то и обещали, но пробежка была невероятной. Тем же вечером мы заключили соглашение, и теперь, 40 лет спустя, мы уже продали 400 миллионов пар кроссовок на воздушной подошве. Иногда ответ на вовремя пришедший звонок здорово окупается.

Позже мне позвонил еще один изобретатель обуви. Его звали Сонни Вакарро. После опыта с Фрэнком Руди я очень хотел посмотреть, что же он предлагает.

Изобретение Сонни Ваккаро представляло собой странноватое чудище из области обувной архитектуры, над которым хохотали все, кто был в комнате. Но во время своей презентации Сонни упомянул, что у него есть доступ ко всем баскетбольным молодежным тренерам страны благодаря соревнованиям, которые он проводил, – Dapper Dan All-Star Basketball Classic. На них ежегодно выявлялись 30 лучших игроков страны.

– У вас действительно есть контакт со всеми этими тренерами? – спросил я.

И мы наняли его в качестве консультанта, чтобы собрать наш первый тренерский клуб, состоящий из лучших тренеров, которых мы только смогли заполучить. Большинство из них уже имели контрактные обязательства или с Converse, или с Adidas, так что нам пришлось выбирать из оставшихся.

А они были совсем не плохи. Мы подписали контракты с такими знаменитостями, как Джон Томпсон, Эдди Суттон, Джерри Тарканян, Люте Олсон, Джим Валвано, Джордж Равелинг и Лу Карнесекка. Они стали главными в нашей студенческой баскетбольной программе.

Мы были не единственным производителем обуви, по кому ударил растущий курс йены. Множеству компаний, которые производили обувь в Японии из-за ее низкой себестоимости, пришлось искать новую базу. Ею стала Корея. Буквально за ночь большие фабрики этой страны увеличили свои мощности, чтобы справиться с потоком обувных «беженцев» из Японии. Эти фабрики больше напоминали небольшие города. На каждой из пяти больших фабрик в Пусане работали по 12 тысяч человек.

Мы уже производили по миллиону пар в год. Поэтому мы тоже начали корейскую программу и были счастливы выйти на сотрудничество с пятью большими фабриками. Тремя годами позже они стали нашими самыми большими поставщиками.

Все складывалось просто прекрасно, я восседал за своим столом, толстый, расслабленный и счастливый. И вот однажды в утренней почте мне попался конверт с обратным адресом таможни США. Выглядел он внешне довольно невинно.

Внутри был инвойс, согласно которому нам следовало уплатить таможне США пошлину в размере 25 миллионов долларов. Наши продажи, до вычета стоимости материалов и всех расходов, составляли на тот момент 24 миллиона. Я немедленно вызвал к себе Страссера, который с недавнего времени перешел ко мне на работу на полную ставку.

– Это же анекдот какой-то, – возмутился я.

– Я все выясню, – сказал он.

Днем позже он вернулся с плохими новостями. «Это не шутка. Есть закон от 1932 года, в котором сказано, что некоторые медицинские товары, а также раковины моллюсков, а еще и на обувь пошлина может рассчитываться не по их стоимости, как таможня всегда делала, и в своем давнем письме уверяет нас, что и продолжит делать, а по американской продажной цене на такие же или сходные товары, произведенные в США. Похоже, что некие производители обуви убедили таможню в том, что их продукция, производимая в США, сходна или аналогична нашей, а потому наши пошлины должны быть увеличены вдвое. Задним числом», – сказал мне Страссер.

– Обувь уже была продана. Счет по пошлинам оплачен. Мы не можем, не будем это оплачивать, – возразил я.

– Думаю, нам стоит побороться, – ответил мой юрист.

В 1977 году также произошло и одно личное событие, которое, возможно, и не стоило бы упоминания в книге по истории компании, но оно много значило лично для меня. Во время нашего вечернего разговора отец расспрашивал о том, как прошел мой день, и о своих двух внуках. Затем он спросил:

– Ты успел домой к трансляции игры Clippers против Rockets?

– Не, не успел.

