Не зная, что делать, я вышла из дома с письмом в руке. Трава была влажной от утренней росы, и я быстро промочила свои любимые розовые шелковые туфельки, ибо в спешке не подумала надеть паттены[1]. Но я не останавливалась, пока не дошла до деревьев в конце расположенной перед домом лужайки, и только там развернула зажатое в кулаке письмо, желая убедиться, что оно не плод моего воображения и не приснилось мне, когда я задремала в кресле.

Утро было прохладным, мглистым и зябким от ветра, дующего с холма Пендл, но, несмотря на смятение, я не забыла снять с крючка в глубине будуара плащ. Погладив на ходу Пака, я с удовольствием заметила, что руки не дрожат. Я не заплакала, не потеряла сознания, со мной ничего не стряслось, лишь снова сложила лист бумаги и тихо спустилась по лестнице. Никто не видел, как я уходила, лишь мельком я заметила сидящего за столом Джеймса, когда проходила мимо его кабинета. Мне пришла в голову мысль, что он сам мог прочитать письмо, поскольку управляющие часто вскрывают личную корреспонденцию хозяев, но я быстро отбросила это предположение и вышла через парадный вход.

Облака напоминали оловянный кувшин, угрожающий пролиться, и я поспешила по траве к лесу. Я знала, что в своем черном плаще буду слишком приметна среди полей для любопытных глаз прислуги, смотрящей из окна, но мне нужно было подумать. В этой части Ланкашира земля зелена и сыра, а небо просторно и серо. Временами можно узреть промельк рыжей оленьей шкуры или синей шеи фазана, и взгляд успевает зацепить их раньше, чем им удается исчезнуть.

Я еще не успела добраться до спасительных деревьев, как дурнота снова начала овладевать мной. Я приподняла подол юбки, чтобы не запачкать его рвотой, потом вытерла платком рот. Ричард велел прачке опрыскивать платки розовой водой. Я закрыла глаза, несколько раз глубоко вдохнула и, когда снова огляделась вокруг, почувствовала облегчение. Листва на деревьях дрожала, птицы весело щебетали; я углубилась дальше в лес, и меньше чем через минуту Готорп полностью скрылся из вида. Стоящий на открытом пространстве дом из теплого золотистого камня, как и я, в окружающем пейзаже был заметен издалека. Но, тогда как дом не может скрыть тебя от леса, который, кажется, подступает все ближе и виден из каждого окна, лес может скрыть Готорп от тебя. Порой чудится, будто они затеяли какую-то игру.

Я снова развернула письмо и, разгладив смятую в тесном кулачке бумагу, нашла абзац, от которого у меня помутилось в голове:

Теперь, скрывшись от посторонних глаз, я могла позволить себе отдаться на волю чувств. Сердце лихорадочно колотилось, щеки горели. Накатил новый приступ тошноты, и я чуть не задохнулась, когда рвота обожгла мне язык.

Дурнота одолевала меня по утрам, в полдень и по ночам, выворачивая наизнанку. Порой меня тошнило сорок раз на дню; если это случалось лишь дважды, я была счастлива. На лице под кожей лопнули жилки, оставив тонкие алые волоконца вокруг глаз, белки которых сделались демонически-красными. Ужасающий вкус, острый, как лезвие ножа, сохранялся в горле часами. Еда внутри не удерживалась. Да и все равно аппетита, к вящему разочарованию кухарки, не было. Даже брусочки моего любимого марципана лежали неразрезанные в кладовке, там же пылились присланные из Лондона коробки со сладостями.

Предыдущие три раза не были столь мучительными. Нынче же создавалось впечатление, будто растущее внутри меня дитя силится выйти через горло, а не между ног, как другие, которые возвещали о своем преждевременном прибытии красными реками, текущими по бедрам. Их вялые тельца выглядели причудливо, и я оторопело смотрела, как их, точно свежие буханки, заворачивают в холстину.

«Бедный малютка, недолго задержался в этом мире», – сказала последняя повитуха, вытирая мою кровь с мясницких рук.

Четыре года замужества, трое родов, и все еще нет наследника, которого можно положить в дубовую колыбель, подаренную мне матерью на свадьбу. Я замечала на себе ее взгляды: она смотрела так, как будто я их всех подвела.

И все же я не могла постичь, как же так: зная мнение доктора, Ричард спокойно наблюдал, как меня разносит, будто рождественскую индейку. Письмо лежало среди других бумаг, связанных с моими тремя родами, так что возможно, он не заметил его. Как он мог скрыть его от меня? Внезапно слова лекаря будто соскочили со страницы и обернулись удавкой вокруг моей шеи. Имени написавшего их человека я не знала: во время его визита меня так скрутило болью, что я не запомнила ничего – ни его прикосновений, ни голоса, ни был ли он любезен.

Я шла и шла, не останавливаясь, чтобы перевести дух, и пропитавшиеся зеленоватой грязью туфельки теперь были совсем испорчены. Когда одна из них зацепилась за что-то и слезла с ноги, а ступня в чулке погрузилась во влажную землю – этого я уже не могла снести. Я скомкала письмо обеими руками и изо всех сил бросила подальше, испытав мгновенное удовлетворение, когда бумажный шарик отскочил от дерева в нескольких ярдах от меня.

Если бы не эта гневная вспышка, я могла бы и не заметить кроличью лапку поблизости от того места, где упала скомканная бумага, как и кролика, которому она принадлежала, – или, по крайней мере, того, что от него осталось: изуродованного месива из шерсти и крови, – а рядом еще одного, и еще. Мне приходилось охотиться на кроликов, но ястреб и сокол убивают иначе, нанося четкий, аккуратный удар, прежде чем вернуться к хозяину. Потом я заметила кое-что еще: подол коричневой юбки, касающийся земли, согнутые колени, а выше тело, лицо, белый чепец. Прямо передо мной на корточках сидела женщина, пристально глядя на меня. От всего ее существа исходила животная настороженность. Она была в потрепанной одежде – домотканом шерстяном платье без передника, почему я и не заметила ее сразу на коричнево-зеленом фоне. Из-под чепца выбивались вьющиеся рыжеватые волосы. Выразительные большие глаза на вытянутом узком лице обращали на себя внимание даже на расстоянии: они были цвета теплого золота, как новые монеты. Взгляд женщины был по-мужски жестким, и, хотя она смотрела на меня снизу вверх, на мгновение я оробела, как будто это меня внезапно застали в лесу за подозрительным занятием.

В руках у нее болтался еще один кролик с запятнанным красным шкурой, чей глаз не мигая смотрел на меня. На земле рядом с женщиной лежал раскрытый грубый мешок. Она встала. Ветерок шуршал вокруг нас листвой и травой, но она оставалась совершенно неподвижной, с непроницаемым выражением лица. Только кроличья тушка слегка покачивалась.

– Кто ты? – спросила я. – Что ты здесь делаешь?

Она начала складывать кроликов в мешок. Мое скомканное письмо бледным пятном выделялось среди окровавленных шкурок, и, увидев его, женщина помедлила, длинные пальцы с алыми пятнами крови зависли в воздухе.

– Дай сюда, – резко потребовала я.

Подняв бумагу, она протянула ее мне, не сходя с места, и я, сделав несколько быстрых шагов, выхватила письмо. Золотые глаза не отрывались от моего лица, и я подумала, что никогда еще ни один незнакомец не смотрел на меня так пристально. Мне тут же пришло в голову, как нелепо я, должно быть, выгляжу в одной домашней туфле, пока другая валяется в грязи. После приступа тошноты щеки у меня, конечно, пылали, а глаза покраснели. Из-за кислоты во рту я говорила отрывисто.

– Как тебя зовут?

Она молчала.

– Ты побирушка?

Она помотала головой.

– Это моя земля. Ты воруешь кроликов на моей земле?

– На вашей земле?

Ее голос нарушил таинственность встречи, как камешек, брошенный в лужу. Это была обычная деревенская девушка.

– Я Флитвуд Шаттлуорт, хозяйка Готорп-холла. Это владения моего мужа; если ты из Падихема, то должна знать.

– Я не здешняя, – только и произнесла она.

– Тебе известно, как наказывают за охоту на чужой земле?

Она окинула взглядом мой черный плащ, выглядывающее из-под него платье из тафты медного цвета. Я знала, что кожа у меня землистого цвета, а в сочетании с черными волосами кажется желтушной, и не желала, чтобы об этом мне напоминала незнакомка. Я подозревала, что моложе ее, но не могла догадаться, сколько ей лет. Ее грязное платье, казалось, не чистили и не проветривали месяцами, чепец был цвета овечьей шерсти. Потом наши взгляды встретились – она смотрела на меня прямо и гордо. Я нахмурилась и вскинула голову. При росте четыре фута и одиннадцать дюймов я была ниже всех, кого встречала, хотя была и не из пугливых.

– Мой муж привяжет тебя к коню и волоком потащит к мировому судье, – с преувеличенной смелостью сказала я.

Девушка не произнесла ни звука, только листья шуршали и дрожали, и я снова спросила:

– Ты побирушка?

– Я никто. – Она протянула мне мешок. – Возьмите. Не знала, что это ваша земля.

Это был странный ответ, и я задумалась, что скажу Ричарду. Потом вспомнила о зажатом в кулаке письме и крепко стиснула его.

– Как ты их убила?

Она усмехнулась.

– Я их не убивала. Они были убиты.

– Мудреные слова. Как тебя зовут?

Не успела я договорить, как она развернулась золотисто-коричневым вихрем и устремилась в лес. Белый чепец мелькал между стволами, мешок колотился о юбки, ноги проворно семенили по земле, как лапы животного, пока лес не поглотил ее целиком.

Бряцание подвешенного к поясу кошелька предшествовало Ричарду повсюду. Думаю, так он подчеркивал свою власть – его появление предварял звон денег. Сейчас, когда до меня донеслось знакомое бренчание и стук лайковых сапог по лестнице, я сделала глубокий вдох и смахнула с лифа платья воображаемые ворсинки. Я встала, когда он вошел в комнату – веселый и бодрый после деловой поездки в Манчестер. В его золотой серьге играл свет, серые глаза блестели.

– Флитвуд, – он прижал ладони к моим щекам.

Я прикусила губу там, где он поцеловал ее. Могу ли я доверять своему голосу? Мы были в будуаре – муж знал, что найдет меня там. Хотя до нас в Готорпе никто не жил, это была единственная комната, которую я с полным правом ощущала своей. Я находила очень современным, что дяде Ричарда, который спроектировал дом, пришло в голову отвести отдельное помещение для нарядов, хотя жены у него не было. Разумеется, если бы женщины занимались планировкой интерьеров, будуары стали бы столь же необходимой частью жилищ, как и кухни. Я выросла в доме из угольно-серого камня под пепельными небесами, и в Готорпе, с его яркими, теплыми, словно здесь никогда не кончался рассвет, красками и тремя этажами сверкающих, подобно королевским драгоценностям, окон и башенкой посередине, чувствовала себя скорее принцессой, чем хозяйкой. По приезде Ричард провел меня по лабиринту комнат, и у меня закружилась голова от свежей штукатурки, сияющей деревянной обшивки, коридоров, где сновали маляры, слуги и плотники. Я предпочла расположиться на верхнем этаже, подальше от всех. Будь у меня грудной младенец или карапуз, которого нужно было водить вниз завтракать, я, возможно, сделала бы иной выбор, но, пока их не было, оставалась в своих покоях с прелестным видом на стремительную реку Колдер и холм Пендл.

– Снова беседуешь со своими нарядами? – спросил Ричард.

– Это мои постоянные собеседники.

Пак, мой огромный французский мастиф, поднялся с турецкого ковра, потянулся и, зевая, так широко разинул пасть, что в ней могла бы поместиться моя голова.

– Ну что, зверюга, – сказал Ричард, подходя и приседая рядом с псом. – Недолго тебе оставаться единственным объектом нашей привязанности. Придется делиться. – Он вздохнул и опустился на колени, уставшие от долгой скачки. – Ты здорова? Отдыхаешь достаточно?

Я кивнула, спрятав выбившуюся прядь волос под чепец. В последнее время они выпадали большими черными клочьями, когда я расчесывала их.

– Ты встревожена. Ничего не… Ты не…

– Все хорошо.

Письмо. Спросить его про письмо. В горле у меня стояли готовые вылететь слова, будто стрела, вставленная в натянутый лук, но на его милом лице отражалось лишь облегчение. Я слишком долго смотрела ему в глаза, понимая, что возможность задать вопрос ускользает, утекает сквозь пальцы, как песок.

– Что ж, в Манчестере все прошло удачно. Джеймс вечно нудит, что ему следует сопровождать меня в таких поездках, но я прекрасно справляюсь и сам. Возможно, он просто досадует, что я забываю записывать выручку, хоть я и говорил ему, что держу цифры в голове не хуже, чем на бумаге. – Он помолчал, не обращая внимания на Пака, который обнюхивал его. – Ты что-то сегодня очень тихая.

– Ричард, я прочла письма от повитухи. И от лекаря, который принимал роды последний раз.

– Кстати.

Он запустил руку под изумрудный бархат дублета и его лицо осветилось ребяческой радостью. Я ждала. Наконец, вынув руку, он уронил в мою ладонь странный предмет. Это был маленький серебряный меч, длиной с нож для писем, с сияющей золотой рукояткой. Но острие было тупым, и по всему клинку на миниатюрных крючках висели шарики. Я покрутила вещицу в руках, и она мелодично зазвенела.

– Это погремушка. – Ричард просиял и потряс мечик, и тот забренчал, как упряжь останавливающейся лошади. – Смотри, это колокольчики. Игрушка для нашего сына.

Он даже не пытался скрыть нетерпеливое ожидание в голосе. Я подумала о ящике, который держала закрытым в одной из спален. Там лежали полдюжины предметов, купленные им во время предыдущих беременностей: шелковый кошелек с нашими инициалами, конь из слоновой кости, умещающийся на ладони. В длинной галерее стояли рыцарские доспехи, которые он приобрел на радостях, когда я понесла первый раз. Его вера в то, что у нас будет ребенок, была чистой и сильной, как речка, даже когда он продавал шерсть в Престоне и проезжал мимо торговца, продававшего миниатюрные фигурки животных, или когда видел штуку шелка точь-в-точь жемчужного цвета у портного. Что касается последнего ребенка – только он знал, был это сын или дочь; я не спросила, поскольку так и не стала матерью. Каждый его подарок служил напоминанием о моей несостоятельности, и мне хотелось сжечь их все, чтобы дым поднялся из трубы и исчез в небе. Я подумала о том, где была бы без своего мужа, и мое сердце переполнилось печалью – он подарил мне счастье, я же трижды отплатила бесплодной надеждой, рассеявшейся при легчайшем дуновении ветра.

Я еще раз попыталась завести разговор о письме.

– Ричард, ты ничего не хочешь мне сказать?

Муж молча смотрел на меня. Пак зевнул и устроился на ковре. С первого этажа кто-то позвал Ричарда низким голосом.

– Это Роджер, – сказал он. – Мне нужно спуститься к нему.

Я положила погремушку на стул, спеша избавиться от нее, и Пак с любопытством ее обнюхал.

– Тогда я тоже спущусь.

– Я поднялся, только чтобы переодеться; мы собираемся на охоту.

– Но ты же скакал все утро.

Он улыбнулся.

– Охота – это не скачка, а удовольствие.

– Тогда я поеду с тобой.

– Ты чувствуешь себя в силах?

Я улыбнулась и повернулась к своим нарядам.

– Флитвуд Шаттлуорт! Ну надо же, какая вы бледная! – прогремел голос Роджера на конном дворе. – Белее подснежника, но вдвое красивее. Ричард, ты что, не кормишь жену?

– Роджер Ноуэлл, вы всегда знаете, как польстить женщине. – Я улыбнулась и подошла к своей лошади.

– Собираетесь с нами на охоту. Разве вы уже закончили все свои утренние женские делишки?

Он сидел на лошади, высокий и плотный, с вопросительно поднятыми седыми бровями, и его зычный голос проникал в каждый уголок конного двора.

– Хочу провести время в обществе своего любимого судьи.

Я пустила свою лошадь между конями мужчин. Роджер Ноуэлл был приятным попутчиком, и сейчас я готова признать, что, вероятно, испытывала к нему благоговейное почтение, поскольку у меня не было отца, с которым можно было бы его сравнить. По возрасту он действительно годился и мне, и Ричарду в отцы, даже в деды, но те давно умерли, а когда Ричард унаследовал Готорп, Роджер стал нашим другом. На следующий день после нашего прибытия он прискакал верхом, привез трех фазанов и провел в имении весь день, рассказывая о состоянии дел в окрестных землях и о каждом жителе в отдельности. Мы ничего не знали об этой части Ланкашира с ее пологими холмами, тенистыми лесами и своеобразными людьми, и он был кладезем сведений. Знакомый давно почившего дяди Ричарда, бывшего главным судьей в Честере – ближе в семье к власти никто не приближался, – Роджер знал Шаттлуортов много лет и угнездился в нашем доме, как унаследованный предмет мебели. Но мне он понравился при первой же встрече. Он горел ярко, словно свеча, а его настроение легко менялось, как колышущееся пламя, принося тепло и свет осведомленности всюду, где бы он ни появлялся.

– Новости из дворца: король, по-видимому, наконец нашел достойного жениха для дочери, – объявил Роджер.

Охотничьи собаки на псарне пришли в неистовство, заслышав нас, а когда их выпустили, свора, часто дыша, принялась вертеться вокруг ног лошадей.

– И кто же это?

– Фридрих Пятый, курфюрст Пфальцский. Он скоро приедет в Англию и, как все ожидают, положит конец параду гаеров, добивающихся руки принцессы.

– Вы поедете на свадьбу? – спросила я.

– Надеюсь. Это будет самое роскошное бракосочетание из тех, что видело королевство за многие годы.

– Интересно, в каком наряде будет невеста, – вслух подумала я.

Роджер не услышал меня из-за лая и вместе с Ричардом выехал со двора. Увидев гончих на поводках, я уразумела, что мы охотимся на оленя, и пожалела, что не осведомилась об этом раньше. Загнанный олень ведет себя не слишком приветливо, вращая глазами и обороняясь острыми рогами; я бы предпочла какую-нибудь другую добычу. Но поворачивать назад было поздно, и я пришпорила лошадь. Грум Эдмунд, игравший роль псаря, скакал рядом с собаками. Когда мы ехали через лес, до меня доносились обрывки приглушенного разговора между мужем и судьей, но я молчала, слушая вполуха. На ум пришло воспоминание о вчерашнем дне: пятна крови, остекленевшие глаза и золотоволосая женщина.

– Ричард, – прервала я беседу мужчин. – Вчера кое-кто нарушил границу наших владений.

– Что? Где?

– К югу от дома, в лесу.

– Почему Джеймс ничего мне не сказал?

– Потому что я ему не сообщила.

– Так ты сама видела? Что ты делала в лесу?

– Ну… выходила погулять.

– Я ведь не велел тебе гулять одной; ты могла сбиться с пути, или споткнуться и… пораниться.

Роджер молча слушал.

– Со мной ничего не случилось, Ричард. И это был не мужчина, а женщина.

– Что она там делала? Заблудилась?

Тут я поняла, что не могу рассказать ему о кроликах, поскольку у меня нет слов, чтобы описать увиденное.

– Да, – кивнула я в конце концов.

Роджер развеселился.

– У вас воистину буйное воображение, Флитвуд. Мы уж думали, будто на вас напал в лесу какой-то бродяга, а это была всего лишь заплутавшая женщина?

– Да, – тихо проговорила я.

– Хотя теперь это вовсе не безопасно – слышали, что случилось в Колне с Джоном Лоу, бродячим торговцем?

– Нет.

– Роджер, не пугайте ее байками о колдовстве – она и так страдает кошмарами.

От удивления я раскрыла рот, и в лицо бросилась кровь. Ричард впервые поведал кому-то о Кошмаре, и я никак от него такого не ожидала. Но он уже поехал дальше, только развевалось перо на шляпе.

– Расскажите же, Роджер.

– Женщина, путешествующая одна, не всегда так невинна, как кажется, – Джон Лоу убедился в этом лично и не забудет ту встречу до самой смерти, которая может наступить совсем скоро, помилуй Господи. – Роджер откинулся назад в седле. – Два дня назад его сын Абрахам пришел ко мне в Рид-холл.

– Я его знаю?

– Нет, он красильщик тканей из Галифакса. Парень неплохо преуспевает, учитывая ремесло его отца.

– И он нашел ведьму?

– Нет, слушайте же.

Я вздохнула и пожалела, что поехала с ними, – сидела бы сейчас в гостиной со своей собакой.

– Джон встретил девушку на тропе торговцев шерстью в Колнфилде. Принял ее за нищенку. Она попросила у него булавки, а когда он отказал, – Роджер для пущего эффекта помолчал, – она наслала на него порчу. Стоило ему отвернуться, как он услышал, что она тихо бормочет у него за спиной, будто с кем-то разговаривает. По спине у него пробежал холодок. Поначалу он подумал, что это ветер, но потом оглянулся и увидел, что она смотрит на него своими темными глазами и шевелит губами. Джон поспешил прочь, но не пробежал и тридцати ярдов, как услышал топот, а потом нечто похожее на черную собаку напало на него, искусало, и он упал на землю.

– Нечто похожее на черную собаку? – переспросил Ричард. – Раньше вы говорили, что это и была черная собака.

Роджер пропустил замечание мимо ушей.

– Он закрыл лицо руками и умолял о пощаде, а когда открыл глаза, собаки уже не было. Исчезла. И странная девушка вместе с ней. Кто-то нашел его на дороге и отвел в ближайший трактир, но несчастный едва шевелил руками-ногами. И говорить не мог. Один глаз заплыл, лицо перекосилось на сторону. Он остался в трактире, однако на следующий день бесстыжая девица появилась снова и стала вымаливать прощение. Утверждала, будто потеряла власть над своими способностями и волей-неволей действительно навела на него порчу.

– Неужели призналась в этом? – Я вспомнила вчерашнюю незнакомку. – Как она выглядела?

– Как ведьма. Тощая, неопрятная, черноволосая, лицо угрюмое. Моя мать говорит, людям с черными волосами нельзя доверять, поскольку у них и душа черная.

– У меня тоже черные волосы.

– Рассказать, что было дальше?

А моя маман в детстве угрожала зашить мне рот. У них с матерью Роджера нашлось бы много тем для разговора.

– Извините, – сказала я. – Тот человек поправился?

– Нет, и вряд ли уже встанет на ноги, – мрачно проговорил Роджер. – Это само по себе вызывает беспокойство, но меня больше волнует другое – собака. Пока она свободно разгуливает по Пендлу, опасность угрожает всем.

Ричард бросил на меня веселый скептический взгляд и пришпорил коня, догоняя охотников. Мысль о свирепом животном не испугала меня – в конце концов, со мной мастиф размером с мула. Но я не успела сообщить об этом Роджеру, поскольку он продолжил:

– Через несколько дней после случившегося Джон Лоу проснулся ночью в трактире от того, что над ним кто-то дышит. Над его кроватью возвышался огромный зверь величиной с волка, с оскаленными зубами и горящими глазами. Бедняга понял, что это злой дух, поскольку тот явно был выходцем из другого мира. Можете себе представить ужас человека, который не может ни пошевелиться, ни слова вымолвить, только стонать. И кто бы вы думали появился на месте зверя через мгновение? Сама ведьма.

Мне словно провели пером по коже.

– Значит, зверь превратился в женщину?

– Нет, Флитвуд. Вы что-нибудь знаете о фамильярах?

Я покачала головой.

– Тогда отсылаю вас к Книге Левит. Вкратце это дьявол в чужом обличье. Если хотите, инструмент для расширения его владений. Этой девушке он служит в образе собаки, но может принимать любую личину – животного, ребенка. Он является, чтобы выполнять ее повеления, и на прошлой неделе она приказала ему покалечить Джона Лоу. Фамильяр – самый верный знак ведьмы.

– И вы его видели?

– Конечно нет. Дьявольское порождение едва ли предстанет глазам богобоязненного человека. Только люди с нетвердой верой могут почувствовать их присутствие. Их привлекает безнравственность.

– Но Джон Лоу видел его, а вы сказали, он порядочный человек.

Роджер нетерпеливо отмахнулся.

– Мы потеряли из виду Ричарда; ему не понравится, что я точу лясы с его женой. Вот что бывает, когда женщины ездят на охоту.

Я промолчала о том, что вообще-то делаю ему одолжение – если Роджер жаждет что-то рассказать, ему нужен слушатель. Мы пустили лошадей галопом и, когда впереди показались охотники, снова замедлили шаг. Готорп остался далеко позади, и меня уже не прельщала мысль о том, чтобы провести ведь день в седле.

– А где теперь та девушка? – спросила я, когда мы снова отстали.

Роджер поудобнее перехватил поводья.

– Ее имя Элисон Девис. Она находится под стражей у меня в Рид-холле.

– В вашем доме? Почему вы не отправили ее в тюрьму в Ланкастере?

– Пока ведьма у меня, она не опасна. Там она ничего не может сделать – не посмеет. Кроме того, она помогает мне с другими расследованиями.

– Какими именно?

– Ну и ну, сколько вопросов, миссис Шаттлуорт. Может, заговорим добычу до смерти? Элисон Девис – потомственная ведьма; она сама мне это сказала. Ее мать, бабушка и даже брат занимаются магией и колдовством, они живут всего в нескольких милях отсюда. Они также обвиняют в убийстве при помощи ведьмовства своих соседей, один из которых живет на земле Шаттлуортов. Потому-то я и подумал, что вашему мужу надлежит знать об этом. Где он, кстати?

Роджер кивнул на широкое поле впереди. Эдмунд, Ричард и собаки снова скрылись из виду.

– Но откуда вы знаете, что она говорит правду? С чего бы ей предавать свою семью? Она же наверняка знает, что разоблачение ведьмы – верный смертный приговор.

– Понятия не имею, – просто ответил Роджер, хотя я уловила нечто странное в его интонации. При желании он мог быть волевым и агрессивным – я видела, как он ведет себя со своей женой Кэтрин, женщиной терпеливой. – Но все убийства, которые, по словам Элисон, совершили ее родные, действительно произошли.

– Они убивали?

– Не раз. Я бы никому не пожелал встать на пути у Девисов. Не бойтесь, дитя мое. Под моей опекой Элисон Девис ничего не учинит, а завтра или послезавтра я собираюсь допросить ее семейство. Мне, конечно, надлежит довести сей случай до сведения короля. – Он вздохнул, словно это могло помешать делу. – Уверен, его величество весьма заинтересуется этим делом.

– А если они сбегут, как вы их найдете?

– Не сбегут. Вам же известно, что у меня есть соглядатаи по всему Пендлу. От шерифа графства не скроешься.

– Бывшего шерифа, – поддразнила его я. – А сколько ей лет? Девушке с собакой.

– Она не знает, но, я бы сказал, лет семнадцать.

– Как и мне. – Я на мгновение задумалась, потом снова спросила: – Роджер, вы доверяете Ричарду?

Он вскинул кустистые брови.

– Я бы доверил ему свою жизнь. Или то, что от нее осталось, – человек я уже пожилой, дети выросли, и лучшие годы службы, к моему величайшему сожалению, остались позади. Почему вы спрашиваете?

Под платьем для верховой езды, глубоко в кармане, лежало письмо лекаря и билось о ребра, словно второе сердце.

– Просто так.

Великий пост еще не закончился, и, хотя аппетита у меня не было, я тосковала по кусочку тушеной говядины или ломтику нежной соленой курицы. Роджер остался на ужин и довольно потер руки, когда слуги внесли серебряные блюда со щукой и осетром. Я знала, что не притронусь к рыбе, хотя была голодна после охоты – вернулись мы с пустыми руками, когда на лес опустился промозглый туман. Сейчас он теснился к окнам, и в столовой было холодно. Я крошила свой хлеб и потягивала вино, размышляя, скоро ли наступит время, когда снова смогу есть все, что лежит на тарелке. Я не рассказывала о своем положении никому из слуг, включая Сару, которая помогала мне одеваться, но повариха всегда узнает о таких вещах первой. Другие слуги наверняка видели, что я отдаю Паку кусочки со своей тарелки, но это началось, еще когда он был щенком. Мой пес все толстел, тогда как я, казалось, сохла. Ричард как-то заметил, что мастиф питается лучше большинства жителей Ланкашира.

Более не в силах выносить вид рыбьих голов, я ушла в свою комнату, чтобы прилечь. Там, на верхнем этаже дома, вдали от звона соусников и ножей, было тихо, и в очаге горел огонь. Обычно я задергивала портьеры, чтобы ослабить головную боль, но в тот день совершенно выбилась из сил, к тому же меня снова одолевала тошнота, а потому просто сбросила туфли и легла, положив руки на живот и глядя в окно. Нужно было обдумать многое из услышанного утром, но некстати снова вспомнилось письмо лекаря и затуманило сознание. Полагаю, что в конечном счете вопрос сводился к тому, кто выживет – я, ребенок, оба или ни один из нас. Если верить доктору – а почему нет? – плод разбухал, как каштан в шипастой зеленой оболочке, грозя рано или поздно разорвать меня. Ричард больше всего на свете хотел наследника, и, пусть во время предыдущих беременностей я сплоховала, возможно, на сей раз… Но ценой своей жизни? После зачатия женщина носит в утробе жизнь и смерть, это факт нашего существования. Остается лишь надеяться и молиться, но с тем же успехом можно желать, чтобы трава сделалась голубой.

– Останешься там и убьешь меня? – спросила я, глядя на свой живот. – Или позволишь мне жить? А может, попробуем жить вместе?

Я, верно, заснула, потому что, открыв глаза, увидела возле кровати кувшин с молоком. Окунула в него мизинец и облизала. Маман говорила, будто у самых красивых девушек кожа точно парное молоко, гладкая и сливочного цвета. Рядом с ним моя выглядела как старый пергамент. Мне вспомнилось, какую суматоху навела маман, когда Ричард со своим дядей Лоуренсом впервые приехали в Бартон, – ни на мгновение не присела, порхала вокруг меня, словно мотылек.

– Покажи ему руки, – сказала она. – Сложи их на коленях.

Лишним было напоминать, что лицо – не главное из моих достоинств, это я уже знала. Однако все это не имело значения, поскольку нам обеим было известно, что главное мое преимущество – имя и деньги, которые к нему прилагаются. Маман всегда повторяла, что отец был прижимистым, но, когда я спрашивала, почему мы живем в продуваемом сквозняками доме и вынуждены делить одну спальню, поджимала губы и отвечала, что старый дом лучше нового.

Вечером после приезда Ричарда, когда мы с маман ложились спать, она спросила меня, понравился ли он мне.

– Разве это важно? – раздраженно ответила я.

– Это очень важно для твоего счастья. Ты будешь с ним каждый день до конца жизни.

Я думала только о том, что Ричард спасет меня от этого жалкого существования. Поэтому он нравился мне сильнее некуда.

Память рисовала его приятное гладкое лицо и светло-серые глаза. Изящные драгоценности в ушах и кольца на пальцах, одно из которых достанется мне, когда он поведет меня в новую жизнь.

– Вы любите театр? – спросил он меня в гостиной у матери.

Его дядя и моя маман разговаривали у окна, поглядывая на нас. Я знала, что маман уже подготовила для брака почву, но, не согласись Ричард, все пошло бы прахом.

– Да, – солгала я, хотя никогда там не бывала.

– Превосходно. Будем каждый год ездить в Лондон. Даже дважды, если захотите. Там лучшие театры.

Как могла я не очароваться и не восхититься этим молодым человеком, который, в отличие от всех остальных, не обращался со мной как с ребенком? Я представляла его лицо каждый час, наяву и во сне. В приходской церкви назначили день свадьбы, и я с нетерпением ждала вечером утра, а утром – вечера, ведь каждый день приближал меня к радостному событию. Не будучи красавицей, я воображала, что стану госпожой доброй и мудрой. А однажды и матерью, обожаемой детьми и мужем. Я дам Ричарду все, чего он только пожелает. Его благополучие станет моей заботой, его счастье – моей обязанностью. Ибо он наградил меня величайшим подарком – взял в жены, и до конца дней я буду благодарна ему за это. Я услышала, как маман заворочалась в постели.

– Флитвуд, – сказала она. – Ты слушаешь меня? Я спросила, нравится ли тебе Ричард.

– Полагаю, он сгодится, – ответила я и с улыбкой задула свечу.

Я неуклюже встала на затекшие ноги и направилась прогуляться в длинную галерею в передней части дома. К моему удивлению, там расхаживал Роджер – сцепив руки за спиной, он изучал королевский герб над камином.

– «Страшись Бога, чти короля своего, уклонись от зла и сотвори благо. Взыщи мира и держись его», – процитировала я девиз с мантии по памяти.

– Очень хорошо, Флитвуд. Считайте это обещанием от своего мирового судьи.

– Дядя Ричарда Лоуренс повелел прибить сюда герб. Думаю, он надеялся, что король Яков услышит об этом и не сочтет нужным наносить визит.

– Шаттлуорты, конечно, верны короне. – В голосе Роджера слышался оттенок предостережения.

– Преданны, как собаки.

Роджер задумчиво проговорил:

– И все же в этих краях требуются дополнительные подтверждения преданности. Но как их продемонстрировать?

– Полагаю, здесь недостает не столько преданности, сколько доверия. Кроме того, король наверняка избегает этих мест из-за здешних старых верований.

– Этот уголок королевства доставляет его величеству много беспокойства. Ради почитания короля своего и уклонения от зла можно сделать намного больше. – Он подался вперед и нахмурился. – Я не заметил слов вокруг королевского герба. Что там говорится?

– Honi soit qui mal y pense. «Да устыдится тот, кто подумает об этом дурно».

Роджер нахмурился, как будто размышлял над этими словами.

– И верно. Только Лоуренс уже никогда не объяснит, о чем это не следует думать дурно. Возможно, я спрошу об этом самого короля.

– Вы скоро будете при дворе?

Роджер кивнул.

– Его величество потребовал от судей Ланкашира представить списки всех, кто не причащается в церкви.

– С какой же целью?

– Ах, Флитвуд, вам не стоит беспокоиться о придворных делах, вряд ли они имеют отношение к жизни юной дамы. Исполните свой долг и подарите своему мужу много маленьких Шаттлуортов, а я стану исполнять свой и поддерживать безопасность в Пендле. – Надо полагать, я надулась, потому что он взглянул на меня более благожелательно и принял добродушный вид. – Ну, если вам так уж любопытно, то его величество еще очень… встревожен после событий в Парламенте семь лет назад[2]. И вы могли слышать молву о том, что некоторые предатели сбежали в Ланкашир. Нужно продемонстрировать верность короне, поскольку нынче король очень недоверчив по отношению к нашему маленькому северному графству и попирающим закон людям, угнездившимся здесь. Он полагает нас дикими зверями в сравнении с любезными лордами и дамами юга. Мы тут отстоим очень далеко от светского общества, и, думаю, он нас побаивается. Но знаете, кого еще он опасается?

Я отрицательно покачала головой.

– Ведьм.

В его глазах мелькнуло торжество, и я не сразу поняла, о чем идет речь.

– Вы имеете в виду Элисон Девис?

Роджер кивнул.

– Если я смогу убедить короля, будто жителям Ланкашира угрожает то, что он сам больше всего ненавидит, возможно, он преисполнится сочувствия и станет менее подозрительным. А если во мне увидят человека, который, так сказать, вытравливает дурные семена, то графство сможет расти и процветать, и мы воссоединимся с королевством уже с другой репутацией.

– Но католики и ведьмы – не одно и то же. Первых здесь множество, а вторых лишь горстка.

– Больше, чем вы думаете, – просто ответил Роджер. – И кроме того, король не делает между ними различия.

– Ну, вряд ли королю стоит опасаться, что мы прячем порох. У нас слишком сыро.

Роджер рассмеялся моей шутке, и я подумала, не поведать ли ему о письме, спрятанном глубоко в карман. Может, он уже знает о нем?

– А где Ричард? – спросила я вместо этого.

– Обсуждает дела с управляющим, а потом обещал показать мне своего нового сокола и составить мне компанию на обратной дороге в Рид. Вы не присоединитесь к нам?

– Он проводит с этой птицей больше времени, чем со мной. Нет, благодарю вас. Но скажите ему, чтобы он попросил портного навестить меня. Мне нужны новые платья.

Роджер усмехнулся.

– Вы совсем как моя Кэтрин. И все же ни одна из вас не ровня Ричарду. У него самая большая коллекция одежды в графстве, сравнимая с королевским гардеробом. – Мы прошли мимо входа в мои покои и остановились у лестницы. – Приезжайте навестить Кэтрин. Она часто спрашивает о вас и ваших новых нарядах. Ей очень любопытно посмотреть, что носит молодежь.

Я с улыбкой поклонилась, и он направился вниз по витой лестнице внутри башенки. Внезапно у меня болезненно сжалось сердце, и мне отчаянно захотелось, чтобы он обнял меня, как отец, и я окликнула его. Роджер определенно пах как отец, по крайней мере в моем воображении, – древесным дымом, конским волосом и табаком. Он остановился под нашим с маман портретом. Я не стала вешать его ни в длинной галерее, ни где-либо еще, на лестнице же никто не задерживался – гости проходили мимо портрета и, дойдя до следующего этажа, обычно успевали забыть о нем. На картине, почти в рост со мной, доминировала маман в платье с красной вышивкой и широким воротником. Я, еще маленькая девочка, занимала нижний левый угол, и локоть маман был направлен на меня, словно она желала вытолкнуть дочь из рамы. На руке у меня сидел маленький черный стриж, обретший бессмертие в живописи питомец, которого я держала в клетке в своей комнате. Я до сих пор помнила неприятную тишину, стоявшую в большом зале Бартона, когда мы позировали остролицему художнику с разноцветными красочными пятнами на пальцах и черным кончиком языка, который быстро, как у змеи, высовывался изо рта.

– Роджер… – Голос замер у меня в горле. – Вы думаете, Джон Лоу выживет?

– Не беспокойтесь, – ответил Роджер. – Сын ухаживает за ним.

Я вернулась в свою комнату, размышляя, как Роджеру спится под одной крышей с ведьмой, и в итоге заключила, что прекрасно.

Я спрятала горшок под кровать и прикрыла его тряпкой, но Ричард все равно отшатнулся, войдя в нашу спальню. Я лежала в ночной сорочке, слабая и опустошенная, а единственный крошечный кусочек щуки, проглоченный за ужином, прилип ко дну сосуда. Ричард вздохнул, подошел и опустился передо мной на колени.

– Тебе не лучше? Ты почти не ела. Я так хочу, чтобы ты была здорова.

Я натянула ночную сорочку на невысокий холмик живота. Ричард пристально посмотрел на него и осторожно положил сверху руку. Я покрутила у него на пальце золотое кольцо, подаренное ему отцом, которое муж никогда не снимал. Неизвестно, что хуже – эта слабость или подозрение, что супруг скрывает от меня страшную правду. В какой-то миг, когда вечером я сидела в своей комнате одна, в обществе весело потрескивающих свечей, меня осенило: конечно, Ричард ценит жизнь ребенка больше, чем мою. Разве не так же рассуждал бы любой мужчина, желающий передать состояние потомству?

– Ричард, – сказала я. – Что будет, если я не смогу родить тебе наследника?

Я подумала о женах королей прежних времен, сложивших головы на плахе. Как достойнее умереть: корчась в муках на пропитанной кровью постели или с гордо поднятой головой, в своем лучшем платье? Разводов не случалось уже десятки лет, но само слово ужасало так же, как смерть.

– Не говори так. На этот раз несчастье нас минует, Бог милостив. Мы наймем лучшую повитуху.

– У нас была повитуха в прошлый раз, а ребенок все равно родился мертвым.

Ричард встал, чтобы раздеться, свет свечи блеснул на его пуговицах и заиграл на голой коже. Он надел ночную сорочку, подошел ко мне и взял мою холодную руку, серую по сравнению с его розовой. Хотя голос у него был спокойный, лицо выражало тревогу.

– Пока ты хвораешь, я буду спать в будуаре.

Сердце екнуло.

– Нет! Ричард, пожалуйста, я не хочу слышать об этом. Меня больше не будет тошнить. Я прикажу горничной унести горшок.

Я попыталась вылезти из кровати, но Ричард остановил меня.

– Я буду совсем рядом, в соседней комнате, пока тебе не полегчает, а это случится очень скоро…

– Ричард, не надо. Пожалуйста. Я не люблю спать одна, ты же знаешь – у меня Кошмар.

Когда я просыпалась, насквозь мокрая от пота и слепая от ужаса, он обнимал меня, пока я не переставала дрожать. Такое бывало всего несколько раз в год, но он знал, что я умру от страха, если его не окажется рядом.

– Пожалуйста, не уходи. Прошу тебя, останься со мной. Я боюсь.

Но он поцеловал меня в лоб и с мученическим видом удалился, держа в вытянутых руках перепачканный горшок. Я сползла по изголовью кровати, чувствуя, как накатывают слезы. В первые месяцы нашего брака он бы никогда так не поступил. После свадьбы в доме на Стрэнде я не могла спать из-за кутерьмы за окном. Лондон был мне внове, так же как и все в нем – я никогда не видела столько карет в одном месте, не слышала криков лодочников, причаливающих к берегу, столько громких колоколов и такого столпотворения. По вечерам Ричард сидел со мной, читал, или рисовал, или просто тихонько лежал рядом, гладя по волосам. Когда похолодало и мы переехали из города в раскинувшиеся под широкими небесами поля Ислингтона, я призналась ему, что привыкла к шуму Стрэнда и теперь не могу спать в тишине. Он засмеялся, сказал, что я избаловалась и что ему остается только создавать для меня шум. Ночь за ночью, пока я засыпала, он ржал лошадью в темноте, или кричал, подобно точильщикам ножей, или жонглировал, как продавцы угля, притворяясь, будто обжигает руки. Я в жизни столько не смеялась. Однажды, когда за окном шел снег и огонь в очаге почти потух, я захотела посмотреть, что он рисует в моем альбоме. Он попросил подождать, пока он закончит. Я наблюдала, как он работает, лицо напряжено от сосредоточенности, руки делают быстрые короткие движения, тихо шурша по листу. Когда он развернул ко мне бумагу, я увидела себя: в красивой широкополой шляпе, изящной фрезе и элегантных испанских туфельках. На плечи был накинут застегнутый на парижские пуговицы плащ, который словно струился за границы листа. Я почти на ощупь чувствовала, какой он плотный.

– Какого это цвета? – прошептала я, водя кончиками пальцев по линиям.

– Плащ из вышитого атласа и оранжевой шерсти, – гордо ответил он. – Завтра же закажу. Ты поедешь в нем домой. В Готорп.

Никто ничего подобного никогда для меня не делал. Когда закончилась зима, мы прибыли в только что отстроенный дом. Дорога заняла девять дней, и на протяжении всего пути я могла думать лишь о том, что прибуду в Ланкашир в качестве миссис Шаттлуорт, одетая в такой наряд, каких в тех краях не видывали. Ричард выглядел не менее изысканно в костюме, эскизы для которого сделал сам, с кинжалом и мечом на поясе. Когда мы подъезжали ближе к нашему новому дому, деревенские жители, улыбаясь и маша нам, выстроились вдоль дороги. Но со временем подробности изгладились из памяти, и все, что я помнила, были двое детей, одетых для уличного представления.

Я задула свечу и прислушалась к звукам из соседней комнаты. Впервые за время нашего брака, хотя мы оба ночевали в доме, я спала одна.

Утром Ричард не зашел ко мне и спустился к завтраку, не разбудив меня. Он читал письма, а я сидела напротив, пытаясь впихнуть в себя хлеб с медом и удержать пищу внутри. Я наблюдала за его лицом, которое морщилось или светлело в зависимости от того, что он читал, и не спрашивала, кто пишет. Пока слуги сновали в столовую и обратно, я размышляла, кто из них знает, что в будуаре рядом с моей спальней разложена складная кровать, застеленная свежим бельем. Словно в ответ на мои догадки, одна из девушек с кухни встретилась со мной взглядом и торопливо отвела глаза, а кончики ушей у нее покраснели. Меня прошиб озноб, и, не в силах больше ни есть, ни промолвить хоть слово, я малодушно встала и направилась в длинную галерею, где принялась прогуливаться взад-вперед и молиться, надеясь получить знак от Бога. Я смотрела на деревья и на небо, изнывая от желания унестись вдаль, освободиться от гнета мыслей.

Уже днем я нашла Ричарда в большом зале вместе с управляющим Стюартом: между ними лежала конторская книга Готорпа. В нашем доме она была не менее важна, чем Библия короля Якова: все, что мы покупали, все счета, которые оплачивали, все, что прибывало в Готорп или увозилось из него, будь то на колесах, лошадях или в бочках – все записывалось на ее плотных страницах безукоризненным почерком Джеймса. Рыцарские доспехи, шпалеры и другие безделки, на которые Ричарду нравилось тратить деньги, поверялись бумаге, так же как предметы повседневного быта: чулки для слуг, пробки для винных бутылок. Но, подобно мне, Ричард мало интересовался этим, предпочитая поручать учет прислуге, поэтому, найдя его за этим занятием, я поняла, что он раздражен: разговоры о налоге на землю и доходах с деревень наводили на него скуку. Словно напоминая о необходимости относиться к делам имения всерьез, со стены на него смотрел суровый портрет его дяди, преподобного Лоуренса, на чьем плече красовались слова: «Смерть есть стезя к жизни».

Я перевела дух.

– Ричард!

Он быстро поднял голову, обрадованный возможностью отвлечься. Потом я сделала сразу два наблюдения: во-первых, Джеймс мгновенно перевернул страницу, так что открылась пустая, хотя они дошли еще только до половины предыдущей, во-вторых, Ричард был в дорожной одежде.

– Ты уезжаешь?

– В Ланкастер. Вечером.

– Вот как? Утром от кого-то пришло письмо?

– Только от моих сестер с новостями из Лондона. Они всегда пишут каждая отдельно, но это все равно что одно письмо – рассказывают об одних и тех же людях, пьесах и жертвах последнего скандала. По крайней мере, в столице им веселее, чем в Форсетте с матерью; полагаю, им никогда не придет охота вернуться в Йоркшир. Тебе что-нибудь нужно?

Да, мне нужен ты.

В комнате воцарилась звенящая тишина. Перо Джеймса дрожало, его пропитанный чернилами кончик так и просился царапать бумагу.

Я хотела сказать: «Не уезжай», но вместо этого произнесла:

– Как поживают твои сестры?

– Элеонора намекает на какое-то очень радостное событие, но Анна об этом не упоминает.

– Вероятно, она помолвлена.

– Деликатность Элеоноре не свойственна.

– Тогда, может быть, она только надеется на помолвку.

Джеймс многозначительно кашлянул.

– Я еду в Падихем к миссис Кендалл за полотном. Тебе что-нибудь нужно?

– Почему бы тебе не отправить кого-нибудь из слуг?

– Они выберут не то, что надо. Ты хорошо себя чувствуешь?

Серые глаза Лоуренса уставились на меня из рамы. «Смерть есть стезя к жизни».

– Да.

Я не хотела, чтобы он уезжал; вечно он уезжал, а я оставалась.

– Когда ты вернешься?

– Через несколько дней. Мне заехать в Бартон по пути?

– Зачем? Маман там больше не живет; ничего, кроме пустых комнат и мышей, там не осталось.

– Время от времени нужно заглядывать туда, чтобы убедиться, что все в порядке.

Джеймс засопел и заерзал на стуле. Я отбирала драгоценное внимание хозяина. Потом Ричард, видимо, хорошенько разглядел меня, ибо подошел ко мне и поднял пальцем подбородок.

– А что, если нам прокатиться в Лондон в ближайшее время? Элеонора и Анна разбудили во мне тоску по нему. Наймем тебе лучших повитух, а еще я отведу тебя в театр – Бог свидетель, мы в этих краях истосковались по развлечениям. Этому мрачному замку недостает радости. Джеймс, выясните, нет ли сейчас в окрестностях странствующих комедиантов, которые могли бы приехать и дать здесь представление. Или пошлите за какой-нибудь труппой. – Он обнял меня за талию и взял мою руку, словно мы собирались танцевать.

Пак, сопя от любопытства, подковылял к нам.

– А иначе придется сделать из Пака циркового медведя. Смотри! – Ричард отпустил меня и поднял пса за передние лапы, положив их себе на плечи, так что громадная голова Пака оказалась на одном уровне с головой Ричарда. Я невольно улыбнулась, когда они задвигались в неуклюжем танце: язык у Пака был высунут, задние лапы нетвердо переступали по каменным плитам, пока он, как мешок, не грохнулся на пол, после чего немедленно подошел ко мне, чтобы я погладила его в качестве вознаграждения.

– Никчемное существо. Придется поработать над нашим представлением, – улыбнулся Ричард.

Он оставил меня с Джеймсом, а Джеймса с незаконченными делами. Я знала, что не одну меня в доме время от времени обезоруживали переменчивые настроения моего мужа. Я смотрела ему вслед, чувствуя легкий, как перышко, поцелуй на щеке и тяжесть, подобную мокрому плащу, на плечах.

Я слышала о ведуньях, знахарках, умеющих приготовить такое снадобье, от которого начнутся крови и живот снова станет плоским. Раз есть травы и эликсиры, изгоняющие плод, разве нет других, способных удержать его внутри, сохранить ему жизнь? То малое, что я знала, складывалось из ненароком подслушанных обрывков разговоров, когда слуги не подозревали, что я сижу в соседней комнате, или из случайно оброненных фраз с поджатыми губами за обеденным столом в чьем-либо доме, прежде чем беседа быстро переходила на более утонченные темы. Если бы только у меня была подруга, с которой я могла бы посоветоваться; вряд ли стоило заговаривать об этом с аптекарем.

Поездка из Готорпа в Падихем была приятной: дорога шла через просторную рощу, пока не открывалось поле, выводившее к тракту. Было ясно и холодно, и я была рада, что надела толстый шерстяной плащ. Привязав лошадь возле суконной лавки, я погладила ее угольно-черную гриву и направилась к входу.

– Доброе утро, мадам, – произносили один за другим проходящие мимо деревенские жители с невзрачными лицами.

Отвечая на приветствия, я видела, как жадно они изучают меня всю, от шляпы до перчаток. Не привлечь внимания было невозможно.

Я постояла у двери аптеки, воображая, как вхожу в темную узкую лавочку с ее резкими запахами, множеством миниатюрных бутылочек и ковром покрывающими стены травами. Возможно, какие-то снадобья могут остановить приближающуюся дурноту, помешать ребенку покинуть чрево раньше времени. Даже предотвратить мою смерть. Но объясняться пришлось бы на другом языке, которого я не знала.

В лавке миссис Кендалл, у которой я заказывала полотно, мне показалось, что ее блестящие глазки скользнули по моему животу. Невозможно сказать, подозревали деревенские жители о моем положении или просто любовались пуговицами.

Я представила, как шепотом обращаюсь к хозяйке лавки: «миссис Кендалл». Она, без сомнения, доверительно подастся вперед, прижав круглый живот к прилавку. «Вы не знаете какую-нибудь знахарку?»

«Для чего, мадам?» – с изумлением поинтересуется она.

«Чтобы помочь мне родить дитя».

«Все, что вам для этого нужно – это супруг!» – она хлопнет красными руками по фартуку и расхохочется до слез.

Потом слух распространится по всему городку и дойдет до моих слуг, которые, в свою очередь, примутся судачить, что хозяин больше не спит со мной, хотя не прошло и пяти лет брака. Нет, невозможно.

Я выехала из города и направилась короткой дорогой через лес. Размышлять там было легче, чем в доме, слишком тихом в отсутствие Ричарда. Поначалу меня пугали размеры Готорпа и царящее в нем безмолвие. Я ходила за мужем хвостом, и он начал называть меня своим милым призраком.

Полагаю, будь я не столь робкой, не появилась бы мисс Фонбрейк. Когда Ричард в то весеннее утро позвал меня в зал, от камина ко мне развернулась тучная женщина и принялась рассматривать меня пустыми, стеклянными рыбьими глазами, будто устремленными вдаль. Лет на десять старше меня, она выглядела совершенно неподобающе: давно не крахмаленная фреза провисла, платье трещало по швам. Даже имя ей не подходило: казалось бы, мисс Фонбрейк[3] могли звать легкомысленную молодую красавицу, а неряшливая толстуха ничуть не походила на трепетную лань. Но больше всего меня задело, что она стояла у плеча Ричарда так, будто прожила в Готорпе всю жизнь. Ричард сказал, что нашел мне горничную, чтобы скрасить мое одиночество. Страх пропитал меня, наполнил снизу доверху, когда муж сообщил мне, что я буду жить как придворные дамы, у которых есть фрейлины, которые составляют им компанию, читают вслух, играют с ними или музицируют. В оцепенении я молча смотрела на терпеливо сложенные на животе женщины руки, розовые и сухие, как копченый окорок, со слишком обнаженными запястьями, поскольку рукава платья были коротки. Ричард знал, что я не владею музыкальными инструментами и не совершенствуюсь в латыни; разве он забыл, что я люблю охотиться и выезжать на природу с собакой?

К тому времени я уже потеряла первого ребенка, но это явление было еще хуже. Зарыдав, я сбежала в столовую, куда пошел следом за мной Ричард, оставив мисс Фонбрейк со сцепленными распухшими пальцами в зале.

– Мне не нужна нянька, Ричард, – дрогнувшим голосом сказала я мужу.

– Предпочитаешь одиночество? Флитвуд, тебя пугают даже доспехи.

– Уже нет. – Горячие соленые слезы текли по моим щекам, я плакала как ребенок, которым и была. Мой муж не видел во мне хозяйку дома. – Я не дитя, Ричард, – всхлипывала я.

Если бы только я могла подойти сейчас к той испуганной девочке, я бы встала перед ней на колени на турецкий ковер и взяла ее холодные ручки в свои. Если бы только я могла вернуться на несколько лет назад и предупредить, что все будет еще хуже, прежде чем наладится, но наладится обязательно. Поверила бы я сама себе?

От воспоминаний о грубых розовых руках мисс Фонбрейк и ее одутловатом рябом лице меня до сих пор подташнивало. Она провела с нами восемь месяцев, и за это время я выкинула два раза, один за другим. Когда начиналось кровотечение и я умоляла ее ничего не говорить Ричарду, она решительно выходила из комнаты, чтобы доложить хозяину. Ричард взлетал по лестнице и находил меня скрючившейся на кровати, поскольку от боли меня снова и снова складывало пополам. Мне не хотелось, чтобы он видел мою никчемность, становился свидетелем того, как рьяно ребенок сопротивлялся моему материнству. Когда случился первый выкидыш, еще до мисс Фонбрейк, мы с мужем прогуливались по длинной галерее, говорили о том, чтобы заказать наши портреты, как вдруг я ощутила внизу странный рывок, и мне показалось, будто чрево разверзлось. Я не понимала, в чем дело, не догадывалась даже, что была в тягости, и Ричард уложил меня в постель, вымыл теплым полотенцем и покормил бульоном и марципаном. Он был печален, но и обрадован, что мы смогли зачать.

– К Рождеству у нас будет малыш! – Он улыбнулся, и я тоже слабо улыбнулась в ответ, поверив ему.

Я почти не чувствовала боли, только тоску и любовь. Но потом прибыла мисс Фонбрейк, и это время было наполнено великой болью, и еще большей тоской, и виной, и несчастьем.

В третий раз было хуже всего. Ричард был в отъезде, и я играла с Паком на лужайке возле дома, таскала его, держась за палку, которую он держал в зубах. К тому времени мой живот стал огромным, словно я проглотила шар. Посередине появилась темная полоска, и в своей наивности я полагала, что по ней разойдется кожа и оттуда вынут дитя, когда оно будет готово появиться на свет. В тот день я несколько раз падала, игривый Пак наскакивал на меня, лизал мне лицо, и я радостно смеялась, хотя вся перепачкалась и промокла. Помню, как смех застрял у меня в горле, когда я увидела мисс Фонбрейк, наблюдающую за мной из окна столовой. Долго потом радость не возвращалась ко мне, поскольку тем же вечером, пока я переодевалась ко сну, снова начались боли и не прекращались три дня. Приехал лекарь, Ричард вернулся из Йоркшира, и помню, как в мутной болезненной темноте из меня что-то выползло и повитуха взяла за ноги нечто напоминающее белого кролика. Две недели я не вставала с постели, а фигура мисс Фонбрейк маячила в углу враждебной тенью. Однажды она исчезла и вернулась вместе с Ричардом, который впервые за время нашего брака повысил на меня голос:

– С чего тебе вздумалось кататься по лужайке, будто животное? Позволять собаке топтать тебя? Флитвуд, ты как будто нарочно ребячишься и не стремишься стать матерью.

С тем же успехом он мог бы назвать меня убийцей. Будь возле моего нетронутого хлеба нож или раскаленная докрасна кочерга в камине, я бы вонзила их в бледную грудь мисс Фонбрейк и доказала мужу его правоту. Заметив, какой гнев она разжигает во мне, как я начинаю скрипеть зубами, лишь только она входит в комнату, Ричард наконец соблаговолил избавиться от нее, рассудив, что выкидыш связан с ее присутствием. Я не разделяла это мнение, однако не считала его и полностью ошибочным. Как я страшилась рябого лица горничной, появлявшегося каждое утро в дверях, когда она приходила одевать меня, как ненавидела приглушенные доверительные разговоры, которые она вела с моим мужем, со слугами. Я не успевала рассказать Ричарду о том, как прошел мой день, – она опережала меня; не успевала встретить его у двери – она принимала у него плащ. Если бы она могла выносить для него ребенка, то, без сомнения, оказала бы эту услугу. В тот вечер, когда Ричард дал ей расчет, я нашла у себя под подушкой какашку Пака, выкопанную из земли и принесенную на верхний этаж ее потрескавшимися распухшими руками. Никогда больше у меня не было компаньонки – это все равно что иметь сестру, которая тебя ненавидит.

На полпути от Падихема моя лошадь, шедшая размеренным шагом, внезапно остановилась и, прежде чем я сообразила, что происходит, начала пятиться и вставать на дыбы, кося глазами и раздувая ноздри. В окружении деревьев, хором шелестевших листьями, поначалу я не поняла, что ее испугало. Я знала, что она боится оленей и даже косуль, поскольку это была не охотничья лошадь. Потом мое внимание привлекло движение впереди. На дороге замерла рыжая лисица, крупная, как молодая лань, и такая же изящная. У меня было всего мгновение, чтобы окинуть взглядом ее заостренную мордочку, приплюснутую спину, замерший в воздухе вытянутый пушистый хвост. Помню, что, прежде чем упасть, удивилась, как она безразлична к нам, словно мы застали ее в каких-то раздумьях.

Моя лошадь снова вскинулась, и последнее, что я увидела перед падением, были укоризненные золотые глаза животного. Я с треском ударилась о землю, подвернув левое запястье и получив целую гамму ощущений: боль в руке, сырая земля подо мной и нарастающее предчувствие, что лошадь меня вот-вот растопчет – она была в панике и брыкалась, вставая рядом со мной то на задние, то на передние ноги. Положив здоровую руку на живот, я ласковыми словами попыталась успокоить лошадь, но она продолжала метаться по поляне, на боках ее выступил пот. Запястье заныло, и мне показалось, что меня тошнит. Я попробовала подняться и вскрикнула от боли. В двух-трех ярдах был ствол дерева, и, опершись на локти, я поползла к нему.

– Проклятая лисица, – бормотала я. – Проклятая ослица, – обругала я лошадь.

– Не шевелитесь.

Между двумя деревьями появилась женщина. Я сразу ее узнала – это была незнакомка, которую я третьего дня встретила в лесу. Она вытянула руки и осторожно направилась к лошади, ни слова не говоря и не щелкая языком, но каким-то образом ей удалось совершить чудо. Глядя на кобылу ясным взором, она крепко схватила ее под уздцы, и та перестала дергаться и покорно остановилась, вращая глазами. Когда женщина заставила взмыленное животное стоять спокойно, я разглядела золотые кудри, выбивающиеся из-под чепца, и серьезное длинное лицо. Руки у нее были тонкие, но слишком костлявые, чтобы назвать их изящными.

Я снова попыталась подняться и сморщилась от резкой боли в запястье.

– Не шевелитесь, – снова проговорила она тихим мелодичным голосом, затрепетавшим среди зелени, как пламя.

Она была в том же старом платье и чепце из овечьей шерсти. Когда она присела возле меня, несмотря на ее грязную одежду, пахнуло лавандой. Девушка осторожно взяла мое запястье своими длинными белыми пальцами, и я стиснула зубы. Бережно опустив мою руку, она огляделась, встала, и отломила короткий прут от низкой ветви дерева. Лес вокруг нас шептал и дрожал, и на краткий миг мне представилось, что она может ударить этим прутом меня. Но она снова присела рядом, оторвала полоску ткани от грязного фартука и, приложив прут к моему запястью, крепко привязала в трех местах.

– Ничего страшного, – сказала она мне. – Кости целы.

– Что ты здесь делаешь? – только и смогла произнести я. – Что ты делаешь в лесу одна?

Она взглянула на меня пытливыми янтарными глазами.

– А вы?

Положив здоровую руку на живот, я стала ощупывать себя, все ли в порядке. Она скользнула взглядом по моему животу, скрытому складками бархата и парчи, потом быстро осмотрела мое лицо – сухие губы, налитые кровью глаза и серую бледность.

Словно учуяв мою тошноту, она сказала:

– Вы носите дитя.

В глазах у меня помутилось, лес запрыгал вокруг, и, словно это она вызвала рвоту, я наклонилась, и меня вывернуло на корни дерева. Лицо залило потом, и я вытерла его дрожащей испачканной рукой.

– Вы живете в большом доме у реки? – спросила девушка.

– Откуда ты знаешь?

– Вы сами сказали в прошлый раз. Я помогу вам вернуться домой, мадам…

– Шаттлуорт. Не нужно.

– Вы слишком слабая и не сможете ехать верхом. Я поведу лошадь.

– Я больше не сяду на эту упрямую ослицу.

– Придется. Давайте.

Подведя лошадь ближе, она подставила мне для опоры ладони, и я с усилием забралась в седло. Мои юбки были сырыми и грязными, и они перепачкали девушке руки, но та, кажется, не обратила на это внимания. Я неохотно щелкнула языком, ткнула в бока лошади пятками, и мы медленно двинулись с места.

Была весна, и деревья уже готовились зазеленеть и предстать во всей красе, как гордая кавалерия, хотя последние студеные ветра кусали им стволы и ломали ветви. Мне пришло в голову, что, когда эти распускающиеся листья отживут свой короткий век, станут оранжевыми и опадут, покрывая ковром землю, я этого, скорее всего, уже не увижу. Закрыв глаза, я молча ехала по лесу.

– Спасибо за помощь, – сказала я через некоторое время. – Пока мой муж нашел бы меня, я, наверное, была бы растоптана в лепешку.

– Ваш муж?

– Ричард Шаттлуорт. А ты где живешь?

Помолчав, она назвала деревню в нескольких милях к северо-востоку.

– Колн не близко. Что снова привело тебя на мою землю?

Если вопрос прозвучал брюзгливо, то я отчасти этого и добивалась. Я не забыла растерзанных кроликов и тушку, болтавшуюся в ее окровавленных руках.

– Здесь тоже ваша земля? Я не знала.

– И не окажись здесь тебя, я могла бы не выжить, и никто бы не узнал, что со мной случилось.

Уже в более дружественном молчании мы продолжили путь, я на лошади, она пешком. Только потом мне пришло в голову: откуда она знала дорогу в густом лесу, среди кочек, вдали от протоптанных тропинок? Но я, как и лошадь, вздохнула с облечением, когда кто-то наконец взял в руки уздечку, тем более что запястье пульсировало болью, а во рту стоял кислый вкус.

– Часто вас тошнит? – спросила она.

– Постоянно.

– Я могу вам помочь.

– Правда? Ты знахарка?

– Я повитуха.

Сердце у меня забилось чуть быстрее, и я выпрямилась.

– У тебя дети рождаются живыми? А женщины тоже выживают?

– Я делаю все, что в моих силах.

Это было не то, что я хотела услышать, туча затмила мою крошечную надежду, и я откинулась в седле. Мы помолчали еще минуту-другую, а потом я поинтересовалась, есть ли у нее собственные дети. Ее реакция на этот простой вопрос удивила меня. По ее лицу пробежала тень – неужели раздражения? – и она потупила взгляд. Рука крепче стиснула упряжь, и костяшки пальцев побелели. Меня охватил жгучий стыд: всегда-то я говорю невпопад, вот и эту девушку расстроила.

После очень долгого молчания она еле слышно проговорила.

– Нет.

Я вздохнула про себя. Подруг и сестер у меня не было, и я не умела разговаривать с ровесницами. Элеонора и Анна Шаттлуорт могли бы стать моими конфидентками, но я едва выносила компанию этих пустых жеманниц. Незнакомка разговаривала учтиво, как и подобает бедной деревенской девушке с благородной дамой. Но в кои-то веки мне захотелось поговорить по душам с молодой женщиной как с равной, сидя напротив друг друга за ломберным столом или бок об бок в седлах.

– Мне тут пришло в голову, – объявила я, стараясь придать голосу веселость, – что я не знаю имени своей спасительницы.

– Алиса Грей, – тихо ответила она и добавила: – Если женщине не суждено выжить… значит, ей нельзя помочь. Я сразу это вижу.

Я оторопела.

– Как это можно увидеть?

Алиса Грей немного подумала.

– По глазам. Они устремлены… по ту сторону. Вы знаете, как гаснет день?

Я кивнула, гадая, какое отношение сумерки имеют к деторождению.

– Свет и тьма – равнозначные силы, вроде как добрые товарищи, но в одно мгновение, очень быстрое и тихое, можно заметить, как день начинает уступать ночи. Вот так я и вижу. Это одно и то же.

Она говорила как ведьма, и я чуть не сказала ей об этом.

– Вы думаете, я вздор болтаю, – произнесла она, неправильно истолковав мое молчание.

– Нет, я понимаю. Смерть неизбежна, как и наступление темноты.

– То-то и оно.

Не в первый раз я задумалась, как ощущается приближение темноты, когда ты еще на свету. Думаю, прежде я уже стояла на пороге, но боль пригвождала меня к земле. Я взглянула на сероватый чепец Алисы Грей, который прыгал сбоку от моей лошади, и мне захотелось рассказать ей о письме лекаря. Но, так же как в разговоре с Ричардом, язык словно отяжелел.

– Ты слишком молода, чтобы принимать роды, – произнесла я вместо этого.

– Я научилась этому ремеслу у матери. Она тоже была повитухой. Вообще-то лучшей в своем деле.

Я снова почувствовала, как слова лекаря душат меня, и здоровой рукой поправила забрызганный грязью воротник.

– Ты говоришь, что сразу видишь, какой женщине предстоит умереть в родах, – сказала я. – А бывает, что ты ошибаешься?

– Иногда, – ответила Алиса, но я поняла, что она лжет.

Ее словоохотливость вдруг сменилась угрюмостью, словно между нами опустился какой-то занавес. Не поворачиваясь, я исподволь разглядывала новую знакомую. Она не была красива, но что-то жизнеутверждающее в ее чертах приковывало к ней внимание: длинный нос, умные, испытующие глаза, руки, встречавшие новых божьих созданий на пороге жизни. Она интересовала меня все больше и больше.

Я перевела дух и крепче ухватилась за поводья, словно они связывали меня с этой жизнью.

– А что ты видишь, глядя на меня?

Алиса Грей взглянула на меня снизу вверх и снова потупила янтарные глаза.

В Готорпе слуги устроили переполох, снимая меня с лошади и внося в холл. Когда меня опустили на пол, я искала среди четырех-пяти собравшихся на лестнице и среди тех, кто заглядывал в окна, лицо Ричарда. Но, когда мне, как старой герцогине, помогали подняться по ступеням, отрешенно подумала я, он, конечно, был в отъезде. Во всей этой суматохе я не забыла об Алисе и отбросила руку горничной, которая пыталась снять самодельную шину из палки и тряпок.

– Оставь это, Сара, – сказала я, как всегда не любезно, а раздраженно.

Челядь, должно быть, считала, что я с придурью. Поначалу я целый год не смела отдавать распоряжения слугам – некоторые из них были на сорок или пятьдесят лет старше меня. Однажды, когда мне было четырнадцать или около того, я чистила в конюшне свою лошадь и услышала, как один из мальчишек-конюхов назвал меня хозяйкой-малолеткой. Я, сгорая от стыда, просидела там до сумерек, боясь выйти и попасться им на глаза. Когда Ричард стал допытываться, где, во имя всего святого, я пропадала, пришлось, утирая слезы, обо всем ему рассказать, и мальчишке отказали от места в течение часа.

Сара покорно убрала руки, но по выражению ее лица я догадалась, что в голове у нее уже сложилась небылица, которую она прибережет для кладовой. Именно тогда я увидела уходящую Алису, уже спускавшуюся с парадного крыльца. Я окликнула ее из темного холла, и девушка остановилась в арке дневного света. Все слуги как один замолчали, глядя на нее с нескрываемым любопытством.

– Не хотите перекусить?

Уши у меня покраснели, и пришлось откашляться, поскольку теперь все уставились на меня.

Алиса, казалось, колебалась, словно раздумывала, что это было – приглашение или приказание. Но Сара приняла решение вместо нее – нетерпеливо цокнув языком, она проводила девушку в холл и закрыла тяжелую входную дверь, чтобы не впускать в дом весеннюю прохладу. Пламя в лампах колыхнулось и затихло, а Алиса сцепила руки перед собой. Вспыхнув от смущения, я повернулась к одной из кухарок, без дела стоявшей в сторонке.

– Марджери, отведи мисс Грей в гостиную, и пусть туда принесут хлеб, сыр и что-нибудь выпить. Я переоденусь в сухую одежду и выйду к ней.

Алиса с интересом осматривала высокие потолки, темные углы, настенные подсвечники. Я попыталась приободрить ее улыбкой и направилась к лестнице, стараясь не подать виду, что впервые принимаю собственных гостей.

Никто из слуг не предложил помочь переодеться, хотя испачканную и измятую одежду для верховой езды и двумя-то руками трудно было снять, а одной почти невозможно. Запястье болело. Пак с любопытством обнюхал меня. Раздевшись, я по привычке сунула руку между ног, чтобы проверить, не пошла ли из-за падения кровь. У меня заняло почти полчаса, чтобы облачиться в чистое платье и спуститься в гостиную с Паком, мягко ступающим позади меня. Из-под лестницы, где в задней части дома располагалась гостиная, доносились голоса, и, когда я распахнула дверь, ко мне повернулись два лица.

– Ричард!

Муж подошел ко мне и рассеянно поцеловал в щеку, взяв за запястье.

– Я собирался подняться к тебе. Что за притча с падением с лошади, мой милый призрак? И что это за изобретение? Весьма находчиво, должен я сказать. Мисс Грей, это ваша работа? Флитвуд, тебе больно? Надеюсь, больше никто не пострадал?

Как обычно, от натиска вопросов, которыми сыпал Ричард, у меня закружилась голова, и я растерялась, на какой из них отвечать в первую очередь. Не отнимая руки, я вместо ответа взглянула на Алису, чье лицо было бесстрастным и не выдавало ни намека на содержание ее разговора с моим мужем. Гостиная была довольно скромная, но Алиса смотрелась в ней еще беднее, потрепанная невзрачная одежда казалась еще более убогой на фоне ярких, как драгоценные камни, турецких ковров и деревянной обшивки медового цвета. В доме девушка выглядела иначе, почти обыкновенно, и моложе, лет двадцати двух – двадцати трех.

– Почему ты удивилась, увидев меня? Забыла, что я уезжаю только завтра?

Чувствуя слабость, с помощью Ричарда я села в одно из кресел из полированного дуба у камина, в котором, к счастью, весело потрескивал огонь. Не успела я заговорить, как Марджери внесла буханку хлеба, тарелку с сыром и фруктами и кувшин эля и вышла, бросив быстрый оценивающий взгляд на Алису и ее грязные руки.

– Хотите вымыть руки? Я велю принести воду. – Я повернулась к Ричарду, который разливал эль по двум кубкам. – Алиса помогла мне снова забраться на лошадь.

– Лесной ангел, – объявил он, вручая ей кубок.

Девушка вытерла руки о фартук, приняла кубок и жадно осушила его. Я догадалась, что Ричард ждет ответа, устремив на меня свои серые глаза.

– Все хорошо?

Он был, как обычно, в прекрасном настроении, бодр и беспечен. Порой рядом с ним мне казалось, будто ко мне прирос плащ безысходности и мрака, но, если его накинуть на плечи Ричарду, он сбросит его так же просто, как отряхивается мокрая собака.

– Все хорошо, – ответила я с обнадеживающей улыбкой. «Пока», – добавила я про себя.

Он встал на колено, поцеловал мою здоровую руку и вложил в нее кубок с элем.

– Я оставлю вас, дамы, поговорить о французских фижмах, а сам тем временем переоденусь. Думаю, я отложу свою поездку еще на день. Кроме того, скоро Пасха, так что дел сейчас немного.

Сердце мое запело при этих словах, я хотела поблагодарить мужа, но он уже ушел, схватив по пути гроздь винограда. Я взглянула на Алису, желая узнать, какое впечатление произвел на нее мой супруг, но она просто выглядела усталой, волосы выбивались из-под чепца, и уголки губ были опущены. Снова слегка пахнуло лавандой. Огонь в камине трещал, наполняя небольшую комнату уютным ароматом древесного дыма.

Прежде чем я успела заговорить, Алиса спросила:

– А что такое французские фижмы?

Я чуть не засмеялась, довольная, что на этот раз у меня есть ответ.

– Это обруч, который носят на талии под юбками, чтобы придать им пышность. Никогда не слышала?

Она помотала головой.

– Как ваше запястье? Вам нужно плотно замотать его тряпицей.

Я осторожно коснулась запястья пальцем.

– Хорошо. Я столько раз падала с лошади. Мой друг Роджер говорит, что вы не наездник, если не вылетали из седла семь раз и еще один на удачу. А ты, наверно, часто падаешь, спеша к женщинам, которые разрешаются от бремени?

– У меня нет лошади.

– Нет лошади? – Я была потрясена. – Как же добираться без нее?

Уголки ее рта приподнялись в подобии улыбки.

– Пешком. Или, если йомен посылает за мной человека, тот иногда приводит коня. – Я, видимо, выглядела изумленной, поскольку она добавила: – Дети часто не торопятся рождаться.

– Я не знала. – Я ощущала взгляд ее горящих, как две свечи, глаз, наблюдающих за мной с другого конца комнаты. – Прошу, садись. Поешь.

Она повиновалась.

– Я не могу остаться надолго, мне надо… скоро идти.

Я кивнула, глядя, как осторожно она режет сыр, держа нож длинными пальцами.

– Это ваш первый ребенок?

– Да, – ответила я.

Я заметила, что это прозвучало так же трагично, как ее ответ на мой вопрос, есть ли у нее дети. Пока она ела, я в раздумьях крутила обручальное кольцо. Я ведь для того и привела ее в свою гостиную, чтобы отблагодарить. Вот Ричард беспокоится обо мне. Все хорошо. Долго ли все будет хорошо? А в Алисе было что-то внушающее уверенность: как легко она, ни слова не говоря, укротила на поляне мою лошадь.

– Я уже потеряла троих, – быстро произнесла я.

Она отложила нож, откинулась назад и вытерла руки о фартук, стряхивая крошки с пальцев. Смотреть ей в лицо я не могла, а потому уставилась на ковер, заметив рассыпанную здесь и там оранжевую шерсть Пака, такую тонкую, словно она вплелась в рисунок.

– Сочувствую. – Ее голос был проникнут добротой.

Я потерла деревянного льва на подлокотнике кресла.

– Моя маман считает, что я не могу иметь детей. Ей нравится напоминать мне, что я не исполняю свой супружеский долг.

Ответное молчание было задумчивым и терпеливым.

– Сколько им было?

– Все они умерли до рождения. – Я вытянула из юбки выбившуюся золотую нитку, а потом попыталась засунуть ее обратно. – После первого выкидыша Ричард очень волновался и нанял женщину, чтобы она следила за мной.

– Следила?

– Смотрела, чтобы я ела вовремя, и все такое. Он волновался, – повторила я.

– О вас или о ребенке?

– О нас обоих. А о чем вы с ним разговаривали перед моим приходом?

– Так. О делах.

Укол ревности заставил меня насмешливо улыбнуться.

– Он говорил с тобой о своих делах?

– Нет. Я служу в таверне «Челнок в руке» в Падихеме, но не знала, что вы с мужем владеете этим заведением.

– И я не знала, – заметила я, слишком поздно спохватившись, что выгляжу неосведомленной. – Думала… Значит, у тебя два занятия?

– Дети рождаются не каждый день. По крайней мере, в Колне.

– Давно ты там работаешь?

– Недавно.

– Сколько тебе платят?

Она сделала длинный глоток пива и вытерла рот. Я с завистью смотрела, как она наслаждается едой и напитком. В животе заурчало.

– Два фунта, – ответила она.

– В неделю?

Алиса с удивлением уставилась на меня.

– В год.

Я почувствовала, что покраснела как свекла, но не отвернулась. За весь год она получает столько, сколько я плачу за три ярда бархата. Я поерзала на стуле и поправила лоскут из ее фартука, повязанный вокруг запястья, которое уже начинало чесаться. Часть руки, соприкасавшаяся с подлокотником, ощущала прохладу гладкого дуба.

Во рту пересохло. Я хотела поведать Алисе о том, что Ричард перестал спать со мной в одной комнате и что в феврале меня тошнило по сорок раз на дню.

– Ты поможешь мне родить ребенка? Живого.

– Я…

– Я буду платить пять шиллингов в неделю.

От такой суммы у Стюарта, без сомнения, глаза на лоб полезут, когда он будет вносить ее в конторскую книгу, но мой прежний опыт распоряжения деньгами научил меня, что любое предложение должно быть щедрым, но в достаточной степени справедливым. Ричард как-то сказал, что невозможно обсуждать денежные вопросы с бедняками. Алиса совершенно очевидно была бедна и, судя по отсутствию кольца, не замужем. Теперь я поняла, что он имел в виду.

– Это в пять раз больше, чем я зарабатываю сейчас, – тихо проговорила она.

Девушка почесала пальцем голову под чепцом и осторожно поставила кубок на стол. В животе у меня громко заурчало; во рту давно не было и маковой росинки.

– Еще я разрешу тебе брать на конюшне лошадь, чтобы ездить сюда и в таверну в Падихем. Пешком до Колна путь не близкий.

Она подумала, облизывая губы и глядя в огонь, и спросила:

– Сейчас срок больше, чем бывало раньше? Когда рожать?

– Полагаю, в начале осени. В прошлый раз это случилось… почти перед самым концом.

– Мне надо будет осмотреть вас, – сказала она. – Когда в последний раз была кровь?

– На Рождество. Есть кое-что еще.

Поставив кубок на стол, я вынула письмо лекаря, которое, одеваясь, сунула за лиф платья. Я хранила его под замком в тайнике трюмо, а ключ прятала под матрасом. Я развернула и разгладила бумагу, ощущая сокровенное тепло своего тела. Но Алиса не взяла ее, лишь нахмурилась.

– Я не умею читать, – бесцветно произнесла она.

У двери внезапно что-то царапнуло, и мы обе выпрямились. Я сунула письмо между сиденьем и подлокотником кресла, но никто не появился.

– Войдите, – окликнула я.

Мне не ответили, и я подошла и открыла дверь. С другой стороны стоял Пак, и я опустилась на колени.

– Это всего лишь ты. Хороший мальчик.

Пес пошел за мной к стулу, и я заметила, как Алиса распахнула глаза, удивившись его размерам.

– Он у меня добрый великан, – заверила я ее, позволяя Паку улечься у моих ног. – Приходится постоянно стряхивать с юбки собачью шерсть, но я не возражаю. Доешь сыр, а то он его слопает.

– Такой большой, – произнесла Алиса.

Пак при этих словах поднял рыжую голову и громко тявкнул.

– Тихо, – сказала я ему.

– Какая это порода?

– Французский мастиф.

– Муж подарил?

Я неосознанно потянулась почесать Пака за ухом.

– Нет. Я спасла его из медвежьего сада в Лондоне, увидела его привязанным на улице рядом с будкой, где продавали билеты на травлю медведя. Бедняга изголодался, исхудал. Я подошла погладить несчастное животное, а надсмотрщик пнул его. Дескать, не балуйте пса, если разнежится, будет бесполезным. Спросила, сколько он хочет за щенка – он ответил, что тот не стоит даже веревки, которой привязан. А когда я взяла щенка на руки и сказала, что забираю, заявил, что это лучший его бойцовый пес. В итоге дала ему шиллинг, и мы ушли, не оглядываясь. Я назвала пса Паком, в честь лесного бесенка из пьесы, которую мы с Ричардом смотрели за несколько дней до этого. Хотя в нем и нет ничего бесовского.

Алиса задумчиво смотрела на избалованное животное, лежащее на турецком ковре. Его язык размером с лосося радостно свешивался из пасти.

– Как потрафила ему судьба, – заметила девушка. – Я слышала о медвежьих ямах, но никогда не видела травлю.

– Это варварское развлечение. В Лондоне немало кровожадных людей; наверное, потому, что им негде охотиться.

Мы погрузились в молчание, уже не такое неловкое, как раньше, и Алиса кивнула на письмо в моих руках.

– О чем там говорится?

– Что при следующих родах я умру. – Впервые сказав это вслух, я почувствовала, что щупальца, сжавшие горло, разжались. – Как видишь, мне нужно чудо. Бог осчастливил меня многими благами. Не уверена, что материнство одно из них, но сегодня молилась о том, чтобы встретить знахарку, и вот появилась ты. Я так хочу подарить мужу сына – он жаждет этого.

– А вы?

– Я его жена и надеюсь стать матерью. Не хочу, чтобы он овдовел.

Я попыталась проглотить ком в горле. Алиса смотрела на меня с откровенной жалостью, и на мгновение я поразилась, как она может испытывать ко мне сочувствие, хоть и бедна, не замужем, разрывается на двух работах и не имеет даже лошади. Может, красивый дом, привлекательный муж и богатая одежда ничего не значат для нее, а может, она смекнула, что все это не делает меня счастливой – я могу купить что угодно, кроме того, чего желаю больше всего, – стать Ричарду хорошей женой и отблагодарить его за все благодеяния, за то, что избавил меня от печального будущего. Ради него я хотела наполнить дом липкими ладошками и содранными коленками. Что за семья без детей? У нас был дом, но не было домашнего очага. Уж лучше провести целую жизнь запертой в Бартоне, с маман, встречающей меня вечным недовольством по утрам и провожающей по вечерам. Я знаю, какая участь ждала меня, если бы не Ричард.

– Мадам?

Алиса с тревогой смотрела на меня. Огонь потрескивал и сыпал искрами, и нож все еще торчал из головки сыра, подобно кинжалу, который метнули в ствол дерева.

Я подалась вперед, уже не в силах совладать со своими чувствами. Отчаяние копилось во мне месяцами, еще до первой нашей встречи, а сейчас хлынуло наружу.

– Пожалуйста, помоги мне стать матерью, родить. – Я неосознанно вцепилась в подлокотники кресла. – Спаси жизнь мне и ребенку. Прошу тебя, Алиса.

Она странно посмотрела на меня, словно взвешивала мое предложение, не решаясь согласиться на сделку. Когда Алиса наконец кивнула, меня словно нежно взяли за руку.

Ночью в моей одинокой постели мне приснился Кошмар. В лесу было темно хоть глаз выколи, холодно, под ногами шуршали мертвые листья, а я неподвижно стояла, потонув в кромешном мраке. Сердце глухо стучало, слух был напряжен. Потом появились кабаны, шаркая и хрюкая поблизости, жарко и жадно дыша. Я закрыла глаза, чтобы лучше слышать, и ощутила, как что-то коснулось юбок. Стало тихо. Бусина пота стекла по моему лицу, и тут тишина прервалась, и началось. Звери издавали жуткие звуки – пронзительный отчаянный визг и лай. Плача, я вслепую рванулась вперед, вытянув перед собой руки, а они мчались по пятам, рыча и скрежеща зубами, острые клыки словно костяные ножи. Я споткнулась и упала на землю, накрыла голову руками и заскулила. Звери догнали и окружили поверженную жертву. Голодные, они намеревались пронзить меня насквозь, выпотрошить своими клыками. Острая разрывающая боль разрезала меня пополам, заставила подобрать колени к груди, но ноги запутались в юбках, и я закричала.

Я очнулась в своей спальне. Пот катил градом, за окном стоял яркий день. Сердце билось громко, как колокол, лицо промокло от слез, но, едва осознав, что нет ни леса, ни кабанов, я вздохнула с облегчением. Дыхание замедлилось, запястье тупо заныло. Плотная ткань, которой Алиса велела обернуть его, ослабла и размоталась, кончик оказался подо мной на простыне. Я зевнула, поморгала, глядя на солнечный свет, потянулась и повернулась на другой бок.

У кровати, глядя на меня как ястреб, сидела маман.

Она ждала, пока я сяду в постели. Я не смотрела на нее, но знала, что она с поджатыми губами изучает мои растрепанные черные волосы и пепельно-серую кожу. Мэри Бартон не одобряла болезней, слабостей и всяческих неудач; более того, она считала их отвратительными. Прежде чем мы успели сказать друг другу хоть слово, я услышала в коридоре топот сапог Ричарда и звон монет у него на поясе.

– Смотри, кто приехал нас навестить, – объявил он, входя в комнату и опуская руку на суровое плечо маман.

Черные глаза матери встретились с моими. Ее непокрытая голова сидела в гнезде высокого, идеально накрахмаленного воротника. Белые руки невозмутимо лежали на коленях, а лицо выражало крайнюю сдержанность. Она еще не сняла дорожного плаща, так что создавалось впечатление, будто она только что сошла с лошади или собиралась уезжать. Она всегда мерзла и потому, когда мы с Ричардом поженились, оставила Бартон, жалуясь на его большие размеры, и по предложению Ричарда поселилась в более скромном доме чуть дальше к северу.

Но недостаточно далеко.

– Здравствуйте, маман, – сказала я.

– Ты пропустила завтрак, – вместо приветствия проговорила она.

Я облизала губы. Дыхание у меня было кислым.

– Я прикажу подать еду сюда, – сказал Ричард, удаляясь и закрывая за собой дверь.

Под пристальным взглядом маман я откинула стеганое одеяло, выбралась из постели и пошла за тряпицей, чтобы почистить зубы.

– Эта комната похожа на хлев. Твоим служанкам требуется устроить основательный нагоняй – чем они вообще заняты? – проворчала мать. Я не ответила, и она продолжила: – Ты намерена сегодня одеваться?

– Возможно.

Над каминной полкой двумя часовыми стояли по бокам от фамильного герба Шаттлуортов две гипсовые женские скульптуры высотой в половину моего роста: Благоразумие и Справедливость. Порой я представляла, что это мои подруги. Сидящая перед камином чопорная фигура матери с прямой спиной оказалась как раз между ними и выглядела как третья сестра – Страдание.

– Почему ты веселишься, Флитвуд? Ты хозяйка дома, немедленно оденься.

Пак заскулил под дверью, просясь войти, и я впустила его. Он лениво подошел к маман, обнюхал ее юбки и потерял к ней интерес.

– Не понимаю, почему ты держишь это животное в доме, – брюзжала мать. – Собаки существуют для охоты и охраны, а не для того, чтобы с ними нянчиться, как с детьми. Что это у тебя на запястье?

Я подобрала ленту и начала наматывать ее туже.

– Вчера я упала с лошади. Всего лишь слегка ушиблась.

– Флитвуд, – проговорила она, понижая голос и оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что дверь закрыта. Я ощутила приторный запах помады, которой она смазывала свои запястья. – Ричард сообщил, что ты снова в тягости. Если не ошибаюсь, ты потеряла троих детей, которые так и не появились на свет.

– Я ничего не теряла.

– Тогда скажу тебе прямо. Трижды ты не смогла выносить ребенка. Ты серьезно считаешь, что тебе нужно бросаться на землю с лошади? Ты слишком неосторожна. У тебя есть повитуха?

– Да.

– Где ты ее нашла?

– Она здешняя. Из Колна.

– Разве нельзя поступить благоразумно и нанять женщину с рекомендациями от знакомой нам семьи? Ты или Ричард разговаривали с Джейн Таунли? Или с Маргарет Старки?

Я взглянула на гипсовое лицо Благоразумия. Статуя бесстрастно взирала куда-то мимо меня. Я, жена знатного господина, хозяйка самого красивого дома в округе, стояла в одной ночной рубашке и выслушивала выговор от матери. Неужели Ричард пригласил ее? Он же знал, как я ее ненавижу. Я сжала пальцы в кулак – раз, другой, третий.

– Мне решать, кого нанимать на работу, маман.

Последнее слово я сдобрила медом, и на ее лице, всегда неизменно бесстрастном, предательски мелькнула искорка ярости.

– Я поговорю об этом с Ричардом, – процедила она. – А тем временем я хочу, чтобы ты пообещала сделать все возможное, чтобы выносить и произвести на свет этого ребенка. Я не убеждена, что сейчас ты прикладываешь к этому все усилия. Тебе следует больше отдыхать и… найти себе занятие в доме. Допустим, освоить музыкальный инструмент, вместо того чтобы скакать по округе, как молодой сквайр. У тебя прекрасный муж, и, если ты начнешь вести себя как жена и мать, Бог обязательно вознаградит тебя. Я не для того соединила наши семьи, чтобы ты изображала из себя принцессу в башне. А сейчас я ожидаю, что ты со мной пообедаешь. Прошу тебя одеться и спуститься в столовую.

Слушая удаляющиеся шаги на лестнице, я молилась о том, чтобы портрет маман упал со стены и расплющил ее.

Ричард у меня под носом налил бокал красного вина и передал маман. Оно было рубиново-красным, таким же, как кровь, трижды изливавшаяся из меня, – на удивление красивый густой цвет, пропитавший постельное белье и матрасы, которые пришлось сжечь.

Чтобы не впитывать дурманящий запах, я запрокинула голову к потолку. Плафон в столовой украшали многочисленные грозди винограда, чьи лозы подбирались к углам и переплетались, как руки любовников.

– Тебе налить вина, Флитвуд?

– Нет, спасибо.

Ричард вручил еще один бокал своему другу Томасу Листеру, который заехал к нам по пути в Йоркшир. Мы сидели вокруг затухающего огня, и исходящая от него духота навевала на меня дремоту. Однако это не помешало мне заметить, как жадный взгляд Томаса скользнул по кольцам Ричарда, когда муж передавал ему бокал. Гость протянул навстречу лишенную украшений кисть и, перехватив мой взгляд, немедленно отвел глаза.

По возрасту Томас был старше меня, но младше Ричарда, и его состояние было больше, чем у простого землевладельца, но меньше нашего. Он признался бы в первом, но никогда во втором. Общим у них с Ричардом было другое: оба женились в один год, отцы у обоих умерли, и они унаследовали большие поместья и необходимость содержать матерей и сестер. Четыре года назад мистер Листер Старший занемог на свадьбе сына, упал замертво во время принесения клятв и скончался через несколько дней. Мать Томаса так и не оправилась от удара и с тех пор не выходила из дома.

Я находила Томаса Листера странным и весьма любопытным человеком – он с трудом вел разговор, предпочитая слушать, и лишь иногда вставлял несколько слов. С глазами слегка навыкате, он был очень маленьким и изящным, как женщина. Ричард утверждал, что подобное телосложение позволяет ему быть превосходным наездником, поскольку он держится в седле прямо, как стрела.

Маман не умела общаться с молодыми людьми: она заставляла их чувствовать себя детьми, и Томас, заикаясь, давал вежливые ответы, когда она справлялась о здоровье его матери. Его спасло появление грума Эдмунда, сообщившего Ричарду, что с одной из ферм пришла женщина и принесла новость о собаке, которая растерзала овцу. В те дни мы отпускали на выпас в поля много овец; почва была слишком влажной для земледелия.

Возникла пауза, и Ричард опустил бокал на стол.

– Чья это собака?

Эдмунд покачал головой.

– Ей неведомо, господин. Женщина увидела, что она бегает вокруг, пугая стадо. Вас просят поскорее приехать.

Ричард поспешно удалился. Деревенские жители часто стучали нам в дверь со своими жалобами и бедами. Ричард был щедр, давал им зерно в неурожайный год и дерево для починки домов. В Падихеме обитали двести семей, и примерно столько же забот лежало у нашего порога с тех пор, как мы поселились здесь.

– Что привело вас в Йоркшир? – поинтересовалась маман у Томаса.

Она из кожи вон лезла, изображая гостеприимную хозяйку, таким образом с удовольствием давая мне понять, что я не справляюсь со своими обязанностями.

– Я направляюсь на выездную сессию суда, – ответил Томас.

– Суда?

Поленья в очаге потрескивали. Я подумала, надолго ли уехал Ричард; день клонился к закату, и темнота скоро прижмется к окнам.

Томас поерзал на стуле.

– По поводу убийства, – тихо проговорил он. – Обвиняемая – женщина по имени Дженнет Престон.

Я навострила уши и спросила:

– Вы знаете ее?

– К сожалению, слишком хорошо. – На щеке у него дернулась жилка. – Она служила в нашей семье много лет, но с тех пор, как умер отец, не оставляла нас в покое. Мы проявили к ней доброту и благосклонность, но неблагодарная все время просит больше и больше.

– И в чем ее обвиняют?

– В убийстве ребенка.

На миг нас с маман объединило потрясение. Томас хмуро смотрел в огонь.

– Вы настаиваете на ее невиновности?

Томас сурово взглянул на меня.

– На невиновности? На вине. Она жестоко и бессердечно убила сына другого слуги – младенцу и года не было.

Я не сумела остановить нашествия воспоминаний: маленькое холодное тельце, опушенные крошечными ресницами веки, которые никогда не откроются. Закрыв глаза, я отогнала наваждение.

– Зачем бы ей это делать? – поинтересовалась я.

– Из зависти, – коротко ответил Томас. – Она не сумела соблазнить Эдварда и потому забрала самое ценное, что было у него и его жены. Она ведьма.

Маман наклонилась вперед.

– Еще одна?

Томас растерялся.

– Вы не знаете о нынешней гостье Рид-холла?

– А вам откуда известно о нынешней гостье Рид-холла? – удивилась я.

Она небрежно пожала плечом.

– Мне Ричард рассказал.

Она произнесла это так, будто намекала: разумеется, он обо всем рассказывает своей теще. Но она была мастерица выуживать из людей сведения, ловить врасплох в минуты колебаний или цепляться за нечаянные оговорки и терзать жертву, как собака овцу. Ричард не стал бы распространяться о делах своего друга на все графство; маман наверняка уже слышала об этом от кого-то и, без сомнения, задала ему вопрос, когда он был занят делом или рассеян.

– А кто там в Рид-холле? – полюбопытствовал Томас, переводя взгляд с маман на меня и обратно.

И она рассказала ему о Роджере, с которым Томас был накоротке, о торговце Джоне Лоу и о ведьме Элисон Девис. Он слушал с большим интересом.

Ее версия событий была менее содержательной и более спекулятивной, чем у Роджера. Я не удостоила ее поправок и испытала от этого удовлетворение, а чтобы скрыть самодовольство на лице, я принялась разглядывать пышный фриз под потолком в столовой. Русалки, дельфины, грифоны и всякого рода полулюди-полуживотные устремили взгляды в центр комнаты, словно мы находились при мифическом дворе. Когда я приехала в Готорп, фриз понравился мне в доме больше всего, и я бродила вдоль него снова и снова, изучала каждую фигуру, давала им имена и связывала каждую с какой-нибудь легендой. Здесь были две сестры-сиротки, морские принцессы, повелевавшие волнами; была армия львов со щитами, готовая к нападению. Я наблюдала, как они темнели и становились загадочнее с наступлением ночи, а маман и Томас Листер чесали языками, как две прачки. Веки у меня уже слипались, во рту пересохло, спина болела. Но я не могла уйти до возвращения Ричарда, а его все не было.

Вот тут-то мне и пришло в голову: пока в доме находится маман, Ричард будет спать в нашей постели, чтобы не давать повод для вопросов, ибо ничто не утаится от ее маленьких, как бусины, глаз. Она не подала виду, что заметила раскладную кровать, но, возможно, Ричард успел прикрыть дверь в будуар.

Я коснулась валиков в волосах и подумала, скоро ли смогу их вынуть.

– Девушка сейчас в доме Роджера Ноуэлла, – говорила маман, поблескивая глазами. – Он держит ее там, чтобы она больше никому не могла причинить вреда.

– И она созналась?

– Говорят, да.

– И Роджер подозревает, что есть и другие?

Маман кивнула.

– В той же семье.

– Боже, маман. Можно подумать, вы были рядом с Джоном Лоу, когда на него напустили порчу, – заметила я.

Томас сидел с задумчивым видом, прижимая бокал к груди.

– Вам нравятся наши русалки, Томас? – спросила я. – Рассмотрите их повнимательнее. Эти замечательные фигуры – произведение двух братьев, которые выполнили всю лепнину в Готорпе.

Он покорно встал и приблизился к фризу, а я повернулась к маман и прошептала:

– В нашем доме мы не болтаем о делах Роджера Ноуэлла, как деревенские кумушки. Он наш друг. Теперь Томас растрезвонит все, что вы ему рассказали, в Йоркшире, что совершенно ни к чему.

Маман сделала кислое лицо.

– Я всего-навсего открыла глаза вашему соседу, что происходит у него под носом. Скоро всем будет известно, что в окрестностях завелись ведьмы. И неудивительно. Не зря говорят, что женщины здесь дикие.

– Не знаю, что говорят, и мне до этого нет дела. К тому же я не уверена, что дикость равнозначна пороку.

– Мастерская работа, – вежливо произнес Томас позади нас. – Изысканная, затейливая. – Он казался взволнованным и не вернулся на свое место. – Я откланиваюсь, надо ехать, пока не стемнело; возможно, по пути в Йоркшир заверну в Рид-холл.

– Это пять миль в другую сторону, – заметила я.

Он потянулся за плащом.

– Поклон Ричарду.

И он быстро вышел, и стук его сапог отозвался эхом в коридоре. Некоторое время стояла тишина, затем я ушла под предлогом, что мне нужно прилечь.

В моих покоях горели свечи, и я встала перед зеркалом, чтобы распустить волосы. Они выглядели слабыми и тонкими и прядями падали на пол, когда я расчесывала их. Я подошла к окну, чтобы задернуть портьеры и в стекле увидела отражение стоящего в дверях Ричарда.

– Будешь спать здесь сегодня? – спросила я.

– Полагаю, да.

Я обернулась, и сердце остановилось.

Руки у него были алыми. Кровь испачкала его дублет, брызги были и на рукавах до локтей, и на лице.

– Что случилось?

– Я послал за кувшином. – Он вытер ладони о предплечья, но кровь уже засохла. Кожа вокруг ногтей почти почернела. – Уму непостижимо. Если бы я сам не видел собаку, решил бы, что это был волк.

Я подошла к кровати и села на нее, чтобы снять туфли.

– Это невозможно. Волков здесь уже сто лет нет.

Я подумала о том, что сегодня ночью снова буду прижиматься к его теплому телу. Может быть, проведу пальцем вдоль позвоночника, как прежде. Может, он повернется и прижмет свои губы к моим, и я почувствую его внутри себя. Даже если нам больше никогда не придется спать в одной постели, я никогда не забуду нежный жар его кожи под кончиками пальцев. Потом я вспомнила о тайном письме, и мечтания рассеялись.

– Овца была мертва? – спросила я, поворачиваясь, чтобы Ричард расшнуровал меня.

– Нет. Мне пришлось убить ее.

– А собака? Какая она была?

– Коричневая дворняга. Я не успел ее поймать, она убежала. Придется поспрашивать, чтобы найти ее хозяина.

– Я наняла в повитухи девушку, которая спасла меня.

– Правда? Как ее зовут? Она действительно умеет принимать роды?

– Алиса. У нее большой опыт. – Я избегала встречаться с ним глазами. – Надеюсь, ты не возражаешь – я дала ей лошадь из конюшен на то время, пока она будет пользовать меня.

– Не одну из моих?

– Нет, серую ломовую кобылу. Она уже довольно старая. Ричард… – Я перевела дух. – Ты останешься спать здесь потом?

– Многие мужчины и их жены спят в разных комнатах, в этом нет никакой драмы, – ответил он без злобы.

– А напрасно.

– Чепуха. Кроме того, ты уже ждешь ребенка. Вряд ли мы сумеем сделать еще одного.

Но я уже не слушала его, поскольку, сняв через голову сорочку, увидела тонкую алую струйку, текущую по бедру. Я остановила ее пальцем, и паника надвинулась на меня, как грозовая туча. Я закрыла глаза и стала молиться.

Без сна, как бревно, лежала я рядом с похрапывающим Ричардом. Наконец, встала, чтобы пройтись по длинной галерее, озаренной лунным светом. В доме было тихо, и полированные половицы блестели ярко, как снег. Пол скрипел под моими бесшумными шагами, когда я бродила взад-вперед, к восточной стене, затем к западной и снова к восточной. В постель я вернулась перед рассветом. Высохший красный подтек, увядая на моей коже, свидетельствовал о том, что произошло, или, вернее, начало происходить и прервалось. Вечером мне удалось быстро прикрыть его ночной рубашкой, и Ричард, тщательно умывавшийся после тревожной поездки, ничего не заметил. Я была на другом конце комнаты, и живот у меня крутило от отвращения и страха, как будто запах овечьей крови мог пустить кровь мне.

Алиса попросила меня дать ей несколько дней, чтобы собрать целебные травы, и этот срок уже казался вечностью, поэтому утром, когда все вкушали завтрак, я вывела Пака размять лапы. Есть я не могла, поскольку в животе снова словно свернулся клубок угрей, но на сей раз от беспокойства. Мы повернули направо от дома и пошли по краю лужайки вдоль реки, мимо большого амбара и других служебных построек. Собаки на псарне, учуяв Пака, залились самозабвенным лаем. Он не обращал на них внимания, обнюхивая углы и стены. Порой я размышляла, знает ли мой лохматый друг, что он тоже собака. Думала и о том, помнит ли он времена, предшествующие нашему знакомству, и надеялась, что нет.

– Доброе утро, мадам, – здоровались батраки и подмастерья, обремененные инструментами, веревками и такими предметами, о назначении которых я даже не догадывалась.

– Доброе утро, – отвечала я и шла дальше.

Скоро дом и все прилегающие строения скрылись за зелеными портьерами леса. Под шелест листвы я шагала по узкой тропе, ведущей от Готорпа, глядя, как Пак мелькает между деревьями и, не отрывая носа от земли, изучает территорию.

Пройдя примерно четверть мили от дома, я разглядела двух скакавших навстречу всадников. Я отступила к деревьям и дала им дорогу, узнав в более крупной фигуре Роджера. Когда они подъехали ближе, он коротко бросил что-то своей спутнице – женщине в простом шерстяном платье. Глаза мои не отличались зоркостью, но я видела, что это не его жена Кэтрин. Роджер спешился и подошел ко мне, держа в руках поводья своего коня, который, как я заметила, был связан со второй лошадью. Хрупкие белые запястья женщины были обмотаны путами, скрепленными с вожжами. Значит, пленница. Будучи мировым судьей, Роджер часто препровождал преступников и иногда отвозил их в тюрьму в Ланкастере. Задержав взгляд на связанных запястьях, я подняла глаза на умное лицо молодой женщины с темными глазами и тонкими губами, – она взирала на меня с какой-то враждебной гордостью.

– Мадам, я рад видеть вас на прогулке в этот ясный день. Настроение у вас нынче как будто бодрое, – сказал Роджер.

– Вы с визитом к нам? – спросила я, протягивая ему руку для поцелуя.

– Сегодня у меня не светский визит, собственно говоря, скорее приглашение для Ричарда. Он дома?

– Да.

– Он свободен сегодня утром?

– Через час он отбывает в Манчестер, – солгала я. Ну уж нет, Ричард не уедет с Роджером и не оставит меня одну с маман, не будь я его женой. – Сейчас он собирает вещи. Все благополучно?

Он снова кивнул. Странно, что он не представил свою спутницу.

– Какая досада. Я направляюсь в Ашлер-хаус.

– В имение Джеймса Уолмсли?

– Именно. Хотел узнать, не пожелает ли Ричард составить мне компанию, – я намерен провести два допроса, и его помощь не помешает. – Он склонился ближе ко мне. – Однажды он будет большим человеком, ваш муж. Попомните мои слова, к моему возрасту он займет высокий пост в правительстве, и я намереваюсь помочь ему в этом восхождении. У него есть преимущество знатного рода, которого я лишен, а его дядя хорошо известен при дворе. В нужный момент я представлю Ричарда королю и потому желал бы, чтоб он приложил руку к нынешним событиям в Пендле. Они могут поднять его авторитет в глазах короны. Я доверяю его мнению, так же как мистер Уолмсли, но сегодня нам, видимо, придется обойтись без него.

Я обернулась, чтобы взглянуть на его спутницу, чье молчаливое присутствие меня почему-то тревожило.

– Слышал, вы наняли повитуху, – неожиданно произнес Роджер.

Я удивленно заморгала и ответила:

– Да.

Интересно, откуда он узнал. Ричард не виделся с ним со дня охоты.

Роджер просиял.

– Чудесно. До конца года в Готорпе будет наследник. Это та же женщина, что пользовала вас в прошлый раз? Из Уигана?

Под недобрым взглядом пленницы из-за его спины сосредоточиться было трудно.

– Нет. Женщина из этих мест.

– Дженнифер Барли? Которая принимала роды у Кэтрин?

– Нет. Девушка по имени Алиса, из Колна.

Тут случилось нечто странное. При упоминании Алисы спутница Роджера сделала резкое движение, испугавшее лошадь. Я посмотрела на женщину и быстро отвела глаза: она не отрывала взгляда от моего лица, как будто читала на нем что-то весьма увлекательное.

– Нужно приготовить вам подарок в честь разрешения от бремени, – говорил Роджер. Как он мог продолжать разговор, как будто его пленницы там даже не было? Выглядел он, однако, довольным. – Что преподнести женщине, у которой все есть?

– А кто ваша подруга, Роджер? Вы не представите меня?

– Это Элисон Девис, – произнес он.

Меня обдало холодом, и сердце забилось чуть быстрее. Значит, Роджер возил ведьму по Пендлу, как диковинное животное, и ехал похвалиться добычей в Готорп. Гордый пристальный взгляд Элисон привел меня к убеждению, что она знала, какая роль ей отведена, и я прониклась сочувствием к ней.

– Не удивляйтесь, платье принадлежит Кэтрин. Элисон жила у нас последние несколько дней. Мы едем в Ашлер-хаус встретиться с ее родными, – весело сказал Роджер, оборачиваясь к своей подопечной.

Женщина молчала, но так и сочилась ехидством. В наступившей тишине на ветке каркнул грач, и от порыва ветра лес вокруг нас заколыхался.

– Передайте Ричарду мои наилучшие пожелания. А в пятницу на той неделе милости просим на обед к нам в Рид. Кэтрин не терпится увидеться с вами.

– Почтем за честь.

Я сделала реверанс и позволила себе бросить еще один взгляд на Элисон Девис, которая сидела, неподвижно уставившись куда-то в пустоту и напоминая статую. Роджер приподнял шляпу, забрался в седло и помахал мне унизанной кольцами рукой. Тогда я позвала Пака и повернула к дому.

Поскольку был последний день Великого поста, а повариха никогда не забывала, что маман не любит рыбу, мы сели за богатый ужин из сырных пирогов с картошкой, фруктов, хлеба и пива. Я пощипывала корочки и клевала крошки, но так привыкла не есть, что практически отучилась чувствовать голод.

Маман не одобрила никого из наших слуг, кроме поварихи. Она заключила, что все они грубы и неблагодарны, и заявила, что, не ровен час, начнут пропадать серебро и шелк. Порой я не понимала, в чьем доме живу, в своем или ее. Она явно скучала по тем временам, когда управляла Бартоном, который, с его большим штатом прислуги, показался бы дворцом по сравнению с ее нынешним скромным имением. Когда после свадьбы она навещала нас и пыталась верховодить нами, как малыми детьми, мы с Ричардом прозвали ее усадебной Глорианой[4]. До того времени у меня никогда не было товарища, с кем вместе можно было пошутить. Мы прекращали жевать, когда она изрекала что-нибудь вроде «Знаете, Ричард, я никогда не видела, чтобы мужчина носил столько украшений, как вы» или «Вам следует штамповать свой родовой герб на бутылках для сервировки вина – это нынче модно. Так делают даже в Йоркшире».

В тот день она решила выразить претензии по поводу каминных украшений.

– Ричард, вижу, над камином по сию пору нет имени моей дочери, – заявила она, имея в виду пять тяжелых квадратных деревянных панелей с выгравированными на них именами различных представителей фамилии Шаттлуорт.

Инициалы Ричарда были вырезаны на четвертой перед нашей свадьбой. Он имел намерение отдать приказание плотнику изобразить рядом мои, но не нашел времени, так что вензель «РШ» парил в одиночестве, ожидая пары. Это была мозоль, на которую маман не переставала давить, словно деревянная панель была единственным свидетельством моего существования, а не просто предметом декора.

– Это не срочно, маман, – сказала я.

– Неужели четырех лет было недостаточно?

– Я внесу это в свой бесконечный список дел, – добродушно отозвался Ричард.

Было решено, что маман уедет на следующий день, на Пасху, и мы все вместе отправились в церковь. Возможно, мне почудилось, но буквально за ночь моя талия увеличилась в размерах. Во время службы я сидела, опустив глаза на свои аккуратно сложенные на коленях руки, и размышляла, где сейчас Алиса Грей и что она делает. Жители города останавливали на мне взгляд чуть дольше обычного; я знала, что выгляжу хворой. Я теперь бессменно носила черное – цвет, который только подчеркивал безжизненность моего лица, пасмурного, как дождевая туча. Присутствие маман также привлекло немало взглядов сверх привычного. Она старалась выглядеть апатичной и равнодушной, но я знала, что внутри она урчит, как кошка.

Во время проповеди я водила взглядом поверх шляп и чепцов, высматривая завиток золотых волос, но не находила. Я встретилась глазами с сидевшей через несколько скамей от нас молодой женщиной, одетой в изящный теплый плащ, под которым проступал шаровидный живот. Она посмотрела на меня смелым и доброжелательным взглядом, каким сельские жительницы приветствуют друг друга, как бы говоря: мы одним миром мазаны. Но она была мне не ровня, и я отвернулась.

Руки у меня замерзли как ледышки, поэтому я подсунула их под себя и сидела так, пока они не онемели. Тем утром ко мне снова подкралась тошнота, непрошеная и навязчивая. Колн находился в нескольких милях от нас и имел собственный приход, так что было маловероятно, что Алиса посещала церковь Святого Леонарда. Но она работала в таверне «Челнок в руке» меньше чем в миле отсюда; не осмелиться ли мне выказать свое нетерпение и не навестить ли ее там? Я приглашала ее прийти к нам в Великую пятницу, но она ответила, что не сможет, и пообещала наведаться после Пасхи.

Я увидела аптекаря, который сидел вместе со своей семьей через несколько скамей от нас, обратив безмятежное лицо к кафедре, как цветок к солнцу. Будет ли Алиса выращивать травы сама или покупать у него? И если последнее, то станет ли она соблюдать тайну?

Приходской священник Джон Бакстер обладал высоким чистым голосом, который наполнял все здание церкви, изгоняя мрак из всех углов.

– «Ирод, увидев Иисуса, очень обрадовался, – проповедовал он, – ибо давно желал видеть Его, потому что много слышал о нем и надеялся увидеть от Него какое-нибудь чудо».

На кафедре перед ним лежала новая Библия короля Якова, которую мы приобрели для него в Лондоне. Тогда я в первый раз была в типографии, высоком здании в Сити, показавшемся мне узким, как шкаф. Мимо него дети носили по улицам на головах корзины с хлебом, словно мы находились в Галилее. Внутри типографии был совсем другой мир, напоминавший отчасти школу с запахом бумаги и чернил, отчасти пыточную камеру с огромными стенающими деревянными приспособлениями.

– «Первосвященники же и книжники стояли и усильно обвиняли Его. Но Ирод со своими воинами, уничижив Его и насмеявшись над Ним, одел Его в светлую одежду и отослал обратно к Пилату».

Новая Библия была напечатана в прошлом году, и мы купили три экземпляра: домой, в церковь и для маман. Все они были изумительной красоты, с позолоченным переплетом и тонкой, как цветочные лепестки, бумагой.

– «Но они кричали: распни, распни Его! Он в третий раз сказал им: какое же зло сделал Он? я ничего достойного смерти не нашел в Нем; итак, наказав Его, отпущу. Но они продолжали с великим криком требовать, чтобы Он был распят».

Джон Бакстер был стар, кожа у него истончилась и напоминала страницы Библии, но голос звенел, как у молодого человека, поверх кашля, шарканья и детского шепота. В голове у меня опустело, словно я превратилась в песочные часы, которые требовалось перевернуть.

– «Ибо приходят дни, в которые скажут: блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие! тогда начнут говорить горам: падите на нас! и холмам: покройте нас!»

Я почувствовала, как маман придвигается ко мне, как сминается ее платье при соприкосновении с моим. Мой корсет был туго затянут, и в шее стучала кровь. В голове ощущалась такая пустота, что я опасалась, как бы она не отделилась от шеи и не взлетела, как перышко, к стропилам.

Джон Бакстер попросил нас встать, толпа поднялась, увлекая меня за собой, и церковный зал покривился и поплыл. Потом все потемнело.

Следующим утром, вместо того чтобы ждать Алису у окна, я решила присоединиться к Ричарду, который обучал на лужайке своего нового сокола. С тех пор как маман уехала, черная туча уплыла, но ее место тут же заняла прежняя печаль. Пробравшись по влажной траве к мужу, стоявшему у лестницы, я тихо встала у него за спиной, чтобы не вспугнуть птицу, привязанную к его запястью. Ослепленная клобучком, она в смятении хлопала крыльями над нашими головами, привлеченная запахом куриного мяса в висящем на поясе у Ричарда мешочке.

Дрессировка ловчих птиц – целое искусство, и Ричард хорошо им овладел. Он пощелкал языком и потянул веревку на себя, чтобы сокол спустился и вслепую нащупал ногами его перчатку. Потом Ричард бросил ему кусочек мяса.

– Никогда не понимала, почему ты занимаешься этим сам и оставляешь сокольника без дела, – сказала я. – Удивительно, что у тебя еще глаза целы.

– Потому что это приносит мне огромное удовольствие, – просто ответил муж. – Кроме того, она будет подчиняться, если привыкнет к тебе. Преданность нельзя требовать, ее нужно заслужить.

Птица снова взлетела и, натянув поводок, громко вскрикнула от рывка.

– Ее привезли из Турции. Если она и дальше будет так кричать, бубенчики ей не понадобятся.

– Она проклинает тебя, – поддразнила его я.

– Не знал, что ты понимаешь по-турецки.

– Тебе еще многое предстоит обо мне узнать.

Мы улыбнулись друг другу, и мои мрачные мысли снова вынырнули на поверхность. Я затолкала их обратно.

– Тебя что-то тревожит? – спросил Ричард.

Было бы так просто пойти и достать письмо из тайника.

«Объясни, почему ты скрывал это от меня, – попросила бы я, передавая ему бумагу. – Скажи, что это все неправда».

Но я только покачала головой, глядя на птицу.

– Роджер пригласил нас в пятницу на обед, – сообщила я.

– Да, он говорил мне, что встретил тебя. С ним была ведьма?

– Странное создание. Не знаю, что ужаснуло меня больше – ее присутствие или безразличие Роджера. Она, видимо, опасна, иначе ей не связали бы руки. Зачем Роджер хотел привезти ее к нам в дом?

– Он таскает ее за собой всюду, будто она его тень. Пока она у него на глазах, он на хорошем счету у короля. Уверен, что Роджер избавится от нее, как только она выполнит свою роль.

– Ты представляешь своего друга бездушным человеком.

Ричард искоса взглянул на меня.

– А ты своих друзей – невинными. – Он нежно коснулся большим пальцем расцветающего кровоподтека у меня на виске. – Будет знатный синяк.

– Он уже ярче моего платья. Моя гордость пострадала сильнее – упасть на виду у всех!

– Придется запереть тебя дома. Сначала падение с лошади, потом обморок в церкви. Что мы будем с тобой делать?

У нас за спиной в дом закатывали бочки с вином, которые грохотали по каменному коридору, ведущему в погреб. Ричард снова сосредоточился на птице; я проследила за его взглядом и залюбовалась ее яркими когтями, плавными крыльями, упорной борьбой с поводком. Через несколько месяцев ей предложат в качестве добычи мертвого зайца с живой курицей внутри, потом зайца со сломанной ногой. Я подумала: где я буду к тому времени, когда она вылетит на свою первую охоту? В земле на погосте?

Сокол с пронзительным криком взмыл над нами, и между хлопками его крыльев послышался топот копыт. Ричард заставил птицу сесть на перчатку, и тут я впервые почувствовала, как ворочается ребенок. В этом не было никаких сомнений, и все же, прежде чем я осознала, что именно происходит, шевеление внезапно прекратилось, так что я даже подумала, не почудилось ли мне. Но это ощущение было мне известно по прежней беременности: как будто я бочка с водой и внутри меня крутится рыба. Все тело загудело, и я схватила Ричарда за руку.

– Флитвуд, что с тобой?

– Все хорошо, – солгала я. – Ребенок… Он шевелится.

– Но это же чудесно! – Он просиял, и я невольно заулыбалась тоже.

Птица нетерпеливо хлопала крыльями, и, пока она не уселась мне на голову, я отступила.

– Алиса, должно быть, уже в пути – поеду встречать ее на дороге из Колна.

– Запястье уже зажило?

Я подняла перевязанную руку:

– Почти как новое.

Воздух был свеж, я ехала верхом между рекой и лесом и с каждым шагом лошади чувствовала, как мысли оставляют мое собственное бытие и устремляются к жизни Алисы. Я так многого о ней не знала. Провожая ее до дверей в тот день, когда она спасла меня, я справилась у нее об отце, и Алиса ответила, что он болен и неспособен работать. Интересно, близки ли они, или Алиса мечтает выйти замуж, чтобы покинуть дом.

Участь бедных девушек совсем не такая, как у богатых: нам, подобно индейкам, которых откармливают к Рождеству, суждено сидеть дома и ждать появления будущего жениха. Бедные девушки могут выбирать сами, возможно, даже наравне с мужчинами: они могут приметить соседа или посыльного в лавке, где каждую неделю покупают мясо. Я попыталась представить Алису с мужчиной – как ее длинные белые пальцы касаются его лица, а он убирает прядь золотых волос у нее со лба – и не смогла.

Лес поредел, и открылось широкое небо и зеленые холмы, вздымающиеся подобно свежему белью, которое стелют на кровать. Река передо мной поворачивала, и мне пришлось свернуть с открытого места обратно под сень деревьев. Стук лошадиных копыт был там тише, и примерно через минуту я увидела впереди на поляне двух женщин в невзрачной одежде и белых чепцах. Они меня не заметили. Я придержала лошадь, натянув поводья, как вдруг разглядела, что одна из них Алиса. Громкий сердитый голос девушки далеко разносился в лесу. Я сползла со спины лошади, тихо подошла к ним по мшистой земле и остановилась за деревом, откуда могла рассмотреть вторую женщину.

Она была невероятно уродливой – даже смотреть на нее было страшно – и, несомненно, бедной. В мешковатом и бесформенном, словно сшили два куска дерюги, платье ее фигура выглядела тощей и безобразной. Но самым пугающим были неровно и неправильно посаженные глаза: один, сидевший выше, смотрел на листву окружавших ее деревьев, второй, ниже на щеке, уставился на корни. Интересно, больше других она могла видеть таким образом или меньше? Женщина стояла с открытым ртом, беспрестанно водя языком по губам, а Алиса говорила резким, но тихим голосом.

Пытаясь разобрать, о чем идет речь, я подалась вперед и вздрогнула, услышав рядом шорох. Худой пес с клочковатой каштановой шерстью рысцой выбежал из-за деревьев, обогнул меня и направился к женщинам, которые не обратили на него внимания. Он проскользнул между ними и потрусил дальше к деревьям на другой стороне поляны. Выходит, это собака уродливой женщины. Я подумала, что нужно повернуть назад, пока меня не увидели, но Алиса как будто вознамерилась направиться ко мне, и замерла на месте. Вторая женщина заговорила грубым скрипучим голосом, не то упрекая, не то предостерегая.

Вдалеке залаял пес, и его хозяйка быстро глянула через плечо, а затем, к моему ужасу, обратила свои косо посаженные глаза в мою сторону. По коже пробежал озноб, и я в своем темно-зеленом платье пожелала слиться с листвой. Женщина еще что-то крикнула Алисе и, бормоча себе под нос, неуклюже двинулась прочь в ту сторону, куда убежала собака.

Алиса на мгновение остановилась на поляне, сжимая и разжимая кулаки. Потом потерла плечи, словно ей было холодно, – при виде этого жеста уязвимости мне стало стыдно, что я исподтишка подглядываю за ней. Затем девушка пошла в противоположном направлении, к реке.

Я нигде не видела ее лошади и не слышала топота копыт по лесной подстилке. Не зная, что делать, я некоторое время смотрела ей вслед, затем забралась в седло и легким галопом поскакала домой, благо было близко. У ступеней крыльца я, тяжело дыша, спешилась, повернулась в ту сторону, откуда приехала, и через несколько минут увидела склоненную фигуру, торопливо выходящую из леса с восточной стороны. Легкой, грациозной, но в то же время уверенной походкой девушка быстро, как кролик, пересекла лужайку перед домом, опустив голову навстречу хлесткому ветру. Без плаща, с мрачным лицом, она выглядела чем-то озабоченной.

– Где твоя лошадь? – было первое, что я спросила у нее.

Позади ее раздался собачий лай, не дав ей ответить. Она обернулась.

– Алиса?

Дверь дома открылась, и на верхней ступеньке появился Ричард.

– А, две феи вернулись из леса. Добрый день, мисс Грей.

Алиса кивнула, не поднимая глаз.

– И вам, сэр.

– Вы хорошо заботитесь о моей жене?

Алиса снова кивнула.

– Флитвуд, твоя лошадь сама пойдет в стойло? – спросил Ричард.

Я собралась с силами и взяла поводья, чтобы отвести кобылу в находившуюся рядом конюшню, но Ричард остановил меня.

– Это может сделать повитуха.

Я с тревогой взглянула на Алису, которая была рассеянна и бледнее обычного.

– Если только она не возражает, – добавил Ричард.

Алиса с мучительным выражением лица взяла у меня вожжи и, прильнув плечом к животному, повела его на конюшню. Я посмотрела ей вслед, подхватила юбки и вошла в дом.

– Девушка в самом деле выглядит слишком молодо для повитухи, – заметил Ричард, когда я проходила мимо него в темный коридор.

Огонь настенных подсвечников вспыхнул от сквозняка, когда захлопнулась дверь.

– Она примерно твоего возраста.

– Я все же думаю, нам следует поехать в Лондон. Там есть сотни повитух, которые принимают младенцев каждый день.

– Не заставляй меня ехать в Лондон, Ричард. Я хочу, чтобы наш сын родился здесь, у себя дома.

Это его, кажется, убедило, и он взял меня за руку и сжал ее.

– Мы с Алисой будем в моей комнате, ей надо осмотреть меня, – сказала я.

Прошло десять минут, а Алисы не было и духу. Я встала с пола, где гладила Пака, и подошла к лестнице. Там она и стояла, под моим портретом, пристально глядя на него. Украдкой наблюдая за ней, я заметила, что уголки ее губ приподняты, словно она улыбалась, предавшись приятным воспоминаниям.

– Что ты думаешь о моей матери? – спросила я, заставив ее вздрогнуть.

– Она очень… колкая, – был ее ответ, и я усмехнулась. – А это вы? – Она кивнула на ребенка на портрете.

– Чему ты улыбалась?

– У вас слишком серьезное лицо для ребенка. Вы напомнили мне… – Она умолкла.

– Кого?

Но она не ответила и, словно пробудившись от грез, подобрала юбки и поднялась ко мне на площадку. Мы прошли мимо будуара, где на виду стояла раскладная кровать Ричарда, и я заметила, что руки у Алисы пустые и она, видимо, ничего не принесла с собой.

– Мой муж интересуется, который тебе год, – сказала я, закрывая за нами дверь.

Она молча открыла рот, и плечи у нее слегка поникли.

– Не знаю.

Я удивленно уставилась на нее.

– Не знаешь, сколько тебе лет? Ну, а когда твой день рождения?

Она пожала плечами.

– Думаю, мне чуть за двадцать.

– Не знаешь дня своего рождения?

Она помотала головой.

– Боюсь, я должна вам кое в чем сознаться. Я потеряла лошадь, которую вы мне дали.

– Как же так?

– Я привязала ее у своего дома, а наутро она исчезла.

Каждая черточка на ее лице просила прощения, и я молча выбранила себя за недомыслие. Мне не пришло в голову поинтересоваться, есть ли у нее конюшня; конечно же нет. Следовало дать ей денег, чтобы она могла оставлять лошадь в таверне или на ближайшей ферме. Алиса приняла мою досаду на свой счет и начала снова:

– Я отдам вам деньги, буду работать бесплатно. Сколько стоит лошадь?

– Не знаю… Несколько фунтов.

У нее вытянулось лицо.

– Не волнуйся, забудь. Я буду платить сколько обещала, – произнесла я без всякой уверенности, ибо знала, что гневу Ричарда не будет предела.

Как я скажу ему об этом? Неважно. Пока Алиса со мной, сосредоточимся на здесь и сейчас.

Я спросила ее, принесла ли она что-нибудь с собой. Она подошла к трюмо и, подняв юбки, начала вынимать из кармана маленькие холщовые свертки и выкладывать их на полированную поверхность, а затем открыла их, показывая травы разных оттенков зеленого цвета. В камине приветливо разгорался огонь, на коврике чинно дремал пес, и в моей комнате воцарилась деятельная атмосфера, как на кухне; не зная, куда себя деть, я подошла к краю кровати и села на нее.

– Ты как странствующая торговка травами, – заметила я. – Ричард отдал бы тебе должное.

Она провела пальцем слева направо.

– Укроп, календула, лаванда, ромашка.

Она взяла первый пучок – нежный и воздушный, с волнистыми веточками.

– Велите кухарке нарезать и добавить в масло, его можно добавлять к мясу, рыбе, любой еде.

– Какой от этого прок?

– Большой. Эти лепестки, – она взяла хрупкие золотые цветочки, – можно высушить и смешать с горячим молоком или добавить в сыр, чтобы придать ему особый вкус. Прикажите на кухне готовить для вас утром и вечером горячий напиток с измельченными цветками, это поможет против тошноты.

Я кивнула, запоминая: масло, горячее молоко, сыр.

– Лаванда, – продолжила Алиса. – Ее настаивают на дождевой воде и обрызгивают наволочки, чтобы хорошо спать и отгонять дурные видения.

Она многозначительно на меня посмотрела, и я задумалась, говорила ли ей про Кошмар. Откуда она о нем знает? Алиса подняла фартук и указательным и большим пальцами вынула крошечную склянку.

– Я уже приготовила вам немного – это единственная бутылочка, что у меня была.

Она подошла к кровати и, наполовину затыкая горлышко пальцем, разбрызгала немного жидкости по подушкам и пуховому одеялу. Что-то привлекло ее внимание, и она наклонилась, чтобы рассмотреть это.

– У вас выпадают волосы?

Я смущенно провела по волосам, которые лишь слегка закрывали валики.

– Да.

Я не видела ее лица, но она, похоже, задумалась, разглаживая обрызганную лавандовой водой простыню. Через мгновение она подошла ко мне и сунула склянку мне в руки, затем взяла пучок похожих на маргаритки растений.

– «Как ромашки в начале лета – чем больше их топчут, тем больше разносят по свету», – процитировала я. – Знаешь такой стишок?

– Нет, – коротко ответила она. – Это тоже подержите в горячем молоке, потом процедите его, и можно пить. И наконец. – Она держала двумя длинными пальцами нечто похожее на кусок древесного ствола. – Кора ивы. Жуйте, когда больно, это поможет.

– Откуда это все? Из аптеки в Падихеме?

– От знакомых женщин, – ответила она.

– Ведающих женщин?

– Каждая женщина отчасти ведунья.

Я не понимала, дразнит она меня или говорит серьезно.

– Им можно доверять?

Алиса пристально взглянула на меня.

– По мнению короля – нет. Он загнал их во мрак. Но люди все равно болеют и умирают, женщины разрешаются от бремени, а ведь не все могут послать за придворным лекарем. Король не видит разницы между знахарством и колдовством.

– Ты как будто не одобряешь его действий.

Она не ответила и начала складывать маленькие квадратные куски холста. Многие в этих краях имели свое мнение относительно нынешнего короля, но держали его при себе, и небезосновательно, поэтому меня поразила прямота девушки. Возможно, весь подлый люд высказывался так же безбоязненно.

– Король не одобряет женщин, пытающихся найти свой путь в жизни любым доступным им способом: помогая соседям, отгоняя хвори, стараясь сохранить жизнь своих детей. А раз он не одобряет нас, я не одобряю его. – Она отряхнула ладони и приняла деловитый вид. – Вы запомнили мои советы?

– Думаю, да.

Какое счастье, что Ричард или слуги не подслушали наш разговор. Алиса сложила в карман куски холстины и попросила позволения взглянуть на мое запястье.

– Чуть не забыла… – начала я, когда девушка осматривала его, нажимая здесь и там и сгибая мою кисть вперед и назад. Боли уже не было. – Прошлой ночью я кровоточила.

Алиса уперла свои большие янтарные глаза в мои, и я снова почувствовала запах лаванды. Откуда он исходил? Духами она пользоваться не могла; должно быть, втирала листья растения в запястья и шею. Я представила, как она натягивает грубое шерстяное платье, прячет волосы под чепец, а затем предпринимает эту маленькую попытку придать себе женственность.

– А боль была?

Я отрицательно покачала головой. Она сощурилась.

– Видимо, в вашем теле слишком много крови, что не на пользу ни вам, ни ребенку. В следующий раз принесу вам одно средство.

– Когда это будет?

– Через несколько дней. А до того времени делайте, как я сказала, и станет лучше.

Я подошла к трюмо, где хранила письмо от лекаря, и, вынув холщовый мешочек с монетами, протянула его девушке.

– Что это?

– Плата за первый месяц вперед. Сколько я должна за травы?

– Нисколько.

Алиса взвесила мешочек на ладони, звякнув монетами. Этот звук напомнил мне о Ричарде, и я бросила взгляд в сторону двери. Я не сказала ни ему, ни Джеймсу, сколько собираюсь платить девушке, – это может подождать до тех пор, пока у меня не вырастет живот и муж не увидит, что микстуры пошли мне на пользу. Тогда он вряд ли станет возражать.

Я проводила Алису, помахав ей с площадки лестницы, и вернулась в свою комнату отдохнуть. Обычно мне приходилось собирать свои темные волосы с подушки и бросать их в огонь, мучаясь от тревоги, что однажды они выпадут полностью и я стану лысой, как яйцо. Что еще отберет у меня этот ребенок? Теперь делают красивые парики, но женские волосы – такая же ценность, как одежда и ожерелья, причем ценность, которую нельзя отнять. Если Ричард не желает меня уже сейчас, с растущим животом и землистой кожей, он точно не захочет меня без моих густых черных волос, когда-то блестевших, как вороново крыло. Когда я познакомилась с его сестрами, то позавидовала их мягким золотистым волосам. Но черный – цвет дорогой, его трудно добиться покраской и поддерживать. Черный символизирует богатство и власть.

Я села на край кровати и провела рукой по подушке, но на белом фоне не оказалось черных нитей. Видимо, Алиса убрала их. Я легла, закрыла глаза и погрузилась в навеянный лавандой сон.

С самого начала нашего брака Ричард с гордостью хвастался мною. На вечеринках я блистала под взорами его приятелей, как драгоценный камень в свете свечей, всегда ища его взгляда в поисках одобрения, а находя его, сияла еще ярче.

Я с нетерпением ждала обеда у Роджера, где сияла бы как никогда ярко, ибо снадобья Алисы оказали благотворное действие. Я, однако, была рада, что она не видела, как я меряла шагами комнату, набираясь смелости спуститься в кухню и передать ее наставления слугам. Маман говорила, что меня слишком волнует, что думают обо мне люди, но на самом деле я гораздо больше заботилась о том, что они говорят, особенно у меня за спиной. Домыслы остаются у каждого в голове, а вот пересуды – нет, и, будучи хозяйкой Готорпа, я знала, что являюсь предметом и того и другого. Когда я протянула кухарке укроп для масла и высыпала на выскобленный деревянный стол листья ромашки, та выслушала меня, подняв бровь. Но сказанное все же усвоила: чашка теплого молока, сдобренного ромашковым настоем, была доставлена к моей двери вечером, на следующий день к ужину мне принесли особое масло с укропом, и впервые я почувствовала большую нежность по отношению к прислуге. Ричард по-прежнему спал в соседней комнате, так что я надеялась сверкать на обеде у Роджера так ярко, чтобы впредь раскладная кровать оставалась нетронутой.

Настала пятница, и в одиннадцать часов мы были готовы отправиться в Рид-хаус. Дни уже стали длиннее, и, даже если бы мы задержались у Ноуэллов до вечера, возвращаться домой предстояло еще в светлое время суток. Я не особенно любила езду в темноте, когда не видно опушки леса, зато слышно, как натужно дрожат, будто собаки на привязи, корни. Я хворала так давно, что не могла вспомнить, когда в последний раз мы с Ричардом выбирались в гости вместе, поэтому надела одно из самых любимых своих платьев, темно-синее, с вышивкой в виде экзотических птиц и насекомых, высокую шелковую шляпу и плащ для верховой езды. О пропавшей лошади я предпочла пока умолчать, поскольку это, без сомнения, испортило бы вечер. А я решительно была настроена устранить все помехи.

– А вот и наши голубки́.

Роджер встретил нас в большом зале и вручил каждому бокал хереса. Он был одет с изяществом, но в черном бархатном костюме и мягких сапогах все же сквозил провинциальный дух. Его жена Кэтрин сразу направилась ко мне, с непокрытой головой и в платье из черного кружева с красивой вышивкой золотой нитью и очень глубоким декольте. Я была моложе ее дочери, но у нас имелись общие интересы – моды, лондонская жизнь и лучшие торговцы сукном в Манчестере, Галифаксе и Ланкастере.

– Что нового в Готорпе? Мы так давно вас не видели – Ричард говорил, вам сильно нездоровилось. Надеюсь, вы оправились от недуга? – произнесла Кэтрин, как только мы обменялись подобающими комплиментами насчет нарядов. Ее изумрудные серьги-подвески мерцали в свете свечей.

– О да, – ответила я. – Я некоторое время не выезжала, но теперь мне лучше, благодарю вас.

– Роджер говорил, недавно вы даже ездили на охоту. Я была удивлена – ведь вся эта грязь портит платье!

– Да, хотя Ричард винил меня в том, что я отпугиваю голосом добычу – пожалуй, охота не лучший случай побеседовать с друзьями, – улыбнулась я.

– Мы всегда рады вам в Риде, хотя сейчас одна комната у нас занята.

– В самом деле?

– Не будем забегать вперед, Роджер расскажет вам все за обедом.

В этот миг один из мужчин в зале обернулся, и я узнала Томаса Листера. Он перехватил мой взгляд и вежливо склонил голову.

– Мистер Листер ненадолго останавливался в Готорпе по пути в Йоркшир, – объяснила я.

Сморщенный старый Ник Баннистер, бывший мировой судья из Пендла, тоже стоял вместе с Роджером, Томасом и Ричардом, бережно прижимая к груди шляпу.

– А Роджер убедил Ника нарушить его уединение, посулив нескольких жирных птиц и бочек с хересом, – с теплотой добавила Кэтрин, прежде чем предложить нам сесть за стол.

Томас Листер оказался слева от меня, Ник Барристер справа, а Роджер, Кэтрин и Ричард – напротив.

– Нужно разделить голубков, иначе они будут ворковать весь день напролет, – подмигнув, сказал Роджер.

Я улыбнулась, представив себе, как бы все изумились, узнав, что голубки́ спят в разных комнатах.

Принесли первую перемену блюд: пироги с бараниной, пирожки с олениной, гороховый суп с окороком. Когда еду подали, Роджер заговорил.

– Итак, – сказал он, когда мы взялись за приборы, – как всем известно, я расследую ряд преступлений в окрестностях Пендла. Однако не все знают, что после нескольких весьма утомительных допросов мы арестовали несколько человек. – Он повернулся на стуле и жестом приказал слугам наполнить бокалы вином. – Вы, наверное, помните, как я рассказывал про Элисон Девис, девушку, околдовавшую бродячего торговца Джона Лоу. С удовлетворением сообщаю, что в настоящее время она сидит под замком вместе со своей семьей, так что добропорядочным гражданам Пендла пока не угрожает дьявольское искусство этой шатии.

– Ее семья тоже в тюрьме? – спросила я.

Роджер медленно кивнул.

– Мать, бабушка и брат – все признались в колдовстве и папизме. Многие пали жертвой семейства Девисов, слишком долго им удавалось избегать карающей длани закона.

Сидящий справа от меня Ник Баннистер впервые заговорил своим сухим сиплым голосом:

– Ну и семейка, так и пахнуло серой, вы учуяли?

Все за столом разразились смехом, я подождала, когда он стихнет, и спросила:

– А что именно они делали?

– О-о… – Роджер небрежно махнул рукой. – Много ужасных вещей: глиняные куклы, заклинания, проклятия. У каждого из них есть свой фамильяр, что уже достаточно веское доказательство.

– А вы видели их фамильяров? – спросила я, вспомнив, что, по его собственному признанию, духа-помощника Элисон ему лицезреть не доводилось.

– Мне и не надо. Я знаю, что они существуют. Джон Лоу описал собаку, которая служит Элисон. У ее матери Элизабет тоже есть собака по кличке Ядро, и у бабушки тоже двадцать с лишним лет живет собака. На протяжении двух десятилетий она была в сговоре с дьяволом, являясь его орудием в нашем графстве.

– Но если вы их не видели, как вы можете быть уверены? – возразила я.

На несколько секунд за столом воцарилась тишина, все вокруг тщательно жевали. Роджер пристально посмотрел на меня.

– Дьявол является только к тем, кого признает своими слугами. Они позволяют животным сосать кровь из своих тел – по-вашему, это безобидные питомцы? Вы разрешаете такое своей собаке, Флитвуд?

– Роджер, – спокойно произнес Ричард, – я могу напустить на вас своего сокола, и он будет сосать вашу кровь.

Все, кроме меня, засмеялись.

Я взяла нож и стала передвигать пирог на тарелке, но от вида жирной баранины меня замутило.

– А что нового о той женщине Престон? – поинтересовалась Кэтрин у Томаса Листера, которого всегда нужно было заманивать в разговор.

При упоминании своей служанки он слегка выпрямился и прочистил горло.

– Ее оправдание в суде стало для всех ударом. – Он говорил тихо, покручивая бокал с вином. – Но я уверен, что мы и глазом не успеем моргнуть, как она вернется.

Я решила, что ослышалась, и уточнила:

– Куда вернется? Вы ведь не примете ее назад в Уэстби, раз считаете детоубийцей?

Он поставил бокал на стол и промокнул свой маленький рот салфеткой.

– На следующую выездную сессию суда в Йорке.

Я оглядела остальных гостей.

– Простите, я не понимаю.

– Дело в том, – мягко проговорил Томас, – что Дженнет Престон убила моего отца.

Воцарилась гробовая тишина. Слышно было только, как дует ветер за окном да усердно гудит огонь в большом камине. Другие были, по-видимому, растеряны не меньше моего. Роджер откинулся на спинку стула и по-отечески кивнул Томасу, словно тот раскрыл наконец истину.

Первым заговорил Ричард:

– Ваш отец скончался четыре года назад.

Томас одеревенело уставился в свою тарелку.

– Я никому не говорил о том, что он сказал на смертном одре, – тихо произнес он. – Мы с матерью оба слышали это. Он терял рассудок от ужаса.

– Чего же он боялся?

– Престон. Сходя в могилу, отец кричал: «Дженнет давит меня тяжелым грузом! Жена Престона давит меня; помогите мне, помогите!» – Он изобразил тонкий исступленный плач.

Все присутствующие за столом молчали, и его звонкий голос отразился от высокого потолка.

– Он велел нам закрыть двери, все двери в доме, чтобы она не смогла сбежать.

– Она была там?

– Только ее дух. Отец видел его, я знаю. После смерти отца ее привели к его телу, и от ее прикосновения оно начало кровить.

– Наивернейший признак колдовства, – уверенно произнес Роджер.

– Но, если это действительно произошло четыре года назад, – начала я, – почему ее привлекли к суду только сейчас? И в прошлом месяце судили за что-то другое?

Томас взглянул на Роджера.

– На прошлой неделе, в Великую пятницу, когда все мы, добропорядочные горожане, возносили молитву, был устроен шабаш, – проговорил Роджер медленно, словно открывал тайну. – А когда мы все постились, как велел Господь, на этом сборище вкушали краденую баранину. Это происходило в жалкой лачуге под названием Малкин-тауэр, доме, принадлежащем бабушке Элисон Девис, старухе Демдайк. И в этой оргии принимала участие Дженнет Престон.

– Престон знает Девисов? – спросил Ричард.

Роджер кивнул.

– Потому что она ведьма. И о чем же они говорили на этом сборище, кроме того что сравнивали своих фамильяров и кощунствовали против Иисуса Христа, ради которого должны были соблюдать пост? Представьте себе, они говорили о молодом мистере Листере, который присутствует здесь.

– Зачем?

– Престон замышляла убить его, – невозмутимо ответил Роджер.

Я почувствовала, как сидящий рядом со мной Томас Листер затрепетал. Он начал перебирать столовые приборы и посуду, передвигать их, тщательно расставляя в ряд.

Роджер продолжал:

– Но они толковали не только об этом. Они собрались, чтобы составить заговор, мало чем отличающийся от того, который не так давно чуть не сверг короля с трона. – Он подался вперед, блестя зубами в свете свечей. – Они намеревались подорвать Ланкастерский замок, где содержатся им подобные, чтобы освободить их.

– Откуда вам это известно?

Роджер высморкался и, аккуратно сложив носовой платок, отодвинул стул, чтобы встать.

– Позвольте мне представить моего самого ценного свидетеля.

Роджер вышел из комнаты, и все за столом дружно ахнули, когда он вернулся, держа своей медвежьей лапой за плечо маленькую девочку.

Они вошли в комнату и остановились не доходя до стола. Малышке с бледным заостренным лицом и большими чистыми глазами было не больше девяти или десяти лет. Мышиного цвета волосики выбивались из-под свеженакрахмаленного чепца, и, хотя фартук был завязан туго, она буквально тонула в простом шерстяном платье. Девочка смело посмотрела каждому из нас в глаза, и, когда ее храбрый взгляд упал на меня, я не нашла в себе сил отвернуться. Выражение ее лица было бесстрастным, как на портрете, и я слегка поежилась оттого, что она ничуть не боялась и не выказывала никаких чувств.

– Вот, – объявил Роджер, – это Дженнет Девис.

– Распространенное имя среди них, – просипел мистер Баннистер.

– Мистер и миссис Шаттлуорт, мистер Листер, позвольте мне представить вам источник всех моих сведений. Дженнет помогает нам с мистером Баннистером в расследовании. Она сестра Элисон.

Я заметила, что Кэтрин быстро взглянула на девочку одновременно с подозрением и страхом. Хозяйка дома выглядела так, словно хотела спрятаться за кого-то от этого ребенка.

Я повернулась к мистеру Баннистеру и прошептала:

– Она живет здесь, в Рид-холле?

– Именно, – тихо произнес он. – В одной из бывших детских.

Интересно, что бы сказали об этом взрослые дети Роджера, – я и сама не знала, что думать. Маленькая ведьма была родной сестрой Элисон? Все молчали и так откровенно рассматривали девочку с ног до головы, что по коже у меня побежали мурашки, и я заговорила.

– Здравствуй, Дженнет, – сказала я. – Как тебе нравится Рид-холл?

– Вполне себе, – скрипучим голосом произнес ребенок с явным простонародным выговором.

– Ты надолго здесь?

– Она останется, пока не будет назначена дата летней выездной сессии суда.

Кэтрин удивленно пискнула.

– До августа? Роджер, она действительно будет жить у нас так долго?

– А куда еще ей идти, Кэтрин? Ее семья в Ланкастерском замке и будет там до тех пор, пока не предстанет пред судьями его величества.

Его слова, по-видимому, ничуть не встревожили Дженнет; она продолжала без стеснения осматривать гостей и саму комнату, жадно разглядывая портреты, деревянную обшивку стен и щиты с фамильными гербами. Несомненно, она никогда в жизни не видела ничего подобного – ни огромного камина, возвышавшегося перед ней, ни столь обильной снеди.

– Разделишь с нами трапезу, Дженнет? – предложил Роджер. – Скоро принесут жареных цыплят, говядину, и хлеб, и свежее масло, которое взбили сегодня утром.

Дженнет с готовностью закивала, и ее усадили в конце стола возле Кэтрин, которая по-прежнему выглядела обескураженной. Хотя тень вежливой улыбки, подобающей хозяйке дома, играла на ее губах, в глазах сквозила настороженность.

– Дженнет была в Малкин-тауэр в Великую пятницу и рассказала мне обо всем, что там обсуждалось, включая заговор против присутствующего здесь хозяина Престонов, – заявил Роджер, вернувшись на свое место. – Там находилось довольно много людей, о которых рассказал мне ее брат Джеймс, и Дженнет подтвердила все имена из списка. Мы прекрасно понимаем друг друга, правда, Дженнет?

Девочка пожирала глазами полуопустошенные блюда с едой на столе, и я то и дело невольно взглядывала на нее. Голова у нее была такой маленькой, что, казалось, Роджер может раздавить ее одной рукой. Ее как будто ничуть не огорчало заточение всех родных, и я не знала, ужасаться мне или жалеть ее.

Принесли вторую перемену блюд, и Роджер с Ричардом заговорили на другие интересующие их темы: о цене на соль, о выручке от продажи скота на рынке. Дженнет ела жадно, как дикое животное, размазывая жир по лицу и рукам. Я наблюдала за ней, когда вдруг услышала, как Ричард говорит Роджеру о том, что заказал ружье, и резко повернула голову.

– Ружье? Ричард, ты не говорил мне об этом.

Ричард бросил взгляд на Роджера.

– Флитвуд, вряд ли мне требуется советоваться с тобой, – сказал он. – Если только ты не разбираешься в огнестрельном оружии, о чем мне почему-то неизвестно.

За столом захихикали, и я вспыхнула.

– А оно не выстрелит в доме?

– Нет, если обращаться с ним правильно, – надменно произнес Ричард. Он демонстративно повернулся к Роджеру, давая понять, что разговор со мной закончен.

Я пыталась завести беседу с сидящим по левую руку от меня Томасом, но он вел себя очень странно и избегал смотреть мне в глаза: думаю, присутствие ребенка пугало его. Кэтрин поеживалась рядом с Дженнет и не произнесла ни одного слова.

Вскоре беседа снова вернулась к охоте Роджера на ведьм.

– Давайте не будем говорить об этом в присутствии девочки, чтобы ей не снились кошмары, – произнес Роджер. – Дженнет, иди в свою комнату, а утром я за тобой пошлю.

Девочка была так худа, что бочком сползла со стула, даже не отодвигая его. Она вышла совершенно бесшумно, и, как только скрылась из виду, легко было поверить, что она никогда и не появлялась в зале.

Роджер повернулся к нам и принял такой вид, будто собирался поведать какую-то тайну.

– Ее мать была вне себя, когда узнала, что ее дитя выдало их всех. Я думал, она тронется рассудком прямо у меня на глазах.

Сидящий рядом со мной мистер Баннистер отрыгнул и извинился, прикрыв рот рукой в пигментных пятнах.

– Она просто загляденье, эта Элизабет Девис, – сказал он. – Вы бы содрогнулись от ужаса, увидев ее: один глаз посажен очень высоко, другой смотрит в землю.

Меня словно окатили ледяной водой. Я оторопело смотрела на мистера Баннистера, и он принял мое изумление за жгучее любопытство.

– Я ничуть не приукрашиваю: она и правда похожа на персонажа комедии. Как такая образина умудрилась родить троих детей от двух мужчин, одному богу известно.

Во рту у меня пересохло.

– Где они живут, Девисы?

– Недалеко от Колна. Малкин-тауэр – жуткая сырая хибара. Не представляю, как этот люд ютится в такой берлоге.

– Это будет неприятно. Вас может стошнить.

Алиса взяла один из предметов, которые разложила на трюмо в моей комнате, – складной нож с роговой рукояткой. На какое-то ужасное мгновение я подумала, что она намеревается разрезать мне живот, но она заметила мой испуг, и ее нахмуренное лицо смягчилось.

– Я отворю вену, – объяснила она. – Это единственный способ справиться с полнокровием.

Она открыла нож и показала, что кончик плоский, не острый, а сбоку выступает маленький треугольник. Любопытная вещица – Алиса сказала, что это ланцет для кровопускания. Я видела достаточно собственной крови и испытала достаточно боли, чтобы не бояться подобного инструмента.

Алиса появилась, как всегда, загадочно, ссутулившись, но решительным шагом пересекла лужайку и подошла к дому. Пустословить она была не настроена, но и я тоже. Мы, однако, обрели известную свободу в компании друг друга – насколько это возможно для двух женщин, между которыми нет ничего общего. Мне нравился ее мягкий голос, и я представила, как она читает своему отцу у очага, но тут же вспомнила, что Алиса не умеет читать. Зато в облике ее никакой мягкости не было, праздно размышляла я, пока она деловито ходила по комнате – прямая спина, длинная лошадиная шея. В другой жизни она стала бы хорошей хозяйкой такого дома. Вероятно, лучше, чем я. Работа в таверне может ожесточить человека, а бедность тем более. И все же она уйдет отсюда чуть более обеспеченной, чем до нашей встречи.

Она попросила меня снять капот и оголить руки, затем придвинула стул к окну и кивком пригласила меня сесть. Крепко завязала ленту вокруг моего плеча и потыкала пальцем белую кожу на сгибе локтя.

– Алиса, – сказала я, – как вы думаете, у него уже есть ресницы?

– У кого?

– У ребеночка.

– Какой странный вопрос. Трудно сказать.

Я кивнула и уставилась на предметы, которые она попросила меня подготовить: большую миску, свежее полотно, иглу и некрашеную нитку. Повинуясь инстинкту, я провернула ключ в замке, поскольку внизу Ричард с Джеймсом сидели над конторской книгой. Когда я повернулась к Алисе, она стояла у камина, разглядывая гипсовые фигуры по обеим сторонам.

– Это ваши родные? – полюбопытствовала она.

– Нет. Prudentia, – указала я на одну. – Justitia, – на другую.

– А что это значит?

– «Благоразумие и справедливость» – фамильный девиз Шаттлуортов. – Я кивнула на ланцет. – Где вы его взяли?

Она тщательно вытерла лезвие о фартук, потом без всякой враждебности сказала:

– Неужели вам так интересно, где я что беру?

– Вообще-то я рада, что вы не просили меня достать ланцет. Во-первых, я бы не знала, где искать. Во-вторых, представляю себе лицо Джеймса, скажи я ему, что заказала нечто подобное.

– Кто это, Джеймс?

– Наш управляющий.

– Зачем вам отчитываться перед ним? – спросила Алиса.

– Все, что увозят из Готорпа, будь то пиво с пивоварни, или курицы с фермы, а также все наши траты, например на повитух для госпожи, он заносит в конторскую книгу.

– Даже на меня?

– Даже на тебя.

Рука начала пульсировать по мере того, как в ней стала собираться кровь. Алиса попросила меня передать миску – красивую медную чашу, украшенную цветами, подаренную нам матерью Ричарда, – и поставила ее на трюмо, положив поверх мою руку.

– Готовы?

Не успела я сказать «да», как она вонзила мне нож вместе с деревянной палочкой в локтевую ямку, и, когда вынула его, я взвизгнула, как щенок. Теплая красная кровь немедленно хлынула из раны. Я закрыла ладонью другой руки рот, но не могла оторвать глаз от этой картины.

– А что значит «благоразумие»? – поинтересовалась Алиса, по-другому перехватывая мою руку.

Отчетливая слабая боль разлилась по всему моему телу.

– Ах… Благоразумие. Это значит… Еще долго?

– Пока миска не наполнится наполовину.

– Наполовину? – Кровь лилась очень быстро.

– Что значит «благоразумие»? – снова спросила Алиса.

– Осторожность. Когда действуешь с оглядкой.

– А справедливость – это свобода?

– Нет, – ответила я, пытаясь не смотреть на миску, наполнявшуюся моей кровью столь же просто, как бокал вином из бутылки. Сознание туманилось, как в церкви, когда я упала в обморок. – Это когда принимаются правильные решения. Беспристрастно.

Так же быстро, как и раньше, Алиса защемила кожу с двух сторон от раны и вставила в нее иглу. Я отвернулась, пока она зашивала ее ниткой, морщась при каждом проколе.

– Буду как подушка, – сказала я, чувствуя ее дыхание на моей руке. – Думаешь, это поможет?

– Отворение вен – лучший способ пустить кровь, когда нет регул. Кровопускание может быть полезным, если использовать его в меру.

Она смыла кровь с моей кожи и прижала к ране смятую ткань, велев мне держать руку согнутой. Пак с любопытством приблизился ко мне. Я отняла тканевый тампон от руки и увидела, что свежая кровь сочится сквозь небрежный шов. Пак фыркнул, несколько раз лизнул рану и заключил, что это не особенно вкусно.

Мне тут же вспомнились слова Роджера: «Вы позволяете своей собаке сосать вашу кровь, Флитвуд?» – и чуть не засмеялась над таким вздором.

Алиса обернула мне руку куском полотна, завязала концы и отвела меня на кровать, велев лежать, пока она все приберет. Рана была на той же руке, которую я повредила из-за падения, – с тех пор как мы встретились, у меня образовалась целая коллекция травм, и я сказала девушке об этом. Она улыбнулась и задернула полог.

– Я не чувствую никаких изменений, – сказала я через некоторое время.

– Подождите день-другой, – ответил ее голос. Я услышала звон стекла. – Если вам не будет лучше, попробуем на другой руке пустить побольше крови. У вас еще осталась ивовая кора, которую я принесла?

– Да.

Она появилась в складках полога с тряпицей размером не больше моей ладони и, развернув ее, вынула один зеленый лист. Оторвала от него крошечный кусочек и вручила его мне.

– Подержите во рту, – сказала она. – Кровь остановится. Только больше не берите и не глотайте, выплюньте.

Я лежала, положив руки на живот, посасывая кусочек листика, как помощник фермера в солнечный день. Листок, кажется, распадался на языке, и по телу прошла волна умиротворения. Хотя я знала Алису всего полмесяца, пока она была рядом, мои тревоги как будто гасли, словно тлеющие угли, лишь для того, чтобы снова вспыхнуть ночью. Она не могла обещать, что спасет мне жизнь. Собственно говоря, она ничего мне не обещала. Но, зная, что она пытается помочь мне, я чувствовала спокойствие, которого не испытывала, наверное, со времени свадьбы.

– Алиса, мне не опасно ездить верхом в положении?

Она помолчала, раздумывая.

– Я не знаю женщин, которые имеют лошадей, но моя матушка знала многих, и она всегда говорила, что это ничего. Вы часто ездите?

– Каждый день, – ответила я.

– Думаю, для опытной наездницы это так же безопасно, как пешие прогулки. Раз вы всегда сидели в седле, у вас нет причин для беспокойства, только не вздумайте снова падать.

– Ричард, по всей видимости, считает, что в последний раз, когда… это была моя вина – я беспечно скакала по окрестностям, играла с Паком. По его мнению, это вредно для женщины. Дело в том, что дома я умру от скуки, сидя на жестких стульях и вышивая подушки, хотя он полагает, что здесь самое безопасное место.

– Возможно, он, как и все мужья, хочет, чтобы вы всегда были у него на глазах. По крайней мере, пока ему не захочется, чтобы вы скрылись с глаз долой.

Горечь, с какой она произнесла это, заставила меня поднять голову.

– Кажется, ты говорила, что не замужем.

– Так и есть, – быстро ответила она и потом, словно спохватившись, что сказала что-то лишнее, добавила: – Да, я ведь нашла вашу лошадь, которая убежала. Она уже у вас на конюшне.

От удивления я оторопела и уставилась на задернутый полог.

– Вы слышали меня? – окликнула Алиса из-за полога.

– Да. Где она была?

– Сосед заметил ее на лугу, где она щипала траву, и привел назад.

– Вы уверены, что это та самая лошадь?

– С белым клинышком на носу и черным кончиком уха? Извините, но сбруя пропала; она, наверное, сбросила ее.

Скорее, подумалось мне, ее украли, поскольку никогда не слышала, чтобы лошадь могла сама избавиться от седла, уздечки и поводьев. Прежде чем я успела ответить, шум у двери заставил меня вздрогнуть. Затем раздался голос Ричарда:

– Флитвуд! Почему дверь заперта?

Я распахнула полог, а Алиса уже направлялась ко мне, держа в руках капот, который я надела, чтобы скрыть рану.

– Флитвуд!

Ричард нетерпеливо стучал в дверь, и, когда я наконец отперла, быстро вошел в комнату.

– Почему дверь была на замке? – снова спросил он, обращаясь к Алисе.

Она беспомощно посмотрела на меня, и я в панике поспешно бросила взгляд на трюмо, где несколько мгновений назад находилось все необходимое для кровопускания, но столик был пуст и блестел, как обычно.

– Ричард, ты же должен понимать: нас нельзя беспокоить, пока Алиса делает свое дело.

Я пыталась успокоить его мягким голосом, но он все же сердито взирал на Алису.

– И что же это за дело?

Я лихорадочно искала ответ.

– Это женские дела.

Последовало ужасно долгое молчание, и Алиса опустила глаза в пол. Куда она так быстро все убрала? Я оглядела угол комнаты и камин, но миски с кровью нигде не было видно.

– Очень хорошо, – произнес наконец Ричард. – Приехал Роджер, он хочет видеть тебя. Он привез… кое-кого.

– Кто это?

Со дня обеда у Роджера между нами пробежал холодок, хотя я и не могла уразуметь причины. Я гадала, не вызвала ли его раздражения, задавая слишком много вопросов.

– Скоро узнаешь. – Он развернулся на каблуках, но сначала обшарил глазами комнату. – Здесь какой-то странный запах, тебе не кажется?

Еще раз задержав взгляд на Алисе, он вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

– Он имел в виду запах крови. Я тоже его чувствую, – сказала я Алисе, но ее лицо оставалось спокойным. Каким переменчивым может быть ее настроение, будто облака затеняют на миг солнце и проносятся дальше. В этом они с Ричардом похожи. – Подожди здесь, пока я посмотрю, что за гость к нам прибыл, – попросила я ее.

Спускаясь по лестнице, я размышляла над любопытной сценой, свидетельницей которой только что стала. Ричард вел себя так, словно находил присутствие Алисы неприличным, даже отталкивающим. Я помнила, как при первой встрече он смеялся и шутил с ней. Но Ричард был мужчиной, которому нравилось, когда с ним кокетничают, считаются с ним, и молчаливый упрек Алисы в ответ на его просьбу поставить в конюшню мою лошадь, без сомнения, уязвил его. Наши служанки смущались и заливались румянцем, когда он заговаривал с ними, тогда как Алиса была к нему безразлична. Что ж, однажды он выбрал мне компаньонку, а сейчас настал мой черед. Но все мысли о неприязни мужа к моей повитухе улетучились, когда я повернула на последний марш лестницы, ибо в холле стояли две фигуры: благодушный Роджер Ноуэлл и тонкая, как пергамент, девочка Девис.

– Роджер. Дженнет. – Я старалась скрыть изумление. – Какой приятный сюрприз.

Дженнет не смотрела на меня, но оценивающе оглядывала своими большими глазами все вокруг – дубовые перила, портреты, висящие в полумраке лестницы. Она была все в том же старом платье и накрахмаленном белом чепце, отчего ее лицо казалось еще бледнее. Не говоря ни слова, она подошла к венецианскому окну в задней части дома. Я, часто моргая, взглянула на Роджера.

– Вы к Ричарду по делу?

– Да, он ждет меня в зале. Я хотел спросить, не обременит ли вас показать Дженнет Готорп, пока мы с Ричардом займемся бумагами? Она никогда не видела подобных дворцов, и небольшая прогулка весьма ее порадует.

Я дотронулась до ранки на руке, зудевшей от прикосновения ткани. Я подумала об Алисе, оставшейся в моей комнате, и взглянула на маленький силуэт Дженнет на фоне окна. Не дожидаясь ответа, Роджер по-отечески подмигнул мне и удалился, гулко стуча начищенными до блеска сапогами по каменному полу. Я сделала глубокий вдох и направилась к девочке.

– Это холм Пендл. – Я указала на смутно видневшуюся вдали громаду холма. – А это река Колдер. Порой видно, как лосось выпрыгивает из воды, поднимаясь по течению.

Лицо у девочки было довольно приятное, ничуть не уродливое. Маленький вздернутый носик усеян веснушками, ресницы длинные и белесые.

– Какие комнаты ты хотела бы посмотреть?

Она пожала плечами и со своим северным акцентом произнесла:

– А их сколько?

– Знаешь, никогда не думала об этом. Понятия не имею. Может, посчитаем? Правда, есть еще комнаты для прислуги, но не стоит беспокоить горничных. А сколько комнат у тебя дома?

Она уставилась на меня.

– Одна.

– Вот как. Что ж, пойдем смотреть дом.

Я показала ей первый этаж – столовую, кладовые, подсобные помещения, где находился рабочий кабинет Джеймса. В большом зале я указала на галерею под потолком и поведала, как менестрели и актеры иногда давали там представления, а мы смотрели их, сидя внизу. Девочка в основном хранила молчание, лишь время от времени интересовалась, кто изображен на том или ином портрете. Русалки и мифические персонажи на фризе в столовой, кажется, заворожили ее, так же как начищенные мечи и доспехи, и она внимательно осмотрела каждый, заложив руки за спину в явном подражании Роджеру. Потом мы отправились смотреть служебные постройки: большой амбар, один из самых больших в графстве, о чем я не преминула сообщить ей, конюшню и дом управляющего фермой. Разумеется, когда мы проходили через двор, мальчишки-конюхи и подмастерья кивали нам и желали хорошего дня, и я заметила в стойле серую кобылу с белым клинышком на носу, апатично жующую сено.

– Тебе нравится в Рид-хаусе? – спросила я девочку, когда мы вернулись в дом.

Дженнет изъявила желание посмотреть второй этаж, и после некоторого колебания я согласилась.

Она снова пожала плечами.

– Он не такой большой, как ваш.

– Ну что ты, у Роджера и Кэтрин дом чудесный. Не сомневаюсь, что они хорошо заботятся о тебе.

Меня удивляло, что Роджер настолько по-разному относится к девочке и к ее родным, беря на себя ответственность за ребенка и лишая свободы остальную семью.

На лестнице Дженнет повернулась ко мне лицом.

– А можно я буду жить здесь? – спросила она.

Она держала одну руку на перилах, будто маленькая придворная дама. Я открыла и закрыла рот, обезоруженная ее прямотой.

– Боюсь, это невозможно. Ты гостья Роджера.

В ее напряженном взгляде не было ничего детского, и меня посетило весьма странное чувство, что я сказала не те слова и скоро об этом пожалею. Потом она развернулась на каблуках и продолжила подниматься по ступеням. После ее просьбы мне было неловко показывать ей пустые комнаты, предназначенные для гостей, которые никогда у нас не ночевали.

– Моя мама часто приезжает навестить нас, – солгала я. – И родные Ричарда, которые живут в Йоркшире. У него много братьев и сестер, а у меня никого.

Мы уже снова были на лестнице.

– Кто это? – Девочка указала на семейный портрет Бартонов.

– Это я с мамой.

– Почему у тебя на руке птица?

– Это мой питомец Сэмюэл. Он недолго прожил. Я держала его в клетке у себя в комнате.

– А почему у твоей матушки нет птицы?

– Она не заводит питомцев.

– А у моей матушки есть собака.

Я подумала о безобразной женщине Элизабет Девис, которую видела в лесу с Алисой, и коричневой дворняге, прошмыгнувшей мимо меня, и вспомнила о том, что Роджер говорил о фамильяре Элизабет. Конечно же, это чепуха – я видела животное собственными глазами, и в нем не было ровным счетом ничего дьявольского. Но женщина обернулась ко мне, когда собака подошла к ней… При воспоминании о ее глазах по моему телу побежали мурашки.

– Как ее зовут? – поинтересовалась я.

– Ядро.

– Странное имя для собаки. А у тебя есть собака?

– Нет, моя еще не появилась.

Что за странное дитя!

– А у меня есть большой пес по кличке Пак. Он где-то в доме, – сказала я.

– Он разговаривает с тобой?

– Нет, но мы друг друга понимаем.

Дженнет кивнула.

– У моей сестрицы тоже есть. А у бабули мальчик.

– Мальчик? Ты хочешь сказать, сын?

– Нет, мальчик. Его зовут Фэнси. У него черно-коричневая шкура, и иногда он приходит к нам, и они идут гулять.

– А, ты о собаке.

– Нет. Он мальчик. Бабуля знает его двадцать лет, и он никогда не растет.

Я невольно уставилась на нее.

– Ты говорила об этом Роджеру?

– О да. Он очень интересуется моей семьей.

Мы стояли в неловком молчании, глядя на мой портрет, потом Дженнет преодолела последние ступени, и я показала ей длинную галерею. День был ясный, пол только что натерли, и окна отражались в деревянных половицах, как небо в озере. Я почувствовала, что Дженнет заскучала, хотя ее взгляд продолжал ощупывать каждый шкаф, каждый стул, словно она была торговцем, оценивающим дом для продажи. Как только мы снова вышли на лестницу башни, она указала на мою комнату:

– А что там?

– Моя спальня.

– Можно посмотреть?

Я нервно засмеялась.

– Не сегодня.

– Там кто-то есть?

– Нет.

Помолчав, она кивнула и начала неспешно, как леди, спускаться. Мои ладони стали липкими от пота, и сердце в груди отбивало странный ритм. Если Алиса знакома с ее матерью, знакома ли Дженнет с Алисой? Я осознала, что не хочу выяснять это, поскольку у меня было беспричинное, отчетливое чувство, что Дженнет Девис опасна. Как бы смехотворно это ни звучало – ведь она только дитя.

Я привела ее в зал, и она бросилась к Роджеру, как внучка. Они с Ричардом сидели за столом друг напротив друга, разложив бумаги, и Роджер выливал из графина в свой кубок остатки вина.

– Тебе понравился дом, малышка? – спросил он.

Дженнет кивнула.

– Флитвуд, вы хорошеете с каждым днем.

Я улыбнулась и кивнула.

– Ричард, – продолжил он, – могу ли я побеспокоить вас просьбой дать нам с собой в дорогу немного еды? Мы отправляемся в Ланкастер. Не осталось ли немного того пирога с курятиной, который так хорошо печет ваша повариха? Мы бы сейчас не отказались и от корочки, верно? – Он подмигнул Дженнет, которая стояла позади его стула, как предупредительный слуга.

– Флитвуд, распорядись, пожалуйста, на кухне, – сказал Ричард.

– Конечно.

Я сделала реверанс и снова пошла через комнаты, чувствуя холод, хотя повсюду горел огонь. Кухня была в той части дома, куда я редко захаживала. Вдоль всего помещения тянулся длинный низкий стол, местами засыпанный мукой, местами заставленный котелками. На полу стояли корзины с овощами, в открытой плите пылал огонь, согревая комнату. Над плитой каменными буквами в локоть высотой было выложено «Не трать лишнего – избежишь нужды» – напоминание, оставшееся от дяди Лоуренса. На раме окна, слегка покачиваясь, висел кролик. Кухарки встретили меня как обычно: бросили быстрый взгляд и тут же отвернулись.

– Барбара? – окликнула я ширококостную повариху, которая стояла за столом, намазывая пироги яичным желтком.

Она не видела, как я вошла, а мой слабый голос потонул в звоне и грохоте посуды, так что одной из молодых служанок пришлось подтолкнуть ее. Я передала приказ Ричарда, и повариха отправилась в кладовку за холстиной, чтобы завернуть пирог. На кухне, как обычно, кипела работа: многочисленные кухарки раскатывали тесто, рубили капусту, помешивали варево. Когда Барбара передала мне теплый сверток с пирогами и еще какой-то снедью, я на мгновение помедлила.

Потом сказала:

– Спасибо, что точно выполняете мои указания по поводу трав. Масло очень вкусное, а ромашковое молоко спасает меня от бессонницы.

Красное лицо тронула мимолетная улыбка.

– Всегда пожалуйста, мадам. Приятно видеть, что щеки у вас пополнели. Ваши травы почти закончились. Мне попросить Джеймса заказать еще?

– Нет, – быстро ответила я. – Я скажу повитухе, чтобы принесла.

Я снова поблагодарила ее и собралась уходить, но повариха спросила:

– Мадам, это правда, что ведьмино отродье сегодня в Готорпе?

– Если вы имеете в виду Дженнет Девис, то она гостья Роджера Ноуэлла.

Несколько служанок поблизости навострили уши.

– Даже видеть ее не хочу, – продолжила Барбара. – Поговаривают, она дочь дьявола.

– Это все пустая болтовня.

– Конечно, мадам знает, что делает, открывая дверь такому народцу, надеюсь только, она не принесет в этот дом проклятие. Вот сегодня утром, например, молоко скисло. А было-то свежее, только-только с фермы.

Желая завершить разговор, я снова кивнула и уже почти ушла, как Барбара, повысив голос, окликнула меня у двери.

– А эта ваша повитуха, она откуда?

Уже нетерпеливо я ответила:

– Из Колна.

Уголки рта у Барбары опустились.

– Никогда доселе ее не видела, а сестра-то у меня тоже повитуха. Вы бы поспрашивали у нас тут, может, кто из нас и посоветовал бы вам сведущую женщину.

– Между прочим, это Алиса предложила добавлять в еду травы, и они очень мне помогают.

Кончики ушей у меня горели, и я почувствовала, как щеки предательски покрываются румянцем. Разве прислуге подобает ставить под сомнение решение господ нанять кого-то? Разве пристало, чтобы они давали советы, кого приглашать и не приглашать в дом? Я приподняла сверток.

– Спасибо.

На пороге я запнулась, чем вызвала сдавленные смешки, волнами прокатившиеся по кухне. В большой зал я вошла разгоряченная и раздраженная, возникшая было у меня доброжелательность к прислуге скисла, как то молоко. Мужчины теперь стояли, разбирая бумаги. Дженнет присела на корточки у камина, заглядывая в его углы, – она бы свободно поместилась в очаге, как я в ее возрасте забиралась в камин в Бартоне.

– Это список для Ника Баннистера, – сказал Роджер, вынимая скрепленный печатью документ из лежащей перед ним кипы бумаг и бросая его на стол. – У меня в Риде есть копия, но, пока я в отлучке, он наведается сюда, чтобы забрать его.

Ричард кивнул, придвигая свиток к себе и кладя его в карман камзола.

– Я оставлю это Джеймсу.

– Не подходи близко к огню, Дженнет, – предупредил Роджер. – Это не игрушка для детей. Огонь для тушения мяса и сожжения еретиков.

– И ведьм? – спросила девочка.

– На родине его величества их бросают в костры. Я придерживаюсь точки зрения, что Англии надлежит следовать примеру шотландцев, но, к сожалению, здесь в наказание прибегают к веревке. Возможно, его величество еще можно убедить пересмотреть этот закон. А теперь нам пора отправляться в Ланкастер.

Девочка подпрыгнула.

– К матушке?

Роджер бросил на меня взгляд, указывая на сверток с едой, и я пересекла комнату.

– Твоя матушка все еще в трактире, а туда детям нельзя. Спасибо, Флитвуд.

– А Элисон и бабуля?

– Они тоже там. Ты скоро увидишь их в большом зале в замке, где будет много важных господ, которые станут задавать тебе вопросы про них. Ты ведь помнишь, как надо отвечать? Все как мы договаривались.

Девочка кивнула, забирая у него холщовый сверток. Она отломила кусок пирога размером с кулак и засунула в рот.

– Пузо у этой малышки больше, чем глаза. Ну, в путь.

Ричард проводил их, и я посмотрела вслед Дженнет, быстро и бесшумно, как тень, скользящей по коридору по пятам мужчин.

Когда я вернулась в свою комнату, Алиса спокойно сидела у окна и смотрела на холмы.

– Извини, что задержала так надолго, – сказала я, закрывая за собой дверь. – Надеюсь, ты не опоздаешь из-за меня на работу в таверну?

Она покачала головой.

– Еще рано. Мне показалось, я слышала детский голос?

Я облизала губы, размышляя.

– Мой друг Роджер Ноуэлл привез девочку по имени Дженнет Девис. Ее семья ждет суда в Ланкастере, их обвиняют в колдовстве.

Я наблюдала за ней – не выдаст ли она своего знакомства с обвиняемыми, – но ее лицо осталось бесстрастным и неподвижным. Еще немного подождав, я спросила напрямую:

– Знаешь их?

Она встала, огладила юбку и придвинула стул к стене.

– Нет, – ответила она. – Не знаю.

Я потеряла счет ночам, когда Ричард спал в комнате рядом с моей, так что одинокие пробуждения сделались уже в порядке вещей. Благодаря разбрызганной по подушке лавандовой настойке Кошмар меня больше не посещал, и волосы перестали выпадать с такой тревожной скоростью.

Мужа я нашла за завтраком в столовой и села напротив него, взяв себе меда, булочку и разламывая ее на куски.

– Ричард, – сказала я, как только слуга вышел из комнаты. – В последнее время я чувствую себя лучше. Подумай, пожалуйста, о том, чтобы вернуться спать в нашу комнату.

Несколько мгновений он продолжал читать корреспонденцию, потом поднял глаза.

– Что ты говоришь?

– Я говорю, что мне намного лучше и ночью я жду тебя в нашей комнате. Я здорова уже почти две недели.

– Чудесные новости.

Он продолжил читать и жевать, и стало ясно, что он не ответит. Тогда я вспомнила, что беспокоило меня в то утро.

– Не могу найти свое рубиновое ожерелье, которое ты подарил мне на первую годовщину свадьбы.

Теперь мне удалось привлечь его внимание. Он сложил письмо, которое читал, и сунул его под тарелку.

– Правда? Где ты хранишь его?

– В шкафу в гардеробе. Я искала его вчера вечером и сегодня утром, и, кажется, оно затерялось. Не помню, когда последний раз надевала его.

Задумчивый взгляд серых глаз.

– Твоя повитуха проводит у тебя много времени, не так ли?

– Да, но она не стала бы брать его.

– В самом деле? – небрежно бросил он. – У нее много своих драгоценностей?

Я положила в рот крошечный кусочек хлеба и проглотила его.

– Уверена, она не брала. Я ей доверяю.

– Похоже, ты доверилась ей намного легче, чем мисс Фонбрейк.

– Пойду еще поищу.

Я отодвинула свою тарелку и вышла, не дожидаясь его возражений и стараясь унять глухие сомнения, будто иголками колющие мой мозг. В то утро я перевернула свои покои вверх дном и обшарила все гостевые комнаты и шкафы, от которых у меня были ключи. Самое ценное мое сокровище лежало под замком, а ключ я хранила в вазе на каминной полке в гардеробе – не самый надежный тайник. Остальные драгоценности были на месте – любимые опаловые кольца, бархотка с жемчугом, изумрудные серьги-подвески, подаренные матерью на тринадцатый день рождения.

Разгоряченная и встревоженная, я спускалась в комнаты прислуги, чтобы спросить у горничных, не попадалось ли им недавно ожерелье, как вдруг услышала какую-то возню. На последнем повороте лестницы я чуть не столкнулась с Ричардом, налетевшим на меня с грозным видом.

– Нашла? – строго спросил он.

– Нет, я…

– Это семейная реликвия, ожерелье принадлежало сестре моего отца, – закипая от злости, сказал он. – Он подарил мне его, когда тетя умерла. Это оскорбление его памяти.

– Извини, – неуверенно произнесла я, но он покачал головой.

Тут я заметила, что толпа слуг вытекает из дверей и направляется к большому залу, бросая на нас беспокойные взгляды.

– Пойдем со мной; положим этому конец.

Ричард взял меня за руку и потащил туда же, и я с тревогой обнаружила, что вся обслуга собралась под высоким потолком – пятнадцать или двадцать человек и вдобавок еще одна персона, которую я не ожидала увидеть.

– Алиса!

Она взглянула на меня, и на лице у нее отразилось смятение. В руках у девушки был перевязанный веревкой сверток: она принесла травы, как и обещала, узнав от меня, что на кухне запасы закончились. На щеках у нее горел румянец, а золотистые волосы вокруг лица растрепались больше обычного, как будто она бежала.

Ричард оставил меня и стал подниматься по узкой лестнице на галерею менестрелей. Он явно намеревался произнести речь.

– Моя жена поставила меня в известность о пропаже ценного рубинового ожерелья, – заявил он. – Подобное впервые происходит в Готорпе, и мне не хотелось бы допускать, что кому-то из вас известно его местонахождение, поскольку я знаю всех вас как преданных слуг.

Я смотрела на мужа, подмышки чесались от пота, и я чувствовала, что на меня устремлены несколько пар глаз.

– Возможно, что ожерелье просто переложили, но мадам Шаттлуорт заверила меня, что осмотрела все обычные места. Это ожерелье было подарено моему отцу, – продолжил Ричард, и голос его смягчился, сменив суровость на увещевание, что всегда заставляло слуг растаять. – Для меня очень важно, чтобы мы нашли его. Я попрошу горничных провести тщательный осмотр комнат, а всех остальных поискать у себя. Я хочу, чтобы завтра в это же время ожерелье принесли мне. Если это произойдет, я не стану задавать вопросов.

Несколько слуг, услышав это, выпрямились – только сейчас я заметила, что Ричард пригласил даже конюхов и кучера, и раздраженно подумала, что с тем же успехом можно было позвать и батраков с фермы.

Потом кто-то поднял руку: это была Сара, одна из горничных понаглее, всегда норовившая снискать одобрение Ричарда. Между прочим, я не сомневаюсь – она получала удовольствие от мысли, что он спит один, и, возможно, даже воображала, как проберется к нему без туфель, в одних чулках, ночью.

– Сара? – кивнул Ричард, давая ей разрешение сказать.

– Спору нет, каждый из нас, слуг, готов тотчас же принести найденное вам или госпоже, – стала лебезить она перед хозяином. – Как-никак, мы работаем здесь уже давно. Так может быть, вам стоит обратить внимание на тех, кто появился у нас недавно?

По толпе прошла волна заинтересованного шепота – всех отчасти удивила, отчасти позабавила ее лаконичность.

– Почему ты так говоришь, Сара? Желаешь о чем-то сообщить?

Тон Ричарда приглашал к откровенности. Я представила их наедине, но тут же вытеснила из головы эти мысли. Мой муж был хорошим дельцом, искусно умеющим заключать выгодные для него сделки. Но не прохвостом.

Я взглянула на Алису, которая переминалась с ноги на ногу. Она смотрела не на Ричарда, а буравила взглядом Сару. Щеки у нее пылали.

– Я хочу только сказать, – щебетала Сара своим писклявым голосом с сильным акцентом, – может, это вовсе не совпадение, что в доме появилась новенькая, и на́ тебе – ожерелье госпожи пропало.

Две-три стоявшие рядом с ней девушки оскалили зубы, не скрывая ликования.

– Вот чертовка! – пробормотал пожилой голос у меня за спиной.

– Спасибо, Сара, этого достаточно. Хотя не стоит швыряться безосновательными обвинениями, я по преимуществу доверяю преданности своего персонала. Однако некоторые могут более убедительно доказать свою верность. – Кажется, он посмотрел на Алису? Ричард направился к лестнице. – На сем я вас оставлю. Помните: завтра в полдень ожерелье должно вернуться к госпоже. И это не просьба.

Когда в зале поднялся гомон голосов и слуги высыпали наружу, я подошла к Алисе и взяла ее за руку.

– Поднимешься?

Она выдернула руку.

– Вряд ли.

Девушка сунула мне сверток. Он благоухал лавандой и другими травами, но сейчас от крепкого смешанного запаха меня затошнило.

– Почему?

– Я принесла то, что вы просили. Не вижу, что еще мне здесь делать.

– Тогда пройдемте в гостиную. Я попрошу, чтобы с кухни принесли что-ни…

– Нет, спасибо. Мне нужно идти в «Челнок». – В ее голосе не осталось никакой мягкости.

В зале теперь было тихо, лишь последние шаги скрипели в коридорах. Предки Ричарда внимательно наблюдали за нами со стен.

– Надеюсь, ты не думаешь, будто я подозреваю тебя в воровстве. – Я пыталась обратить свои слова в шутку, но они прозвучали как мольба.

– У вас красивые украшения, но вряд ли мне они подойдут. Сдается мне, вы больше не нуждаетесь в моих услугах?

– Как же это? Алиса, нет, ты не можешь уйти. Я знаю, что ты ничего не крала.

Так ли это?

Помню, как, пустив мне кровь, она задернула полог. Как через час после того, как я оставила ее, она задумчиво сидела у окна в моей комнате с прямой спиной и сосредоточенным лицом, словно позировала для портрета. И еще глубже засела другая мысль: куда она дела кровь? Ее натекла целая миска, а когда Ричард потребовал, чтобы его впустили, она вдруг исчезла. Девушка выплеснула ее в огонь? Я не слышала шипения, не чувствовала запаха запекающейся крови. Но сейчас не время было задумываться – Алиса смотрела на меня, и я знала, что лицо выдает мои сомнения.

– Я ухожу, – холодно произнесла она. – Не могу работать там, где мне не доверяют.

И не успела я и пошевелиться, как она ускользнула в коридор. Когда я вышла следом за ней, девушка была уже у входной двери, распахнула ее и слетела вниз по крыльцу, едва увернувшись от столкновения с всадником, слезавшим с коня.

– Мадам Шаттлуорт! – воскликнул Ник Баннистер, поворачиваясь, чтобы проводить взглядом узкую фигуру Алисы.

– Мистер Баннистер, – удалось мне выговорить, выровняв дыхание.

Казалось, я разваливаюсь на части; случилось нечто ужасное, и я не могла вообразить, как это исправить. И все из-за дурацкого ожерелья, которое ничего для меня не значит!

– Вы выглядите так, словно вас насмерть перепугали. Кто эта женщина?

Судья нерешительно приблизился ко мне и взял морщинистой рукой за локоть, задев порез на руке. От его прикосновения ранку защипало, и я отстранилась, невнятно пробормотав извинения. Всего за несколько дней ранка почти затянулась, превратившись в аккуратный шрам в форме полумесяца.

Теперь я видела лишь прыгающий белый чепец Алисы, удалявшийся в сторону леса. Как обычно, она пошла не по дороге между служебными постройками, а через лужайку прямо к опушке.

– Мадам, вы хорошо себя чувствуете?

Я вздохнула и ощутила, как студеный ветер забрался мне под платье. Живот сдавливался корсетом; скоро я уже не смогу носить его.

– Да, спасибо, мистер Баннистер. Вы приехали повидать Ричарда?

– Если только он свободен. Я должен забрать письмо, которое Роджер оставил, когда навещал вас последний раз.

– Да, знаю. Я найду его вам.

Я слышала, как Ричард говорил, что оставит письмо у Джеймса, но не собиралась посылать за мужем, не хотела даже видеть его.

Ник прошел за мной в дом, и я велела проходившему мимо слуге позаботиться о его лошади. Кабинет Джеймса был всего в нескольких шагах от входной двери, а сам он уехал на весь день с судебным приставом. Словно почуяв, что я расстроена, Пак подошел и сунул влажный нос мне в руку.

– Извините, мистер Баннистер, что именно мы ищем?

– Возможно, мистер Шаттлуорт знает, где оно находится…

– Нет. Я сама найду, – с неожиданной резкостью произнесла я. – Ричард на сегодня сделал достаточно.

Я толкнула дверь и подошла к большому столу, стоявшему посередине комнаты. Джеймс поддерживал порядок, на столе стоял лишь горшочек с перьями, бутылочка чернил и аккуратная стопка пергамента. Позади кожаного кресла находилась полка с переплетенными конторскими книгами за двадцать лет; самые ранние относились к тому времени, когда отец Ричарда начал вести записи расходов и доходов семьи Шаттлуорт. Я перебрала стопки писем, разложенных и сгруппированных по неизвестному признаку, помня, как Джеймс принес мне тщательно отобранную корреспонденцию по поводу моей прерванной беременности. В душе у меня пылала ярость по новой причине: мало того что Ричард счел неблагоразумным сообщить мне о моей предстоящей смерти, так теперь он удалил из дома единственного человека, которому я могла доверить свое спасение. Я вдруг осознала, что меня колотит, и горячие слезы затуманили взгляд. Я шмыгнула носом, и Ник Баннистер откашлялся.

– Какой у вас милый зверь, мадам, – произнес он.

Я вытерла глаза и, еще раз осмотрев полки, нашла то, что искала: запечатанное воском письмо с гербом Ноуэлла. Перевернув его, обнаружила имя Ника Баннистера, написанное округлым почерком Роджера, и вручила его пообтрепавшемуся старику, который гладил мою собаку.

– Благодарю вас. – Он кивнул. Я видела, что смущаю его и он сконфуженно подбирает слова. – Уж какое неприятное дельце.

– Что вы имеете в виду?

– С этими ведьмами из Пендла. Хотя, полагаю, Роджер изведет их на корню. Сомневаюсь, что он когда-нибудь покинет королевскую службу. Я говорю ему: «Роджер, насладись этим последним триумфом и живи в свое удовольствие. Дай дорогу молодежи, таким как твой Ричард». Он, знаете ли, доверяет вашему мужу. Надеется, что когда-нибудь тот продолжит его дело, станет мировым судьей.

– Да, – бесцветным голосом произнесла я.

– Роджер не бросает начатое на середине – он не удовлетворился тем, чтобы отдать всю семью под суд, нет. Он желает вернуть славные дни, жаждет увидеть свое имя в лондонских листках. Готов поклясться, он домогается рыцарского звания. При дворе он уже известен, но ему этого мало. Ну, вы знаете его не хуже меня.

Я думала о том, далеко ли ушла Алиса, добралась ли она уже до таверны. Может, нужно было пойти за ней?

Ник продолжал:

– «Лучше переловить их всех», – сказал я. Никакого вреда не будет, если допросить их.

– Кого?

Получилось чрезвычайно грубо, но я хотела, чтобы Ник закончил свой монолог и уехал, дал мне подумать, что делать. Может быть, в ближайшие месяцы, пока мне предстоит толстеть, Алиса остынет и я сумею убедить ее вернуться?

– Шабаш ведьм в Малкин-тауэр. Он обнаружил там сущее змеиное гнездо. Не только Девисы, но и их друзья, те, что толковали об убийстве Томаса Листера и подрыве крепости. В этом списке несколько местных жителей; несомненно, это вызовет в окрестностях скандал. Кто бы мог представить, как развернулся дьявол в этом сыром маленьком уголке земли. Причем в Великую пятницу – ха! Им это с рук не сойдет, не те сейчас времена.

– У вас там список? – Я кивнула на бумагу в его руке – нечто в его словах вызвало мое любопытство. – Что там сказано?

Заметив мой интерес, он вздохнул с облегчением и попросил нож, который нашелся у Джеймса в верхнем ящике стола. Ник раскрыл свиток Роджера, развернул его и вытянул в руке, чтобы зачитать вслух.

– «Дженнет и Джеймс Девис показали, что после оргии они уехали на белых жеребятах, и Дженнет Престон велела им явиться в ее дом в Гисберне на следующее сборище через год. Престон привела на вечеринку своего фамильяра – белого жеребенка с коричневым пятном на морде».

Сердце бешено заколотилось у меня в груди.

– А другие люди на собрании в Великую пятницу – кто они были?

Целую вечность пожилой судья, сощурив мутные глаза, отыскивал имена.

– Давайте посмотрим… ах, да, вот здесь: «Жена Хью Харгривза из Барли; жена Кристофера Балкока из Мосс-Энда и ее сын Джон; мать Майлза Наттера; некая Копуша из Колна; и некая Алиса Грей, оттуда же».

Таверна «Челнок в руке» стояла недалеко от реки, у развилки, где дорога раздваивалась, уходя на север и на запад. Я проезжала мимо заведения прежде много раз, но никогда не удостаивала его вниманием. Привязывая коня во дворе, я догадалась, что название происходит, безусловно, от герба Шаттлуортов, на котором изображен щит с тремя челноками и устремившаяся вверх рука, держащая четвертый. Тот же самый символ был вырезан на деревянной вывеске с одной стороны низкого здания.

Когда я переступила через порог, в таверне воцарилась тишина и, казалось, сотня пар глаз остановилась на мне, хотя я была в своем самом скромном наряде: в черном шерстяном плаще и простой черной шляпе с золотой лентой. Помещение было маленьким и с низкими потолками. Мужчины с грубыми, ничего не выражающими лицами группками сидели вокруг каких-то низких табуретов со стоящими на них кувшинами. Человек с багровым лицом за перегородкой, напоминающей дверцу стойла, молча ждал, вероятно решив, что я забрела в таверну по ошибке. Я подошла к нему и сказала:

– Мне надо поговорить с Алисой.

Он раскрыл рот, обнажив гнилые зубы.

– Алиса…

– Алиса Грей, – прошептала я. – Она здесь?

Он молча кивнул.

– Я позову ее, мадам. Может, желаете уединиться с ней в тихом месте?

– Спасибо.

Я прошла за ним за занавеску, и он провел меня по узкому, тускло освещенному коридору в пустой обеденный зал. Было холодно, огонь нигде не горел, и пахло противно, как на пивоварне в Готорпе. Я закуталась в плащ и подошла к окну, выходившему во двор, где мужчины закатывали бочки в амбар. Бочки были знакомые – из нашего дома, с гербом Шаттлуортов на боку. Хлопнула дверь, и шаги в коридоре заставили меня вздрогнуть.

– Не приходи больше сюда! – громко воскликнул кто-то.

Я не сразу узнала голос Алисы. Положив руку на живот, я подошла к порогу, чтобы выглянуть наружу. В конце коридора я увидела молодого брюнета, чья грязная рубашка и протертые до дыр брюки не умаляли его привлекательности. С черными волосами, загорелой кожей и красивыми темными глазами, он выглядел иностранцем, напоминая пирата или принца. Алиса стояла спиной ко мне, уперев руки в бока.

– Думаешь, ты можешь просто бросить меня? – требовательно спросил мужчина.

– Такого пропойцу? В самом деле, с чего бы это? Иди домой.

– Мне нечего там делать. Теперь нечего.

Лицо у него сморщилось, и он, казалось, вот-вот заплачет.

Увидев это, Алиса ссутулилась и обхватила себя за плечи, как тогда в лесу. Я отшатнулась от двери из страха, что они меня увидят. Потом Алиса заговорила взволнованным голосом:

– Мы должны это прекратить.

– Легко тебе говорить, у тебя есть работа и… новое место.

– Уходи прочь.

Он прижался лицом к ее щеке, и его темные глаза засияли.

– Я могу подпортить твое доброе имя, если захочу. Могу порассказать кое-что… Люди задают вопросы.

– Оставь меня! – пронзительно крикнула Алиса, и у меня по коже побежали мурашки. – Не смей больше приходить.

Бросив на нее последний испепеляющий взгляд, мужчина шаткой походкой проковылял по коридору мимо меня и вышел во двор. Пахнул явственный дух эля. Я сделала несколько нерешительных шагов туда, где спиной ко мне, все еще обхватив себя руками, стояла девушка.

– Алиса?

Она резко обернула ко мне мертвенно-бледное лицо. В широко распахнутых глазах застыл страх – он был еще сильнее, чем днем в зале нашего дома, полном слуг.

– Флитвуд. Что вы здесь делаете?

Я взяла ее за руку и отвела в комнату.

– Нас здесь не услышат?

– Кто?

– Кто угодно.

Алиса помотала головой, и я затворила дверь.

– Кто это был? – дрожащим шепотом спросила я.

Она тряхнула головой.

– Никто. Если вы по поводу ожерелья…

– Нет, забудь о нем. Алиса, сразу после того, как ты ушла, я прочитала письмо от Роджера Ноуэлла к Нику Баннистеру. Знаешь кого-нибудь из них?

Она снова покачала головой, и лицо ее было столь открытым и растерянным, что я ни на миг не усомнилась в ее правдивости.

– Зато Роджеру о тебе известно, или будет известно. Алиса, откуда ты знаешь Девисов?

Алиса пошатнулась, как подрубленное дерево, и ей пришлось вцепиться в спинку стула.

– Откуда ты их знаешь, Алиса? Откуда?

– Я их не знаю.

– Что же ты делала у них в Великую пятницу? Их обвиняют в колдовстве, Алиса. Бабушку, мать, Элисон… Младшая дочь, Дженнет, живет у Роджера и рассказывает ему все.

Ее взгляд метался по комнате.

– Я…

– Алиса, ты должна понять: твое имя в списке – списке, который находится в руках у очень влиятельного человека, вершащего здесь правосудие. Тебя арестуют и почти наверняка вменят тебе колдовство.

От ее лица отлила кровь. Я подумала, что она может упасть, и бросилась к ней, взяла за руки и осторожно усадила на стул.

– Я… Меня арестуют? И вменят… А что это значит?

Я нервно вздохнула.

– Это значит, тебя будут судить. Великий пост закончился, стало быть, летом.

– Суд, – прошептала она. – Но ведьм вешают.

– Чаще всего – да. – Я присела перед ней и взяла ее руку в свою. – Но пока тебя не арестовали, есть еще время разубедить Роджера. Алиса, ты должна рассказать, что делала у Девисов в Малкин-тауэр. Я могу помочь, и Ричард тоже.

Все еще цепенея от потрясения, она едва заметно с недоверием покачала головой. Потом стиснула кулаки и сунула их под мышки, сделавшись меньше.

– Кто назвал им мое имя? Элизабет Девис?

– Ее дочь Дженнет, я думаю. Что привело тебя туда, Алиса? Скажи мне, а я смогу убедить Роджера, что это ошибка.

В коридоре послышались шаги. Сердце у меня застучало в такт с ними, пока они не стихли, и Алиса, испугавшись, быстро подняла глаза.

– Это ведь ошибка? – спросила я.

Прошла, казалось, целая вечность, и наконец девушка выпрямилась и заправила выбившиеся волосы в чепец. На лице с широким ртом застыла печальная гримаса.

– Я не знаю этих людей, – сказала она.

– Алиса, пойми: раз ты была там, судьи решат, что знаешь. И признают тебя ведьмой.

Она до крови закусила губу. Розовый кончик языка высунулся, подобно змейке, чтобы слизнуть красную капельку.

– Доверься мне. Я расскажу обо всем Ричарду, и вместе мы пойдем к Роджеру и убедим его, что он совершил ошибку.

Но она не смотрела на меня, ее взгляд был где-то далеко.

Потом она проговорила:

– Нет. Я ему не доверяю. И вам не стоит.

– Кому? Роджеру?

Она закрыла глаза и потерла их, словно внезапно почувствовала безмерную усталость.

– Ричарду? – спросила я.

Она не открывала рта.

– Я не должна доверять Ричарду? Своему мужу? – Я встала, но из-за маленького роста была всего на голову выше нее сидящей. – Это из-за того, что он сказал про ожерелье? Я уверена, он знает, что ты его не брала. Он просто разозлился.

Вдруг я затрепетала и поняла, что это от страха. Мне хотелось отвести руки Алисы от лица и заставить ее взглянуть на меня.

– Ты, кажется, не осознаешь, что тебе грозит. – Голос у меня дрожал от волнения. – Роджер начал охоту на ведьм. Он собирает женщин, как карты за столом. Я пришла предупредить и предложить помощь. Конечно, если тебе нужна помощь, а я думаю, что нужна. И я бы посоветовала пока держаться подальше от Колна.

– Но там мой дом.

– И именно поэтому там тебя и будут искать. Поживи у подруги или у родственников. Роджер и Ричард уже знают, как тебя зовут. Скоро они поймут, что ты та самая Алиса из списка Роджера.

– Почему они тогда не вломились в дверь, чтобы арестовать меня?

– Потому что они еще не знают, кто ты, а я не стану им подсказывать.

При этих словах она издала звук, похожий на усмешку. Я потянулась к ручке двери.

– Я вернусь домой, объясню все Ричарду, и он поедет к Роджеру.

– Вы боготворите своего мужа. – Ее чистый голос прозвенел в холодной пустой комнате.

– Конечно. Что ты хочешь этим сказать?

– Не просите его ни о чем.

– Почему? – Горячая ярость снова забурлила во мне. – Разве ты не понимаешь, каким влиянием он обладает? Хочешь сказать, тебе не нужна наша помощь? Что как-нибудь сама выпутаешься? Алиса, на кону твоя жизнь. Насколько я знаю Роджера, он не ударит в грязь лицом перед Лондоном. Он составил список людей, которых нужно арестовать, и твое имя в этом списке. Что еще тебе не понятно?

Алиса снова опустила голову на руки. Она словно постарела на десять лет.

– Алиса, ты слышишь меня? Ты мне не веришь?

– Вам я верю, – ответила она.

Это была маленькая победа, и, несмотря на мой гнев, ее слова запели у меня в груди. Мне еще никто такого не говорил, да и потребности в этом я не испытывала.

– Но Ричарду нет? Отчего?

Она очень медленно повернула ко мне лицо и произнесла:

– Конторская книга.

– Что?

– Конторская книга, которую ведет ваш управляющий. Вы сказали, туда заносится все, что покупается, и все, что увозят из Готорпа. Верно?

Я озадаченно кивнула.

– Загляните туда.

– Но… Откуда тебе знать, что там написано? Ты же не умеешь читать.

В ее больших янтарных глазах я увидела необъяснимое сострадание.

– Не надо уметь читать, чтобы видеть очевидное.

Я направилась прямиком в кабинет Джеймса и сняла с полки толстую конторскую книгу, переплетенную в телячью кожу. Хотя в очаге горел огонь, у меня стучали зубы от холода. Аккуратным почерком Джеймса в книге записан перечень всего купленного и проданного:

Март: девять центнеров солода; бочка хереса; три больших соленых налима доставлены Томасу Йейту в Лондон…

И что мне искать?

Апрель: Майкл Торп в Колн с беконом; полугодовая рента за Айтенхилл-парк; пересылка ружья из Лондона.

Может, Алиса намекала на ружье? Ну и что, я о нем знаю.

Мистеру Уильяму Андертону за доставку разрешения на брак из Йорка.

Здесь я остановилась, мой палец замер на месте. Зачем кому-то Готорпе понадобилось разрешение на брак? Насколько я знаю, никаких помолвок не предвиделось.

И тут на глаза попалось слово, настолько мне известное, что я его совсем не замечала:

Душистое мыло в Бартон.

Уголь из шахты в Падихеме в Бартон.

Курицы, купленные в Клитеро, в Бартон.

Бартон.

Бартон.

Это было мое имя и мой дом. Но там никто не жил; дом пустовал с тех пор, как мы с матерью уехали оттуда четыре года назад.

– Мадам, вот вы где. – В дверях стоял Джеймс, его обычно невозмутимое лице было встревожено. – Вы что-то хотели?

– Нет, Джеймс, спасибо.

Я захлопнула книгу и в смущении обошла стол. Но когда я проходила мимо управляющего в коридор, ярость внезапно снова охватила меня: что плохого в том, чтобы заглянуть в собственную конторскую книгу? Почему меня не может волновать, как распоряжаются имуществом, которое я принесла в семью? Но что-то подсказывало мне: следует быть осторожной.

Покидая Алису в той сырой комнатушке в таверне, я тоже сказала ей на прощание несколько слов.

– Куда ты пойдешь? – спросила я.

Она только пожала плечами и уставилась в холодный очаг. Я была слишком поглощена своими мыслями, чтобы предложить ей помощь, и проскакала короткую дорогу домой в тумане собственного смятения.

– Хозяин искал вас, – сказал Джеймс.

Я с тревогой заметила, что он был не просто озабочен, но очень бледен и угрюм.

– Что-нибудь случилось?

– Одна из служанок внезапно слегла: Сара, горничная. Мистер Шаттлуорт попросил меня послать за доктором.

– Разумеется. А что с ней?

– Она жаловалась на головную боль, а сейчас у нее лихорадка. Она бредит и просит позвать матушку.

– Так пошлите за ее матерью. Или ее можно отослать домой?

– Думаю, это будет лучше всего, как только доктор осмотрит ее. На случай, если хворь заразная.

Я нахмурилась. В голове у меня крутилось слишком много: отправляемые в Бартон продукты, внезапно занемогшие слуги, и связь Алисы с Девисами, и рубиновое ожерелье. За сегодняшний день произошло больше событий, чем за весь год.

– Утром она казалась здоровой, – вслух подумала я, вспомнив, как Сара говорила в зале, когда Ричард собрал слуг.

Потом мне пришли на память розовые щеки и тяжелый взгляд Алисы, и сердце у меня упало. Я принялась молча молиться, чтобы потливая горячка или другой смертельный недуг не пришли в этот дом.

В коридоре было темно, а в кабинете Джеймса уютно и тепло. Мне не хотелось отправляться в путешествие длиной в двадцать миль, но что еще мне оставалось делать?

– Джеймс, прошу вас выполнить две мои просьбы: прикажите оседлать мою лошадь и передайте Ричарду кое-что от меня.

– Хозяин должен вернуться с минуты на минуту…

– Передайте ему: я еду в Колн, где сниму комнату в таверне на одну или две ночи и попытаюсь убедить Алису вернуться и быть моей повитухой.

Он посмотрел на меня с изумлением.

– Но, мадам…

– По моему мнению, Ричард повел себя в поисках ожерелья неподобающим образом. Он унизил наших преданных слуг. Вы сами это видели. Но, разумеется, вы об этом умолчите. Боюсь, из-за его поведения я лишусь искусной повитухи, которой доверяю и которая мне очень нравится, а других я больше не допущу принимать моего ребенка. Скажите ему что пожелаете. Подлинная причина, Джеймс, в том, что для меня невыносимо смотреть на грубое обращение моего мужа с прислугой. Вы все преданы нам, я вас ценю, и надеюсь, вы не станете думать о нем худо из-за этого. Вот почему я не могу оставаться в Готорпе – потому что расстроена. Пожалуйста, попросите его не ехать за мной, а утром я вернусь.

Мгновение поколебавшись, Джеймс учтиво склонил голову.

– Хорошо, мадам.

Я повернулась к двери и потом, словно только что вспомнила об этом, полуобернулась, уповая на то, что мое скрытое тенью лицо не выдаст моих чувств.

– Ах да, Джеймс, как обстоят дела в Бартоне? Все в порядке?

Лицо его тут же вытянулось и посерело. Большего мне и не требовалось. Он несколько раз открыл и закрыл рот, будто умирающая рыба, а я тем временем спокойно ждала.

– Желаете, чтобы вам что-то привезли оттуда, мадам? Дом пустует уже…

– Четыре года, верно?

Кадык у него задергался, когда он проглатывал слова.

– Да, так и есть.

– Прекрасно. Я возьму свой плащ.

Я прибыла вскоре после наступления темноты. Луны не было, только облака, поэтому вокруг сгустилась темнота, но я разглядела маячивший вдалеке громоздкий силуэт дома и теплый свет, приветливо мерцавший в комнате на первом этаже. Я ни за что не желала сюда возвращаться. Не хотела видеть спальню, которую делила с матерью. Гостиную, где в одночасье закончилось мое детство. Скрипучую лестницу, высокие холодные потолки и пустую клетку, в которой однажды зимним утром нашла Сэмюэла мертвым после того, как его оставили слишком близко к огню.

Я спешилась около дома, когда шорох – или, вернее, чье-то присутствие – заставил меня повернуть голову, и что-то очень низкое и тщедушное прошмыгнуло по траве справа от меня. Это была не более чем шелковистая тень, но она остановилась, похожий на кисть хвост торчал позади: лиса. Она замерла неподвижно, как статуя, мы уставились друг на друга, и по коже у меня пробежал озноб. Но животное прыснуло в сторону и исчезло во мраке, а я продолжила путь к крыльцу одна, споткнулась на ступенях и прокляла грубые паттены, защищающие мои туфельки. Я скинула их, и они загремели по ступеням к земле.

Дверь открылась без сопротивления, в холле было темно, факелы не горели, и знакомый старый холодок обласкал меня уже на пороге.

– Есть кто-нибудь? – окликнула я.

Я не могла – не осмеливалась – предполагать, кто сидел в комнате, известной мне как большой зал. В худшем случае это мог быть бродяга – или в лучшем?

Почти бесшумно, слыша лишь свое рваное дыхание и стук крови в ушах, я вслепую ступала в темноте, вытянув вперед руки и ощупывая стены – туда, где находилась дверь в большой зал, – стараясь отогнать жутковатую мысль о том, что могу коснуться лица незнакомца, притаившегося во мраке. Нашарив дверную ручку, я потянула за нее.

Глазам моим предстала мягко освещенная сцена. На стенах горели канделябры, свет отражался в зеркале над камином и освещал комнату, снова отражаясь от подсвечников. У большого камина шириной десять футов – в детстве я заходила туда и пачкала туфельки, и меня ругали, – сидела женщина.

Подходя к ней, я чувствовала, будто парю во сне, ибо она не становилась ближе. Женщина заметила меня и встала. На несколько лет старше меня, темноволосая голова непокрыта. Она казалась испуганной, и я не сразу догадалась почему, а когда поняла, мое сердце затрепетало и остановилось.

Шум в коридоре ничуть меня не напугал, поэтому, когда там появился Джеймс, задыхающийся и вспотевший после скачки верхом из Готорпа, я едва обратила на него внимание. Мой взгляд был прикован к стоящей передо мной женщине, поскольку ее накидка распахнулась, когда она поднялась. Живот у нее был таким же круглым, как и мой.

Пол покосился. Каменные плиты поспешили поприветствовать меня как свою бывшую хозяйку, и я была благодарна за их объятия, когда тело рухнуло и весь мой мир вместе с ним.

Сквозь ветер и дождь Джеймс препроводил меня назад в Готорп, и, едва добравшись до своей комнаты, я заперла дверь. Она оставалась на замке весь день и ночь, и я свыклась с грохотом от того, что Ричард беспрестанно колотил в нее, потому что при совершенно пустом желудке трудно было обращать на что-нибудь внимание. Благоразумие, Справедливость и я – мы ждали неизвестно чего, но к вечеру второго дня, когда я всерьез задумалась о том, чтобы приказать разжечь камин и прислать мне какой-нибудь еды, одна из горничных подошла к двери и сообщила, что прибыл гонец от маман.

Через замочную скважину я приказала ответить ему, что не желаю разговаривать, и, вернувшись, она страдальческим тоном представила мне обладателя неизвестного мужского голоса.

– Мадам Бартон велела сообщить вам, что карета ждет около Готорпа, – сказал он.

Я ждала.

– Она распорядилась, чтобы карета не уезжала без вас.

– Значит, она будет стоять там, пока не сгниет, – отрезала я.

Мужчина откашлялся. Интересно, кто еще стоял рядом с ним и молчал?

– Мадам Бартон приглашает вас пожить с ней в Кёркби-Лонсдейл. Она считает, что перемена обстановки пойдет вам на пользу. – Последовала почтительная пауза. – Я подожду здесь, пока вы собираетесь.

Я вернулась в постель и долго металась на простынях.

В конце концов сдавленным голосом я спросила:

– Ричард, ты там?

Немного помолчав, гонец ответил:

– Я здесь один, мадам.

С неимоверным усилием я заставила себя снова приникнуть к замочной скважине. Видно было только обтянутое бриджами бедро и ножны шпаги. Даже спустя сутки я не могла уразуметь масштаб предательства. Оно начиналось в моей постели и распространялось до пивоварни, откуда той, другой, посылали пиво, кабинета управляющего, где наш верный слуга Джеймс поверял каждый нанесенный мне удар чернилам. Оно дошло и до «Челнока в руке», где, как я заключила, Алиса услышала об этом. И даже просочилось в прошлое, бросив пятно на мое и так неидиллическое детство. Это было чуть ли не хуже всего: то, что Ричард поселил свою женщину в доме, где я выросла и который он получил как часть приданого в день нашей свадьбы, – поселил, потому что знал: ноги моей там не будет.

В этот миг мне в голову пришла одна мысль: знала ли маман о чреватой темноволосой любовнице? День клонился к закату, этот вопрос всечасно жужжал у меня в ушах, как настырная муха, как вдруг я услышала, что с другой стороны двери залаял Пак. Поглощенная своими переживаниями, я совсем забыла о нем, и бедный пес скребся и скулил. Я опустилась на колени возле двери и тихо сказала:

– Пак, перестань. Я здесь. Здесь.

Слезы заструились по моему лицу, когда он принялся подвывать – этот плач словно разрывал меня надвое, и, что бы я ни говорила, пес не умолкал. Необходимость обнять его превозмогла мое упорство, я повернула ключ, и он влетел внутрь, повалив меня на пол. Огромный язык лизал мне лицо, и я невольно засмеялась, когда он забрался на меня, поскуливая, часто дыша и всеми способами выражая собачий восторг. Когда он наконец успокоился, я с трудом села. Поодаль от двери стоял застенчивый гонец и терпеливо ждал.

– Я поеду, но только на своих условиях, – заявила я.

Он учтиво поклонился, затем выпрямился и приготовился слушать.

– Я возьму с собой собаку. И по пути мы должны сделать одну остановку.

– Мне послать за служанкой, чтобы она собрала ваши вещи? – осведомился он.

– Я соберу их сама.

Во время путешествия на север мы с Алисой составили план. Чтобы Роджер не смог ее найти, она оставила свое место в «Челноке», сказав хозяину, что ее отец захворал и нуждается в заботе. Я ждала ее в карете, стоящей на одной из соседних улиц, чтобы меня не видели. Мы обе пребывали в нервном возбуждении, потому как она, в сущности, совершала побег – я спросила, не нужно ли ей взять какие-то вещи из своего дома, и она отрицательно покачала головой. Когда город позади нас исчез из виду, мы решили, что она поедет со мной к маман как моя компаньонка Джилл – так, по словам Алисы, звали ее матушку.

– Хочешь есть? – предложила я.

Мы ждали во дворе другой таверны, пока кучер менял лошадей, из дверей доносились запахи готовящегося ужина, жареного мяса. Был приятный майский вечер, теплый и безветренный, и, задернув занавески на дверцах кареты, чтобы никто не мог заглянуть внутрь, мы прислушивались к звукам двора, к стуку конских подков и незамысловатой людской болтовне.

Алиса покачала головой.

– Ты говорила, что твоя матушка повитуха, – сказала я. – Она…

– Она умерла.

– Сочувствую.

– Это было много лет назад.

Алиса сидела очень прямо, у нее была хорошая осанка даже без корсета.

– Как это случилось?

Помолчав, Алиса ответила:

– У нее была лихорадка. Она долго хворала, а потом болезнь унесла ее в иную жизнь. Я ничего не могла поделать.

– Ты научилась лечить травами у нее?

Она кивнула.

– У нее были грядки… она называла их «моя кухонька», потому что кухни у нас не было. Она выращивала овощи… я пытаюсь сохранить огород, поскольку знаю, как она его любила. Она рассказала мне, как что называется. Мы ходили гулять, и она показывала мне растения и объясняла, какие у них свойства. Говорила, это полезно знать всякой женщине, жене и матери, чтобы поддерживать свою семью в этом мире. Ей хотелось, чтобы у меня была своя семья, – тихо закончила она.

– А где она научилась своему ремеслу? – поинтересовалась я.

– Где учится любая женщина? По опыту, я думаю. Матушка и ее подруга Кэтрин вместе занимались знахарством, помогали тем, кто нуждался в помощи. Кэтрин прозвали Копушей, потому что она всегда копалась, старалась все сделать правильно, тщательно, даже если матушка начинала взывать к Небесам. – Алиса улыбнулась дорогим сердцу воспоминаниям. – Огонь разводила так, словно у нее впереди вечность.

– И ты ходила с ними?

Алиса кивнула.

– Сколько родов ты приняла?

– Не знаю… Двадцать, может, больше.

Ее ответ меня удивил – я считала ее более опытной, но я ведь раньше об этом не спрашивала. Немного помолчав, я поинтересовалась, не будет ли отец скучать по ней. Она немного подумала, затем помотала головой.

– Нет. Хотя, наверное, он почувствует мое отсутствие.

– Что ты имеешь в виду?

– Я ведь и стряпаю, и кур кормлю, и хозяйство веду, и деньги добываю. – Голос у нее был ровным.

– Ты никогда не думала выйти замуж и завести собственный дом?

По ее лицу скользнула едва заметная тень. Алиса немного подумала и сказала:

– Разницы на самом деле нет никакой. У дочери та же самая жизнь, что и у жены, – просто другой мужчина указывает тебе, что делать.

– Пожалуй, что так. Но ты могла бы родить детей. Каждая женщина этого хочет, это наше предназначение.

Она потупилась.

– От детей больше хлопот, чем пользы.

Это был странный ответ, особенно в устах повитухи. Кучер забрался на облучок, карета дрогнула, и мы снова двинулись в путь.

Алиса молчала, и я решила, что обидела ее, но, когда проехали несколько миль, я, задремывая, услышала, как она тихо, словно самой себе, произнесла:

– Первый раз еду в карете.

Уже стемнело, когда мы прибыли на место. Дом стоял высоко на склоне холма посреди густой рощи, и подъем был крутым, так что мне пришлось упереть ступни в сиденье напротив, чтобы не соскользнуть. Парк тянулся до конца долины, где каменистый, поросший вереском склон встречался с небом. Пак спал, так же как и Алиса, которая при этом, казалось, была настороже – шея вытянута, лицо апатичное, как будто она только что закрыла глаза.

Карета остановилась, и я в изнурении выбралась из нее, совершенно разбитая после второго за несколько дней длинного путешествия. Пак спрыгнул на землю позади меня, зевнул и потянулся, Алиса вышла следом за ним. Генри выгрузил мой дорожный сундук, и на верху крыльца распахнулась широкая входная дверь, освещая нашу странную компанию и обрамляя хорошо знакомый силуэт маман.

– Флитвуд, – сказала она, высоким голосом пронзая темноту. – Я уж думала, ты никогда не приедешь.

Я взглянула на Алису, и мы вместе поднялись по ступеням.

Дом, в котором жила мать, принадлежал Шаттлуортам и был куплен дядей Ричарда около двух десятилетий назад как охотничье шале и место для отдыха на пути в Шотландию. Я была там лишь однажды, когда мать мучилась грудной жабой и Ричард убедил меня навестить ее.

Я решила сразу же перейти к делу. Не успели слуги опустить мой сундук на каменные плиты в холле, как я повернулась к маман.

– Вы знали, что у Ричарда есть любовница?

– Конечно, знала, Флитвуд. А теперь иди в дом, пока ты не свалилась с ног.

Хотя она всего лишь подтвердила мои подозрения, меня словно мечом проткнули.

Алиса взяла меня под руку и почти отнесла по вымощенному плитами коридору в тесную, скудно обставленную комнатку. Там не было ни книг, ни ваз или кувшинов, только пустые поверхности, словно ждавшие, когда с них сотрут пыль и снова расставят на них безделушки. Мэри Бартон всегда придерживалась по-кальвинистски строгого подхода к обстановке, но ковер явно требовалось заменить, очаг вымести, окна вымыть. Маман уселась возле камина и указала мне на кресло напротив – даже они были старые и видавшие виды. Я подумала, менял ли здесь кто-нибудь мебель с тех пор, как двадцать лет назад дядя Ричарда купил этот дом. Но в комнате было тепло, и в очаге догорали угли. В воздухе стоял слегка неприятный запах, приторный, мясной, и я не сразу догадалась, что свечи здесь не восковые, а сальные.

– Моей повитухе нужно сесть, – сказала я.

Маман уставилась на меня, потом быстро оглядела Алису с ног до головы и, встав, вышла из комнаты. Алиса не проявляла интереса к окружающему и отрешенно смотрела на потертый ковер. Маман вернулась со служанкой, которая поставила у стены грубый стул, поклонилась и удалилась, тихо закрыв за собой дверь.

Воцарилась полная тишина, мы обе ждали, когда другая начнет говорить. Очень скоро я вышла из себя.

– Вы пригласили меня приехать за пятьдесят миль от дома, но вам нечего мне сказать? – рявкнула я.

Несмотря на мою грубость, лицо матери осталось непроницаемым. Я заметила, что она бела как мел и вокруг глаз и рта у нее больше морщин, чем при нашей последней встрече.

Она глубоко вздохнула, закрыв глаза, и проговорила:

– Я надеялась, этот день никогда не настанет.

– Вы думали, я не узнаю?

– Да, – просто ответила она.

– Почему? Почему вы ничего мне не сказали? Ричард предал меня, он уничтожил меня и наш брак – а моей собственной матери было все известно, и она молчала!

– Я пыталась защитить тебя, – медленно произнесла маман. Глаза у нее потемнели.

– Как я могу доверять вам? Я никому не могу доверять. Ни одному человеку, – всхлипнула я.

«Кроме Алисы», – произнес голос у меня в голове.

Маман смотрела на меня с каким-то даже презрением. Я заплакала и закрыла ладонями лицо.

– Ненавижу вас! – крикнула я. Звук моего голоса прокатился по маленькой комнате, отразился от деревянных стен. – Ненавижу вас обоих. Вы оба предали меня.

Маман подождала, пока я возьму себя в руки, и я откинулась назад в кресле, будто снова стала надувшейся маленькой девочкой. Отдышавшись, я вытерла лицо.

– Ты останешься здесь, – в конце концов проговорила маман.

– До каких пор? Пока она не разрешится от бремени? – спросила я.

– Какого бремени?

По лицу маман было видно, что она наконец догадалась, в чем дело. Она оперлась белой рукой на подлокотник своего кресла, и побледнела еще больше.

– Она…

– Она носит его ребенка, – сказала я.

Маман закрыла глаза.

– Какая несусветная глупость, – произнесла она.

Я не знала, о ком из нас она говорит.

– Вы же знаете, что она живет в Бартоне?

Маман кивнула. Она погрузилась в раздумья, рассеянно сгибая и разгибая палец со своим простым золотым обручальным кольцом. Уголком глаза я видела Алису, молчаливую и совершенно неподвижную. Маман не спросила ее имени и вообще делала вид, будто не замечает ее присутствия.

– Вам известно ее имя? – наконец спросила я.

– Джудит Торп.

– Как вы о ней узнали?

– Это неважно.

– Для меня важно.

– Важно, чтобы ты успешно выносила ребенка, что тебе до сих пор не удавалось.

Сердце у меня упало.

– Почему это так важно?

Маман облизнула губы.

– Флитвуд, послушай меня. Если ты не произведешь на свет наследника, это сделает она.

Ее голос звонко прозвучал в комнате, и мы уставились друг на друга, вероятно впервые в жизни достигнув взаимопонимания. Меня внезапно пробрал озноб.

– Но она не жена ему, – заговорила вдруг Алиса, удивив нас обеих.

– Незаконнорожденный ребенок тоже может стать наследником, – угрюмо произнесла маман. – Может, он и не сумеет вступить в права наследства напрямую, но мужчина может завещать своему отродью что угодно: поместье, землю, любую собственность. Особенно если нет других претендентов. Единственный способ, которым бастард может быть узаконен, – если его отец и мать поженятся, – небрежно добавила она.

Перед глазами у меня всплыла запись Джеймса: «Уильяму Андертону за доставку разрешения на брак из Йорка».

Я закрыла рот рукой.

– Он намеревается жениться на ней. Он знает, что я умру.

– Умрешь?

Я рассказал маман о письме доктора Дженсена и о запросе разрешения на брак, о котором узнала из конторской книги. Теперь меня затрясло как в лихорадке.

– Флитвуд! – в ужасе вскричала маман.

Алиса внезапно подскочила ко мне.

– У вас есть rosa solis? – спросила она мать.

– Что это?

– Бренди с корицей. Прикажите приготовить, это ей поможет.

Маман выбежала из комнаты, и Алиса взяла мою руку в свои: моя землистая кожа на фоне розовой. Вскоре маман вернулась в сопровождении служанки, несущей поднос с оловянной кружкой. Алиса передала ее мне, и я с трудом выпила зелье, стуча зубами о край. Напиток обжег мне горло и согрел меня изнутри, и постепенно лихорадочный озноб ослабел до легкой дрожи. Маман поставила кружку на поднос и попросила принести хлеб и вино.

– Мадам, – тихо произнесла служанка, – белого хлеба больше нет, только из отрубей.

– Принесите все равно, – прикрикнула на нее маман. Потом она повернулась к Алисе, и в ее темных глазах заиграл интерес. – Как тебя зовут?

– Джилл, мадам.

Маман отпустила ее, одобрительно кивнув, и вернулась в кресло напротив меня.

Голова у меня пухла от мыслей. Я почувствовала, как зашевелился ребенок у меня в животе, словно напоминая о своем существовании, – так захватывает дух, когда карета катится под уклон, не сказать что неприятно. Обхватив живот руками, я погладила его, будто согревая, и мне вспомнились паукообразные закорючки письма доктора, теперь знакомые мне, как собственное имя: «Ее земные дни будут сочтены».

Мы с Алисой поселились вместе в комнате в мезонине, потому что там было тепло – начало лета еще не достигло этого северного края. Для нее принесли и поставили рядом с моей раскладную кровать, и она спала своеобразно, свернувшись на матрасе без подушки. Я заметила это, потому что сама заснуть не могла. Не желая будить ее своим ворочаньем с боку на бок и скрипом кровати, я наконец встала и села у окна.

Думать я могла только о любовнице Ричарда, но чем больше пыталась представлять ее лицо, тем менее четким оно становилось. Однако я была уверена, что прежде никогда ее не видела. Спит ли она в моей старой кровати в Бартоне и ложится ли туда же Ричард, приезжая навестить ее? Всякий раз, когда он, уезжая, целовал меня в лоб, я смотрела из окна, как он скачет в Галифакс, Манчестер, Ланкастер и дальше – Ковентри, Лондон, Эдинбург. На самом же деле – в Бартон, в Бартон, в Бартон.

Слезы теперь наворачивались на глаза быстро, и я старалась потише шмыгать носом, чтобы не шуметь. Я не могла представить свое возвращение в Готорп, но не могла и оставаться здесь, вечной гостьей в доме маман. Я увязла в болоте и тонула. Но пока, сидя у окна и глядя на еще темный парк, не желала думать ни о завтрашнем дне, ни о послезавтрашнем. Я была все еще жива, и мое дитя тоже, ибо теперь оно копошилось, как новорожденный котенок, напоминая о себе постоянно – по правде, я никогда не была одна. Потом я осознала, что если ребенок родится, а я выживу и стану матерью, то больше никогда не буду одна. Эта мысль пришла, как теплый луч солнца, упавший на лицо. Может, я и потеряла Ричарда – или его безраздельное внимание – и мой брак оказался миражом, но у меня будет друг на всю жизнь.

Я оглянулась на спящую женщину, которая была моим единственным средством достичь этого. Ее золотые волосы разметались, грудь мирно поднималась и опускалась. Я вспомнила о мужчине, который расстроил ее в «Челноке», о том, как она сказала, что дети доставляют больше хлопот, чем пользы. Она была как будто первым человеком, которого я могла назвать другом, но много ли я на самом деле знала о ней?

Словно почуяв, что за ней наблюдают, Алиса заерзала на узкой кровати и застонала. Тело ее напряглось, она перебирала согнутыми пальцами одеяло.

– Оставь ее, – жалобно протянула она. – Оставь ее.

Но я не успела решить, будить ее или нет, – внезапно она снова успокоилась, тело расслабилось, а лицо стало безмятежным.

Я сидела, положив руки на живот, и смотрела, как чернильно-синее небо начало светлеть, и только когда тишину пронзил птичий щебет, мои веки отяжелели, и я забралась в кровать под холодные одеяла.

За завтраком в то утро мы представляли собой угрюмую компанию. Алиса хотела было есть со слугами, но я пригласила ее сесть за стол со мной и с маман, а когда она стала отказываться – настояла. Ни она, ни маман не были этому рады и сидели насупившись, когда перед ними ставили вареные яйца. Хлеб отличался от того, к которому я привыкла. Я вспомнила, как накануне служанка сообщила матери, что в доме остался только хлеб из отрубей, пшеничного нет.

Я почесалась под одеждой и чепцом там, где они сильно давили, и зевнула. Алиса понемногу клевала яйцо, и я тоже взяла себе из миски теплый овал и подержала его в ладонях. По сравнению с крутым белком моя кожа выглядела почти желтой.

– Флитвуд, с твоим яйцом что-то не так? – спросила маман.

Я откусила и нашла его на удивление вкусным: соленым и плотным, вовсе не таким дрожащим и водянистым желе, как приносят в скорлупе с моей кухни. Однако мне пришлось положить его, чтобы почесать руку через ткань там, где я не могла добраться до кожи.

– Флитвуд, – прикрикнула на меня мать, – у тебя что, вши?

Я подумала, что это не исключено, хотя и не видела ни одной. У меня было такое ощущение, будто все тело, от лодыжек до ушей, легонько щекочут. Я почесала шею, лицо, запястья и ноги через чулки – всюду, куда могла дотянуться.

– Возможно, – ответила я.

Вши бывают у бедняков, у тех, кто не моется, но я-то тру себя холщовой тряпицей каждый день и смазываю розовым маслом запястье и горло.

– Ешь, – велела маман. – Вот бы тебе такой аппетит, как у твоей повитухи.

Алиса зарделась и перестала намазывать маслом хлеб, медленно опустив нож.

– Я предпочитаю белую булку этому дешевому хлебу, – сказала я, надеясь в свою очередь заставить маман покраснеть, и это у меня получилось.

Но я лгала: хлеб с семенами был теплый, питательный и, намазанный домашним маслом, очень вкусный. Зуд начался снова, и я стукнула ножом о стол, подпрыгнув, чтобы почесать заднюю часть бедер.

– Флитвуд!

– Я не знаю, что со мной.

Я поскребла пальцами юбку сзади, и это принесло облегчение, но тут снова защекотало предплечье там, где я почесала его мгновением ранее.

– Держи себя в руках. Это неприлично.

– Такого со мной раньше не было, а как только я приехала жить к вам, у меня все зачесалось с головы до пят. Вы стираете постельное белье, маман?

– Разумеется, не мели ерунды!

– Мне нужно снять это платье. – Я выбралась из-за стола и остановилась в дверном проеме. – Джилл, поможешь мне?

Алиса с заметным облегчением встала из-за стола и последовала за мной из столовой вверх по лестнице. Мне было невтерпеж, когда она развяжет все ленты и шнурки, которые затянула меньше получаса назад.

– Скорее, пожалуйста!

Наконец платье упало на пол, и я переступила через него; потом пришлось снять корсет с талии и французские фижмы с бедер. Сев, чтобы снять чулки, я торопливо сдвинула рукава нижней сорочки и принялась отчаянно царапать ногтями кожу. Залезла под рубашку, чтобы добраться до кожи на животе, плотной и гладкой, хотя раньше она была рыхлой. Вынула из волос шпильку и почесала ею заднюю часть шеи.

Алиса, потирая свою шею, задумчиво смотрела, как я корчусь перед ней.

– Может, ванна поможет? – предположила она.

Принесли лохань и кувшины воды из кухни. Потом постучалась горничная, которая принесла кусок домашнего мыла, мягкого и черного, совсем не похожего на твердые белые брусочки, которые покупаем мы. Я не знала, как попросить Алису отвернуться, когда я оголюсь, но она и сама догадалась. Когда исподнее упало на пол, я почти ожидала увидеть крошечных черных букашек, ползающих по моему телу и одежде, но ничего подобного не обнаружилось. Кожа была всюду белая, а вовсе не полыхала красным, как мне представлялось по ощущениям. Я засмеялась. Алиса обернулась со своей складной кровати.

– Что там?

– Ничего. Ни вшей, ни сыпи. У меня, наверное, видения.

Я наклонилась к воде, побрызгала ею на себя, гася зуд, который напоминал множество крошечных языков пламени, лижущих мою кожу.

– Хотите, я выйду? – спросила Алиса, все еще глядя в стену.

– Нет, не надо, – ответила я.

Она осталась лежать спиной ко мне, для удобства подобрав под себя ноги. Вода стекла, и я уставилась на свой живот, который заметно вырос с тех пор, как я в последний раз принимала ванну. Жесткие черные волосы под ним мне видно не было. Я провела по всему телу куском мыла, скользящего, как уж, и зуд притупился. Набрала воды в кувшин, вылила себе на голову и намылила волосы, так что они превратились в спутанную массу. Вода нежно плескалась вокруг меня, и я вздохнула, позволяя мыслям унестись к тому, о чем думала с того туманного апрельского дня, когда ездила с Ричардом и Роджером на охоту.

– Алиса, ты слыхала о фамильярах?

Я услышала, как она шевелится на кровати.

– Да, – ответила она.

– Дженнет Девис говорила, что у ее матушки есть собака, а я видела одну собаку, когда ты…

Алиса замерла.

– Когда я что?

Я с трудом проглотила слюну. Она повернулась и прямо посмотрела на меня через плечо яркими чистыми глазами.

– Когда я что?

– Алиса, не смотри на меня.

Я попыталась спрятаться в воде, но она не отрывала взгляда от моего лица.

– Вы подглядывали за мной?

– Нет.

– Когда?

– Я… Я поехала тебе навстречу. И увидела вас двоих в лесу.

Она снова отвернулась к огню и, потянувшись за кочергой, потыкала ею угли.

– Что вы слышали?

– Ничего.

– Почему вы не показались нам?

– Я… Я испугалась. Ее. Ту женщину. Элизабет Девис.

– Почему?

– У нее такие глаза. Они меня ужаснули.

Как жутко она выглядела, когда повернулась ко мне, дико глядя в разные стороны.

– Ее дочь, Дженнет… – продолжила я. – Ума не приложу, почему Роджер верит всему, что она им говорит. Как он может? Она всего лишь ребенок.

Я тут же подумала, что в ее возрасте ни с кем не делилась тем, что со мной происходит, – мне бы все равно никто не поверил. Но это было другое – истории Дженнет полны магии и волшебных духов, как сказки, которые рассказывают детям перед сном.

– Может, он хочет в это верить. Может, сам подсказывает ей, что говорить.

– Роджер не стал бы этого делать.

– Почем вам знать?

– Он хороший человек. Он очень по-доброму относится к нам.

Как только мои слова прозвучали, они показались пустыми. Знал ли Роджер о любовнице Ричарда? Это было бы предательством вдвойне, еще худшим, чем предательство маман. Он звал нас с Ричардом голубками. От неведения или из жестокости?

– Алиса, извини, что подглядывала, я не нарочно, – произнесла я после долгой паузы.

Мысли мои слишком запутались; нужно было разделить их и разобрать каждую по очереди. Я наблюдала, как Алиса ковыряет что-то на юбке. Ее старая одежда отчаянно нуждалась в починке и стирке, а чепец нужно было накрахмалить. Я решила, что прикажу сделать это прислуге. Интересно, когда в последний раз она мылась, мечтает ли о том, чтобы хорошенько себя оттереть?

– Алиса, хочешь принять ванну?

– Нет, спасибо.

– Я могу послать еще за водой.

Она ощетинилась.

– Я плохо пахну? Думаете, это от меня вши?

– Нет, конечно нет. Никаких вшей не нашлось. Я это вообразила… – Я взглянула на белый ворох нижнего белья на полу и снова присмотрелась, не ползают ли по нему насекомые. – Алиса, тебе не кажется, что у меня желтая кожа?

Она бросила на меня небрежный взгляд.

– Не могу сказать – здоровой она не выглядит, но это всегда так.

Ее распирало от недовольства, и у меня впервые мелькнуло сомнение: не напрасно ли я привезла ее сюда. С того дня, как Ричард намекнул на кражу ожерелья, в ней что-то изменилось. К тому же я привыкла к тому, что все мне подчиняются, а она относилась ко мне почти как равная. Однако я рассудила, что меня это не смущает.

Еще раз окатив себя водой, я встала и увидела свое отражение в зеркале туалетного столика. Косматые волосы спутались возле ушей, как птичье гнездо. Вокруг сосков темные круги, сами соски тоже темные, под глазами тени. Я вытерлась чистыми полотенцами и, обернувшись простыней, села на кровать. Алиса не пошевелилась. Я задумалась, где ей хотелось бы сейчас быть. Явно не здесь, но чутье подсказывало, что обратно ее тоже не тянет – да и все равно там больше нельзя находиться, небезопасно. Возможно, ей было хорошо там, где я ее не видела: в объятиях любовника под старыми простынями или рядом с отцом возле дома в теплый весенний вечер.

– Алиса, скажи, – я натянула через голову чистую сорочку, – ты хотела бы вернуться к отцу?

– Нет.

– Или к кому-то еще?

Она отрицательно покачала головой.

– Тот мужчина в таверне… – Я замялась.

Алиса сердито взглянула на меня.

– Вы его видели?

Уже второй раз меня поймали на том, что я подглядываю. Слегка покраснев, я кивнула.

– Мельком, когда он уходил. Он тебя расстроил?

– Я не хочу об этом говорить.

Она отвернулась, чтобы я не видела ее лица.

Я расчесалась и, взяв корсет, обтянутый шелком перламутрового цвета, слегка постучала по нему костяшками пальцев. Решила, что не буду надевать его сегодня; не вынесу, если живот снова придется утянуть. Алиса смотрела, как я верчу корсет в руках.

– Вам не надоедает носить одежду, которую сами не можете надеть? – спросила она.

– Нет, – честно ответила я. – Я одеваюсь только раз в день. Сегодня исключение.

Мы улыбнулись друг другу, и я почувствовала, что прощена. В дверь постучали, и кто-то вынес лохань с водой, а другая служанка принесла сахарное печенье и горячее молоко. И тем и другим я поделилась с Алисой. Она призналась, что за последний день отведала больше кушаний, чем за всю жизнь. Мы сидели, лакомясь печеньем и скармливая крошки Паку. С кристаллами сахара на губах, с чистыми мягкими волосами и в свежем платье было легче забыть причину своего пребывания здесь, но я не могла. Алиса была со мной, потому что во мне рос ребенок, а я находилась в этой светлой просторной комнате в пятидесяти милях от дома, потому что у моего мужа была другая женщина. Все это такая чехарда, но, однако, полной безнадежности я не ощущала. По крайней мере пока.

Вскоре в комнату вошла маман и даже не попыталась скрыть недовольство при виде Алисы, которая сидела на своей кровати, подогнув под себя ноги и поставив кружку молока на засыпанные сахаром юбки. Девушка слегка покраснела и села, как требуют приличия.

– Ты сегодня намерена одеваться, Флитвуд? – спросила маман.

– Возможно.

Ее взгляд быстро скользнул по моему животу, который в сорочке выделялся сильнее, чем под слоями шелка, бархата или сукна.

– У вас нет дров для камина? Мы здесь, как две служанки, ежимся у тлеющих головешек.

В ее глазах вспыхнул гнев.

– В этом доме ценят бережливость. Если тебе нужны дрова, могу послать за топором.

Мы обменялись сердитыми взглядами, и маман ушла, плотно закрыв за собой дверь.

– Ни дров, ни белого хлеба, ни восковых свечей, – подумала я вслух. – Я начинаю думать, что маман к старости стала скрягой.

Алиса поворошила пепел в очаге.

– Откуда у нее деньги? – спросила она.

– Никогда не думала об этом, но полагаю… от нас.

В гуще деревьев под окном чисто и сладко запела птица. Нас. Я всегда подразумевала под этим словом меня и моего мужа, но все это время он вел двойную жизнь. О какой из своих женщин он думал в первую очередь? Я сняла обручальное кольцо и снова надела его. Сняла, надела, сняла, надела.

– Вы выросли здесь?

– Что? Нет. В Бартоне. Маман живет в этом доме всего несколько лет.

– Бартон? Но разве не там…

– Да.

Алиса широко распахнула глаза.

– Ваш муж поселил любовницу в вашем доме?

– Я не считаю его своим, но да.

– Почему не считаете?

Я почувствовала, как она уставилась на меня своими золотистыми глазами.

– Я была там несчастна.

Алиса издала смешок, снова подобрав под себя ноги.

– Как в усадьбе может быть плохо? Разве у вас не было красивой одежды, вкусной еды, слуг?

Я не улыбнулась. Она позволила мне заглянуть в свою жизнь – пусть лишь сквозь замочную скважину, но все же. А теперь, не отрывая проницательного взгляда от моего лица, ждала, когда я решу, что рассказать ей. Я вздохнула и, подражая ей, подобрала под себя ноги.

– Мой отец умер через несколько лет после моего рождения. Я его не помню. Мы жили вдвоем с маман. У меня не было ни друзей, ни двоюродных братьев и сестер для игр, только моя птица Сэмюэл. Однажды я оставила клетку слишком близко к огню, и он умер. Единственный мой друг. Я была несчастным ребенком. Когда я шалила, маман угрожала отправить меня к мужу. Нужно было завести другого питомца, который скрасил бы мое одиночество, но я не стала.

– К мужу? – внезапно спросила она. – Вы имеете в виду Ричарда?

– Я была замужем до Ричарда.

Внезапно сцены, которые я с таким трудом пыталась забыть, снова ожили: гостиная, материнская юбка, исчезающая за углом, низкий надтреснутый голос мужа: «Подойди ко мне, Флитвуд». Его большая рука, тянущаяся, чтобы усадить меня к себе на колени.

– Вы уже были замужем? Значит, вы… разведены?

– Боже, нет. Брак был аннулирован, чтобы я смогла выйти замуж за Ричарда. Маман решила, что Бартоны и Шаттлуорты составят более выгодную партию. Не согласись Ричард, быть бы мне по-прежнему замужем за мистером Молинье. – Как давно я не произносила его имени вслух. – И мне не кажется, что он был хорошим человеком.

Алиса притихла и задумалась.

– Сколько вам было лет, когда вы вышли замуж в первый раз? – поинтересовалась она.

– Четыре.

От потрясения Алиса на какое-то время потеряла дар речи. Потом спросила:

– А ему?

– Около тридцати.

– Какой ужас, – прошептала она.

– Я видела его лишь дважды: один раз в Бартоне, а второй на нашей свадьбе. После этого маман забрала меня домой до того времени, пока я не буду готова стать его женой. К счастью, этот день никогда не настал.

Лицо Алисы выражало острую жалость и еще какое-то печальное сочувствие, будто она тоже знала, как устроен мир, и многое повидала.

– Почему ты так смотришь? – Я едва не рассмеялась. – Думаешь, я могла выбирать себе мужа? Приглянуться кому-то в таверне?

– Вообще-то да.

– Дело в том, что я все равно выбрала бы Ричарда.

– Вы, наверное, очень сильно его любите.

– Да, – коротко ответила я. – Он спас меня от безрадостного будущего и дал мне новое. Моим мнением по этому поводу никто не интересовался. А вот ты – ты везучая. Выбирай любого, кто понравится.

Алиса слегка улыбнулась.

– Меня еще никто не называл везучей.

– В таверну приходит много мужчин?

– Пьяниц – много.

– Значит, выбор есть.

Мы обе засмеялись, и последовала приятная пауза. Я подумала: наверное, так чувствуют себя подруги.

– Не могу даже думать о возвращении домой, – проговорила я через некоторое время, снова становясь серьезной.

– Что же вы будете делать? – спросила Алиса.

– Ума не приложу. – Я снова и снова крутила на пальце обручальное кольцо. – Хочешь, расскажу тебе одну легенду?

– Да.

– Не знаю, откуда она взялась, но крестьяне в Бартоне, где был мой дом, говорят, будто бы когда-то вокруг деревни бегал дикий кабан, разоряя лес. Мой отец предложил мою руку тому, кто сможет его убить. Устроили охоту, и в день Лаврентия Римского старший сын Шаттлуорта сразил кабана. В тех местах даже есть таверна под названием «Кабанья голова», хотя не знаю, что появилось раньше – это название или легенда.

Алиса нахмурилась.

– Но ваш отец умер, когда вам…

– Это всего лишь предание. И знаешь, что самое интересное? Я до ужаса боюсь кабанов.

– Почему?

Я пожала плечами.

– Меня преследуют кошмары о них. Должно быть, я слышала эту небылицу в детстве, потому что этот страх у меня, сколько себя помню. На фамильном гербе Бартонов изображены три кабана.

Я никому еще не рассказывала столько о себе, кроме Ричарда, и чувствовала себя слегка беззащитной. Алиса молчала.

– А вот ты наверняка ничего не боишься, – сказала я.

– Боюсь, – ответила она, вытягивая болтающуюся нитку из фартука. – Я боюсь лжи.

Вскоре после полуночи я внезапно проснулась. В комнате царила кромешная темень, чуть пахло сгоревшим свечным фитилем. Меня разбудил то ли шум, то ли движение. Это мог быть Пак, который повадился иногда спать вместе с нами в комнате. Я снова закрыла глаза и попыталась поудобнее устроиться под стеганым одеялом, но не могла избавиться от ощущения, будто на меня кто-то смотрит. Я отбросила одеяло и, давая глазам привыкнуть к темноте, перебралась на край кровати, чтобы взглянуть на ложе Алисы. Белое белье слегка светилось в лунном свете. Узкая кровать была пуста.

За спиной послышался шорох, и я сразу же поняла, что в комнате есть кто-то еще. Я медленно повернулась, вглядываясь во мрак, и чуть не подпрыгнула, увидев высокую фигуру в белой ночной рубашке, стоящую прямо у изголовья моей кровати. Крик замер у меня горле.

– Алиса? – прошептала я, едва слыша свой голос из-за стука крови в ушах.

Она не двигалась, лишь слегка раскачивалась. Лица ее я не видела.

– Алиса, – громче произнесла я. – Ты меня пугаешь.

Она молча подошла к своей кровати и легла. Мне потребовалось много времени, чтобы унять колотящееся сердце, и, когда я засыпала, края окна уже посветлели.

– Ты помнишь, что было ночью? – спросила я Алису утром, когда она терла себя холщовой тряпицей.

Она удивленно уставилась на меня.

– Ты стояла у моей кровати.

– Я?

– Да. Ты напугала меня. У меня чуть сердце не остановилось.

Она, казалось, удивилась и ответила, что ничего не помнит.

– Ты ходишь во сне?

– Да, но только… – Она замолчала и продолжила мыться.

– Только что?

– Ничего.

Через несколько дней я снова проснулась от того же чувства, и она стояла рядом, озаренная лунным светом, похожая на призрака, затем то же самое повторилось спустя какое-то время. Меня это всегда тревожило: создавалось впечатление, будто она оберегает меня от чего-то, и, как я подозревала, сама не знает, от чего именно.

Кухаркой в доме маман была женщина по имени миссис Нейв, и именно благодаря ей ко мне после долгой зимней спячки вернулся аппетит. Она кормила меня яблочным пирогом, хлебом с маслом, печеньем, имбирными пряниками и марципаном. На стол подавали нежную семгу со сливочным соусом, приправленным петрушкой, устричные пироги и говядину, чрезвычайно мягкую и розовую в середине. А еще картофельное пюре и морковь в масле, и сырные пирожки, обжигавшие язык. Каждый вечер я пила rosa solis – бренди с корицей, – и на мои впалые щеки вернулся румянец. Не тошнило меня ни разу. После нашего с Алисой разговора о материнском домохозяйстве я велела заменить уголь в камине на дрова, а сальные свечи на восковые, дав указание поставщикам отправлять счета напрямую Ричарду.

Однажды утром перед рассветом меня разбудило шевеление ребенка. Я положила руки на свой натянутый, как барабан, круглый живот, смакуя это странное ощущение и прислушиваясь к ровному дыханию Алисы. Мне вспомнились слова доктора Дженсена, как часто бывало в эти одинокие утренние часы, и я выскользнула из кровати и подошла к окну. Небо уже стало ярко-синим, но окружающий дом лес еще лежал в тени. За лесом находилась деревня.

В теплой комнате стояла духота, и я нашла плащ и накинула его поверх ночной рубашки. В коридоре было тихо, дверь в комнату маман в дальнем конце закрыта. Я бесшумно спустилась в кухню, мечтая о спелой груше или сочном персике. Отыскав грушу в корзине на полу, я направилась к задней двери, повернула ключ и вышла из дома насладиться фруктом, когда забрезжила заря и над головой запели птицы. Сок груши стекал по рукам и подбородку, я стояла под широким небом, думая обо всем сразу, не в силах успокоить ум. В животе толкались и пинались крошечные кулачки и ножки.

– Доброе утро, – прошептала я. – Давай встречать рассвет.

Кожа снова зудела, и я рассеянно почесалась, как вдруг мое внимание привлекло что-то на опушке леса – животное, петляющее среди деревьев. В утренней полумгле оно казалось того же цвета, что и Пак, но пес крепко спал в комнате на турецком ковре. Я прижалась к стене и наблюдала, как зверь прячется за стволами, как будто пробирается к дому, желая остаться незамеченным. Это была лиса. Я не отрываясь смотрела на нее, каждый из нас ожидал движения от другого, и вдруг большая птица, грач или ворон, взлетела с верхушки дерева и захлопала крыльями, каркая в утренней тишине. Когда я снова опустила взгляд, лиса исчезла, но что-то в ее облике потянуло за ниточку у меня в голове. Только вернувшись в свою комнату, где Алиса убирала постель, я поняла, что это было. Когда я вошла, она подняла голову, и меня осенило: ее глаза были такого же цвета, как у лисицы, словно блестящие на солнце монеты.

Пришли сразу два письма: одно мне, другое маман, оба от Ричарда. Хотя это были всего лишь листки бумаги, мне показалось, будто он прибыл сюда самолично, вторгнувшись в дом, где его не ждали. Его наклонный почерк всегда выглядел торопливым, даже если он тратил на письмо весь день, и вот так же его рукой было выведено мое имя. Маман открыла письмо сразу же, а я положила свое в карман.

Алисы в доме не было. Она проводила много времени в лесу, разыскивая растения, которые могла посадить в огороде, и часто, выглянув в окно, я видела, как ее белый чепец прыгает среди зелени, или как она опускается на корточки, подобрав юбки. Через несколько дней после того, как у меня начался зуд, она пришла с огорода на кухню с горстью гладких зеленых листьев, а потом принесла их к нам в комнату. Она велела мне потереть листьями там, где чешется, и вскоре зуд полностью прошел и моя кожа снова стала молочно-белой.

– Когда мы ехали сюда, ты сказала, что от детей больше хлопот, чем пользы.

Я стояла в огороде, созерцая ее за работой. Алиса присела на корточки и вытерла перепачканную землей щеку тыльной стороной руки. Несмотря на прохладный весенний день, она вспотела от усердия.

– А сама сажаешь травы, чтобы помочь окрепнуть тому, кто еще не рожден, – задумчиво произнесла я. – Может быть, ты боишься иметь детей, зная, как они появляются на свет? Обычно повитухи старые и сами уже вышли из возраста деторождения, по крайней мере те, кого я видела.

– Может, и так.

Она казалась одновременно сосредоточенной и рассеянной. Я посмотрела, как она выдергивает сорняк и бросает его в корзину, и решила войти в дом, поскольку свежий ветер перестал быть приятным, но тут она заговорила.

– Сколько детей вы хотите иметь?

Я обхватила себя руками и ответила:

– Двоих. Чтобы им никогда не пришлось быть в одиночестве, подобно мне.

– Мальчика и девочку? – уточнила она.

– Двух мальчиков. Я бы никому не пожелала судьбы девочки.

Послание Ричарда так и оставалось, забытое, в кармане платья, но через два дня маман решила, что пора обсудить мой брак. Я знала, что последует за характерным движением, которым она положила ложку, – прямо видела, как она пробует имя моего мужа на вкус.

– Флитвуд, – начала маман. – Ты уже думала о возвращении в Готорп?

– Нет.

– Не думала?

Я бросила взгляд на Алису, которая сидела прямо напротив меня и рассеянно помешивала кашу с медом.

– Нет.

– Тогда скажи мне, – маман снова взяла ложку, – о чем ты думала все это время.

Только тогда я заметила лежащую рядом с ней Библию короля Якова. Она перехватила мой взгляд и взяла книгу в руки, открыв место, заложенное лентой.

– Пока едим, давайте поразмышляем над этим стихом из Евангелия от Луки. «Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете». – Она положила книгу рядом с тарелкой и снова взяла ложку. – Что ты можешь сказать по этому поводу, Флитвуд?

Я сделала задумчивое лицо.

– Я могу сказать, что благодаря своей Библии король присутствует в каждом доме и на каждой книжной полке. Он призывает нас не судить других, а сам, кажется, только этим и занимается. Паписты, ведьмы…

– Король не писал Библию, Флитвуд. Это слово Божье. О ведьмах же король пишет в собственных сочинениях.

– В самом деле?

Она встала и вышла из комнаты, но скоро вернулась с тонким томиком в мягком переплете из черной телячьей кожи и вручила его мне. Я отодвинула свою миску и открыла книгу. Под изображением дьявола было напечатано слово «Демонология». Тело властелина ада лизали языки пламени, за спиной у него расправлялись большие крылья. Я взглянула на маман, и та знаком велела мне читать дальше.

– «Написано высокочтимым и всемогущим сувереном Яковом», – произнесла я.

Алиса смотрела на книгу у меня в руках, и я вспомнила, что девушка не умеет читать. Я перевернула страницу и пробежала глазами слова короля.

– Что там говорится? – поинтересовалась Алиса.

– «Пугающее изобилие в сии времена и в сей стране гнусных прислужников диавола, ведьм и чародеев сподвигло меня, возлюбленный читатель, отправить сей трактат…» Он написал книгу о колдовстве? – спросила я маман, перелистывая томик, который оказался весьма доскональным трудом.

– Лет двадцать назад, а может, и больше, на корабль, на котором он плыл в Шотландию, наслали порчу. Сотню ведьм его величество предал суду за государственную измену. Процессы против ведьм проводятся там двадцать раз в год. Не так давно казнили одну дальнюю родственницу мальчика-конюха; здесь, в Уэстморленде, мы недалеко от границы. Твой друг Роджер Ноуэлл всего лишь уловил дух времени, Флитвуд. В расправах с еретиками нет ничего нового.

Мне на ум пришли слова, нацарапанные паукообразным почерком Ника Баннистера: «Алиса Грей, оттуда же».

С тех пор, как мы прибыли сюда, та опасность была легко забыта, по крайней мере мною. Мне подумалось, живет ли еще в Рид-холле девочка Дженнет.

– Но ведьмами теперь называют всех подряд, – возразила Алиса моей матери. – Эти мирные женщины занимаются своим ремеслом, как повелось исстари. Только когда нынешний король воцарился на троне, люди стали их бояться. Неужели вы никогда не нуждались в помощи знахарки?

Маман задрожала от злости.

– Как смеешь ты обращаться ко мне в столь дерзкой манере в моем собственном доме? Ты повитуха или знаток политики?

Я бросила Алисе предупреждающий взгляд, и она медленно покраснела.

– Джилл всего лишь хочет сказать, что, похоже, не все из осужденных за колдовство виновны, – быстро вставила я.

От ярости шея маман пошла алыми пятнами.

– Вы защищаете этих обожательниц дьявола, которые используют кровь, кости и волосы в своей ворожбе? По-вашему, это мирное занятие? Они безбожники.

Теперь Алиса сидела опустив глаза – она поняла, что лучше молчать.

– Довольно, – продолжила маман, расправляя салфетку на коленях и обращаясь ко мне. – Обратимся к насущному вопросу: когда ты вернешься в Ланкашир к своему супругу? Вы отдохнули друг от друга, и тебе пора ехать назад. Ты замужем, а жены живут дома, а не со своими матерями.

– Что, если Ричард привез туда ту женщину?

– Он ничего подобного не сделает.

– Значит, я полагаю, она и впредь будет жить в нашем доме в Бартоне?

– А где же еще? В вашу церковь она не ходит, ничем тебе не мешает, глаза не мозолит – вот и выброси ее из головы.

Я бросила на стол книгу короля.

– Не могу я выбросить ее из головы. Вам легко говорить, но это не ваш муж имеет любовницу. Как вы можете защищать ее? И его? Если он такой ангел, почему вы живете в бедности, словно фермерша?

– Я довольна своей судьбой и тебе советую не роптать, – холодно ответила маман. – Ричарда, без сомнения, оттолкнул твой отвратительный характер.

– Его оттолкнула необходимость иметь наследника, тогда как его жена не может его ему родить. – Глаза у меня защипало, горло перехватило.

– Флитвуд, думаешь, Ричард – единственный мужчина, имеющий любовницу и бастарда?

Почувствовав начинающийся зуд, я запустила пальцы в волосы, поскребла шею.

– Сейчас вы скажете, что у отца их было целых двадцать штук.

– У твоего, конечно, не было. А у моего были.

Я уставилась на нее.

– У моего отца было три жены, и у всех них ко времени венчания имелись дети от него. Когда первые две умерли, следующая вместе с отпрысками уже была готова поселиться в доме. Я тогда еще не родилась, – быстро добавила она, – но у меня было много старших братьев и сестер. Отцовское завещание заняло десять страниц – он оставил всем понемногу.

– Значит, вы хотите сказать, – медленно произнесла я, – что, если я умру, эта женщина легко займет мое место, привезет своих детей, а обо мне никто и не вспомнит?

– Что ты болтаешь! – воскликнула мать. – Ничего подобного я не говорила. Пока ты можешь рожать, твое место в семье незыблемо. Подари своему мужу наследника, и никому не будет дела до той другой женщины, так же как никому нет дела до сотен других женщин и их бастардов, живущих по всей стране.

Она с силой оттолкнула стул, скрежетнув ножками по половицам, и решительно вышла из комнаты. Дождавшись, когда ее шаги застучат по каменным плитам в коридоре, я взяла королевскую книгу и швырнула ее в стену.

Но «Демонология» объявилась в тот же день снова в постели Алисы. Когда она с грязными ладонями пришла из огорода, я спросила ее, как книга оказалась у нас в комнате.

– Ты ведь не умеешь читать.

– Не умею, – ответила она, наливая воду из кувшина в тазик, стоящий на туалетном столике. – Но хотелось посмотреть на нее. Вы мне не почитаете? Мне интересно знать, что он говорит. Король.

– Зачем?

Грязно-коричневая вода плескалась через края тазика, когда она терла кисти и запястья.

– Пожалуйста, – попросила Алиса и добавила: – Я грубо разговаривала с вашей матушкой. Мне не следовало быть такой развязной.

– Не придавай этому значения. Я вот не придаю. – Я села в изножье раскладной кровати, дотянулась до «Демонологии» и пролистала страницы. – Ума не приложу, зачем это написано в форме диалога.

Алиса непонимающим взглядом посмотрела на меня.

– Диалог, как в театре.

– Никогда не была.

Я открыла третью главу.

– «Эпистемон говорит: „Прошу вас также не забыть поведать, что суть рудименты дьявола“».

– Рудименты?

– «Я имею в виду чародейства такого рода, каковые зачастую пускают в ход неразумные жены для исцеления всяких тварей от наведенной порчи, для ограждения их от зла… для изгнания червей, врачевания лошадиных увечий, совлечения покрова тайны либо свершения подобных неисчислимых деяний одними словами, не прилагая ничего напрямую к недужным членам, аки творят лекари».

– Что это значит?

– Речь идет про то, что можно воздействовать на человека одними словами, – сказала я. – Исцелять или калечить, даже не приближаясь. С трудом верится, что король находил время писать это, управляя Шотландией.

– Не понимаю, зачем ему писать об этом книгу. Хотя, будь у меня возможность, может, я бы тоже написала, – улыбнулась Алиса.

Я засмеялась.

– Ты? Книгу? Женщины книг не пишут. Кроме того, сначала надо научиться читать.

– Письма же можно писать, почему же книгу нельзя?

– Алиса, – мягко произнесла я, – так не делается. – Тут мне в голову пришла мысль. – Ты видела, как выглядит твое имя на бумаге?

Она помотала головой.

– А хочешь увидеть?

Алиса кивнула, и я вынула письмо Ричарда, все еще обернутое лентой, принесла из ящика стола, стоявшего в углу материнской комнаты, перо и чернила и села рядом с девушкой на раскладную кровать. На четвертушке листа рядом с лентой я написала «Алиса» и, подув на чернила, передала письмо ей. Девушка улыбнулась и взяла его у меня, держа так, словно бумага сверкала на свету.

– А что тут сказано? – спросила она, указывая на буквы, теснящиеся вокруг красной ленты.

– Это мое имя.

– Почему оно длиннее моего, а произносится почти одинаково: Флит-вуд, Али-са?

– С буквами иначе. Вот эти завитушки – это буквы. А-Л-И-С-А. Каждая обозначает отдельный звук, но все вместе они звучат иначе. – В верхнем правом углу я отчетливыми печатными буквами написала ее имя и передала ей перо. – Попробуй.

Она так неловко схватила перо, что я засмеялась.

– Нет, вот так.

Я показала. Дрожащей рукой она скопировала «А» в другом углу и повторила остальные буквы. Когда она показала мне написанное, я разразилась смехом.

– Что? – спросила она.

– Когда «А» отдельно, получается слово «лиса».

– Лиса?

– Если отделить первую букву от твоего имени, получается «лиса».

– Что?

Она так наморщила лицо, что я невольно рассмеялась. Потом девушка заулыбалась, и скоро мы катались по кровати, как две слабоумные молочницы, схватившись друг за друга, тогда как по лицам текли слезы.

– Научись сначала писать «А», – посоветовала я ей. – Потом другие буквы.

В тот вечер, раздеваясь перед сном, я увидела на столе бумагу и лежащее рядом перо. Послание Ричарда оставалось нераспечатанным и непрочитанным, а в одном оставшемся углу по бумаге тянулась маленькая армия букв «А», как нашествие лис. Нашествие Алис. Я улыбнулась своим мыслям.

Из нашей с Алисой комнаты был виден передний двор, а также склон холма с подъездной дорогой к имению и обрамляющий ее с обеих сторон лес, где в изобилии водились куропатки и фазаны. Однажды утром снаружи раздался стук копыт, и я решила, что наконец приехал Ричард. Но подойдя к окну, я увидела спускающуюся из седла молодую женщину в горохово-зеленом платье с талией, о которой я могла только мечтать, и вторую, попроще, в алом платье, стоящую рядом. Я узнала их и ахнула.

– Приехали сестры Ричарда, – сказала я Алисе, задыхаясь от ужаса.

В то утро я встала поздно и, только что закончив завтракать, сидела в пеньюаре, изнывая от жары и предаваясь лени. Отпрыгнув от окна, я бросилась укладывать волосы на валики. Маман уехала в деревню, но я не знала, когда она вернется, так что мне пришлось играть роль хозяйки.

Миссис Энбрик, экономка, подошла к моей двери и энергично постучала.

– Мадам, к вам с визитом ваши невестки.

Экономка была приветливой, приятной женщиной с мягкой кожей и лучистыми глазами – я диву давалась, как они с маман уживались в течение столь долгого времени. Судя по голосу, сейчас она пребывала в радостном оживлении: гости редко заглядывали в этот дом. Я поблагодарила ее и, когда шаги смолкли, обернулась к Алисе и тихо проговорила:

– Не показывайся им. Разумнее остаться здесь.

– Они ведь не знают, кто я?

– Нет, но они невероятные болтушки, и у них нюх на сплетни, как у охотничьих собак, так что лучше не попадаться им на глаза.

Я закрыла за собой дверь.

Элеонора и Анна сидели в гостиной маман, где всегда было прохладно. Однако из окна открывался приятный вид на регулярный сад на заднем дворе, устроенный в старомодном стиле, скорее по необходимости, чем ради красоты, поскольку на этих высоких, продуваемых ветрами пустошах выживали только самые выносливые растения.

У обеих сестер Ричарда, как и у него, были светлые волосы и чистые серые глаза, но Элеонора отличалась привлекательностью, а Анна обладала заурядной внешностью.

– Флитвуд! – заворковали они, когда я вошла.

Обе мгновенно заметили мой живот, обтянутый серебряной тканью и выступающий между половинками верхнего платья без рукавов. Мы расцеловались и уселись у окна, где слабое солнце ласкало мне лицо.

– Мы услышали, что ты будто бы здесь, и это оказалось правдой! – бойко заявила Анна. – И без Ричарда!

– Да, без Ричарда. – Я попыталась выдавить улыбку. – От кого вы слышали?

– Мы гостили у друзей в Кендале – ты знаешь Беллингемов из Ливенс-холла?

Я отрицательно покачала головой.

– Одна из их служанок – кузина одной из здешних девушек с кухни. Мы не смели поверить этому, когда она сказала, что ты приехала сюда на лето, но много ли в графстве женщин по имени Флитвуд Шаттлуорт? И вот ты здесь! Совсем одна?

– Совсем одна.

Почувствовав облегчение, я удобно откинулась на спинку кресла. Почистить зубы я не успела, и во рту все еще сохранялся кислый утренний вкус.

– Это ненадолго. – Элеонора указала на мой живот. – Какая ты забавная: уехала от мужа, можно сказать, на сносях. Полагаю, жены дворян в здешних местах делают что заблагорассудится.

Она издала звонкий смешок. Слушая ее, ни за что не скажешь, что она провела всю жизнь в лондонском особняке.

Прежде чем я успела поинтересоваться, о чем еще поведала служанка, Элеонора продолжила:

– Как это волнующе: новый наследник Шаттлуортов. Ты приготовилась? У тебя есть повитуха?

Я кивнула.

– Ну, передашь ее мне, когда разрешишься от бремени. В последнем письме я намекнула на это Ричарду, но тогда еще ничего не было решено. До конца года я выйду замуж!

Я изобразила восторг.

– Чудесная новость. Кто будущий муж?

– Сэр Ральф Эштон.

И Анна, и Элеонора были старше меня. Когда мы с Ричардом поженились, я была в восторге от возможности провести полгода с ними в Лондоне, однако после тринадцати лет одиночества отвыкла от светских разговоров, от непрестанных любезностей и подтрунивания. Всю жизнь мне хотелось иметь сестер, но, стоило им у меня появиться, не могла дождаться, когда избавлюсь от них, их болтовни, проворных маленьких ручек и бесконечных расспросов.

– Флитвуд! – отвлекла меня Элеонора от размышлений. – Я говорю, свадьба, скорее всего, состоится в Михайлов день. К концу сентября ребенок уже родится?

– Возможно.

Я размышляла, что им известно – и известно ли вообще – о любовнице Ричарда, Джудит, но, пока я прикидывала, стоит ли об этом спрашивать, миссис Энбрик принесла графин с хересом и три венецианских бокала. Она одобрительно посмотрела на нашу женскую компанию, довольная тем, что дом открыл двери для общества. Щедро наполнив бокалы, я провозгласила тост за предстоящую свадьбу Элеоноры. Анна улыбалась, но я видела, что на самом деле она удручена отсутствием брачных перспектив. Я невольно подумала, что она, как и Алиса, счастливица. Бокал я осушила полностью; херес был сладким, но в то же время обжигающим.

– Флитвуд, почему ты здесь одна, без Ричарда? – спросила Анна, слабо улыбнувшись и поправив платье.

С бледными лицами, в сверкающих на солнце фрезах они были похожи на две маргаритки.

Я потянулась рукой к собственному воротнику, чтобы почесать под ним.

– Я…

Внезапно ребенок толкнулся, и мои руки мгновенно легли на живот.

– Он шевелится?

– Да.

– Можно потрогать?

Я была слишком удивлена, чтобы отказать, и в мгновение ока четыре маленькие белые руки прижались к моему платью. Мне это было неприятно, и я неловко заерзала.

– Как удивительно и странно! – восклицали они, широко распахнув глаза и глядя на мой живот.

Я пожелала, чтобы ребенок успокоился, и он угомонился.

– Как ваша мать? Она будет скучать по тебе, Элеонора, когда ты покинешь Форсетт.

– Здорова, но выезжает теперь реже, – ответила Элеонора. – Полагаю, она будет тосковать по мне. Но с ней ведь останется Анна, – самодовольно добавила она.

– Какие новости в Йоркшире? – поинтересовалась я.

– Ничего интересного. Не то что в Ланкастере.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты, разумеется, знаешь о ведьмах из Пендла? Ходят слухи, что будет суд и человек десять приговорят к повешению. Слуги в Ливенсе поговаривают, такой казни стольких ведьм сразу Англия еще не видела. Неужели ты ничего не слышала?

Я перевела дух.

– Слышала кое-что.

Я подумала об оставшейся наверху Алисе, которая склонилась над туалетным столиком с пером в руке. Пергамента у нас не было, поэтому прописью ей служили страницы материной «Демонологии» – освоив написание своего имени, она уже выводила фамилию.

– Ну и что ты об этом думаешь?

– Даже не знаю, ведь я здесь, – холодно произнесла я. – И не слушаю болтовню прислуги.

Элеонора при этих словах вспыхнула, а Анну передернуло.

– Интересно, как они выглядят. Я рада, что у нас в Йоркшире нет ведьм, я бы спать по ночам не смогла.

Элеонора издала высокий звонкий смешок.

– Вряд ли тебе грозит опасность, Анна. Они колдуют только друг против друга и против своих странных соседушек. Говорят, замуровывают в стены своих домов кошек и колют младенцев иглами, чтобы пить их кровь. И, судя по всему, Ланкашир ими просто кишит. Ты уверена, Флитвуд, что хочешь вернуться и растить там сына? – поддразнила меня Элеонора.

– Они убивают детей, – с восторгом добавила Анна. – А еще будто бы держат животных, в которых вселяется сам дьявол.

– Во всяких лягушек, и крыс, и котов! – выкрикнула Элеонора, и сестры скорчились от смеха.

– Вы знаете женщину по имени Джудит? – перебила я их.

– Джудит? Нет. Она что, ведьма?

Я не ответила и снова наполнила бокалы. Херес быстро одурманил меня, и язык развязался.

– Давайте прогуляемся по саду. На улице тепло.

Дело было в том, что я больше не могла ни секунды сидеть с ними в этой убогой комнате. Мы встали, и у меня закружилась голова. Я вывела их наружу; небо было бледным, а ветер теплым. Мы прошли вдоль бокового фасада дома, Элеонора собрала букетик цветов и прижала его к груди.

– Я похожа на невесту? – спросила она.

– Самую красивую из всех, что я видела! – ответила Анна.

Они принялись кружиться в своих юбках, поворачивались снова и снова, но Анна вдруг остановилась, заметив, что я не смеюсь и не дурачусь вместе с ними.

– Флитвуд, знаешь, ты какая-то не такая, – проговорила она. – Точно не знаю почему; что-то в тебе… того.

– Красноречива, как всегда, Анна. – Элеонора хрюкнула, как свинка.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Вообще-то ты всегда была довольно меланхоличной. Но сейчас как будто… тебе это к лицу.

– Меланхолия?

– Да, ты слегка печальная. Но выглядишь по-другому, словно старше стала… Словно что-то знаешь.

– Этого мне только не хватало, – пробормотала я. – Я бы предпочла не знать.

Элеонора в замешательстве взглянула на меня.

– О чем?

Вокруг нас все замерло; ветер на мгновение стих. У меня мутилось в голове от хереса, яркого солнечного света, зеленых склонов вокруг.

– О вашем брате, – с невинным выражением лица ответила я.

Анна тоже остановилась, и они обе молча уставились на меня.

– И его любовнице. О ребенке, которого она ждет. Вы не знали?

Симпатичный букетик выпал из рук Элеоноры, рассыпался по тропинке. На их лицах были одинаковые гримасы ужаса.

– Ты шутишь.

– Я видела ее собственными глазами. Она живет в Бартоне, в моем родном доме. Там он прячет ее.

Стая птиц взлетела с растущих поблизости деревьев, захлопав крыльями у нас над головами. Я посеяла семена, и теперь, хочу я того или нет, они прорастут.

– Ты уверена? – слегка дрожащим голосом спросила Анна.

– Совершенно. – Я проглотила ком в горле.

– Но вы ведь женаты всего…

– Четыре года.

Сейчас мне было семнадцать, но я столько всего пережила, будто мне вдвое или втрое больше. Мой муж уже завел любовницу, хотя я еще не стала почтенной матроной с седеющими волосами и морщинами у глаз. Я подозревала, что была даже моложе нее, но каждый раз, когда думала о ней, она становилась в моих глазах только красивее. Ребенок, которого я хотела подарить Ричарду, сейчас представлял собой намного бо́льшую ценность: он гарантировал мне место в доме и в семье. Без него я была бы лишь декоративным элементом, женой только по названию. Сейчас я отдавала себе в этом отчет. Если это дитя умрет внутри меня, как остальные, я могу с тем же успехом навсегда остаться в материнском доме, ибо тогда во мне не будет никакой надобности. Мысль об этом заронила в мою душу твердое зерно ужаса. Я должна родить Ричарду наследника, чтобы обеспечить себе будущее, ибо, если ребенок умрет, мне лучше умереть вместе с ним.

В угрюмом молчании мы еще два раза обошли вокруг сада; временами Анна и Элеонора делали неловкие замечания по поводу неприветливой погоды и о том, как сильно Уэстморленд отстает от Йоркшира в модах, и сшил ли кто-то из Беллингемов в последние пять лет себе новое платье.

Скоро они засобирались в путь, сказав, что не станут дожидаться возвращения маман, а заберут из таверны в деревне своего управляющего и отправятся обратно в Йоркшир. Но когда мы шли к конюшням и проходили мимо двери кухни в задней части дома, она открылась и на пороге внезапно возникла Алиса.

В старом фартуке поверх одежды, с корзиной в руках, она слегка округлила рот от неожиданности. Мы обменялись долгими взглядами, и Анна с Элеонорой заметили эту минутную неловкость, поскольку обычно прислуга остается незамеченной.

– Кто это? – спросила Анна.

Я облизала губы.

– Никто. Алиса, иди в дом.

Я натянуто улыбнулась ей и продолжила путь. Алиса не двинулась с места, и тут я поняла, что сказала. Земля словно ушла у меня из-под ног, накренилась, потом выровнялась. Через мгновение Алиса отступила в кухню, и дверь закрылась.

Ужас угнездился у меня в животе, извиваясь и скользя, как угорь, и я не осмеливалась взглянуть на Анну и Элеонору, ибо не знала, много ли им известно. Но я точно знала, что надо вести себя как ни в чем не бывало, будто бы Алиса действительно никто.

– Знаете, я вдруг почувствовала, что очень устала, – слабо промолвила я. – Может быть, послать за вашими лошадьми? Думаю, мне нужно прилечь.

Как только мы торопливо распрощались и сестры Ричарда поскакали вниз по продуваемому ветрами склону, я вернулась в гостиную, где допила остатки хереса из графина. Случилось нечто очень дурное, и я не могла предугадать, какими бедами отзовется моя оплошность. Глупо было с моей стороны рассказывать девушкам о любовнице Ричарда; это ничуть не улучшит мое положение, а мужа только прогневает. И произнести в открытую имя Алисы… Девушки, конечно, не знают, что это та самая Алиса Грей, чье имя в списке ведьм, которых могут разыскивать для привлечения к суду в соседнем графстве. Или знают?

К тому времени, когда поднялась в свою комнату, я была пьяна, а еще даже не наступил полдень. Алисы нигде не было видно, поэтому я села на край кровати и скинула туфли.

Сестры Ричарда и его мать – если та еще не знает о содержанке сына, – несомненно, попеняют ему по поводу Джудит, и теперь он может осерчать на меня еще больше. Не исключено, что я стану предметом пересудов и в Йоркшире, и в Ланкашире, и мое имя будут трепать в парадных залах и столовых. Впрочем, злилась я больше на мужа, чем на себя. Это он во всем виноват, и маман тоже хороша – знать о Джудит и скрывать это от собственной дочери, причем постоянно допекая меня требованием родить ребенка, как будто я сопротивлялась, как будто не осознавала важности появления на свет наследника. Раньше я думала, что подвела всех, не справившись со своей прямой обязанностью, но, лежа на кровати, куда лился теплый свет, пришла к заключению, что они тоже меня подвели.

Но не все.

Видимо, я заснула, потому что в какой-то миг почувствовала на лице что-то влажное. Открыв глаза, я увидела Алису, склонившуюся надо мной с тазиком и мокрой тряпкой.

– Я подумала, у вас жар, – сказала она.

Язык у меня пересох, и я все еще чувствовала давешний дурман. Подмышки вспотели.

– Слишком много хересу выпила, – объяснила я.

Ребенок внутри меня тоже угомонился, убаюканный сладким вином. Слова невесток эхом звучали у меня в ушах: «В Ланкастере много чего происходит».

– Я беспокоюсь, – сказала я, садясь.

Небольшая складка прорезала лоб Алисы между бровями, и в глазах появилась тревога.

– О том, что произошло в саду?

– Да. Я назвала твое настоящее имя. Прости. Не знаю, известно ли им… да бог знает, что им известно. И еще больше меня тревожит, кому они расскажут.

– Но рассказывать нечего. Нет ничего подозрительного в том, что вы разговаривали со служанкой.

– Только если им неведомо, кто ты. Ах, как я могла забыть, что здесь ты для всех Джилл? Рот бы мне зашить.

Она с озабоченным лицом полоскала тряпку в тазике.

– Алиса, – сказала я. – Маман вернется с минуты на минуту, поэтому я должна спросить об этом сейчас. Расскажи, что ты делала в тот день с Элизабет Девис в лесу.

Ее рука остановилась, пальцы слегка касались поверхности воды. К обычному аромату лаванды примешивался запах земли и растений, которые она подкармливала и выращивала.

– Я бы не спрашивала, если бы не считала это важным.

Помолчав, Алиса подошла к комоду и поставила на него тазик. Не оборачиваясь, она вздохнула.

– Помните, мы сидели в вашей гостиной, и вы спросили меня, где я работаю, а я ответила, что в «Челноке»? И вы спросили, давно ли, а я сказала, не очень.

– Да.

– Тогда я провела там около недели.

Я ждала, затаив дыхание.

– А помните, как застали меня с мертвыми кроликами, когда мы встретились в первый раз?

– Да.

– Я в тот раз и правда заблудилась. Я только начала работать в «Челноке» и искала дорогу покороче.

Она по-прежнему не оборачивалась, стоя лицом к стене, и я созерцала ее длинную шею и узкую спину.

– До этого я служила в трактире в Колне. Однажды утром шла на работу и наткнулась на лежащего на земле человека. Это была тихая тропа, вокруг никого. Человек был бродячим торговцем. Все его товары были рассыпаны дорожкой позади него: булавки, иглы, лоскуты ткани, словно он брел, раскидывая их. Подумала, он мертв, но он оказался жив, что-то бормотал и мычал. Одна сторона лица у него обвисла, глаз не открывался. Я видела такое раньше у матушки.

У меня перехватило дыхание: воздух в комнате был спертым, в горле встал ком, который я не могла проглотить.

– Я отвела его в трактир, и хозяин помог проводить его наверх в комнату и позвал лекаря. Мужчина продолжал бормотать что-то про черную собаку и девушку, которую встретил на дороге, но так невнятно, что мы не могли разобрать, о чем он толкует. Потом тем же вечером появилась девушка. – Алиса оперлась обеими руками о комод, словно боялась упасть. – Она была в сильном расстройстве, рыдала и умоляла о прощении. Я не понимала, в чем дело, пока она не призналась, что околдовала в тот день торговца. Она была вся чумазая, словно с утра бродила под дождем. Я предложила ей войти и обсохнуть у огня, но хозяин и слышать об этом не хотел, заявил мне, что это нищенка, а он не пускает в таверну людей такого сорта. И велел ей убираться. Прежде чем уйти, она сказала, что ее зовут Элисон и что она придет завтра навестить больного.

– Элисон Девис, – прошептала я. – И она пришла?

Алиса кивнула, по-прежнему стоя спиной ко мне.

– И на следующий день, и через день. Но Питер, хозяин таверны, отказывался ее пускать, говорил, что ему не нужны неприятности. К этому времени торговец очнулся, и я смогла разобрать, что его зовут Джон. Я ухаживала за ним, поила пивом, кормила и вытирала рот, когда из него вываливалась еда. Его лицо как будто расплавилось, одна сторона словно помертвела. Не знаю, будет ли оно снова прежним. Он смог кое-что выговорить, назвал имя сына и попросил написать ему, и Питер послал человека.

Как-то утром, когда я сидела с ним одна, снова появилась девушка и, как обычно, стояла во дворе, заламывала руки и плакала, прося пустить ее к недужному. Она была безутешна, все время твердила, что он слег по ее вине. Я решила сообщить торговцу, что она пришла умолять его о прощении, и спросила у него разрешения впустить ее, и он кивнул.

Питера в трактире не было, и мне нужно было обслуживать посетителей. Поэтому я спустилась в зал и попросила ее не задерживаться. Вскоре девушка выбежала из трактира, и я поднялась проведать Джона. Он был словно не в себе, рыдал, трясся, указывал на дверь и твердил: «Ведьма, ведьма».

При этих словах Алиса подошла к окну и выглянула наружу. Стонущий будто от одиночества ветер долетал с вересковой пустоши, скулил за окном, просачивался сквозь оконный переплет.

– Что же случилось потом? – спросила я.

– Он рассказал мне, что с ней была черная собака, та же, что и тогда на дороге. Но я никакой собаки не видела; я не понимала, о чем он бормочет и не бредит ли. А потом появилась бабушка той девушки. От ее присутствия сразу стало холодно. Да-да, все почувствовали, как она вошла. Всем известно, кто она.

– И кто она?

– Ее зовут Демдайк. Обычно она живет отшельницей, но местные ее знают. Я видела ее и слышала, что люди говорят.

– И что же они говорят?

– Всякое: что она, дескать, с причудами, ведьма, мол. Держись от нее подальше, предупреждали. Но она пришла не к Джону Лоу. Она пришла ко мне.

– Но зачем?

– Видимо, Элисон рассказала ей, что я нашла Джона и ухаживаю за ним. И тут она напустилась на меня с угрозами. Припугнула, что наложит на меня проклятие, если я не солгу про Элисон. Требовала от меня сказать, что я никогда ее не видела, что старик все это сочинил, что повредился в уме и не смыслит ни бельмеса.

Но Питер уже написал сыну Джона, и тот вскоре прибыл из Галифакса или откуда-то там. Джон сказал ему, что простил Элисон, что он богобоязненный человек, который верит в милосердие, и что такова воля Божья. Он хороший человек, Джон Лоу. Но его сын Абрахам не хотел и слышать о прощении. Он послал за Элисон и приступил к ней с вопросами. Демдайк явилась вместе с ней, и, думаю, они привели его в ужас. Демдайк все отрицала, кричала и проклинала все на свете, а Элисон плакала. Я же просто стояла рядом, не зная, что делать. Сын повернулся ко мне и спросил: «Ты видела здесь этих женщин раньше? Эта девушка действительно прокляла моего отца?»

Я не могла и слова вымолвить, а Джон визжал, как свинья, загнанная в угол. Его сын Абрахам побагровел и, казалось, готов был убить кого-нибудь. Я очень испугалась и сказала: да, я видела их.

Он пытался заставить ведьм снять порчу, но Элисон не могла это сделать, а Демдайк заявила, что только тот, кто наложил проклятие, способен избавить от него. Так что ничего не попишешь. Абрахам послал за судьей, а Питер меня выгнал, ведь это я привела в трактир Джона, чем причинила заведению столько неприятностей. – Голос у Алисы охрип. – Я прослужила там почти десять лет. Зная, что я прилежная работница, Питер нашел мне место в «Челноке». Там хозяином его шурин.

В голове у меня стало пусто. Все мысли улетучились. Я смотрела на свои маленькие и изящные ноги в белых шелковых чулках. Алиса замолчала, и обе мы долго ничего не говорили, пока я не спохватилась.

– Но при чем здесь Элизабет Девис? Что вы делали с ней в лесу?

– Однажды вечером она пришла в «Челнок». Как-то вызнала, что я теперь там. Элисон и Демдайк арестовали, так что она уже потеряла дочь и мать. Когда она явилась, все на нее косились. Сами понимаете почему. Я испугалась, что потеряю работу и там, и попросила ее уйти. Она пригласила меня прийти к ней в дом в ту пятницу, объяснила, что собирает соседей, чтобы поговорить о том, как помочь узницам. Сказала, что я должна принять участие, потому что я… – Голос у Алисы дрогнул. – Потому что это из-за меня ее дочь и мать попали в тюрьму.

Я покачала головой.

– Но ты ведь просто проявила сострадание.

– Она была в отчаянии… злилась. Я догадывалась, что она просто не знает, что делать, и хотела помочь. И, как дурочка, пошла туда. Нужно было как-то отвадить их появляться у меня на работе и приносить мне неприятности. Но даже после того, как я побывала в Малкин-тауэр, Элизабет подкараулила меня недалеко от вашего дома в лесу. Мне никуда от них не деться.

Теперь в ее голосе звучал подлинный страх. Я вспомнила, как она стонала во сне.

– Но что случилось в Малкин-тауэр? О чем они говорили?

Алиса пожала плечами.

– Мы сидели за столом, ели, и они обсуждали, как помочь Элисон и Демдайк. Это была простая встреча знакомых семьи, соседей и тому подобное. Кроме меня и еще одного человека.

– Кто это был?

Алиса наклонила голову.

– Подруга моей матушки, Копуша Кэтрин.

– А она зачем пришла?

– Она была со мной, когда…

Тут мы обе подпрыгнули от неожиданности: дверь распахнулась, и в комнату ворвалась маман в весьма сердитом расположении духа.

– Тебе не пришло в голову послать за мной в деревню? – грозно спросила она.

Я села ровнее и гневно воззрилась на нее, возмущенная ее вторжением.

– Сестры Ричарда приехали ненадолго. Они завернули к нам по дороге из Кендала в Форсетт.

– Откуда они узнали, что ты здесь?

– Одна из твоих служанок – кузина девушки, работающей в доме, где они гостили.

Черные глаза маман пронзили меня насквозь.

– Что ты им сказала?

– Ничего, – солгала я.

Воспоследовавшая тишина свидетельствовала о ее глубоком недоверии.

– Ужин скоро будет готов, – только и проговорила она и вышла, не закрыв за собой дверь.

Я подошла, тихо притворила ее и снова забралась на кровать. У меня в голове роилось множество вопросов к Алисе, они висели в воздухе, как спелые плоды. Я могла бы протянуть руку куда угодно и легко сорвать любой из них, но выбрала первый пришедший на ум, касающийся ее последних слов.

– Алиса, ты говорила, Копуша Кэтрин была с тобой, когда… что?

Алиса молчала. За окном дул с пустошей ветер, плача почти как дитя. Она закрыла лицо руками.

– Алиса? Что там случилось?

– Я не могу говорить об этом, – прошептала она. – Это невыносимо.

– Что бы это ни было, ты можешь мне рассказать.

Но больше мне от нее ничего добиться не удалось, и я ощущала, как волны материнского раздражения бьются в нашу дверь. Очередная перебранка мне была совсем ни к чему. Спускаясь к ужину, я чувствовала тревогу, как будто еще какая-то стихия, кроме ветра, колотилась в окна, желая, чтобы ее впустили.

В ту ночь у меня был Кошмар. Я проснулась, оцепенев от страха, и увидела у кровати свечу, а за ней знакомое, но встревоженное лицо. Ноги запутались в простыне, и я плавала в поту. От дикого ужаса сердце едва не выпрыгивало из груди, и Алиса сидела рядом со мной, пока мое дыхание не выровнялось, а тени в углу комнаты не перестали меня пугать. Я надеялась, что не кричала, но беспокойство в глазах Алисы и скорбное выражение ее лица убедили меня в обратном.

– Все хорошо, – прошептала она. – Это были кабаны?

Я кивнула и, задохнувшись от смертельного ужаса, провела рукой по внутренней части бедер в поисках крови – но там было сухо. Чуть позже Алиса снова улеглась, и ее дыхание тоже стало ровным. Мы жили у маман уже месяц, и за все это время Кошмар явился впервые.

После того завтрака маман ни разу не упоминала о моем возвращении в Готорп, я тоже, но мне не следовало обольщаться на ее счет. Возможно, будь в моей комнате гипсовая фигура Благоразумия, я могла бы хоть иногда проявлять рассудительность, но старая подруга осталась за много миль отсюда, в моих покоях в Готорпе.

Я сидела в кухне с миссис Нейв, ела печенье, только что из печи, и заглянувшая миссис Энбрик сообщила, что ко мне приехали. В тот день сразу после пробуждения я заметила изменения в атмосфере, смутную тревогу под ложечкой. Мое время истекало.

– Кто там?

Я и так это знала. Черные юбки маман, лоснящиеся, как рыба, скользящая по поверхности пруда, вплыли впереди нее в кухню. На ее лице отражалась готовность к битве.

– Флитвуд, немедленно выйди с кухни, – велела она.

Страх зашевелился в животе, приковав меня к стулу.

Миссис Нейв склонила голову, неловко вытирая пухлые руки о фартук. Я взглянула на маман со всей ненавистью, которую могла собрать, встала и прошла мимо нее, вспомнив, как она развернула письмо Ричарда и умолчала о его содержании. Я и не подумала спросить у нее, о чем он ей писал, а адресованное мне послание так и лежало нераспечатанным на столе у меня в комнате.

– Ты не можешь вечно избегать его, Флитвуд.

Ее голос прозвенел позади меня в коридоре, когда я направилась в гостиную. Я решила, что больше не буду с ней разговаривать.

Я вся дрожала, хотя комната с высоким узким окном была тесной и душной. Частицы пыли плясали в водянистых лучах света, на табурете у моего стула стояла шахматная доска. Маман иногда играла в шахматы с экономкой, а иногда сама с собой. Она занималась этим всю жизнь, но только сейчас я осознала, какая жалкая это картина – она одна в этой комнате, а я наверху в своей. Могла ведь пригласить меня, если ей хотелось поиграть; я отказывалась испытывать жалость к женщине, которая так часто выбирала одиночество. Я натянула верхнее платье без рукавов на живот, положила руки на колени и стала ждать.

Первым вошел Пак, увидев меня, высунул в знак приветствия язык, подошел и сел рядом. Следующей появилась маман, а за стуком ее башмаков по каменным плитам пола следовала более тяжелая, уверенная поступь мягких сапог из телячьей кожи и знакомое бренчанье монет.

– Флитвуд, – входя, произнес он. Его серьга блестела в луче света, чистые серые глаза сияли. Он взглянул мне в глаза, затем опустил взгляд на живот.

Я буквально услышала его мысли: «Ты все еще носишь ребенка».

Я и забыла, что между супругами, которые наизусть знают кровь и плоть друг друга, так что узнают их и в темноте, разговор может происходить при полном молчании. Почему же с мыслями иначе? Маман переводила немигающий взгляд то на меня, то на него.

– Выглядишь цветущей, – сказал Ричард.

Я ничего не ответила.

– Флитвуд! – вмешалась маман.

– Вы можете идти, – холодно произнесла я.

Она умоляюще взглянула на Ричарда, но тот не отрывал взгляда своих серых глаз от моих черных, словно я могла в любой миг исчезнуть.

Маман прикрыла за собой дверь. Не услышав стука ее башмаков в коридоре, я через несколько мгновений громко сказала: «Маман», – и раздались удаляющиеся шаги.

Ричард сел напротив меня и, к нашему общему удивлению, Пак низко зарычал, затем залаял.

– Ты и пса против меня настроила? – с улыбкой проговорил Ричард, но глаза его были печальны.

– У него своя голова на плечах.

Ричард вздохнул и, сняв черную бархатную шляпу, предложил Паку понюхать ее, демонстрируя мирные намерения.

– Помнишь меня, псина?

Я почувствовала себя вдвойне преданной: Пак подошел к нему, ткнулся носом в ладонь и широко разинул пасть, будто улыбался.

– Ну вот, так-то лучше, – тихо проговорил Ричард, гладя его голову и спину и сильно хлопая по бокам в своей обычной манере. – Я и забыл, как долго скакать в эти края, – произнес он наконец, кладя шляпу на колено.

– Когда ты ездишь на охоту, тебе это не мешает.

– Я не говорил, что мне что-то мешало.

– Да, не прошло и месяца.

Моя дерзость удивила нас обоих. Ричард открыл было рот, потом снова закрыл и поерзал на стуле.

– Просто у меня были дела.

– И они важнее твоей жены? Как ты мог это сделать, Ричард?

– Прости меня. Вернись домой, прошу тебя.

Я надавила пальцами на глаза и вспомнила последние четыре года: как мы вместе ездили верхом, делали покупки, лежали на кровати, смеялись. Это казалось счастьем длиной в жизнь.

– Готорп совсем опустел без тебя. Это наш дом, мы должны быть там вместе.

– Тебя никогда там нет!

– Есть. Я хочу быть там с тобой.

– Слишком много секретов, Ричард. И лжи.

Я вспомнила слова Алисы: «Я боюсь лжи». Теперь я знала, что она имела в виду: ложь способна разрушать жизни, но и создавать их, подобно тому как живот Джудит округлился из-за сплетенной Ричардом паутины лжи.

– Мне хорошо здесь.

– Хорошо? С твоей матерью? Ты терпеть ее не можешь. – Он не нашел нужным понизить голос. – Что здесь хорошего, кроме ленивых слуг и пыльных комнат?

– Еще бы не пыльные! Ты жалеешь для моей матери денег, – прошептала я. – Этого я никогда, никогда от тебя не ожидала, учитывая, какое состояние я принесла в семью.

Он потянулся в карман за кошельком.

– Сколько ей нужно?

– А сколько ты платишь своей любовнице?

Ричард развязал тесьму кошелька и высыпал на каминную полку монеты, как будто платил за мою комнату в трактире.

– У тебя теперь четыре женщины, которых нужно содержать, верно? – продолжила я. – Две матери и две жены. Пожалуй, неудивительно, что этот дом пришел в запустение, когда ты добавил еще одно домохозяйство в стойло. Ты знаешь, на какую бедность ее обрек?

– Конечно нет. Если она в чем-то нуждается, ей стоит только попросить. Я все исправлю. Возможно, Джеймс где-то урезал расходы без моего ведома.

– Тогда я поинтересуюсь у Джеймса, почему он отправляет в Бартон душистое мыло, а прислуга моей матери вынуждена варить свое.

Улыбка заплясала в уголках губ Ричарда, и я догадалась: его забавляет, что я защищаю маман. В груди у меня поднялась буря, и мне пришлось переждать приступ ярости, вцепившись в подлокотники кресла. Своими поддразниваниями он не заставит меня забыть, что приехал ко мне лишь через месяц.

Ему, должно быть, было жарко в изящном черном бархатном плаще и дублете, и я заметила, что на щеках у него играл румянец – не то от жары, не то от стыда и досады.

– Я приехал забрать тебя домой, – сказал он в конце концов.

– Давно ты с ней?

Ричард выдохнул, как будто я испытывала его терпение.

Он не привык к моему неповиновению. А я не привыкла выказывать ему неповиновение.

– Не очень.

– Сколько?

– Может, несколько месяцев.

– Так значит, она плодовита. Наконец-то тебе повезло: племенная самка. А ты – самец-производитель породистого детеныша, которого жена дать тебе не может.

– Не говори глупости. Люди – не скот.

– У женщин и скота судьба в общем-то схожая.

– Вздор.

На глаза мне попалась шахматная доска, и я взяла пешку слоновой кости и подняла ее на свет. Я сразу узнала шахматы: они принадлежали моему отцу, их привезли из Бартона. Поставив пешку на место, увидела стоящего за ней ферзя и спихнула его с доски. Упав на пол, фигура закатилась по вытертому ковру под стол, и я представила, как маман на четвереньках будет искать ее там.

– Ты отправишь меня на плаху, как король своих жен? – спросила я.

– Флитвуд, ты дорогой мне человек. Думаешь, мне приятно видеть тебя такой больной? Каждый раз, когда ты носишь дитя, ты едва не умираешь, а я чувствую себя виноватым. Я не хотел, чтобы так случилось, – я сошелся с Джудит, желая это прекратить, защитить тебя.

– Защитить меня? Поселить свою любовницу в моем доме – значит защитить меня?

– Ты ненавидишь тот дом; я знал, что ты никогда туда не поедешь.

– И ты был прав. Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было, Ричард. Только ты забыл об одном: я умею читать. Ты не думал, что я пойду в кабинет Джеймса и найду в конторской книге подтверждения предательства. Доказательства все время были у меня под самым носом, и найти их не представляло труда.

– Как ты догадалась посмотреть в конторской книге?

Сердце у меня забилось чаще.

– Хотела кое-что проверить.

– Что?

– Заказ полотна. Это не важно.

Я пыталась скрыть правду, но он был охотником и взял след. Глаза его сузились.

– С кем ты сюда приехала?

– Ни с кем.

Я высокомерно взглянула на него, и ему не понравился мой взгляд, ибо он сказал:

– Ты изменилась, Флитвуд. – Я ждала, но он не стал развивать эту мысль, только нетерпеливо спросил: – Нам не предложат закусить?

Я молча отвернулась к серому от пыли окну. Ричард неловко поерзал в кресле.

– Недавно Роджер привез для тебя сверток.

Я поглядывала на него уголком глаза.

– Там было рубиновое ожерелье.

– То, что пропало?

– Горничная нашла его под матрасом кровати Дженнет Девис. Вот плутовка.

– Она воровка, а не плутовка. Но у девочки не было возможности украсть ожерелье – я не оставляла ее ни на минуту. – Потом я вспомнила, как спускалась на кухню за холодным пирогом для Роджера, и сердце у меня упало. – Она выходила из зала?

– Кажется, да.

– И ты уже извинился перед слугами?

По его лицу промелькнула тень стыда, и, пока мы сидели в гневной тишине, другие события того дня всколыхнулись у меня в памяти – как много тогда произошло!

– А горничная, Сара, как она себя чувствует?

– Еще не поправилась, но ей лучше. Доктор прибыл вовремя. За ней все еще ухаживает ее мать.

– Ты спишь в нашей комнате?

Он снова поерзал.

– Да. Со мной карета, чтобы забрать тебя в Готорп. У меня дела с посредником на границе, так что перед возвращением домой я заеду в Карлайл. А ты выезжай завтра.

Я подумала об Алисе, отдыхающей наверху на своей раскладной кровати, о том, какая участь может ждать ее в Готорпе.

– Я не могу ехать домой.

В лице Ричарда произошла какая-то перемена, он растопырил пальцы, блеснув кольцами, потом сжал кулаки.

– Я очень сожалею о том, что ты обнаружила, но мое терпение на исходе. Ни один мужчина не потерпит непокорства жены. Одно дело быть снисходительным, а другое – позволять делать из себя дурака.

Горячие злые следы навернулись мне на глаза.

– А из меня, надо полагать, дурочку делать можно? Я ничем не лучше твоих драгоценных соколов – стоит лишь потянуть за поводок.

Наконец-то ему хватило благородства выглядеть удрученным. Говоря, я осознавала, что мое поведение нарушает границы дозволенного женщине, жене. Я не обладала ни красотой, ни изысканными манерами. Совсем не удивительно, что муж отказался от супружеского ложа, а вместе с ним и от нашего союза, с тоской подумала я.

– Тебе пора привыкать к новой роли, – только и сказал Ричард.

– Брошенной жены?

– Матери.

– Я бы хотела остаться здесь чуть подольше.

Тут раздался резкий стук в дверь, и в комнату вошла маман, словно только и ждала удобного момента.

– Вы собрали ее вещи? – спросил Ричард.

Она кивнула и взглянула на меня.

– Я не поеду, – заявила я.

Слова маман, легко и плавно, как нож сквозь масло, прошли сквозь меня.

– Ты не останешься здесь, когда твой муж нуждается в тебе. Тебе пора уезжать.

Я встала с кресла, с трудом поднявшись во весь свой невпечатляющий рост, и холодно произнесла:

– Раз ты так хочешь, так тому и быть.

Ричард уехал верхом дальше на север, а я вернулась в свою комнату. К тому времени, когда я поднялась по лестнице, в мозгу у меня сложился план, и я немедленно поделилась им с Алисой.

– Ты вернешься со мной в Готорп как повитуха и компаньонка – на этом условии я прощу Ричарда.

Но Алиса явно колебалась и мяла в руках чепец. Ее упругие золотые кудри были спутаны и торчали в стороны, как львиная грива.

– Он попросил прощения? – только и спросила она.

– Он предал меня, Алиса. Поедем со мной, и я обо всем позабочусь. Я добьюсь, чтобы с тебя сняли подозрения, – такова будет моя цена. И Ричард ее заплатит. Мы вернемся в Готорп, я распоряжусь, чтобы тебе сколотили кровать, а через день или два приедет Ричард, и я выскажу свои требования: чтобы осталась я, должна остаться и ты. Я не смогу благополучно разрешиться от бремени без тебя.

На лице у нее читалось недоверие, но, несмотря ни на что, я не сомневалась, как поступит муж.

Мы собрали наши вещи – вернее, я собрала свои, поскольку все пожитки Алисы исчерпывались надетым на ней платьем. У нее не было ни сундука, ни обручального кольца, ни мужа, зовущего ее домой, ни невесток, наносящих визиты. Ни ребенка во чреве, ни необходимости произвести на свет наследника. Она могла идти куда угодно в любое время, и, если бы она захотела, я бы отпустила ее, даже невзирая на то, что нуждалась в ней. Но она села в карету рядом со мной, так же как и по пути сюда. Я решила по прибытии домой снова дать ей лошадь – неважно, что случилось с предыдущей, ибо теперь я доверяла девушке, – и, когда Ричард согласится на мои условия, Алиса сможет навестить отца и сообщить ему, что нашла постоянное место. Но что нас ждет дома? Впервые с тех пор, как Алиса рассказала мне свою историю, я задумалась о ведьмах из Пендла и о том, что с ними станется. Возможно, Роджеру не удастся состряпать дело против всех гостей Малкин-тауэр; возможно, он удовлетворится Девисами и их соседями и бросит список Ника Баннистера в огонь.

Я придерживала живот и, в то время как карета тряслась на ухабистой дороге и мой ребенок брыкался и крутился от толчков, удивлялась, почему езда в карете считается безопаснее, чем верхом. Пак скулил у моих ног, утомившись от постоянной тряски. Я пообещала ему, что скоро мы будем дома и он получит молоко с хлебом, и пес в утешение лизнул мне руку.

Через несколько часов я потеряла интерес к пейзажу; небо посерело, накрапывал дождик, и все вокруг снова стало тусклым. Алиса сидела с закрытыми глазами, откинув голову на спинку сиденья. Я гадала, действительно ли она спит или, как и я, волнуется о том, что ждет нас впереди. Даже ребенок в утробе, часто нарушавший мой сон, притих.

Последнюю часть путешествия карета неслась, пытаясь опередить сгущающийся мрак, но только после наступления темноты наконец замедлила ход и повернула к Готорпу. На этой дороге, которую с обеих сторон обступал густой лес, темень была кромешной. Копыта лошадей цокали по булыжнику; мы добрались до амбара и других хозяйственных построек. Карета тащилась еле-еле, и я услышала, как кучер говорит кому-то во дворе, что ему велено довезти меня до самой двери. К этому времени, бестолковая из-за сонливости, я забыла о том, что со мной Алиса. Мы провели вместе так много дней, что я уже не помнила, каково это – быть одной. В карете было так темно, что я не знала, спит она или нет, и мечтала добраться до постели. Я задумала разместить Алису в соседней комнате, где раньше спал Ричард, чтобы она была рядом. Чем черт не шутит, раз ожерелье волшебным образом обнаружилось, они с Ричардом могли бы даже подружиться.

Мы остановились. Лошади выдохнули и встряхнулись. Кучер завозился на козлах и спрыгнул на землю. Я первой подалась к дверце, но она вдруг сама распахнулась, так что я чуть не вывалилась наружу.

Передо мной стоял Ричард. Его лицо было скрыто тенью, и, прежде чем я смогла что-то сказать или вскрикнуть от удивления, он взял меня за запястье и заставил спуститься. Ноги встали на твердую землю, и я услышала, как Пак выпрыгнул позади меня, и затем одновременно я увидела, как Алиса выходит из кареты и что на крыльце стоит Роджер Ноуэлл.

Ни он, ни Ричард ничего не говорили, и я не могла разглядеть их лиц в темноте. Факелы горели по обеим сторонам от входа, пламя причудливо извивалось. Меня словно окатили холодной водой.

– Ричард, что ты здесь делаешь? – спросила я.

Он все еще не отпускал мою руку.

С крыльца раздался голос Роджера:

– Алиса Грей, вы арестованы за убийство с помощью колдовства Анны Фолдс, дочери Джона Фолдса из Колна, и будете пребывать пленницей его величества, пока вас не призовут к ответу.

Метнувшись быстро, как тень, он через мгновение оказался рядом с ней.

– Роджер! – закричала я. – Что вы делаете?

Но Ричард потащил меня по ступеням в дом. Я отчаянно изворачивалась, пытаясь вырваться.

– Алиса! Что же это такое? Роджер, Ричард, объясните мне немедленно. Отпусти меня!

Я со всей силы оттолкнула мужа, и мне удалось высвободиться, но прежде, чем я успела сбежать вниз, он снова схватил меня, заломив мне руки за спину.

– Флитвуд! – крикнула Алиса; в свете факелов я видела только ее чепец и лицо.

Массивный темный силуэт Роджера уже заталкивал ее обратно в карету. Рыдая, трепеща от ужаса, она скрылась с моих глаз, но я все еще слышала, как она бормочет:

– Нет-нет-нет.

Одна из лошадей негромко заржала от страха, натянув поводья. Потом Ричард затащил меня в дом, закрыл дверь, и я оказалась внутри, а Алиса осталась снаружи.

Ричард бросил меня, как горячий уголь, и исчез в коридоре, ведущем в парадный зал. Я кинулась к двери, нащупала ручку и, повернув ее, увидела, как темная громада кареты удаляется от освещенного факелами пространства. Я сбежала по ступеням, чуть не споткнувшись о свой сундук, стоявший внизу, и бросилась догонять ее, крича имя Алисы в окно, но занавески оставались закрытыми.

– Стойте! – кричала я. – Стойте!

Кучер смотрел вперед, ссутулившись над поводьями. Когда экипаж набрал скорость, я отстала, и оставалось только смотреть, как ночь поглощает ее целиком, слушать, как стук колес и конских копыт становится тише и как шелестят дрожащие на опушке леса деревья.

Я долго стояла во мраке, пока холод не пробрал меня до костей. Платье стало невыносимо тяжелым, и тело словно погрузили в воду и пригвоздили ко дну. Потом я услышала, как два мальчика-лакея вышли из дома забрать мой сундук.

Я привела Алису прямо в сердце паутины, где ее поджидал паук.

Ричарда я нашла в главном зале, он ждал меня у пустого очага. Я могла только неотрывно смотреть на него, и он ответил мне таким же взглядом.

– Ты одурачил меня. Солгал мне!

– А ты одурачила меня и солгала мне.

– Что это значит?

– Сказала, что девушка не с тобой.

– Ты поставил ловушку и заманил нас в нее. Как ты мог…

– Алиса Грей разыскивается за преступление. Арестовали бы ее здесь или в доме твоей матери, разницы нет.

– Есть. Кто сказал тебе, что она там? Сестры?

– Нет, твоя мать. Без умысла, конечно; я не думаю, что даже она способна предать свою дочь. Она написала мне и упомянула о проворной юной повитухе по имени Джилл, которую ты привезла с собой. Хотела узнать, есть ли у нее рекомендации от миссис Старки. В следующий раз советую тебе лучше маскировать свой след; я считал тебя искусной охотницей.

Я глубоко вдохнула и выдохнула, стараясь унять гнев.

– Почему Алису схватили?

– Я не знаю подробностей.

– Роджер сказал, она убила ребенка. Это просто чушь.

– Ты уверена в этом?

– Конечно. Она и мухи не обидит.

– Тогда ей нечего бояться.

– Роджер стремится упрочить свое влияние, – сказала я. – Он делает это, только чтобы ублажить короля и покрасоваться при дворе, как павлин. Последствия его не волнуют, а на кону стоят жизни людей. Сколько еще ведьм он нашел за время моего отсутствия?

– Не знаю.

– Сколько?

– Около десяти. Для него это не сложно: они сами называют ему имена других, надеясь таким образом купить свободу. Это они выдвигают обвинения, а не он.

– Мы должны что-то сделать.

– Мы ничего не должны делать! – прогремел Ричард. – Ты натворила достаточно!

Он кипел от ярости. Расхаживая перед камином туда-сюда, он обрушил на меня всю мощь своего негодования. Я вспомнила тот дождливый апрельский день, когда мы с Роджером стояли в длинной галерее. «Да устыдится тот, кто подумает об этом дурно».

Я потянулась к креслу и оперлась на спинку, не желая садиться, будто ничего не случилось.

– Ты оставил меня без повитухи, – произнесла я наконец.

– Есть множество других, Флитвуд. Не понимаю, почему ты настаиваешь на том, чтобы нанять местную замарашку, которая, возможно, убила ребенка. Ты хочешь, чтобы она принимала нашего наследника?

– Да.

– Мы пошлем за другой повитухой.

– Другую я не приму.

– Тогда ты можешь умереть. Ты этого хочешь?

– Возможно. Если этого хочешь ты.

– Не глупи.

Я крепче ухватилась за стул.

– Алиса незаменима. Скажи мне, Ричард: почему тебе позволено иметь при себе женщину, а мне нет?

Кровь застучала у меня в ушах, и я стиснула спинку кресла, желая, чтобы дуб расщепился под моими пальцами. Муж ничего не ответил, просто ходил по комнате с напряженным разгневанным лицом, и я продолжила:

– Алиса Грей спасла мне жизнь не однажды. Когда я чесалась, принесла мне травы, чтобы втереть в кожу. Когда меня тошнило, сделала мне микстуры. Она не отходила от меня, когда мне был свет не мил. Она завела огород, чтобы выращивать для меня целебные растения.

– По мне, это похоже на описание ведьмы, – с горечью произнес Ричард. – Иначе откуда она все это знает?

– Она повитуха, и ее мать была повитухой. Ты теперь рассуждаешь как король, что все ведающие женщины, и бедные женщины, и повитухи служат дьяволу? С ума сойти, он, должно быть, самый крупный работодатель в Ланкашире.

Внезапно я ощутила сильную усталость, и мне пришлось сесть. Платье запылилось в дороге, и часть моего сознания все еще находилась в карете с Алисой и Роджером, путешествующими в темноте. Голова у меня раскалывалась от всего этого.

– Куда он ее увез?

– Может, в Рид-холл. Может, сразу в Ланкастер.

– Но суд состоится только в августе.

Раздались шаги сапог по каменным плитам, и он вдруг опустился передо мной на колени, мерцая золотой серьгой в свете свечей.

– Забудь об Алисе, – сказал он. – Ты достаточно сделала для нее.

– Забыть о ней? Ничего я для нее не сделала! О чем ты говоришь? Единственное, что я могу поставить себе в заслугу, – что привела ее прямиком в петлю!

– Я заботился только о твоей безопасности. Как только узнал, кто эта Алиса, сразу же взялся за дело – а как иначе? Что с тобой случилось, Флитвуд? С тех пор как она появилась, ты сама не своя.

В его голосе звенела ненависть. Я вытерла нос рукавом. Невыносимо хотелось лечь.

– Я хочу поехать в Рид-холл, – сказала я.

– Ты никуда не поедешь. Уже поздно.

И снова меня удерживали, дергая за невидимый поводок. Как странно: я сидела в своем доме с мужем и собакой, но никогда еще не чувствовала себя столь скверно. Долгое время мне было этого достаточно, но теперь я стала словно гостьей в собственной жизни. Я оглядела темное окно, блестящие стенные панели и галерею, где в более счастливые времена давали представления актеры и менестрели. Вот гербы над камином, мой в том числе; вот две двери, чтобы два человека одного и того же положения могли войти одновременно. Действительно ли это мой дом?

Ричард помог мне встать, и, держа руку на голове Пака, я направилась наверх. На лестнице было темно, и я уже засыпала.

С тех пор как я последний раз была здесь, произошло так много событий, что комната показалась мне незнакомой. Я уставилась на кровать, которую заказала, будучи мечтательной юной невестой, – с изголовьем, украшенным рыцарскими шлемами, коронами и змеями. Посередине два резных герба объединялись в один: три челнока и звезда Шаттлуортов, шесть стрижей, символизирующих мое имя. Я отказалась помещать здесь герб Бартонов.

В ту ночь Ричард спал рядом со мной, то ли из солидарности, то ли из чувства вины, мне это было неважно. Пак громко храпел на полу у изножья кровати, и на сей раз Ричард не жаловался. Я долго лежала, уставившись на полог, и в голове стремительно носились туда-сюда мысли.

Алису обвинили в убийстве дочери некого Джона. Не умер ли ребенок в родах, когда она принимала его? Или это просто вымысел, рожденный жаждой мести и слетевший с языка Элизабет Девис? Возможно, Джон Фолдс был другом Роджера, дочь которого давно похоронена на церковном дворе и который решил нажиться, согласившись засвидетельствовать эту клевету.

Я ждала, когда придет сон, но без свернувшейся в ногах постели Алисы заснуть было непросто.

На следующий день я не спешила выходить из комнаты и тщательно вымылась после столь долгой дороги. Намылила волосы, расчесала их и, прежде чем одеться, позволила им высохнуть в распущенном виде. Благоразумие и Справедливость безучастно смотрели, как я наряжаюсь; теперь я не носила корсет и в горничной не нуждалась. Я взяла из гардероба чистый воротник и жемчужный наголовник и пристроила их на место. Завязала шелковые чулки над и под коленями, хотя они и так хорошо держались на моих распухших ногах, надела туфли. Подушила розовым маслом за ушами, капнула на запястья, почистила льняной тряпочкой зубы и выплюнула в воду в ванне, помутневшую от пота, жира и дорожной пыли. Потом открыла дверь Паку, чтобы он пошел вместе со мной к завтраку. Я еще чувствовала усталость и тошноту после тряского путешествия из дома маман и всего произошедшего накануне вечером, а думать могла лишь об Алисе.

Стряпня Барбары, как обычно, была пресной, и я понемногу клевала ее, с тоской вспоминая вишни, имбирные пряники и масляные пироги, которые мы ели у матери. Здесь все было тускнее. На противоположной стороне за столом сидел Ричард с турецким соколом на плече, словно рыцарь сказочного королевства. Если он пытался разозлить меня после того, как я сравнила себя с этой птицей, то добился желаемого. Я смотрела на него, не прикасаясь к еде. Он казался веселым, поглощенным трапезой и будто бы не замечал меня. Возможно, он привык к одиночеству, так же как я успела привыкнуть к его отсутствию.

Я помешала ложкой овсянку и сделала вид, что отхлебнула пива.

– Мне бы хотелось, чтобы ты не приносил это существо в дом, – сказала я наконец.

Хотя я желала выразить беспокойство, прозвучало это враждебно. Птица наблюдала за мной похожим на змеиный глазом.

– Я приучаю ее к себе. Ей нравится видеть, где живет хозяин, видишь?

– Что, если она сорвется с поводка и взлетит на балки под потолком?

– «Будь бесперечь собран и хладнокровен, ибо в противном случае недолго она станет исполнять твои повеления, но принудит тебя повиноваться ей».

Я удивленно уставилась на него, и он широко улыбнулся.

– Первое правило ястребиной и соколиной охоты. Чтобы заманить ее назад, нужен всего лишь кусочек мяса.

– Что, если этим кусочком мяса будет палец слуги?

Ричард подмигнул мне; он пребывал в беззаботном настроении. То, что после всего произошедшего он был способен на это, вызвало у меня отвращение к нему. Никогда он не станет противиться закону; никогда не будет брошен в карету опьяненным властью судьей. Я смотрела на него с чистой, ровной ненавистью.

– Я поеду в Рид-холл, – объявила я через несколько минут.

– Чтобы повидать Кэтрин?

Я облизала сухие губы.

– Да.

– Не смогу тебя сопровождать. Нам с Джеймсом нужно составить договоры аренды.

– Для чего?

– Я покупаю землю, оставленную одним фермером. Представь себе, его сын утверждает, будто при строительстве дома он замуровал в стене кошку.

– Зачем?

Ричард пожал плечами.

– Чтобы отпугивать зло, наверное. Среди местных жителей много чудаков. Застекленные окна помогли бы ничуть не хуже.

Я догадалась, что он шутит, и выдавила из себя улыбку. Он подал мне одну мысль.

Я медленно ехала верхом в Рид, наслаждаясь свежим воздухом, который давал мне возможность подумать и составить план. Проезжая все те же старые лачуги и фермерские дома на той же самой старой дороге, я видела лица их обитателей, в резких чертах которых, в каждой морщине отражалась тяжкая жизнь. Мимо устало брели люди, головы завернуты тряпками, плечи сгорблены под бременем боли, недугов, скорби. Их дома сделаны из глины; спины согнулись от изнурительной работы. Я надеялась, что в их существовании случаются светлые моменты; надеялась, что они угощаются иногда вишнями и хотя бы порой радуются приятным неожиданностям. Построить бы здесь театр, не было бы нужды в охоте на ведьм. Может, я когда-нибудь построю.

Небо было облачным, земля зеленой, и, если ты устал смотреть на то и другое, больше на дороге в Рид развлечься было нечем. Когда я подъехала к дому, кроме мальчика, несущего сено в конюшню, на дворе никого не было. Я отдала ему поводья и направилась к двери, постучала, подождала, казалось, довольно долго и постучала снова. Когда дверь открылась, я ожидала увидеть Кэтрин, но в дверном проеме никто не появился; потом я поняла, что человек, открывший дверь, доходит мне только до груди, и посмотрела вниз в широко распахнутые водянистые глаза.

– Дженнет, – сказала я, пытаясь скрыть удивление. – Я приехала поговорить с хозяином.

Девочка ошеломленно смотрела на меня.

– Нету их. Уехавши, – прошептала она. Кожа у нее была неправдоподобно бледной, почти серебристой.

У меня скрутило живот.

– Куда уехал?

– Дженнет? – послышалось из дома.

За спиной у девочки появилась Кэтрин. Лицо у нее истончилось и осунулось еще больше, чем при нашей последней встрече.

Я проглотила слюну.

– Здравствуйте, Кэтрин.

– Флитвуд. – Она переплела пальцы рук и остановилась в нескольких шагах от двери. – Дженнет, уйди отсюда. Я говорила тебе не открывать дверь. Иди наверх.

Хотя она бранила девочку, в голосе слышалась тревога. Ребенок ускакал в дом и скрылся из виду.

– Кэтрин, Роджер дома?

– Нет, уехал в Ланкастер.

– С Алисой?

– А кто это?

– Моя повитуха, Алиса.

Кэтрин заморгала, крепче стиснув белые руки.

– Я не понимаю. Войдете? Я прикажу принести вина…

– Нет, спасибо. Мне нужно знать, увез ли Роджер Алису в крепость.

– Он уехал вчера вечером и не вернулся, сказал только, что направляется в Ланкастер.

Значит, он не селит всех пленников в своем доме, как хозяин трактира. Только тех, от кого ему что-нибудь надо. Я отступила на шаг и вздохнула, размышляя, что делать.

– Вы знаете человека по имени Джон Фолдс?

Ее лицо в замешательстве сморщилось.

– Боюсь, нет. Я должна его знать?

Я отрицательно покачала головой.

– Роджер говорил, вы какое-то время были у матери в Кёркби-Лонсдейл, – любезно продолжила Кэтрин. – Вам там было… весело?

– Очень. Мне надо ехать. Извините за беспокойство, Кэтрин.

Она помахала с крыльца, как женщина, стоящая на краю обрыва, словно могла спрыгнуть и пойти со мной.

– Флитвуд, – окликнула она, и я оглянулась. У нее был мученический вид, словно то, что она собиралась сказать, причиняло ей физические страдания. – Он сказал, что повезет узника в замок. Я не знала, что это женщина, пока не увидела ее в карете. Это была ваша повитуха?

– Она и сейчас моя повитуха. Спасибо, Кэтрин. Вы мне очень помогли.

– Вы не останетесь на обед? Выпейте хотя бы вина.

Я помотала головой, попрощалась и направилась прямо в конюшню, где моя лошадь еще пила из поилки. Я подождала, пока она закончит, и отправилась в обратный путь. Голова пухла от попыток уразуметь все последствия этого ужасного положения, и назад в Готорп я ехала медленнее.

По прибытии я спешилась и с хмурым видом встала во дворе, не отпуская поводьев. Мне нужно было что-то взять в доме, прежде чем я снова пущусь в дорогу.

Ричард с Джеймсом сидели в большом зале, обложившись бумагами.

– Ты что-то рано, – удивился муж. – Кэтрин здорова?

– Все хорошо, – рассеянно ответила я. – Ты не видел собаку?

Ричард сказал, что последний раз видел Пака в гостиной.

– Я еду кататься верхом, – заявила я.

– Это разумно?

– Алиса считала, что да, а она до сих пор меня не подводила. – Я выдержала его взгляд. – Вернусь через несколько часов.

Лицо Ричарда было отчасти веселым, отчасти раздраженным.

– Знаешь, Джеймс, – обратился он к управляющему, – я вот думаю, не мудро ли поступает король, желая держать в узде женщин Ланкашира. Они ведь и правда необузданные, разве нет?

Когда муж пристально взглянул на меня, в его взгляде проскользнула злоба. Я видела такой же промельк в доме маман в тот миг, когда впервые за время нашего брака ему вздумалось диктовать мне, что делать. Сейчас он упражнял свою власть, как мускулы, испытывая мое терпение и свое.

– Не могу знать, хозяин, – трезво ответил Джеймс.

– Просто дикие кошки, верно? – обратился ко мне Ричард.

– Но они безобидны, – осторожно ответила я.

– А кто будет судить об этом?

Ричард не отвел глаз, поэтому я принужденно улыбнулась и направилась к двери, но, прежде чем я удалилась, он окликнул меня:

– Я сегодня уезжаю по делам в Рипон и на ночь не приеду.

Я помедлила, придерживая дверь рукой.

– Когда вернешься?

– Завтра поздно вечером или послезавтра утром. Но не волнуйся – Джеймс останется здесь и приглядит за тобой.

Я отправилась искать собаку. Проходя мимо лестницы, я почувствовала присутствие материнского портрета наверху башни, словно она стояла в галерее и смотрела на меня сверху вниз. Вздрогнув, я снова вышла в холодное утро.

В Падихеме был базарный день, и деревня полнилась людьми, животными, зычными криками торговцев и стонами скота. Я въехала на конюшенный двор «Челнока в руке», едва замечая любопытные взгляды, прикованные к Паку и ко мне. Пса я взяла с собой и попросила мальчика с тряпкой в руках позвать хозяина. Он ушел по коридору, в котором я была не так давно, перед тем как Алиса помогла мне раскрыть глаза. Теперь мне хотелось закрыть их.

Появился мужчина, стоявший в тот раз за стойкой, с красным лицом и гнилыми зубами.

– Во время прошлого визита я не представилась, – тихо сказала я. – Меня зовут Флитвуд Шаттлуорт. Я живу в Готорп-холле.

– Я знаю, кто вы, – ответил он без враждебности. – Я Уильям Тафнелл, хозяин таверны.

Тут он заметил возле меня Пака и чуть не подпрыгнул.

– Сюда нельзя с собакой, мадам. Прошу прощения. Даже такой знатной особе, как вы.

Я кивнула, огляделась и заметила очаг, который еще недавно чистила Алиса, и столы, которые она вытирала.

– Я не займу у вас много времени, у меня лишь один вопрос, – сказала я. – Вы когда-нибудь слышали о Джоне Фолдсе или его дочери Анне?

Уильям тупо уставился на меня.

– В Падихеме нет никого с таким именем. Если у него есть рука, чтобы поднимать пивную кружку, он бывал бы здесь.

– В Колне есть трактир, кажется, «Герб королевы».

– Ну да, – настороженно ответил он.

– Ваша работница Алиса Грей ведь оттуда пришла к вам искать место?

– Мой шурин послал ее ко мне, да. Только ее здесь больше нет.

– А как зовут вашего шурина? Он хозяин того трактира?

– Питер Уорд, мадам. И да, он хозяин. Вы найдете его там, если он вам нужен.

«Герб королевы» располагался на краю деревни в нескольких милях вверх по реке, и я представила, как Алиса помогала немощному оцепенелому Джону Лоу добраться сюда. Это был маленький трактир, не больше таверны, и, едва я переступила через порог, в нос ударил тот же запах кислого пива. Зал был пуст, скамьи и столы старые, но тщательно выскобленные, пол посыпан свежими опилками.

Я оставила Пака снаружи, привязав его к столбу. Женщина с метлой в руках стояла в дверном проеме за стойкой, громко что-то рассказывая. Я подождала, пока она закончит, сцепив перед собой руки. Женщина заметила, что за ней наблюдают, и, повернувшись взглянуть на меня, не слишком приветливо раззявила рот.

– Что вам угодно?

Она оглядывала меня снизу доверху, стискивая красными руками черенок метлы.

– Меня зовут Флитвуд Шаттлуорт. Мне нужен хозяин, мистер Уорд.

Она могла бы позвать его, не сходя с места, но удалилась в дверь, и я услышала ее шепот. Через мгновение выкатился бочкоподобный мужчина с копной седых волос, такой огромный, что от топота его сапог содрогался утрамбованный земляной пол.

– Слушаю.

– Это вы мистер Уорд, который нанял на работу Алису Грей?

– Будь у меня на шляпе перо для каждого, кто наведывается сюда, справляясь об Алисе Грей, я бы выглядел как курица. Что она учинила теперь?

Подобный выбор слов меня удивил.

– Она ничего не сделала. Я ищу ее отца.

– Джо Грея? А что вам от него нужно?

– Я бы хотела с ним поговорить.

– От него не добьешься ничего дельного.

Я ждала.

– А живет в полумиле отсюда, если идти в ту сторону по тропе, потом свернуть направо и чуть вверх по холму, где заканчивается лес. А что вам от него нужно?

– Это мое дело. А кто еще справлялся об Алисе?

– А-а… – Он повел большущей рукой. – Один судья, это на той неделе было. Говорю ему: «Уверены, что не промахнулись?» А до того лучше вам и не знать – такая чумичка заявилась, жуть – один глаз на небесах, другой в аду. И мамаша ее, визжащая, как свинья на бойне. Один бог знает, чего им от нее понадобилось.

– Вы имеете в виду Демдайк и Элизабет Девис?

– Демдайк, точно. Это, значится, демоница. Два семейства из тутошних окрестностей заточили за колдовство, поверите ли, – Девисов и старуху Четтокс с дочерью. Кое-кто мне нашептал, будто они соседи и на ножах друг с другом, и оба дома в сговоре с дьяволом. А малый, что пожаловал пару месяцев назад, интересовался тем растяпой, которого она околдовала. Скатертью дорога им всем. Я тут таких не держу – народ ко мне не пойдет, коли прознают, что у меня ведьмы обретаются. Вот потому-то мне и пришлось выгнать Алису – то и дело про нее спрашивали. Давненько она у меня работала. Но отпугивала посетителей, паршивка.

– И вы от нее избавились, – холодно произнесла я.

– Вольно ли, невольно, но она впуталась в дурные делишки.

– Все, что она сделала, – это привела сюда того беднягу.

– Лучше бы не утруждалась. Ничего мне это не принесло, окромя бед, так-то. Все причитал и хныкал о собаках в его комнате, иглах, проклятиях. Вот кого и впрямь надо посадить под замок, но она умоляла меня позволить ему остаться.

Я оглядела пустые столы и стулья, полные бочки, ждущие, когда их содержимое перельется в мужские глотки. Этому человеку нужно было вести свое дело, и, возможно, в его словах была доля истины, но, избавившись от Алисы, он бросил на нее тень, намекнув на причастность к темным делам.

– Вы знаете Джона Фолдса? – спросила я наконец.

– Значится, и он вам тоже нужен? Не везет ей с мужчинами, этой Алисе, что со старым папашей, что с Джоном Фолдсом.

Я навострила уши.

– Простите?

– Захаживает он сюда время от времени. Ну, заходил, пока… Давненько я его не видел. Не знаю, где обретается.

– Пока что?

Питер почесал сбоку свой огромный живот.

– Дочка у него давеча померла. Сколько это прошло, Мэгги? С полгода, надо думать.

– И он с Алисой…

– Ну, вроде как женихались. Он раньше был семейный – жена его Богу душу отдала. Она-то, Алиса, себя блюла, лишнего никогда не дозволяла. Но к венцу они так и не пошли. А Алису вы сейчас здесь все одно не найдете, не взыщите, что разочарую. И папаше ее навряд ли ведомо, куда она запропастилась. Попробуйте поспрашивать в «Челноке» – там она теперь служит, в Падихеме.

– А как он выглядит? – Во рту у меня пересохло.

– Джон-то? Волос темный, сам высокий. Видный парень был, пока пьянка его не доконала, а, Маргарет? То-то ты на него заглядывалась.

Маргарет закатила глаза и игриво хлопнула его по руке.

Итак, мужчина, который расстроил Алису в «Челноке», был Джон Фолдс. Предположение, будто бы Алиса убила его дочь, было абсурдным. И она его любовница? Лицо у него приятное, но он за милю излучает праздность и расточительство.

Я сдержанно поблагодарила Питера и его жену и, прежде чем пойти за своей лошадью, взглянула на маленькие окошки на втором этаже таверны. Интересно, в которое из них торговец Джон Лоу смотрел, лежа на одре болезни.

Дорога вилась в одну сторону в Колн, а в другую убегала в открытые поля и к рощам. Вокруг пели птицы, и их жизнерадостный хор гулко звенел у меня в ушах, пока я медленно выезжала из деревни. Землю размыло дождем, и лошадь ступала нетвердо. Пак тяжело шлепал лапами рядом, и в спокойном чистом воздухе я представляла Алису на той же тропе, так же хорошо знакомой ей, как мне лес у Готорпа.

Я так мало знала об Алисе, хотя она так много знала обо мне. Однажды она сказала, что собиралась выходить замуж, и женихом, по всей видимости, был Джон. Она отчаянно тосковала по матери и нашла родственную душу в ее старой подруге Копуше Кэтрин. Об отце она говорила редко и без теплоты. Вот такие крохи были мне известны, но они были подобны мазкам кисти по краям холста – всей картины я не видела.

Дорога шла через лес с высоченными деревьями, каких не увидишь в окрестностях Готорпа. Я поежилась, подумав о том, как Джон Лоу встретился с Элисон под этой шепчущей листвой. Я не отрываясь смотрела вперед, пока стволы и ветви снова не уступили широким полям, и все это время пыталась отбросить ощущение, будто за мной наблюдают. Как и сказал Питер, справа местность начала повышаться, и показалась притулившаяся на склоне холма приземистая темная хижина. К ней вела размытая дорога, и я направила лошадь вверх, стараясь объезжать самую топкую грязь. Тонкая ниточка дыма вырывалась из трубы, и ее тут же рассеивал ветер. Мазанка из плетеных ветвей акации и глины, с соломенной крышей, была не намного выше моего роста, даже ниже, чем чулан у меня дома. Стекол в окнах не было, но имелись ставни, открытые, чтобы впускать свет. Низкая стена окружала хижину, на клумбах гнили увядшие цветы. Несколько ярких головок выглядывали из-под сорняков, как фонарики. Я вспомнила, как Алиса говорила об огороде, где ее матушка выращивала травы, и заключила, что он, должно быть, на заднем дворе. Дом стоял на открытом месте, и с лицевой стороны трудно было защитить растения от ветра и проливного дождя.

Я энергично постучала в дверь, и через несколько мгновений она открылась. Джозеф Грей оказался старше, чем я ожидала, старше даже, чем Роджер. Или, может быть, просто выглядел так из-за бедности. Сгорбленный, он, казалось, находился в постоянном движении, даже когда не шевелился: дрожал всем телом, непрестанно жевал губами, словно у него был тик. Светлые, как у Алисы, локоны спадали на плечи. Глаза были ясно-голубыми, тело донельзя худым: одежда висела на нем и выглядела так, словно ее не мешало на недельку замочить в щелочном растворе.

– Мистер Грей? – сказала я. – Я Флит…

– Знаю я, кто вы, – пробурчал он. – Она у вас работала, верно? Входите. Сдается мне, у вас есть что мне сказать.

В доме было очень тепло: в очаге посередине комнаты огонь горел так весело, словно на дворе стоял не июль, а декабрь. Поднимающийся дым выходил сквозь дыру в крыше, и я подумала о том, какой холод и сквозняк царят здесь обычно, если жилище открыто непогоде. Две низкие кровати, одна из них разобранная, стояли по сторонам очага, а земляные стены, несомненно сырые и студеные, были завешены кусками тряпок. Мебель составляли только стол, два табурета и шкаф. У огня на застеленном камышом полу лежали оловянные горшки и котелки, которые выглядели немытыми. Значит, Алиса и ее отец готовили пищу, спали и жили в этой хибаре, полной дыр, в которых непрестанно свистел ветер.

Джозеф заговорил:

– Сдается мне, вы здесь из-за клячи?

– Какой клячи? – переспросила я.

– Которую вы дали Алисе. Вы ведь получили ее назад, стало быть, мне головная боль без надобности.

Я растерянно уставилась на него.

– Вы про лошадь, которая пропала?

– А то про что же. – Рот его продолжал двигаться, даже когда он ничего не говорил, и я предположила, что он жует табак. – Я вернул тому субчику деньги. А она хоть бы спасибо. Ей начхать.

Он засеменил к кровати и сел на нее. Я осталась на месте, с трудом дыша в гнетущем жаре очага. Джозеф облизал губы и взял с пола пивную кружку, изучил ее содержимое и выплеснул его в рот.

Так вот что случилось с серой ломовой лошадью – отец Алисы продал ее. А дочь каким-то образом сумела забрать ее назад. В груди у меня внезапно стеснилось, и на короткое мгновение меня переполнили чувства. Но я разгладила юбки и выпрямила спину.

– Мистер Грей, я приехала не из-за лошади. Ее вернули, так что забудем об этом. Я здесь, потому что Алису арестовал Роджер Ноуэлл, который взял себе в голову, будто она убила ребенка.

Несколько мгновений он смотрел стеклянными пустыми глазами в огонь, потом поднял их на меня и произнес:

– А?

– Мистер Грей, ваша дочь в большой беде. Я сделаю все возможное, чтобы помочь ей, но подумала, что вам нужно знать об этих гибельных обвинениях. Ее увезли в Ланкастерскую тюрьму, где она будет ждать суда, который соберется в следующем месяце, но дело не должно зайти так далеко. Я не допущу этого. Мистер Грей, вы меня слушаете?

– Бьюсь об заклад, та кляча вам даже не нужна, верно? Одной больше, одной меньше. Держу пари, у вас целая конюшня, стоят лошадки, как солдаты, ждут, когда их призовут на службу.

Он небрежно откозырял и снова опрокинул в рот грязную пивную кружку, хотя она казалась пустой.

– Мистер Грей! Вы меня слышите? Вашу дочь обвинили в колдовстве и заточили в темницу. Вы что-нибудь знаете об этом?

Он рыгнул.

– Видать, по материнским стопам пойдет. – Он чиркнул пальцем поперек шеи.

У меня рот раскрылся от удивления.

– Ее могут повесить, а вам все равно? Не хотите и пальцем пошевелить, чтобы помочь ей?

– Я хочу… это… – Он не нашел слов, и его взгляд снова стал пустым. – Узнать, где мне брать эль. Потому что ее нету! И у этого гнусного сквалыги Питера Уорда тоже. Он тут рукой подать, но теперь я должен таскаться дальше, он, видите ли, меня не обслуживает. А я пожилой человек, мадам как-вас-там.

Жар был таким сильным, огонь ослепляющим, а Джозеф Грей столь раздражающим и чудаковатым, что я больше не могла оставаться ни на минуту в этой конуре. Но я пришла по делу и обязана была его выполнить ради Алисы. Я медленно пошла к незаправленной кровати в самом сыром углу комнаты. Даже большой амбар в Готорпе был теплее и суше – неудивительно, что девушка так легко согласилась ехать со мной к маман.

На кровати лежал какой-то тряпичный сверток, хотя это могло быть некое существо, которое притащила кошка. Я подняла влажную безжизненную куклу – грубо сшитая из старых шерстяных лоскутков, она напоминала чучело, набитое волосом, с головой, руками и ногами. К нему крепилось нечто любопытное, и, хотя дым и жар были невыносимы, меня прошиб озноб, когда я поняла, что это фигура ребенка, связанного волосами с женщиной. Черными волосами. Я вспомнила, как таинственным образом исчезли пряди, покрывавшие мою подушку и на мгновение ощутила едва уловимый запах лаванды. Мои глаза по непонятной причине наполнились слезами, и я положила куклу на кровать.

– Мистер Грей, – сказала я, возвращаясь к тому месту, где он сидел, дергаясь и бормоча. – Алиса рассказывала мне о своей матери, Джилл. – Я ждала ответа, и что-то промелькнуло в его бессмысленных голубых глазах. – Она очень скучает по ней, и я уверена, что вы тоже. Одного близкого человека у вас уже забрали. Неужели вы не сделаете всего возможного, чтобы подобного не случилось с Алисой? У вас ведь больше нет родных.

Он вскинул голову, как будто спал, и диким взглядом уставился на что-то невидимое мне. Я с большим трудом присела рядом с ним, юбки встопорщились вокруг.

– Ваша дочь была очень предана мне и в последние несколько месяцев оказывала неоценимую помощь. Извините, что отобрала ее у вас, – неискренне произнесла я. – Я помогу ей, я должна отплатить ей добром на добро.

Дым уже невыносимо щипал мне глаза; Джозеф, наверное, решил, что я растрогалась до слез.

– Мистер Грей, – снова обратилась я к нему.

Взгляд его просветлел, и он сосредоточился. Губы его раздвинулись, казалось, он заговорит, но вместо этого он обнажил все свои коричневые зубы, и я не сразу поняла, что он смеется.

– Ведьм ведь жгут на кострах, так? – прохрипел он, указывая в огонь.

– Что?

Я встала, еще более встревоженная.

Он тыкал пальцем в мои юбки.

– Ведьм жгут на кострах!

Языки пламени лизали подол моего платья. Пак залаял, и ужас обрушился на меня с такой силой, что я чуть не ослепла. Я бросилась к двери и на открытом воздухе отчаянно стала сбивать пламя. Огонь ослаб, но не потух. Я лихорадочно стала оглядываться, ища корыто, что угодно, и заметила у стены старое ведро, наполненное дождевой водой. Пак лаял и метался вокруг меня; я схватила ведро, опрокинула все его содержимое на подол платья, и, когда у моих ног образовалась коричневая лужа, увидела, что яркое пламя погасло.

Из хижины все еще доносился хохот Джозефа Грея. Я стояла на дворе, тяжело дыша, Пак кружил вокруг меня, словно отражал наступление невидимой армии. Ветер трепал меня со всех сторон и вытягивал тонкие темные нити дыма из моего загубленного платья. Рубиново-красная юбка сделалась черной, в ней зияла ужасная рана. Не знаю, как долго я так стояла, но Джозеф Грей не вышел, и мне понадобилось время, чтобы унять дрожь и забраться в седло. Лошадь я пустила галопом, Пак мчался следом. Я не могла бы скакать быстрее, даже спасаясь от самого дьявола.

В ту ночь, когда я спала в комнате одна, меня навестил таинственный гость. Я проснулась, ощутив, как теплый мех коснулся моей руки. В кромешной тьме я слышала только свое дыхание. Я почувствовала, как на кровати где-то возле моих ступней кто-то шевелится. Дыхание застряло у меня в горле, когда нечто снова заворочалось, словно устраивалось поудобнее. Мне представился Джозеф Грей, стоящий в моих темных покоях с мертвым кроликом, свисающим из грязного кулака.

Я закрыла глаза, силясь унять колотящееся сердце. Чепуха, приснилось. И все же я знала, что это не сон.

Между ударами сердца я ощутила, как что-то спрыгнуло с кровати, и услышала легчайшее, тишайшее приземление на пол. Это не мог быть Пак – слишком невесомое тело, слишком бесшумный прыжок. Мои руки замерли поверх одеяла; я была слишком напугана и оцепенела. Ребенок пнул изнутри ножкой, словно говорил: я тоже это чувствую.

Я ждала: или что-нибудь случится, или я умру от ужаса. В полной темноте я, однако, рассмотрела, как нечто двинулось к двери и исчезло.

Вернувшись из своей поездки, я пробралась в дом и поспешила наверх, кутаясь в плащ, как контрабандист. Сунув его в гардероб, я направилась в свою комнату и подняла шум, сделав вид, будто упавшая свеча подпалила мне платье.

– Ой! – кричала я, почти веря самой себе. – Ой, ой!

Я задула свечу, чтобы она была еще горячей, и бросила на пол у ног.

– Платье! – голосила я, когда вошла одна из горничных.

Девушка была напугана, видимо, подумала, что я теряю ребенка. Она отвела меня к креслу и усадила, и я отдувалась, часто дышала и изображала испуг, что было нетрудно: требовалось всего лишь вспомнить вытаращенные стеклянные глаза Джозефа Грея и пламя, терзающее подол моего платья.

После ухода ночного гостя я лежала без сна, пока на лице высыхал пот, сердце замедляло ритм, а ребенок внутри снова засыпал. Я думала об Алисе. Мои кошмары навещали меня только в беспамятстве, а Алиса проживала свои наяву. В темноте меня настигли слова ее отца: «Ведьм жгут на кострах, так?»

Я пыталась представить Алису ребенком, росшим в том продуваемом сквозняками доме с чудаковатым папашей и доброй матерью. Хотя я уже встретила двух человек из ее жизни, я не стала лучше понимать ее, девушку, не ведающую своего дня рождения и не умеющую написать свое имя, но обладающую мужским умом, знающую свойства всего порожденного землей и способную успокоить взбрыкнувшую лошадь одной только ладонью.

Я закрыла глаза и стала молиться о том, чтобы она спаслась.

На следующее утро я встала перед самым рассветом и быстро оделась в сумерках, надеясь не встретить на пути из дома никого из слуг. Я выскользнула на улицу, осторожно заперев за собой дверь и спрятав ключ в карман. Было тихое летнее утро, и в другой год, в другой жизни я бы сочла его прекрасным. Я зевнула и посмотрела на пробуждающиеся с шелестом листвы деревья, потом направилась в конюшню. В большом амбаре мычали проголодавшиеся коровы, а за домом вздыхала река. Мне теперь приходилось ходить намного медленнее, поэтому у меня было время смотреть по сторонам. Один из юных конюхов уже трудился, нес в каждой руке по ведру, и я отправила его оседлать мою лошадь. Когда он вернулся, я велела ему передать мои слова управляющему.

– Позже, пожалуйста, найди Джеймса и скажи ему, что я уехала на целый день и что он не должен говорить об этом хозяину. Скажи ему: если хозяин об этом узнает, я брошу его драгоценные конторские книги в огонь и ему придется восстанавливать записи по памяти. Не забудешь?

Мальчишка по имени Саймон, который, вероятно, был на три-четыре года младше меня, озорно кивнул, в восторге от перспективы передать угрозу главному слуге.

Я пристегнула к седлу сверток с едой, которую умыкнула с кухни и завернула в салфетку, – сдобренный медом хлеб, сыр и виноград, печенье на потом, – и, прежде чем окончательно рассвело, выехала на дорогу, ведущую на север. Если Ричард вернется сегодня вечером, мне тоже нужно к этому времени быть дома.

Через несколько часов я с удовольствием увидела оживленный и шумный город. Стоял ясный и теплый летний день, и подниматься по холму к замку приходилось медленно, ибо улицы были запружены повозками и лошадьми. Не доезжая до караулки у ворот, я оглянулась назад, где далеко внизу, по сторонам от крутой извилистой улицы, раскинулся Ланкастер. Дома теснились повсюду, стиснутые вырастающими вдали холмами. От замка город просматривался как на ладони. Не сходя с лошади, я приблизилась к двум караульным в шлемах, неподвижно стоящим с мечами на бедрах, словно рыцарские доспехи.

– Я приехала навестить узника, – сказала я.

Они лениво оглядели меня.

– Имя? – буркнул один из них.

– Мое или узника?

– Ваше, – нетерпеливо процедил он.

– Флитвуд Шаттлуорт из Готорп-холла близ Падихема.

Страж смерил меня взглядом, обратив особенное внимание на выступающий живот. Потом он повернулся и исчез в широком зеве ворот. От долгого путешествия верхом спина у меня ныла, ноги горели, но я опасалась, что, если слезу с лошади, опять в седло уже не сяду.

Когда я уже начала сомневаться, что караульный вернется, он вышел в сопровождении дородного брюнета слегка помоложе. Тот был одет с изяществом: мягкие черные сапоги, бриджи и черный дублет с серебряными пуговицами, застегнутыми на упитанном животе. Широкие рукава колыхались у запястий.

– Мадам Шаттлуорт? – учтиво спросил он. – У вас есть разрешение на свидание? Меня зовут Томас Ковелл. Я коронер и комендант этого замка.

Я решила остаться в седле, чтобы сохранять преимущество в росте.

– Я приехала навестить Алису Грей, мистер Ковелл, если это возможно. – Имя узницы ему, по всей видимости, ни о чем не говорило, и я продолжила: – Недавно ее взял под стражу мой хороший друг Роджер Ноуэлл. Я была поблизости и захотела… справиться о ее благополучии.

Посещение невольников явно случалось не каждый день, ибо мистер Ковелл посмотрел на меня с удивлением и подозрением. Он соединил кончики пальцев.

– Хм-м… Боюсь, посетители в замок не допускаются. – Его глаза скользнули к моему животу. – Особенно в определенном положении – это может привести к волнениям, а нам беспорядки не нужны.

– Мистер Ковелл, – сказала я, – я преодолела долгий путь, больше сорока миль.

Лицо его оставалось безразличным, так же как и у смотрящих вдаль двух караульных по сторонам от него.

– Мой муж, Ричард Шаттлуорт, будет очень разочарован, если узнает, что вы чинили мне препятствия, особенно учитывая щедрые взносы его покойного дядюшки сэра Ричарда в королевскую казну не далее как пятнадцать лет назад, а также тот факт, что он исполнял службу верховного судьи в Честере и был посвящен в рыцари при дворе. Посему я не уверена, что мой усопший родственник посмотрел бы снисходительно на то, как жене его племянника пришлось претерпеть отказ. Мне бы очень не хотелось давать этому делу ход.

Мистер Ковелл открыл было рот, но передумал возражать.

– Как, говорите, имя узницы, которую вы желаете навестить? – спросил он.

– Алиса Грей. Ее доставили сюда примерно два дня назад.

Томас Ковелл снова смерил меня холодным взглядом, изучив во всех подробностях от шляпы до колец. Жирный подбородок заколыхался, и он вздохнул.

– У вас две минуты. Я дам вам в сопровождение одного надзирателя.

И так я прошла через ворота, совсем как Алиса за два дня до меня и тысячи других позже.

Войти в замок можно было только одним путем, и выйти тоже.

Лошадь я привязала позади привратников. Худой, хрипло дышащий человек с заостренным лицом, похожим на морду крысы, провел меня через тюремный двор, но не к главному фасаду замка, как я ожидала. Мы прошли вдоль внутренней стены направо, где теснились хижины и каменные строения. Походка у моего сопровождающего была размашистая, ноги колесом, поэтому он ступал с усилием, но решительно старался этого не показывать.

– А чегой-то вам занадобилось от этих бабенок? – непринужденно поинтересовался он.

Я пропустила его вопрос мимо ушей и окинула взглядом высокую каменную стену, ощущая пробирающий до костей холод, хотя стоял теплый летний день. Я не ожидала, что мы остановимся так скоро, причем снаружи: мы оказались перед низкой аркой у подножия одной из башен, забранной железной решеткой. Но дверь вела не на другую сторону замковой стены – темнота внутри значила только одно: она ведет вниз.

Я нахмурилась и спросила:

– Почему мы остановились?

– Это башня-колодец, – произнес мой спутник с лошадиной улыбкой.

– Я не понимаю. Алиса Грей должна быть в камере в ожидании суда. Отведите меня, пожалуйста, к ней.

– Да тут она.

Он указал на арочный проход. За ним было настолько темно, что я поняла, почему башня так называется – я действительно как будто смотрела в колодец и не видела ничего дальше чем на два шага, точно где-то впереди опустился черный занавес. Тюремщик снял с пояса большую связку ключей и долго перебирал их, пока кромешный ужас увиденного медленно доходил до моего сознания. За этой решеткой, в этой яме заперли мою подругу. Я никогда не бывала в тюрьмах и не знала, как может выглядеть камера, но это была не камера. Это было подземелье. Для меня словно закатилось солнце; все тепло и свет покинули меня, и я стояла, дрожа, уставившись на эти врата ада.

Из-за решетки донесся любопытный звук, и я поняла, что это был птичий щебет. На верхней ступени перепрыгивала с места на место зарянка, попавшая в западню. Может, она и могла проскочить между прутьями решетки, но она просила нас освободить ее.

– Чертова глупая тварь, – пробормотал тюремщик, отпирая и распахивая ворота. – Убирайся отсюда.

Он направился к птице, и она наконец взлетела и порхнула мимо нас, устремляясь к свободе. Я оперлась на холодную каменную стену, чтобы не упасть.

– Чего ж бояться-то? Вы ведь хотели туда, а?

Нет. Я ни за что не хотела туда спускаться, даже ради Алисы. Но я должна была это сделать, потому что, в отличие от нее, могла выйти оттуда.

Тюремщик закрыл решетку на верху лестницы, и, когда я услышала, как она лязгнула и ключ провернулся в замке, каждая жилка в моем теле затрепетала и в голове помутилось от ужаса. Спуск был похож на погружение в черную воду – такой непроглядной была темнота. Ступени уходили глубже и глубже в землю, и внизу оказалась еще одна дверь, из крепкого дерева или железа – я не разобрала во мраке.

– Подальше отойдите, – прохрипел тюремщик, вставляя в замочную скважину ключ. – А не то сомлеете от запаха.

Я отступила на несколько ступенек, мои паттены гулко стучали по камню. Я услышала лай тюремщика с другой стороны двери, потом в тусклом свете появилось бледное лицо, и худощавая фигура проскользнула в узкий проем.

– Алиса.

Стыдно признаться, но я заплакала – я, в своей богатой одежде, насытившаяся сыром и хлебом, с лошадью, ждущей меня снаружи. Она не плакала. Я не видела ее два дня, но, казалось, прошли многие годы – так она переменилась. Длинное лицо было белее луны, под глазами лежали тени, которых раньше не было. Она лихорадочно заморгала, словно мрак лестницы ослеплял ее. Платье у нее было грязным и выглядело сырым, на чепце виднелись потеки грязи. Спереди платье было забрызгано темными пятнами крови, и сзади, несомненно, тоже.

Она молча стояла, опираясь на стену, словно у нее не было сил. Рядом с ней появился тюремщик, закрывая дверь, и из-за его спины я услышала крики и вопли протеста, поскольку, видимо, он преграждал единственный источник света. Надзиратель не обманул: запах был невыносимым. Раньше Алиса пахла лавандой и мыла руки в фарфоровой миске, а теперь жила в выгребной яме под землей.

– Кто там еще? – выдохнула я.

– Все, голубушки, – прохрипел тюремщик. – Все ведьмы, ожидающие суда.

– Сколько их? – спросила я у Алисы.

– Не знаю, – прошептала она. – Очень темно и ничего не видно.

Губы у нее пересохли, язык с трудом отлип от неба, когда она заговорила. Зрачки были огромные, как стеклянные шарики.

Я проскакала несколько часов, чтобы добраться сюда, а теперь не могла выдавить из себя ни слова. В этот миг я, кажется, могла бы отдать ребенка из своего чрева за ее свободу.

Тюремщик разочарованно переводил взгляд с меня на нее и обратно.

– Вот так теплая встреча, а? Неужели сказать совсем нечего?

– У вас есть еда? – спросила я.

– Немного, – ответила она.

Когда тюремщик отвернулся, перебирая ключи, она покачала головой.

– Я помогу тебе.

Мой голос эхом отразился от стен. Эти слова прозвучали жалко, как обещание ребенка.

– Кэтрин тоже забрали, – прерывающимся голосом произнесла она.

– Кого?

– Кэтрин Хьюитт. Подругу моей матери.

И тут она заплакала.

Копуша – напарница ее матери в повивальном деле. Я вспомнила, как она рассказывала мне о ней в той теплой комнате на втором этаже дома маман, давным-давно, в другой жизни.

– Это все я виновата, – проговорила я.

– О чем вы? В чем ваша вина?

– Ну-те, ну-те, – произнес наш знакомец, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.

Я повернулась к нему.

– Вы не могли бы оставить нас ненадолго? – попросила я.

– Оставить? Черта с два.

Я порылась в кармане юбки и вынула кошелек.

– Вот. – Я протянула ему пенни, и он набросился на него, как голодный пес. – Можете нас запереть, только возвращайтесь, когда я позову. Не уходите далеко.

Пошатываясь и тяжело дыша, он взобрался вверх по ступеням, захлопнул за собой решетку и снова запер ее. Его фигура на мгновение заслонила свет, и только когда он отошел, я смогла снова увидеть Алису.

– Пойдем, – сказала я, поднимаясь по лестнице. – Тебе нужен воздух и свет.

Она последовала за мной, и мы сели на верхней ступеньке, прижавшись спинами к решетке. Я старалась не вдыхать исходившее от нее зловоние: застоялый пот, рвота и засохшая кровь, и нечто еще – запах страха. Я не предполагала, что он может исходить от человека, но немедленно и безошибочно узнала его. Алиса перестала плакать, но слезы прорезали чистые дорожки на грязных щеках.

– Расскажи мне о Кэтрин, – мягко попросила я, беря ее руку.

– Она тоже здесь, вместе со всеми. Это я виновата – она ничего не сделала.

– Алиса, ты должна мне все рассказать. Почему тебя обвиняют в убийстве дочери Джона Фолдса? Это ведь с ним я видела тебя в «Челноке»?

Она кивнула и облизала губы, хотя язык был сухим.

– Я любила его, – очень слабым голосом произнесла она. – И Анну тоже. Я любила их обоих. Мы с Джоном были… вместе. Он частенько наведывался в «Герб королевы», там я с ним и познакомилась пару лет назад. Жена его умерла, осталась дочь. Он был веселым и добрым. Поначалу я думала, мы поженимся. Анне тогда не было еще и двух лет. Я присматривала за ней, когда он уходил на работу. Она была как маленький ангелочек, с пухлыми щечками и золотистыми волосиками, которые ни за что не хотели ложиться ровно, как ни расчесывай.

Сейчас Алиса почти улыбалась, и лицо ее просветлело от воспоминаний. Потом она снова помрачнела и шмыгнула носом.

– Джон сказал, что после смерти жены не будет заводить другую. Это было очень мучительно, объяснил он. Но я осталась, и мы жили все равно как супруги. Поэтому мой отец почитай что отрекся от меня. Называл меня шлюхой. Говорил, я никогда не выйду замуж и ни на что не гожусь, кроме как подстилаться под Джона, когда он налакается. Но я была счастлива с Джоном и с Анной. Мы были маленькой семьей. – Она помолчала. – Потом он стал приходить домой позже. Мы с Анной долго оставались вдвоем. Почти все время. А пока я играла роль ждущей дома женушки, Джон либо работал, либо прохлаждался в пабе. Я обманывала себя.

Алиса передвинула ноги и обхватила колени руками. Я снова взглянула на пятна крови у нее на платье, на немытые волосы, выбившиеся из-под чепца. Мне хотелось выкупать ее, одеть в чистую ночную рубашку, уложить в кровать, как ребенка.

– Даже когда до меня дошли слухи, что у него есть другие женщины, я не хотела верить. Время шло, он становился придирчивым, прижимистым, и мы с Анной жили на мое жалованье, потому что свои деньги он тратил на себя. А у девочки начались эти… не знаю, как это называется. Она цепенела, закатывала глаза, и язык распухал и вылезал изо рта. Я думала, она так балуется, потому что отца нет рядом. Когда я ему пожаловалась, он мне не поверил. Решил, я выдумываю, чтобы удержать его дома. Я перепробовала все известные мне травы, все растения. Пошла за помощью к Кэтрин, но даже она не смогла ничего сделать. Большую часть времени девочка была здорова, но, когда это происходило, она… Будто бы злой дух душил ее. Однажды мне пришлось идти на работу и оставить Анну дома одну. Джона я нигде не могла найти. Он должен был вот-вот вернуться, а я была близка к тому, чтобы потерять место.

Слезы снова потекли из ее глаз, лицо исказила скорбь.

– Я все еще любила его. Я всегда любила его, даже когда он не хотел приходить домой. Однако, не будь у нас Анны, все могло быть иначе. Может, я ушла бы от него. Ну вот, я отправилась на работу и попросила Кэтрин приглядеть за девочкой. И вдруг она прибегает и говорит: «Алиса, Алиса, иди скорее, тебе надо вернуться домой». И мы помчались в дом Джона, а она… – Алиса спрятала лицо в коленях. – Я не должна была оставлять ее.

Я обняла подругу за плечи, чувствуя ее тонкие косточки. За последние дни я выросла в размерах, а она уменьшилась. Сердце у меня было разбито. Это была иная боль, не та, какую я пережила, узнав о Джудит. Тогда меня одолевал гнев, на сей раз в душе была только печаль.

– Ты ничего не могла сделать, – прошептала я, прижимаясь к ее лицу щекой.

Наши слезы перемешались и затекали во рты. Я ощутила на губах вкус соли. Мы сидели так, пока она сотрясалась в моих руках, потом, через некоторое время, она притихла.

– Наверное, именно поэтому я так сильно хотела помочь вам, – тихо проговорила она. – Я думала, если помогу вам выносить дитя, это в какой-то степени… – Она замолчала, не в силах подобрать слов. – Я не сумела спасти одного ребенка, и, если смогу подарить жизнь другому…

– Если будет девочка, я назову ее Алиса Анна.

Она не улыбнулась, но в глазах промелькнула тень утешения.

– Вроде бы вы хотели двух мальчиков.

– И сейчас хочу. – Я опустила глаза на наши юбки – блестящая тафта кукурузного цвета и замызганная коричневая шерсть – и снова взяла ее руку. – Ничего не изменилось.

– Здесь кошмарно, – прошептала она. – Как в аду. Ни зги не видать, и от этого чудится, будто камера крутится. Одна женщина умирает. Демдайк. Она не доживет до суда. Еды не дают.

Я закрыла глаза и подумала, сколько съела за утро одна. Мне даже в голову не пришло…

– Я вытащу тебя отсюда, – сказала я. – Обещаю. Я вытащу тебя.

Новые ручьи слез потекли по ее щекам.

– Я вижу, чего все это стоит вам, – прошептала она. – Я не могу принимать ваши жертвы.

– К дьяволу, чего мне это стоит.

Сказав это, я почувствовала, как ребенок зашевелился, и внезапно мне пришло в голову, что, хотя сейчас мы все трое – Алиса, дитя и я – вместе и живы, очень скоро нас может и не быть, и нельзя предсказать, кто из нас уцелеет. Мы были связаны какой-то грозной судьбой, и сейчас было яснее прежнего: для того чтобы выжить, мы отчаянно, в равной мере нуждаемся друг в друге.

– Я спасу тебя, – повторила я, стискивая ее пальцы.

Она пожала мне руку и отпустила, затем с грустью взглянула на меня, и в ее живых золотых глазах зияла пустота.

– Я не собака, которую можно спасти из медвежьей ямы.

– Я спасу тебя от смерти, так же как ты обещала спасти меня. Ты выживешь.

– И Кэтрин, – прошептала она.

– И Кэтрин.

В этот миг громкий вопль, донесшийся из-за двери внизу лестницы, заставил нас обеих вздрогнуть. Потом в запертую дверь заколотили кулаки, и вопли превратились в душераздирающие крики. Мы с Алисой вскочили на ноги, а тюремщик подбежал и завозился с замком.

– Взбаламутили их, а? – проворчал он.

– Что здесь происходит? – эхом прозвучал другой голос с лестницы.

Приближались еще тюремщики. Решетка лязгнула, и железная рука схватила меня за плечо. Нас с Алисой грубо разделили, и внезапно я оказалась снаружи, а Алису проворно повели назад в темноту.

– Алиса! – крикнула я. – Я вернусь! Я вернусь!

Когда свирепый верзила сопровождал меня назад к воротам, дверь в подземелье со скрежетом распахнулась, и крики стали громче:

– Она умерла! Она умерла! Она умерла!

Слова вылетали, как вороны из леса, отражаясь от стен, но, не найдя исхода, так и оставались в каменном мешке.

Прежде чем отправиться в долгий путь домой, я остановилась в трактире в городе, где заказала три жареных цыпленка, двадцать мясных пирогов и по два галлона эля и молока, чтобы отправить все это в подземелье. Наняла двух мальчишек отнести еду и откатить бочки вверх по холму к замку и убедилась, что тот самый сипящий тюремщик отнес пищу вниз по крутым ступеням и вернулся ко мне с пустыми руками. Я опустила ему в ладонь еще один блестящий пенни и несчастных караульных тоже оделила монетами. Когда я предупредила их, что вернусь, они улыбнулись, словно удивляясь моей наивности.

Когда следующим утром я спустилась к завтраку, на крыльце дома собралась толпа прислуги. Непокрытая голова Ричарда торчала впереди скопища, поэтому я протолкалась к нему. Потом я заметила, что все смотрят вниз, и в ужасе отпрянула.

Сокол Ричарда был растерзан в клочья. Птицу бросили в луже крови на верхней площадке, как жертвоприношение, – крылья сложены, глаза остекленевшие и невидящие. Слуги парили над ней, как туча мух над гнилым мясом, и я отослала всех по местам. На лице Ричарда застыла гримаса страдания и гнева, и я знала, что одно из этих чувств вскоре возобладает, поэтому загнала всех в дом и закрыла дверь.

– Ты знаешь, кто это сделал? – спросила я.

– Нет, но когда узнаю – убью, – тихо проговорил он.

Я дала ему время взять себя в руки, внезапно вспомнив о рассеченных шкурах, о блестящей красной плоти убитых кроликов, которых видела в лесу несколько месяцев назад.

– Может, один из арендаторов? Ты ни с кем не ссорился в последнее время?

Он покачал головой и продолжал смотреть на несчастное существо. Когда он присел возле него, я увидела его узкие плечи, поникшие от печали, волосы, которые шевелил влажный ветер, и прилив любви защемил мне сердце. Но его омрачила горечь, ранее незнакомая мне досада, что он способен испытывать столь сильные чувства к этому тщедушному существу, но равнодушен ко мне и к Алисе. Мне захотелось оставить его на крыльце и пойти в столовую, где меня ждал завтрак, но потом мне в голову пришла одна мысль. Я попросила служанку принести простыню и наклонилась к тельцу. Вид его меня не тронул – я видела достаточно смертей. Но что-то все же заставило меня помедлить – к ранам прилипли несколько тоненьких оранжевых волосков. Я сложила простыню и осторожно завернула в нее птицу.

Когда мы вышли на лужайку, небеса разверзлись. Под проливным дождем муж хоронил сокола позади большого амбара в тенистом месте у реки, а я стояла рядом и чувствовала, как вода струится по моей шее, как намокает капор и ребенок ворочается внутри меня. Когда мы направились к дому и Ричард снял свой промокший дублет, я положила ладони ему на щеки. Его волосы приклеились ко лбу, и ресницы были влажными. Серые глаза пылали.

– Ричард, – сказала я. – Мне нужна твоя помощь.

Я долго одевалась и в качестве последнего штриха добавила черную бархатку с увесистой жемчужиной, похожей на спелую грушу, которую Роджер подарил мне как-то на Рождество. Мои щеки пополнели с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я пощипала их, подушилась розовым маслом за ушами, на запястьях и в ямке у горла. Услышав, как он вошел в дом, я еще минуту-другую посмотрела в зеркало, поправляя воротник, приглаживая волосы и выравнивая дыхание. С удовольствием отметив, что руки не дрожат, я произнесла про себя молитву.

Голос Роджера я услышала прежде, чем увидела судью, – он рассказывал Ричарду какие-то небылицы. Мужчины разговаривали в столовой, и я остановилась в дверях, сделала глубокий вдох и вплыла в комнату. Роджер выглядел как всегда – блестящие сапоги, широкие рукава, сверкающие кольца. Это мог быть обыкновенный дружеский визит, но память об обстоятельствах нашей последней встречи подсказывала мне, что нужно быть очень осмотрительной.

– Мадам Шаттлуорт, – радушно поприветствовал он меня, грациозно склонив голову.

Я подошла и поцеловала его, силясь вести себя так же, как много месяцев назад. Сколько всего случилось со времени того обеда в Рид-холле, но вы бы ни за что не догадались об этом, глядя на его непринужденную улыбку и цветущие щеки.

– Выглядите прелестно, – ровно произнес он.

– Спасибо. Желаете вина?

– Всегда готов выпить вина, если только таковое имеется.

Я подошла к раздвижному столу с бутылками и бокалами и невольно взглянула на панели над камином. Пространство на блестящем дереве вокруг инициалов Ричарда заполняла пустота.

– Башня стоит заброшенная, – рассказывал Роджер. – Я говорил ему, что, по моим представлениям, после всех этих событий трудно будет найти арендатора.

– Я могу спросить у судебного пристава, – предложил Ричард.

– О какой башне речь? – поинтересовалась я, возвращаясь с бокалами вина.

– Малкин-тауэр, – ответил Роджер.

Я постаралась изобразить легкое любопытство.

– А что это?

– Дом Девисов близ Колна. Очень странное место. Казалось бы, раз башня, ты думаешь, что это большое сооружение, но она как штырь, торчащий из-под земли. Высокая, круглая, каменная, с одной комнатой на первом этаже, и они забирались по сгнившим приставным лестницам, чтобы спать вдоль стен. Но теперь они долго не понадобятся – башня уже пустует месяц или больше. С тех пор, как констебль Харгривз нашел зубы и глиняных кукол под землей, я удивлюсь, если кто-нибудь захочет там жить.

Воцарилась тишина, и внесли блюда: ростбиф, пирожки с ланью и сыр. Роджер взирал на яства голодными глазами.

– Флитвуд, – сказал он, приправляя ростбиф соусом, – один мой друг видел вас на днях в Ланкастере. Что вы там делали?

Я не поднимала глаз от тарелки, нарезая говядину на кусочки.

– Ездила к торговцу сукном, – ответила я.

– Так далеко? Очень изысканное, должно быть, сукно.

Я улыбнулась и облизала большой палец. Роджер всегда оказывался на два шага впереди кого угодно: несомненно, он уже осведомился обо всем у караульных или Томаса Ковелла, которые подтвердили, что я была в замке.

– И в замок заезжала, – глухо добавила я. – Думала навестить свою повитуху.

Я взглянула на Ричарда. Чтобы Роджер меня не опередил, я рассказала ему, где была, и теперь была довольна этим, хотя муж не выказал большой радости от того, что я проскакала что-то около восьмидесяти миль за один-единственный день. Пришлось напомнить ему о совете Алисы: раз я всегда ездила верхом, значит, это не опаснее пешей прогулки.

Роджер вонзил нож в мясо и не поднял головы. Выходит, он все знал.

– И для чего же вам это понадобилось? – низким угрожающим голосом спросил он.

Я отодвинула тарелку и вынула из кармана платок, чтобы промокнуть глаза.

– Весьма дурно себя почувствовала, – тихо ответила я. – Волновалась о своем здоровье и о ребенке и хотела спросить ее совета.

– И на сорок миль в округе нет другой повитухи, которая могла бы помочь вам?

– Алиса – очень хорошая повитуха, лучшая из всех, что у меня были. – Оторвав платок от глаз, я кротко взглянула на него. – Мне никогда еще не удавалось выносить дитя до такого срока, и я считаю это заслугой Алисы. Мне вскорости рожать, Роджер, – продолжила я. – Не могли бы вы позволить Алисе пребывать под арестом здесь, в Готорпе, ради меня и моего ребенка? Без нее, боюсь, снова случится беда. Ричард?

Я взглянула на мужа, умоляя его исполнить свою роль.

Повисла пауза, во время которой Ричард облизывал губы.

– Флитвуд была очень больна, – тихо сказал он. – Вы сами видели ее. Ей кусок в горло не лез. Волосы выпадали пучками. Сейчас она каким-то образом оправилась и чувствует себя лучше, нежели когда-либо. Алиса, конечно же, предстанет перед судом в следующем месяце, но мы будем держать ее здесь под замком. Она не сбежит.

– И как вы можете это гарантировать?

– Так же, как вы можете гарантировать то же самое касательно Дженнет Девис, которая, как я полагаю, все еще в Риде, – произнесла я.

– Дженнет Девис не обвиняют в душегубстве, – спокойно ответил Роджер. Он снова взял свой нож. – Вы готовы пригласить убийцу ребенка и ведьму под свою крышу?

– Она не… – прошептала я, но Ричард остановил меня взглядом.

– Это невозможно, – заявил Роджер, возвращаясь к трапезе.

В этот миг я ненавидела его больше, чем когда-либо. Он напоминал кота, наложившего сильную лапу на мышиный хвост, прежде чем отпустить его и снова поймать. Роджер наслаждался, вынуждая людей лебезить перед ним, увещевать его, умолять, дарил надежду на благополучный исход, тогда как решение он уже принял.

– Думаю, вы оба не уразумели серьезности обвинений, выдвинутых против ведьм из Пендла, – продолжил он. – Колдовство карается смертью, но вкупе их преступления намного более тяжкие. Они не только занимались колдовством, но и навлекли с его помощью смерть и помешательство на многих людей. Они представляют угрозу обществу. Как это будет выглядеть в глазах короля, если кто-то станет просить помилования для них до суда? Нет, такому не бывать. – Он промокнул капли соуса на серебристой бороде. – В связи с чем я должен сказать вам следующее. – Теперь он обращался непосредственно ко мне. – Не утруждайте себя новыми посещениями замка, потому что вас не пустят. Посетители будоражат узников, да еще и в вашем положении… – Он неопределенно повел рукой в моем направлении. – Это ввергает их в исступление. Вскоре после того, как вы пробились в башню-колодец и заставили тюремщика открыть ту дверь, умерла женщина.

– Вы намекаете на то, что…

– Я ни на что не намекаю, – перебил меня Роджер. В глазах его застыла беспощадность, все тело налилось злобой. – Я прямо говорю вам: не суйтесь снова в замок. Если вы снова туда попадете, то не выйдете оттуда.

Мой нож звякнул о стол. Я повернулась к Ричарду, но тот, опустив глаза, гонял полоски жира по тарелке. Он не станет перечить Роджеру, я знала это. А мне нужна была его поддержка. Пытаясь скрыть дрожь, я откинулась на спинку стула и уронила руки на колени.

– Вы хотите сказать, что меня заточат в темницу?

– Именно это я и хочу сказать. Не тешьте себя заблуждениями: происхождение – единственная ваша привилегия. Не имей вы этого дома и мужа, думаете, вам бы дозволили беспрепятственно рыскать по графству и проводить розыски? Вы не представляете угрозы для отправления правосудия, как бы вы ни пытались ему препятствовать. Но если вы думаете, что защищены от оков, вы заблуждаетесь.

При этих словах Ричард перебил его:

– Роджер, не перегибайте.

Кровь застыла у меня в жилах, но Роджер еще не закончил.

– Одна из обвиняемых – мать Майлза Наттера. Она тоже богатая женщина, светская леди по положению. Землевладелица, с образованными сыновьями. Беда только в том, что она околдовала своих соседей, и они все померли.

«Если бы тебя было так просто прикончить, я бы не преминула это сделать», – подумала я, но рот держала на замке.

Роджер слегка подался вперед, чтобы нанести последний сокрушительный удар.

– Вообще-то Дженнет сказала мне, что вы напоминаете ей мадам Наттер. Ее всегда можно убедить вспомнить, кто еще был в Малкин-тауэр в Великую пятницу.

Немигающий взгляд его бледных глаз остановился на мне, и, кажется, я впервые осознала, с кем затеяла противоборство. Это был не тот Роджер, что заменил мне отца, который обедал с нами, охотился, играл в карты, а бывший шериф и мировой судья.

– Довольно! – воскликнул Ричард, с тошнотворным треском втыкая нож в стол.

Мы вздрогнули, и Роджер откинулся назад. Я еще не видела Ричарда в таком бешенстве.

– Я не намерен больше это выслушивать. – Он выдернул нож из дерева и снова принялся за еду.

– Сегодня я отправляюсь на суд над Дженнет Престон в Йорке, – уже тихим голосом проговорил Роджер. – Судьи, которые ведут этот процесс, будут рассматривать и дело в Ланкастере в августе: сэр Джеймс Элтем, весьма опытный и здравомыслящий, и сэр Эдвард Бромли. Вы знаете Бромли, Ричард?

Муж не удостоил его ответа, он все еще стискивал зубы от ярости. Роджер этого как будто не заметил.

– Он племянник бывшего лорд-канцлера, который надзирал за казнью королевы Шотландии. Он также тот человек, который оправдал Дженнет Престон на сессии суда во время Великого поста. – Роджер шумно отхлебнул вина.

Я вспомнила, как Томас Листер затрепетал и задрожал рядом со мной на обеде при упоминании Дженнет Престон; как ему удалось привлечь ее к суду дважды за несколько месяцев. Некоторое время назад один из судей признал ее невиновной; он может сделать это снова.

– Когда состоится суд в Ланкастере? – спросила я Роджера.

– Через три-четыре недели. Полагаю, вы оба пожелаете места на галерее? Подозреваю, зрителей будет больше, чем на спектакле в театре «Роза».

Позже, когда мужчины удалились смотреть новое ружье Ричарда, я долго стояла у окна, размышляя. Демдайк умерла. Дженнет Престон завтра будут судить за убийство с помощью колдовства. Пока Алиса жива, а до суда есть время, я все еще могу спасти ее.

На следующее утро я отправилась искать Малкин-тауэр. Я скакала в дорожном плаще, кожа лоснилась от пота, хотя для июля было прохладно, и в ушах у меня звенел голос маман: «Флитвуд, ты ведешь себя нелепо. Флитвуд, ты делаешь из нашей семьи посмешище».

Я уносилась мыслями к тем милым, наполненным светом дням в ее доме – никогда не могла вообразить, что в том месте мне может быть хорошо. И причина, по которой мне было хорошо, – Алиса. Если бы мне пришлось вечер за вечером сидеть за вышиванием или чтением отрывков из Библии только в компании маман с кислым лицом, я бы тронулась рассудком. Нет, что я говорю? Тронуться рассудком можно, проводя день за днем в сырой непроглядной камере в окружении других потных плачущих тел, среди рвоты, без еды и надежды выйти оттуда.

Алиса находилась в темнице по вине Элизабет Девис, которая так отчаянно стремилась спасти своего ребенка, что подвела под монастырь всех вокруг. Возможно, она решила, что спасение во множестве. Не могла же она ожидать, что другая ее дочь навлечет на них гибель. Я хотела увидеть, откуда она, эта поразительно уродливая женщина с ее собакой-фамильяром и незаконным ребенком. Мать она уже потеряла, и теперь на карту была поставлена жизнь оставшихся членов семьи, кроме малышки Дженнет. Какие жизненные горести заставили эту девочку выдать своих близких Роджеру Ноуэллу? Роджер говорил, Малкин-тауэр жалкая лачуга, но это был единственный дом, который она знала, и других родных у нее тоже не имелось. Соблазна в виде пуховой постели и мясных пирогов было явно недостаточно для того, чтобы она предала свою семью.

«Но ведь ты ненавидишь свой дом, – настойчиво твердил в голове голос. – И свою мать».

Хотя это была истинная правда, я говорила себе, что никогда бы не предала маман. Хотя кто знает, что могло толкнуть ребенка на такой поступок. Пренебрежение? Жестокость?

Я не имела представления, как найти башню или у кого спросить дорогу, поэтому отправилась на лошади в Колн. Пака я оставила дома, отдавая себе отчет, что позже, когда ветер станет свистеть на болотах и образ потрепанной непогодой хижины Джозефа Грея снова будет преследовать меня, пожалею об этом.

«Ведьм ведь жгут на кострах, так?»

Укутанная в плащ с капюшоном, я могла быть кем угодно и никем, поэтому на тихой дороге никто не обращал на меня внимания. Мимо меня проехали три или четыре телеги, груженные овощами и рулонами ткани, но, помня о том, что меня заметили в Ланкастере, я не поднимала глаз.

«У меня и в лесу есть глаза, не забывайте об этом», – предупредил меня Роджер.

Я знала, что, если держаться этой дороги, в конце концов она приведет в Галифакс, к Джону Лоу и его сыну Абрахаму. Уму непостижимо: один-единственный торговец, у которого попросили булавок, заварил всю эту кашу. Подумать только – выполни он просьбу, и ничего бы не случилось. Но даже если бы он не пожалел булавок для Элисон Девис, Алиса все равно жила бы со своей болью, ходила бы на работу в «Герб королевы», готовила бы скудную пищу, которую они могли себе позволить, для своего жалкого отца под дырой в крыше. А где была бы я? Я могла бы умереть; а могла бы и выжить. И никогда не узнать о Джудит. Очевидно одно: я бы не скакала сейчас по дороге в поисках каменной башни, по выражению Роджера, торчащей на холме, как штырь.

Серое и зеленое, серое и зеленое, покуда видит глаз, временами попадаются убогие домишки, сложенные из крошащегося камня или грубо состряпанные из глины. Длинные низкие фермерские постройки тянулись вдоль холмов, как потягивающиеся кошки, но башни нигде не было. Я решила спросить у следующего встреченного мною человека – мужчины, ехавшего мне навстречу на муле изможденного вида.

– Извините, вы не скажете, где я могу найти Малкин-тауэр?

Он в страхе отшатнулся, словно услышал от меня признание, что я ведьма, и, не ответив ни слова, удалился на своей пыльной скотине, тревожно оглядываясь через плечо.

Я вздохнула и остановилась. Пока я раздумывала, что делать, на дороге появились еще две фигуры: скромно одетая женщина тащила за руку дочь.

– Извините, – сделала я еще одну попытку, – я ищу Малкин-тауэр.

Женщина встала как вкопанная, и ее дочь, сонная от тяжелого летнего воздуха, чуть не врезалась в нее.

– А что вам там нужно? – поинтересовалась женщина. Ее темные глаза с подозрением заблестели.

– Я услышала про Девисов и заключила пари с сестрой – она не верит, что они существуют, так же как их дом. Я поставила пенни на то, что найду башню.

– Башня существует, и Девисы тоже. Скажите вашей сестре, что ей следует доверять молве, народ здесь зря говорить не станет. Семейка всегда была странной, и теперь мы знаем почему. Моя матушка раньше покупала снадобья у Демдайк, но я к ним не прикасалась. Я надеюсь на милость Божью и не играю с дьяволом. – Она облизала губы.

Ее дочь молча рассматривала мой плащ и лицо.

– Откуда вы?

– Из Бернли.

– Вы проделали немалый путь, чтобы разрешить спор. – Она кивнула куда-то себе за спину. – Съезжайте с дороги через полмили и следуйте по тропе до конца болота. Там башню и найдете. Сама-то я ее стороной обхожу, что-то в ней неладное. Говорю же, матушка наведывалась туда, когда мы недужили, и меня пару раз с собой брала. Сама бы я ни за что не пошла, даже если бы Господь мне велел.

Я поблагодарила ее и поехала указанным путем, свернув на узкую тропу между двумя сложенными сухой кладкой стенами. Вдалеке залаяла собака, и я подумала о той, которую видела в лесу с Элизабет и Алисой, и о том, как Дженнет сказала, что ее фамильяр еще не показался ей. Может ли быть правдой существование фамильяров и действительно ли Роджер в них верит? Я наклонилась в седле назад, когда дорога слегка пошла в гору между широкими полями по обеим сторонам. Гребень холма приближался, но башни нигде не было видно; я заехала на самый верх, посмотрела на противоположный склон и увидела ее: мрачная, серая, возвышающаяся над окружающим пейзажем постройка, похожая на короткую ножку стола. Своим старинным стилем она напоминала одно сооружение в Готорпе, возведенное несколько сотен лет назад. Но Девисы не были дворянами и даже йоменами[5] – они были бедны как церковные мыши, так что оставалось загадкой, как им удалось поселиться в таком месте.

Приблизившись, я заметила, что крупные куски здания отвалились и были разбросаны рядом на земле. Я подъехала, видимо, к входу – к большой толстой двери у основания башни. Единственным источником света были бойницы в стенах и, вероятно, отверстие в потолке для выхода дыма.

Я слезла с лошади и обошла сооружение вокруг. Странный заброшенный садик был разделен на участки обломками каменной стены. Мне не очень хотелось входить, но нужно было увидеть дом, где жила Дженнет Девис. Я подошла к двери и попыталась потянуть за кольцо. Замка не было, и дверь легко распахнулась. Внутри было темно, и мне на ум пришло подземелье, где семья находилась теперь. Я раскрыла дверь так, чтобы через проем падало как можно больше света, и ступила внутрь.

В помещении стоял крепкий запах, но я не понимала его природы. Определенно сырость, и гниль, но еще нечто животное, вроде мокрой шкуры, которую оставили сушиться. Чтобы все осмотреть, времени понадобилось немного. Котел для приготовления пищи, больше, чем у Джозефа Грея, стоял посередине грязного пола. Рядом лежал соломенный матрас, но драпировки, защищающей от сквозняков, исходящих из щелей в камне, не было. Я заметила мокрицу, апатично ползущую по засаленной холстине, застилающей матрас. Тарелки и кружки валялись забытые на земле. Обшарпанная приставная лестница вела на площадку, с виду прогнившую, где, по-видимому, находились еще соломенные матрасы. Справа от меня к закругленной стене был придвинут стол. На нем были разложены какие-то вещи, и, подойдя взглянуть поближе, я немедленно отшатнулась. Там бесформенной кучкой лежали остатки глиняной куклы Элизабет, утыканные булавками. И в комках и крошках глины безошибочно можно было разглядеть зубы. Я взяла один из них, подержала перед собой, и мурашки побежали у меня под волосами и спустились по шее.

Раздался жуткий грохот, и я чуть не испустила дух от ужаса. Дверь позади меня захлопнулась. Я уронила зуб, подбежала к ней, нащупывая во мраке ручку, и, когда нашла и толкнула ее, паника высоким чистым голосом запела у меня в ушах. С другой стороны бесновался ветер, требуя впустить его, но я прорвалась сквозь него и наконец, часто дыша и замирая от страха, снова оказалась на болотах. О чем я только думала, прикасаясь к дьявольским инструментам этого семейства? По коже снова побежали мурашки, и у меня возникло любопытное ощущение, будто за мной наблюдают.

Моя лошадь заржала и отпрянула, встав на дыбы. Я огляделась в поисках того, что могло напугать ее, и на вершине холма, в двадцати или тридцати ярдах, увидела очертания худой лохматой собаки. Она стояла неподвижно, как статуя, и смотрела на меня. Я бросилась вперед, забралась на лошадь, используя в качестве ступеньки один из упавших камней, и к тому времени, когда взяла в руки поводья, собака уже исчезла.

Я была одна на склоне холма, но мне казалось, кто-то следит за мной, и когда повела лошадь обратной дорогой, то обнаружила, что не могу заставить себя обернуться на Малкин-тауэр.

Теперь я видела, что было позади у Дженнет Девис, уяснила, каким роскошным должен был показаться девочке дом Роджера и Кэтрин, с его толстыми шторами, турецкими коврами, писчими перьями и слугами. Видимо, она говорила Роджеру все, что он хотел слышать, только бы он позволил ей жить там; лежа под стеганым одеялом, долго и мучительно плела, как паутину, длинные умопомрачительные небылицы. Часть меня оправдывала ребенка, особенно если Дженнет надеялась, что ее оставят навсегда, как кукушонка, в гнезде Ноуэллов. Нет никаких сомнений, что, как только закончится суд, Роджер сбагрит ее гнуть спину на ферму или в дом наподобие нашего варить пиво или стирать белье. Как она проживет остаток жизни? Будет ли считать, что счастливые обстоятельства подняли ее с самого дна, или станет терзаться чувством вины до конца своих дней?

Когда я доехала до поворота с тропы на большую дорогу, была только середина утра, тусклое солнце высоко стояло на водянистом небе. Я взглянула налево в сторону Колна и направо, где находился Готорп. Через мгновение я приняла решение и, щелкнув языком и ударив пятками по бокам лошади, пустила ее галопом.

– Опять вы! – удивился Питер.

Я снова стояла перед прилавком на устеленном соломой полу в «Гербе королевы».

– Никогда в жизни к нам не захаживают благородные дамы, а тут дважды за неделю.

Несколько выпивох потоптались вокруг столиков, грузчики, закончившие свои смены, или разносчики, завершившие работу, но они не обратили на меня особого внимания и вернулись к своим печальным кружкам.

– Мне нужен один адрес, – сказала я. – В марте или апреле этого года вы написали письмо человеку по имени Абрахам Лоу, красильщику тканей из Галифакса.

Питер настороженно разглядывал меня, вжавшись шаровидным животом в край прилавка.

– Может, и так. А вам он на что?

Я выпрямилась во весь свой маловпечатляющий рост.

– Мне надо с ним поговорить.

– О чем бы это?

– У меня заказано из Манчестера много тканей, и я бы хотела заключить с ним сделку на покраску. Мистера Лоу упоминала Алиса, вот я и подумала, что можно обратиться к нему.

Питер выдохнул.

– Что ж, Бог свидетель, у вас, господ, причуды, какие нам, простым смертным, в толк не взять, – сказал он. – Сейчас найду, дайте мне минуту.

Я соединила ладони и стала ждать. Довольно скоро он вернулся с листком бумаги, который я чуть ли не вырвала у него из рук, чтобы прочитать адрес.

– Большое спасибо, мистер Уорд, – поблагодарила я. – Напишу ему как-нибудь.

Через пять минут, оставив Питера Уорда с пригоршней серебра, повторяя в уме «Хейли-хилл, под вывеской с вороном», я была на пути в Галифакс. Я мысленно прикинула, сколько монет положила в чужие ладони за последнее время, и задумалась, как буду объяснять свои траты Джеймсу. Затем я вспомнила, что он, вероятнее всего, больше не будет задавать мне каких-либо вопросов, – даже когда он глядел на меня, у него начинали краснеть кончики ушей. Но, когда все эти хлопоты закончатся, я буду проявлять больший интерес к домашнему хозяйству, – если выживу. Скоро понадобятся новые простыни, полотенца, чашки, миниатюрные платьица и больше молока. Я с любопытством отметила, что при мысли об этом не впала в слепую ярость; это был просто факт, и в данный момент времени не особенно важный.

Мне пришлось скакать быстро, и к тому времени, когда я добралась до следующего графства, я чувствовала себя так, будто меня поместили в наволочку и растрясли до полусмерти, тогда как ребенок в моем чреве корчился и пинался. У меня мелькнуло опасение, не причиняют ли ему вреда эти непрерывные скитания. Но раз он шевелился, значит, был жив, поэтому я выбросила эту мысль из головы, спешилась и заплатила оказавшемуся поблизости мальчишке, чтобы он позаботился о лошади и напоил ее.

Деревянный дом под вывеской с вороном был втиснут между двумя другими зданиями и нависал над улицей своими верхними этажами, так что приходилось задрать голову, чтобы увидеть ее. По улице в грязи бегали туда-сюда босоногие детишки и между домами и лавками сновали деловитые люди.

Я решительно постучала, хотя особой уверенности не чувствовала. Дверь открылась, на пороге появилась юная девушка, за спиной у которой темнела прихожая. Она взглянула на меня с удивлением: я была в дорожном плаще, закрывавшем меня полностью, от шляпы до ступней.

– Я ищу Абрахама Лоу, – сказала я. – Он дома?

– Он на работе, мисс, – ответила девушка. – Я его дочь. Дома моя матушка. Хотите поговорить с ней?

– Я… Да, пожалуй.

Она впустила меня в дом, и я последовала за ней в похожий на кроличью нору низкий коридор с комнатами по левую руку.

– Подождите здесь, я позову матушку, – сказала мне девушка.

Я стояла, прислушиваясь к оживленному рокоту домашних хлопот, а также к гомону всего квартала. К моему великому изумлению, с другой стороны стены я услышала кашель. Через минуту в конце коридора показалась стройная женщина, одетая в платье кукурузного цвета и фартук, который не мешало заштопать. У нее было милое лицо, несколько светлых прядей выбивались из-под чепца. Она вытирала тряпкой руки.

– Чем могу быть полезной? – спросила она.

В тот миг, при виде ее рассеянной учтивости, меня внезапно поразило не только само бремя моей задачи, но также и ее сумасбродство. Эта женщина не имела представления, кто я и зачем пришла, и необходимость объясняться с ней внезапно показалась мне утомительной. Но она, видимо, догадалась об этом, ибо предложила войти и выпить пива, а посему я безмолвно проследовала за ней в широкую комнату, сумеречную, несмотря на погожий день. Груды вещей громоздились на всех возможных поверхностях, и несколько детей и собака занимали пол, беспрерывно двигаясь, так что мне пришлось с опаской остановиться. В кресле сидел мужчина, глядя в окно: я видела лысеющую макушку.

Я сняла плащ и держала его в руках, не зная, куда положить. В тесной комнате было душно. Женщина принесла мне пива, и я с благодарностью приникла к кружке.

– Меня зовут Лиз, – представилась она. – Вы ищете моего мужа?

– Да, – удалось выговорить мне. Пиво было легким, приятным. – Мое имя Флитвуд Шаттлуорт. Простите, что я так вторгаюсь… даже не знаю, с чего начать.

– Садитесь, пожалуйста.

Она указала на стул с одной стороны у пустого очага, и, пробравшись через детей, я села. Она расположилась напротив.

– Я хотела поговорить с Абрахамом о том, что произошло несколько месяцев назад в Колне.

Лицо Лиз Лоу тут же приняло другое выражение, усталое и даже страдальческое.

– То дело, что касается вашего тестя. После того случая… Вряд ли вам в Йоркшире известно, что делается в Ланкашире?

Она помотала головой, и кто-то из детей заголосил, требуя ее внимания. Она нежно, но твердо поговорила с ним и вернулась ко мне. Конечно же, откуда ей знать – она была по уши в домашних заботах.

– Произошло нечто… Моя повитуха – женщина по имени Алиса Грей. – Я перевела дух и заметила, как ее глаза почти незаметно скользнули к моему животу и снова воззрились на меня. – Ее арестовали по обвинению в колдовстве, так же как многих других. Около двенадцати человек, по последним подсчетам.

Один малыш пытался вставать на ноги, хватаясь за юбку Лиз, и принялся колотить ее по колену пухлым кулачком. Неужели здесь нет няни или горничной, чтобы избавить ее от забот на одну-единственную минуту?

– Алиса Грей работала в «Гербе королевы», куда отвели вашего тестя после того, как он… После встречи с Элисон Девис. Она нашла его на лесной тропе и ухаживала за ним там, но семья Девисов начала угрожать ей, чтобы она рассказала об этом иначе. Теперь ее втянули в это ужасающее дело, тоже обвинив в колдовстве, и через несколько недель в Ланкастере состоится суд.

Лиз по-прежнему слушала, но я чувствовала, что она рассеянна. Она оторвала ребенка от юбок и попыталась опустить его руки по бокам. Малыш заплакал.

– Извините, я понимаю, что вы заняты. Хотела спросить о самочувствии вашего тестя, и еще: могу ли я задать ему несколько вопросов о том, что произошло в тот день в Колне?

Она села прямо и посадила ребенка себе на колени.

– Можете спросить его самого, но вы от него много толку не добьетесь. Папа!

Она подошла к сидевшему в тусклом свете от окна мужчине, которого я заметила ранее. Я пошла за ней, и рот у меня открылся от удивления.

Джон Лоу, сморщенный, как старое яблоко, съежился в кресле. Одна сторона лица словно подтаяла, глаз был закрыт, а другой лихорадочно блуждал по мне и Лиз, будто старик был напуган. Мне представилось, что когда-то это был более крупный и крепкий мужчина, очень быстро и сильно похудевший: кожа обвисла, а одежда висела на нем как на вешалке.

– Здравствуйте, мистер Лоу, – сказала я, не в силах скрыть изумления.

Он пошевелился, но обращенная ко мне сторона тела оставалась вялой и неподвижной.

– Ко-о-о, – громко протянул он.

Я взглянула на Лиз.

– Мы понимаем его, но чужие нет, – объяснила она. – Папа, эта дама приехала к тебе. Ты ее знаешь?

– Н-н-н-н-н, – воскликнул он.

– Нет, не знает. – Голос у меня дрогнул, и я прочистила горло. – Мистер Лоу, меня зовут Флитвуд Шаттлуорт. Я подруга мисс Грей, женщины, которая привела вас в «Герб королевы» после того, как вы… После того, как на вас напали.

Он издал скорбный крик, и я не знала, понял ли он мои слова.

– Алиса Грей, – попыталась я объяснить еще раз, но он скорчился в кресле и снова уставился в окно.

– С тех пор он всегда такой, – проговорила Лиз.

Ребенок у нее на руках вытягивал пряди ее волос из-под чепца.

– Я думала… – Я осеклась. – Я думала, он может говорить.

Лиз покачала головой.

– Поначалу мог, но со временем ему стало хуже. В иные дни у него случаются просветления, но… сегодня плохой день. Я могу оставить вас, чтобы вы попытались с ним поговорить, – он может что-нибудь сказать. Мне нужно заняться делами. Можете подержать малыша, пока я простирну это тряпье?

Она передала мне липкого мальчика в сборчатом платьице и начала собирать лежащие повсюду горы тряпок и выносить их из комнаты. Я впервые держала ребенка. Он сидел у меня на одеревенелых руках, как мешок с мукой, и с изумлением глазел на меня, а я на него. Довольно скоро Лиз Лоу забрала его и снова вышла из комнаты. Я огляделась. Без сваленных куч белья комната выглядела опрятной, стол – выскобленным и без крошек, и еще я обратила внимание, что личики детей тоже не были чумазыми, как у других ребятишек, которых я видела на улице. Дом Лоу отличался скромной благопристойностью, и забота об отце Абрахама была для супругов явной обузой. Они могли оставлять его в постели на весь день, но усаживали перед солнечным окном с видом на двор, где стирали женщины и бегали другие дети и собаки. Я придвинула свой стул к старику и села рядом с ним.

– Там много интересного, правда? – сказала я.

Он издал какой-то звук в знак согласия.

– Мистер Лоу, я не хочу расстраивать вас или причинять еще больше страданий, поэтому простите меня за беспокойство. Но я пытаюсь выяснить, что произошло в тот день на тропе в Колне, когда вы встретили Элисон Девис.

– Хм-м-м-ч. Ви-и-ила мня н-н-н дти.

Он говорил одной стороной рта, я пыталась разобрать его слова, но тщетно. Его голубые глаза смотрели на меня с желанием, чтобы я поняла его. Увидев, что ничего не получается, он потупился и сжался еще больше. Я накрыла его вялую руку своей. Он посмотрел на мои кольца, на золото, рубины и изумруды, отягощающие мои пальцы.

– Мистер Лоу, вы знаете Алису Грей? Кивните, если да.

Он опустил подбородок, потом снова поднял.

– Вы считаете ее ведьмой?

Он повернул лицо в другую сторону, потом опять ко мне и повторил движение.

– Вы сможете сказать об этом на суде? Вы придете на суд?

Его голова оставалась неподвижной, но глаз быстро метался.

– Вас пригласили выступить в суде?

Он кивнул, по крайней мере, я поняла его движение как кивок. Если бы только к нему вернулась способность говорить, он мог бы свободно выступить в защиту чужой невиновности.

– А Элисон Девис вы считаете ведьмой?

Он кивнул, потом покачал головой. Он, казалось, сильно страдал, и его блуждающий голубой глаз наполнился слезами, которые потекли по его лицу. Правая рука пошевелилась, словно чтобы утереть их, но поднялась только до груди. Я вынула из кармана платок и вытерла ему лицо. Бедный Джон Лоу был живой марионеткой; его принесут в суд в качестве доказательства случившегося и увезут обратно, неспособного произнести ни слова. Элисон Девис легко могла уйти, и ничего этого бы не произошло, не появляйся она день за днем в «Гербе королевы» с раскаяниями. Неудивительно, что ее семья хотела представить всю историю иначе – это была ее история. А у этого человека истории не было.

Я еще немного посидела с Джоном, мы смотрели в окно на женщин, склоняющихся над корытами и вытирающих пот со лба. Солнце стояло высоко, а их работа кипела горячо. Они не боялись загара, у них не было другого выхода. В обычной жизни в такой день я бы каталась верхом у реки, прячась в тени деревьев, или даже сидела бы у окна, как предмет интерьера, от которого не больше толку, чем от Джона Лоу. Из соседней комнаты послышался оглушительный грохот, и Лиз начала кого-то распекать.

– Дженни! – услышала я ее крик.

Одна из женщин во дворе посмотрела в сторону дома, прикрыв ладонью глаза. Это была юная девушка, открывшая мне дверь, которая на самом деле была ненамного моложе меня. Она направилась к дому, и запах щелока вместе с ней. Я подумала о том, как складывается ее жизнь здесь – игры с детьми, мать, которой можно по вечерам положить голову на колени, пока отец читает вслух выдержки из Библии.

В дверь со стороны улицы заколотили, и вскоре после этого пришла Дженни сообщить мне, что мальчик, чьим заботам я поручила свою лошадь, должен идти домой. Я скованно встала, поблагодарила Джона Лоу и пошла сказать спасибо также Лиз, которая, присев на корточки на полу в коридоре, кормила с ложки ребенка.

– Извините, что потревожила вас, – произнесла я, обходя ее.

– Не за что. Надеюсь, вы не слишком разочарованы. Джон очень хочет заговорить, я это знаю. Мы все этого хотим.

– Вы или ваш муж будете присутствовать на суде через несколько недель?

Она растерянно подняла глаза.

– На каком суде?

– На выездной сессии в Ланкастере, где будут рассматривать дело о колдовстве.

– Ах да, Абрахам что-то упоминал. Я поговорю с ним.

– Доброго вам дня, миссис Лоу.

Я вышла из темного и гнетущего дома на ярко освещенную улицу, где хотя бы гулял ветерок. Пот пропитал подмышки и собрался над верхней губой. Я ни на шаг не приблизилась к цели; я как будто ходила вокруг очага событий постоянно расширяющимися кругами, не добиваясь ровным счетом ничего. В то время как маленькая Дженнет сидела высоко в своей башне в Рид-холле, плетя небылицы и затягивая петли на шеях родных одну за другой. Но она была ребенком.

Я не видела пути избавления для Алисы. Джон Лоу не считал ее ведьмой, но не мог отчетливо заявить об этом; ее собственному отцу была безразлична судьба дочери; а ее работодатель пекся только о своем заведении. Кто же еще мог выступить в ее защиту? На протяжении всей дороги домой я ломала над этим голову, но то и дело упиралась в стену безысходности.

К тому времени, когда я прибыла на конюшенный двор в Готорпе, мною овладела такая усталость, словно я таскала мешки с кирпичами. Зато в моем мозгу, как крошечный уголек, затеплилась новая идея. Нужно было просто дать ей время разгореться.

Когда я вернулась домой, Ричард снова был в отъезде, он отправился в Престон, что, как я подозревала, означало в Бартон, поскольку это ближайший город. Записки он не оставил, и я подумала, не сердится ли он на меня; потом я вспомнила, что это у меня есть все основания сердиться на него, но разжечь гнев почему-то не получалось. По крайней мере, пока муж отсутствовал, мне не нужно было таиться по поводу моих «диких блужданий», как он это называл. До всех этих событий он поощрял меня и даже восхищался моими одинокими прогулками, моим обыкновением уехать из дома в приличном виде, а вернуться грязной и промокшей. Неужели он не видит, что то было детским увлечением, а теперь у меня появилась цель? Взяв из кабинета чернила, перо и бумагу, я направилась в свои покои.

Наутро небо было ярко-синим и безоблачным. Я взяла со стола два письма и сунула их за лиф платья. За ночь пальцы распухли и в груди появилось неприятное ощущение, словно ее натягивают изнутри, как простыню. Я отмахивалась от настырной мысли, что это могут быть предвестники заката моей земной жизни. Возможно, смерть уже стоит у меня за спиной, шагает вместе со мной, движется в моей тени и в любой миг может окутать своим плащом. Я совладала со своими нервами, окинула взглядом Благоразумие и Справедливость и спустилась по лестнице.

Кэтрин Ноуэлл открыла дверь, в беспокойстве распахнув глаза.

– Флитвуд? Уже вернулись? Входите же.

Я оперлась одной рукой о дверной проем, а другой обнимала живот.

– Кэтрин, пожалуйста… Помогите мне. Мой ребенок… Мне больно. Мне нужна моя повитуха.

– Вы одна? Где Ричард? Флитвуд, вы на сносях, вам, несомненно, не следует сейчас ездить верхом.

В ее голосе слышался страх, и она помогла мне войти в дом. Я снова застонала.

– Где болит?

– Это началось вчера. Я пыталась не обращать внимания, но… Еще не приспел срок, Кэтрин, пока еще рано.

– Насколько сильно болит? Это случается приступами?

– Нет, непрерывно.

Я позволила ей отвести меня в большой зал, где она вышивала подушку. Раздвижной стол был усеян булавками, наперстками и мотками ниток, и я подумала о Малкин-тауэр и о том, что Элисон Девис просила всего лишь несколько булавок. Кэтрин помогла мне сесть в кресло.

– Пригласить лекаря?

– Нет. Мне нужна моя повитуха, Кэтрин. С тех пор, как Алису заточили в темницу, мне стало хуже. А до ее ареста я чувствовала себя превосходно. Роджер обещал попробовать выручить ее оттуда, но мне она нужна сейчас в Готорпе. Я спрашивала его, не может ли она пожить у нас до суда, – я никуда ее не отпущу, мы с Ричардом ручаемся в этом. Пожалуйста, попросите Роджера.

Эти слова я проговорила сквозь стесненное дыхание, и Кэтрин передала мне кружку эля, которую незаметно принесла служанка. В сравнении с оживлением и суматохой в доме Лоу здесь царила такая же тихая и сдержанная атмосфера, как в Готорпе. Отец Роджера грозно хмурился на меня с портрета.

– Роджер уехал, я забыла куда. Ах, Флитвуд, я так волнуюсь. Скажите мне, что я могу сделать?

– Мне нужна Алиса, – слабым голосом проговорила я. – Мне нужно, чтобы ее выпустили из замка. Только она может вылечить меня; она знает нужные травы и умеет готовить микстуры.

– А пока, может быть, аптекарь что-нибудь посоветует? Я пошлю за ним.

– Нет. Мне нужна Алиса. Только она может помочь мне. Только она. Нет времени писать Роджеру или в замок – я должна поехать туда сама, чтобы она оказала мне помощь.

– Нет, вам следует ехать домой, но сначала отдохните немного здесь. Я велю приготовить вам комнату и скажу Роджеру, когда он вернется, что Алису нужно выпустить ради вашего здоровья.

Мне представилось, как я буду сидеть взаперти в одной из комнат в доме Роджера. Это будет не многим лучше, чем камера в Ланкастере: он способен посадить меня под замок и выбросить ключ.

– Кэтрин, как вы думаете, вам удастся убедить его? – чуть слышно проговорила я.

Глаза у нее были расширены от сочувствия, морщинистое лицо печально. Она беспомощно подыскивала слова утешения.

– У меня была превосходная повитуха из Ливерпуля, но это было много лет назад, сейчас я не знаю, как с ней связаться…

– Нет, это должна быть Алиса.

Она переплела пальцы.

– Флитвуд, я… Она пленница его величества, я не вижу, как…

– Только до суда, – торопливо вставила я. – Боюсь, моя жизнь в опасности.

Впервые в моем голосе прозвучал страх, потому что на сей раз я говорила правду.

– Но ее ведь обвиняют в колдовстве. Такие преступления караются смертью; ей не позволят свободно разгуливать до суда. Она сбежит!

Внезапно я почувствовала, что за нами наблюдают, и не только нарисованные лица, развешанные по залу. Я оглянулась на дверной проем и увидела пару уставившихся на меня широко открытых светлых глаз. Дженнет Девис не отвела осмысленного не по летам взгляда. Я сознавала, что это смешно – бояться ребенка, но в девочке было что-то жутковатое. Удалось же ей похитить мое ожерелье, оставшись незамеченной. Я бы не хотела, чтобы она жила в моем доме, бесшумно скользила по половицам и, подобно призраку, появлялась в дверных проемах.

– Кэтрин, не могли бы вы попросить своих людей позаботиться о моем коне? Я спешила и так и оставила его у крыльца; надеюсь, он не забрел далеко.

Кэтрин вскочила и выбежала из комнаты в стремлении помочь. Когда она ушла, Дженнет проскользнула внутрь и, подойдя к камину, встала на колени перед одним из дубовых стульев с жесткой спинкой. Она принесла с собой какие-то обрезки ткани и стала раскладывать их на сиденье. Не в силах скрыть любопытство, я встала и приблизилась к ней.

– Что это, Дженнет?

Тряпочки были завязаны так, что напоминали человеческие тела – большой узел наверху означал голову, другие представляли руки и ноги. Я уже видела таких кукол в церкви – их давали в руки младенцам, чтобы не плакали. Побывав в доме Дженнет, я не сомневалась, что она росла без игрушек.

– Кто тебе их дал? – спросила я. – Роджер?

– Сама смастеривши, – проскрежетала она своим хрипловатым голоском.

– И набила их, какая молодец. Чем же это?

– Овечьей шерстью.

Я была уверена, что она принесла их сюда только для того, чтобы похвастаться передо мной, как кот приносит мышь хозяину. Я взглянула на ее тонкое бесформенное платье; несчастье и небрежение взрослых виделись в каждой ее черте. Из-за этого ребенка моя подруга гниет в таком месте, куда никогда не проникает свет, и ей грозит смерть на виселице. Из-за этого ребенка столько других людей разделяют ее участь. Мне хотелось схватить девочку за костлявые плечи и затрясти так сильно, чтобы зубы у нее застучали, а глаза закатились. Мне хотелось заорать на нее, чтобы она взяла обратно каждое слово, всю ложь, которую она понарассказывала своим острым язычком. Я не могла даже смотреть на нее и вернулась к своему креслу.

Дженнет что-то шептала, и от этого лепета по телу у меня побежали мурашки.

– Что ты бормочешь? – спросила я так резко, что она с удивлением обернулась и воззрилась на меня презрительным взглядом своих больших глаз.

– Молитву, чтобы напиться, – ответила она с невинным видом.

– Что ты имеешь в виду?

– Crucifixus hoc signum vitam Eternam. Amen[6].

Я уставилась на нее, пытаясь вникнуть в смысл слов. Латынью я владела плохо, поскольку не имела достаточно усидчивости, чтобы читать тексты. Что-то о кресте и вечной жизни? Удивительно, где она этому научилась, ведь эти слова, без сомнения, происходили из католического богослужения. Произносила ли она их в присутствии Роджера? И если так, не потому ли Девисы попали в крепость, что они католики? Но это какая-то нелепость – половина семей в Пендле исповедовали католицизм. Роджер знал об этом и, покуда они каждую неделю появлялись в церкви и держали очи долу, он их не преследовал.

Дженнет подошла ко мне и, взяв пустую пивную кружку, стоявшую у моего локтя, поднесла ее к воображаемым губам кукол, чтобы они могли попить.

– Где ты этому научилась, Дженнет?

– У бабули, – пролепетала она.

– Ты так говоришь, и она приносит тебе попить?

– Нет, – невозмутимо произнесла она, – питье появляется.

– Как?

– Очень странным способом.

Все, что она говорила, звучало так мудрено. Была ли я таким же преждевременно развитым ребенком? Почти наверняка нет. Но то, как она меня исправила, всколыхнуло давние воспоминания, и они нахлынули на меня. Мертвые кролики; склонившаяся над ними Алиса.

«Я их не убивала. Они были убиты».

В чем была причина такой особой формулировки? Возможно, к Дженнет нужен другой подход. Как говорил Ричард о своих птицах, преданность нужно заслужить, а не требовать. Мне также припомнились угрозы Роджера – что Дженнет можно убедить «вспомнить» других присутствовавших в доме. Идея была слишком зловещей, и я поспешно выбросила ее из головы.

– Дженнет? – Я бросила взгляд на дверной проем. – Мне кажется, ты знаешь мою подругу, Алису Грей.

Она по-прежнему склонялась над своими куклами. Ее жидкие бесцветные волосы струились по спине из-под чепца. Она не отвечала, ухаживая за своими тряпичным фигурками, смахивая с них воображаемые пылинки.

– Ты знаешь ее, Дженнет?

Она подняла плечи: молчаливое согласие.

– Ты знаешь ее? – Я наклонилась вперед. – Как ты думаешь, ты не могла ошибиться, что видела ее в тот день в вашем доме, в Малкин-тауэр?

– Джеймс украл для нас овцу, чтобы есть, – произнесла она, указывая на одну из кукол. Они лежали вповалку, как пьяные. Девочка указала на другую. – Матушка ему велела.

Я облизала губы.

– Ты точно помнишь, что Алиса была в вашем доме? Она подруга твоей матушки или ты никогда ее раньше не видела?

В этот миг я услышала шаги по каменным плитам, и в дверях появилась Кэтрин с подносом.

– Вот еще эль. Вам лучше, Флитвуд?

Я с досадой откинулась на спинку кресла, пристально глядя на сидящего передо мной ребенка. Дженнет улыбалась, и, когда я поняла чему, меня прошиб озноб.

– Питье появляется, – радостно сказала она и снова повернулась к куклам.

– Дженнет, оставь нас, пожалуйста, – натянутым голосом произнесла Кэтрин.

Девочка бросила на нее взгляд и схватила кукол в охапку, отчего пивная кружка с грохотом упала на пол. Дженнет и не подумала ее поднимать и молча выплыла из комнаты. Кэтрин глубоко вздохнула, и я отчетливо увидела морщины вокруг ее рта, глухое утомление в глазах.

– Сколько еще она пробудет у вас? – мягко спросила я.

Кэтрин покачала головой.

– Роджер не может сказать.

– Но это ведь зависит только от него.

– Пока она здесь, она… полезна ему. Стало быть, я полагаю, она останется, пока не перестанет быть полезной.

Ее прямота меня огорошила. Кэтрин откинулась назад и, вздохнув, взяла свою кружку и жадно приникла к ней. Закончив, она вытерла рот и сказала:

– Не могу вам передать, как я буду рада, когда судьи разъедутся и все это закончится.

– Но как можно спешить принести в жертву невинных людей?

– Невинных? – удивилась Кэтрин. – Флитвуд, не нам с вами об этом судить.

– Разве у нас нет глаз и ушей, так же как у наших мужей и других мужчин, которые будут выносить им приговор?

– Вы говорите так, как будто уже знаете исход.

– Конечно знаю, все знают! Когда в истории к ведьмам проявляли снисхождение? Кэтрин, мы должны что-то сделать.

Кэтрин мило хихикнула, отчего мне захотелось шлепнуть ее.

– Флитвуд, ваша головка забита всяческими фантазиями. Вы говорите так, словно мы находимся внутри пьесы и у каждого своя роль. У нас с вами нет ролей в драме королевского правосудия; мы поддерживаем наших мужей.

– Мы не можем просто стоять рядом и позволить этому свершиться! – крикнула я. – Мы должны что-то сделать!

– Флитвуд, пожалуйста, – попыталась урезонить меня Кэтрин. – Вы надорветесь и причините вред себе и своему ребенку. Позвольте быть с вами откровенной?

Это было неожиданно, и мне оставалось только кивнуть.

– Ричард очень сильно вас любит. Обожает вас. Вам с мужем выпало счастье быть еще и друзьями, не то что большинству из нам подобных.

Мельком я подумала, знает ли она о Джудит, или эту подробность Роджер тоже утаил от нее.

– Вам надо сосредоточить усилия на том, чтобы рожать детей, исполнять долг жены. Видите ли, люди болтают всякое, Флитвуд. И я знаю, что мы, джентри[7], здесь в стороне от больших событий. Мы далеко от крупных городов и пользуемся определенной уединенностью в этом уголке страны, но это не значит, что мы можем позволить себе нарушать правила приличия.

Я поерзала в кресле, тишина зазвенела у меня в ушах. Я подождала, пока Кэтрин оближет губы и продолжит.

– Вы очень молодая, очень горячая и обаятельная. Вы хозяйка самого изысканного дома в округе. Этот ребенок сделает вашу жизнь наполненной, богатой и счастливой. Вы должны позаботиться о том, чтобы посвящать себя благопристойным занятиям, семье и дому, а не расстраиваться из-за материй, на которые вы не имеете влияния.

Ее слова сокрушили меня, как колесо кареты. Слова умерли в горле, затерялись в ухнувшем вниз сердце.

– Я хочу помочь подруге, – только и смогла я выговорить. – Иначе она погибнет. И я вместе с ней.

Снова стало проступать осознание: без Алисы у меня на шее все равно что тоже затянется петля. Она обещала спасти меня, а я обещала спасти ее, а шансы на то, что все это произойдет, сейчас были столь ничтожны, что почти рассеивались в пространстве. Я поняла, что непрестанно размышляю уже много дней. Я пыталась представить, как будет выглядеть мой ребенок, как я держу его на руках, и не могла. Так же как не могла вообразить свою жизнь через пять, десять, двадцать лет. Впереди маячила дата летней сессии суда, и мое существование, каким я его знала, вмещалось в пределы этих коротких недель.

– Я ничего не могу сделать, Флитвуд, – мягко ответила Кэтрин. – Роджер не отпустит ее. Она находится под судом за убийство с помощью колдовства – преступление, которое карается смертью.

– Роджер ошибается. Ее обманули почти все близкие. Я не могу предать ее, подобно остальным. Вам надлежит поехать со мной в замок и умолять, чтобы ее выпустили. Вы жена Роджера и должны обладать некоторой властью.

Я слышала себя и понимала, что все это безнадежно, и плечи поникли от безысходного страдания.

– Вы расстроены. Вам надо отдохнуть. Позвольте мне проводить вас в одну из наших комнат.

– Нет, спасибо. Мне нужно ехать.

– Даже не думайте о том, чтобы сесть в седло, вам нездоровится.

– Я поеду медленно.

Кэтрин улыбнулась.

– У вас мужской характер. Я настаиваю на том, чтобы кто-нибудь вас сопровождал.

Я вынула из кармана юбки письма, которые написала при свете свечи.

– Попрошу вас об одной услуге, Кэтрин.

– Ах, Флитвуд… О чем я только что толковала?

– Пожалуйста. Я ни о чем больше не прошу, только об этом.

Я вложила сложенную бумагу ей в руки. Сургучные печати напоминали капли крови.

– Когда Роджер в следующий раз собирается в Ланкастер?

– Возможно, через день-два. Эти письма для него?

– Нет, и он не должен их видеть. Прошу вас поехать вместе с ним. Скажите, будто хотите немного развеяться и посетить лавки, что угодно, только поезжайте. И когда окажетесь там, найдите способ посетить замок, в одиночестве. Там знают, кто я; Роджер предупредил их, потому сама я поехать не могу. Вручите это секретарю коронера Томаса Ковелла в замке. Но никому другому – отдайте прямо ему в руки и попросите срочно разослать адресатам. Если секретарь станет задавать вопросы, сошлитесь на Ричарда и скажите, что письма от него.

Кэтрин в тревоге сдвинула брови.

– Я не понимаю.

– Прошу вас, Кэтрин. Я бы не просила, не будь это вопрос жизни и смерти.

– А там нет ничего нечестного? Это не опорочит имя моего мужа? Почему он не должен знать об этих письмах?

– Просто не должен. Если вы не хотите, чтобы на ваших руках была моя кровь, когда я умру в родах, сделайте это для меня.

Мы уставились друг на друга, и в глазах Кэтрин промелькнуло что-то вроде вызова, но не в мой адрес – я видела, как она пробует это чувство на вкус, примеряет его к себе.

– Я исполню вашу просьбу, – кивнула она.

Я могла бы расцеловать ее и чуть не бросилась ей в объятия, но ограничилась тем, что взяла ее руки в свои и сжала их. Она сунула письма в карман юбки.

– Тысячу раз спасибо, – поблагодарила я.

– Роджер вернется из Йоркшира, думаю, завтра, если не отложат казнь.

– Казнь?

– Разве вы не слышали? Дженнет Престон признали виновной в убийстве отца Томаса Листера. Сегодня ее повесят.

В течение следующих нескольких дней я исполняла свою старую роль призрака Готорпа, ожидая у каждого окна возвращения Ричарда. Увидев, как он приближается к крыльцу от конюшен, я полюбовалась его молодцеватой походкой, его резвостью после поездки в Престон. Как неуязвим он был, как легко скользил по жизни. Я пошла открывать ему дверь. Он, кажется, удивился, увидев меня на пороге, потом прочел что-то в моем лице, поскольку в тревоге остановился.

– Что случилось?

– Входи.

Лицо у него сделалось бледным.

– Ты же не… У тебя не…

– Нет, ничего такого, ребенок цел.

С заметным облегчением он поднялся по ступеням, стягивая перчатки, пока я помогала ему снять плащ. Я провела его через дом в гостиную и закрыла дверь. Пак лениво подремывал под окном и с неохотой встал, чтобы поприветствовать Ричарда, и лизнул ему длинным языком руку.

– Помнишь, как на днях Роджер приходил на ужин и говорил нам о судьях его величества, Элтеме и Бромли?

– Да, – устало ответил он.

– Я пригласила их отобедать в Готорп.

Последовала пауза, во время которой Пак побрел назад к своему теплому месту. Ребенок внутри повернулся, и я положила на живот руку.

– Ты пригласила их на обед сюда. В этот дом.

Я кивнула. Ричард ошеломленно смотрел на меня.

– С какой целью?

– Чтобы просветить их насчет бедственной участи ведьм из Пендла.

Ричард глядел на меня не мигая.

– Ты усложняешь свое положение, Флитвуд, – спокойным голосом произнес он. – Наше общее.

– Дело не во мне и не в нас. Дело в Алисе и в том, что она не убивала ребенка.

– Это решать судьям, а не тебе и не Роджеру.

– Роджер уже решил за всех! – воскликнула я. – Он уже все решил!

– Не повышай на меня голос!

Ричард принялся расхаживать по комнате, его гнев так и звенел в воздухе чистой высокой нотой. Щеки мои вспыхнули огнем, и я почувствовала, как жгучая ярость вспенилась у меня в голове. Я нащупала кресло и медленно опустилась на него. Пак скулил рядом со мной, пытаясь дотянуться до моих рук. Я положила дрожащую ладонь ему на голову и другой закрыла свое лицо.

– Когда они приедут?

– Когда на следующей неделе будут проезжать через Ланкашир.

– А Роджер об этом знает?

– Нет.

Он схватился за спинку кресла и покачал головой.

– Ты делаешь из семейства Шаттлуорт посмешище. Слишком долго я позволял тебе носиться по окрестностям, как сорванцу, и вот на́ тебе – новая выходка.

– Я делаю из семьи посмешище? Это ты имеешь две семьи!

– Прах тебя побери, Флитвуд! Мне казалось, мы исчерпали эту тему. Прорва мужчин имеют любовниц, этим никого не удивишь.

– Так значит, мы как все, да? И этому никогда конца не будет. Я пытаюсь помочь невиновной женщине – что в этом дурного?

Ричард снова стал расхаживать в пыльном столбе солнечного света, ступая в луч и выходя из него; свет, потом тьма.

– Почему тебе повсечасно нужно подрывать репутацию мужа? Знаешь, как я выгляжу по твоей милости? И все ради местной девушки из низов, с которой ты едва знакома. Стоит ли она твоего внимания? Ты свела с ней дружбу пару месяцев назад. Зачем ты ставишь себя, нас, в ложное положение ради женщины, которая принесла тебе несколько трав?

– Как ты не понимаешь: Алиса невиновна! И никто в это не верит, кроме меня! Никто не хочет помочь! Мне нужна твоя поддержка, Ричард. Кого ты выберешь – жену или друга?

– Роджер был и твоим другом!

– Я не могу дружить с этим человеком после того, что он сделал, и тебе тоже не следует.

– Как ты можешь такое говорить? Роджер мне почти как отец. Он заботится о нас, он так во многом нам помог. Он считает, что у меня есть все задатки, чтобы быть шерифом; однажды он надеется увидеть меня в Парламенте. Он верит в меня, Флитвуд, как никто и никогда не верил.

– Видел бы ты темницу, в которую он их бросил, ты бы не отзывался о нем так высокопарно. Это настоящий ад – темно, сыро, и они заперты там без света, спят в рвоте и нечистотах, среди крыс и бог знает чего еще. Одна из женщин умерла там! Куда делось твое сердце? На его месте у тебя теперь дыра в груди? Где человек, за которого я вышла замуж?

От следующих слов Ричарда у меня застыла кровь в жилах.

– Твоя подготовка к родам начинается сегодня. Ты не выйдешь из своих покоев. Ты останешься там, пока наш сын не появится на свет. Беспечно и глупо с твоей стороны скакать по окрестностям, докучать людям и подвергать себя опасности. Ты не думаешь о нашем ребенке, ты думаешь только о себе.

– Так значит, ты наказываешь меня за попытки спасти жизнь моей подруги? Ты больше оплакивал свою птицу, чем судьбу невинной женщины. И в любом случае ты предпочел бы, чтобы я умерла, верно? Без меня твоя жизнь здесь стала бы легче, а твоя дружба с Роджером нерушимой. Ты мог бы жениться на Джудит и забыть о том, что я когда-то существовала.

Пак снова заскулил, и я рассеянно погладила его. Лицо Ричарда исказилось от какого-то внутреннего страдания. Прежде чем он успел ответить, я вышла из комнаты, хлопнув дверью, чтобы он не слышал, как я плачу.

Настал день званого обеда, и дом гудел оживленными хлопотами, но я не принимала в них участия. Угождая желанию Ричарда, я не покидала своих покоев, хотя сердце мое скакало, даже когда я лежала в кровати. Тонкая пелена боли все еще окутывала мою грудь, бережно, но туго, и на шее пульсировали жилы.

У меня был новый кошмар. Я находилась в подземелье ведьм. Как бы я ни распахивала глаза, вокруг сгущался непроницаемый мрак. Слышался звук капающей воды, и кто-то негромко всхлипывал в углу. Я не шевелилась, потому что пол был сырым, покрытым, кажется, тихо шуршащей соломой. Как раз когда я подумала, что умру от ужаса, рядом со мной, почти вплотную, раздался хруст, как будто кто-то жевал. Не человек, а какое-то хищное животное. Я слушала, как зубы легко вонзаются в плоть, существо смаковало каждый кусочек. От этого звука в животе у меня все перевернулось, по коже поползли мурашки, и я проснулась, пропитанная потом и страхом, с бешено колотящимся о грудную клетку сердцем.

Я не получила ответа от лордов Бромли и Элтема, впрочем, и не ожидала. Оказавшись в уединении, я не могла справиться у Кэтрин, выполнила она мою просьбу или нет. К утру нервы мои звенели, как связка ключей. Я сидела в своих покоях и рисовала в воображении, что происходит двумя и тремя этажами ниже: кухарки ощипывают кур, чистят и крошат овощи, тушат мясо; Джеймс выбирает в погребе вино; слуги вытирают до блеска бокалы, полируют столовые приборы, точат ножи. Если гости не явятся, это будет роскошная трапеза на двоих.

Ричард не показывался: он со мной не разговаривал. Я выбралась из постели и подошла к зеркалу, решив привести в порядок волосы, которые не расчесывала неделю. Руки у меня болели, и я чувствовала такую усталость, будто не спала много дней, хотя в действительности только этим и занималась. Я почистила зубы и направилась в будуар, который больше не приносил мне удовольствия. Мой альбом для набросков пылился в углу.

После того как я облачилась в платье из бледно-золотистой тафты, мысль о том, чтобы спуститься после стольких дней затворничества, показалась мне странной – я свыклась с тем, что мир ограничивается моими покоями.

Перед полуднем в дверь постучали. Ричард с напряженным лицом просунул голову в комнату.

– Ты идешь? – спросил он.

Я встала.

– Они уже приехали?

– Нет, но хозяйка дома, которая пригласила их, должна встретить гостей.

Стол в большом зале был накрыт для пиршества, сверкая серебром, стеклом и белыми льняными салфетками. Чаши полнились клубникой, сливами, яблоками, грушами и персиками. В камине потрескивал очень слабый огонь, прогоняя из зала легкую прохладу, и в каждом окне сияло синее небо. Мы с Ричардом стояли в неуютном молчании, глядя на все это роскошество, и вдруг в дальнем правом дверном проеме появился Джеймс.

– Господин, прибыл первый гость.

В большой зал вошел Роджер.

Ричард двинулся ему навстречу, чтобы поприветствовать.

– Здравствуйте, Флитвуд, – с добрым выражением лица сказал Роджер, пожав Ричарду руку. – Вам уже лучше?

Я взглянула на мужа, который снова предал меня, предпочтя мне своего друга, но он смотрел на Роджера.

– Намного, благодарю вас, – в конце концов удалось выговорить мне.

– Благодарите за это Кэтрин. – И он безмятежно улыбнулся.

Ричард пошел налить ему бокал вина.

– Судьи его величества еще не прибыли? – осведомился Роджер.

– Еще нет. К какому времени ты их пригласила, Флитвуд?

– Кажется, к полудню.

– Жаль, что сегодня рыбный день, – сказал Роджер Ричарду, – а ведь в четверг вы уложили хорошую лань.

– Это нелегко мне далось. Думаю, я подожду, пока погода поменяется, прежде чем снова ехать так далеко. От жары кони тупеют.

– Вашему мастерству тупые кони не помеха. Вы бы и на муле прекрасно охотились.

Ричард захохотал и чокнулся бокалами с Роджером. Мне он вина не предложил, поэтому я подошла к Джейкобу, нашему румяному ясноглазому слуге, который заметил пренебрежение Ричарда и зарделся от смущения, и взяла бокал.

Мы составляли странный треугольник: двое мужчин стояли рядом, а я в стороне, глубоко дыша, чтобы успокоиться. Джеймс снова появился в низком дверном проеме.

– Сэр Эдвард Бромли и сэр Джеймс Элтем.

Он слегка поклонился и удалился, и, словно с двух сторон сцены, в обоих дверных проемах, ведущих в большой зал, возникли фигуры.

Слева предстал Эдвард Бромли, зацепивший большим пальцем бархатный пояс, обтягивающий его талию. Дублет с разрезами на рукавах был очень искусно расшит, фреза была завязана под подбородком зеленой лентой. Ансамбль довершала широкая черная шляпа, из-под которой весело поблескивали глаза. Ему было не меньше сорока лет, но он сохранил привлекательность.

В десяти футах от него в другом проеме стоял Джеймс Элтем. Лет на десять старше Бромли, он был выше и худощавее, и просторная мантия без рукавов, переброшенная через одно плечо, придавала ему значительность. Дублет из приятного кремового шелка туго обтягивал тело и имел широкие манжеты. Бриджи из черного бархата были прошиты золотой строчкой сообразно дублету, вокруг тощих коленей были завязаны розетки. Он был без шляпы, имел седые волосы, серьезные темные глаза и морщинистое лицо.

Словно услышав безмолвный знак, оба выступили вперед. Ричард подошел сначала к сэру Эдварду, поэтому я одновременно с ним направилась к старому сэру Джеймсу, как полагалось приветствовать гостей равного чина.

– Милорд, благодарю вас за то, что почтили Готорп своим посещением, – сказала я. – Надеюсь, путешествие было приятным?

– Спасибо за приглашение, мадам Шаттлуорт. Очень любезно с вашей стороны развлечь нас, пока мы находимся на севере.

Не отрывая темных глаз от моих, он поцеловал мне руку.

Голос управляющего перебил нас, удивив меня.

– Мистер Томас Поттс, – объявил он.

Я посмотрела на дверь, все еще держа руку в руке сэра Джеймса, и увидела высокого стройного молодого человека, стоящего в проеме.

– Мадам Шаттлуорт, надеюсь, вы не возражаете, что я взял на себя смелость пригласить нашего бессменного компаньона в этой поездке. Мистер Поттс – секретарь суда.

Молодой человек отвесил мне изящный поклон.

– Конечно, добро пожаловать, мистер Поттс, – произнесла я.

Секретарь вошел в зал и огляделся, оценивая гербы на стене и галерею менестрелей под потолком. Он, очевидно, был моложе Ричарда, двадцать один – двадцать два года.

– Джентльмены. – Настала очередь Ричарда приветствовать наших гостей, и он плавно приблизился, чтобы пожать им руки. – Мы не виделись с вами целую вечность. Когда это было… Во вторник?

Все от души рассмеялись, и трое прибывших получили по бокалу вина.

– Мистер Поттс, вы путешествуете вместе с судьями? – спросила я у молодого человека.

– Да, – нежным голосом ответил он. Кажется, я услышала намек на шотландский акцент. – Мы только что покинули Йорк, и послезавтра начинается сессия в Уэстморленде.

– Ах, моя мать живет в Уэстморленде, поблизости от Керкби-Лонсдейл, – сообщила я.

Он вежливо кивнул.

– Скажите мне. – Я понизила голос, но это было необязательно: остальные мужчины, громко разговаривая, направились к столу. – Раз вы были в Йорке, вы должны были присутствовать на суде над Дженнет Престон.

– Разумеется, – любезно ответил он, словно мы беседовали об оптовом торговце, у которого оба покупали товар. – Вы знакомы с Томасом Листером из Уэстби?

– Да.

Я ждала продолжения, но он молчал.

Его темные глаза метались по залу.

– У вас очень современный дом.

– Спасибо, – поблагодарила я, зная, однако, что это не комплимент.

– Вам нравится жить на севере?

– Я больше нигде не жила. – Мы подошли к столу, где слуги незаметно поставили шестой набор приборов. – Это ваше первое путешествие?

– Да, и оно оказалось весьма интересным. Должен сказать, я нахожу северян очень… другими. Здесь все другое: пища, юмор, города. Я уже тоскую по Лондону.

Он улыбнулся, обнажив мелкие и острые, как булавки, зубы. Я тоже ответила улыбкой и села за стол намного дальше, чем все остальные, из-за размеров моего живота. Роджеру представили молодого секретаря.

– Счастлив познакомиться с вами, – произнес мистер Поттс, пожав Роджеру руку и снова взяв бокал с вином.

Роджер на мгновение встретился со мной взглядом и тут же отвел глаза.

Принесли первую подачу блюд: лосось, сваренный в пиве, с соленой селедкой. Бокал вина помог мне преодолеть потрясение от прибытия Роджера, и я повернулась к двум судьям.

– Как проходит ваша поездка?

– Очень хорошо, мадам, – ответил добродушный сэр Эдвард. Усы обрамляли его румяные щеки, круглые, как яблоки. – Мы проделали уже половину пути, следующий пункт назначения Кендал, а после него Ланкастер, как вы знаете.

Я слегка порозовела, отчаянно надеясь, что он не станет упоминать при Роджере просьбу, с которой я обратилась в своем письме, но на этом он, слава богу, остановился.

– Пока мы охватили Дарем, Ньюкасл и Йорк, а Кардайл намечен после Ланкастера. Затем двинемся в долгий путь на юг, домой.

– Скажите, – обратилась к нему я, – вы, должно быть, сталкивались с различными диковинными обвинениями. Как долго вы отправляете обязанности судей в северном округе?

– Два года, – ответил сэр Эдвардс.

– Чуть меньше десяти, – сказал сэр Джеймс.

– А я впервые в вашем округе, – важно произнес секретарь.

Гости уткнулись глазами в тарелки, и мы приступили к трапезе. Через стол я чувствовала гнетущее присутствие Роджера.

– Недавно я слышала… – я пыталась говорить ровным голосом, – что в Йорке вы признали женщину виновной в колдовстве.

– Действительно, – подтвердил старый судья. – Это был интересный процесс, поскольку меньше четырех месяцев назад та женщина уже представала перед судом по тому же самому обвинению.

– И тоже выдвинутому Томасом Листером, – напомнила я.

За столом воцарилось молчание. Не донесенный до рта кусок селедки застыл у губ сэра Джеймса.

– Совершенно верно, – проговорил он. – Вы, по всей видимости, интересуетесь королевским судопроизводством.

– Но на сей раз ее признали виновной.

– Женщина была признана виновной в совершении убийства посредством колдовства Томаса Листера Старшего, да. – Голос Джеймса Элтема был тихим, почти мягким. Без сомнения, его полную силу он берег для зала суда.

Я кивнула и сглотнула прилипшую к небу лососевую кость, стараясь не поперхнуться.

– Сэр Эдвард, однако, и в самом деле оправдал ее во время Великого поста, милостиво продлив ей жизнь на несколько месяцев. – Он обратился к своему коллеге. – Любопытно, почему вы тогда вынесли такой вердикт? Вам пришло в голову, что ее сторонники будут негодовать?

Глаза сэра Эдварда засверкали.

– Я ничего о таковых не знал. Шумная орава эти Престоны, – объяснил он остальным присутствующим. – Бедного Элтема поносят на чем свет стоит в каждом городишке от Йорка до Гисберна. Два графства гудят.

Я попыталась представить возмущенную арестом ведьм из Пендла толпу на улицах Падихема и Колна, но не смогла вызвать в воображении ни единого поднятого кулака.

– А еще в этом году вы судили кого-нибудь за колдовство? – полюбопытствовала я.

Судьи переглянулись и ненадолго задумались.

– Нет, и вообще никогда такого не было, – удивленным тоном ответил сэр Эдвард. – Собственно говоря, это самая большая группа людей, которую судят за колдовство в нашей стране.

– За все время?

Он кивнул. Я невольно бросила взгляд на Роджера, ожидавшего своей очереди вступить в разговор.

– До сего дня им удавалось прятаться по всей стране, – заявил он. – Это все равно что охотиться на мышь: как найдешь одну, узнаешь, где гнездо. Король давно подозревал, что в Ланкашире находят убежище преступники и колдуны, так что я только счастлив приложить руку к искоренению зла, пока оно не распространилось и не заразило остальные части королевства, потому и отдал лиходеев на ваш справедливый суд.

– Вы хотите сказать, что зло подобно чуме? – уточнил сэр Эдвард.

– В определенных краях – да. Посмотрите на Девисов и Редфернов: они жили меньше чем в сотне ярдов друг от друга. То ли одно семейство занялось колдовством, а другое прибегло к нему ради собственной защиты, то ли как-то иначе, но это не может быть совпадением. А старуха Демдайк колдовала, поди, всю жизнь.

Я поймала себя на том, что пристально смотрю на него, и потупилась. Заговорил Томас Поттс:

– Если это так, почему, по-вашему, старуху не разоблачили до сих пор? Разве никто не обвинял ее прежде?

– Насколько мне известно, нет.

Тарелки убрали со стола и внесли вторую перемену блюд – устричные пироги. У меня было заготовлено еще три перемены, чтобы убедить судей… В чем именно?

– Где вы сегодня ночуете? – поинтересовался Ричард.

– В скромном трактире неподалеку отсюда.

– Ах вот как. Я настаиваю, чтобы вы провели ночь здесь.

– Не будем вас обременять. Рано утром мы уезжаем.

– Хотя перина была бы намного приятнее после стольких ночей на соломенных матрасах, – вздохнул Томас, заговорщицки подавшись вперед.

Мужчины засмеялись. Я кашлянула.

– Полагаю, вы испытали облегчение, когда пересекли границу и сторонники Дженнет Престон остались позади, – произнесла я.

Я почувствовала на себе взгляд Ричарда, но не удостоила его вниманием.

– Еще бы.

– Но вы не встретили таких же протестов в защиту ведьм из Пендла?

– Мы только что перебрались в Ланкашир, – сказал сэр Эдвард, вспарывая пирог вилкой. – С этими делами мы еще не знакомы, Уэстморленд был первым. Сколько женщин обвиняется?

– Около дюжины. Но, к сожалению, одна скончалась, – сообщил Роджер без тени сожаления. – Однако я расследую другое дело, одной женщины из Падихема.

– Еще одно? – я не смогла совладать с тревогой в голосе.

– Ее зовут Маргарет Пирсон. Завтра мой коллега мистер Баннистер будет брать показания у ее служанки, которая клянется, что видела фамильяра миссис Пирсон.

– Кто это?

– Жаба.

Последовало молчание, в течение которого я определенно услышала, как Томас Поттс подавил смешок. Роджер не обратил на это внимания.

– Миссис Бут, служанка, утверждает, что чесала шерсть в доме своей хозяйки Пирсон и попросила у нее молока. В огонь подбросили дров, чтобы согреть молоко, и, когда миссис Бут вынула кастрюльку, жаба – или злой дух, обратившийся в жабу, – выпрыгнула из огня. Маргарет Пирсон взяла существо щипцами и вынесла на улицу.

– Я хочу спросить, Роджер, – мягко начала я, – а сами вы когда-нибудь видели этих фамильяров?

Воцарилась неловкая пауза, во время которой Роджер задумчиво жевал.

– Дьявол является только тем, кто призывает его, – сказал он наконец.

– Разве вы не говорили, – продолжила я, не успев остановить себя, – что фамильяр – наивернейший признак ведьмы? Не значит ли это, что, если у женщины нет фамильяра, она наверняка невиновна?

Глядя на меня из-под тяжелых век, Роджер отхлебнул вина.

– Или она хорошо его прячет.

– Джентльмены, – обратилась я ко всем присутствующим, – у меня есть очень большая собака, которая сопровождает меня повсюду. Не следует ли обвинить меня в колдовстве?[8]

Все замолчали, и мой взгляд упал на Роджера, который холодно взирал на меня.

– Такое впечатление, что вы просто напрашиваетесь на обвинение, мадам. Я бы на вашем месте поостерегся. Подумайте о репутации вашего мужа. Его имя, как сообщили мне сэр Эдвард и сэр Джеймс, уже звучало в Уайтхолле по благим причинам, пусть же не появится других причин.

Два судьи обменялись неловкими взглядами.

– Падихем тоже находится в Пендлском лесу? – вежливо осведомился сэр Эдвард.

– Граница проходит по реке вон там. – Ричард указал направление ножом. Тон у него был великодушный, но настроение неопределенное. – Так что в этом доме вам ничто не угрожает.

– Вы не можете за это поручиться, – возразил Роджер. Он смотрел прямо на меня. – Учитывая, что одна из ведьм гостила здесь.

Несколько требовательных, испытующих взглядов тут же уставились на меня, и голос замер у меня в горле. Роджер верховодил за столом, и мужчины оторвали глаза от меня, чтобы недоверчиво взглянуть на него.

– Одну из обвиняемых зовут Алиса Грей, и она была у Флитвуд повитухой. – Он произнес последнее слово с таким недоверием, словно Алиса называла себя русалкой.

Лицо сэра Джеймса вытянулось от замешательства.

– Как необычно.

– Весьма.

Роджер не сводил с меня глаз. В этот миг я презирала не только его, но и Ричарда за то, что тот пригласил этого человека, зная о цели устроенного мною обеда. Все пошло бы совершенно иначе, если бы эти двое мне не мешали. Я могла бы выступить в защиту Алисы на суде и, возможно, повлиять на ее судьбу. Но вот мы сидели здесь все вместе, как одна несчастливая семья.

Внесли основное кушанье: щуку, изящно уложенную кругом на блюде размером с каретное колесо. Ричард встретился со мной глазами, и в его взгляде я разглядела угрозу, но также нечто похожее на чувство вины. Возможно, теперь он понимал последствия своего поступка.

– Джентльмены, прежде чем мы приступим к следующему блюду, могу я, с разрешения своего мужа, кое-что сказать?

Я снова взглянула на Ричарда, и он быстро угрюмо кивнул. Роджер выразительно кашлянул, но я продолжила:

– Женщина, которая гостила здесь, была моей повитухой и подругой, и ее имя Алиса Грей. Ее привлекли к суду, который должен состояться в Ланкастере, обвинив в убийстве с помощью колдовства.

Роджер сделал попытку возразить, но я не дала ему такой возможности. Голос мой звучал звонко, выразительно, и я молилась о том, чтобы он не задрожал.

– Алиса работала у меня несколько месяцев, и она исключительно толковая повитуха. Она обладает большими познаниями в своем деле, которые почерпнула у своей покойной матери.

Я сделала паузу и прямо посмотрела на каждого из гостей по очереди. Они, как зачарованные, тоже глядели на меня. Я отдавала себе отчет, что стою на краю обрыва и одна нога уже занесена над пропастью.

– Алиса очень преданная, кроткая и добрая девушка. Давным-давно она… она… – Я осеклась, но вдруг почувствовала нечто весьма любопытное – волны ободрения, исходящие откуда-то поблизости, как жар от огня. Я вдохнула поглубже и продолжила: – Давным-давно ей не посчастливилось оказаться в ужасном положении, которое не должна пережить ни одна женщина. У нее было мало родных и друзей; ее единственная подруга сидит вместе с ней в подземелье в Ланкастере. Надеюсь, что… – Я поморгала, поскольку на глаза навернулись слезы. От волнения в горле встал ком. – Надеюсь, вы не станете наказывать ее за трагедию, которую она пережила, потому что на ее долю уже и так выпали невыносимые страдания.

Роджер оборвал меня, подпрыгнув на стуле.

– Думаю, мы услышали достаточно. Здесь не зал суда, и в должное время и в должном месте мы выслушаем показания самой подсудимой.

Лицо у него побагровело, бусинки глаз заблестели ожесточением.

Я кивнула и снова обратилась к собравшимся:

– Я пригласила этих людей в свой дом и надеюсь, гости не сочтут дерзостью то, что я отзываюсь по-доброму о своей повитухе, которую в скором времени им предстоит увидеть в иных обстоятельствах. Вы оскорблены, джентльмены?

Они помотали головами, озадаченно, но учтиво. Тишина накрыла стол, как пыльная скатерть.

– Джентльмены, – сказал Ричард, – когда мы отобедаем, я покажу вам дом, если вы того пожелаете.

Все были рады сменить тему, и, когда Ричард разложил по тарелкам рыбу и принялся коротко рассказывать о каждом из своих дядьев, гости повеселели. Только мы с Роджером сидели подобно грозовым тучам, размышляя, кто из нас первым разразится гневом.

Спустя некоторое время, когда в один безотрадный дождливый полдень я лежала в молчаливом уединении, Ричард постучал в дверь моих покоев. Он сообщил мне, что комедианты лорда Монтегю дают представления в наших краях и вечером приглашены к нам. Обычно такие события приводили в восторг нас обоих, но теперь все было иначе.

– С какой радости Джеймс согласился пустить их в дом в такое время? – спросила я, перемещаясь, чтобы сесть ровно.

Ричард вздохнул.

– Я просил его пригласить их несколько месяцев назад. Они известили о своем приезде сегодня утром.

Он ушел, а я устало заставила себя встать с постели и начать одеваться.

Спустившись в большой зал через несколько часов, я поначалу удивилась, увидев там Роджера, чьи переплетенные пальцы покоились на толстом брюхе. Однако когда я вошла, поглаживая семенившего рядом Пака, мое внимание привлекла не Кэтрин, бледная и как будто скованная, сидящая слева от него, а темноволосая женщина справа. Глаза ее были опущены, но белый воротник поднял и вытащил ее черты из отдаленного уголка моего сознания. Она старалась спрятать под столом свой огромный живот, укрытый складками парчи и тафты. Голова у меня и вовсе пошла кругом.

– Мадам, – любезно обратился ко мне Роджер, – позвольте представить вам Джудит, дочь моего хорошего друга Джеремии Торпа из Бредфорда; не путайте с Торпами из Скиптона, впрочем, они могут быть в дальнем родстве.

Воцарилась оглушительная тишина, которую через несколько секунд нарушили шаги в коридоре. В другом дверном проеме появился Ричард. Ему понадобилась доля мгновения, чтобы охватить взглядом открывшуюся перед ним сцену, и кровь отлила от его лица.

Та крупица храбрости, что у меня была, – зернышко надежды, что запало в душу и позволило протянуть до этого мгновения, – исчезла, как нечто ничтожное, унесенное широкой мощной рекой. Я почувствовала это в миг ее исчезновения и поняла, что она пропала навсегда.

– Роджер, – только и смог проговорить Ричард. Но он не был зол; он был обескуражен и поражен, словно друг проткнул его клинком.

Потом одновременно произошло следующее: Пак залаял, растревоженный нервозной атмосферой в зале; в дверном проеме появился Джеймс, объявивший о прибытии актеров лорда, которые, судя по доносившимся звукам, собирались в холле; к щекам Ричарда снова прилила кровь, и они приобрели неестественный свекольный оттенок; а Джудит подняла глаза. Когда я взглянула на нее, весь шум в комнате и в душе стих. Ее сердцеобразное лицо было кремового цвета, нежные пухлые щеки тепло-оранжевыми, как чайные розы. Влажные темные глаза со страхом взирали на Ричарда, но в них сквозило и чувство вины, и уважение, и – я не могла этого отрицать – любовь.

Царящий в комнате хаос достиг моих ушей, и я положила руку на голову Паку, что мгновенно его утихомирило. Он взвизгнул и замолк. На пороге, округлив рот от изумления, маячил Джеймс.

Ричард подошел к Роджеру, торчащему за столом, как шип между двумя трепещущими розами.

– Роджер, что это значит? – взревел он. – Что, черт возьми, на вас нашло?

Кэтрин, казалось, вот-вот расплачется. С тех пор как я видела ее в последний раз, она сильно похудела. Со смутным уколом вины я подумала, чего ей стоило неповиновение Роджеру, после того как она выполнила мою просьбу. Джудит выглядела до смерти напуганной, ее миловидные черты исказила мука.

– Ответьте мне немедленно, пока я не снял со стены этот меч и не проткнул вас. Проклятье, Роджер, отвечайте!

Глаза Роджера опасливо скользнули к грозному оружию, блестящему над камином.

– Как вы знаете, Ричард, Джудит – друг моей семьи, и я ненадолго пригласил ее погостить в Рид-холле. Поэтому, когда актеры лорда Монтегю оповестили о своем прибытии в Пендл и осведомились, не угодно ли мне насладиться частным представлением в Риде, мне стало известно, что они выступают также в Готорпе, поэтому я, естественно, увидел возможность свести вместе наши семьи для… по такому случаю.

Он широко повел руками, чтобы охватить всех присутствующих в зале.

– Господин?

Джеймс робко попытался растопить лед, сковавший всех в комнате. Единственным человеком, кто вел себя непринужденно, был Роджер, барабанивший по столу унизанными перстнями пальцами. За спиной у него тихие голоса, гудевшие еще минуту назад, сменились тишиной – артисты ожидали указаний.

Ричард очень медленно и скованно повернулся, чтобы взглянуть на меня. На лице у него застыла гримаса страдания. Возможно, она отражала мою.

– Флитвуд, присоединишься к нам? – хриплым от волнения голосом проговорил он.

Моргая, я сквозь слезы посмотрела на Джудит, женщину, с которой делила мужа, а теперь еще и дом. Она снова опустила глаза на сложенные на коленях руки. Я шмыгнула носом и, кивнув, села возле Ричарда.

Когда принесли вино, шесть или семь человек собрались на галерее и поклонились.

– Добрый вечер, леди и джентльмены, – произнес молодой привлекательный артист, стоявший посередине. У него был широкий рот и чистый нежный голос. – Мистер и мадам Шаттлуорт, примите нашу благодарность за приглашение в ваш восхитительный дом. Сегодня мы исполним всенародно любимую пьесу одного из самых блестящих из ныне живущих сочинителей и определенно одну из наших самых любимых. Трагедия тщеславия, моральный лабиринт с капелькой магии, перенесет вас в стародавнюю глухую Шотландию, вообразить которую в этих краях не представляет большого труда. – Он помолчал в ожидании одобрительных смешков, но их не последовало. – Леди и джентльмены, Уильям Шекспир, «Макбет»!

Он резко взмахнул плащом, и все собравшиеся на галерее покинули ее, кроме троих, которые натянули плащи на головы и, сгорбившись, сели в тесный кружок. Все происходило как в тумане, мой мозг пребывал в тупом оцепенении. Я уже смотрела эту пьесу.

Пока актеры декламировали, я уголком глаза наблюдала за Джудит, которая сидела неподвижно и прямо, повернув голову к импровизированной сцене, но, вероятно, оглядывала и весь зал тоже: китайские вазы в стеклянных шкафах, полированные подсвечники на стенах, портреты – обычные вещи, но, несомненно, очень интересные ей. Она впитывала в себя каждую подробность дома Ричарда, чтобы смаковать позже. Если, конечно, не бывала здесь раньше.

Дождь хлестал в окна; актеров было едва слышно, и они повысили голоса, отчего реплики стали звучать немного истерично.

Дождь не переставал, и присутствие Джудит тоже оглушало, как колокол. Я ощущала на себе ее взгляды, но не отрывала глаз от галереи. Какими безжизненными, должно быть, мы все выглядели, какими вялыми и скучающими. Часы громко тикали. Мне вспомнились ступени, ведущие в подземелье, и дверь, преграждающая доступ света. Тик-так, тик-так, тик-так.

Заболевшая служанка. Тряпичная кукла на кровати, связанная черными волосами с фигуркой ребенка. Исчезнувшая миска с кровью. Растерзанный сокол. Бледно маячащая, приближающаяся в темноте ночная сорочка.

– Остановитесь! – закричала я. – Пожалуйста, остановитесь.

Ричард в тревоге вскочил и хлопнул в ладоши.

– Джентльмены, приношу свои извинения, моей жене нездоровится.

Вокруг засуетились, актеры начали собирать реквизит, но я не обращала внимания. Я сидела, глядя на свои руки, холодные как лед и кажущиеся мертвыми. Возможно, вскоре я и в самом деле умру, и Алиса тоже, а этот зал и эти люди останутся, и 1612 год уйдет далеко в прошлое. Ричарду и его новой жене будут наливать вино, а Роджер и Кэтрин станут играть с их розовощеким ребенком. Я чувствовала присутствие этого ребенка в комнате, всего в двух шагах от меня, он ждал своего рождения, ждал возможности заявить права на свое место в мире, как Джудит – на мое.

Даже при жизни я оставалась лишь милым призраком, а теперь и вовсе была обречена на смерть. Я обхватила живот и представила, что исчезаю. Это, без сомнения, произойдет скоро, но не так безмятежно, как свет покидает небо. Будет больно, и страшно, и одиноко, и никто не положит прохладную ладонь мне на лоб, и янтарные глаза не утешат меня. Состоится суд, и Алиса умрет, а потом умру и я, обе мы падем под ударами злополучной судьбы. Я закрыла глаза и подумала о ребенке: как же сильно я хочу, чтобы мы оба выжили. Моя земная жизнь подходила к концу, и конец близился.

В день накануне открытия сессии суда народ со всего графства и его окрестностей стекся поглазеть, как решится участь ведьм из Пендла. Улицы были запружены лошадьми, повозками, людьми, собаками, коровами, курами, детьми и прочими препятствиями, то и дело заставлявшими громко чертыхаться кучера, правившего за спиной у нас с Ричардом двуколкой с нашим багажом и с утомленным дорогой Паком. Я не поднимала глаз, пока мы пересекали верхом мощенную булыжником улицу, влившись в толпу, взбиравшуюся вверх по холму, но чувствовала, как колют кожу любопытные взгляды. Мне хотелось раствориться в толчее, но с огромным животом я привлекала к себе такое же пристальное внимание, как если бы отрастила бороду. Узкие улочки представляли собой мешанину из невзрачной одежды, белых чепцов, черных шляп и чумазых лиц. Впереди меня ковылял малыш года или двух от роду, и мать едва успела схватить его и вырвать из-под тяжелых копыт моего коня. Она перехватила мой взгляд и, думаю, обомлела от моего равнодушия, столь неподобающего будущей матери.

Мы с Ричардом проделали всю дорогу домой в тишине, только Пак шлепал рядом с нами или временами поскуливал позади нас в повозке. Когда приблизился шум Ланкастера, я испытала желанное облегчение и возможность отвлечься от неловкого молчания.

В середине дня мы въехали во двор «Красного льва», скромного, окруженного деревьями трактира, приткнувшегося на узкой дороге, ведущей к реке. Я едва разглядела комнату на четвертом этаже, куда нас проводили, но помню, что она была чистой и хорошо обставленной, с ковриками на комодах и уютной кроватью с балдахином. Когда мой сундук с глухим стуком опустили на пол, я вздрогнула, и носильщик посмотрел на меня с любопытством. Взбодрившись во время длинного путешествия по ухабистой дороге, ребенок внутри меня стал пинаться и крутиться. Живот теперь стал таким огромным, что подолы юбок спереди висели в нескольких дюймах от ног.

Псу принесли молока с хлебом, которые он с благодарностью умял, после чего улегся на турецком ковре перед очагом. Мне успокоиться было сложнее: я продрогла, меня трясло, и я легла на бок на кровати, подтянув колени к животу.

Ричард, сцепив руки за спиной, стоял у окна. После того ужасающего обеда неделю назад я почти не разговаривала. А также почти не ела и не спала. Я бродила туда-сюда по длинной галерее, широко расставляя ноги на полированном полу, чтобы удержать в равновесии грузный живот. Или сидела то у одного окна, то у другого, глядя на улицу, а ребенок двигался за нас обоих. Я догадывалась, что Ричард все еще опасается выкидыша, и мне хотелось сказать ему: не стоит так волноваться из-за того, что не в нашей власти, в то время как там, где от нас многое зависит, мы бездействуем. Мы могли бы обратить просьбы к сильным мира сего, предложить помощь слабым. Я гнала от себя мысль, что уже слишком поздно, но в глубине души знала: поздно для меня, для нее, для всего.

– Как, ты думаешь, все пройдет? – заговорил Ричард.

Я уставилась в стену.

– Невозможно, чтобы их признали виновными, – ответила я. – Против них свидетельствуют только они сами. Как дети, которые рассказывают сказки.

– Людей вешают и за меньшее. Ты считаешь, они и правда знаются с дьяволом?

Я вспомнила Малкин-тауэр, торчащую из болота, как палец из могилы. Как завывал ветер, сводя с ума. Подумала о доме Алисы, открытом небу; влаге, струящейся по стенам; погребенной в глубокой сырой земле девочке, о которой она заботилась, как о родной дочери. Что хорошего было для них в этом мире? Возможно, в тенях, отбрасываемых огнем очага по ночам, они действительно видели то, что хотели видеть.

– Если дьявол – это бедность, и голод, и горе, то да, знаются.

Ричард уехал в замок узнать, когда начнется суд над ведьмами. До конца дня я пролежала полностью одетая на кровати, глядя в окно на деревья, Пак притулился рядом, радостно стуча хвостом оттого, что ему разрешили забраться на одеяло. Даже через стекло я чувствовала в уличном воздухе что-то странное: в атмосфере витало возбуждение. От него дрожали деревья, оно подобно каплям дождя отскакивало от стен и плит двора. К трактиру прибывали все новые и новые кареты, и двор полнился переговаривающимися друг с другом людьми с оживленными предвкушением лицами. Женщины терпеливо покачивали на руках младенцев, мужчины с решительным видом стояли на булыжной мостовой, широко расставив ноги. Я знала: если прислушаться, можно услышать сотни разнообразных, но неизменно категоричных мнений. Соседи, доносящие на соседей, – извечный бич человечества, и именно так по преимуществу было заполнено подземелье. Наветы распространяются быстрее, чем эпидемия, и могут быть не менее гибельными.

Горничная принесла поднос с пищей и поставила его на комод, неуклюже поклонившись и отшатнувшись при виде собаки. Я не только не притронулась к снеди, но даже не взглянула на нее. Я нащупала в кармане бумагу, которую сунула туда накануне вечером, – заявление в пользу невиновности Алисы, – в надежде зачитать перед судьями. Это был более красноречивый вариант моей речи, произнесенной за обеденным столом, я переписывала его по меньшей мере пять раз, пятная бумагу чернилами и слезами. Я надеялась убедить Ричарда выступить за меня, если мне не позволят говорить. Он еще об этом не знал, потому что я бы не вынесла, откажи он мне в этой любезности, связанной для меня с вопросом жизни и смерти. Я не знала, допустят ли меня прочитать свои показания перед судом, ибо не ведала ни об одном случае, когда женщине разрешили бы выйти и сказать свое слово, если только она не сидела на скамье подсудимых. От самой мысли о том, чтобы сделать это, ноги у меня становились ватными, но потом я вспоминала лицо Алисы, моргающей на свету после заточения в темноте. Ей придется предстать перед судом, а у меня все же есть выбор. Роджер заявил, что свидетелей вызывать не будут, но Бромли и Элтем – не оставят же они без внимания вежливой просьбы представительницы джентри, у которой намедни обедали. Я подожду до последнего момента и попрошу разрешения Ричарда выступить, поскольку сама не уверена, что моих слов будет достаточно, а раз так, мне не хватит твердости убедить и его.

По мере того как новые постояльцы прибывали в трактир, коридоры наполнялись голосами и стуком сапог. Я рассеянно слушала, как храпит Пак, как болтают и распекают детей женщины, басят мужчины, скрежещут по полу сундуки, лают собаки.

Я так крепко стискивала бумагу, что опасалась порвать ее, думая о том, как совсем недавно держала в руках другое письмо, сулившее смерть, в то время как это могло спасти жизнь. Шум в коридоре приблизился. Мужской голос раздался совсем рядом, дверь открылась и хлопнула.

Внезапно сознание полностью прояснилось. Я оперлась на локти, приподняв голову так, чтобы видеть живот. Ребенок, похоже, наконец заснул. Я подошла к окну и посмотрела на небо; часов у меня не было. Где же Ричард? Уже темнело, и снизу доносился звон посуды – на кухне готовили ужин. Во двор закатывали бочки, и столпотворение на улицах рассеялось. Мне потребовалась, казалось, доля мгновения, чтобы принять решение: сейчас или никогда. Это единственное, что я могу сделать.

Я разбудила Пака и поманила его на пол, затем подошла к одному из сундуков. Благодаря Благоразумие за то, что наградило меня своим даром, вынула длинный сверток, который спрятала между ночными сорочками. Потом приблизилась к комоду и нацарапала Ричарду записку, наконец, быстрым взглядом окинула комнату, проверяя, что взяла все необходимое. Вместе со своей собакой я направилась в конюшни, незаметно прижимая сверток к боку.

Дом Джона Фолдса находился в тесном сыром переулке в Колне. Когда я добралась туда, стояла уже почти полночь, и я запыхалась, управляя лошадью на темных тропах. Но луна была моей союзницей: полная и яркая, она освещала нашей призрачной процессии всю дорогу от Ланкастера. Присутствие Пака внушало мне чувство безопасности, и, поглаживая одной рукой ему голову, я постучала другой в дверь Джона Фолдса.

Переулок был тих, все окна темные. Я постучала в четыре дома, прежде чем увидела желтый проблеск свечи, и женщина со сморщенным от усталости лицом с удивлением сообщила мне, что Джон Фолдс живет позади рыночной улицы, третья дверь справа.

Никто не отзывался. Я постучала снова, и Пак издал низкое утробное рычание. Я огляделась и не увидела ни души ни с одной стороны переулка, но все же казалось, что за мной наблюдают. Было слишком темно, чтобы разглядеть, что прячется в окутывающих дома тенях. Вздрогнув, я снова повернулась к деревянной двери и постучала на сей раз более нетерпеливо. Внезапно меня прошиб озноб, и я поняла, что в переулке кто-то есть. Пак тут же залаял и стал рваться куда-то вправо, и во мраке я разглядела низкий поджарый силуэт, шмыгнувший за последний дом. Я отчаянно заколотила в дверь, услышала, как изнутри закричал мужской голос, и через мгновение уже смотрела в лицо Джона Фолдса.

Растрепанные темные волосы висели вдоль щек, одет он был в просторную хлопковую сорочку с развязанной тесьмой на шее. Он был таким же пригожим, каким я его запомнила, но что-то в его глазах отталкивало – возможно, холодность, портившая его лицо, словно изъян на портрете. Однако его надменность немедленно улетучилась, когда он увидел, что я прижимаю к его животу мушкет Ричарда, который держала ноющей от тяжести рукой под плащом. А когда он заметил еще и собаку, в глазах появился страх и даже покорность.

Он изогнулся, стоя между дверью и притолокой, и я не могла заглянуть в маленький дом. Я ткнула дуло мушкета ему в грудь, втайне довольная тем, что ружье такое тяжелое, поскольку меня неудержимо трясло.

– Так вы впустите меня? – спросила я.

– Устроим дуэль? – сухо произнес он, искривив губы.

Пак зарычал, и он с тревогой посмотрел на огромного пса, потом бросил на меня взгляд и шире распахнул дверь. Я вошла, Пак прошлепал следом за мной.

Крошечный дом имел одну комнату внизу и одну наверху, куда вели несколько крутых узких ступеней, расположенных у задней стены. Джон Фолдс держал в руках единственную в комнате свечу, и в ее мерцании я могла разглядеть бесформенные предметы: пару стульев у очага, низкий буфет, накрытый тканью и уставленный котелками и сковородами. Джон зажег еще одну свечу, поставил ее на плошку, находящуюся на шкафу, и фитиль удушливо зачадил. Но я следила за каждым движением хозяина дома, поскольку понятия не имела, как пользоваться мушкетом.

– Кто вы? – спросил Джон, поднося свой светоч к моему лицу.

– Вы меня не знаете, – ответила я. – Но у нас есть общий друг.

Он испустил сдавленный смешок.

– Я бы не назвал его другом.

– Кого?

– Роджера Ноуэлла. Вы ведь из-за него здесь?

– Нет.

Я уставилась на мерцающее лицо Джона Фолдса, полускрытое тенью. Он поскреб шею и нервно огляделся. Если он внезапно нападет, смогу ли я его опередить?

– Он дал вам денег? – спросила я.

– Ну а если дал?

Я опустила мушкет, услышав, как механизм внутри щелкнул. Его тяжесть была для меня непосильной. Как только я добралась до Колна, начало слегка моросить, и теперь я слышала, что дождь усилился, глухо стуча по земле. В глазах Джона Фолдса поблескивали огоньки свечей.

– Как Алиса Грей очутилась под судом за убийство вашей дочери?

– Она ведьма, – просто ответил он.

Его шея в полумраке казалась теплой и коричневой, верхняя часть груди гладкой.

– Она любила вас, – возразила я, пытаясь унять дрожь в голосе. – И Энн тоже.

– Кто вы?

– Не суть важно.

– Кто ваш муж?

– Не суть важно. Но мне от вас кое-что нужно. Я не уйду отсюда без письменного признания, где говорится, что Алиса Грей не убивала вашу дочь.

Он посмотрел на меня как на полоумную. Потом засмеялся. Тогда я учуяла другой запах, замаскированный вонью капающего сала свечи. Эль. Брожение. Разложение. Джон Фолдс был пропойцей.

– Если Алису повесят, это не вернет вам дочь. Зачем вы обрекаете невинную женщину на смерть?

– Невинную? Она ведьма, – презрительно фыркнул он. – Да и все равно я не умею писать.

Сердце у меня упало. Подписанное им свидетельство было моей единственной надеждой – я привезла бумагу, чернила, перо, сунув их в мешок, привязанный к седлу. Как наивно было полагать, что он умеет читать, или писать, или хотя бы ставить свою подпись, тогда как Алиса этого не умела. Мушкет был слишком тяжел, от его веса у меня болели руки. Но я опасалась поворачиваться к Джону спиной.

Джон Фолдс разбил меня наголову.

Ступени заскрипели, заставив меня вздрогнуть, и кто-то начал спускаться. Показался подол длинной белой сорочки, потом дебелое тело, и появилась женщина в чепце. Она удивленно оглядела представшую перед ней картину и приоткрыла рот. Увидев Пака, она выпучила глаза; в полумраке тесной комнатушки он, должно быть, казался волком или, по крайней мере, каким-то чудовищем.

– Джон, – позвала она.

– Иди спать.

– Кто это?

– Брысь, – рявкнул он.

Женщина с трудом развернулась на темной узкой лестнице, держась одной рукой за стену.

Прежде чем ее голова исчезла, я крикнула:

– Подождите.

Она остановилась.

– Каким ножом Джон точит свое перо?

Она в замешательстве раскрыла рот.

– Обычным, мисс.

– Как я и думала. Во дворе стоит лошадь. В мешке у седла лежат перо, бумага и чернила. Не могли бы вы их принести?

Она быстро взглянула на Джона и кивнула, но не двинулась с места.

– Поспешите, – поторопила ее я, и она вышла под дождь. – Так значит, грамоту вы знаете, – обратилась я к Джону. – Это ваша жена?

Он взирал на меня со злобной ненавистью.

– Нет.

– Сколько вам заплатил Роджер?

– Не вашего ума дело.

– Это дело касается королевского правосудия. Сколько?

Он подвигал нижней челюстью и опустил веки.

– Что вам нужно больше: деньги или эль? У меня есть пивоварня. Если сделаете то, что я прошу, каждый месяц будете получать бочку пива.

Джон вытаращил глаза. Теперь он слушал внимательно.

– Подозреваю, на это вы тратите свои деньги. Если только вы не предпочитаете бренди. Или вино? Что вам больше по душе?

– А почем мне знать, что вы не оставите меня в дураках?

Я ослабила руку на ошейнике Пака, и он сделал выпад вперед, щелкнув мощными челюстями. Джон Фолдс, трусливо взвизгнув, отскочил назад. И что только Алиса нашла в этом бесхребетном себялюбце?

Женщина вернулась и, не отрывая глаз от собаки, отдала мне предметы, которые я просила принести. Как только я забрала их, она тут же убежала наверх.

– Говорят, собаки чуют страх, – сказала я Джону. – Я бы на вашем месте постаралась его скрыть. Но я знаю, каково это, испытывать ужас. Я боюсь, Джон. Боюсь, что мою подругу повесят за преступление, которого она не совершала. И не только ее: женщину, которая помогала ей, тоже могут приговорить к смерти за то, что она пыталась спасти жизнь вашей дочери.

Я оглядела убогую комнатушку, провонявшую салом и элем, почувствовала холод, исходящий от голых стен, и задрожала. Ребенку здесь было не место. Может быть, когда-то здесь и обитала радость, когда была жива жена Джона и они заворачивали новорожденное дитя в свежее полотно, а входная дверь была распахнута, чтобы соседи могли войти и поздравить их со счастливым событием.

– А если я откажусь? – фыркнул Джон. – Пристрелите меня?

– Да. Если только вы не предпочтете быть растерзанным собакой.

Он переводил глаза с пса на мушкет. Я вручила ему бумагу и перо и кивнула. Он вздохнул и понес их к низкому буфету, над которым склонился, разглаживая лист в пятне света.

– Что писать?

– Правду.

Я, дрожа, ждала, пока он накарябает своим неряшливым, почти неразборчивым почерком какие-то каракули. Слушала, как на улице фыркает конь и льет дождь. Грудь сковывал страх, но я вздохнула с облегчением и подумала о том, какое долгое путешествие мне предстоит утром. Сегодня я решила вернуться в Готорп, вздремнуть несколько часов и до рассвета выехать в Ланкастер.

Джон Фолдс отдал мне свою писанину, и я быстро пробежала ее глазами.

– Черкните два слова и о Кэтрин Хьюитт, – сказала я. – Ей предъявлено такое же обвинение.

Он закатил глаза.

– Книжку мне, что ли, написать?

– Сделайте все, что нужно. Добавьте одну строку.

– Вот, – он протянул мне листок. – Этого довольно?

– Не знаю, – ответила я, складывая бумагу и убирая ее в карман. – Молитесь, чтоб было так.

– То есть?

– Если это не поможет, я нанесу вам еще один визит, и не ждите, что я буду в настроении торговаться. Суд начинается утром, если ненароком вы, благородный мужчина, пожелаете полюбоваться на плоды своих усилий. Доброй ночи.

Я направилась к выходу. Дождь лил как из ведра.

– Если эту ведьму повесят, я все равно буду получать свой эль, а?

Я остановилась в дверях и, не поворачиваясь, сняла руку с ошейника Пака. Джон Фолдс успел увидеть лишь вспышку медного цвета и блеск зубов – пес бросился на него и погрузил клыки ему в руку. Джон визгливо вскрикнул от ужаса, потом выругался, завалившись и схватившись за локоть. Темная кровь расплывалась на грязно-белом холсте. Я тихо позвала Пака, и он вернулся ко мне. Я обернулась взглянуть на жалкого дрожащего труса, которого Алиса когда-то любила.

– Да, вы все равно будете получать свой эль, – произнесла я. – Потому что, если мой пес не загрызет вас, то доконает выпивка. И чем медленнее, тем лучше.

Через час я поняла, что заблудилась. Мне нужно было следовать на запад вдоль реки к Готорпу, но дождь зарядил такой беспросветный и хлестал так громко, что я не слышала течения реки, не говоря уже о том, что не видела ее в темноте. Меня обступали только деревья, под ногами чавкала грязь, а бежавшие по небу облака заслоняли луну, лишая меня ориентиров.

Я промокла до нитки. Конь тоже вымок и с несчастным видом брел вперед, то и дело останавливаясь в знак протеста. Пак плелся рядом с нами, измученный так же, как и я, его насквозь мокрая шерсть потемнела. Живот казался мне тяжелее прежнего, и сердце скакало, несмотря на медленный аллюр. Я поворачивала налево, направо и снова налево, надеясь выехать на широкую дорогу, соединяющую деревни. Все, о чем я могла думать, были два листка, лежавшие в кармане моей юбки, – мое свидетельство и показания Джона Фолдса. Если они намокнут, пиши пропало. В животе у меня поселилось какое-то опасное чувство, и я подумала, что это может быть отчаяние, но я ему не поддамся. Я не заплачу, я найду дорогу домой, даже если это займет всю ночь. Утром я поеду в Ланкастер, предстану перед судьями и услышу, как мой голос прозвенит в зале, заявляя о невиновности Алисы, и все услышат меня, и ее оковы со стуком падут на пол, и она будет свободна.

Склонившись вперед, я черепашьим шагом пробиралась между высоких черных стволов, окружавших меня со всех сторон, и дождь затекал за ворот, а потом начался Кошмар.

Лошадь внезапно встала, словно в испуге, и тут я услышала хрюканье. Тихое, но различимое даже сквозь дождь. Холодный страх окатил меня с головы до пят, и в голове помутилось. Я закрыла глаза и снова открыла их – не грезится ли, – но этот звук был мне хорошо знаком, я слышала его много раз в жизни, но всегда только во сне. Сейчас я не спала и была одна в лесу. Пак залаял, и послышалось повизгивание, и снова чавканье, хрюканье, и я поняла, что звери приближаются, но ничего не видела. Пинками и криком я попыталась пустить коня галопом, но он еле переставлял копыта от ужаса, а потом вдруг оступился, заржал, встал на дыбы, и я начала соскальзывать с его спины.

Я закричала, конь снова вздыбился, и меня бросило в сторону. Мокрый мушкет, лежавший у меня на коленях, шлепнулся на землю, и я вскрикнула, отчаянно нащупывая поводья, но находя только сырую гриву и шею. Конь опять поднялся на задние ноги, и я выдернула ступни из стремян, чтобы меня не тащило несколько миль по земле, но сразу же стала падать спиной в темноту. Мир перевернулся вниз головой, и был миг, один миг свободного падения, когда в мозгу у меня стало пусто, и я летела – нет, падала, – а потом ударилась, приземлившись на бок и шлепнувшись животом в грязь.

Я лежала, прижавшись щекой к земле, где-то поблизости Пак заливался яростным лаем, топот копыт уносящегося галопом коня затихал вдали, а дождь все шел и шел. Я не могла двигаться, но прислушивалась к хрюканью, которое, я знала, скоро даст о себе знать. И потом услышала его. Звуков было много – один кабан подходил откуда-то из-за спины, один спереди; Пак был рядом, рвался, и лаял, и рычал, и лязгал зубами, потом послышался взрыв визга, и я уже не представляла, сколько вокруг вепрей и пережил ли Пак натиск их клыков, не уступающих слоновьим бивням.

Я закрыла глаза, зная, что они доберутся до меня – они всегда добирались. Это случалось после не знаю чего. И пока Пак сражался с одним из них, или двумя, или тремя, я ощутила ногой любопытное прикосновение и горячее дыхание, потом услышала жадное фырканье и увидела окровавленные клыки. Я была мокрая, от дождя, или крови, или собственной мочи, и ноги под юбками были влажными, и тут началась боль.

Вероятно, клык вонзился мне в живот, потому что приступ был внезапный и умопомрачительный, как мощный, сокрушительный удар, и сердце рвалось из груди, и я не могла пошевелиться. Но потом вдруг так же мгновенно боль отступила, пустое тело звенело от потрясения из-за резкого облегчения. А затем все повторилось, и что-то стало тыкаться мне в шею, в лицо, что-то волосатое, мягкое – может, Пак? Кто-то еще? Я закрыла глаза, и боль накатила снова, еще мучительнее, буравя мое тело, позвоночник, и я не могла пошевелиться, от страдания или ужаса, я не знаю, но оно меня ослепляло.

Мне это грезится, иначе и быть не может – я потеряла сознание или сплю. Я дома, в Готорпе, в своей постели, и в окна заглядывают звезды. Нет, я лежу в лесу на земле, под дождем, в милях от дома, в милях от любого людского жилья, одна и вот-вот умру.

Ее земные дни будут сочтены.

Я была слишком напугана, чтобы кричать, но этот страх был не похож на тот, который я ощущала в своем кошмаре. Сейчас было осознание, и понимание, и леденящий ужас, и я не знала, что хуже – сам страх или понимание, что это он.

Мой пес. Где он? Когда-то я спасла его от страданий и насилия, и я любила его. Я открыла глаза, чтобы поискать его, и мой взор мазнула медная полоска, яркая, как пламя. Я снова закрыла глаза. Я знала, что Пак рядом и сражается за меня – этот громадный зверь, которого я всюду водила с собой, и ласкала, и целовала, и поверяла ему секреты, который способен убить быка, но и мухи не обидит.

Мой ребенок. Мы никогда не увидимся, но мы знакомы, и этого достаточно. Мучительная боль снова обожгла меня, как раскаленное клеймо, заставила сложиться пополам, и я надеялась, что мое дитя не чувствует ее и не пугается.

Ее земные дни будут сочтены.

Звуки, кажется, угасли, но я была пригвождена к земле, все еще пригвождена к этой жизни под огромными накатывающими волнами муки. Словно я лежала под колесом кареты, ездящим по мне вперед-назад, вперед-назад.

Дождь теперь стал нежным, как Ричард, целующий мое плечо.

Бумаги в моем кармане, без сомнения, промокли.

Алиса. Я должна спасти Алису.

Я открыла глаза, но вокруг было так темно, что разницы я не обнаружила. Я снова закрыла их, покоряясь боли, и стала ждать, когда наступит настоящая темнота.

– Мадам?

Пели птицы. Их щебет был таким радостным. Чьи-то руки приподняли меня, и очередной приступ боли захлестнул все тело.

– Господи, посмотрите на нее.

– Она мертва?

Голоса казались испуганными, и я не имела желания открывать глаза, чтобы узнать, о ком они говорили.

– У нее кровь?

Меня подняли, но я была тяжелой, одежда насквозь промокла от дождя. Снова боль, такая сильная, что я не могла даже стонать, и холод, нестерпимый холод.

– Ее знобит.

– Скорее, скорее!

Потом я закачалась в равномерном ритме, словно ребенок в колыбели, и увидела зеленую листву и темные ветви, колышущиеся надо мной, и услышала, как ветер скользит по лесу. Мне нравились леса, в них я чувствовала себя в безопасности, и я, видимо, заснула, потому что внезапно меня, лежащую на чьей-то мощной груди, как большую ценность, понесли по лестнице наверх. Сильные руки держали меня, мы поднимались, и я подумала, не Бог ли возносит меня на Небеса.

Потом я очутилась в своей комнате, меня опустили на кровать, одеяло было откинуто, все занавеси распахнуты, и люди стояли вокруг постели, но я не успела разглядеть, кто они, потому что начался следующий натиск боли, и он вернул меня к жизни, поскольку, хотя я бодрствовала, все было будто во сне. И тогда я поняла, где я и что со мной происходит.

На свет появлялся ребенок.

Я пронзительно закричала и попыталась сесть, и вдруг увидела, что мои юбки, и лиф, и фижмы сняты и я лежу в нижней сорочке, запятнанной кровью от талии до подола.

– Нет. Нет-нет-нет, – пробормотала я. – Ричард! Алиса! Где Ричард?

– Мы послали за хозяином, – произнес робкий голос возле меня.

Я увидела одного из юных помощников с фермы, непонятно что делающего у моей постели.

– Вепри, – сказала я ему. – Мне нужна Алиса. Пошлите за Алисой.

Напуганный до смерти паренек комкал в руках кепку.

– Джордж, выйди во двор и жди прибытия повитухи, – приказал другой голос.

Это был Джеймс, управляющий, с серым лицом стоявший в ногах моей кровати.

– Повитуха? – спросила я, зная, что очередная волна боли скоро скрутит меня. – Разве Алиса не придет? Только она может помочь мне. Где она?

И тут я вспомнила. Я уехала из Ланкастера, чтобы нанести визит Джону Фолдсу и получить его свидетельство, потому что суд сегодня, и Алиса там, а я здесь истекаю кровью, а это значит только одно: мои земные дни сочтены, а стало быть, и ее. Страшный вопль, рев зародился где-то у меня во чреве и вырвался изо рта.

– Алиса! Я должна поехать в Ланкастер на заседание суда. Я уже опоздала?

– Господин уже в пути, мадам, он почти здесь, и доктор, и повитуха.

Темные глаза Джеймса сверкали от ужаса.

– Где мое платье? Принесите мое платье.

Кто-то другой, не Джеймс, поднес ко мне скомканный наряд, мокрый от грязи, крови и дождя.

– Карман, откройте карман.

Я не могла сделать это сама; противясь боли, я оперлась на локти, стараясь не смотреть на кровь, пропитавшую сорочку и простыни, стараясь не кричать. Но я была в диком ужасе, и никто не знал, что делать, и меньше всего я сама, и, если мне суждено было умереть на этой постели, я по меньшей мере хотела держать за руку своего мужа, потому что любила его, и простила ему все, и надеялась, что он все простит мне. Из испорченного платья вынули листки бумаги, и я выхватила их из рук женщины – кухарки – и вскрикнула от облегчения, ибо подкладка защитила их, и они остались сухими.

Потом меня снова и снова стало давить это огромное колесо муки, затем оно проехало, и кто-то подошел и посоветовал мне поспать, и промокнул мне лоб тряпицей, но это была не Алиса, а потому облегчения не последовало.

– Алиса невиновна. Я видела Джона Фолдса, – пробормотала я, и голос произнес:

– Ш-ш, я знаю, знаю.

Затем я, вероятно, действительно заснула, потому что, когда я пришла в сознание в следующий раз, меня опять охватила паника. Потом в комнате появился Ричард, наполнив ее динамичной силой и властностью, словно сам король вошел в мои покои.

Он бросился ко мне, взял мою руку. Лицо у него было влажным.

– Мой милый призрак, что ты наделала?

Я смутно увидела, что с ним другая женщина, тучная, занявшая собою полкомнаты, с розовой кожей, и в ужасе подумала, что это миссис Фонбрейк. Но Ричард сказал мне, что это повитуха из Клитеро и она будет…

Но я не слушала, потому что теперь, когда он был здесь, происходило нечто странное – я словно проваливалась в сон. Но мне нужно было что-то отдать ему; я нащупала на кровати бумаги и сунула их ему в руки.

– Ричард, тебе надо ехать, ты должен прочитать это в суде.

Во рту у меня пересохло, голос был слаб.

– Что это?

– Ричард, пожалуйста, послушай меня. Благодаря этим свидетельствам Алису могут освободить. – Очередной приступ боли обжег меня, как раскаленное добела железо. – Ты должен поехать и настоять, чтобы судьи прочитали это, или прочитать сам. Это показания мои и Джона Фолдса.

Голова кружилась, перед глазами все плыло.

Ее земные дни будут сочтены.

– Разумеется, я никуда не поеду, Флитвуд, я останусь здесь, с тобой.

– Ты должен это сделать! – Я чуть ли не визжала. – Освободи ее, Ричард. Освободи ее! Только она может спасти меня, и только я ее!

– Довольно!

Его голос сейчас прозвучал подобно гласу Божьему, парящему в гулком мраке, потому что меня уносило от него, из моей комнаты, от всего. Я думала, что знакома с болью, но оказалось, что она лишь начиналась и худшее было еще впереди.

В меня вонзались ножи. Меня лизали языки пламени. Тяжелые цепи опутывали меня и придавливали к кровати, я силилась подняться и не могла. Конечности налились водой. Тело словно разрубили пополам от самой макушки. Каждая частица меня вопила, кроме рта, потому что, когда я открывала его, оттуда не вылетало ни звука. Воды, дайте воды. Мне нужна вода, чтобы погасить огонь, опаляющий мне позвоночник. Я вся горю. Я умираю, должно быть, я умерла и попала в ад. Я чувствовала, как что-то течет между ног, снова навалилась темнота, милостиво окутывая меня плотной черной мантией.

– Флитвуд.

– Флитвуд.

– Флитвуд.

В голосе звучали любовь и страдание, и он дрожал. Женский голос или мужской? Боль – я сама боль, она неотделима от меня, она проникла во все мое существо. Темнота поглотила меня снова, и я отдалась ей с благодарностью.

Пушистый мех коснулся моей руки. Я знала, что это лиса, даже не открывая глаз. Она стояла на полу возле моей кровати, глядя на меня янтарными глазами. Казалось, она отчаянно хочет что-то мне сказать.

Я засмеялась и спросила:

– Что это?

А потом случилось нечто весьма странное: лиса открыла пасть и заговорила, у нее оказался женский голос, и она произнесла:

– Honi soit qui mal y pense.

Да устыдится тот, кто подумает об этом дурно.

Темнота длилась так долго, что я не могла вспомнить, как выглядит свет. Но потом пятна свечного фитиля усеяли мое поле зрения, как жемчужины черный бархат платья. Прохладная рука, легшая на лоб, выдернула меня из мрака. Это была рука света, но темнота тянула меня назад за руки, за ноги.

Нет, я хочу остаться на свету.

Я попыталась отмахнуться от нее, сосредоточившись на маленькой прохладной ладони – или это была тряпка? – которая была якорем, удерживающим меня в комнате, тогда как дикое темное море бесновалось внутри меня.

– Тужьтесь, – сказал голос. – Вы должны тужиться.

Белый чепец. Завиток золотистых волос, выбившийся из-под него. Это была девушка из леса с мешком кроликов. Как бишь ее звали?

Волна боли обрушилась на меня, и, чтобы прекратить ее, мне приходилось с ней бороться, выталкивая из своего тела.

– Тужьтесь!

Что-то раскололось, и выплеснулся сильный поток, словно перевернулась бочка с рыбой. Волна снова надвинулась, медленно собираясь, потом бросилась на меня снова, и я натужилась сильнее, сильнее, сильнее, пока мне не почудилось, что я вот-вот лопну.

– И снова, тужьтесь!

Что, она опять? Да, она снова пошла на приступ, и на сей раз я была готова отразить атаку, словно мне предстояло вступить в битву с неким древним божеством. Раздался ужасающий крик, душераздирающий стон, и, кто бы его ни издал, мне хотелось, чтобы он замолчал, но потом оказалось, что рот у меня открыт, а легкие выталкивают воздух, и это приятно, как будто я выжимаю сама себя, потому что вопль был громче боли.

А как только мой крик затих, его сменил другой. Но он был намного тише и звучал короткими отрезками, а не на одной длинной ноте. Давящие волны остановились и теперь проявлялись лишь слабыми, перекрывающими друг друга движениями. Опять этот странный звук, будто тихое блеянье или мяуканье. Внезапно на меня навалилась невиданная никогда в жизни усталость. Хотелось спать, и, хотя мои конечности были налиты свинцом, сердце неистово барабанило: бум-бум-бум.

Но в комнате было много людей, и они шумели, несмотря на мое желание спать. Я снова и снова слышала слово «кровь», и в голосах звучала паника. Неужели они крови никогда не видели?

Спать, мне нужно поспать.

– Флитвуд, останьтесь с нами. Флитвуд, не пропадайте.

Куда же я денусь? Я слишком устала, чтобы двигаться. Морок, который тянул меня раньше, теперь схватил меня за руку, готовый увлечь с собой. Ах, вот что они имели в виду. Не уходите с ним.

«Я не могу уйти, – сказала я. – Я должна остаться».

Меня снова потащили куда-то, на сей раз более настойчиво, и я знала, что там будет тихо, спокойно и безопасно. Я уже лежала – было так легко сдаться теплому густому мороку.

– Флитвуд, выпейте.

«Погоди минутку, мне надо попить».

С удовольствием попью. С усилием, ибо он держал крепко, я освободилась от его шелковистой руки, почувствовала губами край чашки и что-то теплое и сладкое во рту. Потом жидкость заменили на что-то твердое и рыхлое и велели жевать.

Когда я пришла в чувства, к счастью, было тихо и светло. За окном сияло солнце, пела птица, в камине весело горел огонь, наполняя покои запахом древесного дыма. Над очагом спиной ко мне склонилась женщина, помешивая варево в котелке, и резкий запах трав наполнял комнату. Боль еще отдавалась эхом в теле, и каждая частичка моего существа хотела спать. Я смотрела на изгиб сливочной шеи, на озорные пряди, не желающие аккуратно лежать под чепцом. Женщина встала, подошла посмотреть на что-то лежащее у изножья кровати и тихо ахнула.

– Алиса, – прошептала я.

Не знаю, услышала ли она меня, но подняла голову, и я увидела, что она плачет.

Она приблизилась ко мне и встала на колени у кровати. Я хотела сесть, но она положила мне на плечо крепкую руку. Мы долго смотрели друг на друга, и я хотела о многом ее расспросить, но усилия, которые понадобились бы для этого, не стоили ответов, потому что сейчас они не имели значения.

– Ивовая кора, – сказала она.

Я осознала, что горький кусочек дерева еще у меня во рту и, вероятно, благодаря ему в голове у меня прояснилось, а сердце больше не бежало вскачь. Я хотела вытереть ей щеки, потому что слезы теперь текли по ним ручьем.

– Вам лучше поспать.

Шурша юбками, она встала.

Послушно, как дитя, я закрыла глаза. Послышался еще шорох ткани и утешающий запах лаванды, и я ощутила очень нежное прикосновение ее губ к моему лбу и ее дыхание на щеке.

Когда я снова потянулась к темноте, ее там не было.

Ричард Лоуренс Шаттлуорт родился перед самым рассветом в двадцатый день августа 1612 года, в тот же день, когда десять ведьм повесили на холме с видом на Ланкастер.

Алисы Грей среди них не было.

Только благодаря тому, что Пак прибежал из темного закоулка леса в Готорп, до которого на самом деле оставалась всего миля, мы все втроем – Алиса, мой сын и я – выжили. Его лай у двери подвала поднял слуг, которые разбудили Джеймса, который растормошил нескольких помощников фермера, и мой пес возглавил процессию с факелами через заросли деревьев туда, где я лежала в грязи, и на заре первого дня суда над ведьмами верные слуги прибыли мне на помощь. Один из мужчин – лучший наездник на самом быстром коне – проскакал сорок миль до «Красного льва» в Ланкастере, чтобы привезти Ричарда, который сходил с ума, не зная, где я, спрашивая у каждой двери в городе, не видел ли кто-нибудь маленькую женщину с большим животом и огромным псом. Я лишь оставила ему записку, что вернусь до начала судебного заседания. Он даже ездил в дом Томаса Ковелла, коменданта замка, но вопросы умерли у него на устах, когда он осознал, что в его гостиной может сидеть, прижав ухо к двери, Роджер, поэтому муж пробормотал извинения и удалился.

Когда перед завтраком прибыл слуга из Готорпа, по словам Ричарда, он услышал под окном стук копыт по булыжнику двора и сразу понял, что это весточка обо мне. Не тратя времени, он помчался домой и без остановок, как стрела на ветру, прилетел в имение. Ричард рассказал мне, что небо было персиковым и голубым и он пообещал себе, если я выживу, заказать мне платье в таких же красивых цветах, какие увидел тем утром. Он говорил, что дал себе много обещаний – если я выживу, он отремонтирует дом моей матери от подвала до конька крыши, велит его оштукатурить и покрасить, купить новые ковры и библиотеку, которую она и за всю жизнь не сможет прочитать. Если я выживу, я больше никогда не буду спать одна в нашей кровати, если только сама не пожелаю.

Слуги также вытащили из постели в Клитеро сестру поварихи – повитуху. Когда Ричард, запыхавшись и блестя от пота, прискакал, она без околичностей объяснила ему, что оставляет мало надежды на мое благополучное разрешение от бремени и что Господь, судя по всему, готов забрать меня и дитя в лучший мир. Ричард, побелев от ярости, прогнал ее и приказал слугам найти другую повивальную бабку. Уезжая с задранным носом, она вручила ему бумаги из моей юбки, брошенные на полу под ногами снующих туда-сюда людей.

И тогда Ричард уразумел, что единственный человек, который может меня спасти, сидит закованный в цепи в крепости. Поэтому не переодеваясь и даже не останавливаясь, чтобы поесть, он поскакал назад в Ланкастер, зная, что может никогда больше не увидеть меня живой. Оставив изнуренного, как и он сам, коня у ворот, он ворвался в замок и потребовал у судей его величества позволить ему прочесть два свидетельства, имеющих касательство к делу Алисы Грей, которое к тому времени уже рассматривалось.

Он не обращал внимания ни на волну изумления, пробежавшую по галерее, ни на грозное выражение лица сидевшего рядом с судьями Роджера, ни на высокий величественный зал с рядами полированных скамей, ни на присяжных. Он видел только бумаги, что держал в руках, скорбное лицо Алисы, стоявшей вместе с другими узницами в цепях на запястьях и лодыжках, и чувствовал колотящееся в груди сердце.

Лорд Бромли удовлетворил его просьбу; Роджер чуть не взорвался от гнева, вскочил, выражая протест, но законный порядок восторжествовал, и Ричард, повернувшись лицом к Алисе, прочитал мои слова, хотя руки у него дрожали, а голос то и дело срывался. После этого он зачитал показания Джона Фолдса, мучаясь с ними еще больше, поскольку почерк у пьяницы был отвратительный.

Когда присяжные удалились на совещание, насквозь мокрому от пота и изможденному Ричарду, который меньше чем за день проскакал верхом почти восемьдесят миль, пришлось ждать на галерее. По возвращении суда он внимательно всматривался в каждое лицо, и, поскольку несколько господ прямо смотрели ему в глаза – теперь он вспомнил, что с некоторыми из них играл в карты, – он догадался о благополучном исходе, хотя и безмерно мучился ожиданием. Когда старшина присяжных произнес: «Невиновна», Ричард увидел, как Алиса в нескольких ярдах от него упала как подкошенная.

– А что потом? Расскажи еще.

– Собравшиеся дружно выдохнули. Я поблагодарил присяжных и потом сам потерял сознание.

Я засмеялась и захлопала в ладоши. Я сидела в чистой белой сорочке на кровати, застеленной свежим бельем, – прежнее пришлось сжечь вместе с очередным матрасом. На руках я держала маленького Ричарда – хотя и крошечный, мне он казался самим совершенством. У него были редкие черные волосики, тонкие как шелк, ротик, похожий на розовый бутон, и круглые, как яблоки, щечки. Когда я впервые кормила его и у меня было довольно времени обстоятельно разглядеть каждую его милую черточку, я заметила что-то на его ручке и уже хотела позвать кормилицу, как вдруг поняла, что это.

В крошечной локтевой ямке было коричневое родимое пятно в виде полумесяца, не больше его малюсенького ноготка. Оно повторяло по форме шрам, который был у меня на том же месте, откуда Алиса пускала мне кровь. На следующее утро я проверила, там ли оно, и увидела, что это пятнышко такая же неотъемлемая часть ребенка, как пальчики на руках и ногах. Снова раскатав рукавчик, я улыбнулась сама себе.

– А потом?

Я потягивала теплое молоко, приправленное лечебными травами.

– Ну, потом нам пришлось ждать вынесения остальных приговоров, – объяснил Ричард.

Он рассеянно тряс погремушку, которую купил несколько месяцев назад. Новости были печальные.

Ричард не сумел разобрать последнюю фразу Джона Фолдса, нацарапанную дрожащей рукой алкоголика при свете жалкой свечи и снимающую вину с Кэтрин Хьюитт. Бедную женщину, подругу Алисы и ее матери, признали виновной и повесили. Ричард рассказал мне, что после того, как он выступил в защиту Алисы, следующим рассматривали обвинения против Кэтрин, и Роджер с дьявольским упорством добивался осуществления своего замысла. Он запугивал присяжных, потрясал кулаками и, брызжа слюной, навязывал свое видение дела снова, снова и снова – будто бы эта женщина по прозвищу Копуша, которая приняла стольких младенцев и стольким женщинам помогла стать матерями, убила ребенка по велению дьявола, и никак иначе.

Алиса не могла этого вынести и, по словам Ричарда, закричала с бо́льшим надрывом, чем если бы приговорили ее саму. После того как с нее сняли путы, она покинула замок, не оборачиваясь назад, и проплакала всю дорогу до Готорпа, вцепившись в Ричарда так крепко, что порвала ему дублет. Она обрела свободу, но заплатила за нее ужасную цену.

Ведьм и чародеев из Пендла, включая Элизабет Девис, ее дочь Элисон, а также ее сына Джеймса, повесили в тот же день, и Дженнет осталась одна на свете. Вместе с ними казнили и еще семерых. Все они присутствовали в означенный день в Малкин-тауэр. Алиса была единственной, кого оправдали. Одну женщину признали виновной и определили в качестве наказания четыре дня в колодках и год тюремного заключения. Ее звали Маргарет Пирсон, которой служила жаба, вылезшая из очага. Ее в Малкин-тауэр не было, поэтому Роджер был не сильно заинтересован в ее судьбе и не прикладывал великих усилий, чтобы отправить ее на виселицу.

Ричард сказал, что в напутственном слове Алисе Бромли призвал ее отступиться от дьявола. Это было нетрудно, поскольку, едва покинув зал суда, она вырвалась из его лап.

– К тебе пришли, – сообщил мне Ричард несколько дней спустя. – Проводить наверх?

– Кто это? – В груди у меня расцвела надежда.

Ричард улыбнулся.

– Подожди и увидишь.

Отцовство ему шло; он любил сына до безумия. Где-то в другом месте у него уже мог быть другой сын, или дочь, но я старалась выбросить эту мысль из головы.

– Я спущусь. Еще не была внизу после разрешения от бремени и даже забыла, как там. Ричард? – спросила я, набравшись храбрости.

Он остановился у двери, положив ладонь на ручку.

– Извини, мне придется купить тебе новое ружье.

Он в растерянности взглянул на меня.

– Я взяла твое в ту ночь, когда… Когда ездила к Джону Фолдсу. И потеряла его в лесу.

– Ты взяла мой мушкет? – Он казался скорее изумленным, чем недовольным.

– Да. Я не имела намерения стрелять – я не умею. Это неважно. К тому же оно все промокло, так что я в любом случае его загубила.

Он улыбнулся.

– Вы удивляете меня каждый день, мадам Шаттлуорт.

– Ричард… И еще. Я хочу спросить тебя кое о чем.

Я отдала спящего ребенка отцу и осторожно выбралась из постели, направляясь к трюмо в углу комнаты.

Я вынула письмо доктора, уже рваное и истрепанное, как старая тряпка. Зажала его в кулаке и посмотрела в окно на холм Пендл. Потом я отдала его Ричарду.

– Почему ты не сказал мне об этом?

Он нахмурился и свободной рукой взял его. Его глаза пробежали по письму, и, когда понимание озарило его лицо, он сдвинул брови еще сильнее.

– Где ты это взяла?

– Джеймс отдал мне его несколько месяцев назад.

– Ты не должна была этого видеть.

– Тебе не кажется, что я бы захотела знать, что моя жизнь…

– Ты не должна была это видеть, потому что там написано не о тебе.

Я потеряла дар речи.

– Что ты хочешь этим сказать?

Ричард вздохнул.

– Там говорится о Джудит.

– Джудит?

Он похлопал по кровати рядом с собой, и я подошла и села. Целые месяцы смятения звенели у меня в голове, и мне потребовалось собрать все силы, чтобы слушать.

– Тебя этот доктор не осматривал, он из Престона. Я пригласил его к Джудит в Бартон, когда она потеряла… Потеряла первое дитя. После этого я пытался сторониться ее, но… приехал к ней еще один раз, и она снова понесла.

Я закрыла глаза, чтобы уяснить его слова.

– Но там говорится о твоей жене.

Ричард склонил голову и очень тихо произнес:

– Мне пришлось так сказать доктору.

Чернильная запись из конторской книги поплыла у меня перед глазами: «Мистеру Уильяму Андертону за доставку разрешения на брак из Йорка».

– Зачем ты посылал за разрешением на брак?

Ричард нахмурился.

– Для племянницы Джеймса. В прошлом месяце она вышла замуж. Теперь ты знаешь все, клянусь тебе.

Я молча сидела, осмысляя все услышанное.

– Зачем ты ездишь к ней? – прошептала я.

Он, кажется, какое-то время обдумывал ответ, потом накрыл мою руку своей. Кольца его заблестели, и он понизил голос почти до шепота.

– Я видел, что с тобой делалось, когда дети умирали. Видел, как ты хвораешь после этого. Я боялся снова принести тебе страдания.

Даже теперь, после всего пережитого, я не могла ненавидеть его.

– А сейчас я невероятно счастлив, что у нас есть сын.

Держа одной рукой младенца, он снова взял погремушку и улыбнулся ребенку. Я смотрела на них с грустью, радостью и сердечной болью. Трудно было вынести такое счастье.

– Не забудь: внизу тебя ждут. Я оставлю тебя, чтобы ты могла одеться.

Он запечатлел на лбу ребенка поцелуй и бесшумно вышел.

Я встала и убрала под чепец волосы. Выпадать они перестали и теперь были сильными и крепкими, как веревки. Я надела поверх нижней рубашки капот и взяла ребенка на руки, чтобы показать ему дом. Ненадолго я остановилась под своим портретом и вспомнила, как Алиса говорила, будто я ей кого-то напоминаю. Я догадалась, что она, видимо, имела в виду Анну, дочь Джона Фолдса. Мой сын может никогда не узнать женщину, спасшую нам жизни, но, возможно, это и к лучшему: пока прячется, она в безопасности.

Когда я уснула, Алиса ушла, смыв кровь и завернув ребенка в одеяло; никем не замеченная, она выскользнула из моих покоев. По словам Ричарда, это случилось через сутки после рождения нашего сына, в доме царила суматоха, люди сновали туда-сюда по лестницам, носили тазики с горячей водой и свежее белье, так что никто не видел, как она пропала. Была – и вдруг исчезла. Она не попрощалась, но поцеловала меня с материнской нежностью, которой я никогда не знала.

Хотя я и понимала, что это было просто-напросто невозможно, крошечная мерцающая искорка надежды внушала мне, что это именно она сидит сейчас в гостиной. Словно откладывая миг разочарования, я шла по лестнице очень медленно, качая дитя и агукая ему. Слуги были очарованы пополнением в семье и неизменно сияли при виде меня. Они маленькой кучкой собрались в холле, улыбаясь мне, когда я с сыном на руках спускалась по последним ступеням, и я улыбнулась им в ответ.

В гостиной было пусто.

– Мадам, – произнесла одна из кухарок у меня за спиной. – Она в столовой; проголодалась в пути и попросила поесть.

Как только я вошла, маман поднялась с места с безмятежным лицом и простертыми руками.

– Мой внучок, – проворковала она и подошла взять его на руки.

Помедлив, я отдала ей ребенка. Взгляд маман царапнул по моей коже, волосам, всему телу.

– Хорошо выглядишь, Флитвуд. А ведь беременность была не из легких.

– Да.

– Ты оправилась?

– Думаю, да. Я потеряла много крови, поэтому повариха заставляет меня есть мясо почти каждый час. Первый раз сегодня спустилась.

Она улыбнулась и прижалась щекой к личику маленького Ричарда. Он медленно заморгал и задергал крошечными кулачками, и маман сунула свой палец ему в ладошку.

– Мальчик, – радостно произнесла она.

Но она что-то недоговаривала – я слышала это по ее голосу.

– В чем дело? – спросила я, и она повернулась ко мне и смело улыбнулась.

– Ричард дважды отец.

– Зачем ты мне это говоришь?

Перо у нее на шляпе задрожало.

– Потому что хочу, чтобы ты услышала это от меня, а не от сплетников в деревне и не в чьей-нибудь столовой. – Она вздохнула. – Не исключаю, что ты, наверное, никогда не простишь меня за скрытность, но я считала, что поступаю правильно и лишняя осведомленность только сделает тебя несчастной. Кто пожелает такого своему ребенку, если можно этого избежать? – Маман посмотрела на младенца, и, когда заговорила снова, я заметила морщины вокруг ее глаз и рта. – После смерти твоего отца я была… как былинка на ветру. Осталась одна с новорожденной дочерью и…

– Не могла дождаться, когда представится случай избавиться от меня, – без выражения продолжила я. – И сбыла меня с рук при первой возможности.

Она покачала головой.

– Это решение мы с твоим отцом приняли вместе. Отец болел, и нам нужен был человек, который мог бы взять за нас ответственность. Что бы с нами сталось? Когда мистер Молинье пришел со своим предложением к твоему отцу, тому ничего не оставалось, как принять его.

– Я не знала, что мой первый брак устроил отец.

Минуту или две мы посидели молча, глядя на тонкие черные волосики на голове Ричарда, розовые ушки, похожие на маленькие морские раковины. Мои руки, бесцельно лежащие на коленях, уже соскучились по нему.

– Я была так несчастна в том доме, – сказала я. – Каждый день своего детства я боялась, что назавтра ты отошлешь меня к нему.

– Я бы так не поступила.

– Ты пугала меня этим, когда я озорничала.

– Я жалею об этом. Но то были пустые угрозы. Трудно растить ребенка без отца. Ради мгновения спокойствия скажешь что угодно.

– Знаешь, он… Когда он приехал в первый раз, он… – Голос у меня сорвался. – Ты вышла из комнаты.

Маман отвела взгляд. Глаза у нее потемнели пуще прежнего, уголки рта опустились, но рука машинально похлопывала младенца, которого она слегка покачивала. Я никогда еще не видела ее с ребенком на руках, и он как будто утолил ее дремавший материнский инстинкт, о котором я не подозревала.

– Потому я и аннулировала брак.

Я удивленно уставилась на нее.

– Ты знала?

– Вернувшись, я догадалась, что случилось. Он смотрел на меня взглядом завзятого грешника, а твое личико…

Впервые в жизни я видела, как глаза маман наполнились слезами.

– Я виновата перед тобой, – произнесла она густым от волнения голосом. – Я не знала, что делать, как выбраться из той переделки без совета твоего отца. Но я знала, что никогда на свете не отдам тебя этому человеку.

– Я думала, брак расторгли, потому что Ричард был лучшей партией.

Маман взяла себя в руки и слабо улыбнулась.

– А разве это не так?

Я медленно откинулась на спинку стула. Солнечный свет лился в комнату через окна – стоял погожий летний день.

– Я рада, что Ричард устроил там свою женщину, потому что теперь мне никогда не придется туда возвращаться.

– Я тоже ненавидела тот дом, – призналась мать, удивив меня. – Никогда не могла освоиться в нем. Надеялась, что, когда ты выйдешь замуж, то поселишь меня где-нибудь в другом месте, так и вышло.

Это Ричард ее поселил там. Я не имею к этому никакого касательства, в то время меня ничуть не заботили нужды маман.

– Ну, теперь в том доме новая хозяйка, Джудит Торп из Бартона. Вот пусть и живет там.

Мать наклонилась вперед.

– Прежде чем уехать, я забрала все лучшее серебро.

Мы улыбнулись друг другу. Я хотела было спросить, кого произвела на свет Джудит, сына или дочь, но решила, что не желаю этого знать. Слуги начали накрывать на стол, Ричард присоединился к нам, и мы принялись за ростбиф и огромных лесных голубей, утопающих в соусе. Мой аппетит было не узнать в сравнении с тем, что было пять месяцев назад, – сейчас я одна могла съесть целого голубя.

– Проезжая через Падихем, я видела женщину в колодках с мешком на голове, на котором было написано «Ведьма», – сообщила мать за едой.

– Маргарет Пирсон, – произнес Ричард.

Со времени посещения суда он проникся горячим интересом к событиям этого лета. У него даже возникли предположения касательно нашего старого друга Томаса Листера – не исключено, что Дженнет Престон была любовницей его отца и, поскольку его мать еще жива и хрупка здоровьем, он хотел удалить Дженнет с глаз долой, из сердца вон. Либо ей было что-то известно о нем, и он предпочитал видеть ее скорее мертвой, чем осведомленной о каких-то секретах. Что до Роджера, то наши пути определенно пересекутся снова, однако судья слегка запятнал себя в своем стремлении к власти. Он показал себя как человек, который променял жизни на комфортную отставку, людские души на новую мебель, подаренную королем, и все ради нескольких завершающих дней славы в конце блестящей карьеры в правосудии. Среди сословия джентри на севере подобные жестокие происки были расценены как гнусность, и многие дома оказались для него закрыты.

– Она проведет в колодках четыре дня, а потом ее бросят в темницу, где она, скорее всего, умрет, потому что не сможет заплатить залог, чтобы сократить срок заключения, – говорил Ричард.

– А почему ее не повесили? – поинтересовалась маман.

Ричард пожал плечами.

– Может, возобладала крупица здравого смысла? Не знаю.

Маман поежилась.

– Я слышала, на казнь в Ланкастер стеклись тысячи зевак.

– Ничто так сильно не возбуждает живых, как смерть, – заметила я.

– А что случилось с той девушкой Джилл? И Алисой? Ее не арестовали?

Мы с Ричардом переглянулись.

– Ее оправдали.

– Это замечательно, не так ли? Я-то была уверена: раз признали виновной одну, осудят и остальных. Разве они не злоумышляли против Томаса Листера?

– Кто знает? – ответила я. – Против них свидетельствовал только один ребенок. Кроме того, Алиса ни в чем не виновата.

– Откуда ты знаешь?

Моя рука потянулась к шраму на локтевом сгибе и ощупала его через рукав.

– Она хотела только помогать людям, – сказала я.

– А сейчас она где?

– Если бы я знала.

– Она тебе не сообщила?

Я помотала головой.

– А семья у нее есть?

Я подумала о Джозефе Грее, вгоняющем себя выпивкой в могилу в своей лачуге, и ответила:

– Нет.

В эту минуту младенец, лежавший в колыбели возле камина, заплакал. Кормилица ела вместе с остальными слугами, а моя грудь была полной и угрожала пролиться молоком, поэтому я подошла и взяла его из дубовой кроватки, которую мать подарила мне много лет назад. Вместе с ним я медленно подошла и встала лицом к лицу с резными панелями над камином.

Поморгала, обвела их взглядом и не поверила своим глазам. Рядом с инициалами Ричарда на том месте, которое оставалось свободным с момента постройки дома, красовалась буква «А».

Я бы узнала ее где угодно, поскольку видела десятки раз нацарапанной дрожащей рукой человека, который учится писать. И вот она здесь, четкая и ясная. Я остолбенела от изумления, а потом рассмеялась.

– Флитвуд! Что с тобой такое?

Я резко развернулась, подняв Ричарда высоко над головой, и принялась радостно танцевать, пока муж и мать переглядывались в озадаченном удивлении.

– У нее все благополучно! – кричала я. – Благополучно!

Алиса Грей была единственной моей подругой. Я спасла ей жизнь. А она мне.

Ричард был одет для охоты. Он просунул голову в большой зал, где я сидела и чинила шелковые чулки Николаса. Имея двоих сыновей, я добилась большего мастерства в рукоделии из-за того, с какой частотой они проделывали дыры в одежде, или скользили по полу и рвали плащи, или раздирали в клочья воротники, пробираясь между ветвями деревьев. У одного моего локтя лежало шитье, а у другого – беспрестанно растущий список вещей, которые я просила Джеймса привезти из Лондона. Как только что-то новое приходило мне в голову, я брала перо и записывала это. Только я вспомнила, что мне нужна амбра для благовоний, как мальчики, устроившие дуэль на деревянных мечах, со стуком бросили их на пол.

– Отец, сразитесь со мной? Николас дерется как ребенок, – заявил Ричард, бросая отцу игрушку брата. Он пошел в меня и имел угольно-черные волосы и серьезные темные глаза.

– Он и есть ребенок, – улыбнулась я Николасу, который так же отличался от старшего брата, как я от Ричарда. У него были отцовские золотистые волосы и серые глаза.

– Когда вернусь. Так что до того времени не сломайте мечи.

Ричард вложил сыновьям в руки игрушечные клинки и подошел ко мне. Он казался рассеянным.

– Что случилось? – поинтересовалась я, быстро поднимая глаза от шитья.

– Король собирается совершить объезд северных земель.

Я уставилась на него.

– Когда?

– В следующем месяце.

– И намеревается остановиться у нас? Его здесь не жалуют.

– К счастью, нет, хотя отказ принять его расценили бы как предательство. Хорошо, что этот визит состоится не в следующем году, когда я стану шерифом, потому что тогда его величество наверняка разместился бы у нас. Но он планирует поселиться в Бартоне.

– В Бартоне? Почему?

– Спроси что полегче. До этого он останавливается в Хоутон-тауэр, а Бартон на полпути оттуда до Ланкастера.

– Но он пуст.

– Король не обременяет себя заботами о чужих неудобствах.

Я отложила чулок Николаса.

– Нам придется обставить дом и нанять слуг… Мы разоримся. Король путешествует со свитой человек сто или больше.

– Но это король, – просто ответил Ричард. – Меня этот визит радует не больше, чем тебя.

– Этот дом, – пробормотала я, – просто проклятие.

Ричард пропустил мое замечание мимо ушей. Мне было известно, что сейчас Джудит и бастард живут в Йоркшире, но меня не интересовало, где именно. Пока соперница не попадалась мне на глаза, а у меня были мальчики и свой дом, я легко могла забыть об их существовании. Ричард кивнул на лежащий на столе список.

– Ты знаешь, что такое амбра? Рвота кашалотов.

– Ричард!

Я замахнулась на него, и он отскочил подальше и попал прямо в липучие объятия сыновей, которые вцепились ему в ноги и снова стали упрашивать поиграть с ними.

– Довольно! Я отправляюсь на охоту, и если вы сию же минуту от меня не отстанете – будете у меня приманкой.

Он схватил Николаса за лодыжки и перевернул его вниз головой. Мальчик визжал и верещал, беспомощно смеясь, а брат притворялся, будто тычет в него мечом, крича:

– Умри! Умри!

Пак, который привык к гвалту, но по старости лет отказывался участвовать в их возне, лениво наблюдал за кутерьмой с ковра. Порой они силком вовлекали его в свои шалости, но сегодня он сторонился сорванцов.

– Почему мальчики такие шумные и неугомонные? – посетовала я. – Почему я не родила двух милых дочек, которые бы сидели рядом со мной и вышивали?

Николас, часто дыша и хихикая, свалился на пол.

– Отец, возьмите меня на охоту! – потребовал Ричард, дергая родителя за плащ.

– Возьму, когда вырастешь.

– Что мы говорим папе, когда он отправляется охотиться?

– Не трогайте лис! – завопили оба, стараясь перекричать друг друга.

Я улыбнулась, и Ричард шутливо вздохнул.

– Хотя они и убивают зайцев и кроликов и осложняют дело моим птицам, думаю, ваша мама пристрелит меня из мушкета, если я вернусь домой с лисьей шкурой.

Я сурово кивнула и улыбнулась, хотя принесенные мужем новости меня встревожили.

Я проснулась до рассвета и встала с постели, где тихо похрапывал Ричард. Мешок, собранный накануне вечером, я спрятала под кроватью, и сейчас бесшумно вытащила его и пошла одеваться. На конюшню я пришла с первыми проблесками зари. Утро было чистым и ясным, с ярким солнцем и легкой прохладой. Один из помощников фермера, услышав стук копыт по двору, появился в дверях и остолбенел, увидев меня.

– Я проведу сегодняшний день с мадам Таунли, – сказала я сонно моргающему пареньку, напоминающему моих сыновей. – Передай, пожалуйста, хозяину, что я вернусь до темноты.

Дорога была пустынна, и мое путешествие началось гладко. Когда через несколько часов я прибыла на место, бедра ныли, корсет врезался в живот и я была насквозь мокрая от пота. Я не ездила так далеко верхом несколько лет и каждой жилкой ощущала усталость. Спешившись, я на минутку прислонилась к коню, чья горячая лоснящаяся кожа блестела на дневном солнце. Я привязала его к дереву в скрытом от чужих глаз месте и последние несколько сотен ярдов тащилась пешком с мешком в руках, чувствуя, как завязки впиваются во влажные ладони.

Пошарив внутри, я нашла ключ и отперла дверь. Когда я приезжала сюда в последний раз, стояла ночь, тени плясали повсюду, но сейчас эта таинственность рассеялась. Это был просто нежилой и пыльный пустой дом. Оставшиеся предметы мебели безучастно выстроились вдоль стен, и я подошла в холле к старому шкафу, который принадлежал моему отцу, провела рукой по его бороздкам и углам. Но взять с собой ни его, ни что-то другое я не могла, поэтому просто похлопала его, как питомца, и двинулась дальше.

Я заглядывала в каждую комнату и открывала все шкафы. Несомненно, после отъезда Джудит слуги прошерстили их, забрали свечные огарки, иглы, разбитые вазы, так же как все остатки еды. Я хотела обойти стороной гостиную, где меня оторвали от кукол, чтобы познакомить с первым мужем, но все же вошла туда и быстро оглядела ее. Без мебели это была просто опустевшая комната, из обстановки остался лишь камин, перед которым когда-то сидел мистер Молинье. Свои бывшие покои я оставила напоследок. Там был только один каркас кровати – моей. Материнскую кровать перенесли в другую комнату. Я подумала о том, как маман каждую ночь спала рядом со мной; я считала это пыткой, но сейчас с горечью думала, что ничего-то тогда не знала о мучениях.

Я подошла к окну и выглянула на улицу на качающиеся деревья и простирающиеся за ними пашни. Стоял ясный летний день почти без единого дуновения ветерка. Я убедилась в том, что все двери открыты, и спустилась в большой зал, где пять лет назад увидела Джудит. Казалось, там еще обитает ее призрак, наблюдает за тем, как я подхожу к большим окнам, выходящим на передний двор. Плотные и пыльные портьеры еще висели; несомненно, карнизы находились слишком высоко, а ткань была слишком тяжелой, поэтому их не сняли, а оставили на месте. В помещении не было ни стула, чтобы отдохнуть, ни стола, чтобы положить мои вещи. Я опустилась на колени на холодный каменный пол под окном, и солнечный свет проник внутрь и омыл мне лицо. Я подняла подбородок и закрыла глаза, наслаждаясь теплом.

Потом я принялась за работу. Вынула из бархатного мешка маленькую серебряную трутницу, открыла ее и переворошила на дне обугленные тряпки, чтобы проветрить их. С удовольствием заметила, что руки не дрожат. Вынула кремень и кресало и начала чиркать ими друг о друга. В пустой комнате они звенели так же громко, как удары молотка по наковальне в кузне. Вскоре от искры стали тлеть лоскутки в трутнице, и я наклонилась, чтобы осторожно раздуть огонь. Опасаясь, что он потухнет, я положила туда щепку и, когда она занялась пламенем, поднесла ее к низу портьер. Сухая пыльная ткань вспыхнула мгновенно, и я молча возрадовалась, когда пламя, поднимаясь как пар, стало лизать алую бахрому. В доме не было ни матрасов, ни дров – я полагалась на то, что мои усилия увенчаются успехом, и надежды оправдались. Я посидела и посмотрела на разгорающийся пожар, и к тому времени, когда я встала, портьеры были наполовину охвачены огнем. Я вспомнила, как легко запылали мои юбки в доме Джона Грея, попятилась, собрала вещи и, захлопнув за собой дверь, заперла ее.

Пусть теперь его величество попробует остановиться в доме, сгоревшем дотла.

Я долго стояла на лужайке, глядя, как передняя комната распухает от мерцающего света, который был едва заметен при ярком солнце, но выглядел бы грандиозно ночью. Обшитые деревянными панелями стены загорелись молниеносно. Когда окна почернели от дыма, я убедилась, что мощный и яростный пожар скоро охватит остальную часть имения, и повернула к дому.

Кто-то наблюдал за мной. Оторопев, я вздрогнула, когда краем глаза зацепила движение у края леса. Великолепная рыжая лисица уставилась на меня большими янтарными глазами, поставив нерешительную лапу на траву. Мы встретились взглядами, и время остановилось. Позади меня бушевал огонь, и дыхание перехватило. Потом я моргнула, и безмолвная свидетельница исчезла.