© Болтунов Д.В., текст, 2025

© Золотарева Е.В., обложка, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Дорогой читатель!

Истории из медицинской практики с каждым годом становятся все популярнее. Поэтому да, перед вами – очередной сборник подобных историй. Но на этот раз они рассказаны глазами фельдшера – сотрудника скорой помощи. Какие-то из них могут показаться смешными, какие-то – грустными, где-то, возможно, будет страшно. Некоторые случаи совершенно стандартные и рутинные, такие, из которых состоит львиная доля всех вызовов. Какие-то – большая редкость, с которой далеко не каждый сотрудник скорой помощи сталкивается… Но моя цель – показать будни скоропомощника (или сотрудника скорой помощи). Из чего состоит работа, какие люди его окружают, с какими пациентами мы имеем дело. А поэтому…

ВСЕ ИСТОРИИ ВЫМЫШЛЕНЫ! СОВПАДЕНИЯ СЛУЧАЙНЫ!

Если вам кажется, что в какой-то истории вы читаете про себя или узнаете именно свой случай, – вам кажется. Большая часть ситуаций и болезней чрезвычайно типична. Их можно собирать, как конструктор, создавая те или иные истории. Даже самые курьезные и странные случаи все равно имеют под собой реальную основу. А поскольку все ситуации типичны, у вас должно сложиться более-менее точное и правдивое представление о работе службы скорой медицинской помощи. Получается, что к каждой истории можно добавить: «Основано на реальных событиях», но в то же время я не позволил себе описать кого-то конкретно. Запомните: реальность отличается от вымысла лишь в деталях. Всего несколько редких случаев действительно основаны на реальных событиях. Но все имена, обстоятельства болезни и детали изменены.

Второе, на что я хотел бы обратить ваше внимание:

НЕ ЗАНИМАЙТЕСЬ САМОЛЕЧЕНИЕМ! ТОЛЬКО ВРАЧ ИЛИ ЧЕЛОВЕК С МЕДИЦИНСКИМ ОБРАЗОВАНИЕМ ПРИ ИСПОЛНЕНИИ СВОИХ СЛУЖЕБНЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ ИМЕЕТ ПРАВО ДИАГНОСТИРОВАТЬ, ОКАЗЫВАТЬ ПОМОЩЬ И НАЗНАЧАТЬ ЛЕЧЕНИЕ!

Ваша попытка самостоятельно провести какую-либо диагностику своего состояния может закончиться плачевно. Если вы чувствуете себя плохо или не так, как обычно – обращайтесь к врачу, а не надейтесь, что «само пройдет». Истории, описанные в этой книге, надеюсь, наглядно продемонстрируют, какие это может иметь последствия.

Третье, что обязательно стоит упомянуть: в книге могут встретиться описания схем лечения, действий сотрудников скорой помощи в тех или иных ситуациях. Запомните: то, что написано, – ни в коем случае не руководство к действию. Почему? Во-первых, вернитесь к предыдущему пункту. Во-вторых, медицина – наука непостоянная. Это не математика. Стандарты оказания помощи постоянно меняются. Появляются новые исследования, Минздрав выпускает новые протоколы лечения, наука движется вперед. То, что написано в книге на момент ее издания или когда вы будете ее читать, может уже устареть или измениться. Например, в одной из глав я описываю, как скорая оказывает помощь при инфаркте миокарда. Там используется препарат, задача которого – предотвратить образование тромбов, для защиты сердечной мышцы. Но по новым протоколам оказания помощи, выпущенным позже описанной ситуации, этот препарат не используется. Назначается совсем другой. Поэтому не стоит на 100 % полагаться на то, что написано в книге. Книга не врач. Она может лишь помочь сориентироваться в ситуации, но никак не может быть руководством к действию.

Еще момент. Поскольку в душе я до мозга костей преподаватель, не могу обойти вниманием свою любимую стезю. В книге вы встретите описания заболеваний, их течения, того, что происходит в организме. Мне показалось интересным и важным рассказать об этом читателям, поскольку это очень познавательно и может помочь лучше понять состояние человека в период болезни. Понимание механизмов заболевания помогает сориентироваться в его клинической картине и ощущениях пациента.

На этом вводную часть считаю законченной и теперь могу приоткрыть для вас двери в удивительный мир медицины и работы такой непростой структуры, как служба скорой помощи.

Дисклеймер № 1:

Все ситуации, описанные в книге, – вымысел. Все совпадения случайны.

Дисклеймер № 2:

Не занимайтесь самолечением. Если чувствуете себя плохо – обратитесь за медицинской помощью.

Всем хорошего чтения!

Если возникнут вопросы, появится желание оставить отзыв, пишите по адресу: . Буду рад обратной связи.

– Нет, нет, нет! Не так! Артем, это не то. Твои движения – это твой язык, речь, мысли и чувства. Ты жестом, движением, танцем рассказываешь историю своего героя. Твою историю. И стиль движения – это необходимая часть речи. Ты француз и говоришь не по-русски. При этом ты крестьянин, обезумевший от любви, ослепленный ею. Тебя окружают видения девушки, которая тебя не любит. Голоса шепчут жуткие вещи. Ты пытаешься убежать. Спастись. Скрыться во мраке ночи. И не только. Любовь вместо того, чтобы нести свет, погрузила тебя в бездну отчаяния. Именно это свело тебя с ума. Убиваешь себя прыжком в свободу. Полет и смерть. И не забывай про пластику – движения должны быть одновременно легкими, как вполноги, плавными и, несмотря на безумие, широкими. Вспомни, мы ходили с тобой на выставку Ван Гога. Помнишь картину «Красные виноградники в Арле»? Краски, мазки, нанесенные на холст. Они должны быть такими же – условными, но максимально конкретными. И не забудь про перелом, когда ты начинаешь видеть и слышать то, чего никто, кроме тебя, не видит. И музыка, музыка! Чувствуй ее переходы. Под кажущейся веселостью скрывается бездна грядущей трагедии. Внутреннее напряжение. Ощути его. Передай его зрителю. Он должен тебе верить.

Артем держал руки на поясе и глубоко дышал, смотря немного исподлобья. Парень внимательно слушал и анализировал. Ребра тяжело поднимались и опускались после сложнейшей вариации. Мы замахнулись на великое – шедевр Ролана Пети «Арлезианка». Сумасшедших очень сложно играть, трудно проникнуть в их сознание и донести это зрителю. А здесь еще требуется филигранная техника движения, когда важны даже положение пальцев и направление взгляда.

– Да! Лучше! Лучше! Короче движение! Не лети! Ты не «Лебединое озеро» танцуешь! Короче движение! А ноги раскрывай как положено! Прыгай без прыжка! Резче руками! Нет, ты не видишь призрака, ты видишь рояль! А вот прыжок в окно хороший.

На часах восемь утра. Раз за разом мы проходим эту вариацию. Что-то исправляется, что-то нет, появляются новые детали. Этот номер должен быть лучшим. Я верю в Артема. А он – мне.

Сначала ему казалось дикостью идти со мной после репетиции в Пушкинский музей, смотреть картины, читать рассказ Альфонса Доде «Арлезианка», слушать музыку до момента, когда можно спеть ее наизусть, бесконечно беседовать вместо репетиций, смотреть, как танцуют разные артисты. Но это дало свои плоды. Артем понял меня. Результаты этой внутренней работы появились почти сразу.

Мы репетировали практически каждый день. Французский стиль танца давался тяжело. Тело сопротивлялось. Оно привыкло совсем к другим подходам: другие прыжки, руки, другая манера. Но шаг за шагом, час за часом, репетиция за репетицией – Артем начал говорить на французском языке.

Пот, застилающий глаза, сцепленные до скрежета зубы, ноющие мышцы, срывы, ранние подъемы и недосып – но мы вышли на сцену. Артем вжился в роль.

На экзамене я сидел в световой рубке и вел его лучом прожектора в темноте сцены. У самого пот стекал по вискам от напряжения. Ничего не спрятать и не скрыть.

Он один, освещенный светом, живет на огромной сцене. Его герой мечется по ней. Он действительно слышит жуткие голоса, доказывающие, что жизнь бессмысленна, его любовь предана и единственный выход – смерть. Безумный взгляд виден даже сверху. Блеск пота на теле подчеркивает каждую мышцу, каждое движение, добавляя игру света и тени в танце. Кажется, что это пот от лихорадки.

Последний прыжок. Свет резко гаснет.

В зале сначала царит молчание. А потом он взрывается аплодисментами. Победа. Мы покорили недосягаемую вершину.

А потом пришла беда.

В кармане завибрировал телефон. На часах было восемь вечера.

– Да? Артем, что случилось?

– Дмитрий Валерьевич, я не смогу завтра прийти на репетицию.

– Почему?

– У меня травма, – это был удар под дых, – я сегодня упал, выполняя прыжок, и подвернул правую стопу. Там что-то хрустнуло, отекло, а теперь синяк.

Год назад я сам упал, подвернул стопу, и все было именно так, как описал Артем.

– Ты был у врача? – я чувствовал, как в горле начало пересыхать. Через месяц у парня главный экзамен, «путевка в жизнь» – классический танец. Если это разрыв связок голеностопа, то сдать практически нереально.

– Да. Он сказал, что разрыв.

Сердце в груди на секунду замерло, а потом бешено заколотилось.

– И? Какое-то лечение назначил?

– Ну… Сказал – три недели полного покоя.

«Но это самоубийство!» – заорал внутренний голос.

– Плохо, – прохрипел я, стараясь не терять контроль над собой.

«Ну почему у нас нет балетных врачей?! Или хотя бы спортивных, разбирающихся в балетной специфике?!» – продолжил бушевать внутренний голос.

– Ты же понимаешь, что покой – это плохая идея?

В трубке повисла тишина, но я почувствовал, что парень кивнул.

– Хорошо. Тогда слушай…

Я рассказал Артему, как восстанавливался сам. Мне помог пройти реабилитацию отец, человек с ветеринарным образованием. Звучит дико, но через две недели я уже мог полноценно заниматься и выходить на сцену.

А еще это событие привнесло новизну в мою жизнь. В голове зародилась мысль, и я думал о ней. Долго. Я ее отрицал. Говорил, что это невозможно. Я не справлюсь. Слишком глупый и не смогу нести такую ответственность. А потом, когда уже начал чувствовать, что эта проклятая идея не дает спать, заключил с собой сделку.

Я был уверен тогда и сейчас тоже – система обучения детей балету устарела. Парадигма, что травмы нормальны, ошибочна.

Артем получил травму не потому, что неудачно приземлился. Это произошло на уставшие ноги. Целый год ребенка гоняли по соревнованиям, он брал золотые медали практически нон-стопом. А еще бесконечные спектакли, концерты и дикие нагрузки помимо обучения – и организм просто не выдержал. Хотя сейчас я понимаю, что и это не основная проблема. Нет культуры здоровья. Оно не ценится и выступает разменной монетой в угоду амбициям.

Артем успел частично восстановиться к экзаменам. Его взяли в Большой театр.

Сейчас у него все хорошо.

Но мысль, засевшая в голове, терзала меня до самого выпуска.

Я сидел в кабинете декана после защиты диплома и вполуха слушал утешения о том, что не удалось защититься так, как ожидалось. Мне было все равно.

– Елена Николаевна, мне безразличен этот диплом. Получил, и слава Богу. Верите, мне все равно на Алевтину Георгиевну и ее друзей. О том, что так будет, стало понятно на третьем курсе, когда я высказался о ее компетентности. Точнее, об отсутствии таковой. Тем более, Александр Александрович поставил мне «неуд» за диплом, но сам сказал, какие видео показывать на защите. Я вообще не планирую работать в этой сфере. Буду поступать в медколледж на лечебное дело.

Повисла тишина.

– Дима, ты точно понимаешь, что делаешь? – декан очень удивилась. – Ты же понимаешь, что это будет работа с бомжами и алкашами? – Было весьма необычно слышать от кандидата филологических наук такой сленг. Я не удержался от улыбки, но, честно говоря, об этом как-то не подумал. Уверенности у меня чуть поубавилось.

– Конечно, понимаю, – не моргнув, ответил я. – Только не планирую ездить на скорой помощи.

– А зачем тогда? – Елена Николаевна с интересом посмотрела на меня поверх очков.

– Потом как-нибудь расскажу. Когда все получится.

Так я сделал шаг в новый для меня мир медицины, бессонных ночей, анатомии, крови, больных людей, цинизма, черного юмора и иногда спасенных жизней.

– Дима, как тебя занесло в медицину?

– Д-а-а-а… Это длинная история.

И сразу в голове появляется образ балетного зала, темнота за окном, восемь часов утра. И Артем стоит, упершись руками в бока. Грудная клетка поднимается и опускается. Пот стекает по лицу и шее. А я стараюсь объяснить ему, как сыграть шизофренический бред с голосами в голове и галлюцинациями. Интересно, а сам хореограф понимал, какую болезнь заставлял играть первого танцора? Скорее всего, да. Очень уж натурально получилось. Хотя это мог быть и алкогольный делирий. Но про алкоголь в балете ничего не сказано. Так что…

А Артем молодец. Иногда я смотрю записи, где он танцует сольные и даже ведущие партии в Большом театре.

– Кого я вижу! – Евгений Олегович с улыбкой откинулся на спинку кресла, перебирая пальцами по столу. Я молчал. – Ну чего стоишь? Присаживайся, – жестом он указал на стул. Я прошел в кабинет и присел, доставая из рюкзака документы. – Это же ты полгода назад доказывал, что никогда, ни под каким видом не придешь ко мне работать?

Я кивнул в знак согласия. Было очень стыдно и неудобно.

– Так получилось.

– Ну да, ковид, все дела, я все понимаю. Даже Олимпийские игры отменили, – Евгений Олегович не мог упустить возможность подколоть меня. Собственно, на это были причины.

– Вы не понимаете! – я старался говорить спокойно, – мне правда не нужна скорая помощь! Поставьте мне три, и больше мы с вами не встретимся.

Руководитель учебной практики с усмешкой откинулся на стуле и скрестил руки.

– А потом мне будут рассказывать о фельдшере-убийце, а я буду краснеть? Хорошо придумали. Вы правда полагаете, что первый с таким запросом?

– Евгений Олегович, не знаю, первый или нет, но я работаю хореографом в команде олимпийского резерва. Мне вообще вся эта медицина никуда не уперлась.

Евгений Олегович снова усмехнулся.

– Дима, нет, – он жестом указал на лежащий на столе лист бумаги, – записывайте себя в график, или я поставлю вас так, как удобно мне.

Внутри меня все клокотало от злости. Вот как можно не понимать, что мне это все не нужно?! Почему надо быть таким упрямым бараном?

Я артист балета, хореограф, работаю со спортсменами – со сборной города! – и мне придется ездить за сорок километров от дома на какую-то идиотскую практику и развозить бомжей по больницам.

– Гребаный… – я пытался сделать невозможное. Тренировки, дежурства в больнице и теперь еще вот это. Как ни крути, но сном придется пожертвовать. Семь дежурств в больнице, семь на скорой за месяц и еще минимум три тренировочных дня в неделю. Точнее, ночи. Так получилось, что тренировки начинались в восемь вечера и заканчивались в районе полуночи. А днем еще индивидуальные занятия… Где-то в подсознании шевельнулась паническая мысль: «Я не вывезу». «У тебя нет вариантов», – возразил внутренний зануда. А я только вздохнул и передал этот нереальный график руководителю практики. Пусть теперь он поломает голову.

– Вот график. Но я никогда не приду работать на скорую помощь! – довольно резко ответил я, выходя из кабинета.

Евгений Олегович только усмехнулся, ставя подпись на графике.

– В общем, вот тебе список анализов и документов. Придешь, когда все соберешь.

Список был весьма внушительным. Похоже, предстоял длинный и сложный квест по прохождению медицинской комиссии, сбору справок из наркологии, психиатрии и кучи других ведомств.

– Что, больница достала? – внезапно спрашивает Евгений Олегович. От этого вопроса нижнее веко у меня дернулось.

Месяц практики пролетел почти незаметно. Честно говоря, я думал, будет хуже. Под конец моя гипертония расшалилась, но это же не так страшно, правда?

Но вот то, что началось дальше… Сущий мрак.

Больницу, где я работал, перепрофилировали под болезнь-которую-нельзя-называть, и все мы немного ахнули. Я никогда не забуду забитые палаты. Это был момент, когда никто не знал, что делать, как лечить, помогать, ухаживать. Мы не понимали, с чем столкнулись и какую использовать стратегию. Были похожи на космонавтов в этих жутких костюмах.

Я помню, поступила бабушка восьмидесяти пяти лет. Очень худая, казалось, ее привезли из прошлого, прямиком из Освенцима. На контакт не шла, сама не шевелилась. Только стонала и выкрикивала бессмысленные фразы. Она была вся в пролежнях: пятки, икры, крестец, лопатки, локти, колени. И я впервые в жизни увидел пролежни на лице. Там они еще не начали гнить, но уже появились. Честно говоря, меня это повергло в шок. Кормить бабушку приходилось жидким и практически насильно, поить тоже. Мы с медсестрами переворачивали ее каждые два часа, чтобы хотя бы как-то облегчить состояние.

Когда я пришел на смену через пару дней, пациентка уже была в сознании, сама ела, пила и разговаривала. И поведала свою историю…

Приехала к сыну в город из какой-то богом забытой деревни с целью лечения сердца. Сын ее принял, забрал пенсию, пообещал все устроить и исчез из поля зрения на несколько дней. А мать ждет сына: денег нет, куда пойти в чужом городе, не знает, куда обращаться – тоже. Сын вернулся домой через четыре дня, пьяный, без денег и сильно злой. Он толкнул мать, та упала и сломала шейку бедра. Скорая отвезла в ближайшую больницу, где бабушка заболела ковидом и попала к нам. Выхаживали, как могли – пролежни начали затягиваться, она была в сознании, даже двигаться пыталась. Но… все равно умерла. Обширное поражение легких, ослабленный организм…

Или мужчина, сорок три года. Умер, сердце вроде завели, но в реанимации скончался. Женщина с анемией. Другая – с бронхиальной астмой. Молодой парень. Просто сгорел… Многих уже начинаю забывать. А кого-то еще помню. Да и то, я практически всю первую волну сам пролежал с ковидом – тот самый мужчина сорока трех лет одарил.

Вторая волна была еще ужаснее. Я ее почти забыл – целый месяц прошел, как в тумане. Помню нескончаемый круговорот: утром разнести еду, покормить, отвезти на КТ, сделать гепарины, инсулины, разнести обед, накормить, проверить кислород, начать проверять истории, снова гепарины и капельницы три раза в день, инсулины, раздать ужин, накормить, набрать капельницы на вечер, сделать гепарины, истории, провести исследование жизненных показателей, помыть и поменять памперсы лежачим (хорошо, если есть санитары), проверить назначения анализов, собрать пробирки, распечатать назначения и готовые результаты, сделать обезболивание, кому требуется… Заканчиваешь – уже почти два часа ночи. С вечера готовишься к утренним капельницам и назначениям. В четыре утра начинаешь набирать, в пять – ставить капельницы, в семь – проводить исследования, снова истории… А ведь ты еще в костюме, и пациенты разные: хамят, грубят, без сознания, с деменцией… А еще они умирают. Конвейер.

«Александра Леонидовна, я больше не могу так. Скоро сломаюсь», – сообщение улетело моему педагогу по реанимации, и я уснул, потерявшись в числах и днях недели.

– Дима, Вы не можете работать в ковидном госпитале и с детьми.

– Я понимаю.

Заведующая отдела кадров академии фигурного катания смотрела на меня и явно чего-то ждала. Солнце светило ей в спину, и тень падала на лежавшие на столе бумаги.

– Я должен уйти из больницы?

Она кивнула и извиняющимся тоном продолжила:

– Вы же понимаете, что мы не можем рисковать детьми? Ваши постоянные контакты с больными могут привести к катастрофе.

– Понимаю.

– Это хорошо, что понимаете. Тогда надеюсь на ваше благоразумие.

– Да, не без этого, – уклончиво ответил я, отводя взгляд. – Устал.

Повисла тишина. Евгений Олегович понимающе кивнул и закончил разговор:

– Не забудь диплом о переподготовке, и я тебя жду. Удачи.

Первый рабочий день на новом месте – всегда стресс. А если еще по новой специальности – это повод, чтобы перед выходом живот скрутило и всю долгую дорогу до работы не отпускало. Да, похоже, и мне не чужда медвежья болезнь. Новое место, новые обязанности. А смогу ли я быстро соображать? А если я буду много косячить? Вдруг у меня ничего не получится? А как вообще коллектив примет? Эти мысли мерзким хороводом крутились в голове и отравляли жизнь еще с вечера.

На станции меня быстро взяли в оборот: подсказали, где расписаться в журнале прихода и температурном листе, показали, где что находится и отправили переодеваться в новенькую форму. Я долго рассматривал себя в зеркале, привыкая, что на мне не родной хирургический костюм, ставший второй кожей, а спецодежда. Насыщенно-синяя, с надписью «Скорая помощь», на мне она выглядела очень странно.

Мозг с трудом принимал эти изменения и никак не хотел мириться с фактом – больница осталась в прошлом. Теперь я работаю там, где хотел оказаться в последнюю очередь. Скорая медицинская помощь.

Живот все еще болел.

– Всем сотрудникам собраться на конференцию! – внезапно ожил селектор. – Повторяю: всем сотрудникам собраться на конференцию!

Но дойти до конференц-зала я не успел. На меня налетел высокий мужчина со стрижкой «под ежик». Окинув меня взглядом сверху вниз, он внезапно рявкнул:

– Вы кто?

Я на секунду растерялся и удивленно ответил:

– Новый сотрудник.

– Фамилия?

Внезапно мужчина распахнул дверь в кабинет отдела кадров и потребовал зайти. Мне все меньше нравилось мое решение сменить работу. С начальниками со странностями мне работать еще не приходилось. Очень не хотелось создавать прецедент.

– Болтунов, – ответил я, все еще не понимая, что случилось.

– Что с тобой?! – строго спросил мужчина.

До меня только сейчас дошло, что это главный врач. Мне про него говорила Александра Леонидовна, мой педагог по реанимации, предложившая устроиться сюда. «Бывший военный, – всплыло в памяти. – Старайся отвечать максимально четко».

Честно говоря, не знал, что отвечать. Разглядывая себя в отражении стекла шкафа с документами, я никак не мог понять, что не так.

– Почему молчишь? – снова рявкнул главный врач.

«Черт, как его зовут?» – память отказалась выдавать имя и отчество нового начальства. Зато внезапно всплыла информация, что мегафауна Австралии вымерла сорок пять тысяч лет назад из-за появления там людей.

– А что не так? – неожиданно для самого себя ответил я вопросом на вопрос.

Главный врач на секунду опешил. Он внимательно смотрел на меня, явно не ожидая такой наглости.

– С твоими волосами что? Сними маску! – кажется, тихо разговаривать он в принципе не умел. Я подчинился. – Ты себя не видишь?! Заросший, как…

Я не дал возможности ему закончить фразу:

– У меня всегда удлиненные волосы.

Главврач замолчал на полуслове. Он посмотрел на главного кадровика и снова повернулся ко мне.

– Немедленно стричься! – вдруг выдал он, практически переходя на крик. – Время тебе до одиннадцати! Михаил, позвоните в диспетчерскую и скажите, чтобы его сняли с наряда до этого времени.

Главврач уже собирался выйти, как обернулся и бросил:

– Фотографию прислать мне на телефон! – дверь хлопнула.

Я стоял в шоке от произошедшего. Серьезно? Из-за стрижки? Кажется, я погорячился, решив сменить работу. Может, стоило остаться в больнице? Да уж, на антидепрессантах, зато с адекватным руководством… Я уже с тоской вспоминал свою старшую медсестру.

– Дима, тебе лучше действительно постричься, – выдернул меня из мыслей кадровик, – он от тебя не отвяжется.

Серьезно? Искать в этой дыре в девять утра парикмахера? При условии, что постричься по действующим правилам можно только после онлайн-записи?

Около часа я искал хотя бы открытые парикмахерские. В одной только по записи, другая не стрижет мужчин, третья оказалась баром… Единственная парикмахерская, готовая обслужить меня, находилась в другом конце города. Постригли… Представьте три круга и подпишите их: «Дешево», «Быстро», «Качественно». А теперь совместите. Вы увидите утопию. А вот при сочетании «Дешево» и «Быстро» получится… Криво. Вот так меня и постригли. Зато на станции об этом уже знали, кажется, все. Так что первый день начался так себе.

– Ты болел ковидом? – спросила Кристина, получив вызов. Дали температуру.

– Да, болел.

– Давно?

– В апреле-мае.

Кристина задумалась.

– Полгода назад, – констатировала она.

Как выяснилось позднее, тогда это был самый популярный вопрос среди сотрудников. Его задавали первым. Даже раньше знакомства. Время такое, знаете ли.

– Тяжело?

– Ну… – я вспомнил свой опыт болезни ковидом.

– Кажется, у меня температура.

Апрель, мы только что встретили Пасху, где-то фоном шла служба в Храме Христа Спасителя, но я почувствовал вовсе не величие момента, а стремительно нарастающую слабость и холод.

Света, моя жена, лишь покачала головой.

– Ты все-таки заболел… – печально заметила она, протягивая градусник.

– Ну да. Помнишь, я рассказывал про мужчину, который у нас остановился[1] ни с того ни с сего? – она кивнула. – Вот, кажется, он меня и наградил.

– Это уже совершенно не важно, – ответила Света, – у тебя 38,5.

Сутки мы сражались с температурой. Она то падала, то снова поднималась. Наконец, когда превысила 39, решились вызвать скорую. Отзвонившись своей старшей медсестре, получил инструкцию госпитализироваться и даже не думать о другом – медработники болели тяжелее, чем обычные пациенты.

В приемном покое меня встретил Даня – мой никогда не унывающий одногруппник. Его рыжая шевелюра была заметна даже из-под щитка.

– Кого я вижу! – воскликнул он, но из-за экрана его звонкий и очень громкий голос стал глухим и совсем не жизнерадостным. – Не ожидал тебя тут встретить.

– Я тоже, – уныло ответил я.

Анализы, КТ, оформление документов, и вот я в своем отделении. Это было очень странное ощущение – приехать к себе на работу… в качестве пациента. Медсестра на посту пошутила, что работа не отпускает меня даже на больничном. Правда, по тяжелому взгляду было понятно: ей совсем не весело, ведь выпавший из работы коллега – это не просто плохо, а нагрузка, которой станет еще больше. Мне поставили на ночь капельницу с калием и магнием, и я отключился.

Утром проснулся с ощущением, что меня сейчас разорвет: лицо чесалось и было каким-то странно тяжелым. Глаза едва-едва открывались. Открыв камеру на телефоне, я ужаснулся. Я отек. Да как! Лицо стало практически в два раза больше! Было ощущение, что я уснул лицом в пчелином улье. Ноги, руки были совершенно обычными. Локализованный отек Квинке. В голове мелькнуло: «Повезло, что только на лице». В противном случае я бы не проснулся.

Дверь в палату открылась и тут же закрылась. Пару секунд тишина, и снова открылась. В палату зашла Настя, процедурная медсестра. В руках она держала лоток с пробирками.

– Дима, что с тобой? – она улыбалась.

Вот только мне было не смешно. У меня болел каждый сустав, каждая клеточка тела, да и отек не добавлял хорошего самочувствия. Поймав мой взгляд, Настя усмехнулась.

– Ладно, ладно, не испепеляй меня. Скоро врач придет – на нем будешь практиковать взгляд василиска.

В ответ я только откинулся на подушку и закрыл глаза. Почувствовал, как игла кольнула кожу, и шелест крови в пробирке унес меня в объятия Морфея.

Нормального разговора с доктором не получилось.

– А вы всегда так выглядели? – поинтересовался он, ощупывая мне лицо. Поскольку говорить было тяжело, я молча показал свою недавнюю фотографию. – И правда, отек. Хм. Любопытно. Вам надо поставить еще одну капельницу.

На мое немое удивление врач лишь пожал плечами и пояснил:

– Калий и магний нужны для скорейшего восстановления и поддержания сердца.

Нет, я понимаю, что у кардиохирурга[2] только одно на уме, но…

– Вы уверены? – я не удержался от сарказма. – Вас правда не смущает вот это? – руками обозначил контур своего лица.

– На электролиты не может быть аллергической реакции.

Мои брови удивленно поползли вверх. «Ну конечно, на электролиты не может. А на консерванты очень даже может!» – я чувствовал, как начинаю закипать.

А с чего меня так разнесло?

Разумеется, после повторной капельницы отек не уменьшился, а стал ровно в два раза больше. Единственное, что мне оставалось делать – жаловаться своим учителям из колледжа. Я был удивлен, когда со мной связались, поинтересовались состоянием и предложили помощь.

«Заберите меня отсюда!» – чуть было не ляпнул я, но сам понимал: это было невозможно. Оставалось ждать, чем закончатся «эксперименты». Но такая поддержка со стороны колледжа знатно подняла боевой дух и не дала окончательно утонуть в самосожалении и унынии.

Как потом выяснилось, на гормоны у меня тоже оказалась аллергия. И на адреналин. В общем, в случае чего, оказание помощи в реанимации меня скорее убьет, чем поможет.

Дни тянулись. Врач пытался вылечить меня от отека Квинке. Я смотрел сериалы, рисовал, разговаривал по телефону с учителями и близкими и ждал выписки домой. Все при деле. Кто же знал, что все самое интересное начнется, когда я буду дома?

А дома меня ждали не только жена и уют, но и синуситы. Гной лился разве что не из ушей. Иногда казалось, что мозг расплавился и тоже превратился в гной. Голова раскалывалась, координация ушла в закат, антибиотики лились рекой. Шесть долгих недель я сражался со всем этим. Я, честно говоря, до сих пор не знаю: отсутствие обоняния – это последствия ковида или синусита.

– Ну вот как-то так, – закончил я, застегивая комбинезон.

– Не повезло, – пробормотала Кристина. – Меня пронесло. Не болела.

Мы еще не знали, что впереди нас ждет шестичасовая очередь в больницу с пациентом с очень низкой сатурацией…

– Тринадцатая бригада у больницы, свободна.

– Сейчас, подождите, – сонно ответила диспетчер. Повисла небольшая пауза. – Езжайте домой[3].

Настроение приподнялось: даже странно, время – два часа ночи, а нас уже домой отпускают.

– Хотя нет, – уже бодрее произнесла диспетчер. Настроение снова упало.

– Аритмия.

– Внезапно. Р – разнообразие, – сегодня мы весь день ездили по «поднявшимся давлениям».

Чего только не было!

– Мы тоже умеем удивлять, – устало отозвалась диспетчер, – записывайте адрес.

Дверь нам открыла весьма бойкая старушка с военной выправкой. Мне на секунду стало стыдно, что, будучи моложе ее почти на век, я смахиваю на знак вопроса. Но, честно говоря, слишком устал для испытывания стыда по этому поводу.

– Что беспокоит? – стандартный вопрос.

Я накинул электроды на сухонькое тело и начал снимать ЭКГ. Зеленые зубцы на экране, а затем на розовой ленте выдавали абсолютно нормальные комплексы. Ритмичные и возмутительно здоровые. Даже у меня таких нет.

– Ой, беспокоят меня волны. Знаете, они так накатывают, вот здесь в груди тесно становится! – бабуля, Алевтина Павловна, скрестила руки. – И вдохнуть поглубже хочется!

– Вы руками не двигайте! – кардиограф выдал на экране цунами и еще долго приходил в себя после эффектного жеста Алевтины Павловна.

– А, да, хорошо, – бабулька легла по стойке смирно.

– Одевайтесь. Давайте давление измерим, – на ее худой руке манжета никак не хотела застегиваться: крепления оказались слишком сильно разнесены, и пришлось проявить сноровку для ее фиксации.

Привычно заработала груша тонометра, в ушах застучали удары сердечных тонов. А стрелка все продолжала ползти вверх. Двести, двести десять, двести двадцать… Все выше и выше. Сонливость уходила вместе с цифрами. Когда стрелка добралась до трехсот, я невольно крякнул: больше качать было некуда – на циферблате не осталось цифр. А тоны были все так же звучны и не думали исчезать. Давление восьмидесятичетырехлетней старушки было больше трехсот. А она ходила, что-то рассказывала, изображала бурную деятельность и не была похожа на страдающего гипертоника.

Может быть, это у меня галлюцинация? Или тонометр бесстыдно врет? А может, я разучился измерять давление?

– Света… – Я замялся. – Что-то у меня забарахлило, можешь сама измерить давление?

За что я люблю своего врача – она (во всяком случае, пока) не бесилась и не раздражалась от моих косяков. Потом еще объяснит, почему не получилось или пошло не так.

Она молча взяла тонометр, поставила фонендоскоп и начала нагнетать воздух. Пока измеряла, я решил собрать таблетки для снятия криза.

К*** – 25 миллиграмм, м*** – 0,2 миллиграмма… На случай, если к*** не поможет. Так, что там еще? М***…

– Дима, на какой цифре у тебя начались галлюцинации?

– Хм. На трехстах.

Света кивнула и вынула из ушей оливы фонендоскопа.

– Тогда у нас с тобой коллективные глюки. Давай попробуем с к***…

Света на секунду задумалась.

– 50 миллиграмм.

В течение часа мы перепробовали все, что было в запасе. Но лучшим нашим результатом стало двести десять на сто десять. Алевтина Пална была бодра, весела и никаких признаков зашкаливающих цифр вовсе не демонстрировала.

– Вот, помню, когда к нам пришли немцы…

– Не сгибайте, пожалуйста, руку, – в ход пошла тяжелая артиллерия. Если уж э*** ее не возьмет… Это было что-то немыслимое. Нам оставалось только ждать, а старушка тем временем делилась с нами своей историей.

– Да, конечно… Ну, когда немцы пришли – это случилось очень быстро, – они же нам все самолеты сразу разбомбили… Отца убили через два дня после начала войны. Он у меня летчиком был. На бомбардировщике летал. Мама так говорила… И будущий муж, Коленька, – вот, видите фотографию, красивый какой, выправка какая! – тоже в авиации служил. Но на истребителе. Он у меня двенадцать самолетов сбил во время войны! Герой был.

А сын – капитан первого ранга! Только убили его. Пираты где-то в Африке. Давно было, лет тридцать назад. А дочка у меня в Португалию переехала! Она у меня молодец! Работает… В этом… Как его… Документы выдает иммигрантам. Хорошо, говорит, в Португалии. Лиссабон красивый! Вот только климат тяжелый: летом жара стоит, а зимой с Атлантики холод гонит, туманы всегда и промозгло. Думала перебраться к дочери, да куда уж там! Я с мужем в Азербайджане жила до самого распада Союза! Климат волшебный…

А зимой сорок первого было холодно! Минус сорок один, как помню. Фрицы осенью пришли, с первыми холодными дождями. Нас они не трогали – не нужны мы им были. Они только евреев собрали да в роще расстреляли… Там камень сейчас стоит. Как напоминание. Страшно было. Ходили в каждый дом, каждую комнату осматривали. Долго так, со списками сверяли.

Помню, смотрит на меня фриц, рукой махнул и дальше пошел. Это я сейчас понимаю, чего смотрел. А тогда – нет. Миновала меня роща. А вот соседей убили. Всех. Были у них дети, младшенькому год не исполнился. Тоже убили.

Страшно было, когда они прилетали. Летят, как рой ос – неба не видно. Даже жужжание похожее. Нас быстро в бомбоубежище воспитатели собирали. Сами всегда последними уходили. А в бомбоубежище лампочка тусклая. Как сейчас помню – всегда немного раскачивалась. И жили мы там по много часов: играли, занимались, мяч гоняли…

Помню, мама забрала меня из сада, а сестру из школы, пришли домой… Знаете, это сейчас стоят дома каменные, а раньше были только деревянные, деревенские. И у нас такой был. Пришли мы домой… А дома и нет. Яма только одна. Цветы стоят, раскачиваются. Флоксы. Розовые. А за ними яма. Все разбросано, раскидано… У нас на подоконнике чайник стоял. Эмалированный, желтый, а на нем цветы яркие. Мама только крышку нашла…

Жили мы после этого в бараке. Зима холодная была. Голодная. Немцы за едой пришли, а наши продуктовую базу разграбили. Все подчистую. Мама принесла тогда торт. Вафельный. Шоколадный. С мелкими орешками. Какой он был вкусный… Кипятком запивали – чая не было, сахара тоже… Ничего не было. И вот начинаем есть этот торт… А аромат у него какой! Сладкий-сладкий! А тут дверь распахивается, и входят фрицы. Двое. И запах с ними, горелого железа. Знаете, такой горький. Они пришли и забрали наш торт! Но один из фрицев, тот, что повыше, посмотрел на нас с сестрой и отрезал два небольших кусочка… Какие они были вкусные! А как мама плакала…

Вы ж, наверно, голодные! Не едите совсем уж… Отощавшие какие… Давайте я вам курицу разогрею? Будете? Почему? Кушать надо… Ну, может, хотя бы чайку? Есть колбаска. Не бог весть какая, конечно, но лучше, чем ничего. Точно не хотите есть?

А потом… Нас на улице собрали. Я была в васильковом платьице – Рождество уж скоро должно быть. Много народу… Ой, много! А в центре Васька, сосед наш. Жил через комнату в бараке. А с ним еще какие-то мужчины незнакомые… А окружают их фрицы. Хмурые. Злые. Кричат что-то. Васька ответил… А немец с размаху кулаком в лицо! Кровь на белый снег. От нее пар идет. Васька упал в руки фрицу – грудь тут же в крови вся стала. А другой фриц, что ударил его, выхватил пистолет и выстрелил в голову…

– Э, подождите-ка, Алевтина Пална, – я вынырнул из воспоминаний ветерана. Убаюкала? Кажется, что сам все это видел. – Давайте давление измерим.

Заметил, как у самого трясутся руки и чувствуется запах раскаленного железа. Такой, как после выстрела. Почему-то вспомнился Омут памяти – очень уж реальные образы перед глазами были. Так-так-так… Кто бы сомневался. Двести сорок! Вот черт!

– Давайте мы с вами лучше про Португалию поговорим?

– Жаль ее, – Света выпустила облачко дыма. Оно осветилось призрачным сине-белым цветом под лучами тусклого фонаря, – совсем одинокая.

Я только кивнул в ответ, а перед глазами – крышка от чайника. Эмалированная. Желтая.

Знаете, какие дежурства я не люблю больше всего? Те, что начинаются в восемь утра. Знаете почему? Потому что это означает подъем в пять часов. Для попадания на работу надо сначала ехать на автобусе в сторону метро, затем проехать от конечной до конечной через весь город, потом снова сесть на маршрутку и еще час трястись в пригород. Оставшиеся 500 метров пешком мимо кладбища и пустыря уже не столь принципиальны. Но у дежурств в восемь утра есть два плюса. Первый: они тоже заканчиваются в восемь утра, и есть шанс приехать домой до полудня. Второй: не надо оставаться на конференцию. Но когда накануне тренировка заканчивается в полночь… Плюсы перечеркиваются ранним подъемом.

Преодолев этот неблизкий путь из варяг в греки, потерпев пару поражений от грозных кочевников, вооруженных тележками и палками, пережив массовую миграцию бегемотов, оттоптавших мне ноги на пересадочном узле, выиграв генеральное сражение за место в маршрутке, я, уставший, помятый и голодный, все-таки доехал до работы. Там меня ждал приз – хороший наряд с лучшим фельдшером во главе. Правда, это означало, что легкой смены не будет.

Может возникнуть вопрос: почему я еду в такую даль, а не устроился куда-то поближе? Вопрос правильный и закономерный – ведь фельдшеров везде не хватает. Тут вмешался мой страх изменений и новых коллективов – почти весь курс устроился работать именно на эту станцию, где проходили практику. Уже что-то было известно и понятно. Плюс там работал мой педагог по реанимации, а это значит, в случае чего проще с ней связаться и получить консультацию. Не «ах», какие доводы, но… Так получилось.

Не успел я переодеться в форму, как по громкоговорителю раздалось: «Четырнадцатая бригада, Арнаутова, Болтунов. Четырнадцатая бригада, Арнаутова, Болтунов».

– Да что… Блин. – пробормотал я, чувствуя, как накатывает усталость.

В окне диспетчерской выдали сигнальный талон: «Высокое АД, Ж, 46 лет».

– Что там у нас? – Таня мельком глянула листок и кивнула. – Ну что, поехали. Володя, адрес…

До места с шутками-прибаутками мы доехали быстро – пробок не было, и удалось насладиться свободной дорогой. Нас вызвали в детский садик. У воспитательницы поднялось давление прямо с утра – видимо, дети были в ударе.

Пройдя по извилистым кислотно-зеленым коридорам, мы добрались до медкабинета. Интересно, кто этот талантливый «дизигнер» этого садика? Вероятно, дальтоник с когнитивными проблемами. Да, существует гипотеза, что зеленый цвет должен успокаивать, настраивать на позитив и расслаблять. Но… Никто, видимо, не пояснил этому горе-дизайнеру, что кислотные цвета раздражают. И неважно, какой это оттенок. Пока мы добрались до точки назначения, уже хотелось убивать все живое. Вот прям так, сразу и с порога.

– Здравствуйте, что случилось? – задала дежурный вопрос Таня. Совсем молодая медсестра, видимо, только-только из училища, тихо поздоровалась и указала на процедурный кабинет.

– Инна Николаевна пожаловалась на головную боль и головокружение. Я ей померила давление, было сто шестьдесят на девяносто… – медсестра тараторила.

– Что-нибудь давали? – Таня открыла дверь процедурной. На топчане лежала Инна Николаевна. Ухоженная, в теле, увидев фельдшеров, она постаралась встать. – Лежите, – остановила ее Таня, придерживая за плечо. Пациентка подчинилась и снова легла.

– Да, я дала ей… – медсестра замолкла, вспоминая. – К***, кажется, – промямлила она, испугавшись собственного голоса. Таня посмотрела на нее с беспокойством, подняв бровь.

– Кажется?

Медсестра еще больше стушевалась, постаралась слиться со стеной и, заикаясь, ответила:

– Д-да.

Пока Таня выясняла, чем же накормили пациентку, я быстро померил воспитательнице давление. Сто тридцать на семьдесят. Собственно, наше присутствие тут уже было не нужно. Но протокол гласил: еще надо снять ЭКГ и из-за головной боли и головокружения проверить неврологию. На кардиограмме, разумеется, никаких изменений не было.

– Поднимите руки. Сожмите мне пальцы изо всех сил. Сильнее. Угу. Следите за моим пальцем, – я поводил им из стороны в сторону, вверх и вниз, подвел к носу и обратно. – Закройте глаза. Коснитесь указательным пальцем носа, нет, не надо эту руку опускать. Хорошо. Коснитесь другой. Угу.

По части неврологии тоже все было в порядке. О чем я и сообщил Тане.

– Померь еще сахар, – попросила она, не отрываясь от сбора анамнеза и заполнения карты.

Щелк, щелк. Глюкометр и тест-полоски извлечены из сумки. Блеснул скарификатор.

– Ой! Что ж так больно?! – возмутилась Инна Николаевна, отдернув палец.

– Скарификаторы такие, – ответил я, собирая капельку крови на тест-полоску. Глюкометр на пару секунд задумался и выдал цифру: 10,1.

– Сейчас что-нибудь беспокоит? – спросила Таня, внимательно смотря на пациентку.

– Да голову немного тянет, – пожала плечами Инна Николаевна, – а еще пить постоянно хочу, сухость во рту. В туалет часто бегаю…

Таня кивнула, обмениваясь со мной быстрым взглядом. «Классика», – прочитал я в нем.

– Сейчас только голову тянет? – уточнила она. – Не тошнит, не мутит, голова не кружится?

– Да, только тянет, – подтвердила пациентка.

– Сахарный диабет когда-нибудь ставили?

Инна Николаевна медленно покачала головой.

– Да нет. А что?

– Показатели сахара у вас высокие. Вам надо к эндокринологу попасть и обследоваться на сахарный диабет.

Пациентка нахмурилась. Видимо, перспектива идти в поликлинику ее не устраивала.

– А вы не отвезете меня в больницу? – поинтересовалась она.

Теперь Таня также с беспокойством посмотрела на Инну Николаевну и медленно отчеканила:

– Скорая помощь занимается экстренными состояниями. А сахарный диабет не является таковым, если это не кома. Сейчас у вас ничего экстренного нет. Давление упало.

Пациентка быстро кивнула, поняв тщетность попытки.

– Поставьте свою подпись здесь и здесь. Это про то, что мы вас осмотрели и в больницу с нами не едете, – голос Тани смягчился.

Инна Николаевна быстро поставила подписи, и мы откланялись.

– Выздоравливайте!

– Это я чего-то не понимаю или что? Почему они все время так стремятся в больницу? Да еще сейчас, когда корону можно поймать легко и непринужденно? – Таня пожала плечами, садясь в машину.

– При этом, ты заметила, что те, кому действительно надо, упорствуют и ни в какую не хотят ехать? – добавил я, запуская двигатель.

– Да, я тоже обратила внимание на такую особенность. Говоришь им: не поедешь – умрешь. А они все равно рогом упираются и ни в какую: не поеду, в больнице корону подхвачу. – Она покачала головой, было заметно, как сильно ее это раздражало.

– Ладно, помчали дальше, – Таня щелкнула ручкой, убрала ее и дала мне телефон, – отзванивайся.

– Четырнадцатая на месте, свободна.

– Ага, хорошо, – по ту сторону трубки повисла тишина. Видимо, диспетчер выбирал, что нам дать. – А дай, пожалуйста, Таню.

Я протянул трубку.

– Да, слушаю. Мы что хотим? – спросила она у меня, прикрыв микрофон рукой, – ребенок или боль в животе?

Только не ребенок! Не люблю педиатрические вызовы! Точнее не так – детей я люблю. Работать с ними в зале, учить их… Но лечить – нет! Кричат, вопят, бьются в истерике, нередко совершенно неадекватные родители. Каждый раз получают стресс не только дети, но и я.

Почему-то вспомнился один максимально странный вызов. Не детский. Взрослый. Но с участием ребенка.

Сижу, осматриваю женщину, рядом девочка, лет двенадцати, выполняет уроки. А тут в комнату заходит муж. Зашел – что такого? Но… Он был голый. Вообще. Он стоял в проходе и как ни в чем не бывало интересовался, где взять полотенце. Я сидел в шоке и не знал, как на это реагировать.

Как бы вид меня не особо смутил – я уже такого насмотрелся, что этим меня вообще не удивить. Но меня вывело из равновесия, что взрослый мужик размахивает своими первичными половыми признаками в присутствии ребенка! Первым желанием у меня было связаться с опекой, честно говоря. Вторым – съязвить, что хвастаться нечем. Третьим – вызвать полицию.

Второе, что меня удивило, мягко говоря, как на это совершенно спокойно реагирует мама ребенка. Я не удержался от замечания, на что мужчина лишь пожал плечами и скрылся в коридоре. Служебку я, кстати, все-таки написал.

А еще дети – это какие-то существа с другой планеты. Все показатели у них отличаются от взрослых, меняются сто раз, пока они растут. Когда кто-то заикается, что ребенок – это маленький взрослый, мне хочется взять в руки учебник по педиатрии и долго-долго объяснять, в чем человек был не прав, а потом долго бить им по голове сморозившего такую глупость.

Или многие физиологические процессы протекают не так, как у взрослых – у них может быть разная клиническая картина при одних и тех же заболеваниях. Любая патология развивается у них намного быстрее и тяжелее, чем у взрослых…

– Живот! – выпалил я почти рефлекторно.

– Мы берем боль в животе, – ответила Таня в трубку, – хорошо, приняли.

Таня задумалась, глядя на меня с едва заметной усмешкой.

– А почему не ребенок?

– Я их боюсь, – честно признался я.

– Хм. Тогда в следующий раз берем ребенка, – поймав мой недоумевающий взгляд, пояснила, – надо уметь работать со всеми. Так, еще роды тогда будут нужны… А пока, Вов, поехали. Адрес…

Это был частный дом. Нас пригласила дочь и провела в небольшую комнату. Бабушка лежала на кровати, и с первого взгляда стало понятно, что дело тут вовсе не в животе. Пожилая женщина была худая, бледная, по коже крупными каплями стекал пот. Носогубный треугольник потихоньку начал синеть. Это очень плохо.

– Мама пожаловалась на боли в животе еще пару часов назад, – начала дочь, – потом позавтракала, почистила зубы, и ее вырвало. Ума не приложу из-за чего: завтракали все, а живот заболел только у нее, – дочь говорила очень быстро и не могла стоять на месте, раскачивалась с носков на пятки. – После этого она легла и сказала, что не хватает воздуха. Померила температуру – а она нормальная. Я ей дала обезболивающее, но боли никуда не делись. Что у нее может быть?

Пока дочь рассказывала, что случилось, я накинул одновременно электроды ЭКГ и пульсоксиметр. Электроды как обычно запутались в самый неподходящий момент – как ни складывай их аккуратно, они все равно переплетаются, и на распутывание уходит куча времени. Пока я сражался с грудными присосками, пульсоксиметр выдал свой результат: насыщение крови кислородом 89. Черт, надо бежать за кислородом! Наконец, присоски сдались, и кардиограф начал регистрировать, как работает сердце. Даже распечатывать ленту было не нужно для понимания, что все плохо. Раздалось привычное шуршание ленты ЭКГ, и черные линии на розовой миллиметровке показали самое неприятное – инфаркт миокарда на верхушке[4] с переходом на боковую поверхность. Мы с Таней успели только переглянуться. Ей хватило взгляда издалека для оценки обстановки. Дочь моментально считала наше напряжение.

– Как давно появились боли? – спросила Таня у бабушки.

– Чашов шесть назад, – прошамкала она, с трудом шевеля губами.

Дочь удивленно спросила:

– А почему ты ничего не сказала?

– А жачем кохо-то бешпокоить? – искренне удивилась бабушка. – Пашта же виновата, да? – расстроенно поинтересовалась она. – Вот только почистила, так сразу жубы и челюсть заболели, – запричитала она.

Бабушка не понимала, что нижняя челюсть и зубы болят у нее не из-за пасты. Виновником этих болей был инфаркт.

У большинства людей существует стойкое и абсолютно ошибочное убеждение, что при инфаркте обязательно должно болеть «сердце». И раз оно расположено слева, то, значит, и болит там. Как только в левой части груди начинает что-то колоть или болеть, то тут же вызывается скорая с криками: «У меня инфаркт!» Но, во-первых, сердце очень условно расположено слева. Оно расположено под грудиной, скорее в центре. А во-вторых, при инфаркте очень специфические боли. Да, они сильные, но сжимающего, давящего характера. Очень редко разрывающего. А еще боль при инфаркте не реагирует на сам факт движения – можно сколько угодно поворачиваться из стороны в сторону, но она не будет резко усиливаться. Помимо этого, инфаркт любит давать так называемую «иррадиацию» боли. То есть будет отдавать где-то в другом месте. Например, в левую руку, под левую лопатку, в нижнюю челюсть, зубы или в живот. Это происходит из-за особенностей строения нервной системы.

Все сказанное справедливо, если говорить о классическом инфаркте миокарда. Но есть еще атипичные формы. Например, астматическая – боли нет, но человек испытывает удушье. Или, как у нашей бабушки – абдоминальная форма. Такой инфаркт проявляется в виде боли в животе, тошноте, рвоте, а боли в груди нет. Так бывает, если инфаркт поразил верхушку сердца – она фактически «лежит» на диафрагме, и как раз через нее боль передается в живот со всеми «кишечными» проявлениями. Тоже особенность строения нервной системы. А есть еще безболевые формы. При таких инфарктах вообще никаких болевых ощущений нет. Таким вариантом любят «болеть» люди с длительным стажем сахарного диабета. И это тоже особенность нервной системы – при сахарном диабете разрушаются нервные окончания, сердце поражается, а поскольку нервы разрушены, то и боль они не регистрируют. Да, такие инфаркты могут проявляться иначе. Например, у меня одна бабушка просто потеряла сознание, очнулась и вызвала скорую с жалобой на черепно-мозговую травму.

Я снял ЭКГ и пришел в ужас – там было настолько серьезное повреждение сердца, что я покрылся холодной испариной, ожидая, что в любой момент она сейчас умрет. У нашей бабули, у которой мы были сейчас на вызове, была как раз классическая абдоминальная форма инфаркта миокарда.

– А левая рука как? Болит? – спросил я, накладывая жгут для установки катетера.

– Ой, болит! Прям болит! Шевели, не шевели, а все равно болит! – с готовностью подтвердила бабушка.

Классика, как по учебнику. Левая рука, челюсть, зубы. Не хватало только боли между или под лопатками. А из-за того, что инфаркт на верхушке, он раздражает диафрагму, и болит живот, а не как положено, за грудиной. «Ой, бабушка, попала ты».

Катетер, как по маслу, вошел в вену. Быстро были даны все необходимые лекарства.

– Моя хорошая, это надо разжевать! – горсть таблеток аккуратно положил в рот.

– Да как же ражжувать-то? У меня ж жубов-то нету! – прошамкала бабушка, с трудом двигая челюстью.

– Вы уж постарайтесь, – ответил я, набирая в шприц гепарин.

Таня улетела в машину за кислородом и мягкими носилками, набирая по пути диспетчеров, чтобы те пригнали к нам бригаду реанимации.

Гепарин ушел в вену, а я прилип к кардиографу, стараясь уловить малейшие изменения. Пока что ухудшений не было. Но тут бабушка постаралась встать.

– Лежите! – рявкнул я, резко оборачиваясь. Она послушно легла, не ожидая от меня такого тона.

– А что с мамой? Что происходит? – очнулась внезапно дочь, находившаяся все это время в какой-то прострации и молча наблюдавшая за действиями медиков. – Она умирает? – ляпнула и сама себе закрыла рот. Глаза ее потихоньку начали отекать и краснеть. Дочка была на грани истерики.

– Нет причины бояться смерти, – неожиданно внятно выдала бабушка, вытирая со лба пот. Электрод с ее руки слетел. – Я уже достаточно пожила. Вот, девяносто лет встретила. А меня Толя ждет… Давно… – голос бабушки слабел. Теперь пот прошиб уже меня.

Я старался быстро заполнить сопроводительный лист, отвечая на вопросы дочери и успокаивая бабушку:

– У вас инфаркт. Сейчас приедет еще одна бригада, заберет вас. И не говорите глупости. Рано еще вам… – я споткнулся на слове «умирать» и поменял его на более нейтральное, – встречаться с мужем.

Бабушка лишь слабо махнула кистью. Я нервно посмотрел на дверь.

Где Таня? Еще не хватало, чтобы произошла остановка сердца прямо здесь, пока я один. Хотя бы катетер стоит. Достану-ка я на всякий случай адреналин из сумки…

– Как вы тут? Держитесь? – в этот момент, пыхтя, вошла Таня с сумкой кислорода. Я кивнул в знак согласия и быстро развернул канюли. Тишину в комнате нарушило тихое шипение поступающего воздуха. Пульсоксиметр перестал пищать и показал рост содержания кислорода. 90, 92, 95. Началось утомительное ожидание бригады спецов. Мы сделали все, что было в наших силах. Везти ее самим опасно – у нас недостаточно оборудования для проведения всего комплекса реанимационных мероприятий, если произойдет остановка сердца в машине. Мы могли потерять ее, не довезя до больницы.

Чтобы скоротать время, я померил давление и снял еще две пленки для спецов. К счастью, давление она держала на уровне ста двадцати и была стабильна.

Спецы примчались очень быстро, через десять минут. В комнате сразу стало так тесно из-за людей, что дочери, едва сдерживающейся от того, чтобы не расплакаться, пришлось выйти – места не было совсем.

– Так, что у вас тут? – поинтересовался седоволосый врач-реаниматолог, забирая у меня из рук пленку.

Таня коротко рассказала, что случилось и что мы сделали. С фельдшером и медбратом мы переподключили бабушку на другой баллон кислорода и аккуратно уложили на мягкие носилки, уже готовые к перемещению в машину реанимации…

– Скажи, пожалуйста, у тебя всегда вот такие вызовы? – задал я вопрос Тане, делая глоток чая в столовой.

После инфаркта была пневмония, стеноз гортани у ребенка, гипертонический криз, еще пара больных животов, и вот наконец мы ужинаем на станции.

– Да, частенько. Особенно, когда мы вместе, – серьезно ответила Таня. В отличие от меня, она предпочла взбодриться кофе.

Повисла секундная пауза, и мы рассмеялись. Да, когда мы работаем вместе, очень часто прилетает какая-нибудь жесть, обозначенная в учебниках как «встречается очень редко». Но что точно можно было сказать – мозги всегда работают и жиром точно не заплывут. Впереди оставалось восемь рабочих часов.

– Четырнадцатая бригада, Арнаутова, Болтунов. Четырнадцатая бригада, Арнаутова, Болтунов. Улица.

– Ой, – вместе мы вздохнули и, оставив недопитые чай и кофе, пошли на вызов.

Улица. Январь. Метель. То, что надо.

– Много сегодня гоняли? Удалось поспать?

Оля только махнула рукой.

– Да, блин, сплошной ковид был. Целые сутки в комбезах туда-сюда переодевались.

– Неужели ничего интересного? – я изо всех сил старался поддержать разговор: спать хотелось ужасно.

Нормальные люди ложатся спать перед дежурством вечером. Часов до одиннадцати. А кто-то – как я. Вчера приехал с тренировки во втором часу ночи. Потом собраться, помыться, «поговорить» с женой – уже почти два. Причем жена – это один из самых важных пунктов. Видимся мы только рано утром, пока собираемся на работу, и вот так, поздно ночью. Знаете, был такой мультик «Дом и гном»? Гном ушел по делам, а дому стало страшно, и он отправился искать гнома. Когда вернулся гном, не было дома, а когда вернулся дом, уже не было гнома.

Вот и мы так же. Я прихожу со смены – жена на работе. Жена приходит – меня уже нет. Так может продолжаться неделями. Тем нездоровым личностям, задающим вопрос: «А детки когда?» – хочется рассмеяться в лицо и показать рабочий график.

– …на кислороде он держал сатурацию не больше семидесяти. Сдали в приемный покой, выдохнули. А приехали со следующим – нам сказали: умер. Мы в шоке. Мужику тридцать два года! Никакой патологии! Заболел позавчера – и вот так стремительно!

Оля выдернула меня из размышлений о странностях семейной жизни.

– А? В тридцать два?

– Да!

– Ничего себе, – только и смог выдавить я.

– Они становятся все тяжелее.

Я кивнул. «Да, наверно, тяжелеют. Как же я хочу спать!»

– Ладненько, – Оля взяла укладку и контейнер с отходами, – пора мне. Значит, смотри: кардиограф и телефон заряжены. Скарификаторы и тест-полоски для глюкометра пополнила. СИЗы положила. Так, что забыла?

– Ты сомневаешься?

– Честно говоря, да, – смущенно ответила Оля.

Мы вместе перепроверили укладки, приборы и лекарства. Все пополнено, заряжено и лежало на местах. Просто чудо, а не сотрудник! Побольше бы таких. А то нередко приходишь, начинаешь проверять – и выясняется, что половина оборудования не заряжена, уборка проведена плохо, вещи лежат как попало… Поэтому мы каждое утро принимаем машину и проверяем ее готовность. А то можно попасть на экстренный вызов, а тебя ждет неприятный сюрприз.

Оля умчалась переодеваться, а я вернулся на станцию посмотреть, что там с вызовами. Щелкнув мышкой, переключился на окно вызовов. Кошмар. На девять утра висело семьдесят задержек. Сплошь температуры и кашли. Некоторые вызовы висят уже больше суток.

– Сегодня из этих чертовых СИЗов[5] не выбраться. А то еще и в очередь часов на пять где-нибудь встанем…

– Всем сотрудникам собраться на конференцию. Повторяю: всем сотрудникам собраться на конференцию… – прохрипел голос Иры в динамике и замолк.

– Что там? – пожилая врач забрала у меня сигнальный талон и надела очки. – Температура? Мужчина, двадцать один год…

Она неспешно сняла очки, и те повисли на шнурке. Сегодня я работал с Алевтиной Александровной, умудренной опытом доктором. Она предельно вежлива с пациентами и выполняет все обследования строго по регламенту. Из-за этого ее многие фельдшера не любили – могла засесть на вызове на часы, пытаясь вылечить всех от всего.

Я молча достал два комплекта защитных комбинезонов.

– Неужели кто-то дожил до двадцати одного года и не научился сбивать температуру? – печально поинтересовалась она, принимая пакет.

Машина наполнилась сначала шуршанием полиэтилена, затем шорохом комбинезонов. В тесной машине это превращается в перформанс: двум взрослым надо надеть тесный цельный костюм. Главное – не порвать. Потом еще бахилы, респиратор, капюшон и очки. Респиратор ужасно натирает нос. А его запах не перебивало даже осложнение после болезни. Я не чувствую никакие запахи, кроме респиратора. Очки, как только оказываются на лице, сразу запотевают. Сначала в машине, затем на улице, потом в подъезде, а в квартире ты ориентируешься уже на ощупь. При этом по спине стекает пот, костюм липнет к коже… А еще у меня аллергия на перчатки – каждый раз снимаю их с лоскутами кожи.

Дверь нам открыл молодой парень в трусах. Хорошо, что хотя бы в них. Был случай, когда нам открыла совершенно обнаженная дама, считавшая себя Венерой эпохи барокко. Но вернемся к юноше. Худой, с засаленными волосами, в очках, угловатый. Казалось, застрял в подростковом возрасте.

– Проходите, – пригласил он, – бахилы оденьте, пожалуйста…

«Наденьте!» – взвыл я.

– Мы не одеваем бахилы, – вежливо ответила доктор (от ее ошибки в слове мне, как преподавателю, хотелось рыдать). – Мы экстренная служба. Если вы нас вызвали, значит, случилось что-то срочное.

Ее голос из-под респиратора казался потусторонним. Парень замер, как суслик. Я молча показал на ноги – на них уже были эти чертовы синие бахилы. Он перевел взгляд и завис, держа в руках свои.

– Что случилось? – вывела врач пациента из транса.

– А? А, у меня температура.

– Какая? – терпеливо уточнила Алевтина Александровна. – И можно мы пройдем, а не будем стоять в дверях?

– Да-да, конечно, – парень пропустил нас.

Комната была типично студенческая: разбросанные вещи, грязная посуда, пыль, постеры и новогодние украшения. Судя по виду, висели они с прошлого года.

– Итак, температура. Какая? Документы.

Парень засуетился:

– Температура поднялась сегодня. Проснулся с разбитостью и слабостью. Голова болела. Померил температуру… – драматическая пауза: пациент нашел паспорт. Страховой полис канул в Лету.

По документу – Андрей Андреевич.

– Так вот, температура оказалась высокой! – с придыханием закончил он.

– Высокая – это какая? – раздраженно перебил я.

– Тридцать шесть и девять, – обиженно ответил Андрей.

Повисла пауза. Я поджал губы, сдерживаясь, чтобы не использовать укладку как дубинку. Мы надели эти скафандры… Ради 36,9? Алевтина Александровна молча переписывала данные.

– Дима, сделайте тест, – ее бесстрастный голос нарушил тишину.

Говорят, при заборе ПЦР люди ощущают, как им скребут мозг. Сейчас проверим.

– Ай! – пискнул наш «тяжелобольной». – Вы предупредили бы, что это неприятно!

Молча я влез во вторую ноздрю, стараясь, чтобы ни один вирус не сбежал. Но тест оказался отрицательным.

– Больше воды, таблетку обезбола и вызов терапевта, – резюмировала врач. – Вот здесь и здесь подписи. Это то, что мы вас осмотрели и вы не едете с нами.

– Но… Вы меня не заберете? – в отчаянии спросил юноша.

– Куда? – удивилась доктор.

– В больницу.

– Нет, – отрезала она.

– Но я же болен!

Юноша картинно закатил глаза. Меня, как бывшего преподавателя актерского мастерства (один ученик – солист Большого), это одновременно позабавило и заставило закатить глаза в ответ. Настолько бездарное шоу, что даже в театре «Красный лапоть» эта «звезда» провалилась бы. Пора заканчивать фарс, пока Алевтина Александровна не устроила ему повод съездить в больницу. В один конец.

Воскресенье, вечер. Очевидно, кому-то не хочется завтра на работу (или учебу), и пришла «гениальная» мысль вызвать скорую. Авось, прокатит. Нет, не прокатит!

– Болен – это когда температура выше 38,5, вы задыхаетесь и не можете жить без кислорода, – встрял я. – А у вас даже температуры нет!

– Но как же… – парень пытался протестовать, но доктор не дала ему открыть рот.

Лицо Алевтины Александровны потемнело. Такой я ее не видел. Даже мое ангельское терпение, выработанное годами работы с подростками, достигло дна. Фактически – ложный вызов, который по закону штрафуется в полторы тысячи рублей, но… Закон не работает. Для выписки штрафа виновник должен написать, что преднамеренно сделал ложный вызов. Разумеется, никто так не пишет. Эх, в такие моменты жалеешь, что у нас не как в Европе. Там за такое… Мечты.

– И справку не дадите? – дрожащим голосом спросил юноша.

– Нет! – рявкнула она.

Врач, повышающий голос – неэтично? Может, непрофессионально? Да плевать! Этот кретин ломает комедию, когда у нас десяток вызовов, среди которых могут быть очень тяжелые! Даже если нет – сотрудники бесцельно катаются, тратят время, вытирая сопли таким… товарищам.

– А я еще ударился головой и потерял сознание! – сменил тему пациент.

– Где? Когда? – устало спросила Алевтина Александровна.

Я уже закрыл сумку, но врач жестом остановила. Мне оставалось прислониться к косяку, всем видом выражая скепсис.

– Вчера. В метро.

– Вот вчера и надо было вызывать. А сейчас – в поликлинику.

– Но…

– Сегодня воскресенье? – я посмотрел ему в глаза. Он дернулся. – Чудесно. Готовьтесь к зачету, завтра сдавайте, и все будут счастливы. До свидания!

Мы вышли, оставив Андрея Андреевича страдать накануне сессии. На лестнице я притормозил.

– Дима? – Алевтина Александровна остановилась.

– Погодите. Я на две минуты.

Вернулся в квартиру. Андрей сидел на диване, ожесточенно переписываясь.

Услышав шорох, зло спросил:

– Что надо?

– Вопрос, – снял очки и капюшон, – что вы сказали диспетчерам?

Андрей ухмыльнулся:

– Не твое дело.

– Во-первых, мы не на «ты», во-вторых – что именно?

– Что у меня температура тридцать девять, – зло бросил он. – И чо?

– А-а-а… – протянул я. – «Ничо». Поздравляю с первым трупом.

Андрей с недоумением посмотрел на меня.

– Пока мы были на ваших «тридцати девяти», не успели к бабушке. Умерла от инфаркта.

Он побледнел, начал хватать ртом воздух.

– Да ничего не говорите. Всего хорошего.

Я вышел, оставив его наедине с мыслями. Жестоко? Возможно. Но невыносимо.

– Снова температура?

Я еле сдержал стон. Девятый ковид подряд, половина первого ночи. Снова переодеваться. «Ну и что ты ноешь? – завопил внутренний голос. – Больницу забыл? Целые сутки в скафандре. А твои коллеги до сих пор в них. Соберись и работай!» «Напомнить, почему я пил антидепрессанты? – огрызнулся я. Или…» «Или напомнить, что к психотерапевту ты обратился совсем по другой причине? Комбезы не в счет. Хватит спорить, иди одеваться». Сколько ни канючь, а он прав.

Нас ждала бабушка девяноста лет. На вид – семьдесят. Полностью при параде: макияж, укладка, чистая пижама.

– Что случилось? – спросила Алевтина Александровна.

– У мамы… – начал сын.

– Роман! – с грассирующей «р» осадила его мать. – Я сама расскажу.

– Да, мама, – он опустил голову.

– Вот и чудно, – женщина протянула разложенные по файлам документы.

В страховом увидел: «Роза Ааровна». Ясно.

– Заболела вчера в восемь вечера. Во время чая почувствовала озноб. Ртутный градусник показал 38,6. Выпила жаропонижающее, через полтора часа – 37,2. Ночью снова поднялась до 39,5. Снова жаропонижающее, ждала утра для вызова врача.

Роза Ааровна поправила локон и продолжила дотошно рассказывать.

Терапевт не пришла: написала в телефоне, не послушала, назначила лечение наугад. Вечером стало тяжело дышать, трудно дойти до ванной. Тогда вызвала скорую.

Круто, когда человек четко излагает.

Поймав мой восхищенный взгляд, прокомментировала:

– Я инженер. Проектировала мосты и туннели. Привыкла к четкости.

На ЭКГ – небольшая блокада после старого инфаркта. Пульсоксиметр показал 87 – низкий кислород. Срочная госпитализация. Роза Ааровна сначала отказалась: «Там же ковид!» Но аргумент, что она нужна сыну живой, подействовал. Через пятнадцать минут мы мчались в город. Где встали в очередь…

Перед нами – десять машин. Ожидание на всю ночь. Кислорода – три с половиной баллона (точнее, уже три – полбаллона ушло по дороге). Хватит максимум на три с половиной часа. Будем дожимать. Алевтина Александровна ушла мониторить ситуацию, я остался с пациенткой.

Время тянулось невыносимо. В костюме жарко: печка работает, выключить нельзя. Очки запотевают, руки в перчатках потеют. Вода плещется в них. Если из очков ее вылить еще можно, то из перчаток – нет. Рубашка и штаны промокли. Ноги в ботинках горят, страшно представить, как буду их снимать. Впереди – часы ожидания.

Дверь с грохотом отъехала, раздался измененный противогазом голос:

– Заводите пациен… – оборвалось.

Я открыл глаза. Медбрат (или медсестра?) смотрел куда-то. Роза Ааровна лежала, шумел кислород. Но она не двигалась. «Спит?» – тронул ее. Никакой реакции. Удар током. Рука – к сонной артерии. Пульса нет. Теперь пот по спине – не от жары.

– Твою мать! – прошептал.

– Она не дышит? – голос медбрата (все-таки он).

– Похоже, нет, – испуганно ответил я.

Он выругался и побежал за помощью. Я еще раз проверил пульс, расстегнул пальто, разорвал рубашку и майку. Ногой ударил по стенке кабины:

– Мешок Амбу[6] и воздуховод!

Руки на грудину – мерные сильные нажатия. Раз, два, три… Хлопнула дверь, водитель подбежал с сумкой реанимации. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать… Пять секунд на воздуховод. Две – проводник в глотке, три – надавливаю на мешок. И снова: раз, два, три…

На третьем цикле очки полностью запотели, руки и спина болели. Где все?! Где реаниматологи? Я не могу один: нужны дефибриллятор, катетеры, препараты. Максимум – остановка на десять секунд. Роза Ааровна не реагирует. Только хруст ребер. Черт! Вокруг – машины скорой, в ста метрах – больница, а я один качаю бабушку! Сюрреализм. Вижу, как расширяются зрачки. Понимаю – конец. Но не сдаюсь. Не может быть!

– Заводите пациентку, – дверь с грохотом открывается, на пороге – космонавт в противогазе.

Я открываю глаза. Роза Ааровна мирно спит. Меня прошибает пот. Одного касания хватает, чтобы она открыла глаза:

– Пора выходить?

Меня передернуло, волосы встали дыбом. Неужели приснилось?

– Да-да, – только и ответил я, – вас готовы принять.

Да, перед сменой надо больше спать… И не слушать рассказы коллег.

– Бригада восьмая, врач Огурцова, фельдшер Болтунов! Бригада восьмая, врач Огурцова, фельдшер Болтунов! – кричал громкоговоритель, беспощадно вырывая нас с обеда.

Я с грустью посмотрел на гречку с курицей, а они – на меня. Еда только-только успела разогреться. Чай тоже печально булькнул и начал демонстративно остывать – когда мы вернемся на ужин, он уже покроется тоненькой корочкой льда.

– Ну, поехали, – проворчал я, убирая почти не тронутый обед обратно в холодильник.

На сигнальном талоне значилось: «Парализовало». Черт, если это инсульт, то сейчас опять будут проблемы с поиском помощников, готовых спустить пациента из квартиры в машину. Почему-то это всегда одна и та же проблема: как только попросишь родственников помочь найти двух, а лучше трех мужчин, так оказывается, что во всем доме живут либо старики, либо младенцы. При этом в соседней комнате часто смотрит в экран какой-нибудь детина лет двадцати. Почему-то большинство людей уверены, что врачи и фельдшеры скорой – это силачи-циркачи, которые должны вдвоем дотащить до машины порой сильно упитанных родственников. Интересно, как они себе это представляют? Хотя в данном случае утешал тот факт, что квартира была на первом этаже. Проблемы с поиском помощников имеют определенную закономерность: вероятность найти мужчину падает прямо пропорционально высоте этажа. Лифт эту статистику практически не меняет.

Нас встретила молодая женщина и тут же затараторила, не переводя дух:

– Мама замедленно отвечает! А еще невпопад! Только звуки какие-то мычит! И руками, и ногами шевелить не может – только дергается, когда я пытаюсь ее поднять! Один раз даже задела меня и ударила! Смотрите, синяк скоро будет!

От ее трескотни у меня уже начала побаливать голова. «Ну что ж, сейчас зайдем и сами все увидим», – подумал я.

Пациентка лежала на кровати. Нельзя сказать, что она была очень худой, но явно не страдала от избытка веса.

– Что случилось? – доктор Огурцова, а в жизни Анна Сергеевна, подошла к женщине и потрогала ее руку.

Я мельком оценил: кожа у пациентки была влажная, я бы даже сказал, липкая, а еще бледная и холодная. Я почти уже знал, с чем мы столкнулись, и сразу полез за глюкометром.

– Измерьте ей глюкозу, – спокойно подтвердила мои догадки доктор и принялась заполнять карту вызова.

Дочь снова затараторила:

– Утром мама поела кашу. Поела часов в шесть. Сказала, что ей нехорошо и слабость какая-то одолела. Ну, пошла полежать. А потом, часа через четыре, вот так вот себя начала странно вести. Я не могу понять, что она говорит! Ну послушайте сами!

Больная попыталась что-то сказать, но у нее получилось только нечленораздельно промычать.

Блеснул скарификатор, и на фоне белой кожи пальца появилась яркая алая капля. Выглядело неожиданно красиво. Вспоминались японские стихи про кровь на белом снегу. Или сказка про Белоснежку. Глюкометр пикнул и бесстрастно показал уровень глюкозы: 1,5 ммоль/л.

– У-у-у, да ваша мама основательно уронила себе сахар, – прокомментировал я.

– Она диабетик? – уточнила Анна Сергеевна, не отрываясь от карты.

Дочь кивнула.

– На инсулине?

– Да.

– Она сама себе колет инсулин?

Пока врач опрашивала, я решил сразу набрать в шприц необходимые препараты. К счастью, необходимость в госпитализации пока отпала сама собой. Пациентов, выведенных из гипогликемической комы после восстановления сознания и стабилизации сахара, обычно оставляем дома с активом в поликлинику[7].

Обычно этих мер хватает. А тут что-то пошло не так. Странно.

– Давно у вашей мамы диабет?

– Ой, да нет, – дочка нахмурилась, вспоминая, – месяца два назад перевели на инсулин.

– Понятно, – кивнула Анна Сергеевна. – Дима, глюкоза на двадцатке, струйно.

А я уже набрал ее и искал место для инъекции. Вены у пациентки были… сложными. В локтевом сгибе их ожидаемо не было видно. Поэтому кисть и предплечье теперь – мне в помощь. Но не тут-то было: немногочисленные вены были тонкими, как нитки, и извилистыми.

При попытке поставить даже самый тонкий катетер они моментально «прятались» или лопались. Я уже начал нервничать. Наконец мне удалось найти едва заметную венку в основании ладони, которая хотя бы дарила надежду, что выдержит. Катетер с трудом, но поставлен, глюкоза медленно введена. «Теперь, – подумал я, – через несколько минут пациентка очнется, и мы будем свободны».

Плохие вены – печально известная особенность многих диабетиков. Постоянно повышенный уровень глюкозы разрушительно воздействует на весь организм, особенно на мельчайшие сосуды (микроангиопатия) и нервы (нейропатия). Из-за этого нарушается питание тканей, портится зрение (диабетическая ретинопатия), изменяются болевые ощущения, заживление ран замедляется… Жаль, что далеко не все пациенты понимают, насколько коварно и опасно это заболевание, и порой относятся к нему легкомысленно. Не прошло и пяти минут, как у пациентки прояснился взгляд, и она осмысленно посмотрела на нас.

– Что… что произошло? – слабым голосом спросила она.

– Вы сегодня утром инсулин сколько кололи? – уточнила Анна Сергеевна.

– Не помню… Я делаю себе сначала длинный, а потом перед завтраком короткий, – неуверенно ответила пациентка.

Стало ясно: вероятно, женщина случайно ввела себе оба инсулина короткого действия и получилось то, что получилось.

– Дима, измерьте еще раз глюкозу, – распорядилась врач.

Скарификатор, кровь, глюкометр… Прибор завис на секунду, а потом выдал сообщение. Я очень удивился

– Вы себя сейчас хорошо чувствуете? – спросил я, не отрывая ошеломленного взгляда от пациентки.

– Да не особо. Слабость. Сильная. В голове шум. Как вата. И очень сильно болит. Спать хочу.

– Нет-нет-нет, – забормотал я, торопливо показывая врачу экран глюкометра.

На нем значилось: «HI» (Ошибка измерения. Уровень глюкозы выше 33,3 ммоль/л). Анна Сергеевна резко подняла брови.

– Перемерь. Такого быть не может.

– Вот именно, не может, – эхом ответил я.

Еще укол, еще капля крови. Глюкометр упрямо выдал тот же результат:

«HI». Да как такое возможно?!

– У нее только что был один и пять? – переспросила врач, и в ее голосе впервые зазвучало беспокойство.

– Точно, один и пять.

– Хм. Срочно ставим воду! – Анна Сергеевна быстро достала фонендоскоп и приступила к осмотру. Тем временем пациентка начала потихоньку, как говорят в медицине, «загружаться» – погружаться в сонливость, терять ясность сознания. Получился абсурд: едва выведенная из гипогликемической комы, женщина стремительно входила в гипергликемическое состояние.

Я мгновенно зарядил капельницу физиологическим раствором и подсоединил ее к катетеру. Только я открыл регулятор потока, как раствор буквально потек в вену с огромной скоростью – кровь пациентки была густой, как сироп, и вена жадно всасывала жидкость. «Еще немного, и вместо крови у пациентки потечет патока», – промелькнула тревожная мысль. Я спешно передал дочери пакет с физраствором со словами: «Держите выше!» – и тут же пошел измерять давление, перемеривать сахар, заодно пытался разбудить пациентку, не позволяя ей уснуть.

– А что происходит? Ей же вроде стало легче! Из-за чего она снова засыпает? – залепетала в панике дочь.

Ее трескотня внезапно выдернула меня из состояния сосредоточенности. У меня есть особенность: когда я с головой ухожу в рабочий процесс, все посторонние разговоры и звуки отступают на десятый план, и я их просто не воспринимаю. Только процесс здесь и сейчас. Ее голос пробил этот барьер.

Давление у женщины было запредельно высоким: почти двести на сто. И показатели сахара бешеные: с заоблачных тридцати трех ммоль/л в течение каких-то десяти минут они снизились до более-менее приемлемых двадцати, и пациентка постепенно приходила в себя. Едва половина пакета с физраствором влилась в вену, а уровень сахара уже упал до двенадцати. «Ну все, – понял я, – поездка в больницу неизбежна». Это была форменная неразбериха.

В конце концов женщина более-менее пришла в себя. Почти за час нам удалось стабилизировать сахар на относительно безопасных двенадцати ммоль/л. Но двигаться она по-прежнему не могла – не чувствовала нормально ни рук, ни ног. Точнее, ощущала онемение и слабость, шевелить ими могла с огромным трудом. О том, чтобы добраться до машины своими силами, не шло и речи. К моему удивлению, в этом доме все же нашлись мужчины. Видимо, «формула этажей» имеет исключения для первого этажа. Они аккуратно помогли нам уложить женщину на мягкие носилки, и мы поехали в больницу.

Настоящие приключения начались в приемном покое эндокринологического отделения.

– Вы вообще с ума сошли? – едва взглянув на наши бумаги, набросилась молодая врач-эндокринолог. – Я не буду принимать ее с сахарами двенадцать! Это типичный амбулаторный больной!

– Но у нее только что были ниже двух! – попытался возразить я.

– И что? Мне вам рассказать, как лечить гипогликемическую кому? – раздраженно отрезала она. – Или вы не знаете, что таких пациентов после выхода из гипо оставляют дома?

– Вы могли бы дослушать меня? – ледяным, но очень спокойным тоном перебила ее Анна Сергеевна.

– Я вижу, что вы мне привезли пациентку с компенсированным сахаром! – еще более жестко парировала эндокринолог. – Я принимать ее не буду! Тоже мне, таксисты!

Она пренебрежительно махнула рукой и уже приготовилась развернуться, как Анна Сергеевна не выдержала и рявкнула:

– У нее от струйного введения всего двадцати кубов глюкозы сахара взлетели выше тридцати трех в течение пяти минут!

– Так зачем их лить в таком количестве! Ну, полечили? Снизили? Молодцы! Оставляете дома! – ехидно бросила эндокринолог, лицо ее покраснело от гнева. Пациентка лежала на каталке, тихо стонала от головной боли. Она по-прежнему почти не могла двигать руками и ногами и растерянно смотрела вокруг.

– В каком количестве?! Двадцать кубиков сороковки – это стандарт! – ошарашенно воскликнула Анна Сергеевна. – А потом сахар так же резко обрушился на одном физрастворе!

– Ну я тогда не знаю, – раздраженно отмахнулась эндокринолог, – она поликлинический больной. У меня и так гора работы, а вы еще это привозите! – брезгливо поморщилась она, решительно направляясь к двери.

– Может, вы будете повежливее? – не выдержал я, – вы это все говорите при пациентке! И вас не смущает, что на фоне таких диких скачков глюкозы у нее давление под двести и она не может шевелить конечностями?!

– Ну так ставьте инсульт и катитесь в неврологию! – прошипела врач и вышла, со всего маху хлопнув дверью.

Мы с Анной Сергеевной остались стоять посреди кабинета с нашей пациенткой, находившейся в полубессознательном состоянии. Сказать, что мы были в шоке – ничего не сказать. Внутри меня все кипело от этого непрофессионализма и откровенного хамства. Перед нами был не врач, а капризный ребенок в белом халате, только что покинувший стены института, но уже возомнивший себя светилом.

– Что делать будем? – мой голос прозвучал глухо в гнетущей тишине кабинета.

– Напишу подозрение на острое нарушение мозгового кровообращения, и вези к неврологам, – с горьким раздражением бросила Анна Сергеевна, выводя в сопроводительном листе необходимый, но не совсем соответствующий действительности диагноз.

В приемном покое неврологии нас тоже встретили без восторга.

– Вы что, будете сюда везти все головные боли города? – ворчливо прорычал дежурный невролог, не глядя на бумаги. – А дальше что? Вы совсем с катушек слетели?

– Вы можете сначала на нее взглянуть?! – не выдержала Анна Сергеевна. – Ваш коллега с эндокринологии считает, что это ваш пациент, а не ее! Он сказал «ставить инсульт и везти к вам»!

Врач побагровел и, нехотя вскочив со стула, недовольно подошел к каталке. Он бегло, без особой аккуратности, начал проверять рефлексы, грубо поднимая и отпуская ее руки. Слабые пальцы еле-еле сжимались на его ладони, но силы не хватало, руки беспомощно падали.

– Ладно, оставляйте, – буркнул он сквозь зубы и поставил размашистую подпись на карте вызова. – Но имейте в виду, через пару часов она отсюда вылетит, – зачем-то добавил он пророческим тоном.

Но это нас уже не касалось. Главное: ее приняли. Тем более я был уверен, что с такими симптомами и анамнезом пациентку все-таки госпитализируют.

Итак, новый день и новое дежурство. Дима еще даже не знал, какой ужас его ждет там. Поэтому, в очередной раз проспав после тренировки, он ехал на такси на работу и листал ленту в телефоне. А в это время пропившая все и вся алкоголичка набирала номер скорой помощи.

Диспетчеры потихоньку сменяли друг друга. Поэтому, когда зазвонил телефон, старая смена быстренько исчезла из диспетчерской: разговаривать по телефону с пациентами – это намного хуже, чем ездить к ним на вызовы. Ведь через трубку надо выслушивать часто не знающих, чего сами хотят, персон, сталкиваться с грубостью и откровенным хамством и пытаться оценить степень тяжести пациентов, не видя их и основываясь только на словах не всегда здоровых людей.

– Станция скорой помощи N слушает вас, диспетчер Иванова. Что у вас случилось? – Голос по ту сторону трубки с трудом пытался что-то произнести заплетающимся языком. – Я вас не понимаю, – терпеливо ответила Иванова, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия. – Повторите еще раз.

– М-м-мам… Он-на… Ик! – бессвязно бубнил кто-то в трубку. – Машину мне! – наконец, голос сумел полностью выкрикнуть свое требование.

– Что там? – поинтересовался Сергей, второй диспетчер, уже мысленно сидящий дома перед телевизором. Иванова лишь безнадежно махнула рукой, пытаясь вникнуть в этот пьяный бред. И ведь не пошлешь – все разговоры записываются.

– По какой причине вызываете бригаду скорой помощи? – терпеливо, сквозь зубы, повторила вопрос Иванова.

– В смысле, по какому?! – возмутились из трубки. – У меня мать не пьет! Диспетчер Иванова закатила глаза. Эти алкаши… Достали уже. Но ничего не поделаешь, вызов надо фиксировать. Хорошо, что он не приоритетный и можно поставить в неотложку. Задав еще несколько бесполезных вопросов, Иванова сдалась:

– Уточните ваш адрес.

– Бригада восьмая, врач Гребенщиков, фельдшер Болтунов. Бригада восьмая!

Быстро сегодня. Едва-едва успел машину принять. Я посмотрел на часы: было ровно девять. Сегодня у меня был крутой врач – Артем Сергеевич. Но он просил называть его просто Артем. Реаниматолог, он обычно работал на спецах, – так мы называли реанимационные бригады. У него всегда были вызовы по жести, даже если он работал на линии. Такая мини-реанимация. Это были интересные и всегда запоминающиеся дежурства.

– Что за вызов? – Артем забрал у меня сигнальный талон. Он пробежал глазами записи диспетчера, и его лицо исказила легкая усмешка. – Плохо хроническому больному? – спросил он, уже зная ответ.

Такой повод к вызову – это могло быть вообще все, что угодно. Угадать, что там ждет, невозможно.

– Сереж, погнали, – Артем стукнул кулаком по перегородке водителю, и мы тронулись.

В это время пьяная уже пятый месяц женщина тщетно пыталась растолкать свою собутыльницу. Пить в одиночку – это же скучно, правда? Грязная, одетая лишь в когда-то белую, а сейчас грязно-желтого цвета футболку, женщина налила в стакан прозрачную жидкость и сунула под нос лежащей:

– Ну-у-у чо ты с-си-ди-шь? – Собутыльница лишь что-то прошипела в ответ и осталась лежать на столе, лицом в липкую поверхность.

– Ты чо-о-о? – протянула женщина, ее голос казался густым от выпивки. – Я тебе н-нали-л-ла! Пей! – заплетающимся языком приказала она, толкнув вторую. Но промахнулась, поэтому удар оказался вскользь. Женщина снова что-то сипло пробормотала, даже не пошевелившись.

– Ну не хошь, н-н-нада! – пьянчужка оскорбленно отвернулась, захватив с собой стакан, предназначавшийся напарнице. Она шумно пригубила, морщась.

В этот момент в дверь громко, настойчиво постучали.

– Ща! – громко, хрипло крикнула женщина и встала. Ее мотануло в сторону, она задела старый сервант. Раздался оглушительный грохот – последнее стекло рассыпалось на осколки. – Вот с-с-сука, – выругалась алкоголичка, отряхиваясь и не замечая под алкогольной анестезией, как острые края режут ее руки, оставляя тонкие кровавые полоски.

– Вот только не говори, что нам на пятый этаж, – взмолился я, глядя на обшарпанный подъезд дома, который и впрямь не сулил ничего хорошего.

Но нам было именно туда.

– Ну что, старая скоропомощная примета? На какой этаж первый вызов, на тот и будем ходить всю смену? – хохотнул Артем. Меня всегда поражало, как ему удается сохранять эту едва уловимую веселость даже перед лицом неизвестной мерзости.

– Мне не нравится эта примета. Я ее отменяю, – мрачно пошутил я, поправляя на плече тяжелый кардиограф.

– Пошли, ворчун, – Артем сам взял оранжевую укладку с медикаментами, и мы отправились навстречу неизвестности.

Кодовый замок был давно сломан, дверь тоже подверглась вандализму – вся была исписана нецензурными выражениями и похабными рисунками. В подъезде витал тяжелый, удушливый коктейль из отходов жизнедеятельности. Мое чувство прекрасного съежилось и забилось куда-то в самый темный угол подсознания, накрывшись воображаемым тазиком. Ступеньки были заляпаны чем-то неопознаваемым и липким. Перила поломаны или отсутствовали вовсе. Большинство дверей были старыми, деревянными, кривыми, установленными еще на заре времен. Кошмар. Похоже, нас ждало что-то чрезвычайно «интересное».

Дверь в нужную квартиру ничем не отличалась от соседних – такая же деревянная, разрисованная похабщиной, – и была не заперта. То ли нас ждали, то ли… А, замка даже не было видно. Понятно. Но Артем все-таки громко постучал. Ногой. Касаться руками этого древесного прокаженного было просто опасно. По ту сторону двери царила гнетущая тишина. Потом раздался глухой звон падающей бутылки и грохот. Еще через пару минут дверь резко распахнулась. На пороге стояла сильно пьяная женщина неопределенного возраста. Ничего, кроме грязной, прожженной тряпки, напоминающей ночнушку, на ней не было. Отекшее, землистое лицо, мутные глаза, измазанные руки, по которым тоненькими ручейками стекала кровь из свежих порезов. Она, покачиваясь, стояла и тупо смотрела на нас, не в силах связать двух слов. Затем икнула, и из ее горла вырвался хриплый вопль:

– Че надо?! – После этого она закатилась каким-то дребезжащим смехом, больше похожим на скрип несмазанной пилы.

– Артем? – я покосился на своего врача. Улыбчивый человек исчез. Передо мной стояла грозная статуя какого-то карающего божества. Казалось, он врос ногами в бетон лестничной площадки.

– Вызывали? – тихо, почти беззвучно спросил он. В его голосе был лед.

Услышав такой тон, лично я мгновенно ответил бы, что уже все в порядке, проблемы ушли, больные выздоровели, а мертвые воскресли. Алкоголичка на каком-то инстинктивном, животном уровне поняла, что шутки кончились, и надо хотя бы делать вид, что трезвеешь.

– Д-да. П-проходите, – все так же хрипло, но уже без издевки, ответила она, неуклюже посторонившись.

Мы вошли в квартиру. Точнее… В пещеру. Квартирой это назвать язык не поворачивался. Грязные провода свисали с потолка. В помещении царил полумрак – света не было. От пола до потолка громоздились горы мусора: спрессованные пакеты, бутылки, ящики, картон, строительный хлам, банки, горшки… Эти хаотичные нагромождения нависали над головой и, казалось, готовы были обрушиться при малейшем неосторожном движении. А вонь… Она била в нос, физически ощущалась на языке. Казалось, что в этих мусорных недрах что-то давно умерло и разлагалось. Я с трудом подавил рвотный позыв и нашарил в кармане вторую маску. Лучше задохнусь, чем вдохну эту пакость.

– Света нет? – спросил Артем, его голос был неестественно ровным. Женщина поджала губы и отрицательно помотала головой. Грязные космы ее волос зацепились за выступ мусорной кучи, едва не вызвав мини-обвал.

– Где больная? – уточнил он.

– Там, – махнула рукой женщина куда-то в глубь темноты, где угадывались лишь угрожающие силуэты новых мусорных вершин. Скудный свет с трудом пробивался сквозь мутные, покрытые толстым слоем грязи окна, создавая жутковатую, призрачную атмосферу.

Неужели мы туда пойдем? Все мое существо вопило против этого шага. Тем более краем глаза я уловил какое-то шевеление на полу возле моих ног.

– Дима, фонарик! – с напряжением в голосе приказал Артем.

Руки слегка дрожали, но я поковырялся в телефоне и включил яркий луч фонарика. Свет рванул вперед, выхватывая из тьмы…

– О Боже… – прошипел я, повторно подавляя рвотный рефлекс и крик отвращения. На полу что-то копошилось, отчего он казался живым. Темная, шевелящаяся масса насекомых старалась заползти с пола в мусорные кучи. Они гроздьями висели на пакетах, падали с потолка, ползали по стенам. Даже при тусклом свете было видно, что в спутанных волосах хозяйки кишели вши. Тараканы. Клопы. Полчища.

– Артем, я туда не пойду, – в горле пересохло, голос сорвался на визгливый шепот. Меня била дрожь.

– Все ясно, – глухо, но твердо ответил врач. – Сначала переоденемся. Потом поднимемся.

Я зажмурился, пытаясь забыть ужасающую картину. Но она врезалась в сетчатку.

– А мама? – внезапно, почти членораздельно спросило человекоподобное существо у двери.

– Подождет, – отрезал Артем.

Он резко развернулся и начал спускаться по лестнице. Я попытался пойти за ним, но понял, что ноги буквально одеревенели от ужаса. Сделав над собой усилие, я все же оторвал их от липкого пола и, спотыкаясь, потащился вниз.

Одевались мы в гробовом молчании, натягивая дополнительные бахилы и перчатки. В такой же тяжелой тишине поднялись обратно на пятый этаж и снова вошли в эту пещеру кошмаров. Первый шаг внутрь – и ботинки с противным чвакающим звуком прилипли к полу.

Чтобы добраться до указанной комнаты, пришлось пробираться по узкому туннелю, проложенному сквозь горы мусора. Они были настолько высокими, что упирались в потолок. Каждый неверный шаг мог вызвать обвал. Я почти ожидал услышать противный писк крыс – единственное, чего, казалось, не хватало в этом аду. Наконец мы протиснулись в крошечное помещение, так же заваленное хламом. Осколки стекла хрустели под ногами, кое-где виднелись бурые кровавые разводы. И тут в нос ударил новый, резкий и отвратительно узнаваемый запах – сладковатый, тяжелый дух гниющего мяса. У окна стоял маленький столик, заставленный, окруженный батареями пустых бутылок. На стуле перед столом сидела сгорбленная фигура, уткнувшись головой в скрещенные на столе руки. То, что это труп, не оставляло сомнений: на фоне восковой бледности кожи рук ярким, зловещим зеленым узором выделялась гнилостная венозная сеть. Артем замер в нескольких шагах, не приближаясь.

– И давно она так сидит? – Голос врача был ледяным, безжизненным.

Алкоголичка растерянно начала загибать пальцы, пытаясь сосчитать дни. Ее мутные глаза бегали. В итоге она беспомощно развела руками.

– Я не знаю. День третий… или четвертый… – Она неуверенно мотнула головой.

– Кем она вам приходилась?

– Мама, – удивленно ответила женщина, как будто это было очевидно. – Это разве не – ик! – ясно?

– Понятно. Документов нет?

Женщина поджала губы и снова помотала головой, на лице появилась гримаса.

– Все потеряли! – радостно выпалила она, словно сообщая хорошую новость.

– Чудненько, – с мрачной иронией ответил Артем, уже разворачиваясь к выходу. – Дима, набери полицию. Точнее… – Он резко остановился, окинув взглядом живую алкоголичку. – Сначала осмотри руки этой… мадам. Если что-то серьезное – замотай. А я позвоню. – Он почти выхватил у меня телефон и быстрым шагом направился к выходу из комнаты.

– А мама?! – заверещала алкоголичка, ее глаза внезапно расширились от ужаса.

Дальнейшее слилось для меня в сюрреалистичный кошмар. Женщина вдруг дико вскрикнула и прыгнула на Артема, вцепившись мертвой хваткой в его защитный костюм. Раздался резкий звук рвущейся ткани – костюм легко поддался ее неожиданной силе. Кардиограф слетел у меня с плеча с глухим стуком, похоронив под собой целую колонию тараканов. Я инстинктивно бросился к женщине, пытаясь оттащить ее от врача. Несмотря на худобу и кажущуюся из-за алкоголя ватность в теле, она была удивительно сильной. Из ее перекошенного рта донеслось хриплое рычание, гнилые пеньки зубов щелкнули в сантиметре от моей руки.

– Э, нет, дорогая! – я резко дернулся назад.

Со всей силы я сжал ей мышцы под подмышками (руки скользили по потной, грязной коже). Она завизжала, как резаная, и отпустила Артема, отбивающегося от нее тяжелой папкой с бумагами.

В этой суматохе мы задели одну из шатких мусорных пирамид. Она с угрожающим шуршанием и грохотом задрожала и рухнула, похоронив под собой упавший ранее кардиограф.

– Сука! – вырвалось у меня. Я отпустил женщину и метнулся вытаскивать аппарат. Та, барахтаясь в мусоре, вцепилась пальцами мне в ногу. Я пошатнулся и невольно наступил ей на руку, молясь, чтобы не услышать хруст костей.

– Женщина! – рявкнул Артем, его терпение лопнуло. – Ваша мать умерла! Несколько дней назад! Понимаете?!

– Ты врешь! – донеслось из-под обломков картона и бутылок. Вслед за этим раздался протяжный, утробный вой, полный не столько горя, сколько животной ярости. – Она же только что мне что-то отвечала! – захлебываясь слезами и соплями, голосила она.

Судя по всему, «ответами» мертвеца был выходивший под давлением оставшийся в легких воздух. Очень часто родственники умершего думают, что они еще живы и принимают такое шипение за выдохи.

– Дима, быстрее! Потом отряхнешь! – Артем схватил меня за рукав и с силой потащил вон из комнаты, пока женщина не учудила чего похуже.

Из квартиры мы буквально вывалились на площадку. Костюм у Артема висел лохмотьями – половину просто оторвали, остатки болтались бесполезным пластиком. Мой костюм, как и бахилы, тоже был порваны в нескольких местах.

– Тупая… – Артем глухо выругался, быстро спускаясь по лестнице, срывая с себя клочья защитного костюма.

Я был с ним полностью солидарен. Но сказать ничего не мог. Перед глазами все еще стоял образ мертвой женщины, тускло освещенной рассеянным светом из грязных окон. И тараканы… Вши… Клопы… Горы мусора… И это кричащее, как раненый зверь, существо в центре ада. Человеком назвать ее уже язык не поворачивался.

В машине мы скрупулезно осмотрели друг друга и одежду на наличие непрошеных пассажиров. Наш улов ограничился несколькими тараканами и одним клопом, которых немедленно отправили в вечность. На всякий случай сумки я обильно залил дезраствором. В это время Артем звонил в полицию, его голос был спокоен, но в уставшем взгляде стояла ярость, когда он коротко докладывал о находке и инциденте. По ту сторону трубки, судя по его гримасе, были не в восторге, но вызов приняли.

– Восьмая свободна, – мрачно отзвонился Артем диспетчеру. – Да, там был труп. Полицию вызвали. Все. Принял.

Он положил трубку и вдруг резко, нервно рассмеялся, хлопнув себя по колену.

– Чего смешного? – мрачно поинтересовался я, все еще отряхиваясь от невидимых ползающих тварей.

– Сейчас мы едем к депутату местной администрации, – выдавил он сквозь смех, который уже больше походил на истерику.

Я не смог удержаться от удивления, уставившись на него.

– После… этого?

– Ну да, – Артем вытер ладонью лицо, смех стих, сменившись сильной усталостью. – Сегодня работаем на контрастах.

– Что хоть дали? – спросил я, надевая чистую рубашку.

– Да ерунда какая-то. Голова болит.

– Ну, поехали, – вздохнул я.

Машина тронулась, увозя нас от кошмара трущоб во дворец местного принца из сказки про Золушку. Контраст должен был быть разительным.

– Что там у нас сегодня? – Таня на ходу застегивала жилетку, ее пальцы слегка подрагивали от холода.

Февраль выдался в этом году морозным. Термометр уже несколько дней стабильно показывал почти двадцать пять градусов ниже нуля. Кого как, а меня не спасали ни теплые ботинки, ни шерстяные носки, ни термобелье. Таня же выскочила на улицу, как Снегурочка, вместо куртки накинув легкую пуховую жилетку. Я мысленно окрестил ее «пиелонефритницей» из-за длины – было совершенно непонятно, что она должна прикрывать: низ спины лишь намекал на присутствие тонкого флиска под ней. На Таню было холодно смотреть.

– Ты решила на больничный уйти? – спросил я, ежась от проникающего под куртку холода.

– Нет, ты что. У меня скоро отпуск, – отмахнулась она, хлопая руками по бокам.

– Тогда почему ты так легко оделась? – не унимался я.

– Дима, не зуди, – Таня махнула рукой, открывая дверь машины. – Что там за вызов?

– Констатация.

– Это хорошо, – прокомментировала Таня, забираясь на свое место. – А где наша студентка? Ты видел ее?

– Понятия не имею. Мне только Оля рассказала, что была ею недовольна.

– Почему? – Таня удивилась, откладывая в сторону только что взятые средства индивидуальной защиты.

– Ну, она сказала, что ничего не умеет и ей неинтересно, – я пожал плечами, включая печку на полную мощь.

Честно говоря, я совершенно не понимал такого подхода. Да, студенты ничего не умеют. Если вспомнить, как чаще всего проходила практика…

Что-то знают и умеют только те, кому посчастливилось работать в больнице и кому позволяли хотя бы помогать. Собственно, студенты и приходят на практику с целью учебы. И наша станция выгодно отличалась от очень многих баз практики. Сразу вспомнились свои студенческие годы.

Длилась эта пытка около месяца. Мы приходили в отделение и… Все.

– Давайте я поставлю капельницу? – подхожу я к сестринскому посту, в надежде научиться делать внутривенные инъекции.

– Нет, не надо, – медсестра ответила, не отрываясь от подклеивания истории болезни.

– Почему?

– Вы это делаете долго, – сосредоточенно ответила постовая. – Да и не умеете, – через короткую паузу добавила она.

Сколько раз я слышал этот ответ? Очень много. Практически на каждой практике. Ответ звучал всегда по-разному, но смысл был именно в этом: «Не мешай. Вы сделаете не так, а мне переделывать».

– Лучше отнеси в архив истории, – медсестра положила передо мной стопку. – Спускаешься на первый этаж, проходишь через вертушку, поворачиваешь направо и там будет небольшой кабинет. На нем написано: «Медстатистика». Вот, тебе туда. Понял?

Я удрученно кивнул. Я уже раз пятый слушал эту инструкцию. Каждый день.

– Ну можно хотя бы одну капельницу поставить?

– Не надо. Я уже все сделала, – занося стойку в процедурный кабинет, ответила медсестра.

В процедурном кабинете стояла одинокая стойка с набранной капельницей. Я все-таки попытался зацепиться за тоненькую соломинку.

– Ну вот же еще одна есть.

– А молодец. Приставучий, – наконец похвалила медсестра, протягивая мне капельницу. – Ладно. Вот эту можешь поставить. Умеешь?

Я только кивнул. На самом деле меня переполняла злость. Почему на каждое действие приходится упрашивать?! Вот мы выпустимся, придем на работу… И? Никто ничего не умеет и не знает. Все же прекрасно понимают, что фантомы и живые люди – это совершенно разные вещи. Попасть в пластиковую трубку или живую вену – ну как бы… Сравнение неуместно.

То же самое касалось и фельдшерской практики. На протяжении четырех лет давали сестринскую работу. Студенты-фельдшеры выпускаются, и если они не ловили врачей, не напрашивались на обходы, не доставали всех глупыми вопросами, то, приходя на фельдшерскую практику, они представляют собой чистый лист. Ни опросить, ни провести диагностику не в состоянии. А ведь умение вести опрос – это половина успеха в постановке диагноза. Благо, чаще всего врачи позволяли ходить за ними хвостами и довольно охотно отвечали на вопросы. Но это так, лирика.

Я взял стойку, назначение и пошел искать пациента. Собственно, это была одиночная, платная, палата. «Блин, – успел подумать я, – да ну нет». Платные пациенты – это кот в мешке. Они могут быть отзывчивыми, свободно идущими на контакт. Любят поболтать или помолчать, но в целом довольно положительно относятся к медработникам. Чаще всего это действительно состоятельные люди, они знают цену себе и другим. Поэтому терпеливо относятся к назначениям или стараются не усложнять работу медперсоналу.

А вот другая категория… Я их называю «из грязи в князи» – быстро обогатившиеся или случайным образом оказавшиеся в платной палате пациенты, которые ведут себя безобразно. Для них медики – обслуга. В их фантазии к ним должны мчаться по первому щелчку пальцев, бегать вокруг на задних лапках и развлекать их королевское величество. Такие пациенты вызывают только раздражение. Все отделение с радостью выписывает такого пациента. Так что сейчас меня мог ждать сюрприз.

– Вы ко мне? – немолодой мужчина сидел на кровати и читал книгу. Он посмотрел на меня поверх очков.

– Да. Вы… – я сверился с назначением, называя имя и фамилию.

– Да. Сегодня последняя капельница? – вежливо поинтересовался мужчина.

Кажется, мне повезло.

– Честно говоря, не знаю.

– Вы студент? – в голосе появилась нотка настороженности.

Мужчина отложил книгу и закатал рукав. Белый пластырь на локтевом сгибе вызвал у меня противоречивые чувства. У пациента стоял катетер.

– Да, студент, – расстроенно ответил я. Моя задача была просто промыть катетер и присоединить капельницу. «Тьфу, черт!» – подумал я, ощущая знакомый холодок неуверенности в пальцах.

– Хорошо, – мужчина улыбнулся, – молодые доктора – это очень хорошо.

Пациент закрыл глаза и лег на кровать, подставляя руку.

А мне было обидно, что его доброта лишь подчеркивала мою неопытность.

– Справился?

Мне показалось, или в ее голосе прозвучала издевка?

– Да, – буркнул я в ответ, стараясь не смотреть ей в глаза.

– Ну и хорошо. Там твои ребята шарики катают. Хочешь, присоединяйся к ним или можешь подклеить истории болезни. Клей и бланки – в верхнем ящике стола.

– Я лучше шарики покатаю, – глухо отозвался я. У меня не было друзей на курсе, но хоть чужую болтовню можно было послушать. Лучше уж это, чем подклеивать истории под ее оценивающим взглядом.

– Чудесно. Тогда, когда сделаете, можете быть свободны.

Медсестра улыбнулась, достала телефон и пошла в сторону сестринской. Мне осталось только вздохнуть и отправиться искать одногруппников, катающих из марли ватные шарики. Впереди целый месяц вот такой вот практики. Катать шарики, каталки, делать уборку. Третий курс. «Класс», – подумал я.

– Значит, будет учиться, – сообщила Таня, начав заполнять карту вызова, словно подслушав мои студенческие воспоминания.

Да, Таня была того же мнения, что и я: студентов надо учить и позволять делать все и быть на подхвате, если действительно что-то сложное.

Дверь с грохотом отъехала в сторону. За ней стояла хрупкая маленькая девушка – наша студентка. – Простите, я никак не могла найти машину, – смущенно извинилась она, ее щеки покраснели от холода и спешки.

Я кивнул, приглашая войти. Дверь грохнула, и мы тронулись.

– Ты что-нибудь умеешь делать? – спросила Таня, не глядя на девушку, перебирая бумаги.

– Ну… – неуверенно ответила практикантка с заднего сиденья. – Наверно, умею…

– Ладно, задам вопрос по-другому. Что ты умеешь делать? – Таня повернулась к ней, ее взгляд был деловит.

– Снимать ЭКГ, внутримышечные, – чуть более воодушевленно начала перечислять девушка.

– Вены колоть умеешь?

Та опустила глаза и отрицательно покачала головой.

– Я только несколько раз колола вену…

– Как тебя зовут? – внезапно меня осенило, что мы не знаем, как зовут нашу помощницу.

– Аня.

– Хорошо, Аня. Я Дима, а это Таня. Если я буду допускать тебя до уколов в вены, будешь колоть? – спросил я у нее.

Та задумалась, но через несколько секунд кивнула.

– Если вены будут хорошими, – добавил я, и она радостно закивала, обретя немного уверенности.

– А что у нас за вызов? – уже чуть более смело спросила Аня, когда мы выехали в город.

– Констатация, – коротко ответила Таня.

Аня заметно вздрогнула и слегка побледнела.

– Это хорошая примета, – добавила Таня, шурша бумагами в поисках всех необходимых документов.

Глаза Ани стали очень большими и выразительными, полными немого вопроса.

– Констатация смерти в начале смены означает, что смена пройдет легко и без приключений, – с усмешкой пояснил я.

– Ты зря иронизируешь, – отозвалась Таня, – вот с перчатками ты мне не поверил, а сколько раз совпадало!

Есть еще одно суеверие: если дают повод «улица» и есть вероятность попасть на пьяного, то надо надеть перчатки. Мол, после этого вызов будет безрезультатным – алкаши расползаются по кустам или домам, и никого на месте нет.

– А с этажами? Сколько ты смеялся?

Аня с жадным любопытством посмотрела на Таню.

– А что с этажами? – выпалила она.

– Ну, если первый вызов на высокий этаж, то всю смену по лестницам ходить будешь, – рассказала Таня скоропомощную примету.

– А еще медикам нельзя желать спокойной ночи и хорошего дежурства. Это значит, что вся смена будет жесть… – Таня увлеклась, но я ее перебил.

Машина остановилась.

– Приехали! – глухо донеслось из кабины водителя.

Таня посмотрела на меня, делая самое милое, детское выражение лица, на какое была способна. Она явно чего-то от меня хотела. А дальше студентка наблюдала самый настоящий подкуп внутри бригады скорой помощи: моя напарница начала убеждать меня сходить на вызов вдвоем со студенткой, пока сама Таня останется в машине и немного отдохнет. На аргументе, что втроем толкаться на констатации незачем, и обещании купить шоколадку после смены я сдался. Аня, для которой, по большому счету, весь этот спектакль разыгрывался, не прониклась: предстоящая констатация ее явно впечатляла больше. Она нервно теребила край куртки.

– Да не бойся, – Таня усмехнулась, видя ее испуг, – это не так страшно, как кажется. Просто осмотрите, напишете кучу бумаг и будете свободны.

Нас ждала женщина. Черные волосы и яркие стрелки подчеркивали мертвенную бледность лица. Глаза были опухшими и красными.

– Там, – встречающая дернула головой куда-то в глубь квартиры, ее голос звучал глухо.

Мы с Аней вошли внутрь, а женщина вжалась в стену, чтобы пропустить нас и закрыть дверь. Щелкнул замок. В квартире пахло лекарствами и чем-то затхлым.

Умерший находился в большой комнате, заставленной растениями. Мужчина сидел на диване, запрокинув голову назад. Над ней качались большие листья, похожие на пальму, в ногах улеглась маленькая собачонка, тихо зарычавшая, когда я сделал шаг к телу.

– Ну, я не сделаю ничего плохого, – пробормотал я, но собачка лишь заскулила, положила голову на ногу хозяину и затряслась всем телом.

– Он умер? – шепотом спросила Аня, застыв у порога.

– Ну да, – я еще раз окинул тело взглядом, отметив синюшность лица и неподвижность, – определенно, он мертв. – Я вернулся к карте вызова. – ЭКГ сможешь снять?

– Я? – девушка рефлекторно сделала небольшой шаг назад и задела горшок с растением. Тот опасно качнулся, но передумал падать и остался стоять. – Хорошо, я… Я сейчас все сделаю, – Аня собралась с силами, взяла кардиограф и, преодолевая робость, пошла фиксировать отсутствие сердцебиения.

– Он умер? – повторила вопрос Ани женщина, впустившая нас. Теперь бледноту лица подчеркивала размазанная тушь. Нос у женщины покраснел. Успела поплакать? Вероятно. Все по-разному переживают такое событие.

– Да. Что случилось? Кем вы приходитесь усопшему? Когда обнаружили тело? Чем болел?..

Не успел я закончить фразу, как женщина зло ответила:

– Муж он мне… Да алкоголизмом болел! Пил, не просыхая! – она плюхнулась на стул рядом со мной и уткнулась в ладони. Она, как и маленькая собачка, задрожала.

Ожил кардиограф – по комнате раздалось мерное пиканье, заставившее меня насторожиться. Студентка с ужасом смотрела на экран кардиографа.

– Дима?.. – тихо, почти с мольбой, отозвалась она.

Отложив папку, я подошел. Быстро пощупал сонную артерию. Пульса не было. Зрачки не реагировали на свет. На кардиографе с одинаковой регулярностью появлялся штрих и угасал.

– Он что, живой? – почти с паникой спросила Аня. На этих словах женщина подняла голову и, кажется, перестала дышать, уставившись на кардиограф.

– У вашего мужа кардиостимулятор? – спросил я, обращаясь к женщине.

Та судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Я лишь покачал головой и объяснил Ане:

– То, что ты видишь, – это ритм кардиостимулятора. Он работает от батарейки и продолжает посылать импульсы, даже когда сердце остановилось. Мужчина умер. Это стандартный признак при констатации у пациентов с ЭКС.

Аня заметно расслабилась и потянулась снимать электроды.

– Рано. Ты сначала сними пленку. Нам нужна документация, – напомнил я.

Девушка поджала губы, но повиновалась.

– Так, что случилось? – вернулся я к опросу женщины, пока Аня возилась с аппаратом.

– Он… Ел суп, – женщина кивнула на стоявшую тарелку с недоеденной едой, – закусил хлебом и…

Дальше, в принципе, все было понятно.

– Он захрипел, схватился за горло… Я начала стучать ему по спине… А он хрипел, – женщина в ужасе прижала руки ко рту, вновь переживая произошедшее. – Затем он посинел и упал с дивана сюда, – она кивнула на пол, – я с трудом посадила его обратно и продолжила стучать по спине, но… Он… Больше не… Дышал, – каждое слово ей давалось с трудом, вырывалось с хрипом. – Я позвонила вам… Вы быстро приехали, но…

– Во сколько вы позвонили?

Женщина посмотрела на часы и задумалась.

– Может быть… Ну где-то двадцать минут назад.

Я кивнул: оказывать реанимацию уже не имело никакого смысла. У нас есть с момента остановки сердца только пять-шесть минут для начала действия. После шести минут в мозге начинают происходить необратимые процессы. Двадцать минут – это слишком много. Безнадежно.

Пока я заполнял сопроводительный лист для полиции, созванивался с ними, вписывал данные в лист констатации смерти, прошло минут двадцать. Женщина вышла из комнаты, оставив нас с телом. Только когда мы уже собирались уходить, она наконец вернулась и спросила:

– А что дальше будет?

– Сначала к вам приедет полиция, после них – труповозка, – мне очень не нравилось это название, но никаких других аналогов на ум не пришло, – его отвезут в бюро судебно-медицинской экспертизы. Если все в порядке, вам надо будет забрать медицинское свидетельство о смерти. С ним вы уже в МФЦ получаете гербовое свидетельство о смерти…

Женщина кивнула, глядя куда-то мимо меня.

– Спасибо, что приехали… – ее голос сорвался.

Я пожал плечами. Так себе случай, конечно. Мы пошли к выходу. Впереди ждала электронная карта, долгое и нудное ее заполнение по протоколу.

– Угадайте, какой следующий вызов? – весело спросила Таня, когда я закрыл текущий документ.

– Только не говори, что… – у меня появилось неприятное предчувствие.

– Да! Именно! – ее глаза весело блеснули.

– Тогда ты идешь сама, – недовольно буркнул я, поплотнее закутываясь в куртку. Вторая констатация подряд – нет уж, увольте.

– Ты оставишь меня одну? – невинно спросила Таня, делая большие глаза. – Наедине с горюющими родственниками?

Мне ничего не оставалось, кроме как закатить глаза к небу.

– Хорошо. Но я осматриваю, а ты заполняешь все остальное. И шоколадка должна быть самой большой.

Таня в ответ только подмигнула, явно довольная исходом переговоров.

– Договорились!

Утро не задалось с самого начала: я проспал сигнал будильника. Либо слышал, но заветные «еще пять минут» превратились в час. В общем, когда открыл глаза, выходить из дома надо было через пятнадцать минут.

Чистя зубы одной рукой, второй наливал чай, ногами пытался натянуть штаны. Получалось скверно, и в итоге одеваться пришлось после того, как чай был налит, а зубная щетка убрана в стакан. Примерно в этот же момент подъехало такси. Одним глотком опрокинув чай, схватил рюкзак с едой и вылетел из дома. Жена на кровати еще спала.

На работу я влетел за десять минут до начала смены.

На пятиминутке главный врач снова проехался по моей прическе, а еще через пару минут я узнал, что сегодня работаю один – врач заболела, и первый номер благополучно перешел ко мне. Ладно. Это значит, что есть надежда работать транспортником: отвезти, привезти, передать, сопроводить. Головой не думай, руками не работай. Эскорт-услуги вызывали?

Но все и тут пошло не по плану.

– Восьмая бригада! Восьмая! – селектор выкрикнул ровно в девять. Я еще даже доложиться о приеме смены не успел!

– Что там? – вырвал из окошка диспетчерской сигнальный талон.

«Неуточненный повод», м, 23 года. Самый мерзкий повод. В ответ диспетчер махнул рукой и раздраженно бросил:

– Да придурок какой-то. Ничего толком не сказал. Только мычит что-то в трубку.

Учитывая, что на дворе лето, июль, воскресенье, то это может быть что угодно. От похмелья до… Господи, да до чего угодно! Разнообразие причин, из-за которых молодой парень только и может, что мычать в трубку, бесконечно, как космос или человеческая глупость. Это всегда настораживает – не знаешь, к чему готовиться. А если учесть закон Мерфи, он же закон подлости, когда работаешь в одиночку, именно в этот момент случается какая-нибудь жесть. Хоть ехать недалеко – практически соседний дом.

Меня встретила женщина средних лет, явно следящая за собой. Макияж, укладка, парадно-выходная одежда… Утро воскресенья, да. Квартира тоже была под стать хозяйке: все вычищено и вылизано, ни пылинки, ни соринки. Всюду лепнина, мрамор, бронза, электрический камин с набором фарфоровых страдающих ангелочков и декоративный шпиц, неуверенно тявкавший из-под драпированного под французский Прованс кресла.

Она провела меня через анфиладу комнат – штук пять! – к сыну. Шторы были задернуты, создавая полумрак. На кровати лежал худой бледный юноша с белым полотенцем и драматически красным пятном какого-то нарисованного цветка на лбу. Глаза закрыты.

– Ему плохо. Он нехорошо себя чувствует, – манерно растягивая гласные, произнесла женщина.

Я прикусил язык, с трудом сдерживая глубокий вздох, чтобы не взорваться и не выйти вон из этого царства драмы.

– Паспорт, полис, что случилось? – автоматически спросил я.

Женщина, оценивающе окинув меня взглядом, возмутилась:

– Доктор, вы не поняли? Ему плохо! Вы не будете его осматривать?

Как там говорят? Как начал смену, такой она и будет. Прекрасно. Можно мне домой?

– Буду. Но сначала мне надо опросить, а затем заполнить документы.

– Да какие документы?! – взвизгнула женщина.

Ее визг штопором ввинтился в воздух и окончательно испортил мне настроение. Юноша тоже сморщился от голоса мамаши.

– Вот видите? Видите?! Ему плохо!

Я скосил глаза на парня и на секунду прикрыл веки. Плохо ему было от одного только присутствия родительницы.

– Обычные. Паспорт и страховой полис, – стоял как вкопанный, давая понять, что не сдвинусь с места.

Женщина принялась причитать, заламывая руки. Вот любит наш народ театр. Причем плохой и дешевый. Это невероятно утомляло, но теперь это было делом принципа.

– Я буду жаловаться! Где ваше удостоверение и какой ваш номер?!

– Мам, не ори… – неожиданно встрял парень.

Крикунья моментально замолчала и бросилась к сыну, чуть ли не став перед его кроватью на колени. А я заметил что-то странное в поведении парня, но пока не мог понять, что именно.

– Что, мой маленький? Что, мой хороший? – залепетала она, сюсюкая как перед грудным младенцем.

Меня охватило раздражение, смешанное с брезгливостью, и дикое желание навешать вербальных оплеух и уйти. Но работа есть работа. Придется терпеть. И ведь эта фурия мгновенно превратилась из разъяренного чудища во всепрощающую мать… Обычное дело. Иногда невольно думаешь – что же будет дальше… В кого вырастают такие сыночки и к каким последствиям это приводит. Ни к чему хорошему.

– Не кричи, пожалуйста. У меня из-за твоего крика голова начинает болеть еще больше, – капризно оттопырив губу, пробурчал мамин сынок. Но, несмотря на кудахтанье вокруг него матери, где-то в глубине души он явно тянулся к сепарации и самостоятельности. Удивительно, что такие порывы вообще возникают в подобной тепличной обстановке.

– Но этот недо…

– Мама, не кричи. Дай документы и принеси, пожалуйста, воды.

Я продолжал молча наблюдать этот дешевый спектакль. Но дальше произошло ожидаемое превращение. Почему ожидаемое? Когда взрослым человеком помыкает кто-то, пусть и собственный ребенок, он обязательно ищет выход для вымещения обиды и злости. Чаще всего козлом отпущения становится первый попавшийся. Да, почему бы им не стать сотруднику скорой, который, на секунду, приехал помочь? Меня всегда удивляло, когда люди выплескивают свое недовольство и негатив на медиков. Перед вами человек, от которого здесь и сейчас зависят жизнь и здоровье вас или ваших близких. Да, вряд ли кто-то станет осознанно мстить или причинять вред… Хотя не факт. Я знаю медсестер, от которых, если им нахамить, в ответ можно получить адски болезненный укол, или врачей, которые назначат какой-нибудь бесполезный, но очень неприятный препарат или процедуру.

Но даже если отбросить таких неадекватов, то есть риск, что измотанный и уставший врач, на которого еще раз вылили ушат помоев, просто махнет рукой или пропустит что-то важное. Получится скверно. Но вернемся к нашей героине…

– Не стойте столбом! Осмотрите его! – дама нахмурилась и ткнула пальцем в лежащего парня.

Парень, кажется, тоже закатил глаза. Дыши. Дима, дыши. Она просто дура и клиническая идиотка. Будь выше этого.

– Женщина, дайте я сам разберусь, когда и что мне делать? Сначала документы… – отчеканил я довольно резко. Внутри бушевала злость из-за всей этой ситуации и очередной порции бессмысленно потраченного времени.

Фыркнув, она выплыла из комнаты, театрально прикрыв за собой дверь. «Пациент» моментально открыл глаза.

– Доктор! Спасите меня от нее! – настойчиво, но шепотом обратился он ко мне.

Я промолчал, только приподняв бровь. Стало любопытно, как развернется эта комедия дальше. Может, сынок все-таки не такой уж беспомощный? Нахватался у друзей хоть капли самостоятельности?

– Вы не понимаете! Она меня… – я неуверенно усмехнулся его попытке грозно выругаться и кивнул. Парень продолжил громким театральным шепотом: – Душит целыми днями! Не вырваться!..

Дверь приоткрылась, и парень мгновенно прикинулся умирающим. Женщина впорхнула в комнату. В одной руке у нее была зеленая прозрачная папка с бумагами, а в другой – стакан с шипящей водой.

– Ма, – голосом умирающего отозвался юноша, – ты же знаешь, я не пью минералку…

Женщина обиженно поджала губы. Молча сунула мне документы в руки и раздраженно парировала:

– Витюша, минеральная вода полезна! Вода без газа – это просто вода из-под крана!

Витюша! Удивительно, что он не выплеснул на нее эту воду сейчас же.

– Значит, налей воду из-под крана, – тут же перебил ее Витя, старательно отодвигая стакан.

Дама снова поджала губы, но покорно подчинилась.

– Хорошо, – проскрипела она и исчезла за дверью.

«Умирающий» снова ожил. Прямо эффект Лазаря!

– Доктор, – затараторил он, – мамаша хочет затащить меня к своей подружке. А я не хочу. У меня свидание! Мы с девчонкой хотим смотаться. А тут она… – парень болтал без умолку.

А я только кивал в такт, заполнял карту. Очередные семейные разборки. И в этот балаган в который раз втянули скорую.

– Скажите, что я тяжело болен. Срочно в больницу! Или полицию вызовете! Лишь бы она отстала от меня!..

Дверь снова распахнулась.

– Витюша, вот тебе водичка. Я достала из холодильника артезианскую. Без газа. Как ты любишь.

Я чуть не застонал. Сил выносить этот цирк уже не было. Надо было срочно придумать безобидный диагноз и свалить из этого дурдома.

– Итак, жалобы? – спросил я, обращаясь к обоим.

– Доктор, у него голова болит! И тошнит еще! А как встанет, так в глазах темнеет! У него инсульт? Да? Он умирает? – вновь заверещала женщина, перебивая.

Все. Терпение лопнуло. Все техники дыхания вылетели из головы, оставив лишь одну мысль: «Сейчас я начну орать».

– Нет, – резко отрезал я, – никто не умирает. Пусть молодой человек сам скажет, что случилось.

– Да он еще маленький!

Я даже не пытался сдерживаться и рявкнул:

– Женщина! Маленькому мальчику двадцать три года! По закону он уже должен обсуждать свое состояние со мной наедине или сам решать, кто присутствует!

Она стояла, как рыба, открывая и закрывая рот от негодования. Лицо залили розовые пятна, и наконец она завизжала, точно корабельная сирена:

– Да как вы смеете?!

– Мама!

– Витя! Не повышай на меня голос! Ты умираешь!

– Мама, я не умираю, у меня просто болит голова!

– Мать лучше знает!

Я переводил взгляд с одного на другого, как на площадке для пинг-понга, следя за перелетающим словесным мячом. Но, как бы абсурдно это ни было, смеяться мне совсем не хотелось. Злости же – хоть отбавляй. Поэтому я зажмурился, резко открыл глаза и прорычал:

– Тихо!

Воцарилась гробовая тишина.

– Вы, – я невежливо ткнул пальцем в мамашу, – немедленно выходите и оставляете меня наедине с пациентом!

– Нет! – отрезала женщина и плюхнулась на край кровати сына.

– Как «нет»? – приторно-вежливо уточнил я, едва заметно усмехаясь.

– Я никуда не уйду.

– Значит, уйду я, – я пожал плечами, демонстративно закрыл папку и встал.

– При таком вашем поведении экстренная служба не требуется. Вызовите участкового.

– Вы не посмеете! Статья 124 УК РФ! – заголосила она.

Я лишь усмехнулся.

– Ну раз пошли статьи, то… – сделал паузу, давая ей почувствовать мимолетную победу. Она победно вскинула подбородок. – Тогда Федеральный закон № 323 «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» четко и недвусмысленно гласит о запрете разглашения врачебной тайны без согласия пациента, достигшего пятнадцати лет. Данное согласие выражается в письменной форме в информированном добровольном согласии на медицинское вмешательство, где указываются все лица, имеющие право присутствовать при осмотре или получать информацию о диагнозе, лечении и т. д. – ледяным тоном отчеканил я, демонстрируя знание предмета. – Молодой человек, вам больше пятнадцати? – тот поспешно закивал. – Вы готовы прописать в согласии, что эта женщина имеет доступ к вашей медицинской тайне? – парень яростно замотал головой. Я триумфально взглянул на женщину. – Следовательно, я требую, чтобы вы немедленно покинули помещение. В противном случае, я вызову полицию, и к вам будет применена статья 124 УК РФ – воспрепятствование оказанию медицинской помощи. Или, возможно, 319-я – оскорбление представителя власти при исполнении.

Женщина стояла, словно громом пораженная. Она не только пятнами покрылась. Казалось, сейчас из ушей пойдет пар. Я пристально смотрел, ожидая истерики, но этот тихоня все испортил:

– Мама! Выйди! – неожиданно твердым, но испуганным голосом проговорил Витя.

Маменька недоуменно уставилась на сыночку и неожиданно отвесила тому звонкую пощечину.

– Да как ты смеешь со мной так разговаривать?!

Сыночка, пришедший в шок от удара, молча моргал, автоматически потирая щеку. Дама вскочила и, громко бурча проклятия, выбежала из комнаты, грохнув дверью. Я пристально и красноречиво посмотрел на Виктора.

– Ну и что болит? – тяжело вздохнув, спросил я.

– Голова, честно говоря, – все еще потирая щеку, промямлил Витя.

– А головокружение? Тошнота? Это все придумал? – с нажимом допытывался я, занося данные в карту и предвкушая банальный ответ.

У меня уже созревал план, как выбраться из этого ада.

– Нет… – неожиданно сконфузился парень. – Когда встаю – в глазах будто карусель.

«Опа!» – вот это неожиданно. Я буквально встал в стойку, тело напряглось само собой.

– Карусель, говоришь? – вкрадчиво поинтересовался я, замерев и даже стараясь не дышать, чтобы не спугнуть.

– Ну да… Знаете, как если долго-долго кружишь… А потом встаешь, и начинает вести в одну сторону.

Так-так… Интересно.

– А тошнота?

– Она появляется, если, например, с бока на бок перевернуться… – парень передернул плечами, лицо его слегка позеленело при воспоминании. – Это что-то плохое, да?

Я только сейчас нашел объяснение странному чувству – парень ни разу за все время моего пребывания здесь не повернул голову. И вообще старался не поворачиваться. Движения были скованными и неуверенными, как у марионетки.

– Ну, не плохое, но и не хорошее, – уклончиво ответил я. – Давно это у тебя? Помнишь, после чего появились такие ощущения? Они вообще возникли внезапно?

Парень совсем растерялся, его пальцы нервно забарабанили по подлокотнику кресла.

– Да, внезапно. Я вчера закончил трюк и головой ударился. Друзья говорят, на несколько секунд сознание потерял, а я не помню. Да я и сам удар не помню – только как заканчиваю прыжок, а дальше я лежу, и у меня спрашивают, как себя чувствую. Голова болела.

Сотрясение мозга. Прекрасно. Надо ехать в больницу. На кровоизлияние мало похоже – больше на поражение вестибулярного аппарата, но это пусть неврологи разбираются.

– А если поворачивать голову, головокружение не появляется?

– Да… Направо, если резко поворачиваю голову, то подташнивать начинает. – Он побледнел. – Что, все плохо? Мать права?

– Погоди, не паникуй. У тебя сотрясение, это точно могу сказать. Но головокружение не из-за него. К врачу не ходили?

– Нет, конечно. Зачем? Что он нового скажет? – поморщился парень. – На больничный посадит. А у меня скоро старты… Соревнования.

Да, все правильно. Копье в спине спать не мешает, значит, все нормально. Я ухмыльнулся, вспоминая своих спортсменов, которые перед стартами даже почти мертвыми приходят на тренировки. И ведь не объяснить, что дома сидеть надо, лечиться, а не геройствовать. Но это ладно. Предстояло подтвердить или опровергнуть возникшую гипотезу…

А она была следующая – у парня (я мельком глянул на документы – Виктор), вероятно, так называемое доброкачественное позиционное пароксизмальное головокружение. Или на врачебном – ДППГ. Состояние неприятное, но не смертельное.

Суть в том, что человеческое ухо нужно не только, чтобы сплетни слушать, но это и орган равновесия – вестибулярный аппарат. Устроен он довольно мудрено. Внутреннее ухо находится в полости черепа и представлено так называемой улиткой – она и правда свернута, как раковина улитки, – это непосредственно слуховой анализатор. Но у этой улитки есть три полукружных канала, которые воспринимают положение головы и направление вращения. Почему каналов три? Один канал регистрирует горизонтальное движение, второй – вертикальное, а третий – под углом. Однако ориентация каналов не совсем совпадает с пространственной троичной системой координат. Поэтому, в какой бы плоскости ни происходило движение головы, раздражение вестибулярных рецепторов будет осуществляться во всех каналах, но больше в том, который находится в плоскости вращения. Как это происходит? Сами полукружные каналы имеют специальные ампулы, из которых, собственно, каналы и выходят. Внутри ампул и каналов есть специальная вязкая жидкость, называемая эндолимфой. В ампулах находятся специальные отолитовые рецепторы – это такие кристаллики, помещенные в специальные мешочки – купулы. Внутри полукружных каналов – специальные «волоски» из нервных отростков. Эти волоски в полукружных каналах и ампулах постоянно регистрируют положение тела и реагируют на любое, даже минимальное движение. Есть еще два мешочка с очень красивыми названиями: утрикулюс и саккулюс. Утрикулюс распознает положение тела и вращение, а саккулюс регистрирует вибрацию.

При ДППГ происходит следующее: кристаллики-отолиты отрываются и попадают в полукружные каналы, раздражая волоски-рецепторы. Но в этот момент информация из глаз и уха не совпадает. Зрение регистрирует одно движение, а вестибулярный аппарат – другое. Происходит путаница, которую мозг не может разобрать и воспринимает происходящее как головокружение. Собственно, лечение заключается в возвращении отолита либо в ампулу, либо в мешочки. Для этого есть специальный маневр Эппли, когда пациента специально поворачивают с целью оставления кристаллом полукружного канала. Но он не всегда срабатывает, поскольку касается только одного канала – горизонтального.

Я покрутил Виктора и убедился в верности диагноза. Но то ли отолит находился не в горизонтальном канале, то ли я что-то не так сделал, но я смог лишь немного снять симптомы. Точнее, сначала все прошло, и Виктор несказанно обрадовался, но, пока я писал карту и наблюдал, он снова позеленел и прикрыл глаза. Похоже, надо было обращаться к специалисту.

– Значит так, Виктор, едем в больницу.

– Обязательно? – простонал он, стараясь не шевелиться, голос дрожал.

– Обязательно. Ты же хочешь с девушкой остаться? – пошутил я, пытаясь разрядить обстановку.

– Хочу… – не очень уверенно ответил Витя.

– Тогда собирайся. А то к маминой подруге поедешь. И испачкаешь там все своей рвотой.

Витю перекосило. Видимо, представил себе эту дорогу. Либо мамина подруга была каким-то чудовищем.

– А что мне в больнице сделают?

– КТ, посветят голову, убедятся, что кровоизлияния нет, затем с тобой побеседует ЛОР, и отпустят домой.

– И все? Класть не будут?

– Не должны, – пожал я плечами.

На самом деле, каким бы садистом я ни показался, был рад. ДППГ встречается нечасто, и для меня это прямо восторг! Я очень любил неврологию и радовался, как ребенок, поймавший редкую бабочку.

– Начинайте собирать… Точнее, попросите свою маму вас собрать. А я пока позвоню в бюро госпитализации…

Пока я «собачился» с бюро и объяснял, что это такое – операторша даже не слышала о таком диагнозе! – в комнату успела проскользнуть мать Виктора.

– Доктор, что с нами? – зареванная женщина стояла в проходе с двумя огромными сумками вещей, будто сына собирали в кругосветку.

Я аж опешил.

– Зачем столько? Возьмите самое необходимое. Зарядка, вода, телефон, документы – и поехали. Все с вашим сыном в порядке. Обследуется и вернется домой.

– Я поеду с вами! – поймав мой ироничный взгляд, она осеклась и добавила, – на своей машине. Его же надо будет забрать?!

– Хорошо.

С нами, так с нами. Главное, чтобы не в кабине.

– Дим, возьмешь еще вызов? – спросила Ира, наш диспетчер. Я скосил глаза на часы. Четыре утра. – Просто ты рядом находишься.

Я вдохнул и кивнул. Честно говоря, мозги уже ничего не соображали. К чему прислонюсь – на том и усну. Несмотря на то, что лето, вызовов было настолько много, что за сутки удалось заехать на станцию всего два раза. И то, второй раз – на двенадцать минут: дописал карты, забил в компьютер, списал и получил новые защитные костюмы, лекарства, расходники, поставил еду в микроволновку… Больше на станции мы не были.

– Дим? Снова в трубку киваешь? – усмехнулась Ира.

– А, да, давай, – сидевший рядом водитель состроил мне жуткую рожу. Я махнул на него рукой. – Что там?

– Ничего не пойму… – голос Иры прозвучал многообещающе. – Позвонил какой-то парень, сказал, что его друг… Ходит.

– Ну, пусть ходит, – я почувствовал, как во мне закипает раздражение.

Обычно нас вызывают, когда люди уже не ходят. Хотя да, в это время надо бы лежать и спать, согласен. Но чтобы вызвать скорую?!

– Я колыбельную должен спеть? – едва не простонал я, потирая переносицу.

– Да если бы просто ходил! – парировала Ира. – Говорят, какое-то странное поведение. Съезди, глянь, что там, и на станцию. Это соседний дом.

– Ладно, поехали, – махнул я рукой, размышляя о том, что сейчас буду снова общаться с перепившим алкашом, пугающим случайных прохожих. Хотя стоп. Какие, к черту, прохожие в четыре утра?!

– Спасибо! С меня шоколадка! – обрадовалась Ира.

Я скривился, представив очередную плитку «Бабаевского». Почему-то медикам массово дарят в качестве презента именно этот шоколад. И ладно бы хоть с орешками – нет, чаще горький. Гадость какая.

– Я не ем шоколад, – быстро ответил я.

Знаю, откуда шоколад. Тоже кто-то из пациентов подарил, и теперь эта плитка будет путешествовать по всей станции. Почему я думаю, что это именно презент от пациента? Потому что наши диспетчеры работают и на линии, и в «аквариуме», поэтому сложно не догадаться, откуда такая щедрость. Тем более что другой шоколад отдавать не будут.

– Да ладно, жене отдашь, – не сдавалась Ира.

– Ага, работаю я, а шоколадки ест жена. Хорошо придумано, – мрачно пошутил я.

Диспетчер усмехнулась и отсоединилась. А водитель повернулся ко мне и оперся на руль:

– Дима, ты офигел? – Рома смотрел на меня, как на врага народа.

– Да, я офигел, – честно признался я. – Быстрее сделаем, быстрее домой вернемся. Зато больше дергать не будут.

Рома покачал головой и завел двигатель.

– Димка, Димка… Любишь ты работу! А она любит тебя и всех, кому не посчастливилось с тобой работать.

Я повел себя, как Кролик из «Винни-Пуха»: был вежливым и ничего не сказал на эту грязную инсинуацию, уставившись в окно и любуясь рассветом. Когда-то я мечтал встречать рассветы и закаты. Вот, получите, распишитесь.

Когда мы подъехали, нас уже встречал парень лет двадцати. Его испуганный взгляд заставил меня мгновенно напрячься. Обычно люди не пугаются других людей, если те просто ходят.

– Что случилось? – спросил я, вытаскивая чемодан и кардиограф.

– Не знаю. Он ходит. Просто ходит, – парень обернулся.

Я повернул голову в том же направлении и заметил чей-то силуэт.

– Ну и что? Что в этом плохого? – неуверенно поинтересовался я, разглядывая фигуру.

– Посмотрите сами, – буркнул парень, кивая на мужчину.

Мужчина уперся в фонарный столб и… шел. На месте. В точности повторяя обычные шаги, как если бы двигался по дороге. Выглядело это… странно.

Кажется, кто-то так же устал, как и я. Что-то мне подсказывало, что после смены я буду похож на этого мужчину.

– Давно он так?

Мужчина споткнулся, и это позволило ему отойти от столба. Дальше он пошел без препятствий. Двигался равномерными, одинаковыми шагами, как если бы где-то звучала музыка и каждый шаг попадал под какой-то одному ему слышимый ритм. Мужчина быстро отдалялся.

– Черт!

Бежать за ним с чемоданом было, по меньшей мере, неудобно. Быстро поставив его в машину, я устремился в погоню. Похоже, двумя минутами я не обойдусь. Ненавижу бегать за пациентами! Они обычно весьма искушены в вопросах погони и выбирают самые жуткие маршруты. Но не сегодня. Утренняя пробежка не стояла в моих планах. Впрочем, как и всегда. Поэтому – пешком. Тише едешь – и далее по тексту.

– Как зовут? – через плечо бросил я, обращаясь к единственному свидетелю.

– Андрей.

– Андрей! – крикнул я вслед удаляющемуся пациенту.

– Что? – спросил идущий рядом парень, вызвавший скорую.

Похоже, не только я не выспался. Тихо, Дима, тихо… – вздохнул я.

Четыре утра – плохое время для коммуникации с людьми. В это время суток они тормозят, и их интеллектуальный уровень примерно на уровне морских ангелов[8].

– Да… – «Дима, материться в присутствии пациентов – это плохо!» – внутренний голос все еще мог держать себя где-то между уровнем сельского учителя и старой бабки. – Да не вас. Как его зовут?

– А, – Андрей словно очнулся. – Павел. Паша.

– Отлично. Паша!

Пациент не отозвался и продолжил идти вперед. Еще немного, и придется перейти на бег – уж очень быстро он двигался.

– Доктор, он не отзовется. Вы можете не бежать за ним, – сказал Андрей, поспевая за мной.

– Почему это?

– Он ходит по кругу. Обойдет дом и вернется. Собственно, поэтому я вас и вызвал. Он уже третий час так ходит.

Я остановился. Только этого не хватало. Вариантов было не так много: наркотики, какое-то нервное поражение и, самое неприятное, псих. В любом случае, я один. Первое желание: позвонить диспетчеру и сказать, что в одиночку с этим я работать не буду. Но вроде он не выглядит буйным. Ладно, сам справлюсь. И не на такое ездил.

– А что ж вы диспетчеру это не сказали? – возмутился я, ставя чемодан на землю возле подъезда.

Андрей пожал плечами.

– Я не знал, как это описать.

– Ровно точно так же, как вы сейчас это сказали мне! – я сдержанно выдохнул. – Пойдемте встречать нашего полуночника.

Павел появился минут через шесть-семь. Я решил рискнуть и встать у него на дороге. Он остановился. У него появился осмысленный взгляд, я бы даже сказал, узнавание. О, похоже, персонаж неоднократно сталкивался с медиками.

– Доктор? – спросил он тихо.

Но если в случае медиков может быть и агрессия, и попытка драки, то полиция исцеляет от любой хвори – все сразу становятся золотыми зайчиками.

– Павел? – уточнил я, глядя на него.

– Да? – вопросом на вопрос ответил пациент.

– Может, в квартиру пройдем? – я сделал приглашающий жест в сторону подъезда.

Павел внимательно посмотрел на меня и снова ответил вопросом:

– А зачем?

– А зачем по улице бродить? – я изо всех сил старался быть вежливым. Надеюсь, у меня получилось. Сейчас самое главное: завести его в квартиру. Там хотя бы запереть его можно… А затем я мысленно дал себе подзатыльник. «Кого запереть? Потенциального психа? Чтобы он из окошка вышел?» – язвительно поинтересовался внутренний голос. «Действительно. Лучше пусть по улице ходит», – не менее язвительно ответил я сам себе.

– А дома что делать? – Павел выглядел растерянным.

– А на улице? – терпеливо поинтересовался я.

Кажется, пациент растерялся еще больше.

– А дома не страшно?

Мыло-мочало – начинай сначала. Нет уж, дудки, эта игра в еврея уже надоела. Будем играть в слово или дело.

– Павел, надо вернуться домой. Пойдемте, – твердо сказал я.

Я взял его под руку, и он легко подчинился. Я вел его, а он шел. Максимально послушный, Павел, как тряпичная кукла, реагировал на любой мой жест. Такая податливость всегда пугала. Никогда не знаешь, что в голове у людей с измененным сознанием. Их основная опасность – нарушенная логика, причинно-следственные связи извращены, а отсюда – непредсказуемость действий.

– Доктор, что с ним? – неожиданно прозвучавший вопрос Андрея напугал.

Я уже успел забыть про него.

– Понятия не имею, – честно ответил я.

В квартире Павла было чисто и ухоженно. Я бы даже сказал – слишком чисто. Все вещи аккуратно лежали по полочкам. Меня заинтересовало, как их подбирали. Несмотря на минимализм обстановки, здесь присутствовали вещи явно не отсюда. Например, зачем тут два бронзовых канделябра? Или массивный столик-слон из черного дерева с перламутровой инкрустацией? А уж роликовые коньки, брошенные посреди комнаты, и вовсе сильно выбивались из общей картины.

– На роликах катается? – спросил я машинально. Вспомнил, как сам ставил творческие программы для спортсменов-слаломистов.

– Ага, – Андрей зашел в квартиру вслед за нами, – вокруг конусов катается. Недавно какой-то чемпионат был.

– И как? Выиграл что-нибудь? – это меня сейчас заинтересовало. Кажется, я даже вспомнил его – видел на одном из таких соревнований. Как же тесен этот огромный шарик.

Андрей только пожал плечами.

– Честно говоря, не интересовался.

Вот тебе и друг. Ладно, будем работать с тем, что имеем.

– Ладно, неважно. Лучше расскажите, что случилось? – я посадил Павла на кровать. Он безропотно подчинился. Андрей принялся рассказывать.

Он шел домой. Было почти одиннадцать вечера, когда встретил друга, бесцельно гуляющего по улице. Ничего подозрительного в его поведении Андрей не заметил. Они вместе пошли в бар, выпили пару бокалов пива, перемыли кости знакомым и около часа ночи пошли домой. А дойдя до него, Павел неожиданно как будто загрузился или уснул и вместо захода в подъезд пошел дальше. Сделал один круг. Затем второй. Третий. Андрею это надоело, но на его голос Павел не реагировал. Андрей испугался и, поймав друга за рукав, отвел в квартиру. Но не прошло и получаса, как Павел снова оказался на улице и принялся наворачивать круги вокруг дома. Сколько раз Андрей заводил друга туда, столько раз тот уходил, и остановить его не получалось: он выворачивался, снимал вещи, отталкивал, но уходил. Когда Павел ушел в пятый раз, Андрей плюнул и позвонил в скорую. Как раз после звонка Павел уперся лбом в фонарный столб.

– Вы точно только пиво пили? – уточнил я, смотря на неподвижно сидящего Павла. Тот за время рассказа Андрея ни разу не пошевелился. Только моргал.

– Не знаю, пил ли он до меня, но со мной только пиво, – развел руками Андрей.

– А что-то подобное раньше было? – продолжил допытываться я, чтобы хотя бы за что-то зацепиться.

– Нет, – поспешно выпалил Андрей.

Что-то заставило меня напрячься. Как будто где-то в голове прозвучал звоночек: «Врет! Врет, как дышит!» Я прищурился.

– Вы уверены? – кажется, вопрос получился слишком в лоб.

– Да, уверен, – к Андрею вернулось самообладание в голосе, но глаза он все-таки отвел.

«Разумеется, так он и скажет обратное», – такое поведение Андрея начало бесить. Зачем звонить в скорую, если явно скрывают какие-то факты!

Внезапно Павел встал и явно отправился в сторону выхода.

– Э, нет-нет, – я вскочил и встал в проходе.

Павел молча остановился напротив меня, не делая каких-то попыток выйти. Постояв пару секунд, он развернулся и принялся нарезать круги по комнате. А меня определенно напрягало поведение Андрея.

– Паш, Паш, сядь, пожалуйста! – тот попытался поймать его, но Павел умело уворачивался от попыток взять его за руки. – Паш! Тебя должен доктор посмотреть!

Павел остановился и посмотрел на меня. Во взгляде снова была серая пустота. Она пробирала до костей и заставляла волосы встать дыбом на шее. Затем он кивнул и сел на край кровати.

Я быстро провел осмотр и оценил неврологические пробы. Хотелось крикнуть: «Ничего не понимаю!» Все физиологические показатели были в норме. Почти – пациент молчал и слабо реагировал на болевые раздражители.

Единственное объяснение – психиатрия.

– Нет! – заголосил Павел и резко встал.

Неожиданный крик застал меня врасплох. Я вздрогнул, и ручки высыпались из папки. Павел вскочил и принялся метаться по комнате.

– Паш! Паш! Успокойся, сядь! – Андрей отчаянно пытался усадить друга обратно на кровать.

– Вы не понимаете! Он грядет! Он близок! – Павел размахивал руками, как ветряная мельница, будто пытался от кого-то отбиться или поймать.

– Кто? – я не удержался от вопроса, боком отодвигаясь в сторону и стараясь слиться со стеной.

Павел замер и медленно повернул ко мне голову. Его губы растянулись в какое-то подобие улыбки. От нее стало неприятно.

– Секрет! Страшный секрет!

Ну все, пазл сошелся.

– Андрей, ваш друг лечится у психиатра? – резко и прямолинейно спросил я парня, замершего возле Павла, не оставляя ему ни малейшего шанса отвертеться.

– Нет, вы что… – постарался уйти от вопроса вменяемый дружок.

– Андрей! – рявкнул я, стараясь придать голосу как можно больше твердости и угрозы.

Парень замялся и умоляюще посмотрел на своего друга. Тот лишь снова начал быстро ходить по кругу, мастерски обходя кровать и стул.

– Паш, прости… Да… Он несколько лет назад был… – Андрей снова замолчал, подбирая слова, а затем, как из пулеметной очереди, затараторил:

– В общем, у него умерли родители. Разбились в аварии. Через несколько месяцев он перестал спать, есть, и бабушка обратилась за помощью… Он несколько недель провел в больнице, а потом пил лекарства. Это было несколько лет назад…

Не могу сказать, что меня это сильно успокоило, но определенная уверенность в дальнейших действиях появилась.

– Это было похоже на сегодняшний приступ? – нервно поинтересовался я, нащупывая рукой рабочий телефон. По идее, психиатрическая бригада должна приехать относительно быстро.

– Нет, было по-другому, – шепнул Андрей, не сводя глаз с Павла.

Но это уже было неважно.

– Снова в дурку надо ложиться? – неожиданно спросил Андрей.

Я кивнул, набирая психиатров.

– Прости, Паш…

– Вы не понимаете?! Они уже близко! – Павел снова оживился, оттолкнул Андрея и начал метаться по комнате. – Великая тайна!

– Павел, какая? – мягко спросил я, ожидая, когда долгие гудки сменятся человеческим голосом. Но звонок не проходил.

– Вы разве не знаете?! Не видите их? – Павел подлетел ко мне и попытался заглянуть в мои глаза. Мне пришлось мягко отстраниться. Засасывающая пустота взгляда снова заставила вздрогнуть.

Я постарался не отводить взгляд – несколько раз видел, как дежурные психиатры общаются с пациентами. Всегда смотрят в глаза. Взгляд у Павла был безумным. Куда делась апатия, в которой он все это время пребывал?

– Ангелы! Ангелы с огненными мечами и крыльями! – шепотом продолжил он. – Они падают там, за окном. Он близок! Дьявол! Скоро все случится!

Павел отпрыгнул от меня на кровать и замер, будто прислушиваясь.

– Андрей! Выйди! – он замер в патетической позе, одной рукой указывая на Андрея, а другой – на дверь. – Выйди и оставь меня с другом!

Царский тон из уст двадцатилетнего парня выглядел комично, но мне стало страшно: оставаться наедине с сумасшедшим не было ни малейшего желания.

А вот Андрей резво выскользнул из комнаты.

– У меня есть важная тайна, – Павел перешел на заговорщический тон, наклоняясь ко мне, – мне шепнули, когда будет апокалипсис.

Надо соглашаться. Соглашаться со всем!

– Ого… – в тон ему постарался ответить я. – А кто шепнул?

Он нахмурился и недоверчиво посмотрел на меня.

– В голове шепнули? – попытался я развить тему, но потерпел фиаско: Павел молча отвернулся.

Психиатрия – не моя специальность. Вот не моя. Вечно у меня не складывается общение с пациентами. Он снова начал нарезать круги по комнате, старательно вышагивая.

– Троица была недавно, – вновь заговорил Павел, не прекращая ходить по комнате, – а игры – это тридигидрохлор для неба.

«Тридигидрохлор… Черт, мне бы с первого раза без запинки произнести это», – неожиданно подумал я и дернул головой, прогоняя возникшие не к месту мысли.

Психиатры. Надо вызвать их. Лишь бы они поскорее приехали. Я делаю еще одну попытку набрать городскую службу. Гудок. Еще один.

Наконец, с того конца линии раздалось:

– Городская психиатрическая служба слушает…

Краем глаза я уловил движение. В этот момент мне показалось, что какой-то невидимый режиссер крикнул: «Милочка, замедлите мне вот эту сцену, пожалуйста!» Павел устремился к окну и буквально одним прыжком оказался на подоконнике. Широким красивым театральным жестом он распахнул окно, и в комнату ворвался шум утренней улицы. Одновременно с его прыжком, еще не успев оценить произошедшее, я отбросил в сторону телефон и совершил точно такой же полет через комнату. Тело работало быстрее мозга. Я схватил Павла за рубашку и потащил его обратно. Рубашка натянулась. Я почувствовал в пальцах мягкую ткань, и первой мыслью, пришедшей в голову, стала: «О, в “Юникло” новые рубашки подвезли», – а следующей: «Зараза! Если он грохнется, карту придется переписывать! Не смей!»

Но дальше что-то пошло не по плану. Я споткнулся о собственную ногу и понял, что начинаю падать вместе с Павлом. Благо, что куда-то в сторону. Одновременно с этим Павел тоже потерял равновесие и схватился за ближайший канделябр. Витая лапа старинного бронзового подсвечника просвистела над моей головой и врезалась в стену. Послышался глухой удар и треск. Мой нос поздоровался со щитом батареи, а сверху на меня упал пациент. Я тут же вскочил, закрыл окно и замер: в месте, куда пришелся удар канделябра, зияла вмятина в бетоне. Там могла быть моя голова. Я почувствовал влагу на лице. Посмотрел вниз и увидел, что рубашка залита кровью. Рукой машинально потрогал голову – неужели попал, а я не заметил?

Нет, голова цела. Это нос.

На устроенный нами шум в комнату вбежал Андрей. Он быстро схватил Павла и буквально швырнул его на кровать, но тот уже не подавал никаких признаков агрессии: послушно лежал.

– Что случилось? – запыхавшись, спросил Андрей.

Вытирая нос окровавленным рукавом, я указал свободной рукой на окно и канделябр. До меня еще не дошло, что стряслось.

Коллеги-психиатры приехали через полчаса, и я выдохнул, сдавая Павла им. За это время он ни разу не пошевелился. По-моему, даже не моргал.

Наверное, это оказалась бы самая глупая смерть в истории скорой помощи. Убит антикварным подсвечником. И отпевание в закрытом гробу. Интересно, я успел бы сказать жене, что хочу быть развеянным по ветру? Или что на могиле надо хотя бы дерево посадить? Черт возьми, я ведь действительно мог умереть! Дрожь прошла по телу.

– Рома, это жесть, – выдохнул я.

Рома ничего не ответил. Он спал.

– Восьмая. В П свободны, – сообщил я в рацию.

– А что так долго? Что-то случилось? – недоуменно поинтересовалась Ира.

– На станции расскажу, – стараясь сдержать дрожь, ответил я.

– Ладно, домой так домой, – сказала Ира. На часах было шесть сорок.

– Хотя нет, погоди…

– Ира! Мне надо на станцию! Мной сейчас только бабушек пугать! – перебил я.

– Ладно, ладно, домой, – Ира отсоединилась.

– Четырнадцатая, свободны, на месте.

День уже близился к вечеру. Воздух окрасился в оранжевые краски. Ира, моя напарница, скоро сдаст смену и поедет домой… Счастливая!

– Есть травма руки, ковид, ребенок. Что возьмете? – Голос диспетчера выдернул из мыслей.

– Руку! – выпалил я, не задумываясь. Какое счастье, когда диспетчеры дают выбор!

Ира только с любопытством наклонила голову. В трубке грустно вздохнули. Моя нелюбовь к детским вызовам уже стала на подстанции притчей во языцех. Коллеги, выезжавшие со мной, знали: я возьмусь за что угодно, лишь бы не разбираться с детьми и их родителями.

– Эх, я надеялась, что ты ребенка возьмешь. Все педиатры заняты.

– Соррян, Тань, но нет.

– Знаю. Но попробовать стоило. Кидаю вызов.

Планшет взвыл корабельной сиреной, а я попытался как можно скорее его заткнуть. С третьей попытки получилось.

– Получил.

Таня отсоединилась.

– Что там? – Ира забрала у меня планшет. – Травма руки, семьдесят семь лет? Дима!

Ира негодовала. Это была уже бесконечная по счету бабушка подряд. Я назвал водителю адрес, и мы тронулись.

– Что? – шутливо спросил я, прикинувшись тупым.

– Какие были варианты?

– Ну… Ребенок и ковид.

– Надо было ребенка брать!

Ира недовольно сложила руки на груди. Она-то как раз предпочитала детей. Много лет работала в педиатрической бригаде, и ее предпочтения были очевидны. Но, нет. Сегодня я старший и постараюсь обойтись без педиатрических вызовов!

– Да ну нафиг. Я лучше буду супергероем для божьих одуванчиков… Чем монстром для монстров.

– Да ну тебя…

Ира даже отвернулась от обиды.

– Просто скажи, что тебе охота заполнить шапку и сидеть разглядывать обои, – я рассмеялся.

– Ты раскусил мой гениальный план, – напарница фыркнула и вернула мне планшет.

– Он подлый. Вот сама бы и смотрела этого ребенка.

– Не-е-е-т, ты первый номер? Ты и смотрел бы, – она показала мне язык и погрузилась в телефон.

Я пожал плечами и принялся заполнять вводные данные. Нет уж, дудки!

Пока Ира демонстративно обижалась и листала телефон, мы приехали и выгрузились. На домофон нам никто не ответил. На звонок тоже.

– Кажется, никого нет дома, – Ира недовольно поставила ящик с лекарствами на скамейку возле подъезда.

– Погоди, – я набрал диспетчера.

– Да? – ответили по ту сторону трубки.

– Нам тут не отвечают, – я отошел подальше и принялся разглядывать окна. Может, где-нибудь теплилась жизнь, можно было позвонить соседям, чтобы открыли. Хотя шесть часов вечера – многие еще не вернулись домой, скорее всего.

– Давайте сверим адрес и номер телефона.

Таня продиктовала. Все совпало.

– Черт.

– Мне вызвать МЧС?

– Нет, подожди. Сначала сами. К соседям сперва постучимся. Я сам в случае чего их вызову.

Вот МЧС вызывать совсем не хотелось… Меня немного напрягали их взгляды и наличие топоров, когда они приезжали на непрофильный вызов.

– Хорошо. Если что – звони.

В подъезд мы все-таки попали, а вот квартира была закрыта. Нас встретила стандартная деревянная реечная дверь, установленная еще во времена строительства хрущевки. Ни на звонки, ни на стук никто не отвечал.

Меня очень пугала перспектива травмы руки у бабушки, не открывающей дверь. Варианта два. Первый: она порезалась, пока готовила салат, и ушла, например, в аптеку за всеисцеляющей перекисью. Этот вариант мне нравился. Но его было никак не проверить. Не ждать же, ей-богу, неизвестно сколько времени, когда божий одуванчик вернется. Второй вариант был менее оптимистичным: она хорошо так навернулась или порезалась с большой кровопотерей, и сейчас нас за дверью ждет хладный труп или махровый шок.

Шок для скоропомощника – особая форма ночного кошмара. Это такое состояние, когда из-за каких-то серьезных проблем начинает падать давление, а вслед за ним отказывают почки и прочие жизненно важные органы. В этот момент начинает путаться сознание, исчезают все вены, зашкаливает пульс и пациент движется прямой дорогой в чертоги Аида. А у фельдшера в этот момент словно отрастает второй мозг, решающий проблему, приведшую к такому состоянию, и десяток дополнительных рук, чтобы все успеть сделать. И еще открывается второе дыхание, фельдшер вспоминает молитвы всем богам и пытается творить чудеса.

В нашем случае к шоку могли привести кровотечение или травма. Обе эти мысли я старательно гнал от себя прочь. Ждать уже было нельзя.

– Я вызываю МЧС, – палец запрыгал по кнопкам телефона, набирая коллег.

А еще надо было вызвать полицию – без них никакие вскрытия квартир не проводились. Еще одна причина, почему я не любил подобные ситуации.

В этот момент замок щелкнул, и я мысленно выругался.

– Ой, – на пороге стоял божий одуванчик. В глаза бросалась небрежно перевязанная эластичным бинтом рука. Он был в пятнах крови, – а я вас не вызывала. Вы ко мне?

Бабушка улыбалась и, кажется, не нуждалась в скорой помощи.

– Ну да. Нам дали ваш адрес.

– Да? – бабушка легко согласилась с нами и, пошатываясь, сделала шаг назад, пропуская нас в квартиру. – Наверно, доча вызвала. Ой, зря она, ой, зря… Не беспокойтесь, уже все в порядке! Я себе уже все перевязала! – радостно сказала она, демонстрируя руку.

Тут мой нос уловил крепкий запах алкоголя. Собственно, прояснилась причина хорошего настроения бабушки.

– Моя хорошая, давайте посмотрим, что у вас там, и, если все правда в порядке, мы уедем.

Я взял пациентку под локоть, и мы пошли в комнату.

– Какие вы заботливые! Какие хорошие! – бабушка кокетливо смеялась и отмахивалась рукой.

– Вы бы рукой так не махали, – мрачно отозвалась Ира, стоя сзади.

Пока мы шли по коридору, я понимал, что так просто мы отсюда не выберемся…

– Милок, смотри, как я аккуратно все замотала! – бабушка нежно погладила забинтованную руку.

– Как вас зовут? – спросил я, взявшись за свободный край бинта.

– Аглая Ивановна!

– Аглая Ивановна, а где ваши документы? – спросила Ира, доставая из папки карту вызова.

– Ой, доченька, не знаю. В сумке где-то были… – забеспокоилась Аглая Ивановна, порываясь встать.

– Погодите, давайте я сначала осмотрю, а потом вы будете искать документы? – с нажимом остановил я ее. Отпускать с размотанным бинтом пьяную бабушку искать документы была идея так себе. – А вы о себе пока расскажете без них. Полное имя, дата рождения, прописка…

Наконец, я размотал верхний слой. То, что открылось ниже, заставило напрячься. Бинт был пропитан кровью насквозь. С нижнего слоя буквально капало. Ира тоже затаила дыхание, выглядывая из-за папки. Когда упали остатки бинта, вместе с ним с внутренней поверхности руки соскользнул лоскут кожи и повис на локте. Желтый жир ярко выделялся на ее фоне. Кровь капала на старый советский ковер, оставляя на нем крупные пятна, которые тут же сливались с его багровыми оттенками.

Мы с Ирой замерли и дышали через раз. Я впервые видел, чтобы с руки так качественно «сняли скальп». На ней были видны все сосуды: вот темные жгуты вен, а вот пульсируют локтевая, срединная и лучевая артерии. Вот все мышцы, вот тяжи-сухожилия сгибателей пальцев. Мышцы сокращаются, их брюшки подтягиваются, когда Аглая Ивановна сжимает пальцы в кулак. А вот ниточка нерва. Чудо, что ничего не задето. Так не бывает. Лоскут кожи начинался от запястья и тянулся до локтя. И все было целым. Во всяком случае, сосуды. Это было какое-то фантастическое везение. Кровь текла только из кусочка свисающей кожи.

– А это шо такое желтое? – вопрос Аглаи Ивановны вернул в реальность.

Бабушка с интересом разглядывала свою руку, а затем резким движением ткнула пальцем себе в жир. Для верности потыкала в лоскут еще пару раз. На мгновение я опешил. Это какая же доза «анестезии» была!

– Аглая Ивановна! Не надо так делать… Это опасно! Это ваша подкожно-жировая клетчатка, и ее трогать не надо…

Бабушка посмотрела на меня, улыбнулась и покачала головой.

– Какой вы строгий. Хорошо, не буду трогать… А это что такое?..

– Пожалуйста, не трогайте! – почти рявкнул я, когда она потянулась здоровой рукой изучать сухожилия. – Сейчас я все обработаю и забинтую!

– Хорошо, милок, хорошо, – Аглая Ивановна потеряла интерес к своей анатомии и… сжала руку в локте. В этот момент мои яйца втянулись в брюшную полость только от мысли, как это может быть больно. Просто представьте ощущения, которые испытываешь, если отрывается крупный заусенец до крови. На такую ранку даже смотреть больно. А здесь огромная площадь, оголены мышцы, сосуды и нервы, а поверх них ложится грязная кожа.

Но Аглае Ивановне море было по колено. Она сидела и улыбалась. Любой нормальный человек на ее месте должен был потерять сознание, но, видимо, это было не про нашу героиню. Судя по всему, народные средства анестезии очень даже действенные.

– Аглая Ивановна, – начал я опрос, доставая хлоргексидин и стерильные бинты, – а сколько вы выпили?

– Я? Ой, да чуть-чуть, – бабушка снова кокетливо махнула рукой.

Лоскут опасно закачался. Главное – не думать о том, что делать, если он все-таки оторвется.

– «Чуть-чуть» – это сколько? – не отставал я от нее.

Ира забрала у меня бинты и раствор и принялась обрабатывать рану. Аглая Ивановна послушно протянула руку и невинно защебетала:

– Да мы с подружками сидели, праздновали день рождения Петровны. Восемьдесят девять! А молодка, курочка моя! Ой, молодец! Ну сколько мы выпили? Ну три стакана. Да, три. – На лице у Аглаи Ивановны появился румянец, а я завис. Три каких стакана?

– А стакан двести пятьдесят миллилитров? – осторожно спросил я.

– Ой, да не знаю, – нахмурилась бабушка, – да граненые. Обычные. Я шо, знаю сколько там?

«Двести пятьдесят».

– А пили что?

– Ну водочку, конечно. Шо ж еще-то? – искренне удивилась Аглая Ивановна.

– Она ж, как слеза, божья роса!

Ира крякнула, а я впечатлился. Бутылка водки. На бабушку. Вот это организм. Вот это стойкость. Обычно люди после бутылки водки лежат и не шевелятся.

– Вы выпили три стакана водки? – уточнила Ира, невозмутимо приматывая лоскут к руке.

– Ну да, – повторно удивилась Аглая Ивановна, – это разве ж много?

Я только покачал головой. Ну да, ерунда какая.

– А как вы так кожу срезали?

– Да не знаю я, – настроение у бабушки стало портиться. Она перестала улыбаться и поджала губы. – Шо пристали? Не помню! Ушла из гостей, а тут вот, это!

Я встал. Как бы головой обо что-нибудь не приложилась. Надо пройтись по квартире, может, что подскажет, как это произошло. Помимо пятен крови в коридоре…

– Ира, я пойду документы поищу.

Ира кивнула.

– Мне катетер поставить?

– Да. И воду поставь. И сделай на всякий случай ей обезболку. А то на капельнице трезветь начнет – все заболит.

– Да, хорошо.

– Милок! – отозвалась Аглая Ивановна. – Мои документы в сумке. На кухне.

Удивительно, насколько крепкая нам попалась пациентка. Почти литр водки, и даже еще помнит, где документы! И забинтовать себя сумела. Поразительно.

Квартира напоминала декорации к фильмам Тарантино или Джеймса Вана.

Первое, куда я зашел, была ванная. Под ногами что-то чавкнуло – я случайно наступил на окровавленное махровое полотенце. «Блин… – Я медленно поднял ногу. Кровь через сандалии попала на мои белые носки. Теперь надо искать, где переодеться можно». Затем я поднял взгляд и увидел кадр из фильма ужасов.

Раковина, сама ванна и пол были залиты кровью. Она потеками стекала с кафеля нежно-голубого цвета. Кровавые отпечатки пальцев были на желтоватой дверце шкафа, стене и трубах. А в воздухе витал отчетливый запах железа.

– Это сколько же крови она потеряла? – с ужасом прошептал я себе под нос. – Не меньше пол-литра! Почетный донор, блин.

Закрыв дверь, я вышел на кухню, оставляя кровавый след. Нога неприятно прилипала к полу.

Кровавые пятна были везде. На обеденном столе, обоях, раковине, полках; кровавые капли и лужицы на полу. В следующее мгновение под ноги бросилась кошка. Белая, пушистая и… тоже окровавленная.

– Господи, что же здесь произошло?

На столе что-то блеснуло и привлекло внимание. Осторожно, чтобы ни на что не наступить, я приблизился к блестящему объекту. Им оказался внушительный осколок окровавленного зеркала. Кажется, картина начала складываться. Осталось найти, где она его разбила.

А случилась трагедия в большой комнате.

Стоял в комнате красивый трельяж. Резной, похоже, что старинный – зеркала кое-где облезли, покрылись сеткой черных трещин. Лак в некоторых местах потрескался и облупился. А вокруг трельяжа валялись осколки, залитые кровью. Одна его дверца висела, и в ней отсутствовало зеркало.

Вероятно, оно по какой-то причине разбилось, осколок попал на руку и разрезал кожу, когда Аглая Ивановна отдернула руку, но не до конца. Вероятно, осколок застрял, и она вытащила его уже на кухне. Затем пошла в ванную промывать рану и искать там бинт. А потом приехали мы. Скорее всего, как раз в этот момент, пока мы звонили в домофон и стучались в дверь, она заматывала себе руку эластичным бинтом. Непонятно только – это чудо, или поговорка про дураков и пьяниц правдива.

– Как у вас тут дела? – поинтересовался я, возвращаясь в комнату к Аглае Ивановне.

Ира уже забинтовала руку, повесила ее на косынку, поставила катетер и капала.

– Я уже заполнила сопроводительный. Дали Джаник.

Научно-исследовательский институт скорой помощи – это хорошо. Там сумеют пришить все на место. Как новенькая будет.

– Отлично. Поехали тогда. Но давай сначала свяжемся с дочерью. Аглая Ивановна, – бабушка подняла на мой голос голову и рассеянно посмотрела на меня.

– Да, милок? – кажется, она потихоньку начала приходить в себя, и пора было как можно быстрее добраться до машины.

– Позвоните дочке, скажите, что мы забираем вас в больницу!

– Да, милок, позвоню… Где мой телефон?

По дороге наша богом хранимая пациентка немного протрезвела. Она ничего из случившегося не помнила, только испуганно смотрела на нас и на свою перебинтованную руку.

– Ох ты, батюшки… Что же случилось? Ничего не могу вспомнить… А как же Мурка-то моя? Ох, боже, боже…

Аглая Ивановна осталась в приемном покое в ожидании врача, а мы поехали сдавать Иру домой. Она сегодня была белым человеком и работала всего двенадцать часов. Ира уходила, а на смену ей пришла врач, и я мог позволить себе отключить мозг и работать только руками. Идеально.

Это я еще не знал, что закон парных случаев сыграет со мной злую шутку: буквально первым вызовом станет поездка на стройку. Там пьяный в дрова строитель и такой же пьяный прораб вылезли под стрелу крана. На площадке горе-работника приложило бетонной плитой. Перелом голени, ребер, руки – красота… Эти богатыри сами спустились и ждали нас внизу. Но это была совсем другая история.

– Дима, ты планируешь забирать наркотики? – Ольга вышла из аптеки и ехидно приподняла бровь.

– В смысле? Я сегодня изображаю мебель. Врач, студент. Мое пребывание явно лишнее, – я подмигнул, забирая рыжий ящик, и облокотился на стену, демонстрируя свою «предметность».

– А ты наряд глянь, – Ольга достала из сейфа две коробочки с наркотиками и препаратами особого учета.

Я перевел взгляд на стенд.

– Да в смысле?! – я не удержался от тяжелого вздоха. – Да ну нафиг! – фамилия доктора была замазана, а я значился первым номером. – Еще и со студентом!

– Крепись, – Ольга протянула коробочки с журналом, – расписывайся, мебель ты моя.

Я лишь фыркнул, не обращая внимания на эту бесячую формулировку.

Так мое простенькое вальяжное дежурство превратилось в свою противоположность. Ладно. Может, сегодня транспортом поработаю?

Студентка, Маша, оказалась бойкой. Руками работать умеет, понимает, что и как делать. Так что после третьего вызова я немного расслабился и позволил себе довериться ей. Но все равно присматривал краем глаза и сам набирал лекарства. На всякий случай. Как там говорят? Береженого бог бережет?

– Двадцатая, примите вызов, – диспетчер на том конце на секунду замолчал.

– Что там? – спросил я, разблокировав планшет в ожидании вызова. Он появился через секунду на экране. «Инородное тело». Уже хорошо.

– Да там, – диспетчер Ваня явно старался не заржать, – только не удивляйся…

– Я уже ничему не удивляюсь. Что там? Где инородное тело?

Мысленно предположил, что в прямой кишке. Опять какой-то оригинал запихнул себе туда что-то, что там не должно находиться.

Как-то я ездил на инородное тело прямой кишки – мужик запихнул себе… Кабачок. Цукини, кажется. Зеленый и колючий. Причем пациент сильно удивился, когда вставил овощ до середины, а потом его буквально втянуло. Не слышали люди про обратную перистальтику. Все, что попадает в прямую кишку, очень резво убегает внутрь. Кабачки, бутылки, банки, фонарики, палки, дезодоранты, лампочки, фрукты и овощи, батарейки… И это еще далеко не самый полный список. Во всяком случае, это то, что я знаю или видел. Вот охота запихнуть себе что-то туда, так в магазинах для взрослых есть куча всяких приспособлений, специально предназначенных для этого и имеющих ограничители. Зачем пользоваться всем, что имеет продолговатую форму? Что интересно, про женщин я таких историй не знаю.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – Ваня прочел мои мысли, – но нет. Это не пятая точка.

– Это… – повисла пауза. Я надеялся, что диспетчер все-таки пояснит. Но нет.

– Приедешь – увидишь, – хохотнул Ваня, – не хочу портить тебе сюрприз, – в трубке послышались короткие гудки.

– Ну, поехали, – я показал водителю адрес и заполнил шапку карты вызова.

Мы тронулись по адресу.

Дверь открыл пьяный мужик. Он едва стоял на ногах. По волосам и лицу текли струйки крови. Кажется, его это нисколько не смущало. Как и то, что он был голым. Надо отдать должное Маше – она даже бровью не повела. Хорошо, когда студенты успели насмотреться самого разного.

– К кому? – спросил я, заходя в квартиру, мысленно уже ставя сотрясение мозга и приготовившись ехать в больницу. Но… Я вошел и ахнул.

Видимое помещение было ядреного лилового цвета. Шторки, отделявшие коридор от комнаты и кухни, чуть менее яркие, но тоже лиловые. Везде висели фотографии откровенного содержания. А еще страшно несло сигаретным дымом, потом, мочой и кровью.

– Что случилось? – задал я вопрос, стараясь не разглядывать слишком пристально незамысловатый, но, определенно, очень запоминающийся интерьер.

– Я ей вставил! – радостно ответил пьяный мужик.

– Рад за вас, – процедил я. – Вызвали зачем? Откуда кровь?

Мужик, все еще улыбаясь, радостно махнул рукой и прислонился к стенке. На обоях появилось свежее кровавое пятно.

– Я ей вставил. А она меня трахнула бутылкой, – мужик мечтательно и с явным удовольствием закрыл глаза. – Она орала! Никогда так не кончала, – пьяное тело блаженно улыбнулось. – В порно так не снимают, точно тебе говорю! – мужик доверительно подался ко мне, и я инстинктивно отступил на шаг.

Чем больше шло времени, тем сильнее мне хотелось уже свалить и поставить безрезультатный выезд. Еще был вариант забрать это пьяное существо в Джаник, чтобы он там проспался и протрезвел в комнате осмотра.

– Что именно вы ей вставили? – я чувствовал раздражение. Бесцельно потраченные минуты.

– Как что?! Ясный пень! Дезодорант!

Флер раздражения резко куда-то пропал, а вот запах жареного появился – метафорически, от абсурда ситуации.

– Куда? – осторожно продолжил я опрос. Казалось, нахожусь на рыбалке, и жертва вот-вот сорвется с крючка.

– Как куда? Док, ты че?! Думал, ка-а-а-ак сделаю приятно! – мужик хихикнул, пошатнувшись. – А колпачок внутри остался.

В этот момент у меня внутри что-то поджалось и подтянулось.

– Я попытался достать…

Как по мне, подробности были лишними. Странно, что его только бутылкой ударили, а не чем-то потяжелее. Или поострее.

– Куда идти?

– А, идем, идем, – мужик распахнул дверь в комнату, и я вошел.

А там… Я насчитал десять голых тел на полу, еще четверо на диване.

В кресле, широко расставив ноги, сидела и курила женщина. На ногах были следы крови. Судя по всему, она была уже трезвой.

– Ох, фу… – не удержалась и шепнула Маша.

– А чо фу-то?! – неожиданно рассердился пьяный мужик. – У нас… Клуб! Мож, того, присоединишься?

В этот момент меня затошнило от брезгливости к происходящему и возникло дикое желание вмазать ящиком с лекарствами этому пьяному животному. Стоило огромных усилий взять себя в руки, лишь пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

– Еще хоть слово… – сквозь зубы начал я, но меня перебили.

– И что ты мне сделаешь? – мужик придвинулся вплотную и дыхнул перегаром. Пьяный осоловевший взгляд, красное от гнева обвисшее лицо, покрытое крупными порами.

– Я тебе сломаю нос и, если тебе не повезет, основание черепа, а потом вызову полицию. Скажу, так и было. Они будут рады. Мне поверят больше.

Повисла тягучая тишина, а мы смотрели друг на друга, прожигая взглядом.

– Я поддержу версию доктора, – неожиданно донесся спокойный женский голос из кресла. – А еще добавлю, что меня сюда притащили и изнасиловали. Шесть лет строгача.

Мужик еще секунду сверлил меня взглядом, но все-таки отвел глаза и выпрямился, отступив.

– Шлюха! Ты сама сюда пришла! – он резко развернулся к женщине.

Гнев отступил, и на смену пришел страх. Липкий, неприятный, он сдавливал живот. Мне не приходилось быть свидетелем или участником драк. Всегда старался обходить острые углы. Но сейчас ни в коем случае нельзя было отступать.

– Дима, – тихо позвала Маша.

– В машину. Немедленно, – сквозь зубы прошипел я, не отводя взгляда от мужика. Кто знает, что там в его пьяной голове.

Мужик набычился, но сдался и вышел из комнаты, шаркая. Будь дверь, он бы, вероятно, громко ею хлопнул. Тела на полу и диване даже не шевельнулись. Это ж надо так нажраться…

– Вы ходить можете? – поинтересовался я, разглядывая женщину и пытаясь оценить степень тяжести.

– Не очень, – пациентка скривилась от боли, попытавшись встать из кресла. Я подал ей руку, помог подняться.

– Как больно-то, – прошипела она, опираясь на меня. – В раскоряку дойду.

Идея сомнительная, конечно, но искать тех, кто понесет ее на волокушах – еще более опрометчивая затея. Так что будем пытаться дойти так. Только…

– Одежда есть?

Я окинул взглядом комнату в надежде найти что-то, что можно надеть или чем хотя бы прикрыть женщину.

– Вещи там. Какое счастье, что я приехала в юбке… – женщина слабо махнула рукой куда-то в коридор.

После того, как она кое-как оделась (юбка и что-то наброшенное на плечи), мы так же кое-как спустились и сели в машину. Агрессивный мужик нам не мешал – он только наблюдал из кухни и курил одну сигарету за другой. Готов поспорить, что ни мне, ни пациентке лучше не встречаться с ним где-то на улице.

– Не бойтесь его. Он страшный трус и всего боится, – небрежно бросила женщина, когда лифт тронулся вниз.

– Итак, документы с собой есть? Что случилось?

Уже в машине можно было опросить и осмотреть пострадавшую, не опасаясь получить по затылку.

– А обязательно писать мои данные?

По лицу женщины было видно, что ей крайне хочется сохранить анонимность.

– Боюсь, что да, – мягко ответил я.

Она вздохнула и рассказала.

В районе есть клуб разведенных. Члены заведения периодически собираются в этой квартире и, по завету Эпикура, предаются обильным возлияниям, вкусной еде и приятному обществу друг друга в разных позах и составах. Обычно все проходит мирно, чинно и благородно, но не в этот раз. Жене, организатору этих мероприятий (тому самому пьяному мужику), пришла в голову «благородная» мысль сделать хорошо любимой женщине. Но по пьяной лавочке, вместо того чтобы использовать специально предназначенную для этого игрушку, коих в квартире было на любой вкус, цвет и размер, он почему-то решил сделать это дезодорантом.

Жанна (пусть героиню зовут так) проснулась от дикой боли и услышала тихое «чпок». Пробуждение оказалось кошмарным: болела голова, мучил сушняк, а тут еще эта весьма болезненная оказия.

После второй попытки достать крышку Жанне показалось, что ей что-то оторвали. Она мгновенно протрезвела и в отместку машинально бросила в голову Жени бутылку из-под вина. Какой марки, правда, не помнит.

Хирург приемного покоя даже бровью не повел, выслушав эту историю. Но, когда мы вернулись через час, его броня равнодушия пала, и, принимая пациентку, одетую только в белую простынь наподобие греческой тоги, он не удержался и процедил:

– Эксперименты Камасутры предназначены только для молодых и гибких. А вы, молодой человек, – он кивнул в мою сторону, – забудьте дорогу сюда. Хотя бы на ближайшие сутки.

– Как? Как можно было так раскрыть ноги, чтобы вывихнуть тазобедренный сустав?! – эмоционально возмущалась Маша, размахивая руками.

Я только усмехнулся, заполняя карту.

– Сама же видела. Широко.

– А еще – зачем?! – продолжала бушевать студентка.

– Никогда не задавайся этим вопросом, – серьезно ответил я. Я был на этапе описания осмотра пациентки и изо всех сил пытался сформулировать предложения так, чтобы избежать художественного описания увиденного. – Все равно ты не найдешь ни логики, ни здравого смысла. Они мертвы.

– Почему женщины убивают…

– Угу, – кивнул я, сосредоточенно вбивая данные в планшет.

«Женщина лежала на кровати практически в шпагате… Или в кровати? Женщина лежала в кровати, широко разведя ноги в стороны, кокетливо прикрывшись одеялом… Какой сюр, а…» – мысленно корпел я над формулировками.

Описание того, что случилось, было не менее эпичным: «В процессе исполнения супружеского долга (со слов пациентки, неофициальные отношения) партнер решил испробовать новые методы. Практически на самом пике почувствовала громкий хруст, резкую боль и больше не смогла свести ноги». Это же прекрасно.

Жаль, что в графе «способы транспортировки» нельзя расписать это зрелище.

«Женщину, обернутую белой простыней, боком по лестнице на руках спускают четверо мужчин. Двое держат под плечи и бедра, а двое удерживают ягодичную область». А там стоит только скучное: «подручными средствами» и «на руках». Банальщина.

– Часто такое бывает? – Маша все еще не могла успокоиться, глядя на закрытую дверь приемного покоя.

– О, глупость человеческая не знает границ, – я закрыл вызов и отзвонился диспетчеру. – Поехали лечить бабушку от давления. Надеюсь, там все скучнее.

– Угу, – глухо согласилась все еще очень пораженная увиденным студентка, машинально поправляя сумку.

– Восьмая, примите вызов, – внезапно ожившая рация заставила меня вздрогнуть.

– Да блин, – щелкнул держатель, но прежде чем я ответил, зазвонил рабочий телефон. Теперь надо было достать его. Многочисленные карманы – это хорошо, но когда требуется что-либо срочно в них найти, где-то там открывается черная дыра.

– Да блин, – универсальное заклинание сработало, и телефон нашелся. – Да, восьмая, – ответил я, прижимая трубку к уху.

– Там в бане мужчина потерял сознание. Вы рядом. Ищите его на первом этаже возле касс, – диспетчер быстро доложил информацию и отключился.

Зазвенел планшет с прилетевшим вызовом.

Как почувствовать себя многоруким Шивой? Обложиться техникой.

– Что там? – врач забрал планшет, нацепил очки на нос и прищурился, прочитав адрес. Я пересказал, что сообщила диспетчерская.

– Эх, так и не доехали до обеда, – посетовал водитель, резко крутанув руль, и машина рванула с места.

– Ничего, доедем, – я постарался говорить оптимистично, хотя сам в это слабо верил.

Это была третья попытка добраться до еды. Первый раз дали вызов на аритмию уже в воротах станции, во второй раз нас развернули на «задыхается» в квартале от станции, и в третий – на соседней улице.

В первом случае у женщины действительно была аритмия. Уже давно – со слов пациентки, почти сорок лет. Обычно таблетки помогали, но сегодня что-то пошло не так. Собственно, наша капельница эффекта тоже не возымела, и мы отвезли женщину в больницу.

Второй вызов был ложным – мужчина лет тридцати поднялся на пятый этаж и почувствовал одышку. Хотел спросить, что с этим делать. Диспетчерам он сказал, что астматик и препараты уже не помогают. Очень жаль, что никак не оформить по статье. Вот прям жаль. Посмотрим теперь, что будет на третьем вызове.

Достать оттуда пострадавшего, оказывать помощь в условиях высокой влажности и тесноты, а потом еще пытаться донести до машины – это было задачей со звездочкой.

Доходило даже до курьезных случаев. Как-то труп в бассейне плавал несколько часов, и никто на него не обращал внимания. Точнее, его присосало к трубе, и там он находился, пока на него не налетел какой-то мужчина.

Не знаю, насколько это правда, но как-то я видел видео, где в аквапарке утонул ребенок на глазах у массы взрослых, но никто этого не заметил. Так что…

Но ехать нам было действительно недалеко, так что через пару минут мы уже зашли в вестибюль. Собственно, пострадавший был практически на входе.

Пожилой мужчина лежал на полу, под голову ему кто-то сунул портфель. Бледный, мокрый… Сотрудники уже оказывали первую помощь – долговязый худой мужчина старался делать непрямой массаж сердца, а пожилая женщина помахивала возле его носа нашатырным спиртом. Это она зря – нашатырь может спровоцировать остановку дыхания.

– Я за реанимацией! – бросил я врачу и кинулся к машине.

Благо, все сумки были под рукой. Реанимация, дефибриллятор, носилки, кислород, адреналин в мозги – и, увешанный, как новогодняя елка, оборудованием, я боком протиснулся через дверь внутрь.

Щелкнула сумка, зашуршал тонометр, я засек полминуты. Давление стабильно. Это хорошо. Шанс есть. У адреналина есть удивительное свойство: кажется, что все немного замедляется, зрение становится четче, а все окружающее – ярче. Запищал аппарат ЭКГ. На мониторе заплясали беспорядочные волны. Фибрилляция желудочков. Что же, это хуже, чем желудочковая тахикардия, но лучше, чем просто прямая изолиния. Поборемся.

А уж нормальное давление – это вообще чудесно!

Жгут – и вот на белой руке появились синие полоски вен. Катетер в правую руку. Жгут, вена, катетер – в левую. Защелкали ампулы. Адреналин, вода, сразу в большой шприц набрать всю дозу… Амиодарон, вода, два шприца… В этот момент жалеешь, что нельзя разделиться или, на худой конец, обзавестись дополнительной парой рук. Надо еще кислород подключить пациенту.

– Дима, мне надо вызвать реанимацию, – врач в этот момент «качал», сменив долговязого мужчину. Он успел ввести дозу адреналина, теперь пришла моя очередь.

– И раз, и два, и три… – я вдавливаю грудную клетку, пытаясь заставить сердце протолкнуть кровь, – и двадцать восемь, и двадцать девять, и тридцать, – запрокидываю голову пациента, мешок с воздухом сжимается, надувается, сжимается, надувается, – и раз, и два, и три…

Спина начала ныть на втором круге. Майка мгновенно прилипла между лопаток, а затем и на пояснице. Заныли колени от стояния на холодном мраморе. Крупная капля пота с виска медленно покатилась по лицу, норовя попасть в глаз. Все попытки смахнуть ее рукавом не увенчались успехом, и она таки попала в цель. В глазу защипало.

– Ритм? – врач вызвал подмогу и вернулся ко мне.

– Фибрилляция.

– Ударим?

– Да.

Не представляю, что подумали окружающие, но мы имели в виду дефибриллятор.

Прибор высоко пропищал, набирая энергию, и холодный механический голос доложил: «Дефибриллятор готов к работе».

– Все отошли! – крикнул врач. Я убрал руки с груди мужчины, а «утюги» тут же легли им на замену. Я кинулся к сумке за воздуховодом.

– Разряд! – через секунду раздался мощный электрический удар, и мужчина дернулся.

– Ритм?

Я посмотрел на монитор, и настроение резко улучшилось. Вместо беспорядочных волн на экране там были ритмичные комплексы, но…

– Опа, ритм восстановился, но тут, похоже, инфаркт перегородки, верхушки и левой стенки, – врач поставил «утюги» на место и подошел посмотреть.

– Ну да. Сними пленку.

Зашуршала лента, и на руках у нас оказалось доказательство обширного инфаркта.

– Красиво, – сказал врач, забирая ЭКГ и возвращаясь к пациенту. Работаем дальше – мужчина все еще без сознания, а спецов пока нет.

Кроворазжижающий препарат улетает в вену. Кислород тихонько шумит по контуру. Мужчина сам дышит. Это очень хорошо. Но расслабляться нельзя – в любой момент все может измениться.

Например, спустя несколько минут мужчина внезапно открыл глаза и попытался сесть, снять кислородную маску и выдернуть катетеры.

– Э-э-э-э, нет, нет, нет, нет! – мои мышцы сработали быстрее мысли; буквально одним прыжком я оказался возле пациента и резким движением уложил его обратно на пол, прежде чем он успел сесть, навредить себе или оборудованию. – Лежать!

В серых глазах была пустота. Пациент не понимал, ни где он, ни что случилось.

У меня даже не было уверенности, что он пришел в себя. Мужчина снова приподнялся. Мне пришлось навалиться на него всем весом, прижимая к полу, чтобы он лежал неподвижно.

– Лежать! Вам нельзя вставать!

Подошел врач.

– Как вас зовут?

Глаза мужчины повернулись в сторону голоса. Но воздуховод не позволил бы ничего сказать, а доставать его было нельзя. Другое дело, что если бы пациент что-то понимал, то промычал бы. Но нет. Тишина. Только руками он пытался убрать что-то, мешающее ему встать. Да, дополнительная пара рук была бы мне явно нелишней.

– Лежим, лежим…

– Что вы успели сделать?

Очень вовремя приехали спецы. Казалось, прошла куча времени, пока они доехали. На самом деле – семь минут. Практически телепортировались.

Господи, наконец-то!

Мы довольно быстро погрузили мужчину в машину реанимации. Мысленно я перекрестился. Спасли. Неизвестно, что будет в больнице, но мы его передали реанимации живым. Можно выдохнуть.

Я медленно собирал оборудование и мусор за собой. Такая монотонная работа помогает восстановиться и немного отойти. Колотун и отходняк придут позже. Минут через двадцать. На обеде. Надеюсь, что мы туда все же попадем. А сейчас можно выдохнуть. Главное, ничего не забыть.

– Носилки, дефибриллятор, реанимация, маски, контур, кислород, кардиограф… Все взял? – врач уже стоял у двери, сумка в руке.

Я кивнул. Да, я все проверил.

– Угу.

– Восьмая свободна, на месте, – доложил он в рацию.

– Возвращайтесь, – буркнул голос в рации и затих. – Обед, – чуть более тепло добавил диспетчер.

– Восьмая, вызов по скорой, – селектор выдернул из-за стола.

Хорошо, я успел поесть. А вот врач – нет.

Это закончился коротенький семиминутный ужин.

– В общем, пьяный, судороги. Тут рядышком, – лаконично сообщил диспетчер, отдавая сигнальный талон.

Такие вызовы стабильно случаются раз в сутки. Люди пьют, как черти, месяцами, а потом резко прекращают, и начинаются приключения: к кому-то приходит белочка, а к кому-то – судороги. А еще все удивляются, когда, очнувшись, обнаруживают, что их не слушаются или страшно болят руки и ноги: полинейропатия – явление чрезвычайно неприятное. А там печень подтягивается, мозги отказывают, глупеют.

Вот приезжаешь ты на такие алкогольные судороги и слушаешь сказки. Алкоголь не пьют, только воду, иногда водочки бутылочку, ну так, по праздникам – неделю до и месяц после. Судороги всегда впервые, а позавчера вы, доктор, приезжали вовсе не сюда. Вам показалось. Две недели назад из сугроба тоже какого-то другого мужика доставали, доктор, правда. А то, что Зинке месяц назад в глаз дал, так это ж не по пьяни было, а по любви. Не серчай, доктор, вылечи. Желательно, даже то, что вылечить нельзя. Цирроз или нейропатию. Сложно, что ли, а?

Интересное наблюдение: в больницу всегда категорически отказываются ехать. Даже умирая, ухитряются своей рукой писать полную форму отказа и оставаться дома. В нем стены лечат.

Собственно, ничего особенного от этого вызова ни я, ни врач не ждали. До момента, пока не поднялись в квартиру.

Типичная хрущевка. Крошечная квартирка с двумя комнатами, пожелтевшие от времени и табака обои, деревянные рассохшиеся дверные коробки, старая, рассыпающаяся паркетная доска, хлам из вещей… Тело мужчины лежало в дверях комнаты. Женщина стояла рядом, прижимая к себе младенца, и явно паниковала. За ее ногу цеплялся мальчишка лет пяти-шести и завороженно смотрел на пострадавшего. Мокрое пятно в области паха красноречиво рассказало о судорожном припадке. А еще весил мужчина навскидку килограмм 120–130.

– Мама, папа описался? – неожиданно спросил мальчик, тыча пальцем в пятно.

Мама ничего не ответила, ее взгляд был остекленевшим.

– Сознание терял? – спросил врач, присаживаясь на корточки возле мужчины.

Женщина не сразу поняла, что обращаются к ней. Безумный взгляд блуждал, и она как будто нас не видела. Врач повторил вопрос громче. Женщина сначала судорожно дернулась, а потом тут же исправилась:

– Нет, нет, не терял! Он в туалет пошел и там… Там упал!

Мужчина начал шумно дышать и снова выдал серию судорог, его тело неестественно изогнулось на полу. Похоже, снова надо нести все, что есть…

– Я за сумками! – крикнул я, вылетая за дверь, и, перепрыгивая через две ступеньки, поспешил в машину.

Нет, так не бывает, чтобы за один день сразу два таких вызова! Ну нет!

Быстро схватив сумку с реанимацией, кислород и носилки, помчался обратно. На дефибриллятор рук уже не хватило. Благо, подниматься надо было только на второй, а не пятый этаж.

В квартире врач уже вызывал у диспетчеров реанимационную бригаду в помощь.

– Давление сто на шестьдесят, – сказал он мне, снимая манжету. – Давай ЭКГ, вену…

Я кивнул – стандарт действий был понятен без слов.

– Он себе антибиотик вколол недавно! – стирая одной рукой слезы с лица, внезапно выпалила жена. – А прямо перед этим… Выпил.

– Сколько?

– Грамм двести, – прошептала она, – минут за пять до укола… Так он поэтому?..

– Нет, – с раздражением ответил я, – это анафилактический шок на антибиотики.

Еще немного, и у женщины случится истерика.

– Мама, мама, что с папой? – одновременно с ней заголосил мальчик.

Ощущая общее настроение, расплакался самый младший.

Прищепки легли на руки и ноги. Весь этот вой, рев и плач ужасно отвлекали.

Снова судороги. Снять пленку в таком состоянии невозможно. Было непонятно – эти беспорядочные волны на экране из-за фибрилляции желудочков или это помехи из-за судорог?

Судороги внезапно стихли. Мужчина обмяк. А на экране поползла прямая линия. Я выругался.

– Дима, воздуховод! – врач уже шуршал в сумке в поисках искомой трубки.

– Мама! Мама!

– Это из-за антибиотиков?! Он сам решил их себе сделать! – запричитала жена.

– А-а-а-а-а-а-а! – надрывался младенец.

– Уйдите в другую комнату! – рявкнул врач, не отрываясь от пациента.

– Но…

– Покиньте помещение! – повторил он жестко.

А я пытался продавить грудную клетку для непрямого массажа сердца.

– И десять, и одиннадцать, и двенадцать…

Чтобы не сбиться из-за происходящего хаоса, пришлось закрыть глаза и сосредоточиться только на счете и ритме нажатий. Из-за огромного лишнего веса мужчины приходилось прикладывать колоссально много сил. Каждое нажатие на грудную клетку давалось с трудом, мышцы спины и рук горели. А еще было очень мало места. Я сидел практически под столом, упершись в стул. Попытавшись отпихнуть его, я уронил стул прямо себе на ногу. Пофиг, главное, что не мешает.

Врач тем временем ставил катетер. Вен не было. Они спались[9] и исчезли вместе с сердцебиением.

– Вроде получилось. Набери адреналин. Я тебя сменю.

Я буквально откатился от пациента. Воздуха экстренно не хватало. Мы только начали, а уже все болело. А уж как ныло запястье левой руки…

Адреналин. Руки трясутся, ломая головки ампул, я пытаюсь восстановить дыхание. Постоянно объясняю своим спортсменам, как правильно дышать, а тут сам сбился и задохнулся. Головки отлетают с хлопками, и врач спокойно говорит:

– Постарайся аккуратнее. Тут дети. Как бы не наступили.

– Угу.

Я быстро набрал шприц и поспешил сменить врача. Если уж я с трудом делаю…

– Давайте я.

Снова ритмичный счет. Тридцать компрессий-надавливаний, два вдоха. Цикл за циклом. Где же реанимация?! Спина и руки, казалось, налились свинцом и грозили отвалиться. Ну же, давай, дыши, блин! Дыши, кому говорю?!

Но на кардиографе ничего не менялось. Изолиния. Прямая линия. Асистолия. Остановка сердца. Пот капал, затекал за шиворот, в трусы, мокрые ладони норовили сорваться. В этот момент я очередной раз поблагодарил своего педагога, научившего меня держать руки так, чтобы нигде ничего не скользило.

Наконец, когда уже у самого возникло стойкое желание прилечь рядом, на лестнице раздались тяжелые шаги. Приехали!

Реанимация сразу взяла с собой драгоценный «Лукас» – это машинка для закрытого массажа сердца.

– Давай оттащим его выше. В дверях мы не сможем ничего поставить.

Последний рывок. Подхватив за подмышки, мы втроем рывком втащили мужчину в комнату.

Наконец я снял руки с груди. Мышцы даже не болели. Они горели. Причем все и сразу. Грудь жгло, как если бы я станцевал сразу несколько вариаций подряд.

Щелчки «Лукаса» были музыкой сфер.

Я поднялся с колен, посмотрев в глаза жене пациента. Она еще не поняла, что только что стала вдовой с двумя сиротами. В ее взгляде все еще теплилась надежда.

– Вот сутки, – сказал врач, заполняя карту.

– И не говорите, – ответил я, вытирая пот со лба рукавом. – Утром была разминка. А сейчас – показательное выступление.

– Точно. Вот тебе и закон парных случаев.

– Сереж, поехали, – врач погасил свет в кабине, и мы отправились лечить «давление» у девушки тридцати лет.

– Восьмая бригада, восьмая! Роды!

– Бли-и-и-ин! – я моментально подскочил и посмотрел на часы. Четыре утра. – Нет-нет-нет, только не роды! – шептал я себе под нос, застегивая сандалии.

По лестнице скатился практически кубарем, на ходу натягивая флиску, рискуя запутаться в ногах.

– Там у нее воды час назад отошли и схватки каждые пять минут, – протягивая сигнальный талон, сказала диспетчер, устало потирая глаза.

– А куда ехать? – спросил я и тут же выругался. Ехать почти полчаса. Но сейчас четыре утра…

Заваливаясь в машину, тут же практически прокричал:

– Серега, мчим очень и очень быстро. У нас роды. Прям летим.

– Рожает?

– Да! Схватки каждые пять минут.

Двигатель зарычал, и уже через минуту мы мчали по шоссе с какой-то запредельной скоростью. По моим расчетам, должны были доехать минут за пятнадцать. А пока ехали, я загрузил обучающие видео по акушерству. Это был мой первый вызов по этому поводу. А я один. Тоже впервые.

– Ненавижу все это, – отчаянно ругался я, одновременно молясь и пытаясь запомнить, как и в каком порядке держать руки в процессе родов.

Акушерство было моим самым нелюбимым предметом. Оно было непонятно, сложно, и единственный вопрос, который возникал: боже, за что ты так не любишь женщин? Когда учился, тешил себя мыслью, что все равно не пойду на скорую. Что мне это вообще не надо. Все эти приемы Леопольда-Левицкого, предлежания, Апгары и все вот это вот – совершенно лишняя для меня информация. Я же планирую со спортсменами работать. Кто же знал, что окажусь здесь, в машине скорой! В «Записках юного врача» доктор боялся поворота на ножке? А у меня панику вызывает вообще сама необходимость принимать роды!

– Боже, боже, боже, пожалуйста, только не дома! Мы доедем до роддома! Пожалуйста, боже!

Картинка на телефоне скакала на каждой колдобине. Во рту пересохло, а живот очень неприятно крутило. Вот только этого еще не хватало! Надо успокоиться. Пока еще ничего не произошло.

Как принимать роды, стало понятнее на четвертом просмотре. А вот что делать с пуповиной, плацентой, ребенком – ни черта! Все учебные видео заканчиваются на этапе, как ребенок появляется на свет.

– Что там делали после кесарева? Вспоминай! – очень хотелось дать себе пощечину.

– Надо было наложить две какие-то скобы, дождаться, когда прекратится пульсация пуповины и перерезать. Да, кажется, так. Дальше следить за последом, чтобы он вышел, – я терзал память и пытался выудить из своих извилин воспоминания обо всех кесаревых, на которых был. Черт, на операции нет такой проблемы, как отделение последа!

Вот как так получилось, что на всех без исключения практиках в роддоме попадал только на кесарево? На кой оно мне было нужно?! Я ни разу за пять гребаных лет не был на физиологических родах!

Так, что там на парах говорили? Думай, вспоминай!

Его нельзя дергать. Но это и так понятно. Есть какие-то способы определить, отделилась плацента или нет. И среди трех способов один запрещенный. А, это способ отделения плаценты – имитировать схватки. Это помню, хорошо. А определить? Вроде бы надо было куда-то прицепить зажим… А, вспомнил. Прикрепить зажим максимально близко к половым губам и дождаться, когда он опустится… Так, а если плацента не отделилась? Что надо делать? Это очень плохо – единственное, что удалось вспомнить. Ладно, это будут решать акушеры.

Замечательно, эту часть родов более-менее вспомнил. А что, все это время ребенок просто лежит рядом?! Для себя решил: если вижу, что женщина никуда не доедет и рожает дома, вызываю вторую бригаду в помощь. Ребенок тогда останется на них. Как же все это пугает… Лучше бы на стрельбу и поножовщину вызвали, ей-богу! А если разрыв промежности? А если обвитие пуповиной? А если тазовое предлежание? А если у ребенка гипоксия и он не дышит?! А если у женщины эклампсия? Или коагулопатия? А если… Надо взять родовую и обычную укладку, детскую и взрослую реанимацию, кислород… Черт, Дима, у тебя всего две руки! Успокойся!

Ворох мыслей кружил в голове и не позволял сосредоточиться на предстоящем вызове.

– Серег, нам еще долго? – спросил я, лихорадочно листая все клинические рекомендации и справочники по скорой помощи в надежде, что хотя бы что-то отложилось в голове. Сердце колотилось с какой-то бешеной скоростью.

Казалось, что едем очень медленно.

– Три минуты. Добрались за двенадцать минут, – водитель щелкнул по GPS-навигатору.

– Слава Богу!

Очень хотелось сползти куда-то под бардачок. А название-то какое интересное. Бардачок. От слова бардак. Хм, никогда не задумывался о том, что словообразование – такая интересная наука. А ведь действительно, очень точное название для этого маленького ящичка. Там всегда все перемешано и бардак. Бардачелло.

Машина влетела во двор и остановилась возле первого подъезда. Сюда.

Выскочил из кабины и попытался навьючить на себя все, как казалось, самое необходимое.

– Угомонись! – рявкнул внутренний голос. – Возьми только родовую и обычную укладку. Если что, отправишь кого-то из родственников вниз. Не одна же она там в квартире лежит!

К внутреннему голосу лучше прислушаться. Дельные советы дает практически всегда.

Лифт на девятнадцатый этаж поднимался возмутительно долго. Мне даже начало казаться, что он издевается и специально именно сегодня едет со скоростью дохлой черепахи. Картинки в голове рисовали бледную, мокрую, кричащую, изгибающуюся дугой на полу женщину, повсюду кровь и не только.

– Успокойся. Вспомни второй курс. У вас был молодой препод. Что он сказал? Роды – процесс физиологический. Задача фельдшера – не мешать. Вот и не мешай. Дыши, и все будет хорошо.

Этот голос подействовал отрезвляюще. Действительно. Паникующий, я точно что-то не то сделаю.

Двери лифта медленно отъехали в сторону.

– Девятнадцатый этаж.

– Отдел Тайн, – в тон мертвому электронному голосу вторил я.

Дверь в квартиру была приоткрыта.

– Да уж, реально отдел тайн…

В коридоре меня ждали бледная роженица и ее мать. Роженица стояла, упершись одной рукой в косяк двери, а другой поддерживая живот, часто и шумно дышала. Мне уже не понравилось ее дыхание. Мать была на удивление спокойна и что-то шептала дочери.

– Доктор, – обрадовалась мать, протягивая обменную карту, – у нас третьи роды, сорок недель, воды отошли в три часа ночи, где-то пол-литра.

В этот момент меня снова захлестнула волна паники и захотелось присоединиться к роженице – прислониться к двери и часто дышать, ибо живот скрутило не по-детски.

Третьи роды! Да ребенок из нее сейчас пулей выскочит!

– А почему вы раньше не позвонили? – стараясь сохранить самообладание, спросил я, ища в обменной карте запись о туберкулезе и инфекциях.

– Да что-то не знаю, – пожала она плечами, – думали, тренировочные схватки, а тут и воды отошли.

Хотелось взвыть.

– Рожаем дома или пытаемся доехать до роддома? – задал я самый важный вопрос, стараясь померить давление женщине и одновременно пытаясь определить частоту и длительность схваток.

– Доча? – обратилась мать к роженице.

Та в ответ только протяжно вскрикнула. Почти через минуту она ответила:

– Едем! Пожалуйста, быстрее!

– Минуту, мне надо осмотреть вас, – ответил я, одной рукой набирая бюро госпитализации, а другой записывая карту.

– Бюро, – ответили с того конца провода.

– Скорая, роды третьи срочные, воды отошли полтора часа назад, – выпалил я.

Сначала издевался лифт, затем начало издеваться бюро госпитализации. Каждый следующий вопрос – потеря времени. Но убил меня последний:

– В какой роддом желаете?

У меня чуть челюсть не отвалилась.

– Девушка, у нас раскрытие шейки матки семь-восемь сантиметров! Ближайший!

– Есть Р-10, Р-11, есть Р-13.

– Девушка… Бли-и-и-ин! Ближайший!

– Тогда Р-10. Хорошего дня, – как мне показалось, насмешливо закончила оператор.

Роженицу осматривал не больше минуты, после чего мы с матерью, как могли быстро, спустились.

– Серый, а теперь взлетаем. У нас есть десять минут, чтобы успеть в роддом!

– Есть, сэр! – ответил водитель, и машина буквально сорвалась с места.

Меня чуть не вынесло с кресла.

Теперь надо было провести опрос. Когда и что началось, когда почувствовала схватки, потуги, когда отошли воды, количество беременностей…

– Беременностей… Четыре… А-а-а-а! Фух! Родов… А-а-а-а! Двое! Это! Третьи! А-а-а-а! – женщина вцепилась руками в каталку и закричала.

Господи, пожалуйста! – вспоминал все молитвы, которые знаю.

– Роды были физиологические?

– Что? – восстанавливая дыхание, переспросила женщина.

– Сами рожали?

– Нет! Кесарево! А-а-а-а!

Еще немного, и я почувствую, как у меня дергается глаз и звенит в ушах.

– Когда последнее кесарево было?

– Год! Наза-а-а-а-ад!!! А-а-а-а!

В этот момент мне показалось, что я сам сейчас потеряю сознание. Из-за швов на матке после кесарева не рекомендуется рожать самостоятельно как минимум три года! А у нее год назад было кесарево!

Перед глазами я уже видел реки крови, стекающие по каталке на пол, по всей машине, и три трупа, плавающие в этом месиве: мать, ребенок и я, умерший от ужаса.

Маточное кровотечение – самый жуткий из всех возможных сценариев. У беременных диаметр сосудов в матке – с мизинец. Если матка рвется, то это грозит очень большими неприятностями. Остановить эту бурную реку возможно только хирургически. Фельдшеру в одни руки прервать такое кровотечение не под силу. В случае этого сценария геморрагический шок разовьется в течение нескольких минут, а вслед за ним наступит смерть. Насколько при этом я смогу помочь младенцу – большой вопрос.

Во что я, Матерь Божья, вляпался?

– А это ваши какие роды? – выдыхая между схватками, внезапно спросила женщина, с надеждой смотря на меня.

«Первые! – хотелось крикнуть мне в ужасе, – я понятия не имею, что мне сейчас делать!»

Но я не знал, что ответить на этот вопрос. Пугать ее нельзя. Врать – тем более.

– Это неважно. Сейчас мы доедем до роддома, и вами займутся профессионалы.

– А-а-а-а!!! – ответила мне женщина.

Меня осенило.

– Вот, возьмите пеленку, – достал из родовой укладки синюю одноразовую пеленку. – Протяните через промежность и туго держите во избежание преждевременных родов!

Вспомнился совет одного акушера в роддоме. Не знаю, правильно или нет, но это был последний шанс доехать до роддома втроем, а не вчетвером.

На территорию Р-10 мы буквально влетели.

– Серый! Каталка!

Пулей бросился в приемный покой звать на помощь.

– Девочки! Рожаем! Зовите акушера!

Немолодая медсестра в приемном моментально вскочила с места, и уже через минуту они с акушеркой выбежали на улицу, неся в руках свою укладку со всем необходимым.

А женщина рожала. На каталке. Головка появилась как раз в тот момент, как…

– Молодой человек, отойдите! – акушерка отпихнула меня плечом и встала на мое место.

Десять минут, и я держал в руках маленький комочек. Сизое, сморщенное личико и тельце, залитое слизью, надрывалось в крике… Но в груди что-то разорвалось – теплое, щемящее, незнакомое.

– Давайте ребенка, – акушерка снимала верхнюю пару перчаток, – первый раз? Вы молодец. Помогите переложить женщину на нашу каталку.

Я с трудом отдал ребенка. Молча помог акушерам закатить женщину в роддом, и только сейчас догадался задать рациональный вопрос:

– А как мне карту оформлять? Беременность или роды?

Акушерка задумалась.

– Ну фактически она родила на территории роддома. Пишите беременность, – махнула она рукой, – будет вам подарок за то, что все правильно сделали.

Я вышел из приемника и буквально упал в кресло. Пять часов утра. Все в крови и слизи. А я сижу и пошевелиться не могу. Очень хочется курить и умереть.

Руки дрожали.

– Не зря я не люблю роды. Ой, не зря, – пробормотал я, глядя в потолок машины.

– Будешь? – Серега протянул пачку.

– Буду, – щелчок зажигалки и расслабление, – спасибо, что так быстро довез. Иначе был бы… – затянулся, чувствуя, как никотин успокаивает дрожь.

– Кто хоть родился?

– Пацан, – выдыхая дым, ответил я.

– Вот фортануло! – повеселел Серый.

– Не знаю. Я девочку хотел бы… – почему-то вырвалось.

Еще надо заполнить карту, вымыть машину, и золотой ключик практически в кармане. Остался конец смены.

– Метеор, восьмая свободна, – отзвонился я, с трудом поднимая рацию.

– На станцию.

Самые желанные слова, которые можно услышать в половине шестого утра.

– Что у нас? – спросил мой неизменный водитель Серега, когда заорал планшет.

Я подтвердил вызов и посмотрел, что же нам прилетело.

– Ребенок, шесть лет, боль в животе, температура. Все, как обычно, – пробормотал я, в очередной раз мысленно прокручивая формулу отпаивания ребенка при обезвоживании. Снова эта рутина, – подумалось.

– Куда едем-то? – усмехнулся Серега, поворачивая ключ зажигания. Двигатель старой «коробки» взревел неохотно.

– Ах да, черт, – я снова ткнул в планшет и продиктовал адрес. Ехать было недалеко, буквально в соседний двор. Хоть что-то простое.

Новый дом, пахнущий краской и штукатуркой. Построен недавно. Нужная квартира на последнем этаже, и, внезапно, рабочий лифт. Последнее время это стало чем-то необычным. Обычно лифты ломаются прямо перед приездом скорой, и у бригады неизменно фитнес-зал на выезде. Вспомнилось, как мы получили вызов в район новостроек. А там дома по двадцать пять-тридцать этажей. Вот мы едем, поздний вечер… И в какой-то момент ярко освещенный район просто растворяется во мраке. Только в одной башне горят окна. Я еду и молюсь – пусть нам в этот дом. Потому что в вызове указан двадцать второй этаж и повод: «задыхается». Это значит, что пациент не может спуститься. А мне подниматься с укладкой, кардиографом и кислородным баллоном. Общий вес у всего этого добра – килограмм двадцать. На двадцать второй этаж. Разумеется, выяснилось, что у мальчика тридцати лет температура поднялась 37,4, и он испугался. Все выжили. Классика жанра.

Но вернемся к ребенку с больным животом. Надеюсь, банальность.

Меня встретила мама. Очень приятная на вид девушка. Улыбнулась нервно. Но, когда она провела в детскую, настроение резко рухнуло. Арсений лежал на кровати, свернувшись калачиком. Лицо – белая бумага, глаза глубоко запали в темные круги, губы сухие, уже покрытые кровавыми трещинами. Как труп.

– Что случилось? – мне с трудом удавалось скрыть удивление и нарастающую тревогу. Мне еще не приходилось видеть детей в таком состоянии. Первая мысль была, что у матери слетела крыша: как можно довести шестилетнего ребенка до такого состояния, мне было совершенно неясно. Это насколько надо быть невнимательной к своему ребенку и игнорировать его тяжелое состояние?! Чем она только думала?! Господи, да он же умирает тут!

Мать была готова к вопросу. Видно, что она отвечает уже на автомате. Почти сразу стало понятно, что повторяет эту историю не первый раз.

– У Арсения заболел живот еще в субботу. Вот здесь, – она ткнула пальцем чуть выше пупка. Через пару часов боль спустилась ниже, вот сюда – теперь она показала на правый бок, в подвздошную область. – Я не особо придала этому значение. У него очень часто случаются такие боли. Но к вечеру была рвота. Мне это не понравилось, и я вызвала скорую. Приехали ваши коллеги, осмотрели, ничего страшного не увидели.

При упоминании миграции боли от пупка в правый бок я заметно напрягся, мышцы спины сжались. Один из симптомов аппендицита. Это было… В субботу?! Сегодня пятница! Неделя! Прошла неделя! Стало страшно думать, что там творилось в животе. От этой мысли у меня похолодели руки, пальцы стали ватными. Аппендицит. Неделю. Без лечения.

– Вы давали какие-то лекарства? – поинтересовался я, стараясь выдавить из себя ровный, профессиональный тон. Если «да», то ничего удивительного в том, что никто ничего не заметил, нет. Категорически запрещено давать при болях в животе обезболивающие! Они маскируют картину.

– Нет, – ответила мама, глядя прямо в пол, – я очень боюсь давать лекарства без назначения…

Все чудесатее и чудесатее. Как бригада могла пропустить аппендицит? Либо меня кто-то бессовестно обманывает. Мой мозг отказывался верить, что бригада была настолько слепа. Или ленива.

– Что сказали коллеги? – спросил я, присаживаясь на край кровати, ближе к Арсению.

– Дали рекомендации и уехали. Сказали, что в воскресенье придет дежурный педиатр, – устало ответила мать, машинально поглаживая Арсения по голове. Ребенок никак не отреагировал на поглаживание, оставаясь вялым и не проявляя никакого интереса к происходящему, будто его здесь нет.

– А вы им сказали, где возникла боль и куда сместилась? – с нажимом, смотря ей в глаза, поинтересовался я. Мама растерялась, отвела взгляд.

– К-к-кажется, нет… – неуверенно выдохнула она. – Я забыла. Волновалась.

– Нехорошо, – протянул я, чувствуя, как внутри закипает. Кажется, причина прояснялась. Мать не донесла ключевое. – Продолжайте.

Мама закрыла глаза, выдохнула, сглотнула ком в горле и продолжила:

– Но в воскресенье никто не пришел. Боль сохранялась, но рвоты не было. К вечеру поднялась температура.

– В воскресенье? – резко уточнил я, поднимая бровь. Температура. Воспаление набирает обороты.

– Да. В понедельник она поднялась еще выше, и я вызвала педиатра. Доктор пришла, осмотрела его, поставила тот же диагноз, что и скорая.

– А что выставила скорая? – снова вклинился я, уже доставая термометр.

– Какое-то функциональное расстройство. У нас оно регулярно бывает… – заверила мать.

Я непроизвольно сжал челюсти так, что щелкнуло, и подвигал нижнюю челюсть, выдавая свое напряжение и едва сдерживаемое раздражение. Функциональное расстройство. При мигрирующей боли и рвоте. Ну конечно.

– А врач в понедельник только выслушала или осмотрела? – спросил я, прикладывая холодный диск стетоскопа к животу Арсения. Он едва заметно вздрогнул.

Мать, не задумываясь, ответила:

– Осмотрела. Пощупала живот, послушала, но… Ничего нового не сказала. Но я же вижу, что Арсению становится хуже! Снова была рвота, боль усилилась. Он старался больше лежать на боку.

– На каком? – догадываясь, что ответит мать, спросил я, убирая стетоскоп.

– На правом, – так же быстро ответила она, подтверждая мои самые худшие мысли.

При аппендиците лежать на правом боку действительно легче. Это связано с тем, что отсутствует натяжение воспаленной брюшины, провоцирующей адскую боль.

– А на какую боль он жаловался? Как он ее описывал? – я начал пальпацию.

Мать раздраженно передернула плечами.

– Не знаю. Он сам описать ее нормально не мог. Говорил просто «болит» или плакал.

Я кивнул, нажимая пальцами в правой подвздошной области. Арсений застонал. Да, дети действительно очень плохо локализуют боль. Если бы была какая-то травма на поверхности, они ткнули бы в нее пальцем. А так, без зрительной поддержки, боль у них сразу везде, и, поскольку не хватает ни опыта, ни понимания, они описать ее не могут. Что такое для ребенка «тянущая» боль? Или схваткообразная? Для них все едино – болит и все. Но это не оправдывает врачей.

– Хорошо. Что дальше было? – спросил я, убирая руку. Арсений расслабился на долю секунды.

– Во вторник температура уже приближалась к сорока градусам. Снова была рвота.

Ну да, как раз. Распространение воспаления по брюшине тащит за собой такую температуру. Классика. Другой вопрос – почему так медленно? У детей эти процессы протекают намного быстрее. Практически молниеносно. А от этого так опасно. Значит, организм как-то сдерживал… пока мог.

– Жидкий стул? Диарея была? – уточнил я, уже раскладывая укладку для капельницы.

– Нет, не было никакого стула, – немного задумавшись, ответила мама. – С понедельника, кажется.

У меня в мозгах вспыхнул красный, мигающий значок «опасность!». Атония, парез, он же паралич кишечника – это когда исчезает перистальтика. Это значит, что поражение может быть уже очень крупным и серьезным. Зная, как часто я попадаю на всякую дичь, к интуиции я прислушался. Каждый из этих симптомов был тревожным сигналом. Колебания температуры, нежелание шевелиться, отсутствие стула… Все это складывалось во что-то очень нехорошее. Я даже не осмеливался произнести очевидный, чудовищный диагноз. Перитонит.

– Во вторник я снова вызвала педиатра. Она снова пришла, пощупала живот и сказала, что ничего страшного нет, – продолжила мать.

– А как она щупала? – я принялся осматривать парня более тщательно, попутно слушая и задавая вопросы, готовя систему.

Живот был прям деревянным, доскообразным. Напряжение мышц брюшной стенки защитное. Когда я нажимал на живот в правом боку, Арсений морщился, стискивал зубы, но терпел, лишь тихо постанывая. Стоило мне резко убрать руку (симптом Щеткина-Блюмберга) – он беззвучно зажмуривался еще сильнее, втягивал голову в плечи, тело сковывала судорога боли.

– Доктор вот так делал? Резко убирал руку? – в ужасе, почти шепотом, спросил я, смотря на мать.

– Да. Именно так.

В голове как будто грохнули музыкальными тарелками. Аж в ушах зазвенело. Пропустить такой симптом – это была просто вершина некомпетентности! Невероятно! О нем талдычат все курсы первой помощи, все лекции по хирургии! Не запомнить его – это кем надо быть?! Идиотом. Опасным идиотом.

– Что ребенок говорил? Когда было больнее, при нажатии или отпускании? – спросил я, хотя ответ был очевиден. Теплилась слабая надежда, что это не врач такой криворукий и безголовый. А просто было сначала одно заболевание, перешедшее в другое. Надежда дурака.

– Когда отпускала, – еле слышным, хриплым шепотом сказал мальчик, и мама тут же подтвердила, кивнув:

– Да, он кричал, когда доктор руку убирала.

В этот момент я физически почувствовал горячую волну злости и раздражения. Ведь это такой яркий, учебный симптом. Уже во вторник был понятен диагноз – острый аппендицит с перитонеальными симптомами! С ним надо срочно, подчеркну – срочно ехать в больницу! На операционный стол. Срочнее некуда! Почему врач его проигнорировала?! Почему?!

– А врач? Что она сказала? – я сдерживался из последних сил, стараясь говорить спокойно и ровно. Но, видимо, с интонациями не справился, а мама, смотря на мое, наверное, перекошенное лицо, побледнела еще сильнее.

– Ничего особенного. Выписала антибиотики и сказала, что должно помочь. Мы третий день их пьем, а улучшений нет! – в отчаянии вскрикнула она. – Только боль стала… меньше? Или он просто кричать перестал? Не знаю! Но он стал вялым и все время лежал на боку, почти не шевелится. А что, это плохой признак? – напряженно, с дрожью в голосе, поинтересовалась мама.

Еще немного, и я начал бы рычать от бессильной ярости. Разумеется, от антибиотиков нет никакого результата против перитонита! Точнее, нет, он был один – ребенок чудом дотянул до пятницы и не скончался раньше. Но запущенный гнойный процесс это не остановило. С дыркой в кишечнике-то! Антибиотики тут – капля в море!

– Да, – сквозь стиснутые зубы, глядя куда-то в стену, ответил я, – это очень плохой знак. Она не предлагала госпитализацию? Вообще ни слова?

– Нет, – покачала головой мама. – Сказала, лечитесь дома.

– Что было дальше? – я ставил катетер, руки работали на автомате. В принципе, диагноз был очевиден, так же как и то, что утром встанет солнце. Но мне нужна была полная картина для стационара. Одновременно с этим я лихорадочно считал дни в уме. Сегодня была пятница. Врач выписала антибиотик во вторник. Три дня антибиотикотерапии при перитоните. Три!

– Что было в среду и четверг? – спросил я, подсоединяя флакон с раствором.

– Ему становилось все хуже и хуже. Рвоты не было. В туалет он не ходил. Но и двигаться у него тоже сил не было! Просто лежал. Как… как тряпочка, – голос матери сорвался на плач.

– Врачи больше у вас не были? Никто не приходил? – уточнил я, регулируя скорость капельницы.

– Нет. Сегодня я не выдержала и вызвала вас. Я ведь вижу, что Арсению становится все хуже и хуже. Я очень боюсь, что упустила время, – тихо, сдавленно добавила она, утирая слезы рукавом. – Я звонила врачу, она говорила «продолжайте давать антибиотик, должно стать лучше»…

Наконец, я справился. Да, черт побери! Время было потрачено впустую! Результат этого бездействия и «лечения» теперь был совершенно непредсказуем! Скорее всего, летальный.

Еще меня разозлила удивительная, чудовищная несправедливость! Вот мать, которая неукоснительно, до тупости, соблюдает все рекомендации врачей. Но именно в тот момент, когда были даны абсолютно самоубийственные рекомендации! Я пожалел, что передо мной была та самая тихая, послушная мамочка, слепо верящая каждому слову человека в белом халате, а не та фурия, которая входит в кабинет вместе с выбитой дверью. Одновременно с этим вспомнились другие дятлы, которые, наоборот, отмахиваются от действительно хороших, жизненно важных рекомендаций и идут лечиться к шарлатанам. Пиявки ставить на влагалище! Как вспомню эту даму с ее «альтернативным лечением» воспаления придатков, так вздрогну. Почему не поменять этих людей местами, ну?! Почему нормальным, адекватным врачам достаются особенные пациенты с пиявками в непонятных местах, а альтернативно одаренным врачам – вот такие вменяемые и послушные, как эта мама? Ну как так-то?! Система, блин, сломана вдребезги!

Меня раздирала слепая злость и дикое желание найти эту врачиху и высказать ей все, что я думаю. Боюсь, что цензурными в моей речи были бы только предлоги и местоимения. Ребенок умирал здесь и сейчас. Диагноз был однозначен, как приговор:

– Перитонит, – сдерживая ярость, рявкнул я в трубку, общаясь с бюро госпитализации. Голос хрипел. – Да, мне нужна реанимация. Срочно! Вероятно, у нас уже третья стадия… Да, ребенок в критическом состоянии. Шок. Обезвоживание. Готовьте операционную.

Получив нужный стационар, мы полетели в больницу. Серега выжимал из старого «Форда» все, что мог, игнорируя вопли подвески. Бедный фордик трещал по швам, готов был заглохнуть в любой момент. Но вмешалась пробка. Сплошная стена машин. Как мне удалось не завыть от бессилия – не знаю. У нас счет шел на минуты, а мы, едва расталкивая машины гудком, пытались проползти между ними по встречке. Наконец, уткнулись в жуткое ДТП. Фура впечаталась в легковушку. Металл, стекло, люди в шоке. Вот здесь я не выдержал и выругался длинно и виртуозно. Надо было срочно что-то делать. Мы были первой бригадой, оказавшейся на месте. Пришлось звонить диспетчерам и получать инструкции, крича в трубку о нашем ребенке в машине.

Установление количества пострадавших, тяжесть состояния, определение места для прибытия других машин… В общем, я старший очага ЧС по закону, а у меня лежит маленький пациент с перитонитом в машине! Выручило только то, что очень быстро, как нарочно, приехала другая машина скорой. Спасибо, коллеги.

Кое-как, на двух колесах по обочине, мы объехали это безобразие и по внезапно пустой дороге домчались до детской больницы. Там нас уже ждала бригада реанимации, готовая операционная. Ребенка тут же, не теряя ни секунды, забрали на каталке. Мать побежала следом, спотыкаясь.

Пока я подписывал передаточные бумаги, медсестра из приемного отделения подошла и молча сунула мне в руки свежий результат УЗИ. Я пробежался глазами по строчкам. Полный живот гноя. Свободная жидкость. Признаки перфорации. У меня внутри все упало, обрушилось в черную пустоту. Если ребенок выживет – это будет настоящее чудо. Что-то подсказывало мне, что пациенты выздоравливают не благодаря такой системе, а вопреки. Но даже если хирурги успеют все вычистить, промыть и спасти ребенка, очень велика вероятность, что он останется инвалидом. Спайки, непроходимость… В этот момент почему-то навалилась страшная, всепоглощающая усталость и горечь отчаяния. Благо, что мамы не было рядом. Слава богу.

Так глупо и преступно нелепо пропустить перитонит. У ребенка. Неделю.

Не обратить внимание на простейший, базовый симптом. Нажать и отпустить. Во время отпускания боль усиливается. Про это столько раз говорят на лекциях! Столько раз акцентируют на этом внимание! В учебниках, на плакатах!

Зла не хватает на эту врачиху, на систему, на ту первую бригаду, на мать, забывшую сказать про миграцию боли, но слушавшую всех подряд. Зла на весь этот беспредел.

Чем закончилась эта история, я не знаю. Не стал спрашивать, чтобы не услышать плохие новости. Не хватило духу. Но где-то в глубине души теплилась слабая, иррациональная надежда, что хирурги, эти последние герои, все же вытащили ребенка с того света.

Я бы сказал, нужно думать, особенно если ты не врач. Потому что иногда цена слепого доверия – детская жизнь. А система… она часто подводит. Живешь вопреки. Работаешь вопреки. Надеешься – тоже.

Зима. На улице –15°С. Холодно – кошмар! Я с трудом морозы переношу: чуть кусочек кожи окажется на морозе – все, значит, шкурка лопнет, будет протекать сукровицей, кровить, болеть и заживать миллион лет. Ненавижу морозы! У меня руки, лицо всегда зимой закутаны так, что только глаза видны. Мечтаю купить балаклаву и ходить в ней. Но на работе, увы, так появляться нельзя. Поэтому, когда прилетает повод «Плохо» на улице, плохо становится уже мне – значит, я весь тресну, и потом мне будет еще хуже. Но ничего не поделаешь. Работа есть работа.

Вызывают нас в небольшой скверик. В описании: «Мужчина, сидит на лавочке неподвижно. Вызывающий подходить отказался». Вот за это «отказался» так и хочется треснуть чем-нибудь тяжелым по голове. Например, оранжевым ящиком. И нет, не потому что нам лень куда-то ехать, а потому что пока мы мчимся, сердобольный гражданин мог бы оценить ситуацию и в случае чего хотя бы попытаться разбудить человека! Чтобы понять, насколько все плохо. Или, наоборот, хорошо. Да, я понимаю: ни у кого нет ни малейшего желания подходить к бомжу, алкашу или наркоману. Они и матом кроют, и послать могут, и кто его знает, как себя поведут. Но ведь сидящий или лежащий, особенно зимой, может быть обычным человеком, которому на самом деле плохо. А этот момент все пропустили. Вместо того чтобы начать хоть что-то делать или перезвонить диспетчеру, сообщить детали, эти «сердобольные» просто звонят в скорую и растворяются в закате. Хорошо, что хоть изредка остаются и дожидаются бригаду. А то обычно назовут им видимый ориентир вроде: «Тут ветка похожа на дерущихся медведей, бычки лебедем выложены, а вместо клумбы сугроб» – и ходишь потом, как последний идиот, высматриваешь лебедей из бычков. Не надо так! На эти бессмысленные поиски уходит куча времени и сил.

Но возвращаемся к нашему мужчине. В этот раз нас встретила пожилая женщина, сделавшая все правильно – подошла, попыталась разбудить, узнать, что с человеком. Она нервно теребила перчатки, пока мы шли через сквер.

– Рядом с ним водка стояла. Так что он пьяный. Можете его куда-нибудь увезти? Замерзнет же, бедолага… – ее голос дрожал от холода и волнения.

– Конечно, заберем, – успокаивающе сказала врач с моей сегодняшней смены, шагая чуть быстрее.

Судя по всему, мужчина сидел давно. Шапка сползла на затылок, руки он засунул подмышки, голова уткнулась в грудь. Честно говоря, у меня екнуло внутри. При попытке разбудить, мужчина сначала не подавал признаков жизни. Я резко наклонился, сунул пальцы под воротник – пульс на сонной! Слава богу. В ход пошли нашатырные салфетки. Кое-как удалось вытащить его из оцепенения. Когда он поднял голову, я ахнул. На носу, бороде и усах висели сосульки, уши были белыми, как мел. Ничего хорошего. А когда он попытался отмахнуться от нас зажатой в кулак рукой, я ахнул снова. Он был без перчаток, и стиснутые пальцы просто замерзли. Раскрыть ладонь он не мог.

Благо, день – нашли служителей ЖКХ. С их помощью дотащили замерзающего до машины. Пришлось распахнуть все окна и дверь, чтобы не втащить его сразу в тепло. Это было бы убийственно. Уже в машине начали осмотр. Первым делом я сунул руку под его многослойную одежду, к животу. Он был теплым. Фух. Но остальное… Я впервые видел звенящие от легкого стука пальцы. Натурально. Как стеклянные. И нос. И уши. Просто ледышки.

– Ой-вей… – вырвалось у меня. Судя по всему, мужчина останется без пальцев, носа и ушей. Тотальное промерзание. Ни в коем случае нельзя было дать этому льду растаять в машине. Только в больнице!

Но тут мы уперлись в стену: мужчина наотрез отказался ехать в больницу. Он мотал головой, с трудом выговаривая:

– Не-е хочу! Меня ж выкинут оттуда!

– Но вам надо! – уговаривала врач, присев рядом. – Иначе останетесь без пальцев! Понимаете?

Мужчина лишь отмахнулся своей скрюченной рукой.

– Долго вы просидели на лавочке? – спросила доктор, стараясь говорить спокойно.

Мужчина задумался, его взгляд был мутным.

– Не знаю… – пробурчал он. – Который час?

– Полдень, – ответила врач, уже заполняя направление.

Мужчина поморщился.

– Ну… часа три. Не меньше.

Пока они говорили, я делал свое: ЭКГ, глюкоза, катетер, сухие повязки на уши, нос, пальцы… Когда я закончил, мужчина, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, все же согласился доехать до больницы. Дальше – хирурги.

Но медицина свято чтит закон парных случаев. Ничто не предвещало беды, когда в половине двенадцатого ночи пришел вызов: «боль в конечностях». Учитывая, что зима, а лед и снег – все еще экзотика для россиян, такой повод в топе. Но меня смутила фамилия пациента. Уж больно знакомая. И инициалы.

– Удивительное совпадение, – пробормотал я, уже почти зная, кого увижу.

И точно. Тот же мужчина. Дома. Разумеется, когда все оттаяло, начались адские боли. Ожидаемо. Как и то, что на руках и лице вздулись огромные пузыри, налитые желто-бурой жижей. Ну все, это конец.

– Почему вы дома, а не в больнице? – спросила врач, сдерживая вздох.

Вопрос был риторическим.

– Ну так… я это… Вы уехали, а я… потихоньку ушел. Чего там торчать-то? – он говорил сквозь стиснутые зубы, держась за запястья.

Мы с доктором переглянулись и синхронно, тяжело выдохнули. На этот раз потребуется что-то очень серьезное. Придется списывать сильнодействующие препараты.

– Что ж, снова едем в больницу, – констатировала врач, доставая шприц.

Мужчина лишь кивнул, лицо исказила гримаса боли.

– А что… с пальцами? – Он осторожно коснулся огромного пузыря на носу.

– И… с носом?

Врач промолчала, сосредоточенно набирая лекарство. А мне дико захотелось наорать на него. Хотя толку – ноль.

– Вам хирург все расскажет, – ровно ответила доктор, поднося иглу к катетеру. В ее усталом голосе не было ни надежды, ни осуждения. Только констатация факта.

Смена не задалась с самого утра. Даже, наверно, с того, что началась в восемь, а не как обычно – в девять. Очень ранний подъем в половине пятого, чтобы успеть на первый поезд метро, иначе – опоздание. Хуже было то, что спать лег в два ночи – у моих спортсменов тренировка закончилась почти в полночь. Пока доехать, прийти в себя, поесть… и, в принципе, уже можно не ложиться. Как назло, я еще и один оказался: мой напарник заболел. Восхитительно. Радовало только, что утром не надо было оставаться на конференцию.

Поступавшие вызовы тоже как-то не добавляли радости – все сплошь беременные. Буквально только что сдал в приемном покое девушку двадцати лет на десятой неделе беременности с угрозой прерывания. Четвертую из семи выполненных вызовов.

– Знают же, что я не люблю все, что связано с беременными и гинекологией, – ворчал я, недовольно забивая в планшет информацию, – лучше бы ДТП какое дали…

Водитель, сидевший рядом, усмехнулся:

– Че ты ворчишь? Работа не пыльная – приехал, забрал, уехал. Вот и все… Эх, молодежь.

Я оторвался от планшета и удивленно посмотрел на него.

– Тут дело не в сложности, а в том, что я просто это не люблю. Тот только пожал плечами и загрузил какую-то передачу в соцсети. Там опять говорили о политике, я вновь погрузился в планшет. Но ненадолго – в кармане зазвонил служебный телефон. Я полез в карман, планшет начал падать на пол, я попытался его поймать, но сделал только хуже – с торпеды тут же рассыпались листы карт вызовов.

– Да чтоб тебя! Да? – снял я трубку, собирая одной рукой бумагу.

– Тебе еще долго? – отозвался диспетчер.

– Нет, я заканчиваю, – было крайне неудобно уползти почти под приборную панель и говорить по телефону.

– У тебя все хорошо? – подозрительно спросил диспетчер.

– Да, – выдохнул я, – бумага рассыпалась.

– А, тогда закрывайся и поедешь на свадьбу, – удовлетворенно сообщил он.

– А что случилось?

– Что-то непонятное. Сестра невесты внезапно побелела, покрылась потом и потеряла сознание.

Подсознательно я даже обрадовался. Наконец-то что-то стоящее. Да, медики радуются тому, чему обычно принято сочувствовать. Рукой нашарил планшет и попытался выбраться обратно.

– Кидаю?

– А у меня есть выбор? – угрюмо ответил я. Такое описание ничего хорошего не предвещало. Еще и на свадьбе, где наверняка будет очень много народа.

– Нет, – невозмутимо ответил диспетчер, – тогда лови.

Планшет возмущенно заорал.

– Эй, я еще вызов даже не закрыл! – возмутился я, слушая короткие гудки. – Блин. Что там могло случиться?

Заткнув гаджет, я быстро закрыл недописанную карту и открыл новую. И присвистнул. Адрес указывал на огромный отель «Палас» в М. Значит, людей там не просто много, а очень много. Еще меньше мне понравилось, что пострадала сестра невесты. Свадьба была безнадежно испорчена, и, скорее всего, меня в качестве развлечения возьмут в осаду все, кто там есть.

– Погнали.

– Куда ехать, шеф? – усмехнулся водитель, заводя машину.

– Отель «Палас».

Водитель тоже присвистнул.

– Ты же бывший артист? – лукаво улыбаясь, спросил он, трогая машину и с сиреной выезжая с территории больницы. Я кивнул. – Ну, вспомнишь былое.

Я промолчал.

Доехали мы очень быстро – меньше, чем за пять минут. Нас действительно встречала толпа. Невеста в пышном белом платье бросалась в глаза. Рядом с ней стоял крупный мужчина в костюме-тройке, по всей видимости, жених, поддерживая худую девушку в ярко-красном платье мини. Волосы закрывали ей лицо, и мне не понравилось, что они были мокрыми. Оставалось надеяться, что ей какой-то доброхот плеснул в лицо, когда она потеряла сознание.

Когда мы медленно подъехали, толпа расступилась. Я выскочил из кабины под гомон людей, кричавших о чем-то наперебой, с грохотом открыл боковую дверь и помог уложить пострадавшую на носилки. Увы, мокрые волосы были отнюдь не из-за воды в кувшине. Девушка была белая, как мел, а со лба стекал пот.

– Что с ней?! – Дверь снова с грохотом открылась, а машина дернулась. Кто-то приложил все силы, для протискивания внутрь.

– Вы ей кто?

– Отец.

– Хорошо, закройте дверь.

Мужчина, которому на вид было около шестидесяти, захлопнул дверь. Машина снова дернулась. «Кажется, водитель – Кирилл? – сделает мне выговор», – отстраненно подумал я, быстро накладывая манжету тонометра на руку пациентки.

– Что случилось? – спросил я, втыкая оливы фонендоскопа в уши и накачивая грушу. Мужчина молчал. – Ну?

– Так вы…

– Говорите! Быстро!

– В общем, – приободрился он, – Саша танцевала вместе со всеми, внезапно побледнела, схватилась за живот и потеряла сознание.

«Ага, живот, значит… Уже лучше», – думал я, смотря на цифры артериального давления. Еще лучше, что давление было нормальным – 110/80. Это успокаивало.

– Спасибо. Вы не могли бы покинуть машину?

– Но я отец! – удивился мужчина, испытывая смешанные чувства.

– Вы говорить можете? – спросил я у девушки, которая тут же постаралась лечь на бок и поджать колени к животу.

Та кивнула, сжав зубы.

– Видите, она может сама говорить. Вы мне будете сейчас мешать, – раздраженно отрезал я.

– Но…

– Вы мне мешаете и тянете время! – прошипел я. Мужчина, видимо, придя в себя, молча вышел, громко хлопнув дверью. Мне оставалось только глаза закатить. В этот момент кто-то еще попытался проникнуть в машину, но отец девушки, видимо, решил подработать вышибалой и буквально вытащил незваного гостя.

– Что вы почувствовали?

– Очень… Очень больно, – сквозь зубы прошипела она. – Резкая боль… А потом слабость… В глазах потемнело… А потом Леша… Держал меня.

Говорила она прерывисто и на выдохе. Похоже, боль была сильная.

– А после чего боль возникла?

– Во время… Танца… Ух! – внезапно вскрикнула она.

– Чем-то болеете? – я с трудом уложил девушку на спину и принялся щупать живот. Он везде был мягким и пока никаких признаков хирургической патологии не демонстрировал. Странно.

– Нет… – с трудом прошипела она.

Живот был «чист». Тогда я решил пощупать малый таз. Что-то мне подсказывало, что проблема кроется где-то там.

– А что с циклом? По гинекологии?

– Ай! – вскрикнула она, когда я отпустил руку с малого таза. Справа. – Цикл не… регулярный… Эти дни… Были две недели… назад!

У меня закралось подозрение.

– Беременностей… не было! – снова выкрикнула она, когда повторный тест дал отчетливо положительный результат. Однозначно можно было сказать, что у девушки симптомы «острого живота». Я приспустил ей трусы. Девушка даже не шелохнулась. На них ничего не было.

Она снова попыталась повернуться на правый бок.

– Подождите, пожалуйста, – практически взмолился я, – мне надо катетер поставить, потом вернетесь на бок.

Девушка кивнула и явно с трудом осталась лежать на спине, положив руку на бортик каталки.

– А вы танцевали, да?

Та только резко кивнула.

– А кист на яичнике не было? – наугад поинтересовался я.

Девушка отрицательно помотала головой.

– Раньше была. Справа. Но потом исчезла, – бросила она.

О, кажется, пазл сошелся. Я достал катетеры. Венки у девушки были маленькими и тоненькими, как она сама. Миниатюрными. Но нужно было поставить капельницу с растворами, так что придется потерпеть. Катетер удалось установить с первого раза. Я добавил в раствор кровоостанавливающее, положил холод на живот и сел звонить в бюро госпитализации.

– Добрый день! Скорая, фельдшер Болтунов. Наталья Николаевна Никанорова, двадцать два года. Апоплексия яичника. Нет, шока нет. А поближе ничего нет? Понял.

Бюро дало почему-то не ближайшую больницу. Но ничего. Водители, когда надо, умеют летать. Должны быстро доехать. Собственно, так и вышло. В больнице мы были через двадцать минут. Давление девушка держала, и меня это успокаивало.

Кое-как подняв на неудобный пандус каталку, я передал девушку хирургам. Еще через пять минут, оформив все бумаги, я уже был в машине.

– А что с ней было?

Теперь настала моя очередь усмехнуться.

– Гинекология.

– Да что там могло быть? – удивился водитель Кирилл.

– Да как тебе сказать, – задумчиво ответил я, растягивая интригу, – много всего. У нашей пациентки была апоплексия яичника.

– Что это? – нахмурился Кирилл.

– Это когда яичник разрывается и кровотечение начинается, – постарался я объяснить.

Лекция водителю на тему проблем гинекологии никак не входила в мои планы. После вызова мне хотелось, как минимум, помолчать, как максимум – поспать, но до этого было еще далеко. Однако я на автопилоте отвечал на вопросы. Видимо, сказалась моя сущность преподавателя.

– И чем это грозит? – с недоумением спросил Кирилл.

– Большим кровотечением, шоком, смертью.

– Ничего себе!

– Ага, – согласился я, – теперь понятно, почему я не люблю гинекологию?

– Да блин, – отозвался Кирилл, – про тебя на станции такие слухи ходят… Везде жесть отыщешь, – хохотнул он. – Я успею отойти?

– Угу, – кивнул я, уткнувшись в планшет. – Возьми мне кофе, пожалуйста, а то мозги совсем не варят, – попросил я. Кирилл угукнул и ушел.

Солнечный октябрьский день совсем не располагал к работе. Несмотря на середину месяца, стояла удивительно теплая и ясная погода. Прозрачный воздух, тишина утра, шуршащие под ногами листья и аквамариновое небо, раскинувшееся от горизонта до горизонта, без единого пятнышка облаков. Умиротворение царило на станции скорой помощи, и, казалось, в этот погожий день люди передумали болеть и искать приключения. Часы показывали без пяти десять, а отсутствовали только три бригады. Удивительно.

Я сидел на скамейке, недалеко от машины, читал в одиночестве книгу, наслаждался погодой. Планшет лежал рядом и, казалось, ждал, когда я потеряю бдительность, чтобы вскоре он привлек внимание всего района своим громким оповещением в тотальной тишине. Именно поэтому я не шел в комнату отдыха, не снимал тяжелые и неудобные ботинки и не ложился в кресло. Одна из самых обидных примет у фельдшеров: как только ты снимаешь обувь – тут же прилетает вызов. Я не верю в приметы, но моя сегодняшняя напарница очень даже верила в них.

Если вызов был на улицу или общественное место – она всегда надевала перчатки. Считается, что если так сделать, то алкаши куда-нибудь исчезнут, а все придут в себя и ничего тяжелого не будет.

Упаси Боже при ней пожелать «хорошего дежурства», сказать «до свидания» или, самое страшное – «спокойной ночи!». Произнесшего это ожидает мучительная пытка, пока не будет произнесено что-нибудь максимально нейтральное. Хороший день превратится в худший столетия! А «спокойная ночь» обернется бесконечной чередой вызовов. Так во всяком случае гласит примета. За «последний вызов» я по молодости едва не получил в зубы. Раз по лицу мне получать категорически нельзя, то пришлось переучиваться – говорить не «последний», а «крайний». Хотя меня это страшно бесит, но приходится так говорить. Она никогда не меняется сменами. Если взять себе чужую, то получишь весь треш, мирно распределившийся бы по всем бригадам. Поэтому для нее эта тема табуирована. Она всегда радуется, если первый вызов – на констатацию смерти. Согласно суеверию, смена пройдет легко и без напряжения. Поэтому явиться в комнату и снять ботинки – значит нарваться на скандал. Новая примета. Я улыбнулся, размышляя на эту тему. В это время мои мысли прервал планшет, все-таки подловивший момент потери мной бдительности.

Повод к вызову: высокая температура, м, четырнадцать лет. Никакой дополнительной информации. Осталось только глубоко выдохнуть и сесть в машину, ожидая водителя и Киру, мою сегодняшнюю напарницу. Она появилась буквально через несколько секунд, швырнула в бардачок термос с чаем и плюхнулась рядом.

– Что там? – бросила она, доставая сигарету.

– Ребенок с температурой, – беспечно ответил я, передавая планшет.

– Фига себе, ребенок, – усмехнулась она, утыкаясь в девайс, и тут же скривилась. – Еще и ехать далеко.

Дверь открылась, и сел Рома – наш сегодняшний водитель.

– Здоро́во, – мы кивнули друг другу. – Куда? – Рома завел машину, забрал планшет и продиктовал адрес навигатору.

– Маршрут построен, – отозвалась Алиса. – Время пути – двадцать одна минута.

– Нам бы успеть раньше, чем за двадцать одну минуту, – обеспокоенно проговорил я, поглядывая на часы. Мы и так потратили две минуты на сборы.

– Не сцы, домчим, – успокоил меня Рома, – сегодня воскресенье, поэтому не парься.

У меня появилось подозрение, что вызов простым не будет. За четырнадцать лет родители уже должны были научиться сбивать температуру. Поэтому вариантов было два: либо там совсем кретины, либо нас ждал какой-то полный ужас. Или и то, и другое. Домчались мы действительно быстро, минут за пятнадцать. Мы с Кирой выпрыгнули из машины, взяли укладку и побежали к подъезду. Но смутное ощущение не отпускало.

– Давай кардиограф возьмем, – неуверенно бросил я, разворачиваясь к машине.

– Зачем? Там же подросток, – удивилась Кира, нахмурившись, – или ты думаешь…

– Молчи, – огрызнулся я, захлопывая дверь, – не каркай.

– Ого, да ты в приметы стал верить? – язвительно усмехнулась она, набирая код домофона.

– Да не то чтобы…

– Кто? – проскрежетал голос в домофоне.

– Скорая, – сказали мы хором.

Домофон запищал, открывая нам дверь.

– Вот зачем спрашивать «кто», если вызвали скорую? – проворчала Кира, втискиваясь в щель. – Бабка с пистолетом, кто… А ты посмотрел этаж?

– Ой, блин.

Пришлось снова выйти на улицу и посмотреть этаж.

– Двадцать первый.

Кира кивнула и резко нажала кнопку лифта.

Как ни странно, встретил нас папа. Я уже почти отвык, что папы способны разговаривать с врачами, а не сваливать разговоры на женщин.

– Проходите, – посторонился он. Выражение лица у него было подозрительно растерянным. – Бахилы? – почти на автомате спросил он.

– Мы не надеваем, – коротко отрезал я. Мужчина только кивнул и провел нас в комнату.

На кровати лежал подросток. И он мне сразу не понравился. Парень спал. Бледное, как бумага, лицо, на фоне которого алело какое-то пятно с неровными краями. Начиналось оно под носом, тянулось по границе скулы до мочки правого уха и уходило куда-то вниз на шею. Рядом с ним сидела женщина, вероятно, мама, и держала его за руку.

– Что случилось? – спросил я, а Кира щелкнула замком укладки и сразу села мерить давление.

– Да я даже не знаю, – растерянно ответила женщина, гладя сына по руке. – Вчера днем поднялась температура, около 39. Мы дали ему жаропонижающее и все. Ни на что не жаловался – горло не болело, насморка тоже не было… Вечером снова температура поднялась, но уже к 39,5… Мы снова таблетку дали. А утром… – она беспомощно развела руками, – Я никак не могу его добудиться. Он не просыпается, и все, – добавила она, испуганно глядя на нас.

– А вот это пятно, – я кивнул, – давно появилось? – В голову закралось очень нехорошее подозрение.

Женщина задумалась.

– Семьдесят на сорок, – растерянно констатировала Кира и начала быстро набрасывать присоски на грудь парня, для снятия ЭКГ. Я только поджал губы. Судя по всему, это уже был инфекционно-токсический шок. Плохо, очень плохо.

– Нет, вы знаете… – ответила она наконец, не обратив внимания на Киру. – Оно позавчера вечером появилось. Маленькое такое пятнышко, – она нахмурилась, – да, а утром оно стало больше. Когда температура поднялась, оно стало… – женщина механически посмотрела на свою руку и сжала ее в кулак, – да, с кулак. И продолжало расти. Внезапно глаза у нее стали огромными, и она в ужасе прижала руку ко рту.

– Он же в пятницу вечером прыщ на носу выдавил… – прошептала она и перевела полный ужаса взгляд на сына, не отнимая руки ото рта.

Да, моя версия подтвердилась. Это была флегмона из-за раздавленного прыща в области носогубного треугольника. Кира что-то злобно прошипела себе под нос, наблюдая за ползущей из недр кардиографа розовой лентой. Кардиограмма тоже мне не понравилась. Были признаки перегрузки.

– Мы едем в больницу, – резко сказал я, наклоняясь над ребенком. Мать только кивнула, сдерживая слезы, крепче сжав руку сына. Вот ненавижу, когда такое происходит, но что делать.

Я посветил фонариком в глаза, проверил болевые рефлексы, пока Кира ставила катетер… Да, ребенок в коме. Но что-то было не так. Нельзя из-за флегмоны так быстро уйти в кому. В голове мелькнула одна идея, но она мне очень сильно не понравилась. Я взял голову подростка и попытался согнуть шею, чтобы подбородок коснулся груди. Не тут-то было. Шея была как каменная, и удалось лишь чуть согнуть голову. Одновременно с этим ноги парня рефлекторно согнулись.

– Та-а-ак, – сдавленно протянула Кира, увидев результат моих действий. А я вздрогнул. Похоже, все было очень плохо. Намного хуже, чем я предполагал.

Я поднял ногу и попытался ее выпрямить в колене. Нога как деревянная, зато другая тут же согнулась. Мы с Кирой переглянулись – в глазах у нее читался тот же леденящий душу вывод.

– Надо интубировать, – шепнула Кира. Несмотря на то что сатурацию ребенок пока держал, это было неизбежно. Остановка или нарушение дыхания могли наступить в любой момент.

Я отвернулся и сжал кулаки. Надо вызывать подмогу. Такой случай я категорически не хотел брать на себя.

– А когда он последний раз в туалет ходил? – спросил я.

Мать только безнадежно пожала плечами.

– Днем… Вчера.

Плохо. Сложно было сказать, отказали почки или еще нет.

– Поставь мочевой катетер, – приказал я, набирая диспетчерскую.

Кира кивнула и зашуршала стерилизационными пакетами, доставая катетер из своей сумки. «Хорошо, что у нее всегда с собой», – отстраненно подумал я, слушая долгие гудки.

– Масло принесите, – бросила она отцу, не отрываясь от работы. Мне же ответили с другого конца.

– Нам срочно нужна помощь. Врачи или реанимация. Да, лучше реанимация. У пациента подозрение на менингит, флегмона лица и передней поверхности шеи, инфекционно-токсический шок, кома.

– Мочи почти нет, – мрачно сообщила напарница, демонстрируя едва заполненный мочеприемник.

Скверно. Благо, что реанимация была свободна. А на такой зов они примчатся, как на истребителе. Пока мы ожидали, я велел Кире сбегать за сумкой для реанимации и кислородом для последующей интубации подростка. Очень не хотелось этого делать – опыта интубации подростка у меня не было. В основном взрослые. Риск велик.

Когда Кира ушла, я поставил капельницы. Сам не мог отлучиться, поскольку был старшим, нельзя оставить пациента – он должен был быть под моим постоянным наблюдением.

– Что с ним? – едва слышно спросила мать подростка, поглаживая его бледную холодную руку.

Честно говоря, я не знал, что ей ответить. Рассказывать анатомию носогубного треугольника?

– Но это же всего лишь прыщ, – еле слышно прошептала она.

– Понимаете, – я механически накачивал манжету тонометра, зная, что состояние ухудшается, – кровоснабжение носогубного треугольника таково… – я запнулся. Как объяснить про кавернозный синус?

– Оно таково, что там проходят сосуды, связанные с мозгом. При выдавливании прыща может случиться, что гной прорвется не наружу, а вглубь. Ткани вокруг воспаляются, инфекция расползается и может попасть в кровь, а по крови – в мозг. Это случается редко, но… – мать громко всхлипнула, – похоже, именно это и произошло. Мне очень жаль.

Давление поднялось до восемьдесят на пятьдесят. Уже что-то. Дверь с треском открылась, и на пороге стояла запыхавшаяся Кира, обвешанная сумками – в одной была укладка реанимации, в другой – аппарат искусственной вентиляции легких и кислородный баллон, под мышкой были зажаты транспортные носилки.

– Будто в спортзал сходила, – сдавленно пробормотала напарница, сбрасывая груз.

С шорохом она расстегнула молнию, я достал ларингоскоп и ворох изогнутых клинков, лихорадочно размышляя, какой брать. Нет, гадать совсем не хотелось. Я быстро измерил расстояние от резцов до мочки уха и выбрал клинок. Оказалось, я ошибся бы на номер, если бы взял наугад.

– Поможешь? – кратко спросил я. Кира кивнула, заметно напрягшись.

Мы осторожно переложили подростка на носилки и опустили их на пол – на кровати было не развернуться. Затем Кира запихнула под шею и плечи толстый валик из свернутого полотенца, а я встал на колени со стороны головы мальчика, проверил ларингоскоп и наклонился, готовясь к манипуляции. В глаза тут же затекла капля пота. И в этот момент прорезался звонок домофона, а я мысленно возопил, чтобы это были они, спецы. Интубация откладывалась. Теперь это сделают профессионалы.

Когда они поднялись, я быстро передал документы, коротко доложил ситуацию. Врач стремительно осмотрел, резко кивнул и забрал подростка, едва попрощавшись. С тем самым врачом мы встретились через неделю. После планерки он подошел и тихо спросил:

– Помнишь парнишку с флегмоной?

Я кивнул, внутри все похолодело.

– В общем, его не спасли. Увы. Умер через сутки после поступления, – он похлопал меня по плечу. – Но ты сделал все, что мог, и сделал правильно. Такое иногда бывает.

После он ушел, оставив меня одного осмысливать этот случай снова.

Эти сутки я дежурил с врачом. Повезло. Буду работать только руками. Причем, врач-педиатр, значит, вообще все должно пройти гладко, тихо и несложно. Собственно, как ни странно, так и получилось. Больные животы, гастроэнтериты, ОРВИ, «громко плачет» и прочая подобная ерунда. Прямо сложно поверить своему счастью!

Но вот один вызов, под вечер, все-таки оказался не таким простым. Точнее, там все было несложно по сути, но очень непросто по эмоциям…

Семь часов вечера, на планшет поступает вызов: высокая температура, кашель, мужчина, пятьдесят лет. Мы спокойно доехали до дома, поднялись, как обычно, на пятый этаж без лифта, где нас встретил вызывавший. Низкого роста, полный, даже скорее обвислый. Вытянутая майка, такие же спортивные штаны. Но, посмотрев на него, мы молча переглянулись. Он был мокрый от пота и бледный. Даже почти белый, несмотря на темную кожу. «Ой, нехорошо», – мелькнуло у меня в голове.

– Проходите, – мужчина пропустил нас в квартиру и закашлялся.

Кашель был влажным, хриплым. Мне даже показалось, что я слышу хрипы при дыхании. Это заставило напрячься. «Похоже, надо прямо сейчас спуститься за кислородом», – подумал я. Пока мы пробирались через короткий, заставленный различными вещами коридор, на кухню, я заметил еще один «красный флаг», окончательно решивший дело. У мужчины была одышка. Явная и очевидная – шумное дыхание, крылья носа раздувались, а мышцы шеи напрягались. К тому же губы посинели. Дыхательная недостаточность, и весьма серьезная. Когда он сел в попытке отдышаться, я тут же повесил пульсоксиметр и вовсе не удивился показанной прибором цифре. 86, нет, уже 88 процентов. Сатурация была просто очень низкой. Видимо, мужчина не просто кашлял и страдал не просто ОРВИ. Тут явно была пневмония. Собственно, не дожидаясь приказа врача, я уже разворачивался, чтобы бежать за баллоном. «Лучше сразу два взять», – решил я. На всякий случай.

– Да я кашляю уже четвертую неделю, блин, – застал я конец фразы мужчины… – Сначала просто приболел, ну, думал, ничего серьезного. Забил, мол, само пройдет. На работу ходил, пока совсем в доходягу не превратился.

Мужчина взял паузу, восстанавливая дыхание. Зашуршала молния на сумке, я достал канюли, присоединил к баллону. Затем прикрепил их к его носу и открыл вентиль. Привычно зашипел баллон, выпуская кислород. Мужчина несколько раз глубоко вдохнул и расслабился, почти что улыбнувшись.

– Ох… Хорошо…

Я скосил глаза на пульсоксиметр. Почти сразу цифры поползли вверх, и уже через полминуты прибор показывал 94 процента. «Что ж, неплохо», – отметил я про себя. Дальше надо было померить давление, температуру, снять ЭКГ, измерить глюкозу… Все как обычно. Эти действия стали настолько привычными, что превратились в условный рефлекс.

– А дальше что было? – нарушил повисшую паузу врач.

– А дальше ниче такого особого. Плохо, конкретно припекло. Лезу по лестнице домой. Чую – дышать нечем. Присел, отдышаться пытаюсь. Чуть полегчало – еще на этаж поднялся. Стою, дышу, как паровоз, еле-еле.

– После этого вы вызвали врача? – мягко продолжил врач.

– Да куда там! – махнул рукой мужчина, – Какой нафиг врач? Бабки нужны! Дотащился как-то до конца смены. А под конец думаю: все, мне крышка. Сижу, задыхаюсь, хоть тресни. Воздуха не хватает, хоть вешайся!

Просигналил термометр. Тридцать девять. Я на автомате обтер его спиртовой салфеткой и спрятал обратно в сумку.

– Поднимите майку, – попросил я, – мне ЭКГ сделать надо.

– Зачем? Мне в больничке делали. Вон, в бумажках ваших, – он кивнул в сторону лежащих на столе выписок. – Опять тыкать будете?

– Нам надо знать, что с сердцем сейчас, – спокойно ответил я, разматывая «косичку».

Мужчина недовольно заворчал и снял майку, встал и явно направился в комнату, забыв, что привязан к баллону.

– Стойте! – резко остановил я его. – Сидя сделаем. Вам не надо сейчас ходить!

– Да что за бред? – возмутился мужчина. – Я ж могу! Не маленький!

– Мы нисколечко в вас не сомневаемся, – примирительно вмешался врач, усаживая пациента обратно на стул. – Но вам сейчас действительно лучше сидеть. Что дальше было?

– Да… – протянул мужчина и поморщился, – Ванька, сменщик мой, глянул на меня – да как заорет: «Ты сдохнешь тут!» Скорую и вызвал. Ваши приехали, чего-то там дали, в больничку препроводили. Две недели отлежал. Пневмонию поставили, – едва ли не с гордостью сказал мужчина, – значит, не слабак я, не нытик! А… – закончить фразу пациент не успел…

На ленте ЭКГ, запустившейся секундой ранее, отразился хаос – все зубцы и отведения смешались. «Эх, переделывать», – вздохнул я.

Дождавшись окончания приступа кашля, я быстро доделал все, что требовалось, пока врач собирал анамнез.

– Так, вас отвезли в больницу. Дальше что было?

– Да ничего особенного. Кололи что-то. Орал, мама не горюй! После каждого укола думал – конец! Че вы такое болезненное колете, а? – Мужчина машинально провел рукой по бедру.

– Антибиотик, скорее всего, – флегматично ответил врач. – Выписали вас, – врач взял выписку. – Ого… Сегодня.

Я заглянул через плечо врача посмотреть, что там написано.

«Внебольничная двусторонняя нижнедолевая пневмония. Дыхательная недостаточность второй степени». Возбудителя я не успел увидеть. Да это и не нужно было. Надо понимать, с чем работаем, без точных подробностей. Все равно это не играет никакой роли.

«Странно, – подумал я, – его сегодня выписали, но очевидно же, пациент болеет все той же пневмонией и лучше не стало!»

– Простите, а когда выписывали, вам лучше стало? – поинтересовался врач, откладывая выписку.

– Да хуже, блин! Я ваще не понял, почему меня выписывают! Температура упала, и ладно. А я тряпка. Сумку еле допер, а там – майка, трусы, кружка! Чуть коньки не отбросил, пока на пятый этаж без лифта залез! Кто его знает, почему выписали?!

– Да, это очень странно, – согласился врач, прикладывая фонендоскоп к груди. Через несколько секунд он снял «уши» и протянул мне… На том конце звучала жуткая симфония – хрипы были настолько громкими, что мне показалось: даже фонендоскоп не нужен, приложи ухо к груди и услышишь. Как будто в стакан с водой опустили трубочку и начали в нее дуть. Вот так звучат хрипы. Но обычно они едва слышны, а сейчас…

– А кашель у вас какой? – поинтересовался я, передавая фонендоскоп врачу.

Этот случай был слишком похож на пневмонию из учебника, чтобы оказаться правдой.

Есть такой тип пневмонии – крупозная, или долевая. Когда поражается целая доля легкого. Это очень много: справа такая пневмония выключает треть легкого, а слева – сразу половину. В общем, опасное состояние.

Сначала бактерии оказываются в альвеолах и повреждают их. Из-за повреждения и без того тоненькой стенки альвеолы начинают отекать, капилляры расширяются, и альвеолы заполняются плазмой и эритроцитами. Кровь, образно говоря, приливает к легким в большем объеме, чем требуется.

В этот же период воздух перестает поступать в пораженные участки, и они выпадают из газообмена.

Затем наступает вторая стадия – стадия красного опеченения. Эритроциты продолжают поступать в альвеолы, все сильнее уплотняя их. Бактерии тоже продолжают активно размножаться и сражаться с лейкоцитами. Эти бои все сильнее разрушают окружающие альвеолы, как при битве Кинг-Конга и Годзиллы. Легкое в эту стадию становится таким же плотным, как печень. Отсюда и название – о-печен(ь) – ение.

Третья стадия – серое опеченение. Теперь на поле битвы больше лейкоцитов, чем эритроцитов. Это уже не локальные битвы в отдельных участках легких, а массированные атаки вдоль всей линии фронта и даже в тылу. Эритроциты, оказавшиеся в эпицентре этого сражения, гибнут и разрушаются. Гной, образованный из погибших лейкоцитов и бактерий, пропитывает все пространство и может попасть в плевру. Пораженная часть легкого все такая же жесткая и плотная.

Четвертая стадия – разрешение. Битва закончена, организм победил. На поле битвы приходят специальные клетки-«мусорщики» и постепенно убирают остатки погибших клеток и бактерий. Включаются механизмы для вычищения гноя и продуктов распада. Легкое постепенно возвращается к обычной работе. Там, где были самые массивные разрушения, образуются рубцы, и в этом месте газообмен больше не происходит. Мертвая зона. А может быть и так, что не во всех местах удалось подавить врага. Вокруг пораженного участка лейкоциты выстраивают оборонительные валы-капсулы, запирая в них выжившие бактерии, которые то и дело совершают вылазки. В этом месте образуются абсцессы. В них легочная ткань окончательно разрушается и превращается в гной. Рано или поздно лейкоциты переходят в последнюю атаку, разрывают капсулу, и гной вытекает в бронхи.

Вот при такой тяжелой долевой пневмонии есть очень характе́рный кашель – с «ржавой мокро́той» (цвета ржавчины из-за распада эритроцитов). Это очень-очень редкое явление, и нам часто говорили, что сейчас не встречается. За время работы на скорой я тоже ни разу не видел. Поэтому спросил наугад, но мало ли…

– Знаете, мокрота очень странная. Она какая-то красно-коричневая. Багровая.

Мы с врачом застыли на мгновение, переглянувшись. Повисла тяжелая тишина.

– А вы ее никуда не сплевывали? – осторожно поинтересовался врач, сдерживая волнение.

– Да как же не сплевывал? Сплевывал. Вон, стакан стоит, – он кивнул на чашку возле раковины.

Я подошел, заглянул. И обомлел. Жидкость в стакане была коричневой. Ржавой.

– Жесть… – не выдержал я и протянул стакан врачу.

– Да уж, – тихо подтвердил он. – Никогда такого не видел.

– Я только в учебниках читал.

– Аналогично. Ну что, – врач хлопнул ладонями по коленям, вставая, – едем в больницу. Ситуация у вас очень тяжелая.

– Но меня только сегодня выписали! – начал сопротивляться мужчина. – Дома посидеть охота! Отдохнуть!

– Тогда завтра мы приедем вас констатировать, – холодно и равнодушно сказал врач. – Дима, собирайтесь. Мы уезжаем.

Я удивленно приподнял бровь, но поспешил собирать вещи.

– Что значит «констатировать»? – нахмурился мужчина.

– Это значит, что вы умрете. А мы это подтвердим и оформим бумаги, – четко и жестко ответил врач, остановившись в дверном проеме и посмотрев прямо на пациента.

– Но…

– Вы остаетесь? Тогда подпишите отказ от госпитализации. Да, сначала форму отказа, что вы уведомлены о том, что в случае отказа велика вероятность смерти… – Врач не успел закончить, как мужчина перебил его.

– Да вы чего, гоните?! – перебил его мужчина. – Нормально сказать не можете?! Без этих ваших страшилок?!

– Нет, не могу, – отрезал врач. – Вы едете?

Врач скептически посмотрел на пациента: «По-другому уже пробовали, кто бы слушал» – читалось в этом взгляде. Потом кивнул мне на дверь, давая понять, что надо искать помощников. Спускать мужчину вдвоем было бы неразумно. Через четверть часа мы погрузили мужчину в машину и отвезли в больницу.

А пока врач заполнял бумаги, на меня нахлынули воспоминания.

Это было давно. Кажется, что в прошлой жизни. Гастроли в Китае. Шанхай. Декабрь. После спектакля я решил погулять по городу и сходить на свою любимую Английскую набережную, напротив квартала Пудун. Это оттуда открывается невероятная панорама на знаменитые шанхайские высотки – «Открывашка», «Початок», «Шанхайская жемчужина» и другие. Пока я шел от отеля, наслаждался обычной китайской суетой: невероятный уличный стритфуд из крабов, огромных креветок, рыбных шашлычков – морские гады на любой вкус… Невероятные ароматы просто вскружили голову! Плотный поток китайцев не иссякает даже в половину двенадцатого ночи – все куда-то бегут, спешат, толпы иностранцев стараются не раствориться в такой же толпе местных, отовсюду звучат клаксоны моторикш, машин, велосипедов. И все это под удивительными украшениями из красно-золотых фонариков, драконов, каменных жаб… Всем сердцем люблю Шанхай – его сердце бьется одновременно с моим. Я чувствую себя невероятно живым в этом вечно бегущем и спешащем городе.

В номер я вернулся уже почти в два часа ночи и почувствовал, что мне нехорошо. За компьютером сидела сопровождающая учащихся школы, которых взяли с театром на гастроли, и писала отчет в Москву. А я просто повалился на кровать и чувствовал, что мне становится совсем плохо. Видимо, простудился за кулисами – у китайцев почему-то не принято закрывать входные двери, и в Шанхайской опере было невероятно холодно. На улице около нуля, а в помещении хорошо, если плюс десять. Мы все в тонких костюмах, вспотевшие, носились по холодным помещениям… В общем, я прямо чувствовал, как повышается температура. Не мог. Сил не было, и я как лежал, так и выключился. Где-то в четыре утра сопровождающая разбудила меня, сообщила, что все сделала и уходит. Я снова вырубился.

Проснулся… Не знаю когда – окон, выходящих на улицу, не было, а жил я в номере один. Как солист. Такая вот привилегия. Точнее, даже не проснулся. Очнулся. Весь мокрый. Настолько, что одеяло можно было выжимать. Кое-как на ватных ногах и с мутной головой нашел термометр. Сорок и пять. Кошмар. Но я не особо придал этому значения – раньше по прилете в Китай у меня поднималась очень высокая температура. Проходят сутки – и словно ничего не было. Поэтому, выпив комбинированный жаропонижающий напиток, я снова отключился. Когда очнулся, температура была той же – сорок и пять. Я по-прежнему мокрый, кровать, одеяло, подушка – все мокрое. Перелег на соседнюю кровать, съел дольку поме́ло, купленного накануне, и снова провалился в забытье. Очнулся, а в телефоне почти полсотни сообщений от мамы. Она была в панике, что я не отвечаю. Кое-как набрал сообщение: «Заболел, все нормально, это как обычно». Снова термометр, долька помело, лекарство, спать. И так по кругу. Сообщение маме, термометр, те же сорок, помело, бутылка воды, жаропонижающее лекарство, спать… На шестой такой круг жаропонижающее закончилось, а я начал бредить: стены съезжались, и казалось, вот-вот раздавят. Они двигались, смеялись, подушка и одеяло летали по комнате, а я сражался с этим всем, как Дон Кихот с мельницами. Когда окончательно очнулся, стало по-настоящему страшно – я был на коленях в ванной и совершенно не понимал, что происходит. Кое-как умывшись, я почувствовал себя значительно лучше, голова прояснилась, и я мог стоять на ногах без риска упасть. Термометр показал 38,8. Придя в себя, я все-таки более осознанно заглянул в телефон. Прошло пять дней.

Пять дней я был вот в таком состоянии, и никто, ни один человек не поинтересовался, что со мной происходит! Ни одного сообщения! «Погодите, – мелькнула мысль, – а как же спектакли?! Я пропустил пять, и никто не спохватился?! Быть такого не может! Это бред». В этот момент в дверь постучали. Я кое-как ее открыл. За ней оказался один из артистов. Уже даже вспомнить не могу кто именно.

– У тебя все в поря… – начал он, но замолчал. – Что с тобой?

– А что со мной? – от длительного молчания рот пересох, и я едва шевелил языком.

– Ты белый. И тощий. Ты смерть станцуешь без грима, – растерянно сообщил коллега.

– Я болею. А спектакли? – кое-как ответил я, опираясь на дверь. Сил стоять не было.

– Так их отменили. Две недели выходных.

Вот как. Поэтому никто и не поинтересовался, что меня нет.

– Может тебе принести что-то поесть? – участливо поинтересовался коллега.

– Да. Пожалуй, – силы таяли на глазах. – И сообщи, что мне нужна помощь…

Коллега принес мне целый пакет еды и воды. Но съесть я смог только пару ложек риса. Оставшейся едой мне предстояло питаться еще несколько дней. Руководство позвонило и сообщило, что медицинской страховки нет, поэтому могут предложить антибиотики или платно обратиться в местную больницу в порядке общей очереди. Обе идеи мне показались сомнительными. Но сидеть в китайской больнице с моим состоянием мне показалось еще более неразумным. Мне выдали пачку антибиотиков. После первой же таблетки стало легче. Из номера и отеля я смог выйти на третий день. Непередаваемое чувство.

Уже в Москве, после возвращения, я пошел к врачу выяснить, что это было. На рентгене обнаружились множественные рубцы, и врач предположила, что я перенес двухстороннюю крупозную пневмонию и просто чудом выкарабкался. «Видимо, спортивному организму хватило сил, – усмехнулась она, – а дураков Бог просто очень сильно любит».

– Дима? У тебя все в порядке? – голос врача выдернул меня из воспоминаний. – Ты чего завис?

– Да так, вспомнил один эпизод из своей жизни, – отмахнулся я, стараясь отвлечься от неприятных мыслей. Помело я до сих пор есть не могу.

– А, ну-ну, – хмыкнул врач, закрывая вызов.

С врачом встретились через неделю. Он спросил:

– Помнишь, мы мужика с пневмонией отвезли?

Я кивнул. Конечно, помню.

– Ну, в общем, он умер. Не выдержал.

Я молча кивнул. Кому-то везет. Кому-то нет. Жизнь, как она есть. Меня еще раз передернуло от воспоминаний, особенно о том, как врач сказала, что Бог просто любит дураков.

Весь прошлый вечер и часть ночи я провел за компьютером, составляя лекцию и презентацию к ней для фельдшеров. Точнее, для выпускников медколледжа, проходивших на нашей станции переподготовку для работы на скорой помощи.

В России, да и не только, мало окончить колледж или вуз для приема на работу.

На каждую специальность часто требуется дополнительный диплом. Сейчас поясню. Вот студент заканчивает медицинский колледж по специальности «лечебное дело». Но этот диплом дает право работать только фельдшером на фельдшерско-акушерском пункте[10]. Для трудоустройства фельдшером на скорую помощь он должен пройти профессиональную переподготовку по специальности «скорая и неотложная помощь». Медсестра, окончившая базовый факультет, не может пойти работать в косметологический салон без специальности «сестринское дело в косметологии». Так обстоит дело по многим специальностям. Даже есть отдельные специальности для работы в каждом клиническом отделении больницы: «сестринское дело в хирургии», «сестринское дело в педиатрии» и тому подобное. Массаж, кстати, тоже требует соответствующей переподготовки. Я не знаю, как этот закон обходят в спортивных вузах, но их выпускников, как я понимаю, приравнивают к обладателям медицинских специальностей. Так что если массаж предлагают люди без медицинского образования, то, вероятно, это не совсем легально. Точно так же, как и лечебная физкультура и реабилитация. Когда тренеры без медицинского образования в разнообразных фитнес-центрах предлагают восстановительные комплексы, то это часто обман.

У врачей все обстоит еще строже. Обладая лишь базовыми дипломами, они могут работать только участковыми терапевтами или педиатрами, в зависимости от специализации.

Чтобы стать узкопрофильным специалистом, им требуется окончить ординатуру. И если для среднего медицинского персонала переобучение укладывается в несколько месяцев, то ординатура – это два года учебы. И она тоже считается лишь базовой. Например, врачу, решившему стать косметологом, необходимо получить сначала основное образование, затем пройти ординатуру по специальности «дерматовенерология», а затем еще профессиональную переподготовку по косметологии. Причем для выполнения различных инъекций или работы с аппаратами требуются дополнительные сертификаты.

Но вернемся к лекции. Так получилось, что руководство станции предложило мне прочесть несколько лекций по неврологии. Меня это крайне удивило: во-первых, я не врач, а во-вторых, что я, фельдшер, могу рассказать будущим коллегам? Да, неврология – действительно мое любимое направление, и я с удовольствием погружаюсь в нее и изучаю. Для меня нет ничего более прекрасного и удивительного, чем нервная система. Все, абсолютно все процессы, происходящие в организме – это прямой результат работы нашего мозга. Ничего не делается без его ведома и контроля. То, какие поразительные вещи происходят под управлением головного мозга, просто невозможно описать, не скатываясь в бесконечное восхищение и дифирамбы. А насколько изящна нервная регуляция и ее биохимия! Это же просто симфония! Как работают нейромедиаторы, как их взаимодействие формирует нашу уникальную личность! То, что все наши эмоции, мысли, память, реакции на различные ситуации – это все результат работы горстки молекул в мириадах сочетаний.

Только подумайте и оцените, сколько всего должно произойти за секунды… Сначала наша лобная доля должна осознать, что хочется чая. Для этого сигнал о жажде… А о том, как она возникает – это отдельная история! Поэтому ограничимся конечной целью – возникла жажда. Эта информация из ствола мозга поступает сначала в лобную долю. Та «решает»: «О, человек хочет пить!» – и передает сигнал в префронтальную кору, мгновенно рассчитывающую алгоритм этого действия. Но прежде чем сделать его, префронтальной коре требуется собрать всю необходимую информацию: из центра памяти поступают образ воды и чашки, а также ощущение удовольствия от питья. Затем зрительный анализатор обнаруживает глазами объект, визуально совпадающий с тем, что хранится в памяти (гиппокампе). Для осознания нами того, что чашка – это чашка, зрительный анализатор собирает визуальный пазл: он воспринимает только отдельные признаки объекта: цвет, форму, размер и прочее. В затылочной доле вся эта фрагментарная информация интегрируется воедино, и нечто белое, цилиндрическое с ручкой, твердое, размером с ладонь, превращается в цельный объект, получающий в специализированной зоне коры ярлык: «чашка». Эта информация сверяется с тем, что хранится в гиппокампе. Когда оба образа совпали, информация о том, что перед человеком именно чашка, а не что-то другое, поступает в префронтальную кору. Тот же процесс происходит с оценкой воды. Затем здесь же «вычисляется» расстояние до чашки: можно ли просто протянуть руку, или к чашке надо идти. Предположим, что достаточно просто протянуть руку. Когда префронтальная кора сопоставила желание, видимые объекты и варианты решения задачи, сигнал отправляется в прецентральную извилину, чтобы та рассчитала, какие мышцы для этого нужно использовать. Затем генерируется схема движения, направляющаяся в стриопаллидарную систему, она же – базальные ганглии, где происходит активация необходимых движений. Движение под действием таламуса и других структур «очищается» от всего лишнего, «подкрепляется» дофамином из substantia nigra (черной субстанции) для обеспечения плавности, отправляется в мозжечок, где координируется вся мелкая моторика, анализируется положение тела в пространстве, корректируется схема движения, исходя из этого положения, и возвращается в базальные ганглии; параллельно информация отправляется в красные ядра, стабилизирующие позу человека. Когда все согласовано, информация из прецентральной извилины окончательно уходит в спинной мозг, который и осуществляет движение – потянуться за чашкой и взять ее. Все эти процессы, сильно упрощенные мною, происходят буквально за долю секунды, под действием возбуждающих и тормозящих нейромедиаторов.

И подобный сбор информации, и анализ осуществляется параллельно в тысячах других процессов, происходящих одновременно с попыткой потянуться за чашкой. Среди них: оценка работы сердца, дыхания, артериального давления; запуск подготовки пищеварительного тракта к приему воды; изменение настроения; параллельное обдумывание будущих задач; оценка звуков, вкуса и тактильных ощущений и еще бог весть чего.

Разве это не поэма? Разве этим можно не восхищаться? Вот и я не устоял перед этим великолепным чудом и погрузился в неврологию с головой. Но преподавать? Будущим коллегам? Мне откровенно было страшно. Хотя почему нет, в конце концов? Главной проблемой стало решить, о каких заболеваниях обязательно стоит поговорить. Понятно, что инсульты и больные спины были в приоритете. Но ведь есть еще уйма всего… Получался огромный материал. Поэтому, сделав волевое усилие, я решил опустить все, помеченное как «редкое заболевание». Хотя некоторые были невероятно интересны… Но время было очень ограничено.

Лекции у меня стояли после смен. То есть, отработав сутки, утром я оставался и проводил еще шесть часов занятий…

– Дима, кидаю вызов, там, как ты любишь – ничего не понятно, – прозвучал голос диспетчера в трубке.

Я усмехнулся. Не знаю, откуда взялось такое мнение, что я обожаю все непонятное и «с переподвыподвертом», но у диспетчеров явно укоренилось именно такое представление о моей работе. Хотя, честно признаться, я как раз гораздо больше предпочитал знакомое и понятное. На что-то сложное всегда рассчитывал попасть вместе с врачами и посмотреть, как они работают. Но когда я один… В такие моменты я лентяй – мне бы обычные больные спины.

– А что говорит? – я принял поступивший вызов с поводом: «плохо хроническому больному».

Под такой универсальной формулировкой скрывалось все, что не вписывалось в стандартные шаблоны. За ней могло прятаться что угодно.

– Да… Жалуется, что снизилась чувствительность в руках-ногах и появилась непонятная слабость, которой раньше не было, – диспетчер, как мне показалось, говорила несколько раздраженно, – ничего внятного не может объяснить. Съезди, посмотри. Скорее всего, опять какой-нибудь корешковый… Не инсульт же выставлять в двадцать лет? А это неврология, ты ее обожаешь. Вот и разбирайся, специалист.

Я только пожал плечами. Слова диспетчера не особо прояснили, чего ждать, но меня успокаивало, что там не тяжелобольной и не кардиология.

– Хорошо. Выезжаю, – я протянул водителю планшет с адресом и мысленно приготовился к неизвестности.

Через десять минут мы были у парадной. Захватив необходимые укладки, я поднялся на восьмой этаж, где меня уже ждал молодой и явно испуганный парень. Он стоял, опираясь на косяк двери, был слегка бледным, но я отметил его отличную физическую форму – парень явно не чужался качалки и следил за собой. «Может, перетренировался?» – мелькнула мысль. При перетренированности бывают эпизоды внезапной слабости, если нагрузка чрезмерна и не компенсируется питанием. Но гадать было бесполезно. Мы прошли в квартиру. Я отметил про себя, что парень идет очень странно – почти не сгибая ног в бедрах. Его походка меня насторожила: стопы работали нормально, а вот движение в тазобедренных суставах явно давалось с трудом. Руками он тоже манипулировал странно – кисти, пальцы, предплечья действовали как обычно (пока мы шли, он придерживался за стену, чтобы не упасть), а вот в плечевых суставах амплитуда движений была резко ограничена.

– Давно вы так передвигаетесь? – поинтересовался я, проходя в комнату.

– Как? – переспросил молодой человек и буквально рухнул в кресло напротив.

Я задумался, как бы описать его походку, и не придумал. «Ладно, начнем с основ», – решил я.

– Хорошо, оставим пока походку. Расскажите, что вас сейчас беспокоит больше всего?

Парень тяжело выдохнул и с минуту задумался.

– Это… Сложно. И звучит очень странно.

– Постарайтесь рассказать как есть, – мягко подбодрил я, давая понять, что не собираюсь ставить под сомнения его слова.

– Прямо сейчас я чувствую какую-то странную усталость. А еще – слабость в мышцах. Я едва хожу. Обычно я легко поднимаюсь по лестнице, а теперь мне приходится после каждого пролета стоять минут по пять, чтобы собраться с силами. Пришлось даже лифтами пользоваться, потому что… – Парень замялся, лицо исказила гримаса страха. – Потому что постоянно ощущение, что ноги вот-вот откажут и я так и останусь сидеть на лестнице посередине пути.

В голове пронеслась целая лава мыслей, но я пока решил не подгонять факты под диагноз.

– А как давно эти ощущения появились?

– Да понимаете… – Парень задумался, потирая виски. – Вот так выраженно – около недели. Я думал, может, перетренировался, само пройдет. – Парень слегка закашлялся. – Я спортсмен, легкоатлет. Примерно месяц назад перенес ОРВИ, скорее всего, ковид. После того как выздоровел – слабость была жуткая, одышка – поднимусь на второй этаж и долго стою, пытаясь перевести дыхание. У меня такое уже было после ковида. Приходил в норму месяц. А тут – один в один. Ну я, естественно, стал постепенно возвращаться к тренировкам. Неделю позанимался – вроде бы ничего, дыхание восстановилось, начала сила возвращаться… – снова легкий кашель, как будто он подавился слюной. – Простите. А потом мои показатели внезапно стали ухудшаться. Вместо того чтобы расти… Тренер орет, твердит, что я лентяй и ни черта не делаю. Но я-то выкладываюсь из последних сил! Решил, что, раз сил нет, надо еще увеличить нагрузку. На тренажеры сел. Как-то так интенсивно потренировался, что на следующий день валялся пластом – все болело дико. Ну вот и подумал – дурак, перетренировался. «Отдохну пару деньков – и полегчает». Причем загадочно: объем силовой был небольшой, а выжался досуха, как будто сотню стометровок отбегал. В общем, я уже неделю ничего не делаю – только в магазин хожу. А силы продолжают убывать. И слабость нарастает. Поехал бы в больничку, да сил просто нет. Вот и вызвал вас.

Пока молодой человек излагал свою историю, периодически сглатывая и покашливая, у меня в голове начал складываться тревожный пазл, но картина оставалась смутной.

Перенес ОРВИ. Месяц назад.

После этого был период слабости, который прошел, а затем, получается, примерно три недели назад, слабость вернулась и с тех пор только усиливается.

Уже неделю нет никакой нагрузки, а симптомы прогрессируют.

Плюс этот периодический кашель, как будто слюной давится.

«Очень странно», – подумал я. А когда картина не ясна, лучше придерживаться стандартного алгоритма обследования.

– А боли есть? – спросил я первым делом.

– Да вроде бы нет, – парень неуверенно пожал плечами.

– А ощущение онемения? Покалывания? Мурашки?

Парень задумался.

– Да, есть кое-что, вот здесь и здесь, – парень провел ладонями по внешней поверхности обоих плеч и растер бедра, – как будто ногу отсидел, знаете, ощущение онемения, «ползания мурашек», иногда – что под кожей песок.

Хм, интересно. Проксимальные отделы расположены ближе к туловищу. Обычно при периферических нейропатиях слабость и онемение начинаются в дистальных, то есть удаленных отделах конечностей. А вот такая проксимальная локализация… Сколько ни напрягал память – ничего подходящего в голову не приходило. Да и это покашливание – еще один тревожный звоночек.

– А кашель давно мучает? Сохраняется со времен ОРВИ?

– Нет, кстати, он появился недавно. Да и это не совсем кашель… – поправил себя он. – Слюни стали течь. Сглатываю и чувствую, что она как будто не туда идет. И даже есть стараюсь только маленькими порциями. Только задумаюсь о чем-то, особенно когда воду пью – опять как будто попадает «не в то горло».

«О!» – внутренне вздрогнул я. Это уже был крайне весомый симптом. Очень серьезный.

– А «недавно» – это когда примерно?

– Да вот, дня три, наверное.

Я непроизвольно заерзал на стуле. Все это очень напоминало проявления бульбарного синдрома – поражения ядер черепных нервов, ответственных за глотание. Но у меня в голове ничего не складывалось в единую картину.

Это не инсульт – слишком длительное развитие симптомов.

Это не похоже на известные мне полинейропатии – там обычно симптоматика распространяется от дистальных отделов (удаленных частей тела) к проксимальным (ближним). И часто есть сильные боли. А тут – нет. Только онемение в проксимальных зонах.

Сам по себе бульбарный синдром? – но при нем обычно еще меняется голос, речь становится невнятной, гнусавой, а этого нет.

Похоже на миастению? – но там слабость нарастает при нагрузке и уменьшается в состоянии покоя.

Ботулизм? Но инкубационный период… Не слишком ли затянуто начало?

Энцефалит? Возможно…

– Клещ не кусал случайно? – спросил я, вспомнив про клещевой энцефалит.

Парень отрицательно покачал головой. «Ну, то, что он его не видел, не значит, что укуса не было», – промелькнула мысль.

«Может, что-то наследственное проявилось? Или, страшно подумать… Может быть, в голове что-то проросло?» Опухоли мозга всегда дают очень пеструю симптоматику. «Так, мне нужно время на размышление. Пока буду думать, проведу осмотр – выясню, насколько его ощущения подтверждаются объективно».

Результаты осмотра оказались таковы: слабость действительно преимущественно в плечах и бедрах, сила мышц оценивается в три-четыре балла из пяти. Самостоятельно двигать конечностями может, но, если создать даже небольшое сопротивление – сила сразу значительно падает. Зато кисти, предплечья, голени и стопы – все в полном порядке, не подкопаться. С чувствительностью ровно такая же петрушка: субъективные ощущения онемения и «песка» совпали с объективно выявленными гипестезией в указанных зонах.

И тут меня буквально осенило. Даже холодный пот выступил на лбу. Ведь только вчера я решал, включать ли это заболевание в лекции. Но все источники настойчиво утверждали, что оно очень редкое. И я не включил его в программу. Синдром Гийена-Барре! Одна из немногих острых демиелинизирующих полинейропатий, имеющая аутоиммунный характер. Для него как раз характерны восходящая проксимальная слабость и нарушение чувствительности. И обязательная двусторонняя симметричность. А еще при нем нередко нарушается глотание. И главное – может быстро поражаться дыхательная мускулатура. В памяти всплыло, что эта полинейропатия нередко требует ИВЛ и пребывания в реанимации. Вот только этого мне не хватало! Да елки-иголки! Ну почему опять на меня?!

– Собирайтесь, срочно едем в больницу, – твердо сообщил я, уже принимаясь быстро заполнять документы.

Парень явно не на шутку испугался.

– Куда? В больницу? Это что, настолько серьезно?

Я на мгновение задумался, подбирая слова.

– По-разному бывает, – осторожно ответил я. – Оно может пройти само, не оставив и следа, а может закончиться в реанимации. Тут не угадаешь. Именно поэтому нужно в стационар.

Парень тихо простонал и буквально обмяк в кресле.

– Вы действительно считаете, что надо?

– А вы сомневаетесь? – мягко, но настойчиво переспросил я. – Если я настаиваю?

Тот молча сник и лишь кивнул. Я тут же стал звонить в отдел госпитализации. Назвал фамилию-имя-отчество, адрес и, когда добрался до диагноза, столкнулся с непониманием.

– Предварительный диагноз?

– Синдром Гийена-Барре.

– Что? – недоуменно спросил регистратор.

– Синдром Гийена-Барре, – терпеливо повторил я, четко выговаривая каждое слово.

– А что это? – уже недовольно поинтересовалась девушка.

– Это острая воспалительная демиелинизирующая полинейропатия.

– Она что, обязательно требует госпитализации? – еще более недовольно уточнила она.

– Абсолютно! Она может молниеносно привести к параличу дыхательной мускулатуры. Пациенту необходим осмотр и наблюдение невролога!

– Минуту, – сухо ответили в трубке, и в ней заиграла надоедливая мелодия.

Регистратор, очевидно, пошла советоваться. Через минуту она вернулась:

– А фельдшера разве могут выставлять этот диагноз? Это сугубо врачебный код.

– Послушайте, – едва сдерживая раздражение, начал я, – если я поставлю ему «инсульт», его из приемника мгновенно развернут домой! Моя цель – чтобы его как можно скорее осмотрел и госпитализировал врач-невролог!

В трубке повисла тяжелая тишина. Затем послышался глубокий вдох, и девушка произнесла:

– Хорошо. Вы предварительно консультировались с дежурным неврологом?

«Черт!» – мелькнуло в голове. Я совсем забыл про этот обязательный пункт.

– Нет… – неуверенно протянул я.

– Тогда сначала получите консультацию у него, потом перезвоните. Вашу заявку я пока сохраню, – быстро продиктовала она служебный номер и резко отключилась.

Проконсультировавшись с дежурным неврологом и согласовав симптомы и диагноз, я все-таки получил заветное направление на госпитализацию. Еще через десять напряженных минут мы с молодым пациентом уже мчались в больницу.

Диагноз впоследствии подтвердился. Это был именно синдром Гийена-Барре. Молодой человек провел три дня в реанимации под присмотром врачей, был переведен в неврологическое отделение и затем выписан с заметным улучшением состояния. А я? Я чувствовал себя невероятно: был искренне горд правильно и своевременно поставленным диагнозом. Но осадочек все же остался – «редкие» болезни иногда оказываются совсем не такими уж и редкими…

– Двадцатая, примите вызов! – выдохнули в рации.

Я только что закрыл вызов и даже не успел позвонить, как зашипела рация. Скверный признак.

– Двадцатая, принимаю, – хрипло сообщил я в микрофон.

Водитель только грустно вздохнул. Могу его понять – на часах шесть вечера, и мы тайно надеялись на обед. Но мальчик шести месяцев от роду не оставил нам шансов. Температура, кричит. Еще одна госпитализация. Дети до года с температурой по умолчанию подлежат госпитализации.

– Поехали.

Я продиктовал адрес, и мы тронулись. Главное, что пока не умом.

Через десять минут уже были у нужного подъезда. Хорошо, что первый этаж. Редкая удача. Даже настроение слегка улучшилось.

На пороге встретила меня мама ребенка. Стоило переступить порог, как холодный мороз пробежал по коже. Я тут же услышал крик ребенка из комнаты. Нет, он не был душераздирающим. Его даже громким не назвать. Но он был жутко монотонным. На одной ноте. Даже не столько крик, сколько громкий, надрывающий душу стон. Я уже слышал этот крик. На практике в педиатрической академии. В реанимации.

Похоже, мама сразу заметила, как у меня изменилось лицо.

– Что-то не так? – выдохнула она устало.

– Долго он так кричит? – резко повернулся я к маме.

– С утра… – тихо и осторожно ответила она, заметно напрягаясь. – Я поэтому и вызвала. Кирюша не спит, все время издает вот такой странный звук.

Теперь я буквально покрылся испариной.

– Показывайте ребенка. Срочно!

Диагноз уже стучал у меня в мозгу. Осталось только подтвердить.

– Да, да, пройдемте. Ба… – начала мать.

– Никаких бахил! – резко оборвал я ее. – Срочно покажите ребенка!

Теперь-то мать по-настоящему испугалась. Глаза округлились.

– Да, да, вот сюда, – торопливо проговорила она.

Мы зашли в комнату. Ребенок лежал на маминой кровати и все так же стонал. Быстро натянув перчатки, я взял его под мышками и поднял. Голова бессильно запрокинулась назад. Ноги были согнуты в коленях и тазобедренных суставах. Большой родничок едва заметно выбухал.

– Ясно, – тихо произнес я, аккуратно положив ребенка на кровать.

Тщательно осмотрел кожу. Заглянул под каждую складочку, между пальцами, на ладони, стопы. Никакой сыпи не было. Только тут я позволил себе глубоко выдохнуть. Во всяком случае, это был не менингококк. К этому времени сыпь уже точно проявилась бы.

Доставая бумаги для госпитализации, приказал:

– Собирайтесь в больницу. Пока я заполняю направление, вы быстро и четко отвечаете на мои вопросы.

Из соседней комнаты донесся громкий надсадный кашель. Приступ длился достаточно долго.

– Когда Кирилл заболел?

– Неделю назад, – поспешно ответила мама, судорожно закидывая в сумку детские вещи. На кровать соскользнула какая-то кофточка с зелеными динозаврами. Они улыбались, вернее, скалились. Если бы не зубы, огромные, как кинжалы, даже у мирного диплодока, можно было бы предположить, что рисованные ящеры выражают радость.

– Началось все с температуры 37,3°C. Кирюша стал отказываться от еды. Я вызвала педиатра. Та сказала «ОРВИ», мол, и все. Но через пару дней он стал кашлять. Да так, знаете, надрывно. Я просто никогда не слышала, чтобы малыши так кашляли… Мы как раз за неделю до того, как Кирилл заболел, сделали прививку от коклюша. Я сначала думала, что это реакция на прививку. Но и старший сын тоже кашлял…

За стеной снова раздался тот же жуткий кашель.

– Вот. Старший уже так четвертую неделю. Врачи лишь руками разводят и не знают, что с ним. Уже и анализ на антитела к коклюшу сдавали, и флюорографию, к фтизиатру ездили… Все без толку.

– А КТ делали?

Она безнадежно покачала головой.

– Ясно. Вернемся к Кириллу. На кашель врач хоть обратила внимание?

– Нет, она уверяла, что почти все дети так болеют. Мол, надо неделю перетерпеть, и все пройдет само, – поджав губы, продолжила мама, тревожно косясь в сторону стены.

– Понятно, – кивнул я.

То, что описывает мама, очень похоже на микоплазменную пневмонию.

Ни то ни се. Микоплазменную пневмонию называют «атипичной». Нет высокой температуры, хрипов, кашля с мокротой. Ничего из типичных «пневмонийных» признаков. Зато есть сухой, изнуряющий приступообразный кашель. Многие родители пугаются и подозревают у ребенка коклюш. Человек, никогда не слышавший настоящего коклюшного кашля, действительно легко спутает. Но есть ключевые отличия.

Главное отличие: при коклюше кашель приступообразный, с репризами. Что такое реприз? Это шумный, свистящий вдох прямо между приступами кашля. Кашель при коклюше может быть спровоцирован чем угодно, но холодный воздух, как ни парадоксально, снижает частоту приступов. Еще один характерный именно для коклюша симптом – это язвочки на уздечке языка. Возникают они потому, что во время приступа судорожного кашля ребенок сильно высовывает язык. Уздечка языка и сам язык трутся о зубы, травмируются, и там образуются эти маленькие белесые язвочки. Весьма, кстати, болезненные.

Во время приступа коклюшного кашля могут появляться признаки дыхательной недостаточности: первое, что видно, – посинение кожи. Самая большая опасность коклюша – рефлекторная остановка дыхания или нарастающая дыхательная недостаточность, способная привести к тому, что ребенок задохнется.

Кроме того, коклюш часто протекает без высокой температуры, сильной вялости, слабости, светобоязни, сильного насморка и прочих «радостей» ОРВИ. Вот при коклюше этого обычно нет.

Микоплазменный кашель тоже изнуряющий, но не такой устрашающий, как при коклюше. Обычно ребенок не кашляет по нескольку минут без остановки. И не синеет так сильно во время приступа. Он крайне неприятный, но в целом не опасен для жизни.

Но кашель – единственная бросающаяся в глаза черта при микоплазменной пневмонии. Все остальное… Температура до 38°C, чаще 37,3–37,7°C. Слабость, вялость, головная боль и боль в мышцах… В общем – обычное ОРВИ. Ничего примечательного. В большинстве случаев болезнь не оставляет тяжелых последствий. Но иногда она может привести к серьезным осложнениям: синдром Стивенса-Джонсона, синдром Гийена-Барре, миелит, энцефалит, менингит. Первые три у детей бывают редко, не характерны для этого возраста. А вот энцефалит и менингит вполне возможны. Конечно, редко, но и такое случается. Вот в нашем случае, похоже, выстрелило. Причем сразу дважды.

В отношении менингита часто возникает путаница. Многие уверены, что обязательно бывает сыпь. Да, она случается при менингококковой инфекции (менингококцемии). Та самая, геморрагическая, «звездчатая», при виде которой у любого медика случается тахикардия и начинается гонка со временем. Но эта сыпь появляется только в случае менингококкового менингита. Другие же варианты этой болезни не сопровождаются высыпаниями. А причин, вызывающих менингит… Великое множество. «Постоянная бдительность!» – девиз при подозрении на менингит. Никогда не знаешь, что его вызвало.

Клиническая картина менингитов очень вариабельна, но есть ряд специфических тестов – менингеальные знаки:

Ригидность затылочных мышц: невозможно пассивно согнуть голову с целью касания подбородком груди.

Симптом Брудзинского (верхний): при попытке сгибания головы у пациента рефлекторно сгибаются ноги в коленных и тазобедренных суставах.

Симптом Кернига: если пассивно согнуть ногу в тазобедренном и коленном суставах под 90°, а затем попытаться разогнуть ее в колене, это не удается из-за рефлекторного напряжения мышц; одновременно может согнуться и другая нога.

Однако с детьми до года эти пробы сложны. Они беспорядочно двигают руками-ногами, преобладают сгибательные рефлексы, и такие манипуляции часто малоинформативны. Разве что ребенок в сознании угнетен. Для младенцев есть свои приемы:

Симптом Лесажа (подвешивания): если взять младенца за подмышки, его ноги рефлекторно подтягиваются к животу и остаются в таком положении.

Поза «легавой собаки» или «взведенного курка»: голова сильно запрокинута назад, спина выгнута, руки и ноги согнуты и плотно прижаты. Но если вы такое видите, то, скорее всего, прогноз… Ну вы поняли.

Выбухание родничка. Он пульсирует, кожа над ним выступает.

С энцефалитом все сложнее. У него нет столь специфических признаков. Кроме одного: мозговой крик. Вот тот самый. Протяжный. Не очень громкий. На одной ноте. Это даже не крик, а стон. Первый раз я услышал его в реанимации на практике. Привезли ребенка, пять месяцев, с гриппозным энцефалитом. Этот непрерывный не то крик, не то стон буквально сводил с ума. Прекращался он, лишь когда ребенок засыпал. Но достигалось это только медикаментозно. Никто особо не верил, что он выживет, но в тот раз повезло. Прогноз для таких малышей всегда очень серьезный, летальность высока. Вот и сейчас, зайдя в квартиру и услышав знакомый стон, я снова покрылся холодным потом.

Пока мама рассказывала и собиралась, я успел связаться со старшим врачом, вызвать на подмогу педиатрическую бригаду (один я везти такой случай не мог и не рискнул бы) и запросил место в реанимации стационара. Озвученный диагноз глубоко шокировал мать. Она сидела, ожидая бригаду, бледная, как полотно, и, по-моему, даже дышала через раз. Я ее понимаю. Диагноз и вправду страшный. Крайне надеялся, что ошибаюсь, но здесь лучше перестраховаться. Педиатры приехали очень быстро – не прошло и пяти минут – я лишь успел периферический катетер поставить. Они только взглянули на ребенка, сурово нахмурились, молча и быстро его погрузили в реанимобиль и уехали. Сомнений не оставалось – диагноз подтвердился. Очень скверно.

– Двадцатая освободилась, – угрюмо сообщил я диспетчеру.

– Молодец. Теперь – обедать, – бодро ответили оттуда.

– Принято.

Утренняя смена началась с неприятного сюрприза – изменения в наряде. Я должен был работать с врачом, но, придя на пост с целью расписаться в журнале явки, был буквально перехвачен аптекарем.

– Коробочки не забудь взять, – хлопнув меня по плечу, она стремительно влетела в кабинет.

– Э-э-э? – растерянно отозвался я. – У меня же сегодня врач. Это ее головная боль.

– Уже нет, – прогремело из кабинета.

– В смысле?! – я резко вскинул глаза на наряд. Увиденное меня неприятно поразило – врач была вычеркнута, а вписана студентка. – Да ну нет! Что за фигня?!

– Пална заболела, так что… Коробочки заждались! – ехидно донеслось из кабинета. – Радуйся, что вообще одного не поставили.

– Да смысл радоваться? Все равно толку от студента никакого не будет, – буркнул я и с ворчанием зашел в кабинет расписаться за полученные ценные коробочки с препаратами, в которых встречаются слова с котиками.

– Ну хоть чемодан потаскает, – аптекарь лишь пожала плечами и протянула две коробочки – оранжевую и черную. – Не забудь проверить, что все на месте и совпадает с описью.

– Да что там проверять, вы уже и так все проверили, – проворчал я. Мрачное настроение вошло в чат и покидать его не собиралось.

Но вскоре выяснилось, что все было не так уж плохо. Мне действительно повезло: студентка, Марина, оказалась толковой. Она даже что-то знала. И чувство юмора присутствовало – не сидела, как большинство, каменным истуканом.

– Так где ты работаешь? – поинтересовался я, просматривая очередной поступивший вызов.

– В стоматологии, – охотно отозвалась Марина.

– О, как раз твой профиль. Девочка, тридцать лет, боль в зубе.

– А что мы с ней делать будем? – искренне удивилась Марина, отбирая планшет.

– Не знаю. Твой профиль, вот ты и думай. А я прикинусь ветошью, – широко ухмыляясь, ответил я, откидываясь на спинку кресла.

– Дима! Серьезно!

– Так и я серьезно. Понятия не имею. Приедем, посмотрим.

Марина недовольно фыркнула, легонько пихнула меня в плечо и надулась, как мышь на крупу.

– Могу собрать ручную бормашину, а ты там пошаманишь, на крайний случай, – продолжал подкалывать я.

– Дима! – вскрикнула она, и на щеках выступил румянец.

– Не димкай. Поехали лучше. Я правда не знаю, что мы там делать будем. Расскажем девочке, что человечество изобрело обезболивающие и врачей-стоматологов.

Так, обмениваясь иронией и сарказмом, мы бодро доехали до нужного адреса.

Встретила нас девушка, и сразу бросилось в глаза, что она держала возле рта окровавленное полотенце. Первое, что пришло на ум – она упала и выбила себе зуб. Другой взаимосвязи между «болью в зубе» и таким обильным кровотечением я просто не видел. А вот Марина… выражение ее лица мгновенно переменилось, стало сосредоточенным, как у настоящего профессионала – она явно понимала куда больше меня.

Мы прошли на кухню, и пациентка тут же, едва сдерживая слезы, выпалила:

– Мне три дня назад подшивали десну, а теперь вот…

– Что? – вырвалось у меня. Подшивали десну? Куда? Зачем? Три дня назад? Что за бред? Я почувствовал себя полным дубом.

– А теперь что случилось? – стараясь говорить спокойно, осторожно поинтересовался я.

– А теперь вот… – пациентка убрала полотенце, и я с ужасом увидел причину вызова скорой: обильное кровотечение изо рта.

– Как давно уже кровит?

Пациентка посмотрела на часы.

– Уже больше часа.

«Жесть», – мелькнуло у меня. Судя по цвету и пульсирующей струйке, это было явно артериальное кровотечение, вероятно, из мелкой веточки. Первый раз с таким сталкиваюсь и, как назло, понятия не имею, что в этой ситуации делать. Но тут на сцену уверенно вышла Марина.

– А что вы ели? – резко, по-деловому спросила она.

– Киви, – смущенно ответила пациентка. – Это важно?

– Ну как бы да! – чуть не вскрикнула Марина, отчаянно всплеснув руками. – Нельзя после этой операции есть ничего кислого!

– Я думала, что уже все прошло…

– Ладно, потом объясню, – отмахнулась она и вопросительно посмотрела на меня.

А я ответил ей широко открытыми глазами и едва заметным кивком, всем своим видом демонстрируя, что теперь она здесь главная. Старался, чтобы пациентка не заметила моей растерянности.

– Вам сильно повезло, что к вам приехал настоящий стоматолог, – постарался сказать как можно более непринужденно я.

К счастью, Марина поняла весь посыл и мгновенно взяла дело в свои руки. Она ободряюще заулыбалась и четко принялась командовать:

– Мне нужна гемостатическая губка и маленький бинт. А вы, моя хорошая, откройте ротик пошире, сейчас посмотрим, что у вас там…

Марина ловко включила фонарик, уверенным движением посадила пациентку на стул и запрокинула ей голову.

– Так… Так… Ага, вижу. Вам пришили донорский лоскут десны… Ага… Сейчас, минуту, – Марина автоматически протянула руку. – Губку.

Я рефлекторно достал из сумки губку и ножницы. Протянул их Марине. Та ловкими движениями нарезала несколько кусочков и наложила плотный комочек на место кровотечения.

– Упаковку от бинта.

Я удивился, но протянул чистый шуршащий пакетик. Марина ловко прижала им губку, создавая давление.

– Бинт.

Я без вопросов протянул небольшой бинт, и Марина ловким движением поместила весь моток в рот пациентке, аккуратно прижав его к пакетику с губкой. Та лишь ахнула – изо рта торчали только два конца бинта, быстро связанных узлом под подбородком.

– Моя хорошая, бинтик не выплевываем и терпим, пока не доедем до челюстно-лицевых хирургов. Хорошо? – Пациентка испуганно кивнула. – Вот и славно. Если бинт весь пропитается кровью, вы его сплевываете, а я поставлю новый. Договорились? – Пациентка снова кивнула. – Вы ж моя хорошая, – ласково умилилась Марина и уверенно набрала бюро госпитализации. – У нас отсроченное артериальное кровотечение из донорской зоны верхней челюсти. Да, нужны срочно ЧЛХ.

После того как мы сдали пациентку в приемном отделении, я, наконец, поинтересовался, что это было.

– А, – невозмутимо махнула рукой Марина, – это обычная ситуация.

И она охотно принялась объяснять мне, что произошло.

– У пациентки сильно оголилась шейка зуба. Для исправления этого делается забор донорской ткани с верхнего неба и подшивается к десне. Грубо говоря, мы искусственно восстанавливаем уровень десны. Приживаемость там офигенная, на самом деле. Операция простая – как для хирургов удалить аппендицит. Даже студенты проводят. Господи! Я сама делала эту операцию и неоднократно. Хирург, конечно, рядом стоял, подстраховывал, особенно когда я только начинала практиковаться с челюстно-лицевой хирургией. Самое главное – провести забор в нужной зоне, не задев верхнечелюстную ни вену, ни артерию. Затем это все заклеивается специальным клеем и зашивается саморассасывающимися нитками. Но под воздействием любой кислоты и клей, и нитки быстро растворяются. Поэтому мы всегда строго-настрого говорим: нельзя полоскать рот в первые дни, чай с лимоном – табу, цитрусовые – под запретом, кислые фрукты не едим и так далее. А тут киви! Да и достаточно малейшей капельки – там же кислоты море! Он ей и клей разъел, и шов рассосал. Вот она и закровила, как вся моя жизнь.

– О господи. Чего только не бывает! Я вот вообще не припомню, чтобы про это где-то рассказывали или учили подобному.

– Так нам в колледже тоже не рассказывали. Только из собственного опыта знаю. Не парься, – Марина деловито забрала у меня планшет и стала быстро заполнять в него все, что касалось ее профиля.

А я молча сидел в машине и искренне радовался, что сегодня был со студенткой, у которой уже есть подобный опыт. Может быть, я бы и сам со временем сообразил, что там делать надо, но это получилось бы не так быстро и хорошо, как хотелось бы. Потому что в тот первый момент я почувствовал себя полным профаном, растерянным студентом, бестолково ищущим, что делать и куда бежать.

Марина быстро закончила с картой, я отзвонился, и мы тронулись на следующий вызов. Как и положено по неумолимому закону парных случаев – опять на зубную боль, но на этот раз у мальчика шести лет.

«Дима, ты где?» – всплыло сообщение из Телеграма, на мгновение перекрыв какое-то глупое видео из другой соцсети.

«Я в комнате. А что?» – я быстро набрал ответ, не разворачивая сообщения.

«Хватит одному сидеть. У нас тут весело! Кириллна обиделась, что ты не пришел!»

«Не хочу. Мне самому с собой весело» – отмахнулся я, закатывая глаза.

Та самая смена с тридцать первого на первое. Все машины стараются пригнать к полуночи, чтобы сотрудники могли поднять бокал безалкогольного шампанского, закусить бутербродом и надеяться, что этот Новый год пройдет без вызовов скорой. Наивная надежда, все это прекрасно понимают, но все равно цепляются за это чудо…

Я не люблю встречать праздник на работе и не придаю ему особого значения. Мы примчались на станцию за пять минут до боя курантов. Водитель буквально на ходу выскочил из машины и помчался в комнату водителей; напарница тоже шустро, проваливаясь в снег и поскальзываясь на льду, побежала к станции. «Как встретишь год – так его и проведешь». Все же знают эту примету? А поскольку скоряки – самые суеверные люди на планете, то уж никак не могли позволить себе встретить год в машине. Лучше на станции среди коллег, чем в салоне – считается дурным знаком. Прямо скажем, хуже, чем пожелать спокойной смены или доброй ночи.

Я же позволил себе медленно плестись, не замечая крупные хлопья снега, до станции, сквозь крики поздравлений забить информацию по вызову и, стараясь не отсвечивать, унылой тенью проскользнуть на второй этаж – в комнату отдыха. Уж лучше полежу в темноте, наслаждаясь тишиной и спокойствием, чем оглушительными криками и натянутыми поздравлениями чужих, по сути, мне людей. Не хочу. Тем более, что осадок от последнего вызова еще не успел рассосаться.

Вызвали в четверть двенадцатого на боль при мочеиспускании у девочки восьми лет. Мы с Мариной, моей напарницей, переглянулись, синхронно бросили взгляд на время и поехали. Благо, рядом было. Встретили нас родители; в соседней комнате провожали старый год, доносились какие-то речи, звон бокалов, грохотала музыка… А тут мы, облепленные с ног до головы снегом, слушаем историю о том, что у девочки уже неделю зуд «там» и жжение при мочеиспускании. К врачу не обращались, занимались, традиционно, самолечением – всякими мочегонными травками вроде брусничного листа и перечной мяты. По описанию смахивало на интерстициальный цистит ровно до того момента, как мама между делом обронила про «какой-то неприятный запах». Явный сигнал к осмотру. Как только девочка сняла трусы, гипотеза об интерстициальном цистите рухнула. У девочки была попросту сильная молочница! Она же дрожжевая инфекция влагалища, она же кандидоз. Честно, я такого запущенного случая еще не видел: всю промежность покрывала густая, белая, дурно пахнущая творожистая масса! Она разве что кусками не отваливалась. Я остолбенел. Все же и без слов очевидно!

– Машенька, а ты подмываешься? – спросила Марина, первой нарушив тягостное молчание.

Девочка покраснела и смущенно замотала головой.

– А вы не следите за гигиеной дочери? – впервые в голосе Марины прозвучала сталь.

Мама тоже замотала головой.

– Она же уже взрослая… – робко попыталась оправдаться она.

– Это вы взрослая! – не выдержал я. – А она ребенок!

На всякий случай я измерил глюкозу у ребенка – мало ли, вдруг так манифестирует сахарный диабет – и быстро собрал анамнез. За диабет пока ничего не говорило, значит, корень зла – гигиена. Вряд ли у ребенка СПИД или она долго сидела на антибиотиках…

– Короче, с этим – строго к педиатру. Прямо завтра с утра – к дежурному. Она все назначит, а дальше – ваша забота.

С этим не самым праздничным напутствием мы и расстались, поспешно рванув на станцию…

«Бука» – снова всплыло сообщение.

«Не бука, а бяка» – бросил я в ответ и швырнул телефон на кровать. Хоть минут двадцать поспать…

Но чудо действительно случилось, и проспал я целых полтора часа. Почти в два ночи взвыл планшет: «М, 9 лет. Судороги, рвота». Ну конечно.

– Двадцатая бригада, двадцатая бригада! – захрипел селектор, пока я натягивал ботинки и флиску в одно движение. Повод к вызову был многообещающим.

Я выловил Марину из праздничного гула, и мы бухнулись в машину. Через минуту Серега, наш водитель, взревел мотором, продиктовал адрес навигатору, и мы рванули в соседний городок. По дороге гадали, что там. Учитывая Новый год, вариантов – вагон.

Дверь открыла, как и ожидалось, нетрезвая, но явно напуганная мама. В соседней комнате, точь-в-точь как на прошлом вызове, вовсю гуляли, несся гвалт, еще в одной орали дети. Нас быстро провели в третью. Отец мальчика суетливо сидел на кровати и тряс его за плечо, будто пытаясь расшевелить куклу.

– Никита! Ну Никита, проснись! – бубнил отец заплетающимся языком.

Ребенок не реагировал. Шумное, очень глубокое дыхание кричало: «Глюкоза!» Первым делом. Кожа мертвенно-бледная, липкая от крупного пота. Промокшие волосы прилипли ко лбу. Внутренне я взмолился: «Пусть это просто гипогликемия!» Но другой голос язвительно шептал: «Не-а, даже не надейся».

– Что случилось? – я уже достал тонометр, Марина ловко заряжала глюкометр.

Давление 100/60, пульс 98 – вроде не критично, но тревожно.

– Да ничего особенного! – выпалила мама. – Пару часов назад стал каким-то вялым, пожаловался на плохое самочувствие. Решила, что простыл, и отправила спать. Не гонять же больного? – мама прижалась к дверному косяку, стараясь слиться со стеной. – Он еще был плаксивым, ничего не хотел…

Классика гипогликемии. Предвестник комы. Неужели дебют диабета?

– Два и шесть, – отрезала Марина, сбрасывая тест-полоску.

Уровень глюкозы катастрофически низкий. Что ж, теперь ясно. Срочно глюкозу в вену и в детскую эндокринологию.

Ну и подарок на Новый год…

– Сатурация, ЭКГ, – бросил я Марине. Надо исключить другие сюрпризы. Параллельно уточняю анамнез.

– Хронические заболевания? У родителей? У родни вообще?

Отец беспомощно пожал плечами. Мать снова:

– Нет. И он, и все у нас здоровые, – пролепетала она, упорно отводя взгляд.

Этот ответ запах ложью. Я наклонился к лицу мальчика, чуть приоткрыл ему рот и… Запах изо рта расставил все точки над i. Алкоголь. Сомнений нет. В этот момент мне захотелось зарычать.

Алкоголь блокирует образование гликогена в печени и подавляет выработку инсулина в поджелудочной железе; плюс усиливает расщепление жиров и сбивает их транспортировку. Итог: запасы глюкозы (гликоген) тают в печени и мышцах. Сбой в жировом обмене взвинчивает уровень кетоновых тел в крови, отравляющих мозг. То есть мозг голодает без глюкозы и травится ядовитыми кетонами. Так и развивается алкогольный кетоацидоз и гипогликемия, что сначала ломает поведение, а затем погружает в кому. Подобное нередко у взрослых, особенно натощак, а у детей шанс такого развития событий вырастает в геометрической прогрессии. Чем младше ребенок и крепче напиток – тем опаснее.

Именно это перед нами и развернулось. Так что теперь нужна не столько эндокринология, сколько токсикология. Как бы диализ не понадобился…

Если заметили, что ребенок выпил алкоголь, срочно оцените: что и сколько. Одно дело – глоток пива или шампанского, совсем другое – рюмка водки. Важны возраст и вес. То, что для двенадцатилетнего или четырнадцатилетнего может пройти незаметно, для ребенка пяти лет закончится плачевно. В том числе летально.

Если лишь подозреваете, что ребенок выпил, а тем паче видите симптомы (нарушение речи, шаткость походки, сонливость, дрожь и т. д.) – немедленно звоните 112! До приезда, если ребенок в сознании – отпаивайте. Давайте сладкие напитки – это поможет удержать глюкозу от падения.

Если случилось страшное и ребенок теряет сознание – обязательно положите его набок. У детей на алкоголь рвота возникает куда чаще, чем у взрослых, и лежа на спине он легко захлебнется. Запомните: ни одна реанимация не откачает в этом случае.

Нам повезло – ребенка успело вырвать до отключки. Я на всякий пожарный проверил ротовую полость на остатки рвоты, чтобы убедиться в ненужности интубации на данном этапе. Молниеносно подключив растворы к катетеру, мы с воем сирены понеслись в больницу. На этот раз пронесло. Вот оно, новогоднее чудо.

Что произошло на самом деле, мать так и не раскрыла. Мог мальчишка попробовать сам, привлеченный вкусом. Могли сверстники подбить «на слабо». Может, его специально напоили. В данной ситуации мотивация была не важна. Но то, что мать умышленно скрыла факт употребления алкоголя, – это тревожный звоночек. Она явно знала – это читалось по ее поведению. Увы, пришлось написать служебку и инициировать проверку опеки, хотя семья казалась благополучной. Да, для кого-то я покажусь чрезмерно строгим, но у меня так совесть спокойна. Сознательное сокрытие матерью того, что девятилетний мальчик был пьян, – это преступление против ребенка.

Пожалуйста, будьте внимательны к детям во время праздников. Вот в этом случае обошлось. В другом могло закончиться иначе. Как говорится, самый тяжелый гроб – детский.

Было два часа ночи, когда поступил вызов: «М, 44, головная боль». Кряхтя и проклиная продавленное кресло – спина ныла просто ужасно! – я тщетно пытался попасть ногой в кроссовку. Она не поддавалась яростно сопротивляясь, словно пытаясь превратиться в бесформенную груду ткани. Кое-как спустившись, побрел, вороша снег ногами, в сторону машины. Водитель уже был на месте…

– Что у нас? – спросил он, зевая во весь рот.

– Голова болит, – буркнул я.

– Прими таблетку, – язвительно усмехнулся водитель.

– Да не у меня, а у этого… – вместо нецензурщины изо рта вырвался очередной зевок.

– Ну да, два часа ночи, самое время вспомнить, что голова болит, – проворчал водитель, и мы с пробуксовкой в снегу тронулись в путь. «Скоро не он, а я тронусь умом», – мелькнуло у меня в голове.

Через двадцать минут я позвонил в домофон.

– Кто? – раздался настороженный голос.

Я закусил губу, чтобы не ляпнуть что-нибудь.

– Скорая, – стараясь говорить ровно, ответил я.

– Только вы? – неожиданно поинтересовалась железяка, и я непроизвольно напрягся.

– А кто-то еще должен быть? – напряженно вопросом на вопрос ответил я.

– Нет, я на всякий случай спросил.

Дверь запищала, позволяя зайти. Я секунду колебался, прежде чем открыть ее, прислушиваясь к интуиции. Та настойчиво твердила: «Просто не будет!» Мурашки побежали по спине. Я напрягся еще больше, но все-таки зашел.

Меня ждал одинокий мужчина в стерильно чистой студии. По-военному убранная кровать, небольшой стеклянный столик, барная стойка, разделяющая условную кухню и спальню; в раковине ни крошки, а на поверхностях – ни единой пылинки. Больше того – никакого визуального шума. Было пугающе пусто. Я удивился. Впервые вижу настолько безупречное мужское логово. Даже запаха носков и ношеной обуви не было. То, что мужчина жил один, было очевидно – никакого присутствия женщины не прослеживалось. Я даже в ванную заглянул: только обычное мыло, станок для бритья, зубная щетка и паста.

– Вы точно один? – неожиданно поинтересовался крупный, подтянутый мужчина.

Сердце екнуло. Сказать «один» было опасно. А если сказать, что не один? Чем это обернется?

– Меня внизу ждут напарник и водитель, – быстро соврал я, стараясь говорить убедительно.

Мужчина только кивнул и протянул документы. Такое впечатление, что они были только что из типографии – ни заломов, ни вмятин. Становилось все страннее. Я уже начал подозревать, что у мужчины ОКР[11].

– Что беспокоит? – спросил я, непроизвольно отступив на полшага.

– Я вам стул подготовил, – мужчина кивнул на него, тот стоял возле стеклянного столика.

Стараясь держать его в поле зрения и не поворачиваться спиной, я медленно прошел к указанному месту. Возразить почему-то не рискнул.

– Так на что жалобы?

Мужчина медленно потер виски.

– Вы мне не поверите.

«Та-а-ак, – мысленно протянул я, – сейчас начнутся чудеса…»

– Поверю. Я с разным встречался.

– Я… В общем, спать не могу, – произнес он, медленно растягивая слова.

– Бессонница? – настороженно уточнил я. «Если да, то зачем нас подняли?»

– Да нет… – уклончиво ответил мужчина. – Я свет погасить не могу.

Только сейчас до меня дошло: горели все источники света, какие вообще были в студии. Ни в одном углу не было даже следа тени.

Я потихоньку начал догадываться, куда попал и что услышу. Я старался не смотреть в глаза пациенту, украдкой наблюдая за происходящим в комнате. Внезапно взгляд натолкнулся на потертую фотографию, лежавшую на тумбочке. На ней пациент и его товарищи на фоне искореженного «БТРа». Я сглотнул. «Только этого не хватало…» Внезапно голос мужчины отвлек меня от созерцания фотографии:

– Если я погашу где-то свет, то… Понимаете… Я краем глаза вижу тени…

Я сидел и не шевелился.

– Какие тени? От предметов?

Мужчина нервно замялся.

– Нет… Эринии, понимаете… Я вернулся… Я вернулся из ада… Ну вы поняли откуда… И теперь меня преследуют тени…

Я заметил его неподвижный, остекленевший взгляд, устремленный куда-то в пустоту перед собой.

– Они… Они все время на самом краю зрения. Мелькнет – и пропадает.

Внезапно его взгляд сфокусировался на мне, стал пронзительным, почти жгучим.

– Я понимаю, что это звучит, как бред… Я псих, да?

Честно? Я не знал, что сказать. Но тут явно не мое поле игры. «Надо звать психиатров. Но сначала…»

– А эти тени молчат? Или, может, голоса слышите?

Мужчина неотрывно смотрел на меня.

– Да, – тихо ответил он.

Тишина сгустилась, стала тягучей и невыносимой.

– Они что-то говорят?

– Да, – еще тише повторил мужчина. – Шепчут. Бессвязное. Будто чужие мысли лезут в голову.

– Приказывают?

– Нет. Не разобрать слов. Но… знаю – угрожают. Убить.

– Кого? – спина моя напряглась, как струна. Первый раз сталкиваюсь с таким один на один. Глубокий вдох. Выдох. «Спокойствие. Только спокойствие». Я старался дышать ровно, собрав всю силу воли в кулак, делая вид, что непринужденно собираю анамнез.

– Меня, – после тяжелой паузы ответил пациент. – Повесить. Сжечь. Сбросить с высоты.

Вдох. Медленный выдох. Мы были на восемнадцатом этаже. Перспектива – хуже некуда. Бросить его одного было смерти подобно.

– Что вы хотите от меня? – после раздумий спросил я и вдруг озвучил вопрос, вертевшийся на языке. – Вы были… Там, – я не смог произнести запретное слово.

Лицо пациента исказила гримаса боли.

– Да… Весной двадцать третьего. Мы – у Антоновского моста. Держались. Артиллерия рвала остров… А эти проклятые дроны… – он судорожно сглотнул. – Жужжали, сволочи, как осы. Наводили. Сашка орал: «В укрытие!» Но куда укрыться, если небо в огне…

Взгляд мой скользнул по его рукам. Они были испещрены мелкими шрамами.

– Эти рубцы – от осколков?

Я указал взглядом на руки. Мужчина задернул рукава, скрывая руки.

– Нет, – хрипло буркнул он. – От проволоки. Бахмут. Три месяца адского штурма. Вода по карточкам, еда – тушенка… А потом… – он стиснул зубы, глаза заволокло туманом. – Потом их дроны начали крошить все подряд. Там и Сашку зацепило. Я его из-под бетонной плиты вытаскивал… Руки о проволоку до кости содрал. – Он резко протянул вперед ладони, покрытые жуткими, глубокими шрамами. – А он уже холодным был.

Внезапно мужчина вскочил, как ужаленный. Глаза его бегали, голос сорвался на дрожащий шепот:

– Слышишь?! Опять! Гудят… «Байки»! Они тепловые видят! Надо гасить свет! – он рванул к выключателю. – Гаси! Гаси, слышишь, пока не поздно!

Я вскочил, инстинктивно бросившись за ним, и вцепился в рукав мертвой хваткой. Глаза его были безумны, зрачки – черные бездны, пот стекал по вискам.

– Послушайте! – захлебнулся я – имя! Я даже имени не спросил! – Вы здесь! В Питере! Здесь нет дронов!

Но он видел свой ад. Докричаться было невозможно. Он легко, как тряпичную куклу, отбросил меня, а сам рухнул на пол, закрывая голову руками. Я же, грохнувшись, как кошка, мгновенно вскочил. Балетная выучка и реакция дали о себе знать. Инстинктивно я отскочил за стеклянный столик – его богатырская сила пугала.

В студии повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь его тяжелым, прерывистым дыханием. Мужчина лежал на полу, и его била дрожь. Наконец он резко вскочил, встал в стойку и в ярости прорычал:

– Ты что, вне зоны?! Видел, что в наших траншеях творилось? Их твари с «Айдара» ночью подползали… Как тени. Без вспышек и звука. Только скрип прикладов… – на улице резко просигналила машина. Мужчина замолк, насторожившись, будто зверь. – Вот… Точь-в-точь как тогда. Когда «Точка» в штаб прилетела. Сейчас прилетит…

Он шарахнулся за стол. Разумеется, тишину не разорвал ни взрыв, ни грохот. Я прижался к стене, стараясь стать невидимкой. В гнетущей тишине мужчина, наконец, прохрипел:

– Спрячьте меня. Отвезите в больницу, – голос его стал жалобным, по-детски беззащитным.

Он выполз из-за стола и сделал шаг ко мне, сложив ладони в немой мольбе.

– В какую больницу вы хотите? – очень медленно и четко спросил я, делая шаг назад, к двери.

– В любую. Если думаете, психушка – везите! – выпалил он, делая несколько быстрых шагов ко мне, обходя стол.

Я синхронно отступал, сжимая в потной ладони ручку чемодана. Меня поразила эта резкая смена: от приступа безумия – к почти адекватной просьбе. Обычно так быстро не приходят в себя… Но мужчина действительно выглядел изможденным, истощенным до предела: глубокие синяки под глазами, обвисшие щеки, тяжелые шаги. Классическое нервное истощение. Что с этим делать – неведомо.

– Если вы согласны, то я сейчас вызову специалистов, – торопливо выпалил я, ощущая, как потная рубашка прилипла к спине.

– Психиатров? – горько усмехнулся мужчина.

Взгляд его изменился. Если раньше он был испуганным, потерянным, то сейчас, показалось, в глубине глаз вспыхнул какой-то странный, маниакальный огонек. Или это отсвет лампы? Воображение разыгралось…

– А почему вы решили, что это именно эринии? – спросил я, пытаясь отвлечь.

Мужчина растерянно остановился.

– Они сами сказали, – сдавленно ответил он. – Понимаете… Я убивал… Много… И теперь они здесь! За мной! – внезапно взревел он, дико зажимая уши и бросаясь то ли ко мне, то ли в сторону окна.

Тело среагировало раньше мысли. Я буквально перепрыгнул через стол, приземлившись ближе к двери. Мужчина резко рванул за мной, зацепился за ножку стола, с грохотом повалил его и грузно рухнул сам. Треснуло стекло. Я в три прыжка оказался за дверью и со всей силы захлопнул ее.

– Помогите мне! – оглушительный рев потряс дверь.

– Да-да, – прислонившись к стене и тяжело дыша, ответил я. – Так вы даете согласие? Вызвать психиатрическую бригаду?

– Да… – из-за двери донеслось тихое, жалобное поскуливание, – да… Только заставьте их замолчать! Умоляю! Я не хочу вредить вам… – голос его надломился.

Мне послышался скрежет… ногтей по двери? Я замер, прислушиваясь. Тишина. «Показалось», – облегченно вздохнул я. В этот момент в холле замигал свет. «Идеальный финал», – язвительно подумал я.

– Я не могу здесь один. Мне страшно. Ужасно…

– Тогда пообещайте, что сядете на кровать и не сдвинетесь с места.

Долгая, тяжелая пауза.

– Хорошо, – наконец ответил пациент.

– Тогда отойдите от двери и, когда сядете, скажите.

«Я нарушаю все мыслимые протоколы», – грызла меня мысль. «Нужно вызывать полицию!» – стучало в висках. Но я отогнал ее. «Он не агрессивен по отношению ко мне… Пока…» Рискну.

Из-за двери послышались удаляющиеся шаги. Через несколько секунд раздался приглушенный голос:

– Сижу.

Медленно, с максимальной осторожностью я повернул ручку и заглянул внутрь. Мужчина действительно сидел на краю кровати, руки покорно лежали на коленях.

– Хорошо, – кивнул я, оставаясь у двери.

– Они… Они опять… Говорят, я должен к ним… К Сашке. Там… В том доме… Темнота. И воняет бензином… – вдруг безжизненно пробормотал мужчина.

Ком в горле. Я быстро набрал номер психиатрической службы, кратко и четко описал ситуацию, и мы замерли в ожидании. Ждать пришлось почти час. Все это время мужчина монотонно, словно в трансе, рассказывал о том кошмаре, в котором пришлось побывать.

Когда в квартиру наконец ввалились трое крепких санитаров и сухонький старичок-врач с проницательным взглядом, я почувствовал, как камень свалился с души. Передав пациента и коротко переговорив с врачом, вышел и почти бегом вернулся в машину, буквально обмякнув в кресле.

– И как там? Что было? – спросил водитель, закуривая.

– Голова… Больная голова. В полном смысле слова. Поехали.

Водитель лишь пожал плечами и завел двигатель.

Есть такие районы, в которые, если заехал, выехать шансов больше нет. Иногда кажется, что там ты благополучно и скончаешься, затерявшись среди человейников. Еще такие районы имеют тенденцию к расширению, как раковая опухоль: они разрастаются все новыми башнями новостроек, захватывая все новую и новую территорию. Да только количество сотрудников «скорой помощи», как и число бригад, не увеличивается. Поэтому открытие нового микрорайона – это стихийное бедствие, грозящее кратным увеличением нагрузки. Но кого это интересует? Никого. Поэтому мы уже шесть часов метались между домами, потеряв надежду покинуть этот локальный земной ад. Причем вызовы все были… Температура у ребенка 37,1. Давление 140/80. Боль в пояснице. Снова боль в пояснице. Еще одно ОРВИ, но на этот раз у взрослого. Цистит. Я уже молился, чтобы достался вызов с госпитализацией – это давало шанс уехать из этого проклятого района и перебраться в другое место, где доля адекватных людей выше. Вот такие бессмысленные вызовы убивали всякое желание работать. «Скорая помощь» нужна для другого!

– Двадцатая бригада свободна, – раздраженно пробормотал я в трубку, ожидая, что сейчас придет вызов в соседний подъезд.

Пискнул планшет. Надо ли говорить, что мои предположения подтвердились? Действительно, соседний дом, и снова без шансов на то, чтобы выехать отсюда: температура, женщина, тридцать лет.

– Да что ж такое?! – прорычал я, ткнув пальцем в экран. – Доконали!

Серега оторвался от телефона и с усмешкой поинтересовался:

– Что? Карма поломалась? – добродушно пошутил он.

Работать с Серегой мне нравилось больше всех – никогда не ноет, не жалуется на количество работы, веселый и одновременно спокойный. Когда надо – он превращал машину в вертолет, когда надо – она маневрировала в потоке с удивительной грацией, словно рыба.

– Не смешно, – буркнул я, швырнув планшет ему на колени. – Держи адрес.

Уже через пять минут я поднимался в лифте на двадцать первый этаж, предвкушая, что еще через десять минут я буду писать карту в машине. Но все поменялось с первых же слов пациентки:

– У меня ковид, – сухо сказала она с порога.

– И вам здравствуйте, – осторожно ответил я, быстро окинув девушку взглядом.

Было видно, что она подошла к вопросу осознанно: была в маске, перчатках, в руках папка с бумагами. Чувствовался подвох.

– А, да, здрасьте. Мне нужно, чтобы вы научили делать уколы, – продолжила она, шагнув в сторону и жестом приглашая войти.

От этих слов я чуть не споткнулся. Очень неожиданная просьба, честно говоря. Да еще так сразу, без всяких вводных.

– Простите? – сдержанно переспросил я, замирая на пороге.

Девушка молча протянула мне листок и провела в комнату. Я бегло заглянул в бумажку: банально, ковид и бронхит. Не вижу никаких поводов делать… кхм… уколы. Лишь зайдя в комнату и подняв взгляд, я буквально обомлел. Передо мной на столе выстроилась целая батарея флаконов с антибиотиками. Я зажмурился и снова открыл глаза. Нет, это не галлюцинация.

– Простите? – осипшим голосом переспросил я. – А это что? – мысленно добавив: «а нафига?!» – выдавил я второй вопрос. – Или это не вам? – третий вопрос сорвался следом без остановки. – И, наконец, главное: вам это кто выписал?

Эта лесенка вопросов позволила мне немного прийти в себя и собрать мысли в кучу. А заодно оценить, что же это были за антибиотики. Когда прочел название, сознание снова провалилось на уровень: «Простите?». Сказать, что я пришел в шок – это ничего не сказать. Передо мной стоял Цефепим – антибиотик резерва. Тот самый, назначающийся в исключительных случаях, когда бактерия устойчива ко всем остальным антибиотикам. Рядом лежала целая гора шприцев на пять миллилитров.

Честно говоря, я был в полной растерянности. Девушка, глядя на меня, тоже, кажется, утратила уверенность в своих действиях.

– Это мне врач выписал, – медленно, словно сама сомневаясь, ответила она, – врач приходил из поликлиники и выписал его, – девушка снова протянула листик с назначением.

Я тупо посмотрел на корявый врачебный почерк, в отчаянной попытке разглядеть не то, что там было написано. Но нет. Четко, печатными буквами значилось: «ЦЕФЕПИМ». Ошибки быть не могло. Нет, если бы это было в стандартной выписке, я бы списал на усталость врача, забывшего удалить строку из шаблона. Но тут – назначение на месте! Врач знал, что пишет. Или нет? На ОРВИ и бронхит выписывать антибиотик? Да еще и резервный? Бред какой-то. Промелькнула мысль: такое назначение было сродни попытке забить гвоздь микроскопом – осмысленно лишь в том случае, если человек не понимает ни инструмента, ни последствий. Иначе как? Собравшись, я все же попытался найти рациональное объяснение:

– Вам делали посев на возбудителя пневмонии? И там высеялась какая-то суперзлая бактерия?

Девушка энергично помотала головой.

– Она мне вообще никаких анализов не назначила. Просто пришла, просмотрела выписку из больницы и сразу выписала антибиотик.

Я в ответ только поджал губы и почесал затылок. Фантастика! Нет, я, конечно, неоднократно сталкивался с врачебной некомпетентностью. Был у меня вызов, когда участковый усадил пациента в кресло-каталку с переломом шейки бедра. Был травматолог, по снимку удивительным образом без осмотра предположивший повреждение менисков, хотя на самом деле было ущемление жирового тела Гоффа. Был врач, поставивший диагноз «пневмония» пациентке с паратонзиллярным абсцессом, не осмотрев ее горло. Да много чего было. Но Цефепим… Феерия! Это был новый уровень!

– Вам не нужны вообще никакие уколы антибиотика, – твердо ответил я наконец. – И тем более я не буду вас учить, как делать инъекции.

– Почему? – искренне удивилась девушка, недовольно скрестив руки.

– Что «почему»? – раздраженно ответил я. – Ненавижу, когда люди задают такой общий вопрос на два разных утверждения. Что именно вас смущает?

Девушка попросила объяснить оба момента. Я глубоко вздохнул – предстояла непростая лекция. Окинув взглядом девушку, всю эту горку антибиотиков и шприцев и выписку, которую я все еще держал в руках, понял: похоже, именно тот случай, когда стоит пояснить ситуацию подробно.

– Понимаете… – начал я. И постарался объяснить максимально доступно:

Бактерии – это живые существа, которые, как и все, хотят жить. И у них есть одно ключевое эволюционное преимущество перед крупными многоклеточными организмами вроде нас. Бактерии размножаются очень быстро, делясь пополам. Каждое новое поколение – шанс для случайных изменений в их генетическом материале (мутаций). Эти мутации могут помочь бактерии выжить, если среда изменится и станет опасной. Соответственно, если бактерия оказывается под угрозой, например, от антибиотика, то те особи, у которых случайно оказалась мутация, защищающая от этого яда, выживут и передадут эту устойчивость своему потомству. В нашем случае угроза – это антибиотики. Изначально антибактериальные вещества естественным образом выделялись некоторыми грибами, например, пенициллинами. Поскольку грибы и бактерии – извечные конкуренты в природе, то это противостояние длилось миллионы лет. Грибы выделяют свой яд, бактерии постепенно к этому приспосабливаются, становясь устойчивыми к нему. К сожалению, поскольку жизненный цикл бактерии очень короткий (минуты, часы), то и адаптация, по меркам людей, наступает невероятно быстро. Когда человечество начало массово применять антибиотики в медицине, для бактерий это не стало совсем уж новостью. Но человек же, наивно полагая, что он всемогущ, начал использовать это оружие направо и налево, не задумываясь, какие последствия это может иметь. В итоге люди очень скоро столкнулись с проблемой, что их чудо-оружие перестало творить чудеса: бактерии оказались способны адаптироваться. Люди стали синтезировать новые вещества, более сильные. Но и бактерии, имеющие огромный эволюционный опыт, тоже продолжали искать способы, как противостоять новой угрозе. На каждый новый синтезированный человеком антибиотик у бактерии рано или поздно находится ответ. Пусть это происходит не мгновенно, на это требуются многие тысячи или миллионы бактериальных поколений, но устойчивость находят. Долго эта гонка вооружений продолжаться не могла, и в итоге человечество столкнулось с глобальной проблемой: создавать новые эффективные антибиотики с каждым разом становилось все сложнее и дороже. Последний по-настоящему новый класс антибиотиков был открыт в середине 2010-х годов. А до этого – еще годами десятью ранее. Негусто. А вот бактерий, становящихся устойчивыми к уже существующим антибиотикам, все больше и больше.

Есть еще одна огромная проблема, ускоряющая этот кошмар. Бактерии «совершенствуют» себя не только за счет собственных мутаций при делении. У них есть уникальная способность обмениваться фрагментами генетического материала друг с другом даже между разными видами! Это называется горизонтальный перенос генов. Представьте: живут две бактерии. Одна устойчива к антибиотику, а вторая нет. Они могут соприкоснуться или связаться через специальные «мостики», и устойчивая бактерия передаст соседке кусочек ДНК с геном устойчивости. Теперь у нас появилась еще одна устойчивая бактерия, которая начнет быстро размножаться. Этот механизм делает распространение устойчивости взрывоопасным.

И это еще не все. Добавьте к этому биопленки. Представьте себе целые бактериальные мегаполисы, где колонии микроорганизмов скреплены вместе и надежно защищены выделяемой ими слизью, этаким матриксом. Это как крепость, окруженная рвом и высокими стенами. Внутри такой биопленки бактерии становятся невероятно устойчивыми. Во-первых, сама эта слизь физически мешает антибиотику пробиться к бактериям в глубине. Во-вторых, бактерии там часто находятся в «спящем» состоянии, их обмен веществ сильно замедлен, а многие антибиотики как раз бьют по активным процессам – и становятся бесполезны. К тому же среда внутри этой крепости может химически нейтрализовать некоторые препараты. Но и это не самое страшное. Биопленки – идеальные условия для обмена генами устойчивости, того самого горизонтального переноса и появления новых, еще более живучих мутантов. Именно эти бактериальные крепости – главная причина хронических, крайне трудноизлечимых инфекций, будь то затяжной синусит, отит, цистит, инфекции на имплантах или при муковисцидозе. Пробить эту многослойную защиту антибиотикам невероятно сложно. Вот почему ваш Цефепим – антибиотик последней надежды…

Бесконтрольное назначение антибиотиков на ОРВИ, на корону, любые вирусные инфекции (не лечащиеся антибиотиками в принципе!), нарушение дозировок, кратности и сроков приема назначенных антибиотиков, неправильное их назначение (без подтверждения бактериальной инфекции), бездумное применение в ветеринарии, на животноводческих фермах – все это, по сути, осознанное или по невежеству, но все равно катастрофическое создание своего биологического оружия прямо внутри нашего общества.

Почему?

Вот классический сценарий: в вас бушует вирус. Он поселился в верхних дыхательных путях и вызывает насморк и боль в горле. В панике или по незнанию врач или сам пациент решает принять антибиотик. Вирусу абсолютно безразлично – он спрятался в клетке хозяина, и никакой антибиотик ему не страшен. Да и нет у него механизма воздействия на вирус – у вирусов нет клеточной стенки или метаболизма, которые могли бы реагировать на антибиотик. А вот полезные или условно-патогенные бактерии в вашем организме напряглись – антибиотик, как ковровая бомбардировка, бьет все, до чего добирается. Все бактерии, которым досталась смертельная доза, погибли. Но почти всегда остаются единичные колонии или клетки, сумевшие выжить. Например, благодаря мутации какого-нибудь гена или просто потому что находились в «убежище» с низкой концентрацией препарата. Выжившие бактерии получили огромное преимущество: все их конкуренты мертвы, свободного места и ресурсов – море! Они начинают делиться беспрепятственно, и возникает новая колония бактерий, уже невосприимчивая к этому антибиотику. Их дети и внуки унаследуют эту устойчивость.

То же самое произойдет, если человек неправильно принимает назначенный антибиотик. Требуется определенная кратность приема препарата. Например, каждые восемь часов. Почему? Потому что именно за этот срок концентрация препарата в крови падает ниже эффективной. При приеме каждые восемь часов поддерживается постоянная нужная концентрация, не позволяющая бактериям опомниться и размножиться. Стоит концентрации снизиться – все, уцелевшие бактерии берут реванш, активно размножаясь и «запоминая» антибиотик. Они редактируют… свой геном в попытке выработать защиту. В какой-то момент им это удастся. Точно так же важно принимать антибиотик ровно неделю – это минимальный срок для гарантированного уничтожения основной массы колонии, чтобы не дать шанса выжить самым стойким. А что часто бывает? Фармкомпания в блистере делает ровно шесть таблеток на столько-то дней. Пациент шесть дней пропил, а покупать целую пачку дорогого антибиотика ему не хочется. Итог? Верно – пациент бросает лечение на полпути. Выжившие бактерии не просто «запомнят» этот препарат – они станут к нему устойчивы и в следующий раз встретят его во всеоружии.

Чем это еще страшнее?

Ладно бы, если бы такие супербактерии жили и размножались только у того самого злостного нарушителя – так ему и надо, поделом! Но вот в чем ужас: эти люди становятся ходячими инкубаторами и передают своих мутантов окружающим – другим людям и животным. Передается эта бомба замедленного действия соседу, и его собственная микрофлора, получив гены устойчивости через горизонтальный перенос, тоже становится неуязвимой. Вот так у нас появляются целые эпидемии устойчивых инфекций. Результат… Плачевный.

Пациент с такой устойчивой бактериальной флорой может погибнуть из-за банальной царапины или легкой пневмонии, просто потому что ее ничем не вылечить. А ведь это касается не только взрослых, о которых вы, наверное, подумали. А также детей и новорожденных, в первую очередь. Их иммунная система слабее, и они сильнее всего страдают от таких сверхагрессивных бактерий.

Статистика пугающая: на сегодняшний день число людей, ежегодно погибающих во всем мире от инфекций, вызванных устойчивыми бактериями, превышает число жертв ВИЧ/СПИД и малярии вместе взятых! Новых действенных средств борьбы против резистентных штаммов пока практически нет. Идеи есть, а как их реализовать эффективно и безопасно – пока непонятно. По многим прогнозам, к 2030 году и на последующее десятилетие существующие антибиотики могут стать почти бесполезными, и человечество окажется беззащитным перед банальными бактериями. Любое удаление зуба, обычный маникюр, аппендицит, кесарево сечение, простая татуировка, аортокоронарное шунтирование… Любые операции или манипуляции, связанные с нарушением целостности кожи или тканей и риском занесения инфекции, станут смертельно опасной русской рулеткой, и далеко не каждый согласится так рисковать. Смертность от бактериальных инфекций вырастет до уровней, невиданных с доантибиотической эры.

Для возможности хоть как-то противостоять этому мрачному будущему ученые, разумеется, ищут альтернативы, но, пока их нет, существует строгий список антибиотиков резерва. Их еще называют антибиотиками последней надежды. Это те редкие препараты, к воздействию которых бактерии пока не приспособились. Устойчивость к ним либо крайне редка либо отсутствует вовсе. Часто эти препараты обладают очень серьезными побочными действиями, высоко органотоксичны и могут вызывать много осложнений. Но в ситуации, когда выбора просто нет, врачи обращаются именно к этим последним группам резерва. Цефепим, выписанный вам, как раз относится к группе антибиотиков резерва четвертого поколения цефалоспоринов.

Я замолчал, давая ей осознать услышанное. Думаю, теперь вы можете понять, почему я так сильно… опешил от назначения.

Девушка слушала меня с широко открытыми глазами, не перебивая. В какой-то момент она просто закрыла лицо руками.

– Зачем она это мне выписала? – тихо, почти шепотом, задала она, наконец, вопрос. Голос ее дрожал.

Разумеется, я все это рассказал ей значительно короче, но постарался передать суть, и она, похоже, поняла.

– Не знаю, – развел я руками, – чужая душа – потемки. Может, невежество, а может, паника.

В душе я отчаянно надеялся, что она тут же схватит все эти флаконы и понесет их в мусоропровод. Надеждам моим не суждено было сбыться, ибо засобирался к выходу как раз я. Перекинувшись еще парой нейтральных фраз, покинул, наконец, ее квартиру и быстренько закрыл вызов. Не успел я дойти до машины, как на планшет скинули новый адрес. Моя вторая надежда на обед рассыпалась в прах – вместо него дали маршрут в противотуберкулезный санаторий. Оттуда надо было забрать подростка и отвезти его в больницу на обследование.

Медперсонал сработал четко: быстро отдал бумаги, «вручил» подростка нам и пожелал доброго пути. Я же, сидя в кабине, не понимал – как этот высокий, статный, явно небедный и вполне здоровый с виду юноша оказался пациентом здесь. Завязался разговор. Один вопрос, другой – и тут открылась неприятная правда.

Туберкулез у него обнаружен два года назад, и сразу начали лечение. Врачи прогнозировали: полгода, и ребенок будет здоров. Но пролечили один курс – улучшения нет. Прошли второй курс – с тем же нулевым успехом. Сдали углубленный анализ на посев и чувствительность возбудителя – и… Выяснилось, что возбудитель устойчив к подавляющему большинству препаратов. Был лишь один специфический антибиотик второй линии, на который палочка отреагировала, но его нет в нашем городе. Пришлось ехать сюда, в Санкт-Петербург, где выяснилось, что и в городе его запасы исчерпаны. Надо заказывать специально за границей. Шестнадцатилетний парень теперь ждет, когда доставят лекарство из США. В условиях санкций. Ждет уже пару месяцев. Но он держится бодро, улыбчив и по-прежнему оптимистично настроен. Искренне надеюсь, все у него будет хорошо. А нам, как только мы передали парня в стационар, наконец-то дали обед. Непреложный закон парных случаев, как обычно, сработал безупречно: после «антибиотикового» кошмара тут же «туберкулезный».

– Двадцатая, примите вызов, – проскрипел в рации неприятный манерный голос. – Позвоните.

Я посмотрел на часы. Половина десятого вечера.

– Ну что, Олегыч сел за пульт. Будем кататься до утра, – тяжело вздохнула Наташа, моя напарница. – Кто наберет?

Судя по умоляющим нотам в голосе, звонить предстояло мне. Тем более, что я сегодня первый номер, а напарница еще на испытательном сроке. Быстро набрал.

– Двадцатая, – отрапортовал я.

– У вас там повод к вызову – боль в животе, – одновременно заорал планшет. Я привычным жестом вырубил орущее устройство и принял вызов. – Но там низкое давление. Посмотрите, может, ничего такого.

Я скосил глаза на экран планшета для проверки данных. Увидев фамилию диспетчера, теперь уже вздохнул я. «Просто не будет», – пронеслось в голове. Есть диспетчеры, принимающие всякую ерунду, и, если даже по описанию в комментариях написан страх и ужас, по факту оказывается, что кто-то ударился мизинчиком. А есть диспетчеры, у которых даже ОРВИ оказывается букетом из шока и прочих милых осложнений. Это был тот самый случай.

– И мне показалось, что встретят вас нетрезвые, – добавил Евгений Олегович и отсоединился.

Наташа с подозрением посмотрела на меня.

– Ну?

– Да что «ну»? Боль в животе с низким давлением, – буркнул я и сунул планшет водителю. – Хорошо, ехать недалеко.

Водитель лихо совершил полицейский разворот, и мы поехали обратно. Туда же, откуда только что уехали.

Нас встретила неухоженная женщина: серое лицо, спутанные мышиного цвета немытые волосы, водянистые, косящие к носу глаза. Из одежды на ней вытянутые треники и потерявшая цвет серая майка-балахон. На месте верхних зубов – чернеющие пеньки и пустота. В нос ударил запах прокуренной квартиры, жареной рыбы, алкоголя и мочи. Из магнитофона Наташа Королева надрывно орала песню «Маленькая страна».

– О! Приехали! – широко и некрасиво распахнула беззубый рот она. В нос ударили перегар и гниль. – Я уж думала, сдохнет он, пока доедете, – икнула. – Прахайде! Он там, – она неуверенно кивнула куда-то в сторону и, закачавшись, поплыла в недра этой берлоги.

– Стоять! – резко рявкнул я.

Женщина удивленно развернулась. В не замутненных интеллектом глазах отразилось недоумение.

– Эта вы мне? – широко ухмыльнулась пустотами во рту, положила руки себе на грудь.

– Вам. Выключите музыку и проводите в комнату, – едва сдерживая раздражение, приказал я.

Похоже, что-то в голосе заставило ее подчиниться. Она шаркнула и исчезла за висящими, напоминающими сопли висюльками, разделявшими комнату и коридор. Когда-то они были белыми, а теперь от времени, пыли и табачного дыма окрасились в жуткий серо-коричневый цвет. Королеву оборвали на полуслове, и в комнате повисла тишина, сквозь которую отчетливо послышались стоны из комнаты.

– Прахайде, – зашуршали висюльки, и хозяйка показалась из-за них.

Стараясь ни к чему не прикасаться, мы осторожно двинулись в комнату. Ступая, я ощущал, как нога прилипает и с усилием отрывается от пола, сопровождаясь мерзким «чавк». Похоже, пол не был знаком с тряпкой уже долгие годы.

– Не удивлюсь, если тут еще и тараканы… – с отвращением шепнула мне на ухо Наташа.

– Тараканы – это полбеды, – сквозь стиснутые зубы процедил я, ловко маневрируя между развалюхами, составлявшими интерьер квартиры.

Бисерную занавеску я отодвинул чемоданом, стараясь не прикасаться к ее бусинам. Наташа нырнула в образовавшуюся щелку, задев ее кардиографом. В ответ они тихонько зашуршали. Наконец мы оказались в комнате.

Посреди нее стоял диван-книжка, заваленный тряпьем, поверх которого в муках метался дородный мужчина. Кожа была мертвенно-бледной и липкой от пота. Глаза запали и были окружены огромными синяками. Нет, не травматическими, скорее от обезвоживания. Рядом с диваном стоял таз с рвотными массами. На тряпках, судя по всему, тоже была рвота. Эта картина сразу навела на определенные мысли.

Я постарался растолкать мужчину, но он только на несколько секунд бессмысленно открывал глаза и снова закрывал, продолжая стонать.

– Сопор? – тихо поинтересовалась Наташа.

– Судя по всему, – кивнул я, доставая из чемодана тонометр. – Сколько раз его вырвало? – задал я вопрос, не надеясь получить разумный ответ.

– Да че, я щитать шо ли? – ответила женщина, закуривая и шепелявя из-за отсутствия зубов. – Многа. Раз… двадцать. А то и боле. Фонтанит!

– Брось сигарету! – оглушительно рявкнул я. – Ты совсем спятила?!

– А че?! – дерзко огрызнулась она, но от неожиданности все же выронила сигарету и тут же растоптала ее по полу. – Сама знай!

Наташа ловко накинула манжету, зашуршал тонометр.

– Когда заболело? – упорно повторил я, пытаясь выудить хоть какую-то информацию. То, что рвота была больше двадцати раз – очевидно. Но ответ «много» меня не удовлетворил.

– Я ж даю выпить, а его рвет, – будто не слыша и слюнявя, продолжила женщина. – Я сначала ему бухла налила. Ему лигше становилось. Раньше. А щас – рвет. Ну я воды дала. Он снова. Сколь выпьет – столь и фонтанит. И орет. А тепель вон че, не плысыпается. А все ляво орет…

– Когда! Заболел! Живот?! – прорычал я, одновременно щупая его. Мне с трудом удалось продавить хотя бы что-то. Еще не «доска», но очень близко к этому. Когда я надавил в эпигастрий, мужчина дико взвыл, а я пальцами нащупал то, что и ожидал, а точнее – не нащупал: пульсации брюшной части аорты не было. Очень плохой признак.

– А? Да черт его знает. Скока щас?

– Десять. Вечера, – уточнил я на всякий случай.

– А, уже? – искренне удивилась женщина. – Да мы как плыснулись, бахнули, так и все…

– Когда вы проснулись?

– «Шестьдесят на тридцать», – тихо доложила Наташа, глядя на экран тонометра.

– А че так мало? – фыркнула женщина, неуклюже плюхаясь на край дивана. – Было ж сто! Нажрался в зюзю, да! Ха-ха! – она вдруг захихикала.

Пока женщина разглагольствовала, я успел накинуть электроды и снять ЭКГ. Ожидаемо, еще и нарушение сердечного ритма. Наташа быстро измерила уровень глюкозы. Как ни странно, он был нормальным.

Похоже, ответа я не дождусь. Но и так стало понятно, с чем мы имеем дело. Острый панкреонекроз. Фибрилляция предсердий. Гипокалиемия. Гиповолемический шок. Сопор.

– Наташа, ставь катетеры. Два. Зеленых, если есть куда. Я за рюкзаком и растворами. Поставь пока а***. Я сейчас!

Я буквально вылетел из квартиры и помчался в машину за сумками, параллельно набирая станцию и вызывая на себя врачебную бригаду или реанимацию. У нас не принято возить таких пациентов фельдшерской бригадой. Когда я влетел обратно, Наташа успела поставить катетер и подключала капельницу. Мимоходом бросил взгляд на столик с ампулами, и что-то резануло глаз. Я вернулся и присмотрелся к вскрытым ампулам. Кровь отхлынула от лица – в капельнице было совсем не то, что я сказал!

– Стоять! – сорвавшимся голосом рявкнул я.

Напарница и женщина одновременно вздрогнули и посмотрели на меня.

– Да стою, я стою, – с испугом ответила сидящая женщина.

– Наташа, подожди, давай поставим другую капельницу, – сделав над собой усилие, спокойно сказал я. – Я решил, что лучше другое лекарство ввести, – уже с легкой угрозой в голосе продолжил я. Наташа растерянно отсоединила капельницу и подошла. Я наклонился к ее уху и прошипел:

– Ты вообще посмотрела на название ампулы?!

Наташа заметно побледнела, уставившись на ампулу, зажатую у меня в руках. Глаза ее округлились от ужаса.

– Переделай, пожалуйста. Я поставлю второй катетер.

Наташа лихорадочно кивнула и бросилась собирать новую капельницу. Я, стараясь не вляпаться в лужу рвоты на диване, подполз ко второй руке, накинул жгут и быстро поставил катетер. Благо, у могучего мужчины были такие же могучие вены и, несмотря на низкое давление, удалось поставить катетер с первого раза. Зарядив капельницу с обычным физраствором, я мигом ее подключил, параллельно бросив взгляд на то, что ставит Наташа. На этот раз все было правильно.

В системе капельницы монотонно капал раствор. Я торопливо заполнял сопроводительный лист. Наташа периодически измеряла давление. Женщина сидела и беспомощно гладила мужчину по руке. Мужчина же продолжал стонать и не приходил в себя. Все при деле.

– Ой, че это?! – женщина вдруг подскочила. – Он весь в моче! Ты вот совсем с ума сошел?!

Мужчина в ответ только что-то промычал. А я тихонько про себя злорадно порадовался. Значит, давление поднялось.

– Сколько? – абсолютно игнорируя причитания женщины, спросил я у Наташи.

– Восемьдесят на сорок.

– Отлично.

В этот момент пронзительно зазвонил домофон. Запустив бригаду реанимации, я благополучно передал пациента, и мы, собрав свои многочисленные сумки, с облегчением спустились в машину.

– Это у него такой классический панкреонекроз? – устало спросила Наташа, пока я заполнял карту вызова.

– Угу, – коротко кивнул я.

Там вообще была катастрофа, хотелось добавить мне. Острый панкреатит – вообще вещь страшная. Сильнейшая боль, многократная рвота… Не дай бог кому-то испытать это. А панкреонекроз – это все шансы не выйти из реанимации. Особенно такой запущенный, как у мужчины.

Происходит застой ферментов поджелудочной железы, и она, грубо говоря, начинает переваривать саму себя. Происходит разрушение самой железы, сосудов и близлежащих тканей и органов. К этому присоединяется действие других активных веществ вроде гистамина, серотонина, брадикинина. Это приводит к «протеканию» сосудов. Плазма выходит за их пределы, кровь сгущается, появляются сначала микротромбы, а затем и более крупные. Это приводит не только к некрозу из-за разрушающего действия агрессивных ферментов железы, но и гипоксическому некрозу из-за неполучения клетками кислорода и невыведения продуктов обмена. Это ускоряет процесс разрушения. Все это дело приводит к появлению в брюшной полости ферментов, они начинают переваривать все окружающие органы: желудок, кишечник… Если ситуация запущена, то разрушение кишечника приведет к попаданию непереваренной пищи или естественных испражнений в брюшную полость, и неинфекционный перитонит осложнится еще и инфекцией. Вся эта дрянь может попасть в кровоток, сначала в печень, затем в легкие, почки, сердце, мозг… Может начаться внутрисосудистое свертывание крови (ДВС-синдром[12]), и тогда тромбы тоже улетят по всему организму… Заканчивается это плачевно.

– Какие у него шансы? – уже сонным голосом задала вопрос Наташа.

Я на мгновение вынырнул из своих мыслей и честно ответил:

– Да черт его знает. Зависит от того, как долго он лежал, насколько там все разрушилось… На этот вопрос тебе скорее хирурги ответят или реаниматологи. Не знаю.

Я закрыл вызов и отзвонился. Ответил все тот же Евгений Олегович.

– Ну что, спасли?

– Как минимум, передали живого, – мрачно ответил я.

– Ну и хорошо. Вы ужинали?

– Нет.

– Тогда чего стоите? Быстро пополняться.

– Окей.

Я отключился, откинулся на спинку сиденья и кивнул водителю.

– На станцию.

– Ну наконец-то… – проворчал водитель, и мы тронулись в ее сторону.

Надо ли говорить, что мы до нее не доехали и получили новый вызов? Ужин был почти в три часа ночи. И холодным…

На улице нещадно мела метель. Плотная пелена снега превратила мир в белый шум. Мы с Викой, моей сегодняшней напарницей, сидели в столовой и пили чай. Вика лениво размешивала ложкой сахар, нарушая тишину редкими ударами металла о керамику. В сонной тишине станции этот звук казался оглушительным. А мне вспомнилась одна поездка в США. Точнее, один из полетов.

Мы возвращались домой и вылетали из Нью-Йорка. Прямой ночной рейс. Ничто не предвещало проблем. Как обычно, я сел на свое место и отрубился в надежде, что открою глаза только в Москве.

Это была моя суперспособность: независимо от продолжительности рейса я всегда спал. Так вот, уснул. Проснулся и увидел странную сцену: мы стоим в каком-то ангаре, у меня перед носом винты от самолетов. Ладно, мало ли что. Снова закрыл глаза. Через час открыл – все тот же ангар и ничего не поменялось. Огляделся, вижу, что пассажиры сидят спокойно, значит, все нормально. Снова закрыл глаза, но в этот раз меня разбудил голос пилота. Он невозмутимо пояснял ситуацию: так и так, у нас подозрение, что в одном из двигателей небольшая неполадка. Но на Нью-Йорк надвигается снежный шторм, и если мы сейчас не вылетим, то неизвестно, когда будет следующий рейс – аэропорт закрывается, поэтому пилоты после долгих консультаций приняли решение вылетать с предполагаемой неполадкой (что конкретно за неполадка, не знаю – мой уровень английского был не настолько хорошим, чтобы разбираться в тонкостях авиастроения). Поэтому все, кто боится, могут покинуть борт, вас посадят на следующий рейс 31 декабря. Да, забыл сказать, что на календаре было 30-е число. Несколько американцев вышли, но все русские остались – встречать Новый год в аэропорту или в отеле никто не изъявил желания. Честно говоря, у меня это вызвало сильное удивление: самолет не может совершить рейс, даже если крышка от мусорного ведра сломана. А тут такой риск. Возможно, я что-то не так перевел или не так понял. Ладно. Лететь можно, значит, пилот понимает, что делает. И вот, мы взлетаем… Нет, ничего такого не было. Мы спокойно долетели до Москвы, где нас ждал сюрприз: самолет начал заходить на посадку, вошел в облака… Смотрю в иллюминатор – там белый шум, ничего не видно. Перевожу взгляд на экран в изголовье. Три тысячи метров. Две тысячи. Тысяча… А за иллюминатором все та же белая мгла. Мы спускаемся вслепую. 600 метров. 500. 400. За бортом белое безмолвие. 100. 50… Бах! Сели. За иллюминатором снежный шторм, ничего не видно, и пилот действительно садился вслепую. Тогда я оценил мастерство капитана в полной мере…

Вот и сейчас, я смотрел в окно, а там мир растворился в снегу… Ехать куда-то на вызов совершенно не хотелось. Как и превращаться в снежную бабу.

– Двадцатая бригада, на вызов! – селектор внезапно ожил, не оставляя шанса погреться еще немного. Улица ждала. Снег хорош, когда ты сидишь и смотришь на него из теплого помещения с чашкой чая. Но стоит выйти на улицу… Кажется, что очутился в девятом круге Ада и где-то тут рядом озеро Коцит. Ненавижу зиму.

– Что там? – тихо спросила Вика, нервно затягивая молнию на куртке.

– Женщина, тридцать лет, рвота. В комментарии: после родов, – я выключил планшет и тяжко вздохнул.

Беременные, роженицы, молодые мамы… Мина замедленного действия. Никогда не знаешь, что там и что с ними делать, кроме как погрузить в машину, отвезти и молиться, чтобы там не было ничего страшного.

Ехать предстояло в частный сектор. Машина отчаянно пыталась справляться со снежными заносами и внезапно выросшими сугробами. Ее то и дело заносило, крутило, а когда заехали в частный сектор, то она уже пыталась застрять в снегу и отчаянно не желала ехать нормально. Водитель напоминал гаучо, оседлавшего необъезженного мустанга. Мустанг же, а точнее, наш «китаец», отчаянно пытался похоронить нашу надежду куда-то доехать, кроме заметенной снегом канавы. Но, мастерство – оно и есть мастерство. С горем пополам мы доехали.

Несмотря на то что до дома было несколько метров, нас успело запорошить снегом.

Встретил нас мужчина. Китаец. На корявом русском он попытался объяснить:

– Жена… родила позавчера. Сейчас… температура поднялась, потом… тошнит. Рвота.

Вот только этого не хватало! В доме нас встретила небольшая китайская провинция: бабушки, дедушки, сестры, братья, племянники и племянницы, тетушки и дядюшки… Там было человек двадцать, как мне показалось. Все они кричали и что-то пытались объяснить. Разумеется, на китайском: «Шэмма ши? Тā zěnmeyàng le?[13]», Kuài ràng yīshēng jìnlái![14], Àiyā! Àiyā![15]. Вся эта человеческая многоножка проследовала за нами в спальню, где лежала пациентка. Бедная, вся в испарине, она слабо стонала и практически не шевелилась. Рядом с ней сидела какая-то бабулька, по внешнему виду напоминавшая дальнюю родственницу Мафусаила и примерно того же возраста. Она шамкала беззубыми челюстями, пытаясь с ложки напоить пациентку и приговаривая: Hē diǎn rè tāng… hǎo de kuài…[16]. Та, не открывая глаз, только отворачивала голову.

Оценив обстановку, я принялся долго убеждать всю толпу покинуть комнату. Нам было просто негде развернуться, несмотря на то что помещение по своим размерам скорее напоминало зал. Да, жили китайцы очень неплохо. По развешанным фотографиям я предположил, что глава семьи – владелец какого-то крупного и дорогого ресторана… Но не суть. Пока Вика организовывала великое переселение народа, я успел померить давление: 90 на 50. Низкое. Учащенный пульс был плохим признаком – вероятно, в дверь стучался шок. Это было очень плохо. Что-то меня толкнуло проверить глаза. На всякий случай. Увиденное вызвало немалое удивление – склеры глаз были слегка желтоватыми.

– Хм… Интересно, – пробормотал я, приподнимая рубашку пациентке и начиная пальпировать живот.

В целом он не болел, но вот печень была явно увеличена.

– Вика, – позвал я напарницу, уже погруженную в подготовку капельницы, – глянь, печень сильно увеличена?

Вика моментально отреагировала и повторила пальпацию. Она кивнула. Я поделился находкой со склерами, и мы крепко задумались. Пока я размышлял, руки на автомате ставили катетер. Вика готовила капельницу с физраствором.

– Что она ела? – резко поинтересовался я у мужчины, единственного говорившего по-русски.

Мой вопрос застал его врасплох, и он беспомощно посмотрел на бабульку, наотрез отказавшуюся уходить, несмотря ни на какие уговоры Вики. Та отвела глаза, что-то пробормотала:…Zhǐ shì chīle wǎn tāng…[17]. Это выглядело более чем подозрительно.

– Суп, – коротко ответил мужчина.

Я лихорадочно принялся вспоминать, что добавляют в китайские супы. Результат был неутешительным. Все, что можно отварить. Мясо, травы, корни… Было похоже на отравление. Но чем?

– И все? Только суп? – с нажимом переспросил я, подключая систему.

Мужчина снова уставился на бабку и что-то сказал ей: Māma, tā wèn tā hái chīle shémma?[18]. Та тяжело вздохнула и быстро что-то ответила, явно оправдываясь и размахивая руками. Я не понимал ни слова, но в ее потоке речи вдруг четко прозвучало знакомое mо́gū (грибы – 蘑菇). То самое слово, которое я регулярно слышал, работая в Китае.

– Она давала ей лечебный напиток, – пожал плечами мужчина, избегая моего взгляда. – У нас его все пьют, когда болеют.

Мужчина внезапно резко повернулся к бабке, его лицо исказилось от смеси страха и раздражения. Он почти крикнул на нее по-китайски, уже не заботясь о моем понимании:

– Wèishémma gěi tā hē mо́gū tāng?! Nǐ bù zhīdào zhè hěn wēixiǎn ma?![19]

Та отшатнулась от его тона, но тут же затараторила в ответ, яростно защищаясь:

– Mо́gū zěnme le? Mо́gū hěn hǎo! Mо́gū néng zhìbìng! Wǒ yòng de shì hěn hǎo de mо́gū![20]

Mо́gū, mо́gū, mо́gū… Я непроизвольно хлопнул себя по лбу. Ну конечно!

– Грибы! – рявкнул я, глядя прямо на старуху. – Вы что, травите ее?! Какие именно грибы вы использовали?! – Грибы!

Китаец с удивлением посмотрел на меня и задал крайне неуместный вопрос:

– Вы понимаете по-китайски? – в его голосе мне явственно послышались нотки паники.

– Да! – уверенно соврал я. – Так что выкладывайте, почему вы ничего не говорите про грибы! – продолжал я гнуть свою линию, предполагая, что могли обсуждать бабка с мужем пациентки.

Женщину снова вырвало – мы едва успели повернуть ее набок. Но после приступа рвоты она неожиданно обмякла, потеряла сознание, и у нее начались судороги. Только этого не хватало! Я изо всех сил удерживал капельницу, а Вика буквально вылетела за противосудорожными препаратами.

– Вызови реанимацию! – крикнул я ей вдогонку. – Сообщи: острое отравление грибами, подозрение на печеночную недостаточность, судороги!

– Реанимацию? – растерянно переспросил муж. – Какая реанимация? Зачем? Ее нельзя дома оставить?

– Нет! – взвизгнул я от возмущения. – У нее печень отказывает! Какое «дома»?!

Мужчина заерзал:

– Но у меня мама – врач… – начал было он, а я в бешенстве перевел взгляд на старуху, та с каменным безразличием стояла рядом и бормотала себе под нос: Dōu shì tāmen dǎrǎo… wǒ zhīdào zěnmeyàng zhì…[21].

Да какая она, к чертовой матери, врач?! Похоже, это как раз ее снадобье сейчас пытается отправить невестку на тот свет. Причем уже даже неважно – специально это сделано или случайно.

– Несите грибы, которыми отпаивали! Срочно! – меня начало трясти от осознания масштаба катастрофы.

Мужчина послушно рванул из комнаты и через пару минут вернулся, неся пакетик с сушеными грибами. Да, так и есть – он принес строчки (Gyromitra esculenta) – весенние грибы, содержащие опасный токсин гиромитрин, не разрушающийся полностью при обычной кулинарной обработке и вызывающий тяжелейшие поражения печени, центральной нервной системы и крови. Все цензурные слова у меня в этот момент закончились. Я резко повернул голову и увидел термос, из которого бабка поила невестку.

– А это что?! – ткнул я пальцем в него, еле сдерживаясь.

Вика успела вернуться, сбрасывая со спецодежды снег, и несла в руках носилки. След за ней таял на теплом полу.

Мужчина чуть слышно ответил:

– Отвар… – подтвердил он мои худшие опасения.

– Вика, телефон, – я протянул руку, не отрывая взгляда от пациентки. – Надо промывать желудок, пока не поздно.

Напарница быстро сунула бутылку с физраствором под мышку и полезла в карман. Я одной рукой дозванивался до реанимации, а другой – буквально выпихивал из комнаты внезапно заоравшую и причитающую старуху:

– Bùxíng! Wǒ yào liú xià! Wǒ shì yīshēng![22]

– Да, это двадцатая. У нас отравление строчками, клиника острой печеночной недостаточности, судороги, кома. Требуется срочная госпитализация в ОРИТ, – отбарабанил я, бросил трубку и приготовился к промыванию, ожидая подмоги. Пусть везут специалисты.

Пока мы с Викой пытались зафиксировать пациентку для промывания, муж притащил канистру воды. Но едва я собрал зонд, как за дверью раздался спасительный гудок – бригада приехала буквально через семь минут после звонка. Они мгновенно перехватили инициативу, быстро промыли желудок через зонд, ввели специфические препараты и антидоты, начали интенсивную терапию, оставив меня заполнять кипу бумаг. С их лицами было все ясно – прогноз крайне серьезный.

Не знаю, что это было – глупость, невежество или что похуже, – но уехали мы с вызова взвинченные и злые…

Снова зазвонил телефон. Вспомнилась детская поэма про Айболита. Хотя последнее время я ощущаю себя именно Айболитом, а не медработником, лечащим людей. Сегодняшняя смена была тому подтверждением – я был в бригаде, обслуживающей исключительно лиц из низших слоев общества: алкоголики, мечтающие о живительной капельнице, устранении последствия неумеренного месячного запоя (хотя там уже нечего было спасать – цирроз с асцитом оставляли мало надежды на спасение), второму алконавту потребовалось… А не знаю, что ему было нужно. Грустно ему распивать в одиночку, вот и вызвал бригаду в надежде, что составят компанию. Еще пару вызовов было – вызвали прохожие на улице. Одному не понравилось, что пьяное тело валяется под окнами, второму – что другое пьяное тело мирно почивает под кустом сирени. В первом случае объект негодования сам уполз, во втором – меня не очень вежливо послали куда подальше, и, шатаясь, объект передислоцировался под соседний куст. Две наркоманки – одна дама неопределенного возраста в коме, вторая накачана сожителем и тоже в коме. Хотя бы этих доставил в токсикологию. Со второй пришлось повозиться: дамочка, несмотря на хрупкое телосложение, оказалась титаном и находилась в невменяемом состоянии. Когда мы с нарядом полиции доставили ее в токсикологию, она внезапно пришла в себя. Да так, что четверо полицейских и мы вдвоем едва удержали ее – она выгнулась дугой на каталке, вырываясь с нечеловеческой силой. Кричала она так, что, казалось, еще немного, и перейдет на ультразвук. Было дикое желание вызвать священника и провести обряд экзорцизма. Даже стоя на парковке, пока я заполнял документы, слышал ее нечеловеческие вопли. Многому новому научился я в русском словообразовании в тот вечер.

Была еще одна наркоманка. Дама около пятидесяти лет. Вызвали дети-подростки, когда «маменька» вернулась в двенадцатом часу ночи, а ее поведение показалось странным. Она сидела на стуле, качаясь, с блуждающей улыбкой.

Печальнее всего мне было наблюдать за детьми. Парень, лет шестнадцати, стоял в дверях, сжав кулаки, и смотрел на мать волком.

– Заберите этот овощ нафиг! – внезапно рявкнул он, тыча пальцем в сторону матери. – Сдохла уже два года назад, просто туловище еще шевелится! Эта дрянь ей мозги выела! Отстой полный! Позор на всю квартиру! Пусть сдохнет в больнице, хоть дома дышать можно будет!

Сестра, лет четырнадцати, стояла, прижавшись к дверному косяку, обхватив себя руками, будто от холода. Взгляд усталый и потухший… Она во время осмотра тихо, монотонно рассказала, что мать уже пару лет сидит на этой дряни. Они с братом сами зарабатывают на еду и прячут деньги от родительницы. Даже сами обращались в опеку, но те пришли, ничего криминального не нашли, и все осталось, как прежде. Кое-как мне удалось убедить горе-мать уехать со мной для появления у детей возможности хотя бы несколько часов заняться своими делами.

Так прошел целый день. Поэтому, когда позвонил диспетчер и попросил сопроводить женщину с пневмонией, я сильно удивился. Где же очередной бомж, алкаш или наркоман?

Встретила меня ухоженная женщина и жестом пригласила пройти. Она протянула мне листок с направлением в больницу и села в ожидании, когда я заполню бумаги. Это не заняло много времени. Собственно, нужно было провести экспресс-обследование. Я упорно не доверяю врачам-терапевтам и всегда перепроверяю данные. Как выяснилось, не зря.

– Что беспокоит? – задал я стандартный вопрос, щелкая по клавиатуре планшета.

– Температура. Уже второй день под сорок, – хриплым, сдавленным голосом просипела пациентка.

Я насторожился. Изменения голоса не относились к симптомам пневмонии. Подняв голову, внимательно посмотрел на пациентку. Она сидела на краю кровати скованно, положив ногу на ногу и скрестив руки на груди, наклонив голову набок. В руке был платок. Но я не слышал, чтобы она шмыгала носом, хотя явственно слышал ее типичный французский прононс.

– А что-то кроме температуры?

– Да… Знаете… Вчера была только температура, – женщина сделала паузу, сглатывая слюну, – а сегодня днем рот не смогла нормально открыть. Слюни начали течь рекой, – она медленно, с усилием вытерла рот платком в подтверждение своих слов.

Ничего не понимаю. При чем здесь пневмония? Я посмотрел в направление на госпитализацию. Там четко значилось: «двусторонняя пневмония» и больше ничего.

– А глотать не тяжело? – осторожно поинтересовался я.

Женщина кивнула. Странно. Это больше похоже на ангину или что-то другое, но никак не на пневмонию.

– А доктор вас слушала? – женщина покачала головой.

А у меня в голове словно взорвалась бомба: врач поставила диагноз с потолка!

– А горло она вам смотрела? – ответ мне был и так известен, но задать этот вопрос стоило.

Женщина снова отрицательно покачала головой. Разумеется, рентген тоже не делали. Я чуть было не запрокинул голову от желания взвыть. Осмотр горла подтвердил: никакой пневмонии не было в помине. Явно асимметричные миндалины, оттесненный в сторону небный язычок, неприятный запах изо рта требовали постановки другого диагноза – паратонзиллярный абсцесс.

Паратонзиллярный абсцесс – очень неприятная и опасная патология. Это гнойное воспаление клетчатки, окружающей небную миндалину. По сути, это формирующийся или сформировавшийся огромный мешок с гноем, который образуется в рыхлой клетчатке между капсулой миндалины и мышцами глотки. Возникает чаще всего как осложнение ангины (особенно недолеченной) или на фоне хронического тонзиллита. Реже – из-за нелеченых зубов мудрости с глубоким кариесом и образованием гнойного очага возле корня. Классическое развитие: человек вроде бы выздоравливает после ангины, проходит пара-тройка дней, и симптомы возвращаются с новой силой: высокая температура, нестерпимая боль в горле, отдающая в ухо, да такая сильная, что пациент не может нормально ни есть, ни пить, ни спать. Резко напрягаются жевательные мышцы (тризм), что приводит к невозможности открыть рот больше чем на сантиметр. Гнойное воспаление ведет к рефлекторному повышению слюнообразования, но из-за проблем с глотанием и тризма слюна просто вытекает изо рта, а не проглатывается. Речь становится невнятной, голос – гнусавым.

Состояние это не только крайне мучительное, но и потенциально жизнеугрожающее. В паратонзиллярном пространстве проходят крупные кровеносные сосуды, питающие мозг. В случае самопроизвольного вскрытия абсцесса в просвет глотки или, что хуже, прорыва гноя вглубь тканей существует вероятность развития грозных осложнений: во-первых, флегмоны парафарингеального пространства и шеи (разлитого гнойного воспаления), а во-вторых, тромбоза внутренней яремной вены, медиастинита (воспаления средостения) или даже попадания инфекции в полость черепа (менингит, абсцесс мозга). Пропустить такой диагноз – поставить под угрозу жизнь пациента здесь и сейчас.

Передо мной была типичнейшая картина. На свой страх и риск я порвал направление и отвез пациентку прямо к ЛОРам, а не в инфекционную больницу.

Вернулся я на станцию уже ночью. Сделал всю текущую работу, но стоило мне снять ботинки для принятия горизонтального положения, как снова зазвонил планшет – женщина, шестьдесят пять лет, боль в животе. В комментариях: кровянистые выделения из влагалища. Выругавшись, я поплелся к машине.

Меня встретила женщина, которую можно было описать только как «сухую» – я бы даже сказал, тощую. Сухая, практически прозрачная кожа, обтягивавшая скулы, впавшие глаза… Она казалась сильно старше своего возраста. Квартира напоминала свалку антиквариата – каждый квадратный сантиметр заставлен всяким хламом: ветхие столики, потертые вазы, покрытые вековым слоем пыли искусственные цветы, криво висящие картины, плетеные корзины, безвкусные статуэтки… Все это бессистемно захламляло и без того крошечную хрущевку.

Кое-как, стараясь не разрушить эти археологические слои, бочком протиснулся в комнату, захламленную еще сильнее, чем остальная квартира. Хозяйка чуть более свободно двигалась в этом кошмаре патологического накопительства. Она неуклюже села напротив меня на краю заваленного тряпками кресла и принялась путано, бессистемно рассказывать, что ее беспокоит. Но чем дольше я слушал, тем грустнее мне становилось…

Кровянистые выделения из половых путей возникли у нее полгода назад. Она тогда сильно удивилась – кровушки не было уж лет двадцать. А тут пошли, и много. Она, как разумный человек, обратилась в частную клинику…

До этого момента в ее рассказе все было верно. Я уже ожидал, что она попала к гинекологу. Там ее осмотрели, сделали биопсию, скорее всего, обнаружили опухоль… Но нет. Я услышал совсем иную версию событий.

Она обратилась к натуропату. Разумеется, он ее успокоил, что у нее все порядке – просто гормоны шалят. Они уж все поправят. Сначала чистили от «токсинов» и «шлаков», затем, разумеется, назначили бесшлаковую диету. Как только это сделали, кровянистые выделения действительно прекратились. А мне хотелось орать дурниной или завыть волком.

Прошло два месяца, и выделения появились вновь. На этот раз обильнее прежнего. Разумеется, на сей раз ей провели более углубленное обследование и… Нашли жидкость в матке. Жидкость. В матке. Дальше я рассчитывал услышать: «Почесав репу, натуропат отправил к онкологу», но… Нет. Естественно, нет. Этот убийца в белом халате назначил ей гирудотерапию. Да, он назначил пиявки. Внутрь. Для высасывания лишней жидкости. Пять курсов по десять посещений. Разумеется, платно. После второго курса опять полегчало – кровь перестала идти. Но спустя месяц все началось заново.

На протяжении всего псевдолечения женщина худела. Но думала, что это бесшлаковая диета действует – до этого она весила почти 100 килограммов, а теперь при росте 168 весит всего 45. Точь-в-точь балерина. Прямо подходит для Академии русского балета.

Чем дальше она рассказывала, тем сильнее меня распирало от негодования. Такому «коллеге» дико хотелось вручить диплом обратно, а его половые органы… пусть сам разбирается.

– А нынче вы зачем скорую вызвали? – обреченно спросил я, понимая, что помочь ей уже ничем нельзя.

Время упущено. И давно.

– Может, вы подскажете, как быть? – тихо поинтересовалась женщина.

Видать, до нее стало доходить, что случилось и что лечит она вовсе не «воду». Стало доходить, но осознания все не было.

– Обратиться к гинекологу-онкологу, – глухо ответил я.

Пациентка лишь покачала головой. Она опять пустилась в долгие объяснения, почему не шла к врачам в поликлинику – там ее закормят таблетками. А здесь, мол, все натурально, травами, да на своем здоровье.

– Тогда более я ничем вам помочь не могу, – угнетало чувство собственного бессилия.

Мы оба понимали, что с ней. Это виднелось в ее глазах. Дикий страх человека, оказавшегося в безвыходной ситуации. Но ни тени решимости признать правду и хоть что-то предпринять. Да и что теперь сделаешь?

С вызова я ушел подавленным и обессилевшим. Я устал от таких историй. Подобное встречается слишком часто. Обычное дело, которое раньше бесило, выводило из себя, тянуло уговаривать, объяснять… Но, неизменно натыкаясь на глухую стену отрицания и самозащиты, помогать я уже не хотел. Нельзя спасти того, кто не хочет спастись. Этим пусть занимаются специалисты – моя задача разъяснить ситуацию и предложить помощь. Но чем настойчивее уговариваешь, втолковываешь и пляшешь с бубном, тем ниже шансы на успех. Возможно, я где-то ошибаюсь. Но, увы.

Этот вызов стал той самой каплей. Я понял, что устал быть Дон Кихотом. Дальше сами.

– Елена Витальевна, – постучал я в кабинет главного фельдшера.

Честно говоря, этот визит дался мне с боем. Я раз пять подходил, поднимал руку, стоял так, опускал и уходил. Было страшно, но сил уже не было. С каждым днем мне все больше казалось, что осел сдох и ехать дальше на нем не получится.

Получив разрешение войти, я выдохнул и зашел. Елена Витальевна смотрела в монитор и что-то раздраженно бормотала под нос. Услышав звук открывающейся двери, она отвлеклась и выжидающе посмотрела на меня:

– Да, Дим, что случилось?

– Я… Ну… В общем… – замялся я, а затем выдохнул скороговоркой. – Я буду увольняться. В первых числах марта.

Елена Витальевна лишь вздохнула и молча посмотрела на календарь, висевший на стене. Пальцы ее нервно постукивали по краю стола.

– Жаль, конечно, – произнесла она после паузы, показавшейся мне вечностью. – Ты хорошо подумал?

Хорошо ли я подумал? Вопрос на миллион долларов.

– Да. Я…

Меня накрыло волной воспоминаний о том, почему я принял такое решение. Причин было очень много. Одна из основных – выгорание.

Практически все вызовы бестолковые и не про скорую помощь. На них уходит уйма времени и сил с минимальной пользой. Мозоль на пятке? Три дня запор? Порезался листом бумаги? Сломал ноготь? В воспоминаниях только о самых идиотских случаях можно было провести целый день. Была и лютая, но такая же бестолковая рутина. Ежедневно повышается давление, но пить лекарства не хочет? Болит голова после очередного алкогольного забега? Скучно и не с кем поговорить? Вызывай скорую помощь. Она же для этого создана.

Нет, были, конечно, и серьезные поводы для вызовов. Вспоминались и инфаркты, и инсульты, падения с высоты, ДТП, смерти… Было, что вспомнить. Но таких вызовов было катастрофически мало. В основном вот эти, изматывающие своей бестолковостью. На это можно услышать утверждение: «А что, разве высокое давление или больную голову лечить не надо?» Надо, конечно. Но делают это поликлиники. Большинство заболеваний носят хронический характер, требующий постоянного мониторинга и лечения. Для этого и создаются поликлиники, плановые госпитализации. Скорая в таких случаях – подорожник на рану. Приступ снимем, но это не решит проблему.

Можно понять, когда гипертонический криз наступает у пациента, исправно принимающего лекарства, но что-то пошло не так. Да, бывает и такое – может наступить резистентность к препарату, может просто где-то что-то сбоит. Всякое бывает. Для таких случаев нужна скорая. Но когда у человека ежедневно давление 190/100, но он отказывается принимать постоянную терапию и на каждое повышение давления вызывает скорую – это дорога в один конец. Мы глушим симптом. Но не лечим. Проблема нашей скоропомощной таблеткой или инъекцией никак не решится. Так и будет Вася Пупкин каждый день вызывать скорую помощь на давление, пока у него не случится инсульт. А он обязательно случится.

Можно понять, когда у ребенка температура за сорок, уже все перепробовали и ничего не помогло. Но вызывать на 38,5 до того, как подействует лекарство – глупость. Чаще всего мы приезжаем, а на нас смотрит ребенок с температурой 37,5, а родители машут руками и требуют 36,6. И ты, как попугай, повторяешь одно и то же: «Температура при ОРВИ – это нормально. Да, даже 39,9. Да, даже два дня. Эффект лекарства – это снижение температуры на один градус, больше она снижать не будет. Что кроме таблеток есть еще физические способы охлаждения – обтирание водой тела. Да, до момента, пока температура не снизится медикаментозно, это адекватный способ снижения температуры. Не надо кутать ребенка при высокой температуре – от этого она поднимется еще сильнее. Не надо мерить температуру, когда ребенок в памперсе – от этого она будет выше фактической. Нет, не надо давать ребенку супрастин, Но-Шпу и дротаверин – это никак не влияет на снижение температуры». И так много раз в течение суток.

А эти вызовы, когда требуют снять ЭКГ для госпитализации в больницу? Выписать справку или больничный? Можно биться головой об стену, доказывая, что скорая никаких справок не выдает. Нет, упрутся рогом – дайте справку, и хоть умри.

Еще из прекрасного: отвезите в больницу «прокапаться». И ведь не убедишь, что прокапаться бесполезно, капельницы ничего не дадут. Надо менять образ жизни, пить лекарства, правильно питаться. Нет, волшебные капельницы спасут мир. Невозможно убедить человека в том, что волшебных таблеток не существует. Как и убедить, что невозможно отвезти в больницу просто по требованию пациента. Очень умиляет: «Напишите какой-нибудь диагноз, а меня положат!» Да никто никого никуда класть не будет! Придет врач приемного отделения, посмотрит на такого страждущего и домой отправит. Хорошо, если транспорт еще будет ходить. А отправить домой могут и ночью. А фельдшеру потом еще и достанется, что он ничего не знает и ставит диагнозы от балды. К тому же такое паломничество в больницу создает искусственные очереди, от которых громче всех кричат те же самые пациенты.

Есть обратная ситуация: человеку нужно ехать в больницу по жизненным показаниям, а он ни в какую. Не поеду, и все тут. Можно танцевать с бубнами, в красках описывать самые мрачные сценарии, но без толку. Остается только брать письменный отказ от госпитализации с подписью. Еще оставить актив (вызов на контроль), чтобы к этому пациенту каждые два часа ездила бригада и проверяла его состояние. Потом он все равно окажется в больнице, возможно, в коме или шоке, но время будет потеряно.

А еще есть удивительные родственники. «Заберите нашу лежачую бабушку с деменцией в больницу! Нам в отпуск ехать, а ее оставить не с кем». Во-первых, это так не работает. Если состояние бабушки стабильно, то никто в больницу ее не повезет. А если и да, то в приемном покое дежурный врач точно так же отправит ее домой. Только теперь у родственников будет головная боль, как эту бабушку транспортировать обратно – на такси же ты ее не посадишь! Но это с практической точки зрения, циничной и злой. А есть еще эмоциональная, которую не выключишь по щелчку и не спрячешь до конца смены. Смотреть на такие сцены просто невозможно. Хорошо, если бабушка не представляет собой один сплошной пролежень. Бывает, что эти старики гниют заживо в доме, полном взрослых. Мне, когда спрашивают, что самое страшное я видел на скорой, неизменно вспоминаются такие семьи. Не оторванные руки, ноги или намотанные на станок кишки, а вот такие истории. Мне всегда хочется кричать и ругаться матом: ну устройте вы такого старика в какой-нибудь дом престарелых! Но нет, что люди подумают. Это убивает сильнее, чем любая жесть. В это невозможно вмешаться и исправить. Вывозить это на морально-волевых? Да сколько можно? Сколько можно вывозить это на одних морально-волевых?

Так работаешь, и постепенно сердце каменеет. Реагировать на все это бесконечно просто нельзя. Сил не хватит. А мне с детьми работать еще – и мне нужно живое сердце.

Вторая причина – это, конечно, хамство. И неважно от кого – пациентов или коллег из приемного отделения.

Подавляющее большинство пользующихся услугами скорой помощи [звучит-то как!] думают, что это такие тети и дяди из ивент-организации. Они приезжают устроить движ и праздник, а не спасать. Почему-то потом очень сильно удивляются, что это не так. А еще такие пациенты, утерявшие связь с реальностью, устраивают скандалы. Повод? Он найдется. Отказ надеть бахилы, борода, татуировка, другой цвет глаз… Повод найдется, чтобы спустить пар и выправить себе настроение.

Простите, но я взрослый человек и терпеть такое отношение не намерен. Как говорится: не для того меня мама витаминами кормила. Кто-то может сказать на это: «Ну кто-то же должен работать! Если из-за этого каждый будет увольняться – кто останется?» Честно? Мне уже все равно, кто останется работать. Вероятно, надо создать ситуацию, когда вообще никого не останется, чтобы пациенты задумались, а что не так-то? Почему никто не догадывается хамить полицейским при исполнении или пожарным? Почему никто не предлагает им надевать бахилы? Но врачам и фельдшерам – можно.

Еще один немаловажный момент. Довольно скользкая тема, но все-таки я ее озвучу.

Уровень грамотности населения просто на преступно низком уровне. Но при этом они часто уверены, что знают все лучше врача. Как лечиться травами, какие сахарные гомеопатические шарики лучше принимать, что существует всемирный заговор бигфармы, врачей учат только симптомы лечить, а вот тетя Глаша из соседнего подъезда точно знает, что делать! Таким хочется задать вопрос: а скорую-то тогда зачем вызвали? И второй вопрос вдогонку: почему, когда ломается бытовая техника или машина, вы везете ее в сервисный центр, а не тете Глаше починить или сами, ручками? Почему вы считаете, что техник лучше разбирается в механике, чем врач в вопросах здоровья?

При этом никто не хочет ничему учиться. Все воют, что у нас плохая медицина, плохие врачи и плохое все (в стране, где каждый гражданин гарантированно может получить медицинскую помощь, оплачиваемую не из своего кармана), но при этом, когда предлагаешь учиться, читать книги, научно-познавательную литературу, все только брезгливо воротят нос и говорят: «А на что тогда врачи?» Они не понимают или делают вид, что не понимают, что есть и другая сторона медали.

Врачи, сами городившие дичь. Врачи, которые не могут определить перитонит у ребенка. Врачи, назначающие антибиотики на каждую вирусную инфекцию. Врачи, выписывающие гомеопатию или препараты с недоказанной эффективностью. Врачи, практикующие ненаучные методы лечения, из-за чего люди теряют время и деньги прежде, чем оказываются в руках профессионалов. Эти шарлатаны, массажисты за бешеные деньги до последнего затягивают с рекомендацией заглянуть к специалисту (или упорствуют до конца) в надежде, что недуг сам собой пройдет или уйдет в ремиссию, а они получат деньги и будут говорить всем, что лечат прикосновением рук или назначением БАДов.

Учиться, читать, смотреть нужно хотя бы для умения отсеивать вот таких мошенников, пока не найдется кто-то, кто действительно сможет помочь. Но нет, людям проще верить в волшебную таблетку, нежели взять ответственность за свое здоровье. Кстати, это прописано в федеральном законе об организации здравоохранения – ответственность за свое здоровье лежит на пациенте, а не на враче. Но кто ж у нас знает законы? Никто. А виноваты все вокруг.

Если бы люди действительно понимали, что такое медицина, то они бы не обманывались гигантским спискам назначений, говоря всем: «Вот это настоящий врач! Смотрите, мне выписали пять страниц формата А4!» Они бы знали о полипрагмазии и что назначение более пяти препаратов опасно. Они не отдавали бы тысячи рублей в аптеке, тратя их на пустышку. Они бы не боялись есть и пить, потому что их пугают несуществующими диагнозами. Я уже не говорю про прививки. В конце концов, они могли бы вовремя прийти к врачу, а не плакать в кабинете, что их заболевание уже не поддается коррекции и все запущено, как в заброшенном лесу.

Нет, мы сами с усами, но учиться не станем, а будем верить сказкам.

Я ни в коем случае не хочу сказать, что нет адекватных пациентов, действительно интересующихся своим здоровьем. Есть. Их много. Но все равно меньше, чем… Я устал с этим бороться на каждом вызове. У меня нет на это сил.

Были и другие причины, почему я уходил: удаленность работы, плотный график, работа в праздники, низкая зарплата, невозможность нормально видеться с семьей… Да много еще чего. Все эти причины копились, как снежный ком, пока не превратились в лавину и не снесли все психологические защиты и барьеры. Здоровье тоже передавало привет, и пора было уже заняться собой. Но эти две глобальные причины – основные. Я не Дон Кихот, чтобы сражаться с ветряными мельницами. Пусть этим занимается кто-то другой.

Все эти мысли словно табуном лошадей проскакали в голове прежде, чем я тряхнул головой, приходя в себя. Не думаю, что Елене Витальевне это все будет интересно. У нее своих проблем хватает. Поэтому я просто ответил:

– Да, я хорошо подумал.

Елена Витальевна задумалась, ее взгляд снова скользнул к календарю:

– Давай мы с тобой договоримся, что ты еще подумаешь, а пока поработаешь с врачами. Идет? – судя по взгляду, она прекрасно понимала, о чем я думаю. Все об этом знали. Тихонько обсуждали это. Но… Ничего не менялось.

– Не буду отказываться, – я слабо улыбнулся. – Но скорее я не передумаю. Проблем и противоречий накопилось так много, что я просто не вывожу.

– Ну, мы попробуем, – улыбнулась она, но в ее глазах читалась усталость. – Если не передумаешь, тогда приноси заявление в середине февраля. Сейчас рано заявление писать.

Я кивнул. Все-таки Елена Витальевна – один из лучших руководителей, с которыми мне доводилось работать. Молодая и энергичная, она прекрасно понимала фельдшеров и всегда, когда могла, шла на уступки и старалась облегчить работу, насколько это было возможно. С ней всегда можно было договориться и даже поговорить по душам, выплескивая наболевшее. Но… У меня есть только я сам. И только я могу позаботиться о себе.

– Хорошо, – коротко кивнул я.

Январь и февраль пролетели незаметно. Отработав последнюю смену с хорошей знакомой, проведя ночь в смехе, я уехал домой с тяжелым сердцем. Странно это было.

Первого марта я получил на руки трудовую книжку. Многие коллеги очень тепло прощались, как будто я не работу меняю, а ухожу куда-то в другую жизнь. Хотя… определенная логика в этом была. Я действительно уходил в другую жизнь.

Все-таки скорая – это невероятная школа жизни, научившая меня очень многому.

Быстро реагировать в экстренных ситуациях. Я по жизни тормоз. Прежде чем принять какое-то решение, мне надо сто раз взвесить все за и против. Работа на скорой сломала эту проблему: я научился принимать решения моментально. И чаще всего верно.

Я посмотрел на работу скорой изнутри. Проникся ею до глубины души. Увидел и хорошее, и плохое.

Отрастил черный юмор и цинизм. Иногда они очень важны.

Научился держать лицо в любой ситуации. Меня сложно чем-то удивить, ошарашить или вызвать какую-то другую подобную эмоцию. Какая бы дичь ни творилась вокруг, я уже не удивляюсь. Я знаю, что человеческая глупость, жестокость, безответственность, наглость и прочее – безграничны. Человек может все. Ни вызов в четыре утра на шумное отхождение газов у мальчика двадцати четырех лет, ни изощренный способ аутоасфиксии сорокалетнего мужчины, закончившийся трагедией, потому что в его дивном плане не сработала молния на чемодане, в который он себя засунул… Ничего из этого не вызывает удивления. Всякое бывает. Меня скорее удивит человечность, бескорыстная помощь или ухоженный лежачий пациент дома. Ужасно ли это? Не знаю.

Даже несколько спасенных жизней из почти четырех тысяч выполненных вызовов – это повод думать, что все это не зря.

Чем громче истерика – тем меньше поводов для беспокойства.

Люди слышат только то, что хотят слышать. Бесполезно объяснять и доказывать, если твои слова противоречат убеждениям человека. Кстати, это касается всех сфер жизни.

Если человек не хочет быть спасенным – его не спасти.

Чудес не бывает. Чудеса творим мы сами.

Возраст и опыт – не всегда признаки ума и качества знаний.

«После» не значит «вследствие». Это теперь константа моей жизни.

Шанс столкнуться с чем-то невероятно редким, встречающимся 1:1 000 000, ускользающе мал, но есть. Шанс попадания на такую патологию кратно выше, если ты работаешь один. (Или:…особенно когда ты работаешь на линии один).

Надо вовремя останавливаться. Даже когда очень хочется продолжить.

Если слышишь стук копыт, скорее всего, это лошадь, а не зебра. Сначала надо проверять наиболее вероятные гипотезы. Если они не работают, то обращаться к менее вероятным.

Иногда самые страшные враги человеку – это его родственники.

Смерти все равно, сколько человеку лет. Дети умирают точно так же, как и взрослые.

Смерть – это конец.

Смерть – это не всегда конец.

Иногда смерть – это лучше, чем жизнь.

Большинство людей не ценят жизнь. Она для них как что-то само собой разумеющееся. Как воздух вокруг. Очень удивляются, когда она висит на волоске.

Здоровье в бо́льшей степени зависит от пациента, чем от врача.

«Все врут». Не люблю доктора Хауса, но эта фраза – истина. Врет большинство пациентов. Правду приходится вытягивать клещами в час по чайной ложке. Особенно неприятно и бесит, когда я, осматривая пациента, знаю, что он врет, а тот несет околесицу и не хочет сознаться в этом.

Прошел год, как я не работаю на скорой. Первое время, как и предсказывали коллеги, я всегда оборачивался на проезжающую машину скорой помощи, ожидая, наверное, увидеть знакомые лица. Гадал, на что едут и куда. Но это быстро прошло. Ни боли, ни тоски, ни желания вернуться. Один раз вынужденно я попробовал вернуться, но что-то, вероятно, мой ангел-хранитель, создало условия, что это стало невозможным. Видимо, это знак. Надо вовремя останавливаться. Глава закрыта.

Уходя – уходи.

«Остановился» – это медицинский сленг, означающий внезапное прекращение кровообращения, т. е. клиническую смерть.

В больнице, где я работал, все врачи, независимо от специальности, лечили ковид. Из-за нехватки врачей их прикрепляли в случайном порядке на разные отделения.

«Домой» – сленг, означающий станцию или подстанцию.

Верхушка сердца расположена снизу, несмотря на свое название, и прилегает к диафрагме.

СИЗ – средства индивидуальной защиты.

Мешок Амбу – ручной портативный аппарат для искусственной вентиляции легких. Назван по аббревиатуре компании-производителя (Ambulatory Bugging Unit). Используется для проведения сердечно-легочной реанимации, а также для вентиляции легких пациента при невозможности использования других методов.

Актив в поликлинику – посещение врачом поликлиники пациента на дому. Является формой оказания медицинской помощи, когда больной не может самостоятельно прийти в медучреждение.

Морские ангелы (Clione limacina) – вид плавающих брюхоногих моллюсков. Их мозг представляет собой простой ганглий, управляющий базовыми функциями: питанием, размножением и реакцией на свет. Сложных когнитивных процессов у них нет.

Спались (мед. жарг.) – о венах: сжались, сократились, став малозаметными и недоступными для пункции. Обычно происходит при резком падении артериального давления, обезвоживании, спазме периферических сосудов или остановке кровообращения, когда вены «прячутся». Синонимы: «ушли», «схлопнулись».

С 1 сентября 2025 года вступает в силу приказ, который позволяет фельдшерам и акушеркам выполнять функции врачей в случаях нехватки специалистов с высшим медицинским образованием. В частности, они смогут заниматься назначением медикаментов, а также принимать роды, сообщает Минздрав. Постановление Правительства РФ от 28 августа 2023 года № 1319 (вступает в силу с 1 сентября 2025 года). Номер самого приказа Минздрава, который будет содержать детальные правила, станет известен позже (сноска от 07.06.2025).

ОКР (Обсессивно-компульсивное расстройство) – это хроническое психическое расстройство, характеризующееся наличием двух основных компонентов:

^Обсессии (навязчивые мысли, образы или импульсы): непроизвольно возникающие, стойкие, нежелательные и часто вызывающие тревогу или отвращение идеи. Человек воспринимает их как чуждые, но не может их контролировать или игнорировать. Примеры: навязчивые страхи загрязнения, причинения вреда себе или другим, сомнения (выключен ли утюг, заперта ли дверь), потребность в симметрии или точности, запретные мысли религиозного или сексуального характера.

^Компульсии (навязчивые действия или ритуалы): повторяющиеся, целенаправленные и осознанные стереотипные поступки или умственные действия, которые человек вынужден совершать в ответ на обсессию или согласно жестким правилам. Цель компульсий – предотвратить предполагаемый пугающий исход или уменьшить дистресс, вызванный обсессией, хотя объективно они либо избыточны, либо не связаны с предотвращаемым событием. Примеры: чрезмерное мытье рук/уборка, проверки, пересчет, расстановка предметов в строгом порядке, мысленные ритуалы (молитвы, повторение слов про себя).

ДВС-синдром (диссеминированное внутрисосудистое свертывание) – это катастрофическое нарушение системы свертывания крови. Сначала происходит массивное образование тромбов в мелких сосудах по всему организму (диссеминированное тромбообразование), что приводит к нарушению кровоснабжения органов и их повреждению. Затем из-за истощения факторов свертывания и тромбоцитов развивается фаза тяжелейшей кровоточивости (коагулопатия потребления), когда кровь практически не сворачивается. ДВС-синдром часто возникает при тяжелых состояниях, таких как сепсис, массивные травмы, ожоги, акушерские катастрофы и, как в данном случае, при обширном панкреонекрозе. Он является жизнеугрожающим осложнением и требует экстренной интенсивной терапии.

Что случилось? Как она?

Быстро пропустите врача!

Ай-я! Ай-я! – междометия тревоги.

Выпей горячего супа… скоро станет лучше…

…Просто съела миску супа…

Мама, он спрашивает, что она еще ела?

Зачем ты дала ей грибной отвар?! Ты разве не знала, что это опасно?!

Что с грибами? Грибы хорошие! Грибы лечат! Я использовала очень хорошие грибы!

Это все они мешают… я знаю, как лечить…

Нельзя! Я должна остаться! Я врач!