– Там был кошмар. Кермит Вашингтон с такой силой ударил Руди Томяновича, что чуть его не убил. Это было ужасно… – После долгой паузы он добавил: – Но тебе следовало увидеть крупные планы их кроссовок.

Вот так вот. От папы, из которого никогда слова не вытянешь – внезапно это был своеобразный комплимент. Понимать его следовало примерно так: бросив бухгалтерию и став продавцом обуви, ты сделал неплохой выбор, сынок.

Нам необходимо было сделать все возможное и невозможное, чтобы победить таможенные установки для Американской продажной цены (ASP).

Для начала это была полноценная и очень масштабная работа. Страссер предложил нам нанять для нее Рича Вершкула из юридической компании кузена Хоусера. Вершкула уже порядком утомило страховое право, и он с благодарностью принял наше предложение, однако кузен Хоусер выжал из меня клятву больше не переманивать никого из сотрудников его фирмы.

Трудно было бы отыскать для этой работы кого-то лучше Вершкула. У него был диплом бакалавра Стэнфорда, он посещал юридический факультет Орегонского университета, носил очки в черной роговой оправе, которые поминутно поправлял, одевался, как студент педагогического вуза из Новой Англии, но самое главное – он со страстью втянулся в наше дело.

Наша битва проходила в столице США, Вашингтоне, и Вершкул переехал туда.

Он подружился с политиками, подавал петиции, лоббировал и продвигал наше дело со страстью, временами граничившей с безумием. День за днем он бегал по залам Конгресса, раздавая бесплатные пары кроссовок Nike. Политики дали своеобразный ответ: дай мне это, сынок, в написанном виде, чтобы мне было, что изучать.

И он им его дал. Сочинение называлось «Вершкул об Американской продажной цене, том 1».

Оно содержало несколько сотен страниц, но по-настоящему в нем пугал этот «том 1».

Когда Вершкулу попадался слушатель, не согласный с ним или лишенный сочувствия к его делу, он начинал говорить лозунгами: «Разве не понимаете вы, люди, – вопил он, – что под угрозой наша свобода? СВОБОДА! Вы знали, что отец Гитлера был таможенным инспектором?»

Так что бой начался. И он мог продолжаться полных 15 раундов. И мог занять годы.

Американская продажная цена была нашим главным вопросом. Снова мы были в ситуации, когда в случае проигрыша потеряли бы компанию.

Но были и хорошие новости. Продажи росли, и первая же партия кроссовок авторства Руди, на воздушной прослойке, взорвала рынок. У нас были небольшие проблемы с качеством материала для верха, но вердикт бегового сообщества был однозначен: «Они крутые».

Если бой с Американской продажной ценой был нашим приоритетом в 1978 году, то она осталась им и в 1979-м.

Вершкул завел некоторые связи, но выяснилось, что все же, для большей эффективности, дело должен представлять чиновникам сам руководитель компании. И я начал мотаться в Вашингтон.

Первым делом я пошел к секретарю-ассистенту министерства финансов, которое надзирало за деятельностью американской таможни.

Я протянул ему документ. «Вот это, – начал я, – бумага о том, что Американская продажная цена неприменима к обуви Nike. Эта бумага выпущена министерством финансов США».

– Хмм, – произнес этот бюрократ. Он просмотрел ее и вернул мне. – Но это ни к чему таможню не обязывает.

Другими словами, мое правительство меня обмануло. Я оказался словно в фильме «Зверинец» (Animal House): «Ты сумасшедший. Ты нам доверял».

Сжав зубы, я сказал:

– Все это дело – результат грязной игры наших конкурентов. Нас наказывают за наш успех.

– Мы видим это по-другому, – ответил чиновник.

– Под «вами» вы кого подразумеваете? – осведомился я.

– Правительство США, – таков был ответ.

Но я не собирался сдаваться. Мы поборемся. Но у нас имелся серьезный, крупный противник.

Мы начали искать помощи в Конгрессе и обратились к представителям штата Орегон. Нам крупно повезло: конгрессмен Эл Улльман был председателем Бюджетного комитета, сенатор Марк Хатфилд – председателем Резервного фонда, а сенатор Боб Паквуд – председателем палаты финансов.

Мы лоббировались очень жестко, и они изъявили большое желание помочь.

На помощь пришли также и многие другие: Том Фоли, спикер Белого дома, из штата Вашингтон, которому были симпатичны соотечественники с Северо-Запада; сенаторы Эл Гор и Джим Сассер из Теннесси, где у нас был большой склад; Бил Коэн и Джордж Митчал из Мейна, куда мы расширили наши фабричные мощности после того, как переросли Эксетер.

Осенью 1979 года я второй раз встретился с бюрократом из Минфина.

– Я уже устал и почти болен, – сообщил мне он, – от внимания ваших высокопоставленных друзей.

– Ну, – сказал я, – они все же будут слать вам запросы до тех пор, пока ситуация не решится.

Тайвань и Корея развивались быстрыми темпами, что было для нас хорошо, потому что Япония как производитель совсем выпала из нашего рынка. И при этом она ничуть не страдала экономически. Японские автомобили и электроника с лихвой покрыли потерю обувного экспорта.

Однако цены на Тайване и в Корее тоже стали быстро расти. Что, если и здесь станет невыгодно производить обувь? У нас не было запасных вариантов.

Поэтому, во время своего ежегодного изучения азиатских фабрик, я впервые решил посетить Китай. При президенте Никсоне началась оттепель в отношениях между нашими странами, а сейчас Джимми Картер решил продолжать этот курс.

Я просидел в отеле в Гонконге три дня, ожидая китайскую визу. Мне ее не дали.

Я рассказал об этом на нашем совете директоров, куда теперь входили Чак Робинсон и брат Генри Киссинджера Вальтер со своей Allen group. Вальтер уже пытался строить бизнес с Китаем. Когда ему нужно было привезти туда Allen group, он звонил своему товарищу по Принстону, Дэвиду Чангу, сделавшему успешную карьеру.

Ну и я ему тоже позвонил. Считайте – не смог устоять перед соблазном!

На первой в новом году встрече «задниц» я сказал: «Как насчет… знаете, я и правда долго это обдумывал. У нас же есть обувная фабрика в США. Что нам стоит самим оценить и продавать нашу продукцию по Американской продажной цене?»

Все, конечно, посмеялись, настолько абсурдным выглядело это предложение.

А затем переглянулись. Может, именно наш абсурдный ответ на абсурдный закон как раз и сработает.

Мы стали производить на американской фабрике ограниченное количество очень дешевых вариаций Nike, практически подделок под самих себя, назвав эту линейку One Line. И продавали мы их с самой низкой из возможных прибылью. Теперь к нам невозможно было придраться по поводу «таких же, или подобных им» кроссовок.

Таможня отстала от нас сразу. Они снизили нам пошлины, правда, не до такой степени, как при ввозе кроссовок из Азии, но мы все равно платили меньше, чем другие фабрики, производящие обувь на территории США.

Затем мы сняли телевизионный ролик, рассказывающий трогательную историю маленькой орегонской компании, бьющейся с большим, плохим правительством. Он начинался с кадров спортсмена, одиноко бегущего по дороге, а глубокий голос за кадром рассказывал об идеалах патриотизма, свободе, Американском пути и борьбе с тиранией. Аудиторию он зацепил.

Затем мы сделали финальный шаг. 29 февраля 1980 года мы подали иск недоверия на 25 миллионов долларов в Региональный Суд США на Южный регион Нью-Йорка, заявляя, что наши конкуренты и компании – производители резины посредством нечистоплотных бизнес-практик пытались выкинуть нас из индустрии.

Результат не заставил себя долго ждать. Боссы бюрократа начали звонить и вести разговоры о том, чтобы договориться.

Цену выплаты таможне сбили с 25 миллионов долларов до 9. Теперь, когда наши продажи перевалили за 200 миллионов, мы могли ее заплатить. Но ведь мы все равно не были обязаны этого делать. Мы ведь, импортируя те кроссовки, которые ввезли раньше, доверились слову своего правительства. Однако Чак Робинсон напомнил мне, что это переговоры с правительством, и поэтому представители этого самого правительства все равно не опустят планку выплат совсем до нуля.

В итоге я согласился на выплату таможне 9 миллионов. Битва за Американскую продажную цену была окончена.

Чак Робинсон заметил, что, раз уж мы победили продажную цену, то ничто больше нас не удерживает от того, чтобы стать открытым акционерным обществом.

– И, – добавил он, – чтобы у вас не возникало проблем с контролем над компанией, можно выпустить два класса акций, что позволит инсайдерам удерживать бразды правления.

– Если бы можно было так сделать… ну да. Это бы многое изменило.

У меня не было ни минуты свободного времени. В конце 1979 года Дэвид Чанг отправил 50-страничный запрос на визовое приглашение в Китай для нас, подробно объясняя причины нашего визита и наше желание посетить китайские фабрики. Спустя 5 месяцев мы получили ответ. Наша группа из 6 человек приглашалась в Народную Республику Китай в июле. В этой стране это – самый жаркий месяц в году.

Избранной шестеркой были Дэвид Чанг, Хейс, Страссер, Нил Лауридсен (глава тайваньского отделения), Герри Карш (глава нашей фабрики в Мейне) и я.

Приглашающие, встретив нас в аэропорту Пекина, за всю поездку не спускали с нас глаз. На поезде нас повезли по отдаленным городкам, где мы посетили жуткие огромные индустриальные комплексы и маленькие фабрики, одна средневековее другой. Они были старыми, ржавыми и дряхлыми.

Ко всему прочему, качество производимой там обуви было просто отвратным. Кроссовок мог сойти со сборочной линии с пятном, полоской грязи, и это было нормально. Здесь не существовало ни стандартов чистоты, ни настоящего контроля качества. Когда мы указывали на кроссовок с браком, представители фабрики лишь пожимали плечами и говорили: «К носке он годен».

Еще китайцы не понимали, почему тканевый верх или вышивка на паре кроссовок должна быть одного оттенка – с цветом и вышивкой другого кроссовка. Здесь легко было встретить пару, в которой правый кроссовок был ярко-голубого цвета, а левый – темно-синего.

Вот с чем нам предстояло работать. Однако мне все равно хотелось попробовать производить нашу обувь в Китае.

Финальные переговоры должны были пройти в Шанхае. Там у нас было еще одно дело: мы хотели встретиться с Министерством спорта, чтобы заключить контракт на поставку формы для их команды по бегу.

В отличие от Запада, где каждый атлет сам заключал свой контракт, китайское правительство заключало договор на всех атлетов скопом. Итак, в старой шанхайской школе, в классе, заставленном мебелью выпуска 75-летней давности, под огромным портретом Кормчего Мао мы со Страссером встретились с чиновником из министерства.

Несколько минут государственный человек вещал нам о прелестях коммунизма. Он все продолжал, напирая на то, что они предпочли бы иметь дело с идеологически близкими по духу им людьми. Мы со Страссером переглянулись. Чиновник окончил лекцию, наклонился к нам и очень тихо спросил: «Сколько вы желаете заплатить?»

В течение двух часов договор был у нас в кармане.

Четырьмя годами позже в Лос-Анджелесе китайская команда по бегу вошла на олимпийский стадион впервые за 25 лет, и она была обута в кроссовки Nike.

Наша последняя встреча должна была состояться с чиновниками из Министерства иностранной торговли. Как и во время первой, на нас набросились с длинными официозными речами. Хейс дико заскучал уже на первой. На третьей он уже готов был самоубиться.

Он начал играть с вылезшими нитками на своей полиэстеровой рубашке. Внезапно они стали его раздражать. Он вынул зажигалку. Заместитель министра, как раз расхваливающий нас как заслуживающих доверия партнеров, остановился посреди речи и наблюдал, как Хейс поджигает сам себя. Тот попробовал загасить пламя руками, и ему это даже удалось, но лишь после того, как он окончательно убил пафос министерского выступления.

Это все не имело значения. Как раз перед тем, как сесть в самолет, летящий домой, мы подписали соглашения с двумя китайскими фабриками и официально стали первой американской обувной компанией за долгие 25 лет, которой было позволено вести бизнес с Китаем.

У нас едва нашлось время, чтобы после перелета распаковать вещи. Вот-вот компания должна была стать публичной, выйти со своими акциями на биржу. Мы опрашивали различные инвестиционные банки – все они работали с двумя классами акций, что позволяло бы членам совета директоров оставить за собой контроль за компанией. В итоге, чтобы разместить наши бумаги, мы выбрали своим инвестиционным советником фирму Kuhn Loeb, в которой Чак Робинсон прежде был вице-президентом.

Нам нужно было получить одобрение Государственной комиссии по ценным бумагам и фондовому рынку США. После того как нами были переписаны 50 черновиков условий размещения бумаг, наконец все остались довольны.

Затем мы уехали в турне, чтобы проводить роад-шоу наших акций. Встречи с инвестиционными банкирами начались с делового завтрака в Нью-Йорке.

Наша презентация не была окончательно приглажена, но она была полна энтузиазма, лучилась искренностью, и наши цифры были хороши.

Мы побывали в 8 городах и провели 10 встреч за 5 дней. Хейс, Джонсон и я подали заявку на инвестиции. Это все было очень интенсивным и изматывающим, особенно сразу после поездки в Китай.

Нам все еще нужно было назвать цену наших акций, после того как будет доделано все остальное. Мы назначили дату: 2 декабря 1980 года. В тот день мы с Хейсом были на громкой связи с Бобом Мейси из Kuhn Loeb, и он объявил: «Мы не можем поднять вас выше 21 доллара».

Во время турне нам называли диапазон цены на одну акцию в 18–22. Я подумал, что оно прошло хорошо, как мы и надеялись. Разница между 21 и 22 составляла для компании миллион долларов.

– Наша цифра 22 доллара за одну акцию, – сказал я.

На другой стороне зазвучало сразу несколько голосов. Затем нам сказали: «Мы можем поднять до 21,50. Это наше последнее предложение».

– Наша цифра 22. Если вы не можете гарантировать эту стоимость, мы откажемся от публичного размещения наших бумаг.

Гремящая тишина. Покашливание. Шелестение бумаг. Спустя вечность:

– Простите, мы вам перезвоним.

Дзынь. На том конце провода положили трубку.

Пять минут.

Пятнадцать.

Наконец, звонок. Мы нажали кнопку громкой связи. Боб Мейси сказал:

– Господа… мы принимаем предложение. Мы разместим ваши акции на бирже в пятницу.

Я поехал домой. Мальчики играли на улице. Пенни суетилась на кухне.

– Как прошел твой день? – спросила она.

– Нормально, – сказал я.

– Отлично.

– Мы добились нашей цены.

Она улыбнулась:

– Конечно. А как же иначе.

Следующим утром за окном стояла холодная дождливая погода. С деревьев капала вода. Мир не изменился со вчерашнего дня, но сегодня я был богат.

Я позавтракал и поехал на работу. И был за своим столом раньше всех остальных.

Nike уже взрослая компания. Нам есть чем гордиться, и есть, о чем печалиться, – многое случилось с того момента, когда компания вышла на публичные торги в 1980-м. Бывают вечера, когда я сижу в своем офисе, смотрю на подсвеченные беговые дорожки в лесу и думаю о разных этапах нашего пути.

Вот одно из моих любимых воспоминаний:

В 1976 году мама Боба Вудела, предлагая мне взаймы 7 тысяч долларов, все свои сбережения, сказала:

– Если ты не веришь в компанию, где работает твой сын, во что ты тогда вообще веришь?

Я очень не хотел их брать, но годом позже нужда заставила, и я спросил Боба, в силе ли еще предложение его семьи, потому что компании действительно нужна ссуда. Она была нам выдана на следующий же день.

Через пять лет мы конвертировали эту ссуду в обыкновенные акции.

Ссуда превратилась в публично торгующиеся акции стоимостью в 1,8 миллиона долларов. Мерли Вудел позвонила своей взрослой дочери Кэрол и объявила: «Мы миллионеры. Боб так сказал».

То, что компания стала торговаться на бирже, дало нам еще одну возможность. Мы заплатили Каролин Дэвидсон 35 долларов за разработку фирменного логотипа, напоминающего летящее крыло. После размещения мы пригласили ее к нам в офис и выдали ей 500 акций, которые она никогда не продавала и стоимость которых сегодня составляет 1 миллион долларов.

Поездка в Китай в 1980 году принесла большие дивиденды. В последующие годы Китай стал нашим ведущим производителем обуви, где делается примерно 40 % нашей продукции, продающейся во всем мире. И, что возможно и что еще более важно, – это наш второй по размеру после США и самый быстрый по темпам роста рынок.

У нас всегда были очень личные отношения с сотрудниками, производителями, атлетами, покупателями. С Ле Броном, подарившим мне часы «Ролекс» с гравировкой, сделанные в 1972 году, когда появилась фирма Nike. С Альберто Салазаром – когда у того случился сердечный приступ, он попросил меня присматривать за Галеном Раппом, если сам не выживет. С семьей Майкла Джордана – я был на похоронах его отца.

Я иногда раздумываю над фразой «Это просто бизнес». Это никогда не просто бизнес. Если дело превращается в просто бизнес, это означает, что дела совсем плохи.

Годы шли, доказывая, что отпущенное нам время не бесконечно, а человек смертен. Для меня самым грустным событием в жизни стала гибель моего сына Мэттью во время несчастного случая на дайвинге в Эль-Сальвадоре в 2004 году.

Нет почти ничего более печального, чем гибель твоего ребенка. С ней приходит пустота, которую уже ничем не заполнишь. Я сворачиваюсь в комочек, когда пишу это.

Больше 10 лет прошло со дня его смерти, а человек, с которым я живу, до сих пор оставляет телевизор включенным на ночь. Его мерцающий свет разрывает тьму, а мерное гудение из угла комнаты действует на нее успокаивающе.

И, невзирая на всю горечь, в этом есть один позитивный момент: начинаешь очень сильно ценить жизнь ребенка. Для меня это значит в том числе – жизни внуков.

Билл Бауэрман, мой старый тренер, умер в канун Рождества 1999 года, в орегонском городишке Фоссил, где он вырос. После того как его близкий друг и сосед Джон Джакуа сообщил мне эту новость, я час не мог выйти из своего кабинета.

Роб Страссер также ушел внезапно. Сердечный приступ в 1993 году, ему было всего 46 лет. Он был так молод, и это действительно была трагедия, тем более что перед этим мы разошлись. Мы просто столько раз конфликтовали, что он в итоге уволился.

И ладно бы он просто от меня уволился. Но он же пошел работать в Adidas. Я ощущал это как ужасное предательство, и на то, чтобы простить его, мне понадобилось более 10 лет.

Но круг имеет свойство замыкаться. Недавно – с радостью и гордостью – Nike нанял на работу его дочь Авери. Ей 22 года, она работает в отделе Специальных мероприятий, и она потрясающая. Это благословение и радость – видеть ее имя в списке сотрудников компании.

У меня также вызвала чувство глубокой обиды атака журналистов на фабрики Nike, находящиеся вне территории США. Каждый раз, когда репортеры рассказывали, какие недостатки они обнаружили на очередной фабрике, они никогда не удосуживались выяснить, насколько лучше там стало по сравнению с тем днем, когда мы впервые переступили ее порог. Никто никогда не писал, как мы вкалывали, чтобы улучшить условия труда на этих фабриках, сделать их более безопасными и чистыми. Они даже не упоминали, что фабрики вообще-то нам не принадлежали, мы просто были арендаторами, одними из многих.

Они просто рыли до тех пор, пока не находили недовольного рабочего, и использовали его жалобы, чтобы поливать грязью нас, и нас одних, зная, что наше имя привлечет максимальное внимание к публикации. Но в итоге мы узнавали, что можно улучшить, и делали это. Мы говорили миру: просто приходи и смотри. Мы сделаем наши фабрики образцовыми.

И мы этого добились. В течение 10 лет с момента появления первых плохих заголовков и обличительных статей мы использовали этот медийный кризис, чтобы реорганизовать всю компанию. Например: самым ужасным местом на фабрике была «резиновая комната», то есть тот производственный цех, в котором склеивались подошвы и верхние части кроссовок. Испарения клея и резины, попадающие в воздух, там были очень вредные, токсичные, и, возможно, они стимулировали образование раковых опухолей. Мы изобрели связывающий элемент на водной основе, который не вызывает таких испарений и убирает из воздуха 7 % всех канцерогенов. Мы передали это изобретение нашим конкурентам, и вообще раздавали его всем, кому оно было нужно. Его все захотели получить, и практически все производители обуви сегодня используют его.

Еще одним результатом стал проект Girl Effect, кампания Nike по борьбе с бедностью в самых удаленных уголках мира. Вместе с ООН и другими правительственными и частными организациями Girl Effect тратит десятки миллионов долларов на умную, сложную, всемирную кампанию по образованию, сплочению и воспитанию молодых девушек.

Экономисты, социологи и наши собственные сердца сообщают нам, что во многих обществах молодые девушки – самые незащищенные люди и при этом самые важные для демографии. И, помогая им, мы помогаем и всем остальным. Борясь за отмену детских браков в Эфиопии, или строя безопасные укрытия для девушек-подростков в Нигерии, или запуская журнал и радио с вдохновляющими и вселяющими надежду передачами для молодых женщин в Руанде, Girl Effect меняет к лучшему миллионы жизней. Те дни, когда я получаю отчеты с этих передовых, я считаю одними из лучших в своей жизни.

И напоследок я дам несколько советов, которые могут быть полезны юным читателям моей книги. В некотором роде вы все – мои внуки.

В жизни невозможно предусмотреть и запланировать абсолютно все. И это делает ее невероятно интересной. Используйте то, что у вас есть. И вам совершенно необязательно быть 24-летним безработным. Объявите миру, что вы глава компании Blue Ribbon Sports.

У вас будут черные полосы, даже если вы будете заниматься этим. Но если не будете, черные полосы будет вообще очень тяжело переносить.

Удача играет большую роль, это правда. Некоторые люди не называют это удачей, они могут называть это Тао, Провидением или Богом. Но считайте так: чем усерднее вы трудитесь, тем лучше ваше Тао. И, так как никто еще не дал Тао точного определения, я посещаю мессы в христианской церкви.

Верьте в себя, но также верьте в судьбу. Пусть то понятие, что значит для вас вера, определяют не другие люди, а вы сами. Верьте так, как это правильно для вас.

Во время своих путешествий я постоянно встречал многообещающих молодых людей, которые настаивали на том, что не собираются просить ничьей помощи и до всего дойдут сами. Мой подход был совершенно противоположным. Жизнь достаточно сложна. Получайте помощь везде, где только можно. Получение помощи – это просто часть нашего поиска мудрости длиной в целую жизнь.

Вашей целью должен стать не поиск работы и не построение карьеры, но поиск призвания.

Два просто талантливых человека, работающих вместе, всегда обойдут двух гениев, работающих порознь.

Если вы не можете получить финансирование в своей стране, не бойтесь искать его за 7 тысяч миль от дома.

У творческих людей есть тенденция к непредсказуемости и даже к эксцентричности. Некоторые люди заламывают руки, восклицая: «Этот человек неуправляем!» Ищите нестандартные пути к взаимодействию с этим человеком.

И самое главное: рискуйте. Иначе вы рискуете похоронить свои таланты

Там, где нет борьбы, не может быть искусства.

Шестьдесят лет назад Фрэнк Шелленбергер, наш обожаемый профессор, ведущий предпринимательский курс в Стэнфорде, произнес слова, которые до сих пор очень много для меня значат, они стали моей мантрой, определили мое отношение к жизни:

«Единственный раз, когда вы не можете совершить ошибку… это когда вы пытаетесь что-то сделать в самый последний раз».

Я очень надеюсь, что ваше путешествие по жизни будет радостным.

С наилучшими пожеланиями,

Фил Найт

Часть моей жизни я провел в долгах. В долгу у денег и других людей. Будучи молодым предпринимателем, я засыпал и просыпался с ощущением, что должен многим людям суммы, во много раз превышающие те, что могу им выплатить.

Ничто, однако, не давало мне почувствовать себя столь должным, как эта книга.

Так как моей благодарности нет предела, то, кажется, непонятно, откуда следует начинать.

Итак.

Хочу поблагодарить мою ассистентку в Nike, Лизу МакКиллипс, за то, что выполняла все свои обязанности идеально, в смысле абсолютно все, с радостью и всегда с очаровательной улыбкой; старых приятелей Джеффа Джонсона и Боба Вудела за то, что помогали мне вспомнить, и за терпение, когда мои воспоминания отличались от их; историка Скотта Реамеса за отделение реальных фактов от моих вымыслов; Марию Эйтель за ее экспертное мнение в важных вопросах.

Конечно, моя огромнейшая и самая теплая благодарность 68 000 сотрудникам Nikе по всему миру, за их ежедневные усилия и преданность, без которых не было бы ни этой книги, ни ее автора, вообще ничего бы не было.

В Стэнфорде хочу поблагодарить сумасшедшего гения и одаренного учителя Адама Джонсона за его блестящий пример – каково это, быть работающим писателем и другом; Абрахама Вергезе, который учит так же, как пишет, – спокойно и без усилий; и бесчисленное количество студентов-выпускников, которых я встретил, сидя на задних рядах на занятиях по писательскому мастерству – каждый и каждая из них вдохновляли меня своей страстью к языку и умением им пользоваться.

В издательстве Scribner благодарю легендарную Нэн Грэхем за ее постоянную поддержку; Брайена Белфильо, Роз Липпел, Сюзан Молдоу и Каролин Рейди за их заразительный, энергичный энтузиазм; Кэтлин Риццо за то, что руководила своевременным написанием этой книги, оставаясь при этом совершенно спокойной; и, конечно же, огромная благодарность моему сверхталантливому и острому, словно бритва, редактору Шэннон Уэлч, которая подбадривала меня, когда мне это было необходимо. И даже в те моменты, когда ни один из нас даже не осознавал, насколько мне действительно это нужно. Ее одобрение, анализ и мудрость дали делу свершиться.

Благодарю всех своих приятелей и коллег за то, что столь щедро делились своим временем, талантами, советами. Включаю в этот список суперагента Боба Барнетта, невероятного поэта-администратора Эван Боланд, мемуариста Большого шлема Андре Агасси и художника чисел Дела Хейса. Особенная и глубокая благодарность мемуаристу-романисту-журналисту-спортивному писателю – музе-другу Джей Эр Моэнрингер, на чью щедрость, добрый юмор и невероятный дар рассказа я полагался во время создания многочисленных черновиков этой книги.

И, наконец, хочу поблагодарить свою семью, всех моих домочадцев, но особенно моего сына Трэвиса, чья поддержка и дружба значили – и всегда значат – для меня абсолютно все.

И, разумеется, самая сердечная благодарность моей Пенелопе, которая всегда меня ждала. И снова ждала. Она ждала, пока я путешествовал, ждала, когда я терялся. Когда я терял себя. Она ждала вечер за вечером, пока я невероятно медленно добирался домой – обычно очень поздно, к остывшему ужину, и она ждала последние несколько лет, пока я выплескивал наружу все то, что тут сказано, громко, из своей головы – на бумагу, даже когда бывали части, которые ей не хотелось рассказывать всему миру. С самого начала, полвека, она ждала, и вот сейчас наконец-то я могу отдать ей в руки эти страницы, которые дались мне с таким невероятным трудом, и сказать – о них, о Nike, обо всем: «Пенни, я бы никогда без тебя не справился